Александр Минчин

Половое воспитание Августа Флана

Ни один философ так и не ответил на вопрос:

в чем смысл жизни?

Всех женщин пере…любить нельзя,

но стремиться к этому нужно.

Словарь Даля не содержит слова «эротика».

Не содержит слова «секс». По всей видимости, в XIX

веке этим не занимались.

Женщины: есть любительские рисунки,

есть классические полотна.

Эрот — в греческой мифологии бог любви.

В римской мифологии ему соответствует Купидон.

Об авторе

«Половое воспитание Августа Флана» — одиннадцатая книга Александра Минчина — писателя, сценариста, режиссера, драматурга, выпускника Мичиганского университета.

Его первый роман в жанре психологической драмы «Псих» увидел свет в США в 1981 году.

В России писатель приобрел известность благодаря вышедшим здесь в 1993–1995 годах романам «Наталья» и «Юджиния» — истории безумной и трагической страсти юной дочери американского миллионера и молодого русского иммигранта.

С тех пор в России опубликованы еще несколько романов А. Минчина: ранний «Псих», «Факультет патологии», «Актриса», «Лита» и «Девушка с экрана». Все они не раз переиздавались, их общий тираж приближается к миллиону экземпляров.

Резонанс в российских интеллектуальных кругах вызвал выход в свет в 2001 году книги А. Минчина «20 интервью», которая подвела итог его встреч и бесед с представителями мировой творческой элиты: И. Бродским, К. Воннегутом, В. Максимовым, Э. Неизвестным, Н. Михалковым и другими.

Дебют А. Минчина в качестве драматурга состоялся в 1995 году, когда в театре О. Табакова был поставлен спектакль по роману «Псих», с большим успехом продолжающий свое шествие и поныне.

Для Голливуда Минчиным написано три киносценария на английском языке: «Из жизни кинозвезды», «Юджиния» и «Русская любовь».

Наконец, идет к завершению многолетняя работа над романом-эпопеей «Богема» о закулисной жизни звезд кино, театра, шоу-бизнеса. Действие происходит в 90‑е годы прошлого столетия в эстетическом и светском пространстве Москвы, Нью-Йорка, Парижа…

Пролог

Половое воспитание: увертюра

Женщин нужно любить.

Женщины составляют большую, более того — лучшую часть человечества.

Женщины — олицетворили мир и украсили его. Собою. Это они надевают тонкие чулки, разрисовывают глаза, застегивают нежные бюстгальтеры на позвоночниках, красят губы и ногти — на руках и ногах, натягивают трусики на свои шелковые бедра, упоенно смазывают кремом кожу и тело, ароматизируют неведомыми запахами свои чресла, закалывают волосы шпильками или завязывают в них ленточки.

Кто еще станет делать такое? Кому еще подобное придет в голову?

Мужчины этого делать не будут! Я имею в виду — нормальные мужчины…

Красивая женщина — это профессия, все остальное — сплошное любительство. Но что же делать некрасивым? Стать красивыми! Разве не прекрасный совет. Кто оценит, кто похвалит… Меня еще никто не хвалил. Как автора! Хотя пишу уже 115‑й роман. Дюма написал 350. Догнать и обогнать! Такой девиз. Правда, плагиатор был ужасный. Все, что под руку стоящего попадало, везде свое имя ставил, под свое крыло брал.

А какие женщины были, ах какие женщины были! Раньше. Не чета сегодняшним. Француженки, например, — смотреть страшно!

Женщины — о, этот дух, аромат, запах, лукавство, кокетство, игра, дымка, флирт, ножка, выемка, изгиб, ресничка!

В женщине все должно быть прекрасно: и плечо, и бедро, и пальчик, и икра, и сосок, и лобик, хорошо — лобок.

Женщины рождают светлое будущее — детей. Дети — это цветы жизни на могиле родителей.

Позади каждого великого мужчины стояла женщина. Еще более великая, чем мужчина; оставаясь в тени, она толкала его на подвиги. Цезарь, Рамзес, Македонский, Петр I, Генрих VIII, Людовики, Наполеон, Бальзак, Мюссе, Дали, Гойя, Есенин, Булгаков, Мандельштам. У каждого была своя муза.

Или великие дамы человечества: Клеопатра, Нефертити, Лия, Елена Троянская, Венера Милосская, Сапфо, Екатерина II, Аврора дю Деван, Де Сталь, Мария Антуанетта, Марина Цветаева, — несть им числа.

Странно, что создавали всегда мужчины, но женщины были рядом, помогая им творить. Подсознательно или осознанно.

Испокон веков женщина привыкла, что мужчина должен ее содержать. Почему? Непонятно. Если он не мог, она уходила к другому, который может.

Мужчина шел в лес, забивал кабана, дичь, а женщина оставалась в пещере и поддерживала домашний очаг. Картинка называется «у костра». До Средних веков, за исключением античных времен, к женщине относились как к самке. В которую можно вонзить, искусать и, удовлетворившись, забыть. С эпохи Возрождения женщина стала предметом наслаждения и украшения. Ее возвели на пьедестал, ей начали поклоняться. На ее шею и пальцы надели золото, жемчуга и бриллианты. Ей стали подносить дары. Бесценные! Безумных величин: дома, замки, дворцы, губернии, заводы, целые состояния. А иногда — города и даже государства. И всем этим мужчина хотел, чтобы владела женщина. (Так он мечтал покорить и впечатлить ее.) Зачем? Дурак мужчина. (Зачеркнем эту нечаянно выскочившую мысль.) Он хотел владеть женщиной, которая владела. Она… все равно была неверна ему.

Помимо того что женщины составляют лучшую половину человечества, они также являются самой неблагодарной половиной этого человечества. Благодарность и женщина — два несовместимых понятия. Бывают, конечно, редкие исключения. Впрочем, за украшения и за наслаждения надо платить. Это норма, ее нельзя нарушать.

Плата женщине за наслаждение установилась еще с античных времен. Впрочем, зародилось все это, весь этот меняльный процесс, с каменного века, когда вождь племени выбирал себе самую красивую племенянку, а она за это получала больше мяса и шкур. Какие ценности тогда еще были? Гетеры, куртизанки, проститутки, содержанки — позже делали это уже профессионально.

Женщины всегда хотели иметь и владеть. Еще лучше: иметь и властвовать.

Царицы, принцессы, герцогини, маркизы, графини. Желание стяжать и оголяться, сгребать и выставлять себя напоказ всасывалось с молоком матери. Что давали дамы взамен? Пальчик, ручку, локоть, плечико, шейку, ушко, губки, глазки, грудки, ребрышки, ножки и — между. А потом — и всю себя. Как сказал поэт: «Сперва целуют ручку, после щечку, а там, глядишь, встречаются уста». Но не до конца! Проникнуть глубже и овладеть сердцем и умом женщины[1] могла только любовь. Она была и есть двигатель всего живого. (Я не хочу сейчас огорчать и принижать читательниц, заявляя, что двигатель всего живого — есть, был и будет — его величество сперматозоид.) Любовь — о ней поют, рисуют, пишут, лепят, слагают, снимают, танцуют, творят. Сколько сочинено и написано, и все про любовь, и все о любви: Гомер, Шекспир, Боккаччо, Байрон, Дануццио, Лермонтов, Пушкин, Санд, Ремарк, Фицджеральд, Тургенев, Голсуорси. Любовь мужчины к женщине, и наоборот, воспета в веках и запечатлена на тысячах полотен. Величайшие художники космоса рисовали любовь. Библия — любовь, живопись — любовь, литература — любовь, искусство — любовь, балет — любовь. Везде — любовь.

Желание любви впитывается с молоком матери, и до того — в генах. Все хотят быть любимыми, все хотят любить. Но чем безумней становится цивилизация, тем реже возникает любовь. Тем реже — счастье любви. Древние римляне и греки, вавилоняне и этруски были похотливы и любвеобильны. Французы были всегда влюблены. Итальянцы были помешаны на любви. Русские — страдали любовью. Жизнь без любви пуста. Эротика — основа любви. Секс — квинтэссенция эротики. Секс и эротика — главные составляющие любви. Без них любовь — обречена. Евнухи не умеют любить, они могут только прислуживать и преклоняться. Любовь без эротики и секса — кастрированная любовь. Разве такая существует? Даже в платонизме есть большая доза эротики.

Женщин нужно любить!

Глава 1

Детский сад

Август Флан родился по ошибке: он был очаровательным, но заброшенным ребенком. Родители Августа, Ольга и Александр, оба дали клятву Гиппократа и не сдержали эту клятву в отношении уз Гименея. За время детства Августа они разводились, а потом вновь сходились — три раза. Естественно, от этого психика ребенка не стала более прочной. Поэтому Август рос дерганым и нервным ребенком. Которому постоянно меняли домработниц.

В детские годы он спал с мамой, в ее кровати, прижавшись к ее небольшой, но красивой груди. Так продолжалось до тринадцати лет, пока у него не начались первые непроизвольные эрекции. Мама же сама и купала его в ванне, голым, почти до пятнадцати лет. Маму Августик любил безумно, она действительно была женщиной уникальной, неповторимой красоты и считалась первой красавицей в городе. Красивее не было.

Мама была урологом, а папа гинекологом. Август рос в семье медиков, со всеми вытекающими отсюда последствиями… Например, его достаточно рано заинтересовал другой пол и половые различия, но — в теории. Как известно, рано или поздно такие теории возбуждают интерес и на практике.

Папа Августа был главврачом единственной в городе больницы, куда после института приехала работать мама. Дальше нетрудно догадаться, как они познакомились. Папа Александр был воспитанным деспотом, но это станет проявляться гораздо позже, когда он начнет писать диссертации. А пока — Август был грудным ребенком, и папа смотрел на него с легким удивлением: почему этот синюшный «цыпленок» так долго кричит? И только когда папа-Александр выносил его, положа на одну руку, к реке, Август успокаивался и затихал, а потом засыпал.

Август Флан родился в одном южном городке, которого уже не существует. Его стерли с лица земли много лун спустя. Но в те времена городок процветал. Уже в пять лет малыша отдали в детский садик. Это заведение безусловно заслуживает подробного и обстоятельного описания.

Август не терпел детский сад по двум веским причинам: «тихого часа» и какао с мерзкой пленкой наверху, которое обязательно нужно было пить.

Воспитательницы относились к Августу хорошо, так как знали, что его родители редкие — на целый город — врачи.

Августик смотрел на воспитательниц, как на космических существ из иного мира. Ему нравилось, что они были одеты в белые полупрозрачные халаты, туго затянутые на талии. Ему также нравилось, что халаты были надеты сразу на голое тело. И когда воспитательницы наклонялись к его кроватке, чтобы укрыть одеялом или прошептать что-то, тогда взгляду открывалась часть налитой груди, вложенная, как правило, в белый лифчик.

Случалось, некоторые из них не надевали стягивающих тугих лифчиков, из-за жары, чтобы легче дышать, и тогда можно было видеть почти всю верхнюю половину груди: а сама грудь чуть не выпадала из халата ему в лицо. Словно дыня, двигаясь своей спелой плотью и мякотью. А скрываемое — всегда интересно.

Особенно у воспитательниц Август любил ноги, едва смуглую кожу высокого качества, натянутую, как тетива, и обтягивающую наполовину обнаженные ноги. Его, неизвестно почему, очень сильно волновало, когда внизу непроизвольно халат распахивался и открывались голые ноги — гораздо выше колен. Или когда воспитательница садилась на соседнюю низкую раскладушку, полы разбрасывались, распахиваясь, и в открывшийся треугольник, куда скользил пытливый глазик по внутренней поверхности бедер, было видно чудо — белые трусики. Трусики и поверхность выше коленей почему-то вызывали у него прилив крови, пока только к голове. Нежно наклонясь и невольно показывая величину своей груди, освобожденной от всякой упряжи, воспитательница, которая была наиболее привязана к Августу, целовала его в щеку или в ушко. Августу было тепло от этого и приятно. Он долго ворочался от поцелуя и не мог заснуть. Это были единственные женщины, которые одаривали его поцелуем, кроме мамы. У каждой воспитательницы были свои любимцы.

В «тихий час» он любил наблюдать. Когда одна из них шла между рядов, уже не заботясь о распахнутости халата и выбивая яблоками колен его полы изнутри. Отчего они распахивались и обнажали Августику самое прекрасное, самое скрытое: фронт бедер, которые плавно переходили в таинственный треугольник — над аркой. Он еще не знал, для чего этот треугольник в белых трусиках, но чувствовал в нем какое-то таинство, запрет, и испытывал какое-то совершенно непонятное влечение к нему. Едва обрисовывающийся выступ притягивал, как магнит.

Воспитательницы не очень стеснялись детей, и иногда некоторые из них, особенно в жару, когда было душно, переодевались в легкие летние платья, чтобы выйти что-нибудь купить. Происходило это обычно в «тихий час». Тогда можно было увидеть склоненную на мгновение и распрямившуюся, переодевающуюся фигуру. Но глаз широко нельзя было открывать, подсматривать можно было только через щелочки. Так как воспитательница могла подойти и пожурить за то, что не спишь. Потом она садилась рядом. Своим грациозным задом почти придавив худенькую ногу и бок Августа, клала руку ему на грудь, просила закрыть глаза и не уходила, пока он не засыпал. Плотная близость ее горячего бедра и всей стройной фигуры смущала его еще больше. Так он не мог заснуть тем более. И чувствовал, как под притворяющимися веками бегают разноцветные черточки. Почему именно присутствие воспитательницы, ее близость рядом вызывают в нем непонятное, неведомое до этого волнение, — он не мог объяснить.

Ровесники Августа никак не интересовали, за исключением одной девочки, с которой он потом окажется в одном классе. Он знал, что они показывают друг другу свои «прелести», хвастаясь: «А у меня такая пипка!» — «А у меня такая пипка!» Но и это его не интересовало. Девочки иногда специально не запирали клозет, когда ходили по-маленькому. Он распахивал дверь по нужде, а на «троне», капризно засмущавшись, сидела девочка с голой попкой. Он закрывал спокойно дверь, в этой картинке не было ничего интересного. Другое дело — один раз, когда родители уехали в отпуск, встав случайно ночью, он увидел зад мочащейся в ведро домработницы. Вот это его поразило, он не представлял, что бывают таких размеров попы. Он был потрясен.

Август Флан от природы был очень наблюдательным мальчиком, в свои пять лет он уже различал величину груди, стройность ног, красоту лица, изящность фигуры. Никто не знает, почему нас влечет к тем, кто младше или старше нас. Августа и все последующие годы будут интересовать и занимать только те, кто старше. Может, потому, что они более таинственны и привлекательны, может, потому, что умнее, может, потому, что имели то, чего не имел он. И вся эта таинственная, неведомая для него жизнь: с девичьими руками, грудью, бедрами, ногами, коленями и — таинственным треугольником. Они касались себя, мыли, смотрели на свое отражение, ходили в туалет, надевали или снимали чулки. Все это была тайна.

Летом детский сад Августа должны были вывезти на целых два месяца в Пятигорск, который был окружен пятью горами. Августу исполнилось уже шесть лет. С детским садом выезжали новые воспитательницы, так как прежние пошли в долгожданный отпуск. Среди молодых особенно выделялась одна — статная и стройная Вера. Августу в ней нравилось все: и короткая густая стрижка каштановых волос, и античные черты лица, и несколько конопушек на выточенном, идеально прямом носу. Почти спортивная, высокая фигура, с изящными ногами и руками. Еще во время путешествия Вера обратила внимание на голубоглазого мальчика с летними конопушками на лице. Поинтересовалась, как его зовут, и была поражена, что в южном городке кому-то дали римское императорское имя. Уже в первую неделю она привязалась к Августу, как к своему родному мальчику. Хотя была молода и приехала на практику из столичного университета.

Вера была вся нездешняя: своим запахом, прической, длиной ног, платьями с коротким рукавом, нежным взглядом и очаровательными конопушками на носу. Она не отпускала Августика от себя ни на шаг. На всех прогулках и в поездках он должен был быть рядом с нею, она должна была держать его за руку.

Ему было очень приятно, когда, не видя его рядом с Верой хотя бы минуту, другие воспитательницы спрашивали: «Ты где потеряла своего красавца?!» И Вера, встревоженная, сразу скользила взглядом по лицам детей, пока не встречалась с голубыми глазами Августа. И сразу взгляд ее нежнел, теплел, начинал излучать неведомые, непонятные Августу токи, которые пронизывали его и волновали.

Вера всегда покупала и приносила Августу фрукты, которые он так любил. Особенно громадные душистые персики и большие абрикосы. Она выводила его на улицу, сажала на скамейку и с нежностью наблюдала, как он ест, стесняясь ее внимания.

В свои выходные она забирала его из сада и показывала ему: городской цветник, провал, место дуэли Лермонтова и другие пятигорские достопримечательности. Угощала «сладкой ватой» на палочке, которую он обожал, или покупала ему газированную воду с сиропом. У лоточниц с тележек.

Ему было невероятно приятно и тревожно, что Вера в своей изящной ладони сжимает его маленькую ладошку, а в ее ладони тепло и мягко. Безумно сладко и уютно. Она вела его за собой, и он шел, куда бы она его ни вела. К вечеру они возвращались в здание школы, где обитал детский сад, и он чувствовал себя на привилегированном положении. Даже другие воспитательницы относились к нему особенно, потому что он был Верочкиным любимцем.

Август с детства не любил есть. Вера каждый раз, несмотря на обеденную занятость, выкраивала время и подходила к его столу. И взглядом нежным и чувственным, с легкой смешинкой, просила его поесть. Вот эта смешинка во взгляде, практически незаметная никому, кроме него, пленяла Августа больше всего. Нехотя он подчинялся и вяло ковырялся в невкусной еде, скорее делая вид, что ест. Пока она не отходила и с ней не уносились все ее запахи и ее тайна.

В «тихий час» она непременно подходила, дарила ему улыбку, сквозь которую проглядывала смешинка, касалась изящной кистью головы, взбрасывала простынь, укрывая его, и легкой походкой на длинных ногах уходила. Август лежал и мечтал о ней, конечно, не засыпая.

Зато ее время после полдника безраздельно принадлежало ему. Пока все дети возились и кричали в школьном дворе, они вдвоем выходили на улицу, опускались, тесно прижавшись, на лавочку, Вера пленяла его руку в свои и начинала рассказывать волшебные истории. Августу все было интересно, абсолютно все, что касалось грациозной Веры.

Через пятнадцать дней пребывания в Пятигорске у Августа начались серьезные проблемы со здоровьем. Разреженный воздух Пятигорья действовал крайне отрицательно на его легкие. Он стал задыхаться. Хуже всего становилось к вечеру. Как рыбка, выброшенная на лед, он пытался перехватить ртом воздух и вдохнуть его вглубь своих легких. Но сделать этого не удавалось. Сердце учащалось в своем биении из-за нехватки кислорода, а маленький ротик тщетно пытался заглотнуть, задыхаясь, спасительный воздух.

Последовали осмотры детсадовским врачом, поликлиническим и больничным — все трое разводили руками и повторяли одно загадочное слово: климат.

Вера всячески старалась окружить его лаской, вниманием и нежностью и отвлечь, чтобы он не думал, не боялся, а — дышал. Все вечерние часы теперь она проводила с ним на лавочке, вдали от суеты остальных детей. И все воспитательницы были с этим согласны: что она следит по вечерам и уделяет внимание только одному ребенку.

Она стала сажать его на колени. Август сидел на ее изящных коленях и пытался вздохнуть. После четырех попыток на пятую ему удавалось это сделать. Он боялся, что не сможет вздохнуть и — задохнется. Это был первый страх в жизни Августа. Он судорожно начинал хватать губами воздух. Тогда Вера впервые и посадила его к себе на стройные колени, прижала голову к плечу и зашептала на ушко успокаивающие слова. А он вздрагивал, безуспешно пытаясь схватить трудновдыхаемый воздух, ему было стыдно, что с ним такое происходит, он мальчик, а она взрослая девушка и это видит. А приятно было сидеть у нее на коленях и чувствовать, как она слегка двигает ими, как она, сжимая ладонями одно плечо, прижимает его другое к своей высокой груди. И робеть и млеть от шепчущего рта, касающихся уха губ и близости лица. Ощущать ее кожу голыми ногами через тонкий летний сарафан. Вера убаюкивала и качала его на коленях. Иногда он сидел так подолгу, не зная, сколько прошло времени, и она никуда не отпускала его.

Несмотря на все ее старания, дыхание его сильно ухудшалось к полуночи. Дали телеграмму маме. Пошли междугородные звонки. Заведующая хотела отправить его назад. Он страшно боялся, что его разлучат с Верой, и готов был скрывать свой недуг, страдать, задыхаться, лишь бы проводить эти болезненно-сладкие вечера с ней. Только с ней. Он никому никогда не жаловался, и когда задыхался днем, то прятался в угол, чтобы никто не видел. Ради Веры он готов был — не дышать.

Но дома его не с кем было оставить, родители работали допоздна, и решено было подождать и понаблюдать, что же это за порок. Последнюю новость ему сообщила Вера, прижав к своей груди. Платье было с глубоким декольте. Он уткнулся носом в ее обнаженную ключицу и замер, успокоившись, что их волшебные вечера будут продолжаться. Губами он невольно касался ее кожи. Ей было приятно это прикосновение. Неожиданно он уснул. Вера просидела весь вечер не двигаясь, боясь потревожить его, счастливая, что хоть во сне, инстинктивно он дышал ровнее. Но каждый раз, когда он вздрагивал, вздрагивала, а потом замирала и она, переживая за мальчика на ее коленях. Она знала и чувствовала, что без него ей будет очень трудно и одиноко.

Приступы продолжались почти каждый день. Как выдерживала его на своих коленях каждый вечер Вера — секрет женщины.

В один из таких вечеров, нарушив распорядок, она оставила его сидеть с собой после отбоя. Время близилось к десяти. Все уже спали. А ей все не хотелось вести своего мальчика в казенную комнату-спальню. Наверху в спортивном зале вдруг что-то зазвенело и упало. Они сидели внизу, Вера обнимала его плечи и гладила голову, успокаивая, чтобы он мог дышать. На лестнице раздались возбужденные голоса, зажегся свет. Неожиданно появилась качающаяся подруга Веры Надя, за нею шли два парня, один радист, другой его приятель.

— Ты все со своим, — странным голосом произнесла Надя. — Там маты, они хотят, чтобы я легла на них. На маты…

Парни, подхватив ее, потащили, шатаясь, назад, наверх.

Августик не мог понять, зачем девушке нужно ложиться на маты. Как потом, в восемь лет, он никак не мог понять впервые услышанного глагола «е…». Видение подруги было странным и загадочным. Но оно неожиданно взволновало Веру. Она выпустила из своих объятий Августа и быстро пошла наверх.

Послышались возгласы, крики, кто-то на чем-то настаивал. Голос Веры… Августик, смущенный, догадался, что ему нужно уйти отсюда и пойти лечь в кровать.

Уже гораздо позднее, засыпая, он почувствовал прижимающуюся щеку Веры, с каплей влаги, скользнувшей по его лицу, сомкнувшиеся устало ресницы и странное слово, которое она сказала: «Звери…»

Вера думала, что он уже спит. Она ушла так же быстро, как и возникла. Август не знал, где и как она провела ночь. Но заметил, что больше никогда Вера, на редкость обходительная и вежливая, не общалась и даже не оборачивалась в сторону радиста и его приятеля.

Ему нравилось в Вере абсолютно все, он тогда и не понимал, что в женщине может что-то не нравиться. Ему нравилась ее фигура, ноги, кожа, лицо, разрез глаз, улыбка. Ему снилась Вера, он думал только о Вере и не мог понять, чем он заслужил ее внимание. Она ласкала его, смотрела на него своим чудным с легкой смешинкой взглядом, в котором он утопал. Нежно прижимала его к груди, упругому животу… Шептала нежности. Прижимала его щеку к своей щеке, а головку клала на плечо так, чтобы губы мальчика касались ее шеи.

Она никогда не говорила ему о своих чувствах, но дарила столько ласки, что Август до этого и представить себе не мог, что такое количество нежности, целое море, может существовать.

В этот немного прохладный вечер Вера опять посадила его к себе на колени и неожиданно крепко обняла.

— Мой милый мальчик, завтра я уезжаю в Москву.

Август вздрогнул, он и не думал, что их дружба, нежная и ласковая, может закончиться. Он еще не знал, что в жизни все рано или поздно кончается. (Как это ни банально.) Он обвил руками плечи Веры и приник по наитию губами к ее шее.

Он весь дрожал, она и не пыталась его успокоить, она дрожала сама. Слезы катились с ее щек ему на губы, потом с губ на шею. Он впервые узнал, что слезы у девушек тоже соленые.

Ночью она долго сидела на его кровати. Потом легла рядом, прижимая его вдоль всего тела, к груди, к животу, пока он не заснул. Что было во сне и что делала она, он не ведал.

Утром Веры он уже не увидел. К вечеру у него произошел страшный приступ удушья, который никак не проходил. (Могла помочь только она, но…) Срочно вызвали «скорую помощь», ему дали кислородную подушку. До пяти утра он не мог уснуть. На следующее утро немедленно вызвали родителей Августа. Мама приехала забрать его во врачебном «ЗИМе». Весь детский сад столпился у ограды и смотрел, как его увозили.

Август безумно жалел, что его мама так и не познакомилась с Верой.

Он родился в стране, которой уже нет, в городе, который исчез с лица земли.

Августик Флан возник на свет как раз в результате того, что потом прельщало его всю жизнь, — полового акта. Как и составная часть этого акта: девочки, девушки, женщины — всегда прельщали и привлекали его.

В школу он был отдан с семи лет и не терпел ее всеми фибрами своей маленькой души. В первом классе он сидел позади всех, на последней парте, и перекладывал никчемные палочки, учась считать. Преподавательница, пожилая матрона, не обращала на него никакого внимания, и он платил ей взаимностью. Впрочем, скучно рассказывать в деталях о бессмысленных, так называемых юных годах Августа (мы — не дублинский писатель), перейдем к одному только потрясшему его случаю, прежде чем он отправился в другую школу, где все и начнется.

22‑я школа была самая хулиганская в городе. В ней дрались все — со всеми, и нежному Августику предстояло пройти уроки первых кулачных драк. Два его кузена, той же фамилии Флан, которые учились в старших классах, ради развлечения заставляли Августа ходить в мужской туалет и давать пинка под зад мочеиспускающимся старшеклассникам, которые были в два раза больше пинкодавателя. Едва они кончали, как начиналась драка, и тут появлялись старшие братья. Они учили Августа на живых экспонатах, как бить в скулу, глаз, подбородок, сплетение. Пока он ни разу не проигрывал. Август всегда думал, чем бы он занимался в школе, если б не его братья.

Однажды в субботу они шли втроем по какому-то переулку и навстречу им попался шестиклассник по кличке Ноздря. Кузены тут же стравили подростков и стали со стороны, как патриции, наблюдать за боем гладиаторов. Август все еще был в первом классе. Сначала шел сумбурный обмен ударами, потом изворотливому Августику удалось повалить противника на асфальт, и только он собрался избить лежащего под ним Ноздрю, как братья силой оттащили его. Ноздря вскочил, шустро отбежал на безопасное расстояние и крикнул зло, до этого не слышанную Августом фразу:

— Я твою маму е…!

После чего шмыгнул в ближайшую подворотню, так как за ним уже помчались старшие братья Флана.

Август был потрясен непонятной фразой и странным словом. На следующий день он спросил у знакомого старшеклассника, что это значит.

— Это когда папа ложится на твою маму, — ответил тот.

— Зачем ему это делать, ей же будет тяжело?

— Он ложится и ее ебет, — пояснил знаток.

Почему взрослый папа должен ложиться на его маму, он так и не смог понять. Объяснение смущало и не давало проникнуть внутрь самого смысла. Не поняв абсолютно ничего, Август решил об этом не спрашивать, чтобы не смущаться еще больше. Однако слово не шло из его головы и чем-то завораживало. Оно имело ударной вторую гласную и состояло из двух странных слогов. Неожиданно Августик вспомнил Веру, шум, крики в спортивном зале, «они хотят, чтобы я легла на маты», но воспоминание ни с чем не связывалось и угасло, улегшись на маленьком чердаке памяти.

За то, что Август, разучивая алфавит, путал буквы «б» и «в», отец бил его ремнем. И ввел это в систему воспитания. Считал сына неучем, глупцом и не уделял ему никакого внимания. В то же время стала возрастать и расцветать к нему любовь матери. И хотя она всегда любила своего ребенка, у нее почти не было времени проявлять эту любовь.

Мама Августа была абсолютная красавица, женщина неповторимой красоты. Которую нельзя было отнести ни к одной национальности, ни к одному народу. Ею любовался весь город, это была поистине космополитичная красота.

Лицо совершенного овала, глаза, брови, губы, скулы — выточены, фигура, бедра, ноги — все лучшего, высшего качества. Высочайшей пробы. Когда она училась в институте на врача, ее воровали три раза и увозили в горы, чтобы на ней жениться. В те годы ее пышные волосы, заплетенные в тяжелую косу, касались сзади колен. Около выхода из института собирались парни из других районов, чтобы посмотреть на красавицу. Она никогда не была неприступной или заносчивой. У красивой Ольги всегда были красивые подруги.

Лора — врач-стоматолог, с точеными, абсолютно потрясающими ногами, на которых, как влитые, сидели стрелки чулок. Она родила двух дочек, и младшая Светлана была ровесницей Августа. Когда у его мамы кончилось неожиданно молоко, Лора кормила Августа своей грудью. Даже после того как она родила, об этой груди слагались легенды. Так что она была молочной мамой Августика, и его губки в младенческом возрасте касались ее соска. Интересно, что все это повторится позже, при довольно странных обстоятельствах.

Подруга Лора за свою бурную жизнь сделала сорок абортов, и всегда ее лицо было молодо и красиво. Француженки часто скоблятся, чтобы омолодить кожу на лице. Раз в год, и это помогает.

Ни один философ не ответил — в чем смысл жизни. И, естественно, в восемь лет Август его не мог знать: он жил сегодня, не думая о завтра.

Родители наконец получили долгожданную квартиру со всеми удобствами и переехали в центр. Августа перевели в лучшую школу города с лучшими преподавателями. Классную даму звали Клавдией Александровной, и это была первая учительница в жизни, которая ему понравилась. Интуитивно, всем своим опытом, учительским и женским, она чувствовала, что за обликом закомплексованного школьника скрывается умный мальчик. В течение года ее вера в него неоднократно вознаграждалась. Она научила Августа читать, и он стал лучшим учеником по литературе. Она научила Августа писать, и он стал вторым в классе по письму и родному языку.

Смерть очень часто проходила мимо и рядом с Августиком. Смерть — часть жизни и бытия. Философ Плотин считал, что со смертью только и начинается жизнь. А сама жизнь есть приготовление к началу. Еще в детском саду, когда он ездил с тетей Лорой и Светой на море, его потряс один случай. Это произошло в шесть утра, в июле.

Женщина в черном платье рвала на себе волосы и металась по пирсу, уходящему недалеко в море. Гостившая у нее семнадцатилетняя внучка вошла по горло в воду, оступилась, захлебнулась, и подводное течение, в которое она попала, утащило ее глубоко в море. Случайный рыбак видел все издали, он поднял тревогу, но было рано… всего шесть утра… Ее тело нашли и выловили только в полдень. Весь пляж сошелся посмотреть на утопленницу. Августу было очень страшно, он стоял позади толпы у кромки воды, и, несмотря на суетящиеся возле тела фигуры, видел темные веки покойницы. Он уже понимал, что она не откроет больше глаз и будет спать всегда, вечным сном. Вопли обезумевшей старухи, к которой девушка приехала на каникулы, носились над морем и врезались ему в уши, отпечатываясь надолго в душе. Смерть — есть часть бытия. Потом смерть приблизится и к Августу, резко и властно, унеся близкого ему человека.

В школу теперь Август ходил сам, по центральному проспекту, не поверите, Революции.

Мама по-прежнему еще одевалась при Августе, и он спал с ней в одной кровати, так как отца часто вызывали ночью в хирургическое отделение.

Обычно Августик ложился спать в десять часов вечера и уже во сне ощущал, как ложится мама. Непроизвольно он прижимался к ней, попадая головой в грудь, а руками в живот или бедра. Мама спала в легкой прозрачной рубашке. Кожа у нее была нежная и удивительно пахла. Часто губами Август утыкался ей в плечо или в верхнюю часть руки и, причмокивая, засыпал. Коленом он попадал ей в низ живота, иногда чуть ниже — где бедра смыкались в арку. Уже с детства у Августа возникла привычка, которая осталась потом на всю жизнь: забрасывать ногу на талию, выше бедра, как будто взбираясь в седло, и так спать. В это время мама, естественно, должна была лежать на боку, лицом к сыну, тесно прижавшись к нему.

Августик руками обвивал мамину шею, забрасывал ногу в изгиб талии, прижимался сильно к ее груди и так спал. По-иному он спать не мог, так ему было уютно, он чувствовал себя защищенным и любимым. Во сне он часто вертелся, поворачивался к маме спиной и прижимался попкой к ее животу или лобку и, как кораблик, вошедший в бухту, продолжал спать. Мама клала руку на него и удовлетворенно ощущала растущее тело любимого, созданного ею творения. Но эти прикосновения и прижимания еще не вызывали у Августа никаких чувств. Впервые он почувствует необыкновенные, удивительные ощущения, когда будет спать с молодой Полиной. Касаясь ее великолепного, роскошного бюста.

Грудь всегда будет самым восхитительным, изумительным и притягивающим Августа объектом женского тела. Он будет любить бюст от третьего размера и до безмерности. Большая грудь всегда будет вызывать у него детско-юношеский восторг. Ее можно: целовать, лизать, мять, гладить, сжимать, тискать, ласкать, сдавливать, вдавливать и делать с ней многие другие глаголы.

У самых крупных девочек в школе грудь появится только к пятому-шестому классу, а выступающие бедра и того позже. Самой большой загадкой из частей женского тела для Августа оставалась попа, он не понимал, зачем она нужна, какое наслаждение может доставить и как. Долго не понимал, даже когда впервые поцеловался и обнялся с девочкой по имени… Кто была первая, давшая свои губы будущему покорителю девичьих и собирателю женских сердец, мы пока не знаем. Но в законный час и срок узнаем и это. Все тайны в мире рано или поздно раскрываются. Кроме одной.

Помимо «института» школы, существовало еще одно такое важное государство, как двор. С его разношерстными обитателями, дружбой, играми, ссорами, столкновениями, драками, коллизиями, страстями. Где и протекала вторая половина жизни Августа. Двор был большой, объединявший четыре дома, и там существовала своя жестокая иерархическая лестница, которая опиралась, скорее, на возрастные категории, нежели на умственные способности. Командирами двора и дворового общества были двадцатилетние. Август прошел уже через некоторые стычки во дворе, вспоминая уроки драк кузенов. Август полюбил драку и впоследствии доблестно отличался на этом поприще. Драки — это целая и особенная глава, которая будет описана мной, возможно, в другом повествовании — «Кавказские мальчики».

Главным событием жизни двора был футбол. Здесь страсти кипели и бушевали с такой силой, а голы — долго обсуждались потом, забитые и пропущенные, — неделями. Играли шесть на шесть или восемь на восемь. Собирались в назначенный час, когда солнце садилось, скажем, после пяти. Самых слабых ставили в защиту или на ворота. Так что свое крещение Август проходил под ломовыми ударами двадцатилетних. Под их ногами или больно обжигающими резиновыми мячами. Иногда его сбивали с ног, калечили, с разбитыми коленями он возвращался домой, где его вечером врачевала мама, и высказывал свое вечное раздражение папа. Но он никогда не сдавался, ни разу, ни в чем. Видимо, это было от… самого духа и религии города. Где отступление, шаг назад были равносильны вечному, страшному позору. Как обвинение в трусости. Что потом не смывалось уже ничем! Ты становился прокаженным.

Помимо двора, у Августа была в жизни еще одна страсть — спорт. Она появилась в четвертом классе, когда он увлекся волейболом и стал ходить тренироваться на стадион, в спортивное общество «Динамо». У динамовцев была самая красивая форма, бело-голубая, которую выдавали через месяц после начала тренировок. Это и решило его выбор, так как были еще и другие спортивные общества в городе, но у них не было такой красивой формы. Август всегда любил красивые спортивные футболки, которые ходил покупать в единственный спортивный магазин. Там работала миловидная женщина, которой он, видимо, понравился, потому что она всегда оставляла для него самое лучшее и самое дефицитное.

В школе Август не учился ничему, во дворе — многому. Как например: курить в затяжку сигарету, бегать в гастроном напротив за бутылкой вина, которую старожилы двора распивали потом «из горла» на скамейке. Приставать к прохожим, идущим через двор, чтобы старшие потом, выпив бутылку, затевали драку и развлекались. Перечисление имен в табели о рангах двора заслуживает своей летописи: клички происходили от фамилий — Чира, Мазура, Волос, Косой, Лупик, Боб, Дон Педро и другие.

Лупик был высокий, худощавый, красивый парень с глазами чуть навыкате. Он не жил во дворе, но часто приходил вечерами, к друзьям. Один раз он пришел с бутылкой красного вина и ослепительно красивой блондинкой Линой. Августа она восхитила. И до окончания школы ему нравились только ослепительные блондинки — с золотыми, как солнце, волосами.

Лупик первый позвал его к дворовому столу и попросил принести штопор из дома. Августик бросился выполнять поручение. Когда он вернулся, Лупик не прогнал его, как обычно это делали двадцатилетние, а предложил сесть с ними.

— Как тебя зовут? — спросила красавица засмущавшегося мальчика.

— Август.

— А меня Лина.

Так впервые состоялась их встреча. Он не мог оторвать взгляда от Лины: от ее губ, волос, глаз. Лицо имело свою неповторимую привлекательность, как и божественные, длинные, совершенно золотые волосы, спадающие ниже плеч.

— У тебя чудесные конопушки на носу, — сказала Лина. Ей очень нравилось, что он стесняется и украдкой рассматривает ее.

— Мы зовем его Рыжик, — сказал кавалер Лупик, открывая бутылку.

Август терпеть не мог эти конопушки и эту кличку, на которую не отзывался.

Лина достала большую плитку шоколада и, развернув, положила ее перед ним на стол. Это было целое сокровище.

— Мне нравится твое имя, оно очень необычное, мы будем с тобой друзьями, да? — загадочно спросила ослепительная блондинка.

Засмущавшийся Август застенчиво кивнул.

— Ешь шоколад, — сказала она с улыбкой и придвинула плитку к нему еще ближе.

Он засмущался еще больше, он всегда стеснялся, пока не вырос.

Лупик наконец открыл бутылку и предложил ей выпить из горлышка первой. Лина отрицательно покачала головой.

— Ты любишь шоколад? — спросила она.

Август кивнул.

— Он стесняется, — сказал Лупик и поднес горлышко ко рту, кадык его дернулся.

Тогда она взяла плитку тонкими пальцами, чуть надавила на ее спину, отломила кусочек и протянула его к губам Августа. Он непроизвольно раскрыл рот. Она вложила шоколад в его губы, которыми он коснулся ее пальца и выточенного ногтя. У нее была потрясающе тонкая кисть и чуть смуглая кожа. На фоне золотистых волос.

— Какой очаровательный мальчик! Я хочу, чтобы его никто не обижал.

Она повернулась к Лупику, Лупик утвердительно кивнул.

Как шоколад таял у него во рту, так таял Август от ее слов, от всего ее запаха, которым был пронизан воздух вокруг. От нее исходил восхитительный аромат: она была загадочная, нездешняя, таинственная, такая, каких никогда еще в своей жизни не видел он. Как будто она возникла из космоса или прилетела с какой-нибудь звезды.

Лупик передал ей бутылку, и она, ласково уступая, отпила немножко, ровно два глотка. Бордовая капель осталась на красно-вишневой губе. Она розовым языком, на мгновение показав его, коснулась капли, после чего та исчезла вместе с языком за рядом жемчужных удивительных зубов. В сгустившихся сумерках он теперь неотрывно разглядывал ее лицо, не в силах отвести взгляд. И было заметно, что ей это доставляет тайное удовольствие.

Она опять отломила, на сей раз целую пластинку бархатно-коричневого шоколада и протянула ее Августу. Он подставил ладонь навстречу.

— Открой рот, — попросила она.

Ей он не осмелился отказать. Медленно потянувшись, она нежно вложила ему шоколад в рот. Он откусил, вторая половина осталась в ее удлиненных темнотой пальцах.

— А эту я съем сама.

Она коснулась губами кусочка именно в том месте, где откусил он, и втянула его в рот.

— Хочешь еще? — спросила нежно Лина. — Не стесняйся. Я могу тебя покормить. Мне будет приятно.

Он сконфузился окончательно. Лупик медленно опорожнял бутылку, потом снова предложил ее Лине. Она сделала маленький, вежливый глоток.

— Покажи мне твою руку. — Она взяла, не дожидаясь, его ладошку.

И стала пристально рассматривать. Его обволокла неведомая истома, у нее были нежные и прохладные руки.

— Ты хочешь коснуться моих волос?

Он не мог и мечтать об этом и лишь опустил голову вниз, в смущении. Она потянула его ладонь к себе и коснулась ею мягкой пряди. Он никогда не представлял, что женские волосы могут вызвать озноб. И как раскаленные токи пронзить кожу.

В голове поплыло, как в сладком тумане. Она продолжала водить его рукой, а ладонь ощущала ее чудесные волосы.

— Можно я задам тебе вопрос? Я тебе нравлюсь? — тихо спросила Лина.

Он опустил глаза, потом голову и еле слышно произнес:

— Я не знаю…

Лупик расхохотался и протянул ему горлышко:

— На, хлебни для смелости.

— Не надо, — сказала Лина, — он скромный. Я люблю скромных.

Ее божественные, выточенные губы произнесли эти слова, потом сложились и вдруг поцеловали его ладошку.

Как будто молния ударила в его тело. Он невольно вздрогнул. Она это заметила и поцеловала еще раз. Сначала ладонь, а потом перешла на подушечки пальцев. Он задрожал, он затрепетал, Август не знал, что могут существовать такие ощущения. Как не знал, что дрожь может бить изнутри.

Она опустила его руку и нежно посмотрела ему в глаза.

— У тебя будет еще время узнать, нравлюсь ли я тебе. Я это обещаю…

— Если кто обидит, — произнес Лупик, — скажи мне только и не бойся никого.

С этого момента он оказался под покровительством одного из вершителей судеб двора и района, который пользовался неограниченной властью и уважением.

Допив бутылку, Лупик поднялся:

— Пойдем, Лина, проводим твоего Рыжика и прошвырнемся по аллейке.

Лина медленно встала, и волосы рассыпались по ее точеным плечам. Она была высокая и статная, со стройными бедрами и крупной грудью. Тогда длина ног еще не поражала и не ошеломляла Августа, мода на длинные ноги начнется в 80‑е. Но у нее были поразительно стройные и поразительно длинные ноги. Сильно приталенное платье не могло коснуться ее колен.

Втроем они не спеша шли по двору, Лина удерживала ладонь в своей руке, а душа Августа трепетала от одной только мысли, с кем он идет сейчас рядом. И кто ведет его за руку.

Это было первое явление Лины в их дворе. После этого вечера она стала появляться довольно часто, почти регулярно. Она всегда приходила в сопровождении Лупика. «Да такой даме, наверно, и нельзя было ходить без кавалера», — думал Флан. Нельзя и не стоило в южном городе. Лина всегда приносила Августу большую плитку его любимого шоколада с орехами. Сама распечатывала ее, разворачивала серебряную обертку и давала ему в рот первый кусочек.

Ее пристальное внимание к нему не осталось незамеченным двором. И завистники подкалывали его, а старшие, пожиравшие глазами изгибы и линии ее фигуры, злились, ревновали и не могли понять, что она нашла в этом нескладном конопатом мальчике. Отчего во время футбольных матчей его ногам доставалось еще больше.

Теперь, появляясь вечерами, ее обязательным желанием было, чтобы Август тоже гулял с ними — по центральному проспекту. И Лупик, которого обходил стороной весь центр, с удовольствием брал его с собой. По проспекту гуляли местные знаменитости и все как один оборачивались на них, от Лины не могли оторвать взгляда. Она резко выделялась. Лина всегда держала его за руку, а Лупик шел чуть сбоку или сзади, как телохранитель. И было сладко и тревожно от ее кисти, периодически сжимавшей его пальцы и не отпускавшей никуда и ни к кому.

Они останавливались около центрального гастронома, на удивление работающего в столь поздний час, Лупик уходил, оставляя их вдвоем, покупал шоколадные вафли, приносил покупку в большом кульке, а потом они ели их, шли и хрустели. И Августу казалось, что так будет всегда.

В воскресный вечер они, снова втроем, сидели за столиком, когда во двор заскочил Гришка Косой. Августик увидел, как сразу ощетинился Лупик, и только схватившей его за плечи красавице-блондинке удалось удержать от того, чтобы он не вскочил.

К их столу могли приближаться только старшие, верхушка двора, малолетним не разрешалось. Когда следом подошел Чира, неприязненно, с пренебрежением глянув на Августа, Лупик отрезал:

— Передай Косому, если я его увижу еще раз в этом дворе, это будет последний час его жизни. Уничтожу!

Лина прижала его буйную голову к себе. Еще никто, ни один безумец в городе не усомнился в словах Лупика.

Чира вернулся, передав, и сказал Августику, чтобы он хилял отсюда.

— Оставь его! — бросил зло Лупик. — Косой к тебе приходил? Я тебя что просил?!

— Но никто так и не знает, кто убил Витька!

— Я знаю! Ты или со мной ходишь, или пошел к своему козлу…

Рука Лупика потянулась к карману. Лина накрыла его руку своей и удержала.

— Что случилось? — спросила она.

Чира неохотно начал:

— Гуляли компанией год назад, пили, в двенадцать ночи вывалили на проспект, какая-то мелкая ссора. В шуме, в свалке один ударил топором Витьку по голове и сразу его бросил. Он умер на месте. Говорят, что это был Гришка Косой или его брат-близнец, который сразу же куда-то загадочно пропал. Но в суматохе никто ничего не понял. Витек был самый близкий кореш Лупика.

Лупик вздохнул тяжело и громко отхлебнул из бутылки.

— Иди, Чира, дай мне побыть с теми, кто мне предан. И близок. Пацана тронешь, душу вытряхну, и любому во дворе передай.

Чира повернулся, сутулясь, как горилла, и пошел прочь. Даже он, из верхушки, не осмелился перечить Лупику.

(А полгода спустя, зимой, Гришку нашли в подворотне, с финкой, воткнутой в самое сердце. Убийцу так и не нашли…)

Августу было как-то не по себе от рассказа. Лина в этот раз одна пошла провожать его домой. Она завела его в подъезд, склонилась и прошептала:

— Спокойной ночи, Август.

Ее легкие пушистые волосы коснулись его лица, дыхание вдруг оказалось совсем рядом, она отвела прядь от своих губ и нежно-нежно поцеловала его в щеку, потом в ушко, а потом в глаза.

Он весь покрылся мурашками, внутри все затрепетало.

— Не бойся, никого не бойся, я всегда с тобой, — тихо и очень нежно сказала она.

Август долго не мог заснуть, ворочаясь в постели всю ночь, и все ощущал прикосновение ее мягких губ. И нежных волос. Он мечтал, чтобы когда-нибудь ему встретилась такая же девушка. Для него она была совершенством.

В этот вечер Лупик пил, как обычно, когда к их столу подошли двое и предложили Лине пойти с ними, что лучше, чем «сидеть с молокососами». Двое были здоровенными мужиками и, видимо, приезжими. Справиться с худощавым Лупиком, казалось им, не представляло труда.

Лупик, похоже, был в хорошем настроении, так как, несмотря на их грубость, ответил вполне миролюбиво:

— Валите, ребята, отсюда, не гневите меня.

— Ах ты пес, — сказал один из бугаев и схватил Лупика за воротник нейлоновой сверхмодной рубашки.

Август вскочил одновременно с Лупиком и повис на руке у мужика. Лупик пробил два сильных, коротких удара, успев поймать падающего с мужиком Августа. Они выскочили из-за стола на открытое пространство. Второй дрался гораздо лучше и был изворотливей, пытаясь здоровым кулаком разбить Лупику лицо. Увидев замахивающегося Лупика, Август быстро прыгнул позади бугая и присел ему под коленки. Сильный прямой удар пришелся мужику в лицо; пытаясь отступить и увернуться от второго удара Лупика, он сделал шаг назад и, споткнувшись о присевшего Августа, упал на землю, больно ударившись головой. Крик пронесся по двору, что на Лупика напали. Стая слетелась, как коршуны, они добивали мужиков с наслаждением. Лупик и Август в этом уже не участвовали. Августа с тревогой и нежностью с ног до головы ощупывала Лина.

Они перешли в другой конец двора, и Лупик вдруг засмеялся.

— Твой Рыжик оказался храбрецом, Лина! Без его подставки я б не справился со вторым бугаем.

Лина искрящимися глазами с гордостью смотрела на своего Августа. Потом взяла его за руку, потянула к себе и посадила на колени, произнеся фразу:

— Он — удивительный мальчик.

Август сразу почувствовал, несмотря на вечернюю прохладу, жар ее ног и электричество кожи. Она склонила голову Августа на плечо так, что его губы коснулись ее шеи. И непроизвольно сомкнулись на маленьком кусочке душистой плоти. Долгие годы потом Август всегда будет целовать девушек сначала в шею, непроизвольно избегая поцелуев в губы. Он всегда будет целовать первой шею…

Она прижала его к себе крепче, и Августа опьянил неповторимый аромат ее совершенно неземной кожи.

Лина шептала ему что-то на ухо, но он ничего не понимал. А лишь ощущал своими бедрами ее горячие колени и упругую поверхность бедер. Его плечо невольно упиралось в ее грудь, а в голове царила растерянность.

Она повернула голову так, что его губы скользнули, уперевшись ей в скулу, а через мгновение она подставила к его губам мягкую и нежную мочку уха.

— Мой малыш, мой мальчик, — шептала она, — ты самый смелый!

У него таяло все внутри. А ее ноги, периодически поднимаясь на носки, прижимали его сильнее к телу под тонким платьем. Через какое-то время она поцеловала его непослушные волосы. Они поднялись, и Лина повела его к подъезду. Лупик, как тень, следовал за ними. Около подъезда он протянул Августу руку и сказал:

— Я твой должник!

Август по-мужски пожал крепкую ладонь Лупика. От волейбола у него уже начинала расширяться ладонь и удлиняться пальцы.

На следующий день весь большой двор знал о вчерашней драке, и Августик стал героем. Прыгать на двух мужиков и драться с ними — не каждый станет. Для этого нужны смелость и безрассудные мозги. Но Август потом не раз удивит в драках и бывалых бойцов.

Прошла бесснежная зима. И наступил промежуток между зимой и летом, когда Август, экономя деньги на завтраках в школе, покупал маленькие букетики ландышей маме. Букетик стоил десять копеек. Бутылка молока с булкой в школе — столько же.

В это лето, в августе, должна была состояться свадьба самого старшего двоюродного брата Георгия. Невесту он впервые привез домой из бывшей северной столицы Империи. Ее звали Полиной. На смотрины родители взяли Августа с собой. Их родовой дом, в котором жил его любимый дядя Авель, был всегда дорог Августу: здесь его любили, кормили, оставляли жить, когда родители уезжали или разводились, и всячески заботились о нем.

Август был самый родственный из всех. Он стоял в дверях и не решался переступить порог большой комнаты. Невеста сидела на диване, а когда встала, то совершенно поразила его. Полина была красивая девушка с очень стройной фигурой и ослепительно высокой большой грудью. По крайней мере Августа она поразила своим размером.

— Заходи, не стесняйся, — мягко сказала она. — Меня зовут Полина, а ты и есть Август?

Он кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Она подошла к нему, взяла за плечи и ввела в комнату. Август влюбился в нее в течение часа. Во время вкусного обеда он украдкой рассматривал ее стан, плечи, грудь, чуть крупные, но изящные бедра, — когда она вставала, чтобы помочь принести блюда. Она сразу вписалась в их родовой дом, в котором жили когда-то бабушка и дедушка Августа. Как будто она здесь выросла.

На прощание Полина поцеловала его в щеку. Он был покорен, очарован, ошеломлен и, идя по улице, все не мог прийти в себя и забыть запах ее духов и аромат девственной кожи. Потом, когда он вырос, он узнал, что Полина действительно выходила замуж девушкой. Это считалось величайшей добродетелью на Кавказе и главным достоинством невесты. А во многих горных селеньях было принято на следующее после брачной ночи утро вывешивать напоказ окровавленную простыню. Сегодня редко какая невеста выходит замуж девушкой. Это немодно. К моменту свадьбы она часто уже забывает, кто первый лишил ее невинности. О, времена, о, нравы! И часто, если суженая поспешила предаться наслаждениям и вкусить сладких утех до свадьбы, приходилось резать пальчик…

Свадебное торжество должно было начаться в пятницу и длиться до понедельника. Приближалась грандиозная свадьба, о которой потом долго и с восторгом говорил весь город.

Дядя Авель устраивал пир для своего старшего сына. О, и это был пир! Были наняты шесть женщин, которые целую неделю готовили угощения в трех домах родственников. Плюс тетушки Августа и жена дяди Берта — самая искусная и великолепная стряпуха, вкуснее которой никто не готовил в городе.

Свадьба началась в пять вечера. Столы ломились от яств и напитков. Пир был устроен под куполом виноградных лоз во дворе большого дома зажиточных родственников. Столы стояли длинной вереницей, прогибаясь от огромного количества блюд со свежими овощами, фруктами, всевозможными салатами, необыкновенной рыбой, ваз с икрой Каспия, паштетов, языков, фаршированных деликатесов, домашних изысканных солений, запеченных гусей, индеек, кур, уток, телятины, баранины. Это было настоящее пиршество. Прямо над головой свисали гроздья темно-синего винограда, который можно было срывать, едва привстав со стула, и сразу отправлять в рот.

Полина блистала в прекрасном белом платье, которое еще больше подчеркивало ее созревшую фигуру и волшебную, завораживающую красотой грудь. Август не мог оторвать глаз от новой родственницы.

В самый разгар веселья Полина пригласила Августика танцевать и, увидев, что он не умеет, стала учить его легким па. После двух танцев она прижала его головку к атласному животу и поцеловала в макушку. Август задохнулся, застеснявшись. Мог ли он тогда, даже в самых волшебных снах, мечтать, что через четыре месяца будет касаться ее тела, лежа в одной кровати?..

На столах уже не было места для бутылок шампанского, коньяка и изысканных напитков. Армада игристых шипучих вин лежала в больших металлических корытах, под громадными плитами кускового льда. Ошалев от веселья, впечатлений и количества народа, Август и его братья ходили в дальний конец двора и, открывая бутылки шампанского, стреляли друг в друга пробками. Открытых бутылок было на столе столько, что шипучие вина выливались в виноградную лозу, чтобы не заметили взрослые, как они открывают новые и новые бутылки.

К полуночи средних кузенов Августа, включая его старшего брата, стали под руки выносить из-за стола (они никогда столько не пили) и относить в дом, где штабелями укладывали на ковер в большой гостиной, так как все диваны и кровати были завалены свадебными подарками. За три дня на свадьбе погуляло более трехсот пятидесяти человек. Не считая детишек, — их невозможно было сосчитать.

День и ночь на кухне стояли женщины, они продолжали готовить, жарить, мыть, подносить, убирать, добавлять, доливать, докладывать. Пиршество утихало только к шести утра, чтобы в час дня начаться снова.

Жених и невеста, а также близкие родственники должны были присутствовать на свадьбе все три дня. На второй день Полина посадила Августика возле себя и не отпускала никуда весь вечер. Теперь Август видел длинное застолье с «изголовья». Папа помахал ему рукой, делая какие-то знаки, он сидел посередине стола. Рядом с ним сидел его любимый брат Авель.

Полина явно проявляла симпатию к родственному мальчику. К третьему вечеру он уже умел танцевать. Полина была его первой учительницей… Он невольно задыхался, когда грудь ее в танце прижималась к его голове. Потом она танцевала с его отцом и дядей Авелем. А чтобы станцевать с его мамой, стояла целая очередь. Мама была первой красавицей города.

Эту свадьбу Август будет помнить всегда, всю жизнь, и по-детски мечтать, чтобы у него было такое же королевское торжество. Но у него такой свадьбы не будет никогда.

Мишка, близкий друг Августа, был сибарит, он хотел получать от жизни только удовольствия. В их маленьком городке он всегда умудрялся находить новые развлечения и наслаждения, к которым пытался приобщить и Флана.

— Пойдем на стадион «Динамо», посмотрим, как девочки играют.

В их дворе жила Ира Портнова, которая была капитаном команды девушек и классно играла в волейбол. С посредственным лицом, но — походкой, бедрами и особенно спортивными ногами она привлекала взгляды окружающих, выделяясь среди остальных девушек.

Игра закончилась только к восьми, и Мишка потащил его в какой-то проем, в сгущающуюся темноту. Неожиданно Миша стал ступать осторожно и бесшумно.

— Тихо, — прошептал он, — здесь находится женская баня, где они все моются после игры.

По каким-то перекладинам они залезли на крышу, вошли на чердак, едва не упали, споткнувшись, и подползли к тому месту, из которого пробивала тоненькая струйка света. Кем-то мастерски проделанное отверстие было довольно большое.

Он приник к дырочке. Из заходивших или уже стоявших мокрыми голых девушек он сразу отметил Иру Портнову. Она выделялась своей классической фигурой, грудью с торчащими вверх сосками, а низ ее живота завершал очень густой треугольник из темных волос. Она встала под душ, как специально прямо под Фланом, откинула голову с короткой стрижкой вверх, раздвинула ноги на ширину плеч и вода струями заскользила по ее телу.

В первое мгновение от невиданного и потрясающего зрелища Август задохнулся. Как часто потом он будет вспоминать эту минуту! Это было первое девичье тело, которое он увидел совершенно голым. Не частью, не фрагментами, а полностью, целиком! От неожиданности и шока он отпрянул от глазка, но Мишка наклонил его снова и заставил прильнуть к «телескопу». Теперь Ира водила руками навстречу струям по своей груди, животу, бедрам. Мыла под мышками и гладила шею. Когда она, слегка присев и отставив зад, стала мыть между ног, в треугольнике, у Августа полностью перехватило дыхание. Он не знал, почему именно выступающий островок густых волос вызывает в нем такое смятение и возбуждение, от которого приливает кровь ко всем членам.

Эта картина — раздвинутые ноги, струящаяся по ним вода, свивающиеся колечками волосики лобка, отставленный зад — поразила его воображение. Так вот какие они голые, так вот какие… Ему вдруг захотелось спрыгнуть вниз и схватить ее за грудь… Это был инстинкт. Ира подняла голову к потолку и внимательно посмотрела. Август был уверен, что она его увидела и сейчас дико закричит. Минуту они смотрели друг другу в глаза. После этого она опустила голову, чуть шире расставила ноги, побольше присела и стала водить одной рукой по груди, как бы лаская ее, другой — вокруг треугольника, напоминавшего холм. Делая странные движения, еще не понятные Флану, она тщательно мыла себя между ног. Август дорого б отдал, чтобы наблюдать за этими движениями, за этой комбинацией прикосновений все время.

Мишка попросил его подвинуться, и он, ошеломленный, отстранился. В голове все пылало. Так вот как выглядит голая девушка. Совершенно голая, как говорят, в чем мать родила… так вот как. С тех пор ему всегда хотелось смотреть на голое тело и обнаженных девушек. Как они раздеваются или, пусть, одеваются, абсолютно голые.

— Другая стала под душ, хочешь посмотреть? — прошептал Мишка. Августик еще не успел поменяться с ним местами, как раздался дикий крик:

— А ну, брысь отсюда! Вон-н!

Их засекли — видимо, что-то посыпалось вниз. Как дикие зайцы, они бросились вниз с чердака, через проем на улицу.

Но удовольствие было колоссальное. Во дворе они сели на лавочку и стали ждать. Вскоре в короткой юбке, со спортивной сумкой на плече появилась Ира Портнова. Они впились в нее глазами, живо представляя каждый изгиб и выступ ее тела под летней одеждой. Волосы ее были мокрыми, она шла без лифчика, и груди, как живые, прыгали свободно под майкой. Они сидели обалдевшие и словно зачарованные.

— Добрый вечер, мальчики, — вежливо сказала она и вошла в свой подъезд.

«Мальчики» чуть не умерли от восторга.

— Вот это фигура, — прошептал сибарит Мишка.

С этого вечера как минимум два раза в неделю они лазили на чердак и подглядывали в женскую душевую, изучив и обсудив всю обнаженную волейбольную команду. О, что это были за молодые тела, совершенно голые, словно из космоса пришедшие на землю. Первые обнаженные тела, которые Август видел в своей жизни. И все-таки у Ирины фигура была лучше всех.

Ему захотелось прикоснуться, сжать, пощупать эти недоступные, таинственные в своих движениях тела. Чему он потом посвятит всю свою жизнь — достижению и овладению ими.

Когда же он шел со своей тренировки и навстречу ему на площадку из раздевалки шли девушки волейбольной команды, Август всегда невольно отводил глаза, здороваясь с ними не глядя. Зная, что вечером увидит их обнаженные фигуры и обнимет их завороженным взглядом.

Как ни странно, но самое первое свое сексуальное возбуждение Август испытал от картинки в журнале, под которой было написано: «Малолетние проститутки стоят, прижавшись к стене фешенебельного лондонского магазина, и курят». На снимке были две девушки с поднятыми воротниками модных кожаных курток, одна повыше, другая чуть ниже. Уже сама картинка и подпись к ней, когда он увидел совершенно запрещенное слово «проститутки», вся мизансцена необычайно возбудили его. С тех пор изображения девушек или женских тел на фотографиях, плакатах, рекламах, в журналах или каталогах возбуждали его больше всего в жизни. Больше, чем любая реальность. Потому что таких совершенных, красивых, сексуальных и зовущих, таинственных и доступных взору тел, как на картинках, в жизни ему встречать не приходилось. Может, и приходилось потом, но он не ценил тех, кого встречал, так как они были доступны. А эти были из другого мира. А если он видел их в жизни, то реальность разочаровывала. Вообще изображение на фотографиях развивало его сексуальное воображение невероятно, а вместе с ним развивалась фантазия.

Так он начал коллекционировать западные журналы. Сначала киоскерши оставляли ему чешские и польские журналы кино, там иногда попадались кадры из фильмов с обнаженными телами. Вообще славяне всегда любили голое тело. Пышное тело, сдобную плоть. Потом он впервые увидел в случайно проданном ему журнале «Чешское фото» большое количество обнаженных женщин на фотографиях, называющихся «ню» и «па». А также снимки разных частей тела. И все эти женщины были прекрасны! Ни одной голой девушки не было для него некрасивой.

Из этих снимков он узнавал, какие бывают у женщин тела, груди, бедра, ноги, животы. Он познавал разных женщин, самых разных сложений. Он выпивал их, прожигая взглядом, до дна, чувствуя сказочную плоть, кожу, пот, поры, он осязал на губах и языке их соски, овалы, подмышки, плечи. Он обалдевал от всех этих голых сокровищ, самых разных видов, разбросанных на страницах чудесных журналов. Не было тела, которое ему не нравилось, не было груди, которую он не изучил и не ощупал взглядом, с жадностью и возбуждением. Как ни странно — холмы, чащи, леса, перелески и рощи внизу живота возбуждали его меньше. А больше всего живот и бедра. А также выпуклые половинки из-под тонкой талии и на переходе к ней, где находился крестец. Лобки его начнут возбуждать потом, гораздо позже, когда он поймет, в чем их прелесть. Но не у всех: у Августа был очень изощренный вкус, со временем он перерос в тонкий и придирчивый. Обычно на девушек, которые принадлежали ему, оборачивалась вся улица и весь город. А он все равно не был до конца удовлетворен. Он желал только самых красивых, самых лучших, самых выточенных.

И они почему-то шли ему навстречу. К нему, с ним, под него…

Гпава 2

Леночка

Сперва целуют ручку, после щечку, а там, глядишь, встречаются уста.

Байрон

Впервые он заметил ее великолепные стройные ножки в белых чулочках. Выточенную фигурку и аккуратную головку на хрупких плечах. Она жила в соседнем доме в противоположном конце двора, но во двор никогда не выходила. Он ждал ее около подъезда, под неяркой, скорее, тусклой лампочкой, и, почувствовав на себе взгляд, она остановилась.

— Что ты хочешь? — спросили ее слегка припухшие губы.

Август превозмог свою робость и ответил:

— Погулять с тобой.

Она удивленно посмотрела на него и — выстрелила:

— Только завтра, — и скрылась в подъезде.

Назавтра в то же время она ждала его, рассматривая что-то на своей удивительно прямой ножке, которая сразу же понравилась Флану. Он всегда любил только стройные, красивые, выточенные ноги.

Некоторые любят ноги с изящной кривизной: захват № 8, но…

Еще было светло. Во дворе его бы засмеяли — за свидание с девочкой.

— Здравствуй, — сказал Август.

— Привет, — тихо ответила Леночка.

Позже Август осознает, что это было его первое свидание. А Леночка — первая девочка, с которой он пошел на него. Сейчас он ничего не понимал, а действовал по наитию.

— Пойдем на аллейку, погуляем.

Она повернулась, подождала, пока он сделает шаг, и пошла с ним в ногу. Ее аккуратно подстриженные волосы закрывали только две трети шеи. У нее была очень красивая шея, и когда она поворачивалась к нему лицом, была видна вся шея с нежным переходом в подбородок. У нее было правильное, по-девичьи привлекательное лицо и чуть припухшие, спелые губы. Единственный дефект — это два верхних зуба, они чуть находили один на другой. (Проблема, которая была у многих в то время в России, стране, где никогда не слышали о косметической стоматологии.) Впрочем, дефект был почти незаметен. И придавал ей своеобразное очарование. Все остальные зубы росли правильно и были ослепительно белы.

— Я никогда не видел тебя во дворе, почему?

— Мне не с кем дружить, там одни мальчишки.

— Куда же ты ходишь гулять?

— Никуда, я хожу только в школу.

— А где ты учишься?

— Во второй школе. Я тебя видела, когда ты стоял на воротах. И пару раз на стадионе «Динамо», когда я туда ходила с подругой. Ты хорошо играешь в волейбол.

Они шли по аллейке в сторону от центра. Район там был неспокойный.

— А ты знаешь, как меня зовут?

— Август.

Он совершенно не знал, о чем нужно говорить:

— А кем работают твои родители?

— Мама — учительница в школе. Папа — в Министерстве по печати.

— Кем?

— Министром печати.

— Значит, ты — дочка министра?

— Это ничего не значит.

Быстро стемнело, и зажглись редкие фонари. Навстречу им стали попадаться подозрительные личности. Они пристально рассматривали Леночку и оборачивались ей вслед. Она была в белой красивой кофточке. Леночка невольно стала идти ближе к Августу.

— Давай повернем назад, — попросила она.

Август не хотел, чтобы она думала, что он боится.

— Дойдем до конца и повернем, — сказал Флан спокойно.

Она пристально посмотрела на него.

— А твои родители врачи? — спросила она.

— Откуда ты знаешь?

— Об этом все в городе знают.

— Угу.

— Я тебе завидую, что у тебя родители врачи. Когда я вырасту, тоже стану врачом.

— У меня старший брат учится в Питере — тоже на врача.

— Пойдем назад, мне страшно, — попросила она.

— Не бойся, — он взял ее за локоть и так довел до самого конца аллейки, потом они повернули назад. К дому.

Леночка вздохнула с облегчением.

— Ты смелый. Сюда даже взрослые не ходят гулять.

Недалеко от дома он нашел свободную скамейку и предложил ей сесть. Она села, короткая юбка высоко обнажила ее колени. И начало уже упругих бедер. Как рано они созревают… Неяркий свет фонаря позволял Августу незаметно скользить взглядом по верхней части ее бедер, полуприкрытых юбкой.

С приходом темноты духота уходила из города. Становилось прохладно. Леночка непроизвольно поежилась.

— Можно, я придвинусь к тебе? — невинно спросила она. — Мне холодно…

Флан не успел ответить, как перед его скамейкой остановилась пара.

— Добрый вечер, — произнес знакомый гортанный голос.

Он поднял голову и не поверил: перед ним стояли Лупик и Лина. Август встал и пожал протянутые для приветствия руки.

— Ты познакомишь нас со своей барышней? — слегка кокетливо спросила Лина.

Август смутился, но представил:

— Это Леночка. — И оправдался: — Мы живем в одном дворе.

Взрослые по очереди пожали ее руку.

— Зря вы сидите в темной части аллейки, тут всякие личности бродят. Пойдем погуляем вместе.

Леночка встала, и они вчетвером, перейдя на центральную часть аллеи, пошли рядом. Когда гулял Лупик, его обходили стороной, и никто не осмелился бы разрезать их квадрат. Лина незаметно разглядывала молодую девочку в короткой юбке. Ей нравился выбор ее любимца. Хотя она понимала, что ничего серьезного здесь быть не может.

Август шел между Линой и Леной и чувствовал себя совершенно непонятно. Ему было приятно, что их сопровождает такой эскорт. И смущало незнание, как Лина отнесется к его спутнице.

Спустя полчаса Леночка заволновалась, что уже поздно и ее может искать мама. Старшие проводили молодую пару до двора и попрощались, пообещав в следующий раз угостить их молочными коктейлями.

У подъезда горела все та же лампочка.

— Ты хочешь завтра встретиться вечером? — неожиданно спросила Леночка.

В этот момент из подъезда вышла ее мама.

— Да! — ответил Флан.

Леночка улыбнулась, крутанулась на каблуке и пошла к маме.

Проходя мимо стола, Август увидел сидящую пару.

— У нее красивые ноги, — сказал Лупик.

— Симпатичная девочка, — произнесла Лина загадочно. — Ты нам ничего о ней не говорил.

— Это была первая встреча, — сказал кавалер Август.

— Первое свидание, — определил Лупик, — за это надо выпить.

Он попросил Лину сходить в гастроном, и они оба смотрели, как ее статная фигура движется в темноте в голубом платье.

Уже на следующий день по двору пронесся слух, что Август «встречается с девчонкой». Событие обсуждалось снизу вверх всей иерархической лестницей. Кто завидовал, кто насмехался, кто шутил, но никто не остался равнодушным.

Узнав, что он ходил гулять один в другой конец аллейки, ему решили выделить эскорт, который сопровождал бы его на почтительном расстоянии и в случае необходимости… От чего Август упорно отказывался. Но у двора было свое мнение.

К восьми вечера она спустилась вниз и вышла из подъезда. Десятки глаз рассматривали ее уже — как девушку Августа.

Поскорее он вывел ее из родного двора на аллейку. Они пошли гулять в ту же сторону, что и вчера. Август любил испытывать судьбу. Хотя все это могло кончиться достаточно печально. И для него, и для нее.

— О чем ты думал целый день? — начала она.

— Ни о чем.

— А я думала о нашей встрече…

Он был приятно удивлен.

— А что ты думала?

— Что ты первый в моей жизни, с кем я встречаюсь и гуляю вечером.

Августик еще раздумывал над ее словами, когда перед ними возникли трое. Леночка, споткнувшись от неожиданности, остановилась.

— Ты почему ходишь по нашей улице без разрешения? — спросил с акцентом один из них. Август понимал, что это лишь предлог, зацепка, обсуждать тут что-либо без толку. И сразу принял позицию, удобную для драки, одновременно отодвинув Леночку себе за спину. Жалея только, что она невольно увидит это.

Они едва успели обменяться первыми криками и ударами, как он услышал нарастающий топот бегущих ног. На Августа уже насели двое, которых он пытался сбросить со своей шеи. Еще через секунду они были окружены плотным кольцом. Вокруг них стояли пятеро друзей-бойцов из его собственного двора. Он хотел остаться и драться, но его вежливо попросили проводить Леночку домой. Круг почетно расступился, и они вышли из него. За ними все сомкнулись. Едва сделав первый шаг, он услышал удар кулака по лицу. Потом они слышались с частотой молота. Он знал, что бойцы звереют после первого удара и их не остановить. Да и зачем…

— Ты совсем ничего не боишься? — спросила дрожащая и едва приходящая в себя Леночка.

— А чего бояться? — честно ответил он.

Поздно вечером Мишка рассказывал ему разноцветные подробности драки, о которой говорил уже весь двор. Потом вдруг спросил:

— Ты ее поцеловал уже?

— Как это? — удивился Флан.

— Очень просто, наклоняешься и целуешь в губы.

Август вздрогнул, представив себя за этой процедурой.

— Прямо на улице, что ли?

— Зачем, пригласи ее постоять в подъезде. Только не в ее. Найди темный этаж, где перегорела лампочка, поставь ее в угол и…

— А если она не захочет?

— Зачем же она два вечера подряд ходит с тобой на свидания?

— Ты хочешь сказать, что ты уже целовался? — спросил Флан друга.

— С двумя, несколько раз.

— Как это делается? — спросил Август, и Мишка стал объяснять ему теорию, которую он должен был претворить на практике.

На следующий вечер, едва только стемнело, он пригласил Леночку в… подъезд. Боясь только одного, что она спросит: зачем?! Она ничего не спросила и лишь пошла следом за ним. На третьем этаже не горела лампочка. Кругом стояла тишина.

Флан остановился… и Леночка повернулась к нему. Они стояли лицом к лицу. Он взял ее за плечи и как бы нечаянно подвинул в угол. Она уперлась спиной в стенку, но даже не почувствовала этого. Темнота все смешала. Он наклонился к ее лицу, и она перестала дышать. Еще сомкнутыми губами он коснулся ее щеки и ткнулся так несколько раз, пройдясь по ее скуле, прежде чем опустился к нежной шее. И сладко поцеловал ее. Леночкины губы не возбуждали так, как шея. Она была нежная, хрупкая, зовущая. С губами что делать, он еще не знал. Он стал покрывать ее шею мелкими поцелуями, от мочки до мочки, точно такими же поцелуями, как целовал маму. Она положила ему руки на плечи и несильно сжала их. Был ли он первый, кто ее целовал? Она не возражала, и он был удивлен. Но главное, что первый рубеж был пройден. Поцелуи становились все нежней и горячей, его руки держали ее за талию.

Она обняла его. И своими мягкими, по-детски нежными губами стала тыкаться в его щеку, ухо, висок. От прикосновения к уху он вздрогнул. Август обнял ее за спину, она невольно прижалась к нему. Флан почувствовал маленькие холмики ее еще не созревших грудей. Она начала извиваться в его руках и прерывисто дышать. Даже Август понял без учителя: ей нравятся их объятия. Его руки соскользнули на ее бедра и там замерли. Она в ответ поцеловала его в шею, и он, запрокинув голову, слегка задрожал, как в ознобе. Еще никто так не целовал его. Это были самые первые поцелуи. С Леночкой вообще все было первое. Щелкнула чья-то дверь, яркий свет полоснул по их лицам, кто-то стал спускаться по лестнице вниз. И что-то буркнув, прижимаясь ближе к перилам, прошел мимо них. Они с радостью возобновили поцелуи. И руки уже привычно нашли тайные, уютные места друг у друга.

Так продолжалось до тех пор, пока они не услышали голос Леночкиной мамы, ищущей ее во дворе.

После дневной консультации Августа с Мишкой-гедонистом на следующий вечер они были в том же подъезде, на том же этаже. Он напрягся и попробовал поцеловать ее чуть открытыми губами: и с шеей все было хорошо. Проблема была в том, что она, как и он, не умела целоваться как надо, и Август обсасывал ее мягкие, чуть ли не трубочкой сложенные губы. Минут десять он пытался, после чего опять вернулся к шее, которая восторгала его гораздо больше. Он получал удовольствие рядом с губами: щеки, скулы, глаза, уши, плечи, ключицы. Но с губами, за исключением одного раза, что-то не сложилось.

В это время в городе самой большой модой было — кто поставит ярче и сильнее засос. Как правило, на шее, такой засос, что на следующий день нельзя было выйти на улицу без шейного платка. Засосы ставились возле уха, под скулой, на груди, на плечах, по всей шее. Шея была как выставочный зал.

Август попробовал потянуть губами ее душистую плоть, и она легко поддалась. Леночка застонала. Он продолжал втягивать и начал захваченное слегка сжимать зубами. Леночка охала. Так продолжалось минут пять, прежде чем он отпустил ее плоть. Она сразу подставила ему другую сторону. Так они целовались, обнимались и прижимались еще два часа.

В воскресенье они решили сходить в кино и встретились в полдень. И первое, что бросилось Августу в глаза, что он разглядел, — красивый, яркий темно-бурый кровоподтек на ее шее.

— Что это? — воскликнул он.

— Твой поцелуй, — тихо ответила она. — Мама спросила то же самое…

— И ты ей так же ответила?!

— Нет, я ей сказала, что, видимо, укусило какое-то насекомое.

Август чуть не рассмеялся.

— Ты не обиделась на меня?

— Что ты, мне, наоборот, очень приятно.

— Почему?

— Это говорит о том, что я тебе нравлюсь.

Ага. Он шел рядом с ней по аллее, и взгляд его, как прикованный, невольно возвращался к темному пятну на ее шее. Она невольно слегка опускала голову, когда навстречу шли люди, а когда они проходили, скромно улыбалась, поднимая голову.

Они смотрели фильм «Лимонадный Джо». Август видел его уже пятый раз, но каждый раз опять поражался потрясающим размерам груди Ольги Шоберовой, чешки, героини фильма. Такой груди он не видел никогда, ни в жизни, ни на картинках, она стояла вертикально, как пюпитр у пианино, и буквально вырывалась из приталенного и обтягивающего ее платья наружу.

Август в легкой мечтательной задумчивости вышел из кинотеатра. У Леночки, дальше двух маленьких холмиков, грудь еще не выросла. Зато ноги были великолепные — стройные и точеные, первый класс. Ножки потом он будет ценить (чтобы не использовать всуе «любить») всю свою жизнь. И у его девушек они будут самые лучшие.

Вечером снова был тот же подъезд и объятия в углу. Он смелее целовал ее щеки, глаза, шею, нечаянно касался груди и настойчивее сжимал ее бедра.

Она отвечала цепкими объятиями, учащенным дыханием, иногда стенаниями и прижималась к нему.

Теперь Леночка без шейной косынки не выходила никуда. Им обоим очень нравились поцелуи взасос. И без трех-четырех пятен на шее не обходился ни один вечер, ни одно свидание. Не успевали пройти старые, как появлялись новые, свежие.

У Леночки была подруга, всегда немного сонная, но с легким пороком на лице, Светлана. Август пригласил их обеих и Мишку к себе в гости, когда его родители куда-то уехали на целый день.

Сначала попробовали заветно спрятанный за нижней декой пианино коньяк. Девочки раскраснелись и заедали лимоном.

У Фланов была большая квартира из трех отдельных комнат с просторным коридором и огромной кухней. Окна трех комнат выходили на проспект. Мишка и Светлана пошли в первую комнату-зал, а Август с Леночкой — в третью — кабинет. Между ними была спальня.

Августик впервые был с ней в отдельной комнате, в закрытом пространстве, а не в открытом для всех подъезде.

Она села на мягкий темно-зеленый диван, откинулась на спинку. Ее короткое платье поднялось высоко, обнажив чудесные ноги. Кожа была уже чуть смуглая, загоревшая, на ней едва заметно, как лен, золотились почти невидимые волоски. Он сел рядом. Из первой комнаты не доносилось ни звука. Но они догадывались, что там творится. Леночка сама положила его руку себе на колено и повернула лицо удобней — к его губам. Он оценил эту трогательную заботу и коснулся ее щеки, потом шеи поцелуем.

Вдруг она стала медленно сползать и оказалась лежащей на диване. Август потянулся к ней, но остановился на полпути. Он вдруг вспомнил, как ему объясняли глагол… — это «когда папа лежит на маме». Но они не были папой и мамой, — тогда зачем? С закрытыми глазами она потянула его к себе. На себя. Август прижал ее плечи своими ладонями, придавив к дивану. Его губы стали медленно опускаться на ее лицо, а через мгновение покрывали его поцелуями. Потом руки ослабли в локтях, и его ребра коснулись ее груди, опустившись на нее. Она охнула. Это было новое касание, которое понравилось им обоим, и они горячо прижались друг к другу, не стесняясь. Оба увлеченно обнимались, исследуя друг друга пробными поцелуями. Август съехал на бок. Леночка непроизвольно раздвинула колени, платье было уже высоко задрано, и Август, не задумываясь, совершенно инстинктивно опустил туда колено. Она вжалась в него, воя, неожиданно крепко обхватив стиснутыми коленями. И вдруг, как током его ударило от прикосновения: нога Августа, та самая часть ее, которая зовется уродливым словом «ляжка», ощутила холм, выступ между девичьих ног, зовущийся нежно холмом Венеры. Или еще нежнее — лобком. Она прижалась им опять, придавила его к бедру Августа и неожиданно задрожала. Теперь они вдавливались все сильней и сильней. И через тончайшую ткань платья он чувствовал шевеление тонких волосков, их трение, сплетенных колечками внизу живота. Их переплетенные руки и ноги, как лианы, обвивали друг друга. Они продолжали тереться, раньше не представляя, что от этого можно получать такое удовольствие. Они получали наслаждение от близости, впервые в жизни поглощенные полностью своими движениями и теми эмоциями и чувствами, которые ощущали. Возбуждение Августа упиралось в ее бедро и давило. Холмик Венеры Леночки со всей силой упирался в его ляжку. Казалось, что своими движениями они хотели перетереть друг друга. Он зарылся в ее волосы, она — в его шею, оба возбужденно дышали и неимоверно вжимались друг в друга. Наконец ее руки подтянули его повыше, и он полностью опустился на нее, так что его мечик уткнулся прямо через ее арку в холмик между ног. Его бедра точно легли на ее, грудь придавила грудь. Они замерли, не дыша. Потом двинулись и стали скользить, вжимаясь и вдавливаясь, как можно сильней.

Скольжение напоминало скорее трение, или — такое корявое, совершенно неприятное, как оскомина, существительное — елозинье.

Август не представлял, что его член может так возбуждаться и увеличиваться. Он чувствовал его величину, прижимаясь к ее двигающемуся лону. Было необыкновенное ощущение: как будто какие-то сети, путы стягивали его всего и хотелось разорвать их и вырвать наружу, на воздух.

Они нашли наконец свой ритм и двигались теперь почти синхронно. Его головка сжималась двумя прижимающимися животами, он опустил руки на оголившиеся бедра и чувствовал, как они двигаются в его ладонях. Периодически он попадал головкой нечаянно между ее бедер, как бы соскальзывал с холма или выступа, потом толкался и взбирался на холм. С холма — на холм, с выступа — на выступ, головка вся горела и разрывалась от возбуждения. Она судорожно сжала его спину ладонями и вся словно гарцевала под ним. Все накалилось до предела. Казалось, что сейчас что-то неминуемо разорвется. Он вдруг встал, мельком увидел ее обнаженные бедра, треугольник узких сбившихся белых трусиков, и пошел в ванную. Где через несколько минут — после чрезвычайных волнений — всё опустилось и остыло.

Леночка уже полусидела на диване и, нежно улыбаясь, смотрела на него. Ему почему-то было неловко. Он опустился рядом. Она наклонилась и впервые попыталась поцеловать его в губы. Он ответил, и они несколько минут целовались, не прикасаясь друг к другу руками. Чтобы не раскаляться опять.

Спустя какое-то время все, не сговариваясь, как по мановению волшебной палочки, встретились на кухне и продолжили познавание алкогольных напитков, имеющихся в наличии дома.

Такие встречи — вчетвером — происходили теперь каждую неделю, регулярно, как только родители Флана куда-нибудь уходили или уезжали. В остальные вечера они делили одну и ту же темную лестничную клетку, только в разных углах. Но звуки, шелесты, охи-вздохи и стоны были прекрасно слышны всем участникам. Соответственно, между парами шло и невольное соревнование — на количество и качество засосов. Как результат, постоянной деталью Леночкиной одежды был шейный платок. Она даже в нем спала…

Повеяло осенью, пошли дожди, и теперь косынка была как нельзя кстати на ее шее.

Дядя Авель с женой собрались ехать в Северную столицу Империи — навестить своего сына, невестка Полина оставалась дома одна. Августик должен был пятнадцать ночей оставаться ночевать у них дома, чтобы ей одной не было страшно.

Глава 3

Полина

Полина чем-то: осанкой или фигурой отдаленно напоминала чешскую актрису из любимого фильма Августа. И хотя грудь у Полины не была такой необъятной величины, но она была роскошных и увлекательных размеров, выступавшая вперед, как… Это было колоссальное преимущество и магнит Полины. Август старался не смотреть на нее, а когда смотрел, то начинал задыхаться и в голове у него все плыло…

Она была в летнем домашнем платье, и он с удовольствием созерцал сладкую складку, волнующуюся около подмышки, двигающуюся от вздохов великолепной, волшебной груди, стянутой бюстгальтером. Он замирал и не дышал, когда ласкал невольным взглядом, завороженно, эту вертикальную складку и едва открывающийся, выступающий при вдохе, в разрез, кусочек белой груди. О, эта грудь! Как она кружила и дурманила голову Августа, слаще ее не было ничего на свете. Он был очарован, заворожен, околдован, потрясен и ошеломлен ею. Полининой грудью. Он понимал, он все понимал (что она взрослая, что он мальчишка, что она не принимает его всерьез, что она, наконец, жена его брата), но ничего не мог с собою поделать… Взгляд, как притягиваемый магнитом, опять возвращался…

— Тебе чай или что-нибудь еще? — спрашивает Полина, наклоняясь к нему. Он в другом мире. Уже десять часов вечера. Август недавно вернулся после встречи в подъезде с Леночкой, пройдя пешком через весь город.

Он смотрит непонимающе в малахитовые глаза Полины… Очень красивый овал лица. В каждой черте видна порода. О, как завораживает это лицо, оно начинает наклоняться ниже, ближе, и вдруг она говорит:

— Что это у тебя на шее?!

Август на мгновение теряет дар речи. Он смущен, она с мягкой улыбкой смотрит на него. Он делает усилие, чтобы ответить:

— Это… это… — и вдруг вспоминает: — Наверное, кто-то укусил, какое-то насекомое.

— Осенью? — удивляется Полина, и ее запах, лицо и глаза отстраняются.

Август еще не обучен выдумкам и потому молчит. Полина уходит готовить чай. Во время чаепития Август сидит с низко опущенной головой.

Несмотря на то что дом был большой, спальных мест в нем было немного.

— Мы будем спать в первой комнате, — говорит Полина, и он даже не задумывается, что это значит. — Иди умойся и можешь раздеваться.

Август кивает машинально головой.

— Там нет отдельной кровати. Я очень боюсь одна спать. Ты не против, если мы будем спать вместе?

Так было принято в те времена, в том обществе — между родственниками. Он даже не сразу понял, о чем она говорит и, не задумываясь, утвердительно кивнул. И только когда пошел умываться, его наконец осенило. Ведь диван совсем небольшой и нераскладывающийся. Это была скорее оттоманка. Как — они будут спать на ней вместе?

Когда он умылся и вышел, Полина уже заканчивала стелить для них, расправляя подушки, прижатые одна к другой. Места было слишком мало, и чтобы крайняя подушка не свисала в воздухе, она сдвигала их ближе, так, что одна наползала на другую.

— Я сейчас вернусь, — прошептала она, и Августик, оступившись, нервозно опустился на край дивана. Он совершенно не представлял, как они поместятся на этом пространстве, не касаясь друг друга. Его слегка, непонятно отчего, знобило. Он услышал сначала шорохи, потом звуки и наконец увидел появившуюся Полину.

Она была в декольтированной ночной рубашке. Груди были выпущены на свободу. Они играли под тканью. И как! Август не представлял, что в реальной жизни такая роскошь существует. Они шевелились, как живые. Они дышали, двигались, жили своей жизнью.

Она ласково посмотрела на него:

— Что-нибудь не так, Августик?

У него ослабли колени, несмотря на волейбольную закалку.

— Нет, нет, — сдавленно пробормотал он.

— Тебе что-то не нравится? — погружалась взглядом в его глаза Полина. — Тебе неудобно?

Нервничая все сильней, он пытался понять, что у него происходит с языком и почему тот не выталкивает никакие, даже самые простые, несложные слова.

— Ты, может, хочешь спать с краю? Мальчики часто ночью бегают куда-то…

Он беспомощно молчал, не веря, пытаясь выдохнуть воздух.

— Или у стенки? Выбирай.

Он готов был спать на Марсе. Только не рядом с этим живым, роскошным, великолепным, божественным телом. Подобие которого он видел только в кино.

Август изо всех сил старался не смотреть на движение, волнение ее груди. Но чувствовал, что это напрасно: грудь все равно попадала в центр его внимания. Взглядом, невольно, он проваливался в ее великую грудь, он утопал в ней, купаясь.

— Ты очень милый мальчик, — ласково сказала Полина. — Не стесняйся. Я твоя родственница, это нормально.

Он бесшумно опустился на самый краешек дивана. К своему изумлению и ужасу чувствуя, что кожа его покрывается какими-то неведомыми пупырышками.

Полина выключила неяркий свет и, переступив его ноги, мягко опустилась рядом. Сонм запахов сразу окутал ноздри Августа.

— Ты так упадешь, двигайся ближе, — нежно сказала Полина.

Она повернулась со спины лицом к нему, чтобы ему было больше места.

Он двинулся и, к своему ужасу (и восторгу) и изумлению, ощутил, как его локоть попал ей в грудь. И уперся, надавив в нее. Он вздрогнул, ожидая, что она сейчас возмутится, вскрикнет и отодвинется. Он ожидал чего угодно, но не такой реакции, которая последовала:

— Тебе удобно так? — ласково спросила она. — Хватает места?

Он даже не сказал, не прошептал, а выдохнул:

— Да…

Ее грудь удовлетворенно вздохнула — в его локоть. О, что это было за божественное чувство! Что за ощущение! Все его тело затрепетало так сильно, что он испугался, что она может это почувствовать. Он и не представлял, что в мире бывает такое блаженство.

Вдруг она чуть придвинулась к нему еще…

— Ты такой теплый и уютный, я согреюсь с тобой, хорошо? — и она поцеловала его в щеку. В Августа словно ударила молния. Хотел он этого или нет, но теперь его локоть уже наполовину был в ее груди. Неужели она не чувствовала? О, ужас! Может, женщины чувствуют по-другому?

— Ты весь дрожишь, Август. Тебе холодно? Давай я тебя накрою и согрею. Придвинься ко мне ближе…

Он безмолвно повиновался. Ближе уже было некуда. Теперь ее высокое бедро касалось его ноги, ее живот касался его бедра, а нежное плечо попало между грудью и шеей. Его бросало в жар и в холод одновременно. От этого неземного, какого-то непонятного наивысшего ощущения нирваны: чувства мягкости и упругости ее тела. Груди, которая вдыхала и выдыхала в его локоть, и с каждым вдохом рука погружалась, тонула в ней все глубже и глубже.

— У тебя жар? — вдруг взволнованно спросила Полина. — Уж не заболел ли ты?

Август не мог произнести ни слова.

— Прижмись ко мне, я обниму тебя и согрею. Я не могу понять, что с тобой происходит.

Она сразу положила руку ему на плечо, кистью касаясь шеи. Теперь бедра ее, повернувшись, вжались в его худое тело. Сквозь тонкую рубашку он ощущал ее всю, все ее выступы и изгибы, от плечей до низа: грудь, ребра, живот, бедра, колени… О-о-о… Августа трясло и колотило.

— Ну, успокойся, ну, согрейся, — нежно утешала его Полина и, приподняв, положила ногу на его бедро, прижав еще сильнее к себе. Еще через секунду, к своему великому ужасу, Август стал ощущать, как его мечик стал расти, увеличиваться и превращаться в большую саблю. С еще большим ужасом и оторопью он подумал: а ощущает ли этот рост и прилив она? О Господи, как его уменьшить… Полина слегка двинулась и провела заброшенной на него ногой чуть вверх и вниз. Не специально, а чтобы найти удобное положение. Клинок, о святые, торчал в полной боевой готовности. Локоть уже чувствовал обнаженную часть груди, немного выпавшей из серьезного декольте ночной рубашки. Ее нога покоилась прямо на его члене. Полина спокойно дышала.

— Тебе так приятно? — спросила она.

Он чуть не закричал (чуть не возопил), как ему приятно!

— Спи мой мальчик, спокойной тебе ночи, — прошептала она, и он почувствовал, как опустились ее ресницы, чуть коснувшись его плеча.

Как такая ночь, в таких объятиях, может быть «спокойной»? Когда рядом лежит живая, настоящая, первая в его жизни девушка — богиня. Женщина.

Он уже не дышал, он боялся пошевельнуться, чтобы не нарушить эту божественную связку, это объятие, сплетение их тел.

Как она не могла не чувствовать его возбужденного начала — Август не понимал. Он еще многого не понимал в женщинах. Но если б она что-то чувствовала, она б отодвинулась… Он не понимал, что обычно противоположный пол делает противоположное — придвигается.

Полина устроилась поудобнее, и теперь он ощущал ее спокойное дыхание щекой и шеей, возбуждаясь все больше и больше. Аромат ее свежего, нежного дыхания опьянял его. Он попробовал чуть отодвинуться, боясь, что его локоть может причинить боль ее сердцу. (Потом он запишет: «У меня болит сердце, — сказала она, — и взялась за грудь».) Он осторожно двинулся и, похолодев, с ужасом почувствовал, как его возбужденная сабля упирается прямо во внутреннюю часть ее бедра, лежащего на его паху.

Он замер. Полина спала. Грудь, вдыхая, ласкала его локоть, плечо и часть руки.

Он бесшумно высвободился, выскользнул и на цыпочках прокрался в туалет. Где, с большим трудом сумев помочиться, едва успокоил возбужденную плоть.

Всякие плоские девочки (Леночки) мира сего не стоили груди Полины.

На следующий вечер повторилось то же самое. Они попили чай и в одиннадцать вечера уже легли якобы спать. Полине нужно было рано вставать, чтобы идти в институт.

После первой бессонной ночи Август не ожидал, что ему удастся заснуть во вторую.

Когда Полина опустилась, окутанная ароматом потрясающих запахов, рядом, он справился с первой дрожью. Она была в той же ночной рубашке. Они оба лежали на спине, таким образом заняв весь диван. Август, естественно, не мог себе представить, что чувствует она, но он чувствовал себя странно и лежал, не решаясь пошевельнуться. Ее грудь съехала чуть вбок и касалась мягко его плеча. Их бедра были прижаты друг к другу. Его руки — вытянуты по швам, и поэтому правой, от плеча до пальцев, он чувствовал все изгибы и выступы ее нагого под легкой рубашкой тела. О, это были роскошные изгибы. Великолепные! Неожиданно Полина двинулась и положила руку ему на лоб, потом, словно не поверив, коснулась лба губами.

— Ты чувствуешь себя лучше? Жара, как вчера, кажется, нет.

— Да, — пролепетал он, ощущая ее тело.

Она повернулась к нему, и он двинулся, чтобы освободить ей больше места. И, как вчера, со сладким трепетом и изумлением, переходящим в дрожь, почувствовал, как его локоть попал в ее грудь. И начал тонуть…

Он замер, она вздохнула, и грудь наполнилась и вмялась в его руку. Полина, казалось, и не замечала этого неудобства. После пяти минут сладких мук он решил повернуться на бок, к ней спиной, и хотя бы попытаться сомкнуть глаза. Едва он повернулся, как Полина отодвинулась дальше от стены, положила руку ему на плечо, и ее две волнующие груди вдавились и уперлись в его лопатки. Август затрепетал, однако Полина не почувствовала его дрожи и прижала сильнее к себе, чтобы он не упал с краю. Ее бедра и арка между ними тоже придвинулись, и его торчащая упругая попа попала прямо в лоно… низа ее живота. Он, замерев, ощутил, что рубашка была надета на совершенно голое тело. И почувствовал легкое касание волосков лобка, пока она устраивала свои бедра поудобней вокруг его попки. О, эти легкие, неземные движения и полуобнимающие елозинья. Он старался дышать с ней в такт, в одно дыхание. Пока, сбившись, не понял, что гораздо приятней ритмичности — аритмичность, тогда ее грудь упиралась в его лопатки сильнее и глубже. Теперь он умышленно затаивал дыхание, и только она выпускала свое, как он глубоко вдыхал, двигая лопатками, и получалось второе вдавливание-прикосновение к ее сокровищу. Сладко, больно и томно кружилось в голове.

На левом боку стала затекать рука, и он осторожно, чтобы не потревожить Полину, уже бродящую в царстве Морфея, решил повернуться лицом к ней, на правый бок. И только он повернулся, как она в полусне инстинктивно обняла его и сильно прижала к себе.

Его лицо попало в сладкую ложбину между ее грудей. Она пошевельнулась, и он, к своему возбужденному ужасу, ощутил, как ее выступающие соски коснулись его век. А его щеки были вжаты в божественную выпуклость двух грудей. Он попытался поменять положение, боясь, что ей неудобно. Но она последним сонным движением прижала его еще крепче, и он был пойман и сжат двумя большими сладкими шарами. Август замер, не дыша, охваченный негой. Его рот невольно открылся, он не мог дышать через нос, и язык нечаянно коснулся дна ее глубокой ложбины и восходящей из нее груди. Он почувствовал дурманящий запах ее кожи. Он был в полном восторге, не зная, что делать дальше со своим телом. Полина что-то забормотала во сне, и Август так и замер, языком и губами касаясь ее груди. Собираясь вздохнуть, он потянул на себя плоть и ощутил божественный нектар ее кожи в своих губах. Он потянул больше и почувствовал, как она стала расти в его губах. И вдруг к своему неописуемому изумлению и ужасу — она сделала встречное движение во сне — он ощутил, как его колено упирается в ее расцветший, выступающий упругий холм. Кожа, натянутая, как тетива, даже почувствовала влажность волосков на ее треугольнике. Он честно хотел отодвинуться, хоть чуть-чуть, но она рывком прижала его к себе и повела бедрами. Теперь его колено упиралось, сминая растительность, в ее пышный лобок. С еще большим страхом он почувствовал, как, уступая этому напору, ее бедра слегка раздвинулись и его колено стало уходить, утопая между ее нежных ног и бедер, и что-то дотоле неведомое коснулось его колена, скользнув по нему и его воспаленной коже. Совершенно неземное и нереальное, мягкое и разрезанное.

Колено Августа было сжато в объятие внутренней частью ее бедер. Что существует такой восторг и такие ощущения, Август представить себе не мог. С каждым вздохом он ощущал, как его колено вжимается и опускается в какую-то сказочную, неведомую мягкость и нежность. Снова и снова он замирал, не дыша, боясь пошевелиться.

Во сне, прижимаясь к нему грудью и животом, она начала делать странные, незнакомые ему движения, которые он не понимал. Как бы насаживаясь и слегка соскальзывая обратно. Невольно раздвигая бедра шире и продолжая двигаться, пока его колено не прошло между ними насквозь. И эти странные движения вызывали в нем такую сладчайшую истому, а затем напряжение и накал, что он боялся, что сейчас его просто разорвет на части. Лицо Августа было зажато по-прежнему между грудей, а нога — между бедер. Полина дышала, непроизвольно все больше прижимаясь к нему. С каждым вздохом — все сильней и тесней.

Теперь его меч был придавлен к ее нежному животу. И головка непроизвольно периодически попадала, тыкаясь, в ямку пупка. Уздечка невероятно напряглась, скользя по краю пупочной впадины, и терлась об нее, доставляя Августу неописуемое, неведомое, божественное удовольствие. Полина сжимала рукой его затылок сильней, и так они дышали, то ритмично, то аритмично, грудь с головой, живот с животом, колено с бедрами, давая волю остальным частям тела прикасаться друг к другу. Все касалось, прижималось, терлось, скользило — вминалось.

Август вдруг с детским страхом подумал: а что если она почувствует и проснется? Но спокойное, ровное дыхание, мерное и ласковое движение руки говорили о другом — что она вся во сне, вся во власти инстинктов.

Он пытался в темноте в открывшийся вырез рубашки рассмотреть все же, отодвигая прижатую голову, как выглядит эта божественная, красивая, безумно манящая и волнующая его грудь. Но в темноте не мог ничего разглядеть, кроме белизны тела и движения плоти, то приливающей к его губам, то отливающей. Август закрыл глаза, пытаясь подавить возбуждение, но оно все сильнее рвалось — вверх, вверх, вверх. И он перестал чему-либо сопротивляться и, погружаясь в свои ощущения, поплыл по волнам возбуждения дальше и глубже. К своим спрятанным и просыпающимся инстинктам, к неясному зову томительных, завуалированных, подавленных желаний.

Вдруг Полина дернулась, сильно прижалась к нему и, сжав бедра, замерла неподвижно.

Видимо, ей что-то приснилось…

Утром, когда он еще сладко спал, его разбудила Полина. Она стала ласково тормошить его, низко наклонившись и что-то шепча в ушко.

Он приоткрыл глаза, и первое, что увидел, — сочные, спелые, с большими сосками, красивой формы и неописуемо выпуклые две великолепные груди. В разрезе упавшей рубашки. Закрыв глаза, он чуть не вскрикнул — он наконец увидел грудь Полины. Во всей красе.

Целый день Август ходил под этим неземным впечатлением, а вечером вернулся пораньше, и Полина стала кормить его ужином. Она была в обтягивающей тонкой блузке.

— Августик, как ты спал прошлой ночью? — заботливо спросила Полина, обладающая его мечтой.

— Хорошо…

— Тебе хватало места, я тебя не толкала?

— Нет, нет, — поспешно ответил он.

Ему впервые пришло на ум, что, оказывается, во сне многое можно. Август будет вспоминать об этом потом и пользоваться, но уже как приемом.

Золтан, его двоюродный брат, был в гостях, и на ночь глядя они решили обменяться впечатлениями.

— Как тебе Полина? Понравилось с ней спать?

— У нее обалденно большая, упругая грудь.

— Я с ней спал летом, когда у нас были гости, и…

В этот момент освеженная Полина вышла из ванной и увидела шепчущихся кузенов.

Она игриво схватила Золтана за ухо и воскликнула:

— А ну-ка быстро повтори, что он тебе только что сказал!

Золтан долго не раскалывался, но она держала его ухо, и он сдался:

— Он сказал, что у тебя красивая грудь. Что тут такого?!

— Он такое сказал?!

Августик стоял покрасневший и дико смущенный. Ему никогда в жизни еще так не было стыдно. Он знал, что скорее умрет и ляжет в могилу, чем с ней рядом на одну оттоманку.

— Я не знала, что он в этом уже разбирается… — задумчиво сказала Полина

Ей пришлось сесть рядом и долго уговаривать Августа, чтобы он лег спать. Он ни за что не соглашался, опуская голову и боясь посмотреть в ее зеленоватые с бирюзой глаза. Полина пыталась объяснить ему, что ничего плохого не произошло.

— Это нормально, что мальчикам нравится женская грудь… если нет плохих мыслей… — и она пристально посмотрела на него.

«А чем они плохие? — подумал Флан. — И какие плохие мысли, а какие хорошие?»

Была уже поздняя ночь, когда она уговорила его. Лечь… с ней. Поражаясь его чувствительности.

И как в награду, повернулась к нему так, что его локоть как никогда глубоко погрузился в ее грудь, расположившуюся вдоль руки. А на ухо она шептала ему всяческие нежности, стараясь успокоить, и нечаянно касалась губами его мочки и раковины уха, не зная, как это возбуждает его. И будет возбуждать еще больше и сильнее, когда он вырастет.

Он слушал ее, вздрагивая головой, а локтем сладко ощущал любимую податливую упругость. Не представляя, как он будет жить без этих касаний. Без этого неземного ощущения. Она обняла его и сильно сжала в объятиях. Так ласково, так нежно. В ее родственных объятиях он проспал все следующие ночи. Пытаясь безуспешно справиться с невольным возбуждением. А она боялась отпускать от себя — и ранить — такого чувствительного мальчика.

Которого смущала, соблазняла и восхищала ее божественная грудь. Понимала ли она это?

Они не встречались с Леночкой уже неделю, с тех пор как он вернулся от Полины. Он и думать забыл про их свидания, объятия, засосы. В этот вечер она пришла в его любимой белой рубашке, через расстегнутые верхние пуговички была видна ее нежная шея. Она была хороша, даже без такой, как у Полины, груди.

— Ты сегодня чудесно выглядишь! — сказал Флан.

— Первый комплимент от тебя за все это время. Ура!

Она внимательно смотрела ему в глаза.

— Ты ни разу не позвонил за целую неделю, почему?

— Я был у родственников.

— Я так ждала. Что ты хочешь, чтобы мы делали?

Они, не сговариваясь, повернули к подъезду. Другая пара уже стояла там и обнималась вовсю. Тусклый свет из окна осветил Мишкину руку, щупающую зад Светланы.

На следующий день к вечеру Август спросил:

— Зачем ты щупал ее попу, это ж неприятно. Они сидят на них — в туалете.

— Наоборот, зажимать, мять половинки — очень клево, — ответил гедонист Мишка.

— Что тут может быть клевого? — спросил удивленный Август.

— Ты хочешь сказать, что ни разу не тискал ее еще за половинки?

— Нет. Я брал ее только за бедра, талию, и все.

— Ты сегодня же обязан попробовать. Самое главное — подними ее юбку и щупай их через трусики. Высший кайф.

Августик не очень ему поверил. Вечером, после первых поцелуев, он опустил руки Леночке на талию. Она тепло и нежно прижалась к нему, целуя в шею. Он впервые опустил руки на ее ягодицы… И ничего не почувствовал. Он провел по ним еще вниз и вверх, вниз и вверх — абсолютно ничего, никаких ощущений!

Может, я что-то не так делаю, подумал Флан и потянул короткую юбку наверх, скользя ладонями по ее гладким бедрам. Юбка была уже на талии. Леночка прижалась лобком к его колену. Он погладил ее только начинающие крепнуть бедра и двинул ладони к ее попе. Трусики были не заужены, и он неожиданно коснулся плоти ее голых половинок, разрезанных посредине. Она вздрогнула и сильнее прижалась к нему. Он зря волновался, что ей может это не понравиться. Август стал гладить и сжимать ее половинки. Он еще не представлял, что их можно (что их нужно) раздвигать. Но по-прежнему абсолютно ничего не чувствовал, кроме одного — что Леночке это нравилось.

«Возможно, я ненормальный», — подумал с удивлением Флан. Но через три-четыре вечера он начал что-то ощущать. Теперь его руки первым делом путешествовали с талии к ней под юбку, ладонями он брал ее попу и сжимал, сминая. Руки теперь все время были на шелковых ягодицах, а ее холмик упирался в его ногу все сильней и настойчивей.

— Ты ее раздевал хоть раз? — спросил Мишка-гедонист.

Суббота, они сидят у Августа дома. В четыре часа у них двойное свидание.

— Нет, — отвечает Август.

— Даже кофту не расстегивал?

— Я не думал об этом.

— Ты должен сегодня же ее раздеть и лечь на нее. И по тому, как она отреагирует, решишь, что делать дальше.

— Мне неловко ложиться на нее. Ей будет больно и тяжело. Она — хрупкая.

— Ты ненормальный, Август. Это все делают! Чтобы не появлялся мне на глаза, пока не разденешь ее до трусов. А если ей это понравится, сними и их.

— Ты что, хочешь, чтобы я… — Август задержал дыхание.

— А ты хочешь так и стоять годами в подъезде, никуда не двигаясь?!

Довод был серьезный. И Август про себя согласился; ему уже стало скучно только целоваться и делать монотонно одно и то же в подъезде. Никаких новых эмоций или ощущений это не доставляло.

Ровно в четыре раздался звонок, пришли девочки.

Соревнующиеся пары, чтобы не сказать дуэлянты, тут же разошлись по своим комнатам. Август был с Леночкой в кабинете. Они обнимались и целовались как обычно. Но раздевать ее на ворсистом диване было мало радости. Тем более раздеваться вместе. Август уже догадался, что если он ее разденет и ляжет сверху, то также придется раздеваться и самому.

— Пойдем в спальню, — негромко позвал Август. Леночка встала. Она взяла его ладонь в свою и медленно пошла рядом. Едва войдя в комнату, он сразу же запер дверь и задернул шторы.

Она опустилась на край низкой, составляющей часть финского гарнитура кровати.

— Ты посидишь рядом со мной? — спросила Леночка.

Он послушно повиновался. Опустив глаза, Август увидел ее соблазнительные загоревшие ноги и забравшуюся вверх мини-юбку. Которая ничего не закрывала. А наоборот…

— Поцелуй меня или ты здесь стесняешься? — сказала Леночка. Он вспомнил Полину и невольно глянул на Леночкину грудь.

— Можно я расстегну твою рубашку? — спросил он.

— Ты можешь делать все, что хочешь, и ни о чем не спрашивать, — тихо сказала Леночка.

Август еще поколебался мгновение и повернулся к ней. Непослушные пальцы взялись за верхнюю пуговичку и, чуть дернув, освободили ее из петли. Она закрыла глаза, чтобы не смущать его. Он расстегнул вторую, третью и все до конца. Леночка повела плечами — и рубашка спала с плеч. Август рассматривал ее загорелую девичью кожу, холмики небольших грудей с маленькими красивыми пурпурными сосками.

— Поцелуй, — попросила тихо она. И он как путник, томимый жаждой, приник к ее груди. И начал покрывать ее поцелуями. Она опустилась на кровать.

— И другую, — прошептала она, подставляя их по очереди. Август целовал, возбуждаясь, вдыхая аромат девичьей кожи. Свежего, нежного, юного, нецелованного тела. Она слегка постанывала от приятнейшей боли, когда он ртом засасывал слишком глубоко ее плоть. Август был слишком возбужден и спешно покрывал поцелуями ее грудь, шею, плечи. Лизал языком соски, прикусывая их. Леночка стонала, извивалась и руками прижимала целующую голову. Юбка сбилась на талии, и теперь его левая рука ласкала ее ноги выше колен, шелковые бедра, и как бы нечаянно касалась выступа и впадины между ног.

Через какое-то время она отрешенно произнесла:

— Я сниму юбку, а то она вся помнется. — И еще через секунду она осталась в одних белых тонких трусиках. Август невольно замер, рассматривая низ ее живота, совершенно точеный, с легкой выпуклостью, приподнимающей тончайшие трусики. Как будто какая-то сила склонила его, и он поцеловал ее живот. Прямо над трусиками. Она легла глубже на кровать и закрыла глаза.

«Ты можешь делать все, что хочешь», — говорила ее поза. Как по наитию, инстинктивно он спустился к ее впадине раскрытыми губами и стал целовать внутренние части бедер и ножек. Прямо под холмиком. Она задышала глубже и невольно раздвинула ноги. Его язык скользнул в глубину, а губы продолжали целовать нежную, ароматную, вкусно пахнущую кожу, чувствуя, как будто что-то живое смотрит на него и ждет…

Он опустился губами, поцелуями к Леночкиным коленям, потом поднялся по бедрам опять. Пока не почувствовал, как что-то, словно выступ, с твердостью внутри упирается ему в щеку. Он повел щекой и ощутил тонкую ткань трусиков. Взялся за них двумя пальцами и, ожидая возражений, потянул на себя. Леночка приподняла бедра, чтобы ему было удобней. Последняя преграда упала. В его руках была первая раздетая им девушка. Бастион лежал обнаженный и поверженный.

(Позже он запишет в дневнике: «Тело женщины надо брать рубежами».)

— Ляг рядом, — попросил голос из рая. В одно мгновение сбросив с себя шорты, он опустился возле ее обнаженного тела. Осторожно поцеловал ее подмышку, ребра, пупок и стал, крадучись, спускаться вниз. Первые шелковые волоски коснулись его ноздрей, и он стал аккуратно целовать ее плоть — вокруг треугольника. Она так долго не выдержала.

— Сними их… — сказала Леночка.

Его голый меч вырвался, освобожденный, наружу. Воздух неимоверно возбудил его оголенную плоть. Она рукой подтолкнула его бедра на себя, и он опустился прямо на ее тело. Оба издали какой-то неведомый вздох блаженства. Его член утыкался и ерзал прямо на ее холме, и волосики, слегка дразня, щекоча и покалывая, возбуждали его все больше и больше. Он исцеловывал Леночкину шею. А она, извиваясь все сильней, дрожа, невольно развела ноги. Август неожиданно почувствовал, что проминается, утопая, проваливаясь между ее нежных ножек, которые тут же молниеносно и сильно сжали его меч. Такого блаженства он не испытывал еще никогда. Он был зажат в теснейшем пространстве. Август задрожал с головы до ног, словно перед последним рывком… И он бы сделал этот рывок прямо сейчас, если бы знал как. Леночка непроизвольно то сжимала, то разжимала бедра, дико возбуждая его. Его меч уже был параллельно входу в ее ножны, и она, то раздвигая, то сдвигая ноги, невольно ласкала его плоть своей плотью, все сильней и сильней.

Неосознанно он стал восклицать:

— Сдвинь!.. Раздвинь!.. Сдвинь… Раздвинь…

Что она и так делала безостановочно, прижимая его член с достаточной частотой. Меч был зажат в треугольнике: между внутренними бедрами и аркой, соединяющей их. Но наружной частью арки, ее разрезом, а не внутренней. Он еще не знал, что в арку можно и нужно входить, что в арку можно вставлять, что в арку нужно вгонять… И влагать, отсюда и слово — влагалище. (Не самое красивое слово в русском языке, но что поделаешь, пристойней нет. А жаль…) Август по наивности считал, что это самое большое блаженство, которое он получал, от сжимания и разжимания ее ног. Откуда же ему было знать! В школах ничему подобному не учили, и институтов соития еще не догадались создать. За исключением, может быть, гейш, но это другое. И гейши б ему сейчас не помогли… Его головка мяла боковые лепестки входа, вжимаясь в них и придавливая их. Он наконец почувствовал, как ее тиски, сладкие, твердые и мягкие — повлажнели. Теперь ему стало чуть легче скользить, двигаться и вжиматься в нее.

— О, мой любимый… — неожиданно прошептала Леночка, и он забился в тесно сжимаемом треугольнике.

— Сдвинь… раздвинь… сдвинь…

Она послушно все выполняла. Уздечка была дико напряжена и доставляла Августу больно-сладкие ощущения. Ему казалось, что сейчас все лопнет и разорвется. Его головка проникла и попала теперь туда, где начинался разрез ее попки, ниже крестца. В этот момент Леночка специально приподнимала бедра, чтобы дать ему проскользнуть, и еще сильнее, как ножнами, охватить его клинок. Она стонала и блаженствовала, когда этот раскаленный, упругий, как мускул, меч разрывал ее сдвинутые ноги, вдавливаясь и со всей силой упираясь в ее сокровенное теснилище, подминая все под себя — собой — у входа. Она чувствовала, как загадочная влажность исходит из того места, что называлось на ту же букву «в» и доставляла ей неведомое удовольствие, в результате чего она со стоном сильно сжимала руками плечи и шею Августа Флана. Было ли это его половое воспитание? Безусловно — да.

Они оба еще не знали, чем заканчивается такое возбуждение, от которого все разрывается внутри, и как дать ему выход, натянувшемуся, восставшему и накопившемуся.

Они терзали и ласкали тела друг друга, пока, обессиленные, влажные, вспотевшие, не познавшие удовлетворения, не разделились, впившись дикими поцелуями в дрожащие шеи, оставляя на них неописуемой величины и цвета следы своей страсти.

Временами до этого Флану казалось, что его отросток сломается и оторвется, зажатый треугольником ее ног. И теперь он ощупывал рукою свою плоть, чувствуя, как ее нежные волоски у самого входа… натерли его уздечку. Леночка, все еще перевозбужденно дыша, задыхаясь, целовала его шею, щеки, уши. И что-то шептала, но что, он не мог понять.

Обессиленные, перевозбужденные, они слились в прощальном объятии и так долго-долго лежали молча.

В течение целого месяца все продолжалось в том же духе: плоть терла плоть, сминая, но не проникая внутрь. Теперь Леночка умудрялась, спустив трусики, привстав на носочки, обхватывать его всунутый меч своими ножнами, стоя в подъезде. И сладко-сладко тереться друг о друга. Какое блаженство испытывали оба от касания частей обнаженного тела, темноты, боязни открываемых дверей и воздуха — овевающего и дико возбуждающего своей свободой их половые органы!

Флан, теперь мы знаем, был легковозбудимый юноша, и стоило Леночке коснуться пуговиц на его поясе, как он тут же молниеносно возбуждался. Он распахивал ее пальто, приподнимал в темноте платье, она, слегка потянувшись, раздвигала ноги (в чулочках, которые были лишь чуть выше колена), и он с упоением и стоном погружался, вставляя свой электрод прямо под своды ее арки. И сминая через ее трусики эти своды своей дрожащей упругостью. Они замирали на сладчайшее мгновенье, после чего их тела начинали дрожать, касаться и тереться друг о друга. Пока это фрикцией не напоминало, мощные поршни мчащегося паровоза. Они истирали друг друга в порыве чувств, страсти и невероятного возбуждения. И каждый раз, когда наступал пик, Август поражался, как все это не взрывается и не улетает в космос. От такого невероятного напряжения, накала, давления. Они целовали друг друга безостановочно. Уже Август измял и общупал у нее все — от живота до попы, зная каждую извилину, впадину, выступ, волосок. И с каждым новым прикосновением и общупыванием это знакомое возбуждало все больше и больше — своей бесконечностью и безвыходностью.

Ее половинки так нежно и мягко перемещались в его ладонях, скользя и двигаясь, что теперь — да! — ему это доставляло глубокое удовольствие.

Леночка обожала целовать его шею, уши. Она росла и распускалась в его объятиях гораздо скорее, чем кто-либо мог предположить. Она развивалась не по дням, а по часам. По вечерам! А слаще ее замкнутого, хотя пока и закрытого пространства, ее нежно сжимающего и ерзающего треугольника для Августа ничего не было.

Так, однако, долго продолжаться не могло. После двухмесячных терзаний и мучений наступил предел. Им овладело пресыщение. И начинающая отдавать болью безысходность. Выхода из замкнутого пространства не было. Что делать дальше, он не знал.

Леночка так и не научилась целоваться в губы, у нее не было хорошего учителя…

Август проговорился об этом Мишке, и тот предложил:

— Давай поменяемся. Я научу Леночку, а тебя научит Светка, которую я уже научил.

Август ошарашенно посмотрел на него.

— Она ни за что не согласится. Да еще с тобой!

— А чем я хуже тебя?

— Она влюблена в меня.

— Ты еще будешь много раз удивляться необъяснимости их поступков.

Через пару дней Леночка невинно сказала:

— Со мной говорила Света об этом…

— О чем? — спросил Август.

— Чтобы… ну, нам поменяться. Если ты хочешь, и я научусь… доставлять тебе удовольствие — я согласна.

Август не мог поверить ее словам. В его голове не укладывалось, что кто-то другой будет зажимать и целовать ее.

— Он не будет ко мне прикасаться, а только покажет, как надо, — успокаивала его Леночка.

— И ты не будешь ревновать?

— Ты Свете очень нравишься. Она давно хотела с тобой попробовать.

Он так до конца и не мог поверить, что это произойдет. Но эксперимент начинал обретать реальные очертания. Договорились, что поменяются только на один час.

На следующий вечер, когда за окном — редкость — пошел крупный снег и родителей не было дома, пары сошлись, поменялись и разошлись в разные комнаты.

Целоваться со Светкой ему было скучно и совсем неинтересно, хотя она и показала ему, как засасывать язык и делать поцелуи влажными.

К середине вечера все сошлись на кухне пить чай, опять как ни в чем не бывало. Леночка никогда ему не рассказывала об этом вечернем опыте, но, видимо, она что-то извлекла из него.

На следующий вечер они опять стояли в холодном подъезде, и она сжимала горячую плоть плотью.

Глава 4

Лара

Со временем однообразные свидания стали приедаться. Иногда Миша звал его вечером пойти и посмотреть на женскую душевую. И тогда он видел несказанные россыпи сокровищ — прямо перед глазами — грудей, холмов, бедер. И дыхание его от захватывающего зрелища замирало.

Уже год как родители отдали Августика в балет. Чтобы он меньше времени проводил во дворе. Но от своих дворовых друзей он держал это в страшной тайне. Три раза в неделю к шести он ходил на репетиции: станок и танцы. Август очень хорошо танцевал.

Некая балерина Софич ставила в его школе второй акт «Спящей красавицы». Главную партию в нем танцевала Нина Фатеева, она была на год младше Флана. С великолепной фигурой, стройными ногами, развитыми плечами, она выглядела как классическая балерина, которой все прочили удивительное будущее. Занимались все в тончайших туниках, словно пленка облегающих тело. Грудь, живот, половинки низа — все рельефно выступало под натянутой материей. Август не преминул обратить свое пристальное внимание на точеную фигуру балерины и на ее большие глаза на не совсем красивом лице. Которое совершенно менялось, одухотворялось, как только она начинала танцевать.

Флану досталась роль одного из принцев на балу в честь Авроры. Роль ее возлюбленного и главную партию Софич не хотела давать Августу по какой-то неведомой причине. По этой же причине она почему-то все время придиралась к нему и была с ним строже всех. Сама она была стройная взрослая балерина, с мускулистыми иксовыми ногами и неудавшейся карьерой в столице в прошлом.

Нина самозабвенно репетировала, не замечая никого вокруг. Влажное балетное трико облипало ее тело, обрисовывая каждый изгиб настолько рельефно, что ни о чем уже не нужно было догадываться. Все было наглядно, как в анатомической энциклопедии. Август, сидя на стуле в углу и ожидая своей очереди, не мог отвести взгляда от ее потрясающе стройной фигуры и великолепных, отшлифованных па, которые делала эта фигура. Точеные ножки безостановочно двигались, каждым движением еще больше подчеркивая энергию, умение и совершенство того, что хотела выразить в танце их обладательница. Больше всего в кружении наблюдателя завораживали ее почти зрелые бедра и ноги. А грудь, как у всех балерин, была плоская.

После репетиций Нина переодевалась в странные поношенные платья, а сверху надевала бесформенное, на вырост, с корявой опушкой пальто. Превращаясь из прекрасного лебедя… Даже барон Мюнхгаузен, великий фантазер и мечтатель, не смог бы представить, что под этой ужасной одеждой и уродливым пальто скрывалась одна из лучших фигур в городе.

Во время репетиций Август не пропускал ни одного движения этого уникального тела. Видимо, созданного Богом для одного лишь балета. У Нины не было поклонников, она ни с кем не встречалась, и никто не знал, что она делает вне зала.

Стояла зима, раскатанный снег превращался постепенно в гололед. И по улицам, чтобы не упасть, надо было скользить, а не идти. Особенно это опасно для балерины, для которой ноги и руки — жизнь. И Софич, практичная и рациональная, стала каждый вечер выделять одного из мальчиков провожать Нину-балерину до дома. Если б Нина упала и ушиблась — закрылась бы первая балетная постановка в городе. Этого амбициозная Софич никак не могла допустить.

Насколько Августу было приятно и тревожно смотреть на Нину, когда она кружилась по паркетному полу, настолько ему не нравилось видеть ее переодетой в заношенное, бесформенное, висящее на ней, как мешок, пальто. Он старался не смотреть на нее, когда она облачалась в эту одевку. Сразу терялась вся ее магия, тайна, талант.

По какой-то причине Софич никогда не предлагала ему проводить Нину. Шли слухи, что ее старшая — аристократически красивая — сестра Лина встречается или увлечена отцом Флана, пациенткой которого она, видимо, была. Возможно, за это мстительная Софич отыгрывалась на Августе, хотя он здесь был совершенно ни при чем.

Это первая причина. Второй вероятной причиной было то, что Августик расцвел: стал стройным, симпатичным и привлекающим к себе взоры мальчиком. Такие, как Софич, не любили чужой успех, не терпели привлекательных и симпатичных, — их мучили собственные комплексы, связанные с юностью и безответной любовью.

Репетиции продолжались с удвоенной силой, премьера должна была состояться в мае во Дворце пионеров. Был такой «дворец» в центре города. У Августа были сильные благодаря волейболу руки и крепкие ноги. Однако поддержки, когда надо было взбросить Аврору на плечо и пронести ее по диагонали через весь зал, были для него нешуточной нагрузкой.

Август стоял, опустив руки на ее бедра, ожидая начала музыки. (Балет — интересный вид искусства, пожалуй, самый сексуальный из всех.) Софич, как всегда, что-то говорила, он не слушал. Он ощущал запах, видел стройную шею, касался бедром ее ягодицы. При взбрасывании Нины вверх тела их терлись, соприкасаясь друг с другом. Он не знал, почему его это возбуждает и томит. В одежде — на нее невозможно было смотреть, раздетой — она была совершенством. В этом была какая-то своя патология: он мог смотреть на нее часами во время репетиций, в балетном трико, исследовать взглядом каждый изгиб, каждый сантиметр ее тела. Но куда исчезала ее классная балетная фигура, стоило ей одеться!

Прикосновения к ней, ее талии, бедрам — в зале, на глазах у всех, вызывали у него странное чувство, объяснения которому он не знал. Ему очень нравилось танцевать с ней, она была лучшей — ее прыжки, ее па, ее полеты, — и он выкладывался и старался максимально. Но к этому невольно, интригуя и завораживая, примешивалась какая-то физиология: объятия, касания, возбуждение.

Он любил ловить Нину, когда она летела к нему на руки… Делать с ней высокие поддержки, взбрасывая ее в па де ша над головой.

Август не знал, нравится он ей или нет. (Хотя другим нравился, и весьма.) Нина всегда была сосредоточена на танце и слушала только балетмейстера, которая относилась к ней с большой любовью. Флан даже был уверен, что Нина не знает, как его зовут. Она еще ни разу не обратилась к нему ни по имени, ни как-либо иначе. И он в свою очередь, едва заканчивалась репетиция, выходил из зала и забывал о ней начисто. Вечерами его всегда ждала Леночка в подъезде. Но только Нина опять входила в зал, переодевшись в тунику и пуанты, — он не мог оторвать взгляда от ее фигуры и чудеснейших ножек.

В это же время Август неожиданно познакомился с привлекательной, выше его ростом, девочкой. Которой предстояло впервые разбить маленькое сердце Августика Флана.

Лара Лавицкая была каких-то польских, смешанных кровей (и, видимо, эти капли ей не давали покоя). Стройная, изящная, с красивым породистым лицом и великолепной нижней губкой, чуть растянутой и слегка приоткрытой, которая сама как бы просила — поцелуй меня. Такие губы бывают только у полячек. О, сколько сладких мучений и мук ревности доставит Флану это лицо с точеным носом и неземными глазами, сверкающими, как изумруды. Это будет самое сильное увлечение в юности Августа. (Наверно, порок и недоступность влекут больше всего.)

Она была на год младше его, но по уму, фигуре, кокетству, изящности и сообразительности, чтобы не сказать хитрости, превосходила его как минимум на несколько лет. Август был наивен, смущался и, завороженный овалом ее лица и слегка подрезанными скулами, на первых свиданиях вообще не знал, что сказать.

Лара была роковой девочкой, скорее девицей. Она прекрасно уже знала себе цену, и своей завораживающей, потрясающей зрелой фигуре. (Конституция Лары была уже в постлолитном возрасте спелости.) О Ларе ходило много слухов, и длинным шлейфом тянулись разнообразные сплетни.

Она жила вдвоем с матерью, которая сильно любила мужчин и часто их меняла. В настоящее время ее любовником был Казбек Матиев, который снялся в известном фильме «Герой нашего времени» и стал большой знаменитостью в городе. Часто он оставался ночевать в их комнате-квартире общежитейского плана. Говорили, но лишь говорили, что он не только услаждал в ночных объятиях маму, но баловался ухаживанием и за дочкой. Как-то раз, стоя около единственного подъезда в их доме, Август увидел героя-любовника с щетиной на лице, в кожаной куртке. Тогда — высший шик в городе.

Август был ростом чуть ниже Лары, из-за чего невероятно смущался и комплексовал. (В городе считалось постыдным встречаться с девушкой выше тебя. Почему? — Аллах знает!) Когда он смотрел на Лару, сердце его останавливалось и замирало. Даже ее скулы манили прикоснуться к ним поцелуем. Не говоря уже о губах, — это были самые красиво вырезанные губы, которые Август видел в своей жизни. Он настолько был потрясен и очарован ею, что, даже идя рядом, не приближался к ней ближе чем на треть метра. Лара это понимала и использовала как могла. Она капризничала и вертела их свиданиями как хотела. Из трех просьб о рандеву она соглашалась на одну. Август не спал, Август не мог дождаться заветного свидания. Позже он так и не сможет понять, чем она его приманивала и завораживала. В чем была ее пленительность, от которой он никак не мог освободиться и, главное, не хотел. Она завораживала его: Августу нужно было все время видеть ее фигуру, ее лисье лицо с капризной улыбкой. В ней было что-то колдовское, на грани с цыганским. Словно красивый, порочный омут, манящий броситься в него. И в нем — утонуть. Он мечтал в ней раствориться. Нырнуть в глубину.

Ее дом находился в самом центре города, а за углом на большом экране вечерами для публики показывали бесплатное кино. Отблески с экрана попадали в переулок, где у стены стояли Август и Лара. Он упирался рукой в дом, боясь приблизиться к ней или прикоснуться. Максимум, что она разрешала ему, — это взять ее за руку, когда они прощались. И трепетно пожать пальцы.

Как-то раз мимо проходила Элка Людоедова, взрослая кобыла, мать которой работала с мамой Флана. Элка как всегда шла рядом с каким-то стройным самцом.

— Ты бы табуреточку принес, чтобы удобней целоваться было, — проголосила она в воздух. На весь переулок.

Август был готов провалиться сквозь землю. Лицо его покраснело, он задрожал и задохнулся, не в состоянии взглянуть в сторону Лары. Он готов был броситься вдогонку и убить Элку-суку, но понимал, что этим уже ничего не спасешь. Его польская красавица все слышала. Неожиданно она произнесла:

— Не волнуйся, я могу наклониться.

— Зачем? — не понял Флан.

— Чтобы ты мог меня поцеловать.

Август обомлел, он не мог и мечтать о том, чтобы прикоснуться к ее сочным, спелым, рубиновым губам. А как манила его нижняя губка — безумно!

И она наклонилась к нему сама. Все закружилось в голове у Флана и поплыло. Он успел заметить, как ее глаза прикрылись хвоей, занавесью длинных ресниц, невольно сделал шаг назад, потом приблизился и коснулся ее холодноватых губ поцелуем. И как будто тысячи игл вонзились сразу в его тело. Жар и трепет разбежались по жилам. Он уже знал, что всегда будет хотеть целовать эти божественные с нежным дыханием губы, опять, снова, бесконечно. И подсознательно, где-то в самой глубине укололо, что это вряд ли будет так.

Это была неприступная (по крайней мере для него), гордая красавица, которая, несмотря на то, что была младше, играла с ним, как с котенком. По каким-то своим причинам она, видимо, просто пожалела его: в этот раз подарив Августу первый легкий поцелуй. Когда он наклонился снова, она подставила ему лишь щеку. Он был рад получить и это. И попрощавшись без эмоций, не назначив следующего свидания, Лара спокойно пошла домой.

У нее не было телефона. В городе так никто и не знал, чем занимается ее мать и на что они живут.

Возвращаясь пару вечеров спустя после репетиции домой, Август случайно заметил стоящую у гастронома Лару. Он подошел, пригласил ее прогуляться, и она согласилась.

— У меня в следующую субботу день рождения. Я бы очень хотел, чтобы ты на него пришла.

— А кто у тебя будет? — спросила красавица.

— Только друзья. Родители накроют на стол и уйдут.

— Хорошо, — неожиданно согласилась она.

Август был поражен и счастлив. Он собирался впервые показать ее своему окружению, своему двору, — придворным.

Пришло всего двенадцать человек, самые избранные. Лару оценили все, причем сразу: она была самая красивая. В обтягивающем стройную фигуру платье с достаточно смелым декольте.

Мама целый день готовила его любимые кушанья: оливье, винегрет, печеночный паштет, соления, запеченную индейку, и стол был накрыт великолепно.

На столе, украшенном дорогими хрустальными бокалами, стояли сладкие наливки и бутылки лимонада с золочеными горлышками, — дядя Авель ко дню рождения прислал ему целых два ящика.

Лара села слева от него, а рядом с ней устроился его троюродный брат с забавной фамилией Кролик. Его никто никогда не звал по имени. Кролик учился уже в девятом классе и как самый старший из присутствующих начал разливать наливку в хрустальные бокалы. Все засмущались, многие пробовали спиртное первый раз в жизни, выпили за здоровье именинника.

В домах, где росли мальчики и девочки, алкоголь обычно детям трогать не позволяли. У Флана были модные (особенно мама) и демократичные родители.

Лара выпила первый бокал до дна и согласно опустила ресницы, когда Кролик предложил ей второй. Кузен усердно ухаживал за ней, подливая и подливая… Наливка была очень вкусная, но в ней присутствовали свои градусы. Кролик, однако, не спешил кормить Лару. Чего Август не заметил.

Посредине обеда предложили сделать перерыв. Мишка, будучи до мозга костей гедонистом, не долго думал, как развлечь девушек, большую и прекрасную половину собрания, и предложил сыграть «в бутылочку».

Август никогда не играл в эту игру, но знал о ней понаслышке.

Все сели в круг на блестящем паркете, и Кролик принес пустую бутылку из-под какого-то вина. Смысл игры сводился вот к чему: каждый по очереди крутил бутылку и должен был целовать того, на кого указывало, останавливаясь, горлышко. Целовались только мальчик и девочка, если мальчик попадал на мальчика, то очередь пропускалась. Лара сидела в кругу напротив Августа. Она первая крутанула бутылку и попала на Кролика, которого безразлично поцеловала в щеку. Дошла очередь крутить и до Августа, но как он ни желал, бутылка никак не попадала на объект его желания. Пока Кролик в стоящем шуме, гаме, криках и смехе не придержал ее рукой, направляя на Лару.

— В губы, губы, — закричали юные гости, как патриции, наблюдающие зрелище.

Она, как ни странно, закрыла глаза, наклонилась вперед и подставила Августу губы. К которым он приник со всей силой именинника, пока не закружилась голова.

— До десяти, до десяти! — болели гости.

Он отпустил губы при счете «двенадцать». Она еще удерживала его шею обвивающей рукой. Потом, приходя в себя, Лара удивленно посмотрела ему в глаза. И ее розовый язык коснулся влажности нижней губки.

Выпитая наливка вскоре стала давать о себе знать нетерпеливостью распущенного Бахуса. Минут через десять, устав ждать, каждый, крутанув, сам теперь останавливал бутылку горлышком к объекту желания.

Август уже семь раз целовался с благоволящей к нему все больше и больше Ларой. А время поцелуев становилось все дольше и дольше. Никто уже, впрочем, вслух не считал. Некоторые просто целовались друг с другом — без «бутылочки», указывая пальцем и предлагая:

— Поцелуемся?!

Август, как воспитанный мальчик, придерживался правил. Кролик снова остановил бутылку, чтобы именинник не мучался, и Августу выпало опять целовать Лару.

— До пятидесяти! — заказали зрители, но не стали считать. Доверяя целующимся.

Он целовал губы полячки, касался языком ее языка, и в голове его все кружилось и плыло. А когда он отклонился, она притянула его опять и вскрикнула:

— Считайте до ста!..

И засосала его губы. Август пьянел от ее рта, языка, влажности, аромата шеи, блестящих, взбитых в высокую прическу волос. Такого блаженства от поцелуя он не испытывал никогда. Он отклонился от нее, совсем опьяневший, с пылающей головой. Лара никогда еще не была так нежна с ним и ласкова. И никогда так сильно не манила и не притягивала, как сейчас.

Крики, возгласы, смех сопровождали перекрестное, повальное целование. Но Лару не целовал никто, кроме Августа.

Как невинно, как непорочно, как отдаленно все еще было.

Наконец игра «в бутылочку» закончилась и все сели за стол есть горячее. Кролик с удвоенным усердием наполнял рюмку фаворитки. И Август удивлялся, не понимая, зачем он это делает так часто. Ему еще было невдомек, насколько это действенный прием…

После еще одного бокала Лара сказала, что у нее кружится голова и она хотела бы выйти из-за стола. Но сама она уже встать не смогла. Мишка вызвался помочь ей и исчез вместе с ней почему-то на полчаса. Потом он вернулся, переглянулся с их общим приятелем, и тот тоже исчез. Август не обратил на это внимания, так как праздновали его день рождения, и он должен был находиться за столом. Вскоре приятель вернулся и переглянулся с Кроликом, после чего тот вышел. Его не было уже около часа, когда Август встревожился, что происходит с Ларой и куда делся Кролик. Он быстро вышел в коридор, миновал спальню и дошел до кабинета. Дверь никто не потрудился закрыть, и его взору предстала удивительная картина. Лара лежала навзничь на диване, рука ее была заброшена за голову, а Кролик в это время каким-то маленьким полотенцем вовсю шарил под платьем по ее груди, вдоль и поперек. Лифчик валялся в стороне на диване. Лара слегка стонала.

— Что ты делаешь? — изумленно воскликнул Флан, не поверив своим собственным глазам.

— Привожу ее в чувство и помогаю ей дышать, — как ни в чем не бывало ответил Кролик. — Она совершенно пьяна.

— Что ты искал у нее под платьем? — спросил ошеломленный невероятной картиной Август.

— Она задыхалась, и я помогал ей. На, продолжай, — и он протянул Флану слегка влажное полотенце. От изумления Август взял его и сел на диван рядом с полубесчувственным телом. Кролик тут же исчез. Губы Лары были приоткрыты, и на верхней засохла капелька наливки. Она прерывисто дышала, глаза ее были закрыты. Август никогда в жизни не видел пьяных девушек, поэтому он не догадывался, что с ней происходит.

— Лара, как ты себя чувствуешь? — спросил он осторожно.

В ответ раздался легкий стон. Потом шепот:

— Поцелуй меня, я, кажется, пьяна…

Он наклонился к своей богине и замер, от нее пахло наливкой. Он никогда еще не целовал пьяную девушку, и что-то останавливало, препятствовало, мешало ему. Август поправил ее сбитое на груди платье, одернул задранный на бедрах подол и бесшумно вышел из комнаты. Ему было стыдно и очень неприятно, что она напилась и вела себя, как … перед его друзьями. И все узнали об этом сразу — как только Кролик вернулся за стол.

Позже был вкусный торт и клубничный компот, самый любимый Августа. Веселые гости разошлись со дня рождения часам к десяти. Лару удалось привести в чувство только к одиннадцати вечера.

По центральной, опустевшей улице Август провожал ее домой молча. Сзади шел Кролик, которому было по пути. А возможно, он еще на что-то надеялся, перехватить… Но он не любил неприятностей и осложнений в жизни и на всякий случай шел позади.

Около ее подъезда они остановились. Еще слегка пьяные глаза Лары смотрели на Августа.

— Мне очень понравился твой день рождения. Правда, я должна еще вручить тебе подарок. Приходи завтра, и я сделаю все, что ты захочешь.

Она наклонилась, поцеловала его в щеку и пошла наверх. Август не понял, что она имела в виду.

— Прощай, — сказал он в никуда.

На следующий день история с Ларой Лавицкой разнеслась по всей школе, где учился Флан, и по школе, где училась она. Что ее щупали все, кто хотел, да еще на его дне рождения. Августа ранили эти сплетни. Он отказывался в них верить. К тому же оказалось, что она учится в одной школе с Кроликом.

После балета, часов в девять вечера, он был уже около ее дома. В Лариных окнах свет не горел. Он прождал до десяти вечера, замерзая возле подъезда, прежде чем она появилась… Ее обнимал за плечи актер национального театра Казбек Матиев. Август готов был броситься на рослого актера и вцепиться ему в глотку. Но взгляд Лары пригвоздил его на месте. Холодный, отчужденный, как будто она его никогда не знала и уж тем более не целовала. Странно взглянув, она сказала:

— Я занята.

И исчезла, смеясь, с кавказцем в подъезде.

Август стоял ошеломленный и униженный, глядя вверх. Свет в окнах так почему-то и не зажегся.

Уязвленный, оскорбленный, он возвращался домой, думая, может, они зашли к кому-то на общем этаже.

«Надежды юноши питают», мужчины эти надежды забирают. И разрушают.

Неделю Август ходил и страдал, не зная, как бороться со жгучим желанием увидеть ее. Взглянуть еще раз в красивые глаза, вычерченные брови, соблазняющие губы. Он страдал. Первый раз в жизни он страдал из-за девушки. И дал себе слово, что это последняя, кто так с ним обращается и крутит им, как хочет.

Август не хотел есть, не хотел пить, осунулся. Через неделю раздался неожиданный звонок.

— Куда ты исчез? — вместо приветствия спросил томный голос.

— Не хочу тебе мешать развлекаться с Матиевым.

— Он сожитель моей мамы и пригласил отпраздновать премьеру в его театре.

— С темными окнами в единственной комнате.

Наступила странная тишина. Продлилась минуту, пока она ее не нарушила.

— Я хочу тебя увидеть, мы скоро, может, переедем.

— Поздно, — сказал, раздираемый желанием увидеть, обнять, поцеловать ее, Флан. Мужественный Флан.

— Я не так далеко от тебя, спустись вниз через пять минут. Пожалуйста…

Он не выдержал и спустился, увидев ее в темноте подъезда, в тонком платье с открытой шеей, в расстегнутом пальто. Ее глаза странно мерцали и как будто светились в темноте. Она отступила в угол.

— Иди сюда… — сказала с легкой хрипотцой в голосе.

Он сделал шаг и застыл. От нее так обалденно пахло.

— Целуй меня! Всю, везде, делай, что хочешь! Хочу, чтобы ты помнил, какая я. Сегодня я вся…

Он приник к ее губам, не дожидаясь. Как изголодавшийся, дни не видевший воды, заблудившийся странник.

Она не отвечала на его поцелуи, а только подставляла подряд все выступы и изгибы своего тела, лицо, шею, плечи, царственно поворачивая голову. Он зацеловывал ее нижнюю губку, от которой был без ума, сжимал в объятиях ее тонкую талию. Он исцеловал ее, словно в безумии. Прошел час, прежде чем она, неожиданно попрощавшись, ушла.

Больше Лара никогда ему не звонила, дверь в ее квартиру не открывалась и оставалась глуха. Хотя в окнах горел свет и за дверью явно кто-то был.

(Видимо, смесь Настасьи Филипповны с Грушенькой — в юности — представляла собой гордая, загадочная — уже в этом возрасте — полька.)

Августик страдал, мучался и месяц не мог найти себе места.

Мишка пытался его успокоить:

— О ком ты переживаешь? Опомнись! Весь город говорит, что она «подстилка» Матиева. Вперемежку с проблядью мамочкой. Которая ее же и подкладывает — за подарки и золотые украшения.

Август не реагировал и сидел, бессмысленно уставившись в одну точку

Откуда он знал? Мишка продолжал:

— На твоем дне рождения мы втроем, по очереди, зажимали, целовали и лапали ее, как хотели. Она даже не сказала «не надо»! Она — это порок!..

— Что? — воскликнул, не поверив, Флан.

— Я, Виталик и Кролик. А Кролик просто залез ей в трусы, облапав все там и измяв ей груди.

— Такты, подлец, предал меня!

— Во-первых, я не знал, что ты втюрился в нее, ты мне ни слова не говорил. Во-вторых, при чем здесь я? В какой-то момент мы все трое вместе лапали ее и зажимали, поделив на три части. Она только стонала… от радости.

— Пошел вон! — заорал Флан, вскакивая. Его била лихорадка. Она, его богинюшка, его слабость и страсть, предала… предала сразу с тремя, какая дрянь, какая грязная тварь. Он схватил телефон, но звонить было некому. Некому было ни излить душу, ни пожаловаться.

Он вызвал Леночку и впервые, жестоко, сжимая зубы, разрисовал ее шею засосами, от мочки до мочки. Это были не поцелуи любви, а поцелуи ненависти к другой.

На следующий вечер, после репетиции, Нину-балерину провожать было некому. Он смотрел на ее выпирающие ключицы, большие, навыкате, глаза, подрезанные скулы, — ни в какое сравнение она не шла с грешницей Ларой.

Впрочем, в чем был ее грех? Ева первая вкусила яблоко, да и то по чьей-то высшей задумке.

— Я очень устала, сегодня была трудная репетиция, — вдруг сказала Нина. Она впервые обратилась к нему. — Где ты живешь?

Август до сих пор чувствовал немоту в ладонях из-за поддержек. Он пошел провожать ее, ему все равно было по пути. Проходя мимо дома Лары, он невольно вздрогнул. Оказалось, что балерина живет недалеко от него, около трамвайной линии. И в подъезде они остановились, чтобы отдышаться, пар выплывал у обоих изо рта.

— Спасибо, дальше я сама, — сказала она, переводя дыхание.

— Здесь темно, тебе не страшно?

— Я живу тут восемь лет и хожу всегда одна.

Он не мог оторвать взгляда от ее убогого пальто, ему хотелось сорвать, разорвать на куски и выбросить его. Он не мог поверить, что эта девочка, сияющая и блистающая в пачке каскадами балетных волшебных па, превращается в такое чучело, настоящее пугало, как только надевает это.

Она как будто чего-то ждала.

— Спокойной ночи, — сказал Август, и она стала подниматься, беззвучно ступая по ступеням. У нее была легкая, парящая походка балерины. Он подождал на всякий случай. Услышал, как щелкнула дверь, грубый, похоже, пьяный голос спросил:

— Где болталась? Опять будешь лапшу вешать — балетом занималась…

Дверь захлопнулась, ответа он не услышал. Август про себя порадовался, что родители его принадлежат к интеллигенции и — врачи. Хотя никому этого не показывал. Чем бы он потом ни занимался, он старался быть лучшим. Чтобы они, глядя на его успехи, могли гордиться им так же, как он ими.

Дома мама нежно спросила, как он себя чувствует после репетиции, а папа, объявив его «крон-принцем», пошел смотреть телевизор. Который, как правило, ничего хорошего не показывал.

На следующий вечер Нина попросила проводить ее снова.

В это же время Август сильно увлекся чтением, и особенно — поэзией. Юность всегда связана с сентиментальностью. Он читал все подряд из того, что стояло на книжной полке в кабинете. Ему нравились Лондон, Куприн, Конан Дойл, Жорж Санд. Тогда же он начал собирать библиотеку, заведя знакомство с дамой, заведующей отделом подписных изданий. Она оставляла ему дефицитные книжки. Как оказалось потом, она была пациенткой его отца. И, видимо, не только…

На Августа всегда оказывала большое воздействие печать: изображения, слова, картинки, фотографии. И если это было связано с противоположным полом, они дико возбуждали его, разжигая и воспламеняя буйную фантазию.

Впервые он прочитал слова, связанные с сексом, в нежно-салатном томе Есенина. Сергей Есенин был полузапрещенный поэт. И Август удивлялся и был поражен, что такое разрешили опубликовать. На всю оставшуюся жизнь он запомнил строчки этого поразившего его стихотворения:

Выткался на озере алый цвет зари,

На бору со звонами плачут глухари.

Зацелую допьяна, изомну, как цвет,

Хмельному от радости пересуда нет.

И сама под ласками сбросишь цвет фаты,

Унесу я пьяную до утра в кусты.

Особенно волновало его воображение «изомну, как цвет», что-то гулкое, далекое, тревожно-доступное появилось в голове. И «унесу я пьяную до утра в кусты» — какое таинство, что там произойдет или случится?

Потом он невольно искал во всей поэзии намеки, штрихи, аллюзии, относящиеся или связанные с сексом или эротикой. «Изомну, как цвет…» он представлял, как мяли тело, шею, грудь, бедра. К голове начинала приливать кровь, воображение уносилось куда-то вдаль, его охватывала дрожь. Стихотворение было написано в 1910 году, он не мог поверить, что тогда уже об этом писали. Когда он вырос, ему попался роман, в котором описание женского полового органа, со всеми эпитетами и метафорами, занимало две с половиной страницы. Все течет…

Он поглотил насквозь пятисотстраничный том поэзии, но ничего похожего, никаких упоминаний больше не нашел. А в ушах по-прежнему звучало и представлялось:

…изомну, как цвет.

Таинственно, непонятно, зовуще, сексуально, — притягивающе, завораживающе.

Теперь после каждой репетиции Август провожал Нину домой, она почему-то просила об этом только его. Ни с кем так старательно не танцевала она на репетициях, как с ним, когда он делал поддержки или заменял полностью заболевшего «главного принца». Роль которого он знал наизусть.

Получилось так, что Флан одновременно был вовлечен в отношения с тремя девочками: Леночкой, Ларой и Ниной. Не пересекаясь в жизни, одна другой никак не мешала, а наоборот: они дополняли друг друга для Августа. Он и в будущем будет поступать так, развивая нападение по всем направлениям. «Привычка свыше нам дана…»

В один из вечеров он нашел строфу, которая ему очень пришлась по душе, и он выписал ее в специальную тетрадь:

— Не изменяй! —

Ты говоришь, любя.

— О, не волнуйся.

Я не изменяю.

Но, дорогая…

Как же я узнаю,

Что в мире нет

Прекраснее тебя?

В один из поздних, предпоследних, зимних вечеров, от бессонья и фантазий, он открыл том Пушкина и, к своему удивлению, обнаружил:

Черная шаль

Гляжу, как безумный, на черную шаль

И хладную душу терзает печаль.

Когда легковерен и молод я был,

Младую гречанку я страстно любил.

Прелестная дева ласкала меня;

Но скоро я дожил до черного дня.

Однажды я созвал веселых гостей;

Ко мне постучался презренный еврей.

С тобою пируют (шепнул он) друзья;

Тебе ж изменила гречанка твоя.

(Только «гречанку» нужно было заменить на «полячку».)

В покой отдаленный вхожу я один…

Неверную деву лобзал армянин.

Ах, как точно все. Как поразительно верно! Неужели в прошлом веке чувствовали так же, как он? Это успокоило его немного, но не до конца. Воспоминания о ней, лежащей на тахте, с задранным платьем, пьяной, без сознания, и чужие руки, шарящие по груди, вспыхнули в голове и рельефно предстали перед глазами.

С главы ее мертвой сняв черную шаль,

Отер я безмолвно кровавую сталь.

Это успокаивало.

Август был сентиментален, эмоционален и чувствителен, но инстинктивно скрывал эти черты, стеснялся и прятал от всех, не зная этому названия. В следующие же пару лет он сильно увлекся сентиментализмом и романтизмом. Пока не открыл для себя символистов. И футуристов.

С тех пор не целую прелестных очей.

С тех пор я не знаю веселых ночей.

Тут он был не согласен. Он предпочитал целовать, но другие. Лучшее лекарство от любви — другая любовь.

Я очи знал — о, эти очи!

Как я любил их, знает Бог!

От их волшебной страстной ночи

Я душу оторвать не мог.

Прошло еще две недели, а Флану даже в голову не пришло обнять или поцеловать Нину. Ему хватало плотских свиданий с Леночкой. Нина возбуждала у него желание, только когда была в черном трико и только когда танцевала. Когда она стояла во второй позиции, как стоят все балерины, перенеся вес на одно бедро и уперев руки в пояс, это его абсолютно не возбуждало. Но как только она взлетала в воздух и была изящна, притягательна, грациозна, тогда он, не отрываясь, со вновь вспыхнувшим желанием наблюдал за ней. Но стоило ей надеть платье, а поверх него пальто, ему уже ничего от нее не хотелось. С другой стороны — она не могла ходить с ним по улицам в балетном трико. Он сравнивал ее бедра и Леночкины, ее ноги и Леночкины, их спины, груди, плечи, талии — и не понимал, зачем ему менять «горячее» шило на «холодное» мыло. Он не был уверен, что у Нины существует вообще страсть к чему-либо, кроме балета.

Когда он держал ее за талию в своих руках, а от нее еще пахло сладким потом «Авроры» и бедра ее касались его выпирающей плоти, тогда он хотел исчезнуть с ней за кулисы и там измять, исцеловать это влажное гибкое тело. Но кончалась репетиция, она шла переодеваться и… от желания не оставалось ни следа. Ни воспоминания.

Как-то раз в центре он встретил Лару Лавицкую, недалеко от ее дома. Она остановилась и зовуще посмотрела на него, ожидая, что он подойдет. Он прошел мимо, глядя ей в глаза, чтобы она не подумала, что он ее не заметил. Ее нельзя было не заметить. Ее губки удивленно сложились. Еще никто не проходил мимо, когда останавливалась Лара.

Поздними вечерами после двух свиданий — с Ниной на балете и с Леночкой в подъезде, Август запоем читал, просыпая утренние уроки. Единственное, что ему нравилось в школьной программе, — это литература. В восьмом классе он уже читал «Идиота». В его тетрадь вписывались и, как с ветки, сыпались новые стихи. Конечно, о любви.

В один из вечеров Август пересилил себя и прикоснулся к ее холодным губам. Она стояла в первой балетной позиции. Он попытался согреть ее холодные губы, но из этого ничего не получилось, она была зажата. Руки ее были опущены вниз. Больше Август не провожал ее никогда. Его странный платонический роман с Ниной был окончен навсегда.

За исключением необычного финала. Премьера была назначена на девятое мая, в шесть часов вечера. Все были в костюмах, Нина — в ослепительной с блестками белой пачке. Но не было Меньшова, танцующего главную роль Принца. Спустя полчаса, как занавес должен был подняться, пришло сообщение, что мать не разрешила ему танцевать премьеру из-за больных почек и трудных поддержек. Все участники стояли на сцене как громом пораженные, слушая гул полного зала. Софич нервно глядела поверх Августа.

— Я не могу отменять премьеру, собрался весь город, газеты, телевидение.

Она внимательно посмотрела в глаза Августа:

— Ты помнишь всю партию, целый акт от начала до конца?

Только в эту секунду Флан понял, что это значило. Год работы, репетиций и труда всей школы ложится на его плечи. Он сглотнул ком в горле и кивнул головой. Нина смотрела на него грустными большими глазами.

— Начинаем, все по местам, — хлопнула в ладоши Софич. — Музыка — приготовились!

К своему ужасу, через минуту Август увидел, как расходятся кулисы. Он едва успел отступить за одну из них.

Они блистали с Ниной так, как будто танцевали первый и последний раз в жизни, как будто от этого зависело, будут они жить или нет. Нина летала по воздуху, едва касаясь сцены, окрыленная. А все трудные поддержки с взбрасыванием ее на плечо выходили у него, как будто она была легче пушинки. За весь балет он ошибся только дважды. Но эти ошибки были тут же затушеваны Нининой виртуозной игрой. После долгих криков восхищения и аплодисментов, едва закрылся занавес, он тут же опустился на сцену. Труппа, как по мановению волшебной палочки, обступила его кругом и стала громко хлопать в ладоши. Громче всех хлопала Нина. Она все понимала. Спустя мгновение она вышла вперед, замерла перед ним и присела в глубоком книксене, склонив, едва не касаясь пуантов, голову. Теперь им обоим оглушительно аплодировали, как будто взорвался фейерверк. Он встал, взял ее за талию, она поняла, приготовилась, и он, вскинув ее высоко вверх, пронес на руках по диагонали через всю сцену. Гром оваций разразился в ответ. Это был финал, и его лучшая поддержка, и ее лучшее па за целый год.

Мама была счастлива, а папа, как всегда критически относившийся к Августу и великолепно знающий балет, сказал:

— Я не знал, что ты танцуешь роль Принца. Теперь ты будешь не просто «крон-принц», а «Спящий красавец». Он подошел и, смеясь, обнял Августа:

— Мой сын — моя слабость.

Они танцевали с Ниной еще восемь представлений и даже получили какие-то грамоты от правительства города.

Картинки, картинки. Кто-то подарил на день рождения Августу необыкновенную открытку. На цветной, яркой фотографии была изображена божественная Брижит Бардо. Она была ослеплительной звездой французского кино. Август видел только один фильм, где она играла, «Бабетта идет на войну», и был потрясен. На цветной открытке она была сфотографирована на яхте, полулежа на палубе в супероткрытом бикини. Купальник был голубой и прикрывал лишь половину груди и самую незначительную часть бедер. О, что это был за вид! На надувном матрасе лежала златоволосая блондинка с яркими карминными губами. У нее были длинные, невероятно пропорциональные, стройные ноги, которые касались одна другой возле коленей и были соблазнительно оголены.

Август представил, что должна чувствовать рука, касающаяся их, и не захотел дальше представлять. Кожа с легким загаром, красивые плечи, ниже которых из лифчика чуть не выскакивали две потрясающие груди, — все это разжигало в нем буйные желания и фантазию. Ее соблазнительная поза, великолепные бедра и выточенные руки звали, дразнили и обещали неземное, не давая оторвать от себя взгляда. У Августа захватывало дыхание и кружилось в голове, когда он рассматривал открытку и думал о том, какое удовольствие и радость эта богиня может дать мужчине.

По вечерам он доставал снимок из потаенного места, зажигал настольную лампу и долго-долго рассматривал полуобнаженную Брижит Бардо, не упуская ни малейшего штриха, ни малейшей детали. Ее изящные пальцы были поднесены к губам, она курила длинную сигарету. Август не мог поверить: женщина с сигаретой — это было неслыханно и немыслимо. Август не встречал курящих женщин, пока не переехал в Москву.

К Леночке вскоре он остыл совершенно и перестал ходить на свидания. Она никак не могла понять, почему. Ему начало все приедаться, все было одно и то же, все повторялось. Она вся была одна и та же.

В тринадцать лет Август решил, что он хочет стать актером и поступать в театральный институт. В городе было три театра: драматический, национальный и ТЮЗ. «Хлеба и зрелищ» — этот девиз старались претворять в каждом городе разворовываемой Империи.

Август пошел в ТЮЗ, так как там требовались юные актеры. Фамилия его была слишком известна в городе, и мальчика сразу приняли. Более того, в нем обнаружили природный дар и сразу дали две главные роли в новых спектаклях. Август с детства любил театр, сцену и все, что происходило на ней. Эта любовь останется в нем навсегда. Хотя мечтал он стать актером кино.

Август учился теперь во вторую смену и сразу после школы шел на репетиции в ТЮЗ. Отец, будучи большим поклонником театра, поощрял это увлечение.

Партнерша Августа Светка всегда помнила, что он прибегает дико голодный, и не забывала, как минимум через раз, приносить ему бутерброды, говоря, что делала для себя, а ей есть не хочется. Как-то раз за кулисами, ожидая окончания чужой сцены, он наткнулся на Светку, сидящую в каком-то царском кресле среди декораций.

— Августик, присядь, мой милый, ты устал, — произнесла она томно. — Я так ждала твоего возвращения с работы.

Она играла, Светка всегда играла. Вся жизнь в ТЮЗе была игрой. Сесть было негде, и она предложила ему сесть к ней на колени. Светка никогда ему внешне не нравилась, поэтому опасаться слухов или стесняться было нечего. Она положила ему руки на бедра. Не прошло и пяти минут, как ее губы оказались около его лица, а его губы обхватили ее губы. Скорее механически или непроизвольно.

— Еще, Август, еще, — шептала она, когда он отодвинулся от нее. Она начала увлеченно целовать его сама.

Он пытался уклониться, но она была настойчива.

«Зачем? — не понимал он, — я это делаю». Как будто боясь остановки и читая гамлетовский вопрос, она шептала:

— Представь, что мы репетируем сцену, представь, что это для спектакля.

Он оторвался от ее губ, но продолжал сидеть у нее на коленях. Она неплохо целовалась, и он даже удивился, где она этому научилась. Похоже, это была немудреная наука, но у Флана поцелуи в губы не совсем получались.

— Августочка, мы не закончили репетировать, — сказала она полушутливым тоном.

В этот момент раздался голос режиссера, Августа вызвали на сцену. Прожектора ослепили глаза после темноты, и он невольно прищурился.

Светка пыталась еще несколько раз остаться с ним наедине, «загнать его в угол», пока не поняла, что он этого не хочет. Чему была несказанно удивлена, так как трое взрослых актеров только и делали, что лезли к ней, чтобы позажимать или при каждом удобном случае пощупать, — она была достаточно сдобная для ее возраста, с большой грудью и сложившимися бедрами. Не говоря уже о заде.

Август давно уже слышал, что все мальчики этим занимаются. Во дворе ходили слухи, что кто-то делал это над журналом с обнаженной фигурой женщины, кто подглядывал за мамой или старшей сестрой в ванной, а кто влезал на холодильник от перевозбуждения и там кончал.

Три слова описывали в толковом словаре это действие: «онанизм», «мастурбация» и «рукоблудие». (И было еще одно слово — «малакия», которого никто не знал.) Все три означали одно и то же — «самоудовлетворение». По какой-то причине — то ли из-за количества грязных слухов, то ли из-за непристойности и порочности действия — Август дал себе слово никогда этим не заниматься. И он честно сдержал его… до начала девятого класса.

В сентябре Август шел в восьмой класс. Желания тела и девичьей плоти становилось все настойчивей, тревожней и невыносимей.

Самая близкая дружба у Августа была с сестрами Златой и Зариной. Вообще дружба с девочками у Августа была гораздо крепче и дольше, чем с мальчиками.

Их квартиры к тому же находились рядом, на одном этаже. Зарина — старшая сестра — училась в десятом классе. Она поражала Августа — худая, стройная, дикая — своей экзотической красотой. Златка была его ровесницей, соратником, конфидентом, заговорщиком и, после отъезда Зарины в столичный университетом, ближайшим другом. А пока — «боевой подругой». Они трепались в день как минимум два раза по телефону и три раза украдкой на лестнице.

Мать сестер, истая мусульманка, категорически запрещала дочкам любое общение с противоположным полом. Даже посредством взгляда. И не разрешала Августу совершенно показываться им на глаза в шортах. По поводу чего дочки дружно хохотали, копируя ее акцент, но делали вид, что слушаются. За ними стояло большое приданое, мать была из рода кавказских князей. Хотя, говорят, никаких кавказских князей не было.

А сестрички были свежи, хороши, необычны, модны, привлекательны, забавны и совсем не похожи на других кавказских девушек.

Впрочем, автор нарисует их восхитительные портреты чуть позже.

Глава 5

Лаура

Мы свято верим, что наша первая любовь — последняя, а последняя любовь — первая.

Город был подвержен своим страстям и своим модам… Златка была модница, одна из первых в городе. В этом сезоне все сходили с ума по водолазкам. Обтягивающим, тонким свитерам под горло с отворачивающимся воротником-стойкой. Водолазка — была писк, крик и визг, мечта наступающего сезона. В городе было всего две настоящих водолазки: одна — у диктора центрального телевидения Луизы Дачаевой, другая — у известного фарцовщика Иналика, с которым встречалась соседка Августа по парте Наташа Сотникова. Она была привлекательной блондинкой с двумя метрами распущенных золотых волос, от которых сходил с ума темноглазый Иналик.

Водолазки были безумно дорогим удовольствием, белая стоила 45 рублей, что составляло колоссальную сумму, примерно половину месячной зарплаты инженера. Цветные стоили вдвое больше. Это дорогое одеяние также называлось — «бонлонка», «гольф», и «батник». Златка насела на Августа, как львица, и добивалась, чтобы через Наташку он выбил по блату из Иналика две водолазки — ей и себе.

— Додуши свою Сотничиху, она с тебя глаз не сводит и в гости приходит. Пусть не целует Иналика на скамейке на аллейке, пока не достанет!

У Златки было хорошее девичье чувство юмора.

— А мне что за это? — пошутил Флан и тут же пожалел.

— Ах ты нахал, а дружба, а соседство, а подкормки жратвой, когда твоих родителей нет. А твоя ближайшая подруга Зарина — моя сестра!

— Я только пошутил! — поднял руки вверх Август.

— Не шути так. С любовью к шмоткам не шутят! — засмеялась Златка. Потом серьезно задумалась.

В это же время вошли в моду длинные, до колен, вельветовые кардиганы, без пуговиц и без рукавов.

— Ладно, достанешь к Первому мая водолазку, сошью тебе кардиган, если вельвет купишь.

У Златки уже был длинный жилет шоколадного цвета. Август мечтал о черном, так как темно-синего, его любимого цвета, во всем городе в продаже не было. Августу пришлось дать слово, так как о кардигане он мечтал уже полгода. Но со скользким Иналиком ему совсем не хотелось иметь дело.

И вот почему: прошлой осенью обалденно модным стали плащи «болоньи» темных цветов. В городе было не больше пяти таких плащей: на паре спекулянток, курсирующих в столицу за товаром и дефицитными вещами, на единственном сыне председателя совета министров, а также еще на паре-другой знаменитостей. И, конечно, у Иналика: с него начиналась мода, у него уже зимой была единственная на весь город дубленка.

Август напрягся в том октябре невероятно и через какие-то немыслимые, неведомые каналы достал два плаща «болоньи»: темно-синий — себе и шоколадный — Златке. Одинакового цвета ни в коем случае было нельзя. Они ходили в школу почти всегда вместе. Плащи стоили девяносто рэ, и то по большому блату. Что составляло месячную зарплату того же милого инженера. Августик две ночи и два дня упрашивал отца, и если б не мама, которая была без ума от сына, он бы ни за что не упросил.

Какие он испытывал чувства, когда, завязав узлом пояс на самой модной темно-синей «болонье», шествовал по центральному проспекту в школу, не передать. Златка шла радостная рядом, и они перехватывали, словно глотая разреженный воздух, взгляды всего проспекта на их необыкновенные плащи. Восторженные, изучающие, завидующие, любопытствующие. И оба были на девятом небе от счастья. Только год спустя после их покупки в городе стали изредка появляться на отдельных модниках плащи «болоньи».

Тогда они были в первой шестерке. Теперь же, когда дело касалось «бонлоновых» водолазок, Златка хотела быть в первой тройке. А уж если она чего-то очень хотела!..

В это время Август познакомился с симпатичным мальчиком Робертом, который жил на соседней улице и приходил иногда к ним во двор поиграть в футбол. Они быстро подружились и стали ходить друг к другу в гости, в кино. Проводили кучу времени вместе. Этой дружбе суждено было сыграть в жизни Августа необыкновенную роль.

В семье Чаруевых отнеслись к новому другу сына с большой симпатией и вниманием. Родителей Августа многие знали и очень уважали. Старший Чаруев был главой республики. Это была известная семья, и фамилия их не сходила с языка горожан. У них была огромная квартира с зигзагообразными коридорами-переходами и громадной кухней-столовой, где все время что-то готовилось, парилось, жарилось и мариновалось на зиму. У Роберта было три старших брата и три сестры. Мама его потрудилась на славу. Но из всех детей в доме жили только двое — Роберт и его сестра Лаура. Лаура заканчивала девятый класс и была одной из первых невест в городе. На которую положили глаз многие свахи, и через них нетерпеливые женихи уже присылали сундуки, набитые всем, чем угодно, от золота до тканей, в качестве выкупа для молодой красавицы. Короче, она была королевская невеста.

Квартира их находилась на втором этаже и имела два входа и выхода: один со стороны двора, другой — с улицы. Перед столовой тянулась большая длинная веранда, на которую снизу вела лестница.

Первый раз Август увидел Лауру, когда они с Робертом сидели как раз на этой веранде. Она поднялась наверх в ярком полосатом оранжево-золотистом платье. Европейского стиля.

Роб сидел, развалившись, в кресле-качалке, ожидая, когда мама их накормит, — они собирались в кино.

— Познакомься, это моя сестра.

— Лаура, — сказала она приветливо.

— Август, — вставая, представился он.

— Сидите, сидите, — останавливая, протянула руку она. — Какое необычное имя.

В городе было запрещено и не принято вставать перед девушкой. Девушкам — наоборот — нельзя было садиться в присутствии мужчины.

— Свободна идти, — командирским тоном сказал Роб.

— Что вы говорите! — улыбнулась Лаура. И, повернувшись к Августу, сказала: — Я была очень рада познакомиться с другом Робика, обычно он ни с кем меня не знакомит. Вы — исключение…

— Разговорилась, — сказал псевдонедовольно тот.

— До свидания, — неловко поспешил вставить Август.

— Надеюсь, мы еще встретимся, — улыбнулась вежливо она.

Лаура была на редкость воспитанной девушкой, с утонченными манерами, и совершенно не походила на националку внешним видом, у нее была европейская внешность.

Август знал законы кавказских семей, они ему нравились, и он ничего не ответил.

Через пять минут Лаура выглянула в окно из кухни:

— Мальчики, мама зовет вас обедать.

— Пошли, — сказал Роб и проворно вскочил, что не вязалось с его слегка полной фигурой.

За столом они сидели вдвоем. Подавала им сама мама. Женщины всегда ели после мужчин.

Друзья пошли смотреть фильм «Три мушкетера». Флан смотрел его, наверно, десятый раз и был опять в восторге от Констанции Буоанасье и от великолепной груди Миледи, которую играла потрясающая Милен Демонжо.

На следующий день поздно вечером Роб принес ему датский порнографический журнал, который привез из Питера его брат. На одном из снимков в ложбину абсолютно, совершенно голой женщины были сложены горкой различные драгоценности, полностью закрывая треугольник лобка. Складывалось впечатление, что ее холмик состоит из драгоценностей — драгоценный холм. Август был совершенно потрясен невиданным зрелищем, непредставляемым даже в самых ярко-буйных фантазиях. Он носил журнал в школу, где из-под парты показывал друзьям. Снимок произвел полный фурор и еще месяц обсуждался всей юношеской половиной класса.

Роб дал ему журнал на три дня. Август также показал его невзначай Златке (это был достаточно дерзкий поступок), но она совершенно никак не отреагировала. А возможно, это и была реакция. Август тогда еще не читал великого старика Фрейда. Он увлечется им сильно и тайно в институте.

Все последующие ночи Августу снилось лоно, между бедер обложенное драгоценностями. Он изо всех сил тянулся к этому лону, и, казалось, вот-вот коснется его, но дотянуться не мог.

Теперь все свое свободное время Август проводил с Робертом и через день бывал у них в доме. Изредка они встречали возвращающуюся Лауру, и она, поздоровавшись, растворялась в глубине дома. Однажды она предложила им сходить с ней в кино, так как ее одну вечером не выпускали на улицу, боясь, что своруют. Она с каждым днем расцветала, и вот-вот должно было закончиться ее окончательное формирование в девушку на выданье.

В кино она сидела со стороны Роба и внимательно смотрела на экран. Август не знал и не представлял, о чем она думала. Зато перехватывал большое количество взглядов, обращенных на нее.

Все выходные и праздники они гоняли футбол во дворе или Роб ходил смотреть на его тренировки по волейболу на стадион. Потом они обсуждали девушек-волейболисток, которые иногда играли на смешанных тренировках с мальчиками. Роб увлеченно слушал рассуждения Августа о девушках и девочках, изредка вставляя меткие, остроумные замечания.

Однажды вечером они сидели на веранде, когда появилась в красиво расшитом камзоле Лаура. И села в свободное кресло.

— Чего пришла, иди отсюда, — пробурчал Роб, чтобы показать, что он здесь главный.

— С вами пообщаться, — вежливо сказала она. — Добрый вечер, Август.

— Нечего с нами общаться, я и так тебя вижу каждый день.

— Тогда я поговорю с Августом, — сказала с легким вызовом сестра.

— Он с тобой не будет разговаривать, ты еще и без косынки! У нас дела. — Он повернулся к Августу: — Ты будешь с ней говорить?!

— Да, — ответил Август неожиданно, иначе было бы просто невоспитанно, это был их дом.

— Ну и говорите, — фыркнул Роб и ушел в дом. Они остались на веранде одни, первый раз за все время.

За окнами на кухне было темно, стояла юная ночь, сияла яркая луна, вокруг никого не было. Август и Лаура проговорили около часа, она оказалась умной, интересующейся девушкой.

— В семье все давят на меня, чтобы я начала носить косынку. Особенно старшие сестры и мать. А я не хочу подчиняться этим нелепым законам.

Не носить косынку после 15 лет было большим вызовом городу и нации.

Август молчал, он не знал, что сказать, ему нравились девушки в платках, шалях и косынках. И даже очень.

— Робик говорил тебе, что мы уезжаем летом в лагерь на море?

— Нет, — искренне удивился Флан.

— Мы туда ездим каждое лето, это под Сочи, там очень хорошо. А какие у Августа планы на лето? — спросила она и улыбнулась.

— Не представляю, пока только май. Я никогда ничего заранее не планирую.

— Может, поедешь с нами, Роб очень обрадуется, что у него будет близкий друг рядом.

— Я не знаю, насколько это удобно.

— Я попрошу Роберта, чтобы он попросил папу и, может, удастся устроить путевку.

Неловко попрощавшись и извинившись, что засиделся, Август возвращался домой.

Через неделю Лаура опять вышла к ним на веранду в красивом облегающем платье, едва касающемся колен. Роб уже раскрыл рот, как она, улыбнувшись, сказала:

— Август, можно я с вами поговорю?

— А чего это ты зовешь его на «вы», а меня на «ты»? — съязвил Роб.

— Так принято и воспитанно.

— Значит, со мной ты можешь обращаться невоспитанно? — заключил Роб.

Она была старшей сестрой его друга, и Август не мог отказаться.

— Да, конечно, — сказал он.

Она весело улыбнулась, глядя на брата.

— Он хороший мальчик и любит меня очень, только стесняется это показать, — объяснила Лаура.

— Вот еще, буду я девчонку любить! Не болтай глупости, — смутился Роберт. И вспомнил: — Да, Август, я говорил с папой, он объяснил, что это ведомственный лагерь какого-то министерства, и даже нас туда пускают как исключение.

Август и не ожидал другого.

— Но там через дорогу, прямо у моря, полно домиков, где сдаются комнаты курортникам… — добавила Лаура.

— Мы можем узнать и договориться, когда будем там, а ты приедешь позже, — договорил Роб.

— Я попробую уговорить родителей, — пообещал Август. Зная, что это будет нелегкий номер, чтобы его — одного — отпустили на море, за тридевять земель.

— Это будет мое последнее лето на свободе, — задумчиво сказала Лаура.

— А после школы куда? — спросил Август.

— В медицинский институт учиться.

— Она поедет в Питер, где учится наш старший брат, — добавил Роберт.

— Мальчики, а вам не хочется сходить в кино? И я бы к вам присоединилась.

— Нет!

— Да.

Сказали они одновременно.

— Нас большинство, — засмеялась Лаура, — ты должен подчиниться.

— Так и быть, но только из-за Августа. Ты идешь с ним, а не со мной. С моей стороны даже не думай садиться!

— Согласна! — воскликнула Лаура.

Они сидели рядом в темноте открытого кинотеатра с забавно-туманным названием «Дитр». Их локти нечаянно соприкоснулись. Потом коснулись еще. Такая случайность.

Августу довольно легко удалось убедить маму, и он получил согласие впервые один поехать на море. Через полтора месяца он окончил восьмой класс.

Приближался праздник — Первое мая. Они со Златкой уже готовы были надеть модные нейлоновые рубашки задом наперед, чтобы получился впереди воротник стойкой, а сзади пуговицы прикрыть кафтаном. Златка жутко психовала и переживала, что на демонстрации, где соберется весь город, у них не будет водолазок. Ей нечем будет потрясти общество. Август позвонил Иналику и встретился с ним в центре. Он час увещевал того и пообещал продать ему джинсы старшего брата с кожаной эмблемой фирмы «Ли». И тридцатого апреля, поздно вечером, тот, как «железная маска», таинственно появился в квартире Фланов. Он принес в пакете две белые водолазки одинакового размера. Рассчитаться за них нужно было второго мая. Естественно, ни у кого не было столько наличных денег. Мама после ухода таинственного гостя села с Августом в столовой и долго рассматривала последний крик моды — водолазки. Они были словно живые.

— А кому вторую?

— Златке!

— Сыночек, где мы возьмем такие большие деньги? Это половина моей месячной зарплаты. Отец ни за что не даст такую сумму. Ты знаешь, как он относится к деньгам.

Август щупал «бонлон» и не хотел ни о чем думать, кроме одного — завтра!

В шесть утра он позвонил Златке и сказал одно слово:

— Зайди.

Они прыгали и веселились в кабинете, как дети, словно спасшиеся после кораблекрушения.

Ее головка быстро кумекала:

— Но мы не можем идти вместе, черт, они одинакового цвета. Скажут — инкубаторские!

— Я иду с папой и его институтом, где он декан.

— Тогда все решено, — вздохнул с облегчением ее прямой носик. — Сколько запросил спекулянт? — молниеносно спросила она.

— Сорок пять за каждую.

— Проклятый фарцовщик! Небось своей Наташке за полцены все достает. — Она подумала. — Но я бы и за пять разноцветных водолазок его не поцеловала.

— Я не знал, что ты целоваться умеешь…

— Не умею. А то растрезвонишь по всему городу! Это я образно сказала.

— Я не знал, что ты образами мыслить умеешь. И потом, Корейко (Август так звал ее в честь подпольного миллионера Корейки), когда я кому что «растрезвонивал»?

— Я шучу. Ой, Августик, спасибо большое, я так рада! Сегодня мы им всем покажем! А что с деньгами делать будем? Ладно, после демонстрации решим. — И она неожиданно, в порыве чувств, поцеловала его в щеку.

Злата ушла. В семь утра был подан праздничный завтрак. Мама накануне приготовила оливье, холодец, винегрет. И в полвосьмого они пошли с папой к месту сбора на демонстрацию.

Август был одет в ослепительно белую водолазку, темно-синие, с искрой, приталенные брюки и черные остроносые модные мокасины. Вся улица, весь город, кто восхищенно, кто потрясенно смотрели на Августа.

На полпути отец, одетый в элегантный выходной костюм, спросил:

— Что это все так внимательно разглядывают тебя?

— Они смотрят на водолазку. Это сейчас самая модная вещь в мире. Все мечтают…

— Неужели этот ужас кто-нибудь еще может надеть, кроме тебя!

На другой стороне проспекта он заметил Роберта с сестрой. Они восхищенно, с удивлением осмотрели ослепительную водолазку и радостно помахали ему руками.

— Неужели им такое может нравиться?! — удивленно заметил папа.

— Еще как! — ответил Август.

— А что за девушка с твоим другом? Он уже встречается?

— Это его сестра, Лаура.

После демонстрации, около двух часов, они встретились со Златкой на лестнице и стали делиться впечатлениями, извергая потоки бессознательных восклицаний. Златка великолепно изображала реакцию каждого в школе — от директора до последней первоклассницы. (Интересно, понимали ли сами водолазки, что они неожиданно стали самыми модными в мире?)

— Златка, Роберт и Лаура пригласили меня пойти погулять по аллейке. Пойдем с нами…

— Это кто, Чаруевы, что ли? С правительственными детками якшаешься?

— А есть что-нибудь в этом городе, чего ты не знаешь?!

— Сомневаюсь, — засмеялась удовлетворенно она. — Но ты знаешь, что я не сплетница. Подожди, я только схожу жилет сверху надену, а то у нас… — и она повела плечами, — водолазки одинаковые. Моя водолазочка! — и она поцеловала рукав.

Они громко рассмеялись.

Она появилась с красиво расчесанными волосами, в застегнутом на все пуговицы жилете. Который делал еще более привлекательной и интригующей новоприобретенную драгоценность.

Август сказал:

— Папа дал пять рублей в честь праздника.

— И у меня десять!

— Загуляем! — заорали они и ударили друг друга по рукам.

— Познакомьтесь, — сказал Флан, — это Злата, а это Роберт и Лаура.

Все, церемонно приветствуя, кивнули. Первые полчаса разговор был только о водолазках. О них уже говорил весь город, две школы и один институт.

Роберт стал вдруг невероятно вежливым и воспитанным в присутствии Златки. Златка будоражила все умы. В городе никто не мог понять, почему она при обалденно стройных ножках и классной фигуре ни с кем не встречается, а все время ходит только с Фланом. (Или со своей близкой подругой.) И как они ни заявляли о своих братско-сестринских чувствах, никто в это не верил. Хотя Август считал ее действительно своей молочной сестрой. Они жили бок о бок пять с лишним лет.

— Ну, мальчики, — сказала Злата, остановившись, — как вы будете развлекать своих дам? — и незаметно сунула купюру Августу в задний карман. Он оценил ее жест.

— Кто любит мороженое? — спросил Флан.

— Кто же его не любит? — ответила вопросом на вопрос Златка.

— Я, — сказал Август.

— Будешь пить молочные коктейли!

Их он мог пить сутками.

— Тогда сначала мы идем в кафе-мороженое, а потом на вечерний сеанс в кино.

— Прекрасно, — негромко произнесла Лаура.

Они пошли по аллейке парами: впереди Злата с Лаурой, позади Август с Робертом. По местным строгим законам девушки рядом с мужчинами идти не могли.

В кафе-мороженое стояла очередь как минимум на час. Пока одна из официанток не узнала сына ее доктора и не освободила столик для них без очереди. Не слушая праздничную толпу.

— Я смотрю, весь город склоняется перед светлым именем — Август, — начала подкалывать его Златка. И они с Лаурой продолжали подшучивать над ним, пока Роб, будучи практиком, не воскликнул:

— Вы бы стояли час в очереди на жаре, если б не его фамилия. — И пожал Августу руку. — Не обращай на них внимания, они ничего не понимают.

— Да?! Что вы говорите?!

И разговор-спор разгорелся с новой силой. Август заказал на всех двадцать коктейлей, половину он сам и выпил, помимо этого они заказали себе разнообразных сортов мороженого. Город любил охлаждающие виды развлечений. А Август обожал взбитые до пены-паутинки молочные с сиропом коктейли. Лаура была в восторге от мороженого и даже съела третью порцию, прося прощения за свою слабость.

В кинотеатре «Кавказ» они посмотрели французский фильм «Фанфан-Тюльпан», который всем очень понравился. Потом долго гуляли и в честь праздника не расходились до одиннадцати часов.

Ночью Август лежал возбужденный, его очень впечатлили полуобнаженные девушки на экране и их выскакивающие груди из глубокого, ничего не скрывающего декольте.

Выпускные экзамены восьмого класса подступили в виде абсолютного кошмара, и Златка, которая дружила с дочкой министра просвещения, обещала, что достанет все контрольные и они спокойно решат все дома. Златка была отличницей в школе. Диктанта Август не боялся. Зато алгебру и геометрию — органически не терпел. Теперь за то, что он достал Злате первой в городе водолазку, она готова была делать для него что угодно.

Невероятно, но за день до экзамена Златка достала контрольные работы, два варианта. Все решила сама и дала переписать Августу. Тот, в свою очередь, поделился с товарищами.

Июньские экзамены Август сдал на две четверки и две пятерки, один пример он специально решил неправильно, чтобы не заподозрили, что он стал великим математиком. Лобачевским. Своими успехами он так поразил маму и папу, что был награжден поездкой на море. А папа щедрой рукой выделил ему на пропитание — три рубля в день. Хотя мама обещала еще добавить.

Весь июль Август гонял в футбол, играл за «Динамо» в волейбол и ходил с мальчишками на трек — купаться и кататься. Его удивлению не было конца, когда один раз поздно вечером он увидел Леночку, стоящую с Мишкой у того же подъезда, где они целовались наверху. Через сутки двор узнал потрясающую новость — Леночка начала встречаться с Мишкой.

В середине июля позвонил Роб и сказал, что они договорились о маленькой комнате с кроватью с первого августа и что скучают по нему и ждут.

Мама тут же достала билеты на поезд, и двадцать девятого июля Август впервые пустился в самостоятельное путешествие на Черное море.

Август никогда ничего не боялся и всегда рвался навстречу всему рискованному и опасному, результатом чего были разные невидимые шрамы: едва не выбитый снежком глаз, сломанный, но мастерски, великолепно вправленный нос, удар ломом по голове с сотрясением мозга и несчетное количество драк. В городе среди асов уличных сражений удивлялись, что он, не будучи кавказцем, так хорошо дрался и любил это делать.

Август сразу пошел в вагон-ресторан и купил три бутылки лимонада. Сладкую воду, соки и компоты он мог пить до одурения, потом пить опять. По вагонам ходили немые и продавали порнографические карты. Он купил две колоды, одну себе и одну Роберту. Каждая стоила один рубль.

На вокзале его никто не встречал, и он, взяв такси, поехал в лагерь «Скала». К большому удивлению Августа, Роберт вообще не обратил на него никакого внимания и, едва поздоровавшись, убежал к морю — купаться. И если бы не подошедшая Лаура, он бы вообще не знал, куда идти. Его поразило это легкое предательство друга, которых потом будет немало. Но что странно, обычно обидчивый и непрощающий, Август прощал ему все.

Лаура сама проводила его и познакомила с хозяином, который отвел их в маленькую комнатку на застекленной веранде, где стояла одна кровать, на спинке которой висело полотенце, и больше ничего там не было. Идти на веранду нужно было через две другие комнаты, где жили курортники. Койка стоила столько же, сколько папа выделил ему на целый день, включая питание.

Лаура предложила ему прийти после ужина и пообщаться. Август чувствовал себя неуютно, отчужденно, ему совершенно не понравилось жилье. Но хуже всего — что его собственный друг, ради которого он приехал, даже не обратил на него внимания.

До вечера Август знакомился с окрестностями, сходил к морю, успел сгореть (он был «белый мальчик») и к восьми часам пошел в лагерь. Он честно стал подумывать об отъезде, как только достанет обратный билет.

Лаура сидела с подружкой в беседке в самом центре лагеря и, завидев его, замахала рукой.

— Садись, я сказала Роберту, что ты придешь.

Подружку кто-то позвал, и они остались вдвоем.

— Как ты доехал? Легко нашел нас?

— Хорошо, спасибо. Здесь одна дорога, вдоль моря, и все знают Мацесту.

Из-за освещенной, ухоженной клумбы возник Роберт.

— Привет, Август, — сказал он и уселся на перила. — Как жизнь?

— Прекрасно, — сказал тот и внимательно посмотрел ему в глаза.

— Чем думаешь заниматься?

— Я думал, ты мне подскажешь.

— А я что, ты сам приехал.

Август вынул из кармана и протянул ему запечатанную колоду карт:

— Это тебе подарок.

— За что?

— Ну, что договаривался насчет комнаты, узнавал, звонил.

— А при чем здесь он, это я все сделала, Роберт и пальцем не пошевелил.

— Молчала бы, гамсель[2], когда джигиты разговаривают.

— Так что подарок причитается мне! — Лаура взяла колоду в руки и посмотрела. На обложке — голая большегрудая блондинка, склонив голову и присев, разглядывала что-то у себя между ног.

— Обнаженные девушки? Это для Роберта, меня они не интересуют. — И она передала ему карты.

Наступило неловкое молчание.

— Робик, я считаю, что если ты пригласил друга на море, то должен уделить ему хоть какое-то, но внимание…

Лаура была честная и прямая девушка.

— Я никого не приглашал, это ты пригласила, — огрызнулся Роберт.

— … а не пробегать мимо, не замечая.

— Раз такая хорошая, вот ты его и развлекай! — рявкнул Роб и вышел из беседки.

Август не мог поверить своим ушам.

— Не обижайся, у Роберта переменчивый характер. И через пару дней…

— Спасибо, — проговорил ошеломленный Август. — Не волнуйтесь, я просто соберу завтра вещи и уеду обратно.

— Пожалуйста, не надо обижаться, твои родители так хотели, чтобы ты отдохнул. Я обещаю уделить Августу максимум внимания. Хочешь, пойдем в аллеи погуляем или сходим к морю.

Он согласился, так как делать ему было абсолютно нечего. Впреди предстоял целый вечер. Он не знал здесь ни одной души.

Они разошлись в полночь, он поблагодарил Лауру за прогулку, она протянула ему руку на прощанье, и он пожал ее. Полночи Август не мог заснуть на узкой кровати, несмотря на доносившийся успокаивающий плеск моря, — он был потрясен предательством друга.

На следующее утро Лаура пригласила его посмотреть лагерный футбол. Играли на большом теннисном корте шесть на шесть. Они сели с Лаурой рядом на скамейку. В одной из команд заболел мальчик, и, внимательно осмотрев новые китайские кеды Августа, физрук лагеря подошел к Лауре и спросил, кто это такой.

— Это друг Роберта, он приехал к нам в гости.

— А он умеет играть в футбол?

Лаура прищурилась от солнца и кокетливо сказала:

— Думаю, не хуже ваших.

Ему тут же предложили сыграть в защите. В противоположной команде играл Роберт, который делал вид, что вообще его не знает. Август согласился, в результате он играл в полузащите и в нападении. Из трех забитых голов в матче два забил он. Он финтил лучше всех, за исключением Роберта, против которого он играл, не дав забить ему ни одного гола, зная все его финты. Сразу после матча физрук подошел к ним опять.

— Тигран, — представился громадный смуглый красавец.

— Август, — ответил сгоревший худощавый мальчик.

— Где ты так научился играть в футбол?

— Во дворе.

— А я думал, в спортивной секции. Мне нужен такой игрок, как ты, только в нападении. Я тебе предлагаю играть сразу за сборную лагеря.

Август не знал, что ответить.

— Будешь играть со своим другом…

Лаура вступила в разговор:

— Чего это он должен просто так играть за ваш лагерь?

— А что он хочет взамен?

Лаура, улыбнулась таинственно, сразу став агентом Августа:

— Хотя бы чтобы его кормили три раза в день и у него были силы бегать по жаре.

— Я сегодня же поговорю с начальником лагеря и постараюсь все устроить. Где ты живешь, далеко?

— Напротив, у моря, снимает комнату, — ответила агент Лаура.

— Небось одну койку?

Август грустно кивнул.

— Хорошо, можешь приходить и периодически ночевать в моей комнате.

— У него лучшая отдельная комната в лагере, — тихо сказала Лаура Августу.

— До вечера, — проговорил физрук, — встретимся после ужина.

Площадка опустела, кроме двух-трех человек. Роберт ушел, даже не попрощавшись.

— Лаура, неудобно получилось насчет еды в лагере…

— Наоборот, — расширились ее глаза, — здесь в окрестностях вообще негде питаться. Курортники все сами готовят. Это будет класс, если Тигран договорится. Я на него нажму, когда будем на море.

Потом, как будто вспомнив, она спросила:

— А ты, наверно, даже не завтракал сегодня?

Август смущенно отвернулся.

— Пойдем, я что-нибудь попрошу на кухне, компот с печеньем или фрукты.

Она взяла Августа за руку и попросила нежным взглядом следовать за ней. Его тронула эта забота. А поразила — мягкость ее руки. И выразительность глаз. Она его совсем не знала и так заботилась о нем.

Лауру удивила скромность Августа.

— Не стесняйся. Ты честно заработал трапезу, играя за лагерную команду и добившись для нее победы.

— Ты действительно смотрела?

— Я наблюдала за тобой, — сказала она многозначительно.

Уже на следующий день после первой игры сборной, когда они победили смешанную команду воспитателей и вожатых и он забил победный гол, об Августе заговорил весь лагерь. Лаура взяла над ним полное шефство, и все, кто хотел о нем что-либо узнать или поговорить с ним, обращались сначала к ней.

Лаура невольно располагала к себе — своей добротой, заботой, вниманием. Но для Августа она по-прежнему оставалась лишь сестрой друга, не более того. В лагере она была на особом положении, в силу своего возраста и поста, который занимал ее папа.

Теперь в жизни Августа появился распорядок. Под сильным нажимом его покровительницы «футболиста» присоединили к трехразовому питанию, он ел за одним столом с Тиграном и очень красивой турчанкой Айсидорой, воспитательницей старшего отряда, в котором формально числилась и Лаура.

С десяти до двенадцати был футбол. С двенадцати до половины второго — пляж и море. В четверть второго — обед, затем тихий час. С четырех до шести опять футбол. Потом ужин. А вечером каждый себя развлекал как мог. Через несколько дней в порыве благодарности за великолепную игру Тигран пригласил Августа в международный лагерь «Спутник».

Август надел единственные белые модные брюки, летнюю пеструю рубашку «парагвай», и к девяти они тронулись в путь. В лагерь было просто так не пройти, он строго охранялся, но у Тиграна везде были связи и знакомые. Его приятель служил заведующим танцплощадкой лагеря, знаменитой на все побережье. Там играли «живой» джаз и на паркетном полу танцевали настоящие «сокровища». С Тиграном они приблизились к освещенному помосту.

— В виде исключения покупаю тебе шампань-коблер, — улыбнулся физрук.

Рядом находился открытый бар, вокруг которого сидело и стояло множество молодых людей с бокалами. Август никогда в жизни не видел бара и был поражен. Это была совершенно другая жизнь. Все курили. Август никогда еще не видел таких пестрых ярких одежд.

Он впился глазами в танцевальную площадку, где под медленный томный блюз танцевали девушки в узких джинсах невиданной красоты. Он молниеносно погрузился совсем в другой мир и не мог оторвать от них взгляда. Это были неземные создания.

— Можешь себе представить, они все иностранки, — раздался голос над его ухом. — Ни одной нашей.

Август затаил дыхание. Никогда в жизни он не видел иностранок. Ни одной. Сколько он мечтал и грезил увидеть их живыми после журнальных картинок, почувствовать их влекущую разницу. Их притягивающие, заграничные черты. (Только потом, гораздо позже, он убедится, что русские девушки — лучшие, самые чувственные в мире.) Сколько он мечтал о Европе, Америке: поехать, увидеть, почувствовать…

— Выпьешь коктейль, и я тебя познакомлю с одной венгеркой, очень стройной, потанцуешь с ней.

Август чуть не захлебнулся градусной влагой. Он не мог представить себе в самом восторженном сне, что будет танцевать с живой иностранкой. Прикоснется к ее руке, плечу, талии, бедру.

Он залпом, не почувствовав, проглотил первый коктейль в жизни. Тигран уже был на танцевальной площадке и брал за локоть девушку в голубых джинсах. Джинсы уже были тогда на пике высокой моды, а цветные, не синие джинсы, считались чем-то заоблачным и недостижимым. Пара уже направлялась к Флану, и он чуть не провалился сквозь землю от страха. К нему шла живая, настоящая, неземная иностранка.

В очень красивой блузке и невероятно модных джинсах.

— Это Сирена, а это Август.

— Прифет, — сказала она с сильным, но очень милым акцентом. — Потанцуй!

Он не понял, что она хотела сказать.

— Она приглашает тебя танцевать, — перевел Тигран.

— Меня? — не поверил Август и почувствовал легкий озноб. — Я в жизни не танцевал с иностранкой.

— У них такие же… — начал сентенцию Тигран.

Сирена взяла Августа за руку и потянула в средину. Он едва успел передать свой бокал Тиграну.

Август любил танцевать и в разных лагерях, куда его каждое лето забрасывали родители, научился неплохо двигаться. Будем справедливы: он хорошо танцевал. К тому же балет…

Зазвучал медленный фокстрот. Но он не мог осмелиться взять ее за талию. Она сама обняла его за плечи и повела. С ней очень легко и приятно танцевалось. Ему еще ни с кем не было так воздушно и сладко танцевать, как с Сиреной. Август был грациозен в танце, сказывалось его балетное классическое воспитание. От ее кожи и волос исходили неземные запахи. Они в унисон двигались, попадая в такт, и очень тонко — в движениях — чувствовали музыку. Многие стали оборачиваться на ритмичную, стильную пару. Музыка закончилась, и раздались аплодисменты.

— Эщо, эщо, — запросила Сирена. Начался твист. И тут она показала все, что могла, такое, что не умела ни одна здешняя девушка, — раскованность и гибкость тела. Теперь они танцевали в центре площадки, и на них смотрели уже абсолютно все. Август старался как мог, но до нее, до ее быстрых, ломающих тело движений ему было еще расти и расти. В конце она сорвала гром аплодисментов.

На третьем танце он уже выкладывался как мог, чарльстон был его коронкой. Они танцевали полвечера вместе. И Тигран обещал привести его завтра, только для Сирены.

— Я не знал, что ты так классно танцуешь, — восхищенно говорил он по дороге. — Тоже во дворе научился?

Август улыбнулся в темноту морской ночи:

— Я балетом занимался чуть-чуть.

— То-то же, — с удовлетворением вздохнул Тигран. — Как тебе девочка?

— Великолепная. Такая легкая в танце.

— Я про другое.

— Про что? — не понял Флан.

— Хочешь с ней встретиться и пойти погулять?

— А ей будет интересно?

— По-моему, ты ей очень понравился. По крайней мере как танцор. А хорошему танцору и тореадору женщины отдают все.

Они весело рассмеялись, и Тигран уговорил Августа переночевать в его большой, пахнущей воздухом моря комнате.

В десять утра они пошли на матч сборной лагеря, который судил сам Тигран. Началось первенство лагерей Юга. И Август играл в команде центральным нападающим.

После ужина они опять направились в «Спутник». Сирена с кем-то танцевала, но едва завидя их, тут же оставила своего партнера и в танце подлетела к ним.

— Потанцуй! — с улыбкой воскликнула она. Но сначала Тигран, взяв за локоть, отвел ее в сторону. Они о чем-то говорили, жестикулируя, пока Август наблюдал за танцующими на площадке. Второй Сирены не было, но были уверенно и стильно танцующие девушки. Он все не мог поверить и охватить разумом, что все они — иностранки. Его помнили со вчерашнего вечера, ему улыбались, и кто-то подошел пригласить на танец. Возникшая Сирена замахала руками и что-то сказала по-английски. Флан, к сожалению, учил в школе немецкий.

Они начали танцевать. Теперь он чувствовал ее как свое тело и танцевал гораздо уверенней. Она глядела на него ласковым взглядом и всячески поощряла нежными улыбками. Август старался. Тигран нашел себе партнершу-француженку и танцевал рядом, наблюдая за ними.

Ближе к концу вечера Сирена вдруг выговорила на русском одну правильную фразу:

— Пойтем на море гулять.

Август улыбнулся, почувствовав, что кто-то научил ее этой правильной фразе. Они пошли вдоль берега фосфоресцирующего моря, среди летающих светлячков. Все было таинственно, прохладно, свежо и интригующе.

— Где вы живете? — спросил Август.

— В Будапешт, — ответила, улыбнувшись, она. — Сятем, — предложила Сирена на пустынном пляже, указывая на лежаки. Они сели друг против друга.

— Ты очень танцуешь! — сказала она.

Август понял, что она хотела сказать, и поблагодарил.

— Я очень хотела прийти видеть твой футьбол, но я завтра уезжал Ялта.

Август и не ожидал, что это неземное удовольствие — общаться с Сиреной — продлится. Вечной нирваны на земле не бывает. Он сидел смущенный, не зная, что сказать или сделать. Он первый раз в жизни был наедине с иностранкой. Она была совершенно из другого мира, абсолютно неведомого ему.

Волны, тихо плескаясь, танцевали свой полонез. Сюда еще доносилась музыка из лагеря.

— Потанцуй, — сказала она. Он встал, и они начали медленно танцевать на гальке, вплотную прижавшись друг к другу. Ее красивое лицо было совсем рядом, в сантиметре от его лица. Она прерывисто, нежно дышала. Он не мог осмелиться, она не была Леночкой, она была иностранкой. Он злился на себя и пытался найти хоть каплю исчезнувшей смелости. Но никак не мог решиться и переступить невидимый барьер. Ему было всего лишь пятнадцать лет.

На прощанье, после танца, они поцеловали друг друга в щеки, и она задержала его губы около своей щеки. Видимо, это был какой-то знак — для более опытного… Но Август его не понял.

Так закончился его молниеносный роман с иностранкой. Лежа ночами в кровати, он долго не мог заснуть, мечтая о том, как бы все было, если б она не уехала.

Через два вечера Тигран познакомил его с полькой, но она не умела танцевать, как Сирена. Хотя у нее были очень красивые губы и шея. Это напоминало ему кого-то…

Часто поздно вечером Тигран с турчанкой Айсидорой и Августом уходили в море на лагерной спасательной шлюпке. Когда заплывали далеко, Август пересаживался на весла, а они сидели сзади на корме и о чем-то таинственно смеялись. В лагере поговаривали, что у них был роман, но никто точно ничего не знал, и целующимися их не видели. Турчанка была загорелая, с курчавой головой, стриженной под мальчика, и с великолепной, как у статуэтки, фигурой. Смуглость ее тела возбуждала и звала коснуться этой необыкновенной кожи. Она строила глазки одновременно и Тиррану и Августу и была уже по-женски кокетлива. Ее возраст определить было трудно: есть такие вечно юные лица. Но никто в лагере не сомневался (вечно гамлетовский вопрос), что она давно уже была женщиной.

Когда они пристали к берегу, Тигран сказал, что гребле он его может подучить. Рассмеялся и добавил, что завтра вечером старший отряд идет на всю ночь в лес — печь картошку у костра. Он приглашает и Августа.

После вечернего ужина все запаслись рюкзаками, одеялами, картошкой, спичками и фонариками. Они шли около часа по темному лесу, ведомые Тиграном, как Данко, к костровой поляне. Роберт теперь все старался примазаться к Августу, наблюдая его необыкновенную популярность в лагере среди детей и среди взрослых.

Лаура была одета в тонкий сарафан и вместе с Тиграном закладывала картошку в яркий костер под уже обгоревшие внизу головешки. Потом Августу дали прут, которым нужно было прокалывать и вытаскивать из огня обуглившуюся снаружи картошку. Август никогда не ел запеченную картошку, и Лаура всячески старалась ему помочь. В три часа ночи все повалились сытые и сонные на разбросанные вокруг одеяла — спать. Тигран объявил, что разбудит всех к шести, чтобы к семи вернуться в лагерь. Костер догорал, ночь начала гаснуть тоже. Все легли вповалку. Лаура оказалась между братом и Августом, защищенная с двух сторон. Август пытался найти голове удобное положение, он еще никогда не спал без подушки. Лаура, увидевшая это, протянула свою руку и положила ему под голову. Это был дружеский жест, и Август оценил ее внимание к нему и заботу.

— Так будет удобней, — сказала она в бликах догорающего костра. Он не знал, что делать, и медленно, неуверенно опустился на ее руку. Все моментально уснули, убаюканные лесным воздухом. У костра невдалеке сидели сторожившие их Тигран и турчанка, они были ответственные за мероприятие.

Спросонья Август решил, что ему показалось… Он двинулся, шевельнул головой и почувствовал, как его губ касается что-то, еле ощутимо, будто нечаянно. Он попытался понять, что это. Август лежал на ее запястье, спиной к ней. Ему не почудилось и не померещилось: пальцы Лауры касались его губ. Его дыхание согревало их. Когда он вдыхал, то касания не было. Но когда он выдыхал, ее пальцы касались губ Августа.

Он был смущен тем, что неожиданно это нечаянное прикосновение ему так безумно понравилось, было приятно и странным, непонятным образом возбуждало. Стараясь дышать ровней, он выдохнул и снова ощутил ее нежные пальцы с тонкими ногтями. Испугавшись, что могут увидеть, хотя вокруг была абсолютная темнота, он приподнял голову и посмотрел — у догоревшего костра никого не было. Он осторожно, думая, что она спит, опустил голову на ее руку опять. Сомнений не было, пальцы то касались, то скользили, то перебирали, как по клавишам, его губы. Это все во сне, подумал он. И ему стало жутко стыдно, что он прикасается к пальцам спящей Лауры и пользуется ее бессознательным состоянием. Он хотел отодвинуться назад, но тогда бы он просто коснулся ее тела. А это был бы полный кошмар и нарушение всех земных табу.

Они были укрыты одним шерстяным одеялом до шеи. Он старался этого избежать, но, выдыхая, невольно скользил губами по ее пальцам. Несколько раз, случайно, он провел по ним языком, облизывая горящие губы. Это давало такое томное и сладкое ощущение, что он не мог ему сопротивляться. Он даже потянул один из пальцев внутрь губ, но вовремя остановился. Она что-то пробормотала, видимо, во сне, но рука ее оставалась под его шеей, и он лежал щекой на ней. Август дико боялся, что она подумает — если вдруг проснется, или, не дай Бог, почувствует его губы. Это было немыслимо и непостижимо: совершенно неприступная Лаура лежала рядом с ним, почти касаясь его. О которой он и думать бы не посмел, не говоря о том, чтобы приблизиться.

Так, с ее пальцами на губах, Август и не заснул до рассвета. Ощущая их близость каждую минуту.

Весь день он избегал встречи с Лаурой, ему было ужасно стыдно за свой скрытый нескромный поступок. Он даже не хотел представлять, как бы обиделась она, узнай о том, что произошло.

Поздним вечером Август сидел один в центральной беседке и продолжал думать о прошлой ночи. Раздались шорохи, и мелькнула тень.

— Добрый вечер, Август.

Он вздрогнул. Это была Лаура. Она вошла в беседку и медленно приблизилась к нему. Август опустил голову, лицо его пылало. Он старался не смотреть в ее сторону.

— Почему ты грустный? — спросила ласковым голосом она.

Она села рядом с ним. Стояла тишина. И вдруг она спросила:

— Можно, я положу голову тебе на колени? Я почти не спала прошлой ночью…

Сначала ему показалось, что ему показалось. От слов «прошлой ночью» его зазнобило. И вдруг, к своему изумлению, он почувствовал, что ее голова опускается на его колени. Глаза Лауры смотрели на его подбородок. Сначала ему померещилось, что он ослышался:

— У тебя очень нежные губы. Поцелуй меня… — и ее дыхание коснулось его шеи.

«Не может быть! — воскликнул он про себя, как безумный. — Это мираж».

Тогда она повторила:

— Не бойся. Мы одни, поцелуй меня.

Не соображая, что он делает и чем это грозит в будущем, кто у него лежит на коленях (царская невеста!), он стал медленно наклоняться к ней, она едва потянулась вверх, и через мгновение ее губы ощутили его губы и, сомкнувшись, они слились в поцелуе.

У него перевернулось все в голове и поплыло. Он в ужасе оторвал свои губы и встряхнул головой.

— Не стесняйся, никто не увидит. Я сама хочу… — И она снова потянулась губами к его губам.

Он не закрыл глаза, и теперь ее лицо было прямо у его лица, а зрачки смотрели в зрачки. Ее ждущие глаза стали медленно закрываться хвоей густых ресниц. И губы вложились очень мягко в его губы, и правая рука обвила шею Августа, притягивая к себе.

Какое-то время он ничего не помнил. Потом до него стали доходить звуки, движения, запахи.

Август совершенно не представлял, что же теперь делать и куда девать свои руки, которые он убрал, чтобы не коснуться ее, и теперь держал в воздухе.

Лаура открыла глаза, взяла его ладонь, накрыла своей и медленно-медленно опустила вниз, положив ее на грудь. Август вздрогнул, как от электрошока. И только минуту спустя ощутил, какая у нее упругая грудь, о которой он не то что не думал, но даже и не подозревал. Она носила свободные платья.

— Еще, еще, — попросила она. — Мне очень нравятся твои губы.

Раздались шаги. Это было второе, что его безумно поразило: она даже не подумала пошевелиться. Он отскочил как ужаленный. Сев на расстоянии. Шаги прошли мимо, в стороне.

— Не будь таким нервным, — нежно успокоила она.

И ее губы снова нашли его. Августу показалось, что она еще не целовалась никогда, так как поцелуи были детские, мягкие. Его ладонь ощущала, как вздымалась ее, неожиданно приятного размера, грудь. Но ему бы и в голову не пришло попытаться сжать ее. Просто его рука лежала на ее груди. Она увлеченно давала ему свои губы, и чувствовалось, что этим поступком она хочет переступить какой-то барьер. Он положил вторую руку на ее обнаженное плечо, она была в летнем платье без рукавов. Август попытался понять, что он ощущает, но не смог, все еще не веря до конца в реальность того, что происходит. Лаура, не дождавшись, положила свою руку на его, прижав ими свою грудь.

— Так приятно, — прошептала она. И свободной рукой нежно притянула голову Августа к себе.

У него был совершенно ошарашенный вид: он никак не мог прийти в себя от случившегося. И уж о каких-то действиях не помышлял тем более.

Они разошлись в четыре утра. И все это время ее голова лежала у него на коленях.

Он остался ночевать в лагере. Целый день играл в футбол, был на пляже, вдали от лагерного, и Лауру не видел.

Однако вечером, сразу же после отбоя, когда разрешалось ходить только воспитателям, она появилась в беседке. Август уже собрался идти в снимаемую мансарду досыпать за две прошлых бессонных ночи. Когда вошедшая бесшумно Лаура попросила:

— Останься еще на чуть-чуть.

Он не мог ей отказать: она была милая девочка и уделяла ему столько внимания. Сколько он и не ожидал. Такого, что он и не ожидал. Она села совсем рядом, он привстал со скамейки.

— Не надо быть таким вежливым и вставать: это я не должна садиться в твоем присутствии, — заметила мило она.

Август невольно улыбнулся ее интонации, вспомнив национальные традиции. Они находились в другом мире, далеко от своего города. Законы той жизни не имели отношения к этой.

— Ты не ожидал меня увидеть? — спросила принцесса.

Он не знал, что ответить. Он был смущен и не смотрел на нее.

— Август не рад?

— Что вы, вы…

— Сестра друга, и ты всегда мне рад — правильно?

— Примерно так.

— А как не сестра я не ассоциируюсь ни с чем в твоем сознании?

Она перешла с ним на «ты», но официально.

— С чем? — не понял Август.

— С кем. С девушкой, например.

— Конечно, конечно, — поспешил Август в ловушку.

— Значит, на девушку я все же похожа?!

Он старательно кивнул, не глядя.

— Тогда поцелуй меня!.. Их обычно хотят целовать… — и ее губы оказались около его лица. Ему некуда было деться, их плечи касались. Он поцеловал ее щеку, шею.

— Еще, еще, — шептала она, не давая ему остановиться. Потом, повернувшись, положила руки ему на плечи, а ее грудь прижалась к его груди. Он впервые невольно, не специально обнимал Лауру. Они целовались в центральной беседке лагеря, от одной этой мысли у него шуршало что-то в черепной коробке и шевелились волосы от ужаса на голове. Ее, казалось, абсолютно не волновала девичья репутация. В будущем она с лихвой докажет это. Она была очень смелая девочка в любви.

Август оторвался от ее нежных губ.

— Лаура, я хотел спросить…

— А разве еще не понятно?.. — мило полупошутила она.

— В ту ночь у костра вы спали?

— Нет, естественно, я млела от прикосновения твоих нежных губ к моим пальцам. И молила Бога, чтобы ты не останавливался.

Он взял ее кисть, задумавшись, и впервые поцеловал руку девушке. У нее была очень шелковая кожа и узкая кисть.

— Спасибо, — выдохнула она и наклонилась к его губам.

К трем ночи у него онемели все члены тела, кроме одного. Стояла августовская полупрохладная ночь, руки Лауры, как лианы, обвивали его и держали в своих объятиях. В эту ночь он не был смелей или решительней. Ее имя и положение невероятно сковывали его. Август не мог вести себя с ней свободно, как с другими. Лаура была сделана из высокопарадного царского материала.

Завтра предстоял полуфинальный матч по футболу, и он бессмысленно пытался собраться с мыслями, как он будет бегать по жаре и откуда возьмутся силы. Ночные свидания, оказывается, могут выматывать до… Лаура не выпускала Августа из своих объятий. Пока его голова не упала на ее плечо.

— У вас же завтра матч! — вспомнила она. — Я эгоистка. Пойдем я тебя провожу.

Она спокойно шла по территории лагеря и сама отвела его к домику, где за ним числилась кровать. Совершенно не волнуясь, что кто-то может их увидеть.

Матч он сыграл кое-как и сам удивился, что умудрился забить гол. Вечером он пропустил ужин и не появился в лагере. Зато куцый выцветший хозяин с непонятной усмешкой сообщил, что к нему — гостья. Это была Лаура. Они пошли гулять к морю, так как он не мог приводить к себе гостей на веранду. Из-за договора с куцым. Бред.

— Как вам удалось уйти из лагеря?

— Я забыла спросить, — улыбнулась она.

— Я целый день разбитый и играл никак.

— Тебе надо выспаться. А я со своими эмоциями… отвлекаю.

Он вздрогнул на слове «эмоциями». Ему нравилось слово «эмоции».

— Давай посидим на пляже, — сказала она. Они сели на пляже. И через минуту ее голова прислонилась к его плечу. Потом легла к нему на колени.

Он опять добрался до кровати только в пятом часу утра.

Через день был финальный матч по футболу на первенство лагерей Юга. Они играли с командой якутского лагеря «Алмаз» и были как-то немножко беззаботно и очень легко настроены на матч. Собрались абсолютно все, это был кульминационный момент в жизни лагеря на протяжении всего лета. Первый тайм прошел довольно легко, и они вели два-ноль. Оба гола были забиты после розыгрыша и с подачи Флана.

А во втором тайме все и началось. Якутские мальчики собрались и перегруппировались, терять им было нечего. Они «летели» два-ноль. Якуты были юркие и мускулистые, они начали носиться по корту с удвоенной скоростью. Сначала была ошибка вратаря, потом защитника — и счет стал два-два. А якуты и не думали останавливаться. Лучший вратарь — юркий Сенька, вдруг начал нервничать и пропустил глупый обидный третий гол, мяч медленно вкатился в ворота.

Август увидел встревоженный взгляд Лауры, ее глаза горели, лицо светилось, глядя на него. В них была вера и надежда, насчет любви он не знал. Но проигрывать на виду у этих прекрасных глаз он не собирался.

Август стал в воротах, заменив вратаря. Он хорошо ловил мяч и был очень прыгучим благодаря волейболу. Но не любил стоять на воротах во дворе, когда играли барыги, чтобы не выбили пальцы или не вышибли кисть мячом.

Команда воодушевленно ринулась вперед, зная, что он умрет на воротах и в одиночестве. Но не тут-то было. Якуты, как безумные, расстреливали его ворота на контратаках. Защита, положившись на него, полностью провалилась, и Август убивался между штанг изо всех сил. Сдирая кожу на локтях и коленях, — он не мог больше пропустить ни одного мяча.

Во время очередной прерванной им атаки он выбросил мяч на середину поля, прямо в ноги Роберту. Тот красивым маневром, обойдя сразу двух защитников, резко пробил по воротам. Вратарь опоздал на секунду, счет стал три-три. Оставалось всего пять минут, когда Август мельком увидел молящие глаза Лауры. Ради таких глаз он бы сделал гораздо больше, чем в кровь разбивал колени на твердом корте, стоя в воротах. Табло показывало, что пошла уже последняя минута. Сильный удар по воротам, и Август в падении прижал мяч к животу. Все замерли, ожидая, куда он выбьет. Неожиданно Август бросил мяч себе под ноги и рванулся вперед. Он сам повел мяч по полю и через мгновение мчался уже метеоритом между ошеломленными, ошарашенными противниками. Последний защитник, упав ему под ноги, не успел: Флан перескочил через него и влетел в штрафную площадку: он размахнулся и сильно пробил низом.

ГОЛ!!! Лагерь взорвался и взревел! В ту же секунду раздался финальный свисток. Они выиграли финал со счетом четыре-три, кубок и грамоты.

Собственная команда, подхватив его на руки, стала подбрасывать вверх. Потом Роберт упал на него плашмя и долго-долго не отпускал, благодаря. Вечером лагерь праздновал победу, и был бал-маскарад, и все танцевали.

Позже Тигран с турчанкой и Август поплыли далеко в море на лодке. Так далеко, что ели видны были редкие огоньки в горах над побережьем.

— Не на мою ли родину мы плывем? — спросила с улыбкой Айсидора.

Тигран открыл бутылку коньяка и настоял, чтобы все выпили чуть-чуть за победу. Айсидора смотрела на него с нескрываемым восхищением.

— Это был самый классный гол, который я видела, — сказала она.

— Откуда ты знал, что вратарь может выйти в поле и пройти от ворот до ворот сам? — спросил Тигран.

— Это из моей любимой книжки «Вратарь республики».

— Молодец, — сказала томно турчанка, — воплотил сказку в жизнь!

Приплыв на берег, они развели костер и до пяти утра обменивались впечатлениями.

Приближался конец августа. Двадцать восьмого все разъезжались.

Как-то раз, ближе к вечеру, Тигран загадочно отозвал его, прошептал, что «младая» турчанка хочет, чтобы он покатал ее на лодке. Айсидору поразила его победа и очень впечатлила.

— Я не знаю, о чем с ней говорить, — взмолился Август.

— Найдешь! Это тебе «подарок» от лагеря, — сказал Тигран неопределенно.

В те юные годы Август еще не умел и не хотел отказывать противоположному полу.

В летнюю полночь они вдвоем вышли в море. Берег был уже далеко позади, и лишь маленькие, едва видимые огоньки напоминали о существовании суши.

— Хватит, сложи весла, — попросила Айсидора. И села прямо напротив него. Ее жгучие бархатные глаза пристально смотрели в его глаза. Море фосфоресцировало изнутри, подчеркивая их близость друг к другу.

— Ты так увлечен Лаурой, что на меня целый месяц не обращаешь никакого внимания.

Август смутился.

— Мы просто дружим, — сказал Флан, не особо кривя душой, так как он не воспринимал их отношения как связь, роман или отношения. Все было воздушно и неопределенно.

— Так взгляни на меня хоть сейчас, — предложила Айсидора.

— Я смотрю, — сказал он.

— И что ты видишь?

— Загоревшую, стройную, смуглую девушку с красивой фигурой и…

— Что бы ты отдал, чтобы коснуться этой фигуры?

— Ничего. Мне нечего отдавать, — сказал честно Август.

— Ты сам: твои руки, глаза, лицо, кожа. У тебя очень красивые, вычерченные губы. Они, как магнит… притягивают.

Август невольно коснулся своих губ.

— Я, правда, не знал.

— В этом твоя прелесть! Что ты ничего еще не знаешь… И совершенно чист и непорочен. Поэтому я очень хочу тебя поцеловать. Ты не будешь против?!

И не дожидаясь ответа, она стала покрывать его лицо жаркими поцелуями. Совершенно не такими, к каким он привык. Флан тут же возбудился, и она мгновенно пленила его возбуждение своей рукой. Так свободно еще никто… Она стала сжимать своими губами его губы, а рукой — его плоть. Ее поцелуи почему-то сильно возбуждали. Его рубашка была расстегнута. Она скользила губами по его подбородку, шее и, целуя грудь отрывистыми прикосновениями, спустилась вниз. Застыв около пояса. Неожиданно он почувствовал, как ее щека прижалась к его паху, еще минута, и он с ужасом ощутил, как она целует через материю его плоть. Ее пальцы взялись за его пояс и начали расстегивать. Август окончательно смутился. И не от того, что эта смуглая, стройная воспитательница пять минут спустя уже целовала его член, и не от того, что она была привлекательна, а от того, что он не хотел терять в лодке свою невинность, от того, что не представлял, как это делается, — и ему было стыдно от этого.

Не говоря о том, что он должен был прийти к Лауре в лагерь, она ждала его. Он смущенно и неохотно отодвинулся. Она тут же села рядом, прижавшись голым бедром к его ноге. Она была в тончайшем бикини-купальнике, стройная, как статуэтка. Ее грудь приходилась ниже его плеча и уже вжималась в него. От нее пахло мускатом и свежим инжиром. От прикосновения груди к его телу Август всегда слабел. Она потянула свободной рукой его голову к себе и прижала к шее.

— Я тебе не нравлюсь?

— Нравитесь, — ответил честно он.

— Ты, кажется, стесняешься, мой маленький мальчик, да?

Она обняла его за талию и прижалась сильнее к его мускулистой груди. Неизвестно, чья грудь была тверже. Августик замер не дыша. Айсидора, наоборот, дышала, упираясь в него грудью все больше и больше. Лодка начала раскачиваться, так как их обнимающиеся тела не удерживали равновесия.

Жарко обнимая, она шептала ему нежно в ухо:

— Поцелуй меня, поцелуй, мой мальчик, — и сбросила с него рубашку.

И он послушно целовал. Ее смуглую, тонкую, натянутую, как тетива, кожу. А она только неистово дрожала, все сильнее вжимаясь в него.

На следующий день Лаура с ним не разговаривала. Зато Роб не отставал от него ни на шаг. Август стал звездой сезона. Роб предупреждал его малейшее желание. А поварихи испекли высокий потрясающий торт, на котором кремом-суфле было написано: «С победой!»

Когда ездили в город, Август тратил деньги без счета и на Роберта, и на Лауру. И последние дни сидел на совершенной мели, заняв пятьдесят рублей у Тиграна, в ожидании перевода от мамы.

Турчанка пригласила его на лодочную прогулку опять, и он, сам не зная почему, согласился. Август только не мог понять, какие у нее отношения с Тиграном, так как тот явно знал о ее юном увлечении.

Брат с сестрой улетали вечером домой, Август уезжал на следующий день на поезде. Прощаться с ним пришел только Роберт, и позже Флан понял почему.

— Ну, как турчанка? — спросил возбужденно он.

— И ты уже знаешь? Нормально!

— Расскажи, расскажи, — пытал Роберт.

Август не стал ничего рассказывать.

На вокзале он купил корзину вишни. Тигран и Айсидора на прощание синхронно махали руками, крича: до встречи следующим летом!

Первую половину дня Август был занят поеданием корзины вишни. В тамбуре, там был сквозняк. В купе было душно. Он смотрел в окно на проплывающие мимо курорты вдоль берега моря. Пока не проехали Туапсе, потом поезд ушел в глубь материка.

Мама соскучилась по Августу и обнимала его весь вечер. Папа был в научной командировке, он писал докторскую диссертацию.

Целый вечер нескончаемо звонил телефон, и до часу ночи он трепался со Златкой. Которая ему сообщила, что Зарина поступила в МГУ и через три дня уезжает учиться.

К самой Зарине Август относился с большим интересом и глубоко скрываемой симпатией. Она поцеловала его на прощание в ухо и обняла за плечи. От нее пахло французскими, неведомыми в городе духами.

Началась скучная пора — школа, и Август не знал, как избежать этой тоски и серости. Он хотел быть актером и поступить в театральное училище. Но до этого момента должно пройти два года. А пока он блистал на подмостках городского ТЮЗа, играя главные роли в молодежных спектаклях. Роберт почему-то придавал большое значение успехам Августа и всем рассказывал, какой он актер. В этот вечер они сидели на веранде их дома и трепались ни о чем. На лестнице, поднимающейся со двора, послышались шаги и неожиданно появилась его сестра Лаура. Коротко бросив «привет», она прошла мимо. Потом из кухни донесся ее голос:

— Мальчики, вы будете обедать?

Мальчики поблагодарили и отказались. Так прошел еще час в разговорах и воспоминаниях о летнем матче и победе. Вдруг Роберт встал и, не сказав ничего, загадочно исчез в коридорах дома. У него была такая странная привычка — уходить без предупреждения. Август думал уже отправиться домой, как неожиданно возникла Лаура.

— Добрый вечер, как дела?

Она смотрела напряженно и очень внимательно ему в глаза. Август думал, что ее летний каприз давно прошел и у себя дома она опять станет неприступной принцессой. Какой была для всех.

— Похоже, наши летние встречи не оставили у тебя глубокого следа?

— Почему вы так решили?

— Ты ни разу не позвонил со дня приезда.

— Я не знал, что это можно и нужно делать.

— Я скучала по тебе, — неожиданно сказала она. Август вздрогнул. — Я не хочу, чтобы наши отношения прерывались…

— Но это невозможно, тем более здесь, где каждый знает нас.

— Все возможно, если есть желание, — произнесла она загадочно, и ее искрящиеся глаза надолго погрузились в его.

Она еще что-то говорила, с намеками, но Август почти не слышал. Он не представлял себе подобное даже во сне.

— Роберт, наверно, уже не появится? — спросил он, чтобы что-то сказать.

— А моя компания тебя уже не устраивает?

— Что вы, конечно, устраивает, — ответил вежливо Август, помня, в чьем доме находится и какую дистанцию надо соблюдать.

— Пойдем внутрь, я почему-то вся дрожу, холодно.

Она провела его через большой темный коридор, зал, ввела в какую-то комнату и заперла дверь, потом включила маленький ночник. Это был большой уютный кабинет с небольшим диваном-кроватью у стены.

— Здесь я сплю, когда занимаюсь поздно, — пояснила она. — Но у меня есть другая спальня, рядом с родительской.

Они впервые остались в комнате — наедине. Он не знал, что говорить и что делать. Ему было жутко неловко и непривычно.

(Портрет! — кричит с райка утомившийся читатель.)

Лаура была стройная, изящная девушка с достаточно развитой привлекающей грудью. По крайней мере Августа она влекла и интересовала — ее грудь. Она носила распущенные волосы или заплетала их в две шутливые косички сзади. Волосы были красивого темно-каштанового цвета. Лицо — европейского типа, с чуть удлиненными высокими скулами и большими глазами. Высокий открытый лоб завершал портрет воспитанной девушки с утонченными манерами. У нее были на редкость прямые ноги и очень стройные бедра. В городе она оценивалась по шкале между привлекательной и красивой. Поедающим ее жадными глазами женихам не было счета.

Но сейчас эта девушка, о которой мечтал весь город, стояла перед Августом и протягивала к нему призывно руки. И это ему льстило. В этом возрасте у него начало развиваться самолюбие. Тешило его, что все обивают парадное крыльцо, а он, не хотя и не желая, зашел с потайного хода. И не сам, а она завела.

Она сделала еще шаг к нему и страстно обняла.

— Август, я так скучала по твоим губам…

И она стала целовать его губы. Он отвечал на ее поцелуи, размышляя. «Будет трагедия», — ни к чему подумал он.

Она устала стоять и прошептала:

— Подожди, я постелю на диване…

От смущения и неловкости он встал за шифоньер и закрыл уши. В его присутствии девушка еще никогда не стелила постель. Собственно, в его присутствии девушки много чего еще не делали.

Ночник погас, вместе с этим наступила абсолютная темнота.

— Иди сюда, — позвала она. В свете, льющемся из окна, он увидел, как упало на пол ее легкое платье. Она осталась в трусиках и лифчике. Он подошел и приятно поразился размеру и упругости ее груди. Она была практически раздетой, городская принцесса. И сейчас молящими глазами смотрела на него и принадлежала только ему. На секунду Флана озарило, в чьем он доме и что собирается делать с царской невестой, и от этого у него побежали мурашки по коже.

— Сними свою рубашку… и брюки, — тихо попросила она.

Ему показалось, что он ослышался. Но нет. Август был рад, что надел новые нейлоновые плавки, которые купил на море. В те времена треугольных мужских трусиков еще и в помине не было. И плавки считались высшим шиком и модой.

— Какая у тебя фигура! — восхищенно сказала Лаура и поцеловала его плечи.

Август не знал, что у него есть «фигура».

Она потянула его за руку, и они опустились на белую простыню, на диван. Простыня была нежная, дорогая.

— Август, поцелуй меня и не стесняйся. Мы одни. Никто не придет, не бойся.

Август никогда ничего, к сожалению, не боялся. Хотя знал, что если бы вошли и застали его с Лаурой, — без стрельбы и резни не обошлось бы. Ее тело прильнуло к нему. Его поразило, что ее ничего не волнует: ни где они, ни кто они, так она была увлечена. Впрочем, Августу казалось, этим увлечением она хочет что-то кому-то доказать.

Они поцеловались. Она плавно опустилась на спину, прижавшись молодой и очень упругой грудью к его. Август, как мы помним, всегда слабел от прикосновения девичьей груди. И сейчас же они стали покрывать друг друга горячими поцелуями. Через пять минут он осмелел и поцеловал верх ее груди. Она туг же прижала целующую голову еще сильней. Он ощутил великолепную душистую плоть, от которой исходил божественный аромат. Она завела руки за спину и расстегнула лифчик. Август впервые прильнул поцелуем к ее красивому пурпурному соску и засосал его в рот. Она испустила громкий стон. Он начал целовать ее соски по очереди, как одержимый, засасывая плоть груди глубоко в губы.

— Еще, еще… — шептала она, извиваясь. — О, какие у тебя нежные губы. Не останавливайся!..

Он целовал груди Лауры, ласкал языком соски, засасывал их губами. От всего этого она была перевозбуждена. Ее дыхание прерывалось, худые руки с красивыми пальцами стискивали плечи Августа, тело судорожно прижималось к нему. Они стали кататься по постели. И во время перекатов возбужденный член невольно упирался в низ ее живота, в холм Венеры. И она замирала, стараясь удержать эту позицию, чтобы их органы как можно сильнее и дольше прижимались друг к другу. Он целовал ее щеки, губы, шею, груди, соски, даже опускался к животу и уже чувствовал языком впадину пупка. Лаура извивалась в объятиях все сильнее и сильнее, испуская сдавленные стоны. Его меч, казалось, продавливал ее ножны насквозь, но Лауру возбуждала эта упирающаяся вздыбившаяся твердость.

Она целовала лицо Августа, ее руки ласкали каждую пядь мускулистого тела, пальцы совсем нечаянно задевали его меч, но она не спешила их отдернуть и не смущалась, а очень неохотно переходила дальше и пальцы нежно ласкали его бедра, живот, ноги. Раскаленное возбуждение приближалось к взрывоопасной точке. Тела были переплетены в цепком объятии, и казалось, что нет на свете силы, способной разорвать их. Август почувствовал, что еще минута, и он разорвется на части. Жар их объятий был невыносим. Он резко оторвался от нее и сел на край кровати.

— Что с тобой, мой мальчик, — нежно шептала она, — тебе больно?

И стала нежно покрывать его спину поцелуями вдоль ложбинки позвоночника. У нее были мягкие и в то же время упругие губы. Мурашки побежали по его телу, Август не знал, что это так приятно, когда целуют спину.

Целуя, она опускалась от шеи к крестцу, потом опять поднималась вверх к шее. Стараясь двигаться так, чтобы ее соски одновременно касались его лопаток. И вот это дико, бешено возбуждало Флана.

Ромео и Джульетта оторвались друг от друга лишь к трем часам ночи. Август и представить себе не мог, что она такая ласковая и выносливая девочка. Совершенно неохотно Лаура выпустила его через парадную дверь, которая была ближе к кабинету. Они договорились встретиться завтра вечером. С такой темпераментной девочкой Август безусловно хотел встретиться еще. И еще, и еще.

Дома, едва полночный странник появился, произошел дикий скандал. Мама плакала, родственники искали его по всему городу, думая, что с ним случилось что-то. Каждую ночь в этом городе что-то случалось… Август сильно обиделся на маму — она впервые закричала на него.

Он засыпал, окутанный запахом Лауры, уставший и изможденный.

Вечером они сидели на веранде одни, Роберт ушел смотреть футбол по телевизору. И периодически возникал, сообщая счет и лаконично комментируя игру.

— Как же мы продолжим наши встречи? — задумчиво и тихо произнесла Лаура.

Август не представлял. Но прекрасный пол сообразительней по части… обмана.

— Ты не боишься ходить по улице в двенадцать ночи?

Обижаться на вопрос было без толку. Он отрицательно покачал головой. Всю свою жизнь потом Август боялся только одного — летать самолетом.

— Тогда приходи в полночь в подъезд и жди. Как только я погашу свет в кабинете, входная дверь будет открыта, заходи и иди прямо в мою спальню. В конце коридора…

— Рядом с комнатой родителей? — изумился Флан.

— Они рано ложатся спать. Никому и в голову не придет проверять мою…

В этот момент появился Роберт, сообщил новый счет и, не глядя на них, исчез.

— Лаура понимает, что будет, если?..

— Я все понимаю, — прошептала заговорщица. — Но я целый день жду и мечтаю о том, чтобы скорее наступила ночь. И не могу дождаться. Ты понял меня?..

Дальше что-либо обсуждать было бесполезно. Она была смелая девушка. И Флан, должно отметить, больше не обсуждал и не рассуждал…

В этот раз ему пришлось сказать красавице маме, что он идет на свидание. Скрыв только, с кем и где.

В полночь он тенью проскользнул через безмолвный двор. Поверите или нет, одна из центральных улиц города называлась именем Августа — Августовская. Но с ударением на «о». Она представляла собой аллею, по бокам которой… (Хорошо, хорошо, не буду затормаживать развитие действия и оставлять читателя в неведении еще дольше.)

Оглянувшись, он нервной походкой зашел в подъезд и поднялся на второй этаж. Еще с улицы он увидел, что света в кабинете нет. «А если она ошиблась…» — сверкнуло молнией в его голове. Тогда… конец. Он на цыпочках подошел к двери и взялся за ручку. Тихо потянул ее на себя, и тяжелая дверь стала медленно, бесшумно отворяться. Август зашел в коридор и… Только теперь в полной темноте осознал, зачем он сюда пришел, в какое время, и для чего. Ему показалось, сейчас ослепительно вспыхнет свет, и ему в грудь упрутся как минимум два ствола. У нее было три (!) старших брата, и каждый — за ее честь — должен был убить его. Август был трижды покойник.

Но это, как ни парадоксально, возбуждало больше всего. И ее грудь!

На мгновение он забыл, куда идти, и чуть было не пошел в кабинет (где спала вернувшаяся на каникулы ее старшая сестра). Спасительная полоска света лезвием разрезала безмолвную темноту. Он двинулся, осторожно ступая, боясь что-либо зацепить, разбить или опрокинуть. Лаура ждала его в дверях в легкой ночной рубашке, с распущенными волосами. Она дернула его за руку внутрь, моментально погасила свет лампы и заперла дверь. И сразу же заключила Августа в объятия. Потом удивленно спросила:

— Ты только что принял душ?

— Нет, — ответил он, — это я шел по коридору.

— Мой смелый мальчик, — зацеловывала она его лицо. — Я сама тебя вытру. Ничего, ты скоро привыкнешь!..

— То есть?.. — не понял он.

— Ты будешь приходить сюда каждую ночь. Это единственная возможность для нас встречаться. Спокойно…

Он подумал о резко увеличивающейся возможности быть расстрелянным и — расслабил губы, которые она втягивала уже в свои, целуя.

Лаура стояла в длинной, полупрозрачной ночной рубашке, которая на удивление легко снялась… Упав к ее ногам.

— Ты меня не видел еще в ночной рубашке? — спросила она кокетливо.

— И теперь уже не увижу, — пошутил Август.

— Почему? — не поняла она.

— Потому что ты ее только что сбросила.

Лаура тихо засмеялась.

— Я одену ее специально для тебя, завтра ночью.

Август честно надеялся, что она не всерьез говорила о свиданиях каждую полночь. Он еще не знал, что девушки, когда чего-то хотят, — весьма настойчивые создания.

— Сними свою восхитительную рубашку, — сказала Лаура. Он действительно был в своей лучшей голубой рубашке. — Я хочу поцеловать твои плечи.

Август не совсем понял, почему плечи. Или это был предлог?.. Сам он любил целовать шею и ключицы.

Лаура сделала шаг и нежно обняла его за плечи, ее голая грудь коснулась его груди.

— Давай ляжем, ты весь дрожишь.

Она опустила его на кровать и сама расстегнула ему джинсы. — Ты не заболел?

— Я никогда не болею, — гордо сказал Август. — Просто представляю, что за стеной лежат ваши родители, которые…

Она мягко и настойчиво стала опускать его на кровать.

— А ты представь, что мы на необитаемом острове, одни, и ты целуешь мою грудь, и я получаю от этого несказанное удовольствие. Представил?

— Да, — сказал Август.

— А теперь давай порепетируем… — И она подставила свою грудь к его губам. Он приник к ее соску, и она издала слабый стон.

Он взасос по очереди целовал ее груди, которые так нравились ему свой формой.

— Еще, сильней, сильней, сделай мне больно!.. — стонала она. Он со всей силы засасывал ее плоть, слегка прикусывая зубами и соски.

Она была в тоненьких блестящих трусиках и, неожиданно перевернув его на себя, вдруг сама раздвинула ноги. Его колено мягко и плотно вошло между ее бедер и во что-то уперлось. Он даже боялся думать, во что.

— Сильней! — взмолилась она. И он уперся коленом в ее триумфальную арку, вход в которую был прикрыт лишь тончайшим лоскутом материи.

Она судорожно сжала бедрами его колено и выше. Теперь его грудь вдавливалась в ее груди, губы целовали взасос ее губы, колено было направлено в источник наслаждений, который влажнел с каждым его надавливанием. Надавливания, которые доставляли ей безумное удовольствие. Наслаждение, от которого голова ее металась по подушке, а губы прерывисто молили:

— Поцелуй мою грудь, поцелуй мою…

И он целовал. Их тела спрессовывали друг друга, двигались, сжимались, прикасались, мялись, терлись. Кожа истекала потом. Он боялся, что проткнет ее коленом. Но ей это вжимание доставляло сладкое наслаждение, потому что она без перерыва сдавливала и терлась о него опять и опять. Ее бедра были влажны, ее соски искусаны, в засосах, у него не хватало уже сил целовать их, на шее горело пунцовое пятно. И вокруг груди таких пятен была куча.

— Лаура, у меня болит голова…

— От чего? — встревожилась она.

— От перевозбуждения…

— Хорошо, давай отдохнем, — и она с большой неохотой отпустила его тело и колено.

Он совершенно не представлял, что такая скромная с виду, неприступная девушка окажется настолько темпераментной. Он обожал безумный темперамент, особенно такой дикий, неукротимый, как у нее. Он даже представить себе не мог, что они будут так быстро прогрессировать. Всего второе свидание, и они уже на кровати, практически голые. За исключением… Август был уверен, что, потяни он ее трусики вниз, она бы не сопротивлялась. Но сам и не был готов к этому. К тому же замуж они должны были выходить девушками.

О, эти южные девственницы, сколько ему потом они будут стоить! Скольких придется учить! Но как он будет ими восторгаться! И как они будут благодарить!!!

Нужно сказать, что Флан по какой-то причине решил, что первый раз, разы, он будет спать только с целками… простите, девственницами. Их у него потом набралось пятнадцать. О, как он бился, о, сколько криков и извиваний, прогибов и ускользаний, воплей и стонов стоило их ломание. Сколько сил и пота он потратил, взламывая, вспахивая и засеивая их девственные нивы, впервые разбуженные его возбужденным органом. Чтобы потом другие получали удовольствие, собирая урожай. Но такова жизнь. Удовлетворение — потому что он вспахал и засеял целину. Вставил, вдвинулся, приподнял и взборонил. Только после пятнадцати девушек-девственниц Август понял, что женщины — это тоже приятно, и даже хорошо. Они уже хоть что-то знают, хотя бы как раздвигать свои ноги и выгибаться, или, перевернувшись на живот, упираться на четыре конечности: два локтя и два колена. И не так это важно, чтобы ты у нее был первый, единственный. А гораздо позже это совсем не важно, так как первый бывает будто вскользь. И, как правило, он случается до того, как им исполняется восемнадцать. А уж что умеет высшая категория женщин — развратницы, — это ему предстояло узнать только к девятнадцати. Высшая — в смысле, горизонтальном, узнать и удивиться! Зачем же он мучился раньше, прося их выгнуться, чтобы он вошел, а они стенали и кричали, — им было больно? А без боли сладко не бывает. Зачеркните этот афоризм, автор ошибся.

Но — к телу! Лаура лежала рядом и учащенно дышала. Ее рука гладила Августу бедра.

— Я должна найти какой-то способ, чтобы ты получал удовлетворение, — шептала она, — иначе мы оба сойдем с ума. Я, по-моему, начинаю безумно влюбляться в тебя.

Придя домой после школы, Август лежал в кабинете в одних плавках. Дома никого не было. Он был перевозбужден, и возбуждение это не хотело успокаиваться. Точнее сказать — опускаться… Он много слышал про это. Он читал у Ремарка, что 99% мальчиков проходят через это. Но ни за что не хотел пробовать.

Август невероятно сильно хотел по-маленькому, но эрекция не давала возможности для мочеиспускания. Он пошел в туалет и сел на круг в надежде, что сможет опустить меч и как-то помочиться. Но тот стоял вертикально. Август взял его в ладонь, сжал и неосознанно, просто так, стал двигать рукой вверх-вниз. Уже через мгновения он почувствовал никогда не ведомую до этого дрожь в паху. Жаркая и вязкая волна, заполняя собой весь его низ, грудь и голову, покатилась вдруг лавиной к головке. Вспышка — взрыв — вскрик! И он увидел, как из разреза в члене толчками стали вырываться творожные комья, а потом пошла белая прозрачная жидкость. Ему безумно понравилось это божественное ощущение. Август не понял, что произошло. Но сразу же захотел испытать этот сладчайший взрыв еще раз.

Он наконец вспомнил, зачем пришел в туалет, помочился, и член его возбудился опять. Сидя на возвышении, Август взял свой ствол в ладонь и стал водить ею сверху вниз. Изучающе. А через несколько минут он снова испытал тот же сладостный, медленно прокатывающийся горячий взрыв с выбрасыванием белой огненной лавы из головки. Август испугался такому большому потоку, выходящему наружу. Подумав, что, может быть, у него что-то не так.

И только день спустя, размышляя всю ночь напролет, понял, что это были его первые в жизни оргазмы. Ему было мучительно стыдно перед самим собой за то, что произошло. И он поклялся больше этого никогда в жизни не делать. Его хватило ровно на один день. Придя из школы, он, сопротивляясь и сдаваясь, пошел на возвышение, на Голгофу, и ладонью обхватил свой перевозбужденный член. Минута-две — и опять белая разгоряченная лава толчками выбрасывалась из отверстия, прорезанного посредине головки.

Он опять поклялся этого не делать. Потом достал папины «талмуды», нашел главу «семяизвержение», прочитал и успокоился, что все у него функционирует правильно. Хотя одна фраза, мелькнувшая в тексте, запала ему в извилины: что онанизм может привести к импотенции. (Какой беспролазный идиот написал это?!)

На следующую ночь у него опять было свидание с Лаурой. Днем он встретил Лауру по пути из школы и удивился — она была в красивой голубой водолазке.

— Я не знал, что у вас есть водолазка, — произнес он удивленно.

— Мне сестра привезла из столицы, — с улыбкой ответила Лаура.

— Красивая.

— Да? Я тебе покажу нечто более красивое.

Лаура чуть опустила мягкий воротник водолазки, и Август увидел: громадный, иссиня-фиолетовый кровоподтек сиял на ее нежной тонкой шее.

— Я… прошу очень прощения…

— Что ты, что ты. Самое интересное, что рано утром первым его заметил Роберт.

— Не может быть! — ошарашенно произнес Август.

— До ночи, — проговорила тихо, одними губами Лаура и пошла.

Вечером Роберт, сидя на скамейке, изливал ему свою душу. Они находились на аллейке.

— Единственное, почему я тебе завидую, что ты уплыл с турчанкой тогда ночью. Классная баба.

Хотя Роб не знал, произошло у них что-нибудь или это была просто невинная прогулка.

К одиннадцати Август попрощался с ним, ему еще нужно было принять ванну перед свиданием. Мама, как всегда, купала его раздетого, но уже — в плавках. Начиная с восьмого класса. А до этого она купала его голым. По поводу чего в последнее время гинеколог отец шутил: что, если она увидит это в «воспаленном» состоянии, то может остаться заикой, причем на всю жизнь. У папы Августа было своеобразное чувство юмора. Единственно, чем он гордился в своем сыне — его детородным органом. К которому он привязывал все новые прозвища, явно связанные с медицинским складом ума. И да простит меня деликатный читатель, например — «хер-принц». Или… Но он и правда у Августа был восхитительный. (И восхищающего размера.) Хотя обладатель оного еще не понимал, какие безумные радости, как глубоко и сколько он будет приносить противоположному полу.

Август сидел в подъезде и ждал условного сигнала: пока погаснет в кабинете лампа.

Автор, пишущий сие, испытывает невероятные трудности в описании интимных чувств своих героев. Богат и беден русский язык! Например, слово «член». Сколько синонимов, описывающих этот орган, вы знаете или можно найти? Орган, пенис, х…, фаллос, хер — и все. Вчитайтесь в каждое из них — и вы увидите, что ни одно точно не подходит для описания тех чувств, которые испытывают мои герои.

Другое немаловажное существительное, не подлежащее описанию, но очень важный термин — «влагалище». Какое чудовищное по звучанию слово, и какой только варвар мог такое придумать. Насколько красивее звучат, например, шея или талия. Этимологическое же происхождение сего немаловажного слова, видимо, идет от: влагать, влага — там, где всегда влажно (и действительно, это так, но, к сожалению, не у всех…). Неужели для такого прекрасного органа нельзя было найти более подходящего слова. Например, арфа, ариоль, лира, лиана. Да их тысячи! Нет же. Даль дает забавное толкование этому слову. «Влагалище — вместилище, вещь, служащая для вложения в нее другой». Оригинальная концепция! Но это из другой оперы. Какие есть синонимы и варианты: половая щель (какой ужас!), п…а, дырка, отверстие. Просто ужас! И это все. И это в языке, где существуют двадцать томов академического языка. За что ж так плохо обошлись с женским органом?

И вот попробуй с таким «великолепным» оскорбительным набором слов описать и выразить все прелести любви! Не говоря уже об описании интимных или сексуальных отношений. Какими словами их описывать?! Теперь вы понимаете «легкость» жизни писателя, если для выражения физиологии мужчины и женщины язык не потрудился создать даже пары приличных эпитетов. Влагалище и член. Как дубово и ужасно, как неподобающе и неподходяще звучит.

Возьмем пример: Ромео и Джульетта, для описания первой ночи их любви: «он вставил в нее…», а что дальше, где взять слова? В английском например, женский орган называется «пусси», как нежно и ласково, что значит в переводе: «кошечка». Уже неплохо. «Он вставил в кошечку, и она сжала его…»

И, вооруженный этими двумя дубками, я опять опускаюсь в опасное плаванье, чтобы доставить удовольствие (или неудовольствие) любезному читателю. И последняя ироническая заметочка, вернее, и непоследняя ироническая заметка: обратили внимание, что слово «половой» связано с половым в трактире. Милые ассоциации — для возвышенных чувств. В чем дело? Наши предки не любили, что ли, всё, что связано с сексом и половыми органами?! Сомневаюсь. На Руси всегда любили пое…ся. О, вот еще: глагол «ебать», неужели нельзя было найти ничего интересней для глагола любви. Описывающего любовь.

Август, просмотрев книги отца, прочитал все, что касалось главы «мастурбация». Поразил его, среди множества других способов, один: тонкую проволоку с небольшим набалдашником на конце вводили в канал члена, выводили в мочевой пузырь и, двигая ею взад и вперед по каналу, мастурбировали, добиваясь наступления оргазма. Августа даже передернуло от мысли, что в его канал кто-то может что-то вставить. Например, проволоку. Как угодно, но только ничего не вставлять… (Хотя он видел множество катетеров в саквояже у матери, впрочем, их вставляли не для удовольствия. Однако кто-то, может, получал и удовольствие.) Ведь есть же рука! Подушка, простыни, губка, душ.

Август теперь ходил все дни полусонный. Он хронически не высыпался, а Лаура требовала все новых и новых свиданий.

— Августик, я не могу ничего поделать, — с легкой улыбкой разводила она руками. — Я влюбилась в тебя.

Он испытывал к ней симпатию, но не любовь. К этому слову он относился настороженно и осторожно. И никогда не бросался им просто так.

Он увидел из окна подъезда условный знак — свет — и вошел в мрак коридора.

Они были в кабинете. Раздевшись до трусиков, они легли, прижавшись, рядом и начали говорить. И вдруг Август почувствовал, как у него вязнут слова и закрываются глаза. Потом — провал. Больше он ничего не помнил, пока не почувствовал резкий луч света на своем лице. Почему свет, подумал он, когда должна быть темнота. И только тут до него дошло, что он совершенно выключился, заснув с нею рядом.

Как от электрического разряда-удара он вскинул голову на часы: они показывали 6.30 утра. Она спала, сладко причмокивая, на его руке. Ой, что могло бы быть! — подумал он. И не захотел думать дальше: в семь утра вставал весь дом. Он в мгновение натянул на себя рубашку и джинсы и разбудил Лауру.

— Ты уже уходишь? Побудь еще, — промолвила она и увидела солнце. У него не открывался сведенный судорогой рот, чтобы сказать слово. — С тобой так сладко спать, — спросонья говорила она, пока он не выдернул ее за руку из постели.

— Побудь еще хоть полчаса! — взмолилась она. Август оценил ее просьбу — судорогой в лопатках. Как пушинка, он пролетел по коридору.

Дома в дверях его ждала мама с заранее приготовленной фразой:

— Я рада, что ты вспомнил, что у тебя есть дом, и вернулся — в семь утра!

— Еще только без пятнадцати, — уточнил Август и замертво упал в свою постель. Живой!.. Весь ужас ночного происшествия дошел до него только к вечеру. А в одиннадцать раздался звонок, и ее голос спокойно произнес:

— Я жду тебя в полночь, мой милый. Как обычно.

Хотя обычного в этом ничего не было. Он чуть не сел на пол. Но решил пропустить хотя бы одну ночь и не испытывать судьбу. Она и так была к нему слишком благосклонна — судьба.

В субботу, ближе к пяти вечера, Август с Робертом сидели на аллейке, когда Август заметил знакомое платье и знакомую фигуру. Лаура была не одна.

— Познакомьтесь, это моя подруга Мадина. А это Август и мой брат, которого ты, кажется, знаешь.

Подруги стояли перед ними, мальчики не вставали. Мадина была слегка крупная, но стройная дева, с округлым лицом и высокой большой грудью. Которую Август рассмотрел в первую же минуту. Сокровище было скрыто, но впечатляюще обтянуто белой водолазкой. Синяя юбка едва касалась колен. Но бедра потрясали даже через обтягивающую ткань. У Лауры таких бедер не было. Август с трудом сдержался, чтобы не коснуться бедра Мадины. Хотя в мыслях…

— Мы идем в кино, — сказала Лаура между прочим, — хотите присоединиться к нам?

Они пошли парами, девушки позади. И на вторую пару оглядывались все проходящие по улице. Девушки были слишком молоды и свежи, слишком изящны и рельефны, чтобы не привлекать внимания.

Фильм шел в Доме офицеров и назывался «Адские водители». В картине показывали классные драки, к которым девушки остались равнодушны, а юноши кричали: «В печень, в печень!» или «По почкам, по почкам!»

В перерыве, так как фильм был двухсерийный, Мадина осталась наедине с Августом, так как Роб с Лаурой пошли в буфет.

— Лаура говорила, что у вас есть необычные записи.

У Августа был редкий в городе магнитофон и великолепные записи, которые присылал ему брат из Питера.

— Есть кое-что, — ответил он скромно.

— Я так хотела бы послушать, я обожаю хорошую музыку.

— Хотите, приходите завтра — в двенадцать дня.

— С удовольствием. Только пусть это будет нашей маленькой тайной. Вы знаете, что нам нельзя ходить к мужчинам в гости, — загадочно улыбнулась она.

— Я буду молчать до конца! — сказал Август фразу из какого-то романа. Он не знал еще, что этой фразой начинался новый роман.

В этот момент появилась Лаура и следом за ней возник Роберт.

После кино Мадина попросила проводить ее домой, так как было темно и она боялась идти одна. Эта честь выпала Августу. Оказалось, что она жила совсем недалеко от него. Не дойдя пару шагов до дома, она попросила:

— К подъезду не надо, у меня безумно строгий отец.

— До встречи, — сказал Август.

— До завтрашней встречи, — утвердительно произнесла она.

Дама прекрасно знала его дом, так как в нем жила ее какая-то дальняя родственница.

Флан был дома один, когда раздался звонок в дверь. На пороге стояла одетая в шелковую, слегка просвечивающую блузку Мадина. Первые мгновения Август никак не мог оторвать взгляда от ее груди. Хотя дева смотрела ему в глаза. Он по достоинству оценил заметно вздымающиеся молодые «плоды». Это была спелая грудь, только созревшая, нетронутая, нецелованная, необласканная. Август сделал заметное усилие над собой, чтобы оторвать взгляд от ее форм. Он пригласил Мадину в кабинет и сразу включил ей новую группу «Кристи». Она тут же попросила:

— Сделай музыку потише, пожалуйста.

Август открыл новый набор шоколадных конфет, и по ее вспыхнувшим глазам понял, что одну ее страсть он уже угадал. Она взяла конфету и, приоткрыв сладко губы, вложила в рот. Губы стоили того, чтобы обратить на них достаточное внимание. Мягкие, спелые, кроваво-малиновые, они звали коснуться их поцелуем. Губы еще были никем не целованные, — каким-то неясным инстинктом уловил он. Она, спросив взглядом — можно? — потянулась за второй. Август молча ждал, внимательно наблюдая за ее открывшейся подмышкой и обнаженной рукой. Мадина не была красивее Лауры лицом, но в ней было больше плоти, сочных изгибов и знойных изломов. Она вся была налитая и выпуклая. Особенно соблазняли бедра, их хотелось сжать, измять и истискать.

После пятой конфеты она остановилась.

— Очень вкусные, это ничего, что я съела пять?

Август кивнул и пододвинул к ней коробку поближе. Он продолжал изучать ее фигуру, скрытую одеждой. Конфетам прожить долго не удастся. «И будет удивительно, если она не прикончит коробку сегодня», — подумал он.

— Я слышала, что вы с Робертом близкие друзья?

— Временами, — сказал флегматично Флан.

— О чем вы говорите, когда остаетесь вдвоем? О девочках?

— О мальчиках! — пошутил Флан.

— В смысле? — не поняла она.

— О драке, спорте, ударах…

— Мы учимся с Лаурой в одном классе. О чем, ты думаешь, мы говорим?

— Не представляю, — улыбнулся Флан. — О драках, наверно.

Она рассмеялась. Ее грудь поднялась, как волна. Играла ритмичная музыка. Вершина поднялась, как волна ритмичной музыки. Август разглядел через блузку ее белый лифчик с тонкой ажурной окантовкой. Впрочем, в ту пору в городе цветных и не было, только черные и белые. Большинство девушек носили белые. Лучшими считались французские, они хорошо держали грудь и не оставляли на теле следов. Как ему объяснила Лаура.

— А ты уже встречаешься с девушкой? — спросила Мадина. Она была несколько пряма, чтобы не сказать — прямовата. Интересно, почему это ее интересует?

— И не с одной, — отшутился он.

— А я еще никогда не встречалась с парнем. У нас до брака это запрещено.

— И никогда не тянуло попробовать?

— Что?

— Поцеловаться. Обнять…

— Не знаю, — задумчиво произнесла она. — Даже если б и тянуло, то с кем?

Август долгим взглядом погрузился в ее глаза.

— Так у тебя уже было несколько девушек?!

— Я пошутил. Я еще ни с кем не встречался. Хотите быть первой, кто меня поцелует?

Сначала ей показалось, что она ослышалась.

— Хочу, — тихо ответила она. — Когда… мы это будем делать?

— Прямо сейчас, если вы не возражаете, — предложил Флан.

— Нет. А где?

— На диване, — и он указал на него как на наглядное пособие.

Она встала и пересела из кресла на диван. Юбка заметно поднялась выше колен. Август оценил ее великолепные круглые колени, бедра, кожу, — и опустился рядом с ней. Их бедра нечаянно коснулись. Он знал, что она почувствовала это. Мадина повернулась к нему:

— А как это нужно делать? — заинтересованно спросила она.

— Вы закрываете глаза, раскрываете губы, даете мне свой язык, и я целую вас.

— Ты же никогда не целовался, откуда ты знаешь?!

— Я видел в кино, — сказал Август. И она поверила. Мадина закрыла глаза и раскрыла губы. Он медленно наклонился к ней и с интересом припал к нецелованным спелым губам. С языком у нее ничего не получалось. Он взял ее за подбородок и чуть сдавил щеки. Август был доволен: ему еще не приходилось целовать ни одну девушку на первой встрече. Август и не думал, что она сразу согласится, и сильно засосал ее губы в рот. Она вскрикнула и вырвалась:

— Что-нибудь может остаться…

— A-а, так мы уже знаем об этом, и — пробовали?

— Мне подруги рассказывали. Ну, хорошо, я тебе верю. Только если ты кому-нибудь расскажешь!..

— Конечно, расскажу. Всему городу — сразу…

— Ты правду говоришь?

Он обхватил ее губы своими губами и минут пять сосал их в поцелуе. (От автора: я понимаю слово «сосал» как-то не очень… но что делать? Великий русский язык! — и нет глагола.) Она глубоко дышала, грудь высоко поднималась, и он полуразвернул ее к себе. Август начинал ощущать себя Печориным, она была кавказской красавицей во плоти и крови. И такой же дикой, как Бэла. Он положил руку ей на шею и прижал сильнее ее губы. Другой рукой он плавно и нежно обнял ее соблазняюще торчащую грудь.

Она вздрогнула, дернулась и сразу двумя ладонями убрала его руку. Тогда Август начал целовать ее нежную шею, уши, щеки, и в какой-то момент он отчетливо почувствовал, что она поплыла. Он опять приблизился рукой к высокой груди и охватил ее, как волейбольный мяч. Она вздрогнула опять и лишь сильнее забилась в его тисках-объятиях. Ее рука легла на его ладонь и как будто не специально, а нечаянно прижала к себе, к груди. Тело задрожало, будто ее бил озноб. Мадина высвободила губы и обхватила его губы своим ртом. Что приятно поразило его. Моментами она забывала даже дышать, извиваясь в его объятиях. Он не представлял, что она настолько темпераментна. И горяча. И это его безумно возбуждало. Как и ее спелое тело.

Он скользнул рукой на крупное бедро, потом на колено и попробовал, как будто нечаянно и совершенно случайно, провести вверх по ляжке. Она прижалась сильней к его губам, но подняла ногу, остановив его движение. Он знал, что еще вернется к восхождению на Эверест. И переместил разгоряченную руку к ней на грудь. Этому она уже не сопротивлялась. Он сжал ее грудь еще сильней, и она задышала прерывисто и громко. Она наконец осмелела: обняла его за плечи. Язык Августа исследовал, как дантист, зубы ее рта. Штурм крепости продолжался. Освобожденной рукой он взялся за ее бедро, чуть сместив ладонь к попе. Поколебавшись и замерев, она сделала вид, что ничего не произошло. Тогда он двинулся дальше и сжал сильней. Рука пружинила от ее упругой плоти. Мадина испустила сладостный стон. Осторожно продолжая наступление, он вернулся к ее коленям. И стал плавно двигаться вверх под юбкой. Она была в гольфах, без чулок, но сильно сдвинула ноги. Впрочем, он успел ощутить и его поразила нежность ее шелковой кожи. Ладонь уже скользнула на бедро, ощутила непускающую материю и коснулась трусиков.

— Нет, нет, — зашептала она, высвободив губы, но руку его не убрала. А только стала целовать его губы. Ладонь была парализована, и он убрал ее из-под юбки. Похоже, ей понравилось целоваться, и она не отпускала голову Августа ни на секунду.

Музыка кончилась. Раздался телефонный звонок.

— Поставь еще хорошую музыку.

Август встал к магнитофону. Она быстро пересела в кресло. Он включил Отиса Рединга и вопросительно посмотрел на нее. Мадина выдала:

— Я вела себя непозволительно. Мне неловко, я хочу уйти…

Водевиль, акт второй, подумал он, вспоминая, как она извивалась в его руках и как горячо дышала ему в губы. Он не собирался настаивать. Он знал, что соблазнение ее займет неделю, от силы две. И то не до конца. У него было чем заниматься в это время. И кем.

Он знал, что до обнажения и целования груди они дойдут довольно быстро. А вот снять с нее юбку или уложить ее в трусиках на кровать — будет целым событием. Первую половину она уступит без боя. Но чтобы овладеть второй половиной, ему придется применить все свои навыки и уловки. Для соблазнения невинной.

Мадина глубоко дышала всей грудью, успокаиваясь, и искоса постреливала глазами в сторону Августа. Он делал вид, что ничего не произошло. И ему это удавалось натурально, он был актером — в Театре юного зрителя. Ее грудь поднималась и опускалась весьма заметно. Он, уже не стесняясь, в упор следил за дышащей грудью, которая по-прежнему притягивала его, как магнит. И сейчас была восхитительна в своем волнении.

— Ты всегда так рассматриваешь девушек? — спросила она.

— Как?

— От этого взгляда хочется раздеться, так как все равно чувствуешь себя уже раздетой.

— Что же вас останавливает? Я принесу халат… — на всякий случай проверил он.

— Не слишком ли мы самоуверенны… в нашей неотразимости!

— Абсолютно нет. Я ни в чем не уверен, кроме…

— Это наша первая встреча. Куда ты так спешишь?

— Я могу сейчас с уверенностью сказать, что вы будете делать со мной все, что я захочу.

Она широко открыла глаза, и ее губы зажглись блеском от проведенного по ним языка. Но Мадина решила не ступать на опасную стезю.

— У тебя очень хорошая музыка, я такой никогда не слышала. Когда я могу послушать ее еще раз?

— Хоть завтра.

— Во сколько? — заинтересовалась она.

Август знал, что мамы не будет весь вечер, она шла с приятельницей в театр.

— В семь вечера.

— Это поздно. Меня не отпустят из дома. Можно в шесть?

— Можно, — сказал Флан и окончательно остыл. Он был удивлен, что она вообще услышала музыку.

К десяти вечера позвонила Лаура.

— Сегодня наш трусишка опять побоится прийти?

Такого вызова он не мог не принять. В двенадцать ночи он был у нее дома. До четырех утра они сладко обнимались и зажимались.

Вот это интересный глагол — «зажиматься»! И столько в себя включает…

Днем Август вышел во двор. Мазура — громадный, кривоногий барыга — сидел в тени с большой бутылкой.

— Хочешь портвейна? — спросил он, заметив Флана.

— Спасибо, у меня сегодня тренировка.

— Чем занимаешься?

— Волейболом.

— Зачем? Все пустое, — он отхлебнул из бутылки. — Ирка тоже там занимается? — Все знали, что он влюблен в нее, но она совсем его не замечала и никак не реагировала на его ухаживания.

— Да.

— Увидишь — передай от меня привет.

— Хорошо, — сказал вежливый Август и пошел дальше. Он не знал, что видел Мазуру последний раз в жизни.

На лавочке у стадиона сидели двое с гитарой и громко пели:

— А подними повыше ногу.

— А я не мо́гу.

— А я тебе помогу,

И я в твою берлогу загляну!

Тренер исчез по делам, и Август сам проводил тренировку. В пять он заскочил домой, принял душ, наспех проглотил приготовленное мамой жаркое из курицы и, надевая рубашку, услышал, как ровно в шесть раздался звонок. «Пунктуальная девочка», — подумал он. Она буквально перескочила порог и захлопнула дверь.

— Я боюсь, что кто-нибудь увидит меня!.. Мои родственники живут в соседнем подъезде.

— Но ты же только послушать музыку, — невинно сказал Флан.

Она изумленно подняла брови:

— Не надо с этим шутить…

— С чем? — не понял Август.

— Что ты… моя слабость.

— А я не знал. Так это же прекрасно!

— Не тогда, когда мы принадлежим к разным нациям и нам запрещено встречаться с…

— Мне — нет, — улыбнулся ей Август.

— А, — махнула она рукой, — тебя не переспоришь. Где мы сядем сегодня? В кабинете?

Август вспомнил эмигрантскую песню, которую очень любил: «За нашим бокалом сидят комиссары, и девушек наших ведут в кабинет!»

На этот раз он пригласил ее в зал, там был разложенный диван, без спинки…

Она огляделась в просторном зале, оценила накат на стенах, который делал маме итальянец, специально выписанный для этого, и спросила:

— А где же музыка?

Он и забыл предлог, ради которого она пришла. Август принес магнитофон, довольно тяжелый, двумя руками, выбрал большую кассету и включил. Пел негр Сэм Кук, классно пел. К джазу Августа стал приучать еще в шестом классе старший брат.

Мадина стояла не двигаясь посреди комнаты в легкой водолазке под горло и клешеной юбке. Хорошо, что не тугой, подумал Август, вспомнив трудности и преграды на пути его волейбольной ладони. В прошлый раз когда она была в обтягивающей юбке.

— Где мне сесть? — спросила Мадина. Как и должна была сделать воспитанная девочка.

— Сесть? Говорят, музыка воспринимается лучше лежа.

— Ты, наверно, шутишь? Это правда? Я не слышала.

— Угадай с двух раз.

— Думаю… что да.

— Садись на диван, там просторней.

Диван был финский, по специальному заказу, с темносалатовой обивкой, мама любила этот цвет.

Мадина села на самый край, при этом сильно сжав колени.

— Тебе снятся сны?

— В основном эротические. — Он хотел спровоцировать ее и раздразнить.

Она постаралась не выглядеть потрясенной.

— Что же тебе снилось прошлой ночью?

— Обнаженная Мадина, которая протягивала ко мне руки и просила: «Исцелуй, зацелуй мое тело».

Она зашлась яркой краской.

— Тебе всегда снятся ненормальные сны?

Даже прилагая всяческие усилия, она не смогла скрыть удивления.

— С того момента, как я встретил вас.

— Полно, прошло всего несколько дней, я даже не нравлюсь тебе. Ты просто дразнишь меня.

— Все эти дни я только и думаю о вас!

Сэм Кук пел медленный блюз о какой-то любви.

— А как ты это докажешь?

Она сидела, склонив голову на плечо, приоткрыв губы, изогнув бедра в сидячей позе — и была очень соблазнительна.

Август медленно подошел к ней, наклонился и глубоким резким поцелуем засосал ее губы. Она начала извиваться через мгновение. Он опустился ей на колени, слегка раздвинув попой ее ноги, и сразу же почувствовал, как они горят, через тонкую шерсть юбки. Она обхватила Августа за шею и стала с силой прижимать свои губы к его рту. Такой темперамент был ему очень по душе. Он обожал страстных девственниц. Не тронутых, не мятых, не лапаных, не целованных. Дикостью и необузданностью она превосходила Лауру. Она еще не умела играть в чувства и была искренна. Он отогнул воротник ее водолазки и начал целовать ей шею. Мадина заизвивалась в его руках. (Какой редкий и прекрасный глагол.) Ей нравились поцелуи Флана, его нежные губы. А главное, ей нравилась запрещенность, непозволительность и сокровенность этих ласк. Никто в целом мире, кроме них двоих, не знал об этом. Это возбуждало ее воображение еще больше. Органам возбуждаться сильнее — было некуда. Горячка тела и так была под сто градусов. Все кипело… У нее были цепкие пальцы, которыми она сжимала голову Флана. Как бы нечаянно, в поцелуе, Август стал ласково давить плечом на ее грудь, плавно опуская на диван. В диагональном наклоне ее почти неупирающееся тело выдержало больше двух минут, прежде чем коснулось спиной и лопатками поверхности дивана. Август медленно-медленно опустился торсом на ее грудь и чуть не закричал от восторга, такой она оказалась классной и совершенной, такой высокой. И это дико возбуждало, то, что он лежит на ней, на ее груди. Мадина и не думала отпускать его губы и пока никак не сопротивлялась.

Август чувствовал, что ее ноги были плотно сжаты, и о вдвигании (влагании — редкий глагол) туда правого сверлящего, ввинчивающего колена не могло быть пока и речи. Август мечтал, что эта поза ее возбудит неимоверно, как возбуждало… Они дышали грудь в грудь. Август знал, что ей тяжело. Но умышленно чуть приподнял ноги, чтобы раздавить своим весом ее спелые, сочные, как дыни, груди. Она терпела, целовала его губы и ни звуком не выразила, что ей неудобно.

Он припал к ее шее глубоким и опасным поцелуем. Он знал, что должен ей поставить хотя бы один засос. Ему невероятно хотелось наконец-таки поцеловать и увидеть эту неземную классную грудь. Ей трудно было уже дышать. Он сполз чуть-чуть вбок, и она глубоко вздохнула. Август положил ей руку на плоский живот и вспомнил, что не мог никогда понять говядину на картинах Рубенса, и стал осторожно вести ладонью к ее груди, поднимая как бы нечаянно водолазку. Мадина стала дышать еще учащенней. Оставались два холма, если она даст их преодолеть, путь расчищен. Она дала! Мадина была в тонком дорогом белом лифчике. Через мгновение он уже разглядывал, не стесняясь, редкую по красоте грудь с прекрасными сосками. Она высоко поднималась, глаза ее обладательницы были смущенно закрыты. Осмелев от несопротивления, Август поднял водолазку высоко на ее шею. Теперь между шеей и животом она была практически обнаженной, оставался только полупрозрачный лифчик. Он сразу нежно поцеловал верхушку ее груди. Потом поцелуями прошелся от левой к правой и назад. По ее телодвижениям он понял, что ей это очень нравится и пока — пока сопротивления не будет. О, как вдохновляет и окрыляет это понимание! Он готов был летать по ее телу.

Он проскользнул рукой Мадине под спину и стал нащупывать застежку. С ними он не был еще знаком… Прошло три минуты, прежде чем она, как бы невзначай и словно не понимая зачем, просунула руки себе за спину, и раздался щелчок. Лифчик ослаб, он сдвинул его вверх и с жаждой всосал нежный сосок с мякотью груди в рот. Она застонала и взвыла от удовольствия ощущения первых губ на своем соске. Он зацеловывал ее грудь по окружности, потом по горизонтали, вертикали, диагонали, потом под грудью, опять верхушку, взасос, с прикусыванием, она стонала, он перекинулся на другую грудь, она стала извиваться и биться, как в конвульсиях. Рубеж был взят, крепость разрушена, — он овладел ее грудью и делал с ней что хотел. Наслаждался: он тыкался в нее лицом, зарывался носом, ласкал губами, нежил соски ресницами, прижимая их к векам. Он засовывал ее груди так глубоко, что было больно его рту. Она терпела, она все терпела, стонала и извивалась. Белоснежная грудь ее, неповторимой нежности, стала покрываться, как от града, большими и маленькими кровоподтеками с неровными краями. Не было миллиметра груди, который бы он не исцеловал, не изласкал, не изнежил. Он снова втянул ее грудь в губы и начал новое наступление на последний бастион. Ей нельзя было давать прийти в себя или опомниться. О, это был бастион, от которого у него перехватило дыхание. Он так выступал… Он как будто жил и дышал под юбкой. Двигался и точно — дышал!

Август опустил руку немного выше колена Мадины и стал медленно вести ею под юбку. Он дошел до рельефного, упругого бедра и сжал его что было силы. Она извивалась, как от удара током. Она вся дрожала.

«Сейчас!» — решился Флан, он уже касался полоски растянутых трусиков, перетягивающих ее бедра, и двинулся к их середине, ощутив пальцами на мгновение несколько волосков, выбившихся из-под них. Еще секунда, и он… Она неожиданно сдвинула бедра и подняла одно слегка на другое. Он стал гладить ее шелковое бедро, возбуждая, делал вид, что это его единственное желание и задача. Она расслабила зажим. Август проскользнул через средину, не останавливаясь, как будто она была не нужна ему, и коснулся ее левого бедра, сильно сжав его. И начал гладить. Мадина слегка застонала от удовольствия, ничему не сопротивляясь. Бедра ее стали слабеть, опускаться, и в этот расслабленный момент — коварно, врасплох он рывком опустил ладонь и крепко сжал ее божественный холм Венеры. Она попалась, он сжал ее так, что она взвыла. Ее как будто подбросило волной в воздух, — она завертела и закрутила бедрами так, что чуть не сломала ему кисть…

— Нет, нет, делай, что хочешь, только не это… — взмолилась она. Видимо, не поняв, что он хотел только погладить ее там и сжать.

Он отступил до следующего нападения, закрыв ее губы поцелуем, опять с бедра соскользнул на ее зовуще выступаюший лобок, только теперь нежно-нежно погладив его сверху. Ему удалось даже удержать ладонь на дышущем (и как!) возвышении в два раза дольше, прежде чем она, опомнившись, закрутила бедрами. Он крепко стиснул ее бедро и резко перевернул деву на бок, одновременно повернувшись к ней. Он славился прицельным ударом. Бросок попал точно в цель — его сильно возбужденный член уперся, как литой, в ее лобок.

— Да, да, — взвыла она, — так можно!..

Он не поверил и стал с силой втираться своим членом в ее долину, сжимая задние половинки и натягивая их на себя. Их обоих трясло от возбуждения, и на секунду Августу показалось, что сейчас возникнет та дикая, горячая, безумная волна, которая сладким гребнем накроет его всего и утопит с головой. Хорошо, с головкой… Она терлась об него все сильней и сильней, уже не скрывая, какое это доставляет ей сильное удовольствие и — абсолютно ничему не сопротивляясь.

В эту минуту раздался телефонный звонок. Мадина отстранилась от него, откинувшись на спину. Телефон стоял на кресле, он подошел и взял трубку. Это была Лаура.

— Чем ты занимаешься? — спросила она ласково.

Прошла целая минута, прежде чем он сообразил, как ответить.

— Слушаю музыку, — сказал Август, отворачиваясь, боясь, что Мадина услышит голос Лауры.

— Я жду тебя сегодня ровно в двенадцать, — проговорила та нежно.

Август подумал, что, пожалуй, это даже интересно. От груди к груди. Как от мелодии к мелодии. А самое главное — все разное, и совершенно девственное.

— Я приложу все усилия, — пообещал он, вешая трубку.

Мадина резко повернулась к нему спиной, застегивая лифчик.

— Мне пора идти, — сказала она свою коронную фразу.

— А как же музыка? — напомнил Флан.

— Я дослушаю ее послезавтра, если можно. — И глаза ее, сверкнув, замерли в его глазах. Лицо ее раскраснелось, губы чуть вспухли. А шея была украшена большим горящим светильником.

— Конечно, можно, — сказал с улыбкой Август. И добавил: — Вам стоит поднять воротник водолазки.

Она машинально подняла, не обратив внимания.

Сначала она выглянула в окно, оглядела двор, а потом бесшумно выскользнула из квартиры. Мадина панически боялась на кого-нибудь наткнуться. Но, вероятно, это и обостряло ощущения. Запрет, тайна, преступление. Соблазн был слишком велик.

Август был доволен прогрессом. Он проследил за ней из окна, потом сел и стал вспоминать ее потрясшую его грудь. Объятия, стоны, дурманящий запах кожи — и штурм ее тела. Который в целом можно было назвать успешным. Он не думал, что она сама расстегнет лифчик или даст целовать губами ее не целованную — никем, никогда — грудь.

Лежа ночью в кровати Лауры, он отвечал на ее вопросы.

— Когда работает твоя мама?

— С девяти утра до семи вечера.

— Я хочу прийти к тебе в гости. Мне кажется, что у себя дома ты будешь более расслаблен.

Еще бы! Заниматься амурными делами под угрозой поимки и выстрела — не самое расслабляющее времяпрепровождение.

— Когда твоих родителей и брата не будет за стеной…

— Я приду завтра в четыре, ты сможешь пропустить школу?

— С превеликим удовольствием!

Школу он любил так, что эту любовь сравнишь разве… с безумием.

Август вернулся с тренировки домой и, умыв лицо, сел ждать Лауру. Она пришла несколько минут спустя и быстро заскочила в приоткрытую дверь.

— Я боюсь, твоя лучшая подружка увидит меня. И растрезвонит всему городу!

— Это КТО?

— Злата. У тебя с ней, кстати, не платонический роман?

— Ты с ума сошла, ее мальчики абсолютно не интересуют!

— Но такой мальчик, как ты…

Она подошла к нему близко и потянулась губами.

— Тем более она моя «молочная» сестра.

— Когда это вы с ней одно молоко сосали?

— Лаура!

— Хорошо, больше не буду шутить, раз тебя это так волнует. Но объяснить ей, что я делала в твоей квартире, будет все равно очень трудно. Где мы сядем?

— Или ляжем?

— Как пожелает ваше величество!

— В спальне, мы еще там никогда не были…

Они сели на первую кровать (их было две) и обнялись.

— Скажи, что ты хочешь? Я все сделаю для тебя, — зашептала вдруг Лаура. — Все!..

Было еще светло. Он ждал этого момента очень давно…

— Я хочу увидеть тебя голой… Совсем.

Как это ни смешно, после стольких свиданий он еще не видел ее голой при свете, — они все время находились и общались во тьме.

— О, мой нежный мальчик, я сделаю, как ты пожелаешь.

Лаура встала и отошла от него к зеркалу. Она начала медленно расстегивать кофту, потом юбку, та упала к ее ногам. Она расстегнула на спине лифчик и осталась почти обнаженной, в одних только трусиках. Он в упор разглядывал ее грудь, плечи, бедра, живот и ждал. Она поняла его взгляд и нерешительно взялась за трусики на бедрах. Потом утвердилась в его глазах и стала медленно-медленно опускать их вниз. Он замер. Еще секунда — и она осталась совершенно голой. Он с интересом и волнением смотрел на ее лобок, голые бедра, опять поднялся взглядом к груди. Перед Августом впервые стояла живая голая девушка. Она, закрыв глаза, протягивала руки к нему, а ее губы говорили: делай, что хочешь, делай все, что ты хочешь!..

Он подошел и приник к ее голому, возбуждающему телу Она стала быстро расстегивать на нем рубашку, шорты, и они опустились на постель. Лаура сразу потянула Августа на себя, как в ночные свидания. Теперь его член касался ее нежного лобка, и разделял это касание только тонкий нейлон его плавок. Он смял ее грудь своею и стал целовать ее шею.

Она зашептала ему в ухо, нежно щекоча языком:

— Ты можешь их снять. Не бойся, я хочу его почувствовать.

Он задохнулся от ее предложения, понимая, что оно значит. Поколебался и, испугавшись, не решился. Они мяли, жали, терли, целовали тела друг друга два часа подряд. Переворачиваясь и катаясь по постели. Вся ее грудь была зацелована. Последнее время она ходила только в свитерах с высоким горлом.

Августа свербило и мучало ее предложение. Ему было стыдно своего страха, но он хотел сберечь ее. Понимая, на что Лаура решилась ради своих чувств к нему. Все время думая об ее предложении, Август понимал, что она не из тех девушек, кто говорит и не делает. И уже скоро ему придется переступить непривычный рубеж и раздеться догола перед обнаженной девушкой. Когда оба будут обнажены, — что дальше делать и как, он не знал…

К восьми вечера Лаура неохотно стала одеваться.

— Ты придешь сегодня к двенадцати? Я так скучаю по тебе.

Совершенно неожиданно мама пришла раньше, чем он ожидал. Слава Богу, они были уже одеты.

— Познакомьтесь, это моя мама, а это Лаура.

— Очень приятно, — сказала гостья. — Занимайся, я побежала!

Август чуть не рассмеялся. За ужином мама спросила:

— Какая приятная девочка, кто ее родители?

Август решил, чтобы ее не шокировать, не говорить.

— Ты с ней встречаешься? — как само собой разумеющееся, спросила мама Ольга.

— Занимаемся уроками, — ответил Август.

— Какими только! — улыбнулась мама.

На следующий день он ожидал в гости Мадину. Она опаздывала. И влетела запыхавшаяся.

— Я во дворе напоролась на Златку. Пришлось объяснять, что иду к родственнице.

— Нехорошо говорить неправду, — сказал Флан, улыбнувшись. — Я никак не похож на вашу родственницу.

— А ты хочешь, чтобы я ей рассказала действительно, к кому я иду?!

— Ей это будет очень интересно, она обожает сплетни.

Мадина была в той же водолазке, и он удивился. Она широко округлила глаза:

— Ты видел позавчера, что ты оставил на моей шее?..

Он покачал отрицательно головой. И она отвернула воротник.

— Засос! Я никогда не представляла, что они так выглядят. Я всю ночь не спала…

— Прости, пожалуйста… — начал Август.

— От счастья! Мне пришлось не пойти на физкультуру. А на грудь смотреть страшно, там светлого пятна не осталось, везде твои губы и зубы.

— Я еще раз прошу… Что забылся.

— Но мне это так нравится, я сама удивлена. Почаще забывайся, — нежно прошептала она.

Однако, несмотря на все ее возбуждение, в спальню ему завести Мадину не удалось, и они легли в зале на широкий диван. На сей раз вдоль, а не поперек, это давало Августу больше пространства для маневров.

Они достаточно быстро проскочили пройденные уже этапы — грудь-лифчик-живот, и дошли до исходной, не захваченной пока позиции. Он с увлечением целовал ее соски, она прижимала его голову к груди, водолазка вся была собрана на шее.

Рукой он опять стал мягко и вкрадчиво поднимать ее юбку, поднял до бедер. Первый рубеж был пройден. Без сопротивления. Он стал гладить ее бедра, как будто между ними не было средины. Она купилась на это, пока он не коснулся посередине. Его рука и ее холм замерли одновременно.

— Нельзя, — прошептала она. — Только не это, я девушка…

Вот уж в чем он никогда не сомневался, что она — не мальчик.

— Я не буду ничего делать, не бойся, — прошептал он ей в ответ.

— Ты обещаешь?

Он уже гладил ее лобок через трусики. Ему нравилась ее инфантильность, темперамент и жадное желание неизведанного. Разрывающее Мадину на части.

Он ласкал, вместо слов, ее крутой, нежный выступ, но только сверху, по треугольнику, так как бедра были крепко сжаты. Там было что сжимать, и раздвинуть их можно было разве что домкратом. Когда он понял, что второй рубеж покорен, он лег на нее всем телом, так, что грудь вдавилась в грудь, а его член уперся точно и твердо в ее холм-лобок. Не сговариваясь, они начали странные, аритмичные телодвижения, которые со стороны напоминали, скорее, движение пилы по…

Она громко застонала, впервые не стесняясь, и задержала его мочку уха губами.

— Еще, еще, — шептала она, — не останавливайся.

Он и не думал. Он только волновался и думал, как бы не перетереть возбужденную уздечку об ее лобковую кость, хотя и покрытую плотью, но… Август продолжал целовать ее шею, уши, губы, соски, ребра, низ живота. И она не переставала двигаться, извиваться и сжимать его в объятиях. Потом отпускала, но, как в судороге, страстно сжимала плечи опять.

Она никогда не предложит снять трусики сама. Подумал он и решил: придется их порвать. И от простоты решения Августу стало легко и свободно. Их выступающие органы продолжали скользить и вжиматься друг в друга. Он мял ее груди ладонями, и чем сильнее сжимал их, тем больше она возбуждалась.

В конце свидания она сказала ему очаровательную фразу, которая ему понравилась больше всего:

— Август, ты забыл поставить музыку!..

Он не рассмеялся только потому, что его член упирался в ее живот. И было неудобно.

Утром двор облетела страшная весть: Мазура повесился. Его обнаружили висящим с проволокой вокруг шеи на газовой трубе около квартиры Иры Портновой. Ноги были подогнуты, язык вывалился, словно его кто-то учил этому. Сначала заподозрили, что его убили, а потом подвесили на трубу в подъезде, чтобы скрыть убийство. Но следователь пришел к выводу, что это — настоящее самоубийство. Иры на похоронах не было, дружки Мазуры косо смотрели на нее. И косвенно винили в случившемся. Никто себе представить не мог, что Мазура такой сентиментальный. Неделю во дворе не играли в футбол. А вечерами много пили, играя грустные песни на гитаре.

Лауре понравилось пропускать школу и вместо нее приходить в «школу Августа». Он угощал ее чаем, конфетами, после чего они сразу раздевались, так как к двум она должна была появиться дома.

Он целовал ее грудь, губы, шею, она зацеловывала его тело и сжимала в объятиях. Они сильно возбуждались и чувствовали, что дошли до предела, до упора. Они были у границы. И должны были или перейти Рубикон или найти другой способ дня охлаждения (удовлетворения) своего невероятного возбуждения.

— Сними трусики, — снова прошептала Лаура, — я тебя очень прошу.

Это повторялось уже третье свидание. Однако в этот раз Август сдался и — снял. Первое, что почувствовала его раскаленная плоть, — ее живот. Как будто жгучие токи вонзились в его головку. Теперь он чувствовал волоски ее лобка, они нежно щекотали, тёрли и сильно возбуждали член, когда касались его. Он водил им вверх-вниз, слева-направо, и каждое перекатывание сопровождалось новыми сладко-больными покалываниями. Он целовал ее грудь и капельки пота под мышкой. Но что делать со своим возбуждением, как найти ему выход или — вход, Август совершенно не знал. Где он мог об этом узнать?! Тела их терлись, вдавливались, прижимались и безумно хотели найти выход, — удовлетворение. Но выхода не было.

Золтан заехал за ним в два часа и повез кататься на новом мотороллере. Август обожал скорость и был в полном восторге.

Летом, пока Август был на море, Золтана оженили. После всех его сексуальных эскапад он дефлорировал девственную плеву девочке по имени Томила и пользовался своим успехом полгода. Пока ее мама не пришла к его папе и не сказала, что ее дочь беременна. В десятом классе… Это была не шутка, в маленьком городе. И хотя «беременность» потом оказалась ложной, Золтану все равно пришлось на ней жениться, — что никак не помешало его всесторонней половой деятельности. Вот и сейчас он вез Августа с собой на свидание к какой-то очередной девушке, к черту на кулички. Золтан напоминал чем-то арапа, но светлокожего, с курчавой головой, и очень нравился девушкам. Мальчиком Золтан любил публику и был знаменит тем, что, когда его в шесть лет попыталась соблазнить соседка Галька Капустина в сарае, он собрал молодежь со всей улицы, чтобы они могли посмотреть сквозь щели на происходящий акт, действие. Тогда, когда ему было шесть лет, она впервые взяла его пипку в рот, что потом будут делать многие, а практически все. Золтану это очень понравилось, и среди братьев он был знаменит коронной фразой, которую говорил своей каждой Дульсинее: «Лапонька, я без ротика не могу!..»

После свидания кузен отвез Августа в родовой дом и попросил его об одолжении. Он уезжал в столицу за барабанами, так как играл ударником в институтском оркестре, им же организованном, и младая жена боялась оставаться одна в большом доме. Пока его не будет, Август должен был неделю ночевать с нею. Август вспомнил ночи с Полиной, и у него слегка поплыло в голове.

Но Томила была другой: она только что окончила школу, носила короткую стрижку (вызывающая редкость для города), у нее была чуть смуглая, красивая нежная кожа, сдобная, с красивыми изгибами фигура, прямые ноги и, как шары, выскакивающие груди. Даже лифчику тяжело было сдерживать их. Окружающие были в восторге от ее кожи, натянутой, как тетива. Лицо ее было слегка овальным с сочными губами и стрелами-глазами.

Август очень любил своих родных и никогда им ни в чем не отказывал. За это Золтан обещал катать его на мотороллере сколько он хочет и куда захочет.

В понедельник поздно вечером Август пришел в дом дяди Авеля. Полина с мужем уже получили большую квартиру и больше не жили в семейном доме.

Глава 6

Томила

Томила сразу приготовила ему чай, угостила вкусными варениками и стала вкрадчиво расспрашивать о его амурных делах. Август ей очень нравился, она была уверена, что он еще маленький и невинный. Не то что ее гулящий муж. Она подозревала, что Золтан гуляет, так как муж возвращался то с помадой на шее, то на воротнике рубашки, которую она потом стирала, то появлялся обессиленный в три часа ночи, говоря, что репетировал с оркестром.

— Ты встречаешься с какой-нибудь девушкой или еще нет?

Август, стесняясь, без подробностей рассказал ей о своем романе.

— Как ее зовут?

— Лаура.

— Красивое имя. Кто ее родители?

Август невестке — первой — открыл страшную тайну, взяв с нее клятву, что она никому не расскажет. Ему необходимо было с кем-то поделиться.

— Ты не боишься? — широко округлились красивые небольшие глаза Томилы.

— Нет.

— Где вы встречаетесь?

— Ночью, у нее дома.

— Ты такой безумный и отважный?

— Она просит, я не могу ей отказать.

— Ты еще и джентльмен. И как далеко вы зашли? Не стесняйся, мне ты можешь рассказать все, я твоя родственница.

— Чуть позже, — сказал Флан, — я хочу помыться.

— Пойдем, я тебе дам полотенце, — сразу согласилась Томила. Дня близких — Мила. — Твой братик любит, когда я мою ему спину. Если хочешь, я помою и тебе.

— Спасибо, я сам, — поблагодарил Август.

Он вышел, закутанный в полотенце по плечи, Август стеснялся своего тела. Он ожидал, что Томила будет спать в спальне на большой кровати. Но оказалось, что там спит уже ее мама, которой надо было в пять утра вставать на работу.

— Мы будем с тобой спать в зале, на новой диван-кровати, — успокоила его Мила. — Надеюсь, ты меня не стесняешься. Полина рассказывала, как вы с ней спали, когда ты был младше.

Август покрылся легкой испариной, так как Мила, многозначительно посмотрев на него, улыбнулась.

— Давай полотенце, я повешу его сушить.

Она взяла из его рук полотенце и вышла. Август переступил со света в абсолютно темную комнату. Через минуту свет везде погас, и он услышал шелест надеваемой ею ночной рубашки

— Я боюсь спать одна, — сказала появляющаяся в темноте родственница. — Сегодня ты будешь защищать меня от всех ночных страхов.

— Не бойся, — сказал он задумчиво.

— Где ты любишь спать?

— У стены.

— Мы можем ложиться, — сказала жена его брата.

Он лег под легкую простыню и почувствовал, как она опустилась рядом. От нее и ее кожи чем-то очень приятно пахло. Совершенно неожиданно, с удивлением, Август почувствовал, что их ноги внизу вдруг коснулись. Он подумал, что она сейчас уберет свою и отодвинется, но складывалось впечатление, что она ничего не почувствовала. Ее нога касалась его. И она слегка ею шевелила. Совсем чуть-чуть, ровно настолько, чтобы чувствовалось мягкое воздушное касание одной стопы о другую. Она завела ногу под его ступню и теперь слегка поглаживала свой подъем об его пятку. Так прошло минут пять. Она немного подвинулась, ища удобное положение для сна, но нога продолжала касаться его ступни.

— Я знаю, все Фланы любят спать, забросив ногу через бедро девушке. Не стесняйся, если ты так тоже привык, клади ногу, чтобы тебе было удобно. В конце концов, ты мой рыцарь.

Он заколебался. Она продолжала:

— Повернись ко мне и устраивайся поудобней. И мне не будет так страшно.

Их колени вдруг прикоснулись. Он почувствовал ее горячее тело сквозь тонкую ночную рубашку. Она положила ему руку на бедро и потянула его наверх. Нога Августа оказалась на ее бедре, как в седле, прямо на переходе в талию. У нее была классная, точеная талия. Она прижалась поближе, чтобы его ноге было удобней, и он, совершенно нечаянно, локтем задел ее грудь. Он сразу почувствовал и оценил ее величину и упругость. К своему ужасу он ощутил, что невольно, совершенно не желая и бессознательно, возбуждается, и еще секунда — она почувствует это. Он отодвинул свою попу к стенке. Которую она сразу же прижала рукой, сказав загадочную фразу:

— Это все естественно.

— Что все? — изумился Флан.

Она глубоко вздохнула. Они лежали, прижатые друг к другу. Он был возбужден помимо своей воли.

— Теперь мне не так страшно, — прошептала Томила, и ее дыхание коснулось его губ.

Она опять немножко подвинулась, и Августу уже некуда было отодвигаться назад. Он был прижат. Ее ноги водили по его ступне, как будто пытались согреться.

— Расскажи, чем вы занимаетесь с Лаурой, когда лежите в постели? — Она спрашивала совершенно невинно.

— Целуемся, — сказал Флан.

— Кто тебя научил?

— У меня была знакомая девочка Леночка, с которой я впервые поцеловался.

— Она тоже была невинной, как и ты?

— Да.

— Где же она теперь?

Ее дыхание овевало его лицо. Он почувствовал, как ее бедра подвинулись еще ближе. Вплотную. Дальше было некуда. Одно движение, и он уперся бы… Август лежал, боясь пошевельнуться. Но шевелилась она, ища обоюдно удобное положение для их тел. Августа очень возбуждало прикосновение ее ног к его пяткам. Он и не знал, что в ступнях существует такое количество нервных окончаний. Их губы находились уже в сантиметре друг от друга. Казалось, она чего-то ждала. Но он лежал с женой своего брата, и никаких мыслей, кроме стыда, что он невольно возбужден от ее нечаянных прикосновений, в голове Августа не возникало. Их ступни уже не касались, а слегка терлись друг об друга.

— Я начинаю согреваться, — нежно сказала она. — Спасибо… — и ее дыхание опять коснулось его губ. Грудь давила сильно в его локоть и плечо своей тяжестью. По ее упругости и овалу он чувствовал, какая классическая у нее грудь. Ему казалось, что он даже ощущает сосок, вмятый в его руку. Интересно, что тела их были слиты, но двигались только их ноги. К своему изумлению, Август понял, что ей нравятся эти касания и эти… трения. По их интенсивности и нежности он сообразил, что Томила и не собирается останавливаться. «А как же сон?» — подумал он.

— Я могу повернуться к тебе спиной, — предложила она, — если тебе будет удобней.

Он не возражал, ощущая ее изгибы сквозь рубашку, надеясь, что так их близость разорвется. Она повернулась к нему спиной, но так, что его возбужденный невольно член уперся прямо между ее выточенных, вылитых половинок. Она двинулась чуть влево, чуть вправо, пока он, не онемев, не почувствовал, что зажат ее упругими ядрами. Рукой она нежно придерживала его бедро на своей талии. Как будто ища более удобную позу, она почти нечаянно и не замечая скользила задом по его возбужденному органу. Он замер, не дыша, давая ей устроиться с комфортом, но она и не думала останавливаться, все еще в поисках удобной для сна позы. Ее роскошные половинки ерзали по его стволу, дико накаляя: чуть вверх, чуть вниз, чуть влево и вправо. Влево, вправо… Совсем неприметно. Когда же она остановится, подумал Август, и в этот момент с ужасом почувствовал: первое, что она без трусиков под рубашкой и половинки ее нежной и упругой попы елозят по его члену, второе, что волна (эх, да было поздно), та самая сладкая, сладчайшая волна, ни за что не удержавшись и не уцепившись, уже сорвалась и, сметая яростно и накрывая все на своем пути, помчалась вниз. Вперед. Да как! Его головка бешено задергалась. О, как божественно сладко ее сжала истома, и Тома-мила… Он почувствовал, что в ту же секунду она еще усилила телодвижения, как будто забывшись, и что он, к своему ужасу, весь мокрый. О, Боже… Она перестала двигаться и своей рукой, скользнув с его бедра, коснулась плавок.

— Ты совсем мокрый, пойдем я тебя помою… — как ни в чем не бывало сказала Томила.

Она встала, взяла его за руку, Августу было жутко стыдно, и повела его в темноте за собой.

Прежде чем он успел понять, что происходит, она быстро сняла его плавки и душем стала омывать еще не успокаивавшуюся плоть. Торчащую вертикально. Мо́я и разглядывая, что моет, она даже закусила сладко губу. Август пытался не смотреть вниз. От прикосновения ее рук (а ничьи руки не касались его там) он возбудился еще больше. Не стесняясь, она рассматривала все внизу.

— Какой прелестный аппарат, жалко, что я замужем… — и в ее голосе слышались все сожаления мира.

Она закончила купать Августа и «августика» и предложила:

— Давай я сполосну твои плавки, чтобы завтра они были чистые.

Он кивнул. Она сама вытерла его полотенцем, везде, и подтолкнула из ванны:

— Иди ложись. Я сейчас приду.

Август не представлял, как он будет спать рядом с ней голый. Даже, когда он спал один, он никогда не был полностью обнажен, так как от прикосновения к простыням сразу начинал возбуждаться.

Он лег под махровую тонкую простыню и невольно задрожал. От стыда, конфуза и мокрой оплошности. Она появилась без рубашки, в одних трусиках, но без лифчика. Грудь ее казалась смуглой в темноте и красиво выступала над ребрами. Высокая грудь, два больших шара.

— Я не люблю спать в рубашке и надела ее только из-за тебя. Но в ней жарко. Ты не против, если я буду без нее? Да и теперь… все твои страхи позади. — Последнюю фразу она произнесла очень тихо. Как она глубоко и наивно ошибалась. Или — умышленно.

— Конечно, конечно, — смущенно пробормотал он, стараясь ни о чем не думать.

Она мягко опустилась рядом. Лицом к нему. Ее бедра коснулись его бедер и так и остались.

— Давай немного поговорим, — предложила Томила, — если ты еще не хочешь спать?

Он кивнул в темноту, и она это почувствовала.

— Так до какой стадии вы дошли с Лаурой? Скажи мне.

Он перестал на мгновение стесняться, она так ласково спрашивала.

— Что я и она голые… лежим друг на друге.

— И все? В нее ты еще не входил…

— Нет, нет, — испугался он вопроса.

— И ты всегда перевозбужден, и тебе очень хочется?..

— Да, — прошептал, горя, он.

Томила задумалась. (Она очень хотела помочь ему…)

— Давай я тебе покажу кое-что, чтобы ты был опытным мальчиком и — научил ее. Это все естественно, — повторила она снова свою загадочную фразу. — Сядь рядом с моими бедрами, — попросила она. Август сел. — Я не буду снимать трусиков и показывать все до конца. Главное — начало, дальше ты поймешь сам.

Он замер, не дыша, сидя голый под простыней. Томила нежно начала:

— Лаура должна раздвинуть ноги, вот так. — И она раздвинула свои точеные ноги. — Ты видишь, как?

— Да, — сказал он.

— Ты можешь сам развести их ей рукой. Потом она должна выгнуться, чуть приподняв бедра и уперевшись, чтобы тебе было удобнее входить. — Она выгнулась, показывая наглядно то, о чем говорила, и приподняла бедра. — После этого ты можешь, направляя его рукой — вводить… Ты все понял?

— Не совсем, — честно сказал Август. Он видел все это в первый раз. И многое было непонятно. Почему именно такая поза. Ему казалось, что это должно быть по-другому.

Томила томно вздохнула.

— Ложись, я тебе покажу подробней.

Август опустился рядом с нею.

— Нет, нет, — улыбнулась она в темноте, — ложись на меня. Кто же еще тебя научит, как не сестра… Школ для этого нет.

Он сильно засмущался. Она потянула его за голые плечи — на себя.

— Не бойся, это только урок.

Август нечаянно задел ее приподнятое бедро, он был уже максимально, невероятно возбужден, как будто пять минут назад из него ничего не выплеснулось.

— О, как ты возбужден, — тихим шепотом сказала она. И стала опускать его грудь на свою. Ее руки скользнули по его спине и замерли. Он чуть не вскрикнул от восторга — прикосновения к ее груди. Совершенно забывшись!

— Ты чувствуешь, как свободно тебе внизу, потому что я раздвинула сильно ноги, — продолжала она урок. Он ничего не чувствовал, его била лихорадка. Он впервые лежал на настоящей женщине. Которая все знала и все умела. И ее ничему не нужно было учить!..

— Теперь начинай приближаться ко мне своим оружием. Не бойся, я в трусиках.

Но он был голый! Август замер, как парализованный. Ни о каком «приближении» не могло быть и речи. Она нежно опустила руки на его бедра и сильно потянула торс на себя. К своему ужасу, он почувствовал, как, скользнув вверх, он уперся в ее лобок и замер.

— Ты попал чуть выше, поэтому я тебе и говорила, что его нужно направлять… рукой. — Руки Августа были заняты ее плечами, он старался удержаться на расстоянии и не вдавливаться в нее полностью.

— Попробуй еще раз, не стесняйся!

Он толкнулся и скользнул — теперь вниз, к ее ягодицам, и, испугавшись, тут же вернулся в исходную позицию, на прежнее место.

— Не волнуйся, я тебе помогу, — прошептала она. Нежно коснувшись подушечками пальцев его ствола, она толкнула головку вниз. И в ту же секунду чуть сжала бедра, чтобы дать ей промахнуться или отклониться. В то же мгновение Август почувствовал, как уперся во что-то мягкое и сминающееся.

— Да, — жарко выдохнула она. — Теперь ты попал. Надавливай…

Он надавил, двинулся и ощутил, как тончайший нейлон трусиков стал уходить куда-то вглубь, не удерживая его головку. И как она сама стала погружаться во что-то неземное. И уже погрузилась на сантиметр…

— Ты чувствуешь? — томно спросила учительница Томила. Слегка прерывающимся голосом.

— Да, — выдохнул Флан.

— Мой милый, тебе мешают трусики. А так бы ты вошел, вдвинул до конца. А-а… — она потянула сладострастно губами воздух. — Теперь чуть назад, теперь вперед. О да… О да… Продолжай так же…

Август выполнил послушно несколько медленных, поступательных движений (он боялся дергаться…), чувствуя вминаемую обволакивающую зыбь нейлона.

— О да, — воскликнула она. — Ты точно попадешь. Очень точно! Но теперь остановись. Хватит. Иначе ты опять будешь мокрый. — Она заботливо сжала его бедра и нежно их погладила. Ее руки восхищали Августа своим умением, знанием и легкой цепкостью пальцев. — Полежи просто так на мне. Успокойся!

Ни у кого не возникло вопроса, почему он должен лежать на ней, чтобы успокоиться. Она потянула ученика наверх так, что головка попала ей в пупочную впадину, прижала его к своей груди и обняла.

Август лежал, не дыша. Боясь только, что сейчас вспенится безумная волна, взлетит, и все взорвется у нее на животе.

— Ты хочешь, чтобы я сняла трусики и показала тебе до конца? — прошептала ласково и заботливо Томила.

— Нет, — сильно вздрогнул он от одной мысли, что она — жена его брата… Правда, двоюродного…

— Как хочешь, — она слегка двигалась под ним и ее лобок оказался между его бедер. — Я тоже не стальная и молодая — такие уроки возбуждают…

Август частично успокоился, что с ним все нормально и не он один возбуждается… Он хотел медленно сползти и опуститься рядом. Она удержала его за плечи.

— Полежи еще чуть-чуть, ты такой горячий и так приятно согреваешь меня.

Он сдвинулся чуть вниз, чтобы облегчить ее грудь, и ненароком уперся в ее выступающий, пружинящий лобок. Она потихоньку начала двигаться под ним, вжимаясь в его член.

— Вы так с ней делаете? — прерывистым голосом спросила она. — Покажи…

— Да, — выдохнул, не соображая, Флан.

— А вот так?.. — и она стала водить, раздвигая и сдвигая бедра, зажимая и отпуская его член. — Тебе приятно? Ты так пробовал?

— Очень…

— Научи ее, пусть она так же тебе делает. Ты должен получать большое удовольствие. А вот так, — и она, раскрыв душу, показывала Августу разные движения, трения, вжимания и вращения. Он был абсолютно и совершенно поражен количеству всевозможных тело- и членодвижений.

— Как приятно тебя учить, — ласково промолвила Томила. — Завтра я тебе покажу еще разные интересные штучки. Ложись, тебе надо отдохнуть к школе. — Он опустился рядом. Она забросила его ногу на себя и крепко прижала Августа к голой груди, вытянувшись вдоль всего его тела.

— Какая у тебя нежная кожа, — пробормотала она, засыпая, — как у девочки. Ты лапочка, Август.

Со смешанными чувствами приближался Август на следующий вечер к дядиному дому.

На этот раз Томила сразу легла без ночной рубашки и, как он успел заметить в свете уличного фонаря, в маленьких тончайших гипюровых трусиках, которые едва удерживались на ее бедрах. Бедра были налитые. (Сладострастный писатель сказал бы: «едва не падали с ее половинок», но я не из их числа.)

Через секунду, как он лег, Август почувствовал ее практически голое бедро рядом и опять невольно мгновенно возбудился.

— Тебе нужно снять плавки, если ты хочешь, чтобы я показала тебе что-нибудь еще, — как бы между прочим и ласково сказала Томила.

Август лежал, боясь пошевелиться. Он совсем не представлял, что можно показать еще. Она взялась пальцами за плавки, и они медленно поползли вниз. Нечаянно она задела его возбужденное начало, и он сильно вздрогнул. Томила мило помогла ему высвободить ноги из плена плавок и отложила их в сторону. Ее грудь была свободна, ничем не стеснена, и при каждом движении — вверх, вниз — она задевала его грудью, проводя по телу сосками. Создавалось впечатление, что грудь ей мешает. Он был совсем обнажен, и воздух возбужденно гулял у него в паху, овевая.

— Ляг на меня, — попросила тихо Томила.

Он послушно выполнил ее просьбу.

— Теперь соскользни чуть-чуть вниз. — И она коснулась его плеч, погладив. Он соскользнул, и она сдвинула бедра. Он упирался плотью во внутреннюю сторону… Она сжала их сильнее.

— Ты чувствуешь, куда он упирается?

— Да, чувствую.

— Тебе так нравится?

— Да.

— Это очень приятно, — прошептала Томила, — когда он тыкается между ног, вокруг да около. Не забудь…

Она продолжала сжимать его плоть, то ослабляя, то сдвигая бедра сильнее. Его головка дрожала, когда зажималась ее кожей. Неожиданно она развела ноги и начала опускать его за плечи вниз.

— Теперь положи его мне под колено, там выемка…

Он, послушно скользнув по икре, уперся ей под колено. Там было мягко, нежно и уютно. Едва головка уткнулась в мягкий тупик, она сразу подогнула ногу, зажав дрожащий от возбуждения меч в ловушку.

— А так тебе нравится? — забота сквозила в ее голосе.

Он не мог ответить, ощущая напряжение и истому одновременно.

— Если ты будешь двигаться, а я сжимать и разжимать свою подколенную чашечку, то можно дойти…

Он полуслушал, пытаясь сдержаться.

— Иди сюда, малыш, — она потянула его рывком наверх. — Это на всякий случай, я просто хочу, чтобы ты все знал… Теперь я тебе покажу две самые сладкие вещи, доставляющие очень и очень большое удовольствие.

Август был голый, дрожащий невольно от колоссального возбуждения и совершенно не знающий, как ему благодарить свою учительницу. Самую бесподобную в жизни.

Томила прижала его грудь к своей, лобок к его члену и дала ему успокоиться. Если можно такие объятия назвать успокаивающими. Или — успокоиться в такой позе.

— Тебе нужно потянуться наверх и положить его вот сюда, — она показала рукой на выемку между ее шарообразных грудей. Но поняла, что он не увидел. Тогда она взяла его за виски и прижала носом между грудей, так, что Августа губы впервые коснулись ее ароматной кожи. Ох, как это возбудило его! Невероятно!! И задержала его лицо, прижимая к груди.

— Запомни, женщине всегда приятно, когда лицом прижимаются к ее груди, и — что бы ни делали с ее грудью. Теперь поднимись наверх.

Он поднялся и ткнулся торчащей плотью в ее грудь. И не попал. Она сильно вздрогнула. Он торчал слишком высоко, чтобы попасть к ней в ложбину, головка тыкалась в сосок. Так он торчал. Август смутился.

— Я тебе всегда помогу, только не смущайся, — нежно сказала она. — Это все естественно.

Ласково и бережно она обхватила пальцами шейку головки и потянула книзу и чуть вверх. Вторую ночь подряд женская, настоящая рука касалась его члена. И как!.. От возбуждения и перевозбуждения клинок чуть не оторвался от чресел. Он дернулся резко и с ее помощью попал прямо в ложбину. Она мгновенно сжала груди с боков ладонями, и Август почувствовал его зажатым в нежном тесном тоннеле, в каком еще никогда не бывал. И что такое блаженство существует в мире — он и не думал.

Теперь весь его ствол был сжат щеками-ядрами ее груди, только кончик головки, нацеленный на подбородок, вырывался — торчал наружу, овеваемый воздухом.

— Тебе нравится так? — полушепотом спросила она.

— Очень, очень, — не выдержал он.

— А ты знаешь, что дальше делать?

— Нет, — признался Август.

— Начинай медленно двигаться вверх, потом вниз. А я буду помогать тебе, сжимая и разжимая груди. Только не бойся ничего, чтобы потом ни случилось… Обещаешь?

— Обещаю.

Он не представлял, что такое страшное он может почувствовать и почему этого нужно бояться. Он сделал первое движение — вверх. Она сжала груди сильней и не дала ему вырваться наружу. Вниз — она ослабила зажим, зная, что он вернется наверх, когда… После первых трех движений он почувствовал невероятное, неземное, неведомое блаженство. Он давил вниз и вверх все сильней, и она поощряла его сжиманием груди. Он вдавливался в нее и рвался опять наверх, и Томила снова поддерживала его, вовремя искусно сжимая груди. О как дико, нечеловечески возбуждало его это трение. Он бился, как в сладостной долине, и только самый конец его головки получал редкую возможность ощутить глоток воздуха, едва не утыкаясь ей в подбородок. Так сильны были его рывки, уже похожие на таран, набирающий безумную скорость.

— Еще, еще, — поощряла она нежно, — все правильно. Только не останавливайся!

Он двигался теперь большими рывками, скользя в унисон с ее восхитительной, сводящей его с ума грудью и полностью вжимаясь между ее полнолуниями. И единственное, что вспоминал он и о чем думал: как ему остановиться? Потому что очень боялся, что еще рывок, еще скачок — и страшная, сладкая, разрывающаяся волна вырвется из своего ущелья и накроет всё и вся. И учительницу и ученика!

— Еще, еще, — подливала она масла в огонь, — сильней, сильней… Я сожму их покрепче!

Она сжимала, он рвался, все трепетало. Она вся двигалась под ним, бедра ее играли, зажав его колено. Он готов был своим членом пропороть, распороть ее груди и их воздушный тупик и только удивлялся, как ей не больно! Нужно остановиться!! Но где найти такую силу, чтобы прервать сладчайшее. Окончательно забывшись, он обезумел на ее груди. А грудь все жала, мяла, пленяла, сдавливала и не отпускала, пытаясь совершенно слиться с ним, подлечь… но не обуздать, а дико зажать, поглотив внутрь себя.

Он все еще надеялся удержаться на волоске, так как это был уже не урок, а действие, и она явно не учила, а сама получала удовольствие, двигаясь ритмично всем телом, каждой его частью, что-то шепча и прерывисто дыша.

Вдруг все взорвалось… И волна уже шла, шла, и он не мог вырваться из сладкого плена ее груди, да и ни за что не хотел, ствол ощущал неведомую болезненную истому и напряжение, головка начала дико дергаться, словно безумная. И в этом диком последнем сжимании, объятии грудей и его рывке он почувствовал, как из него бешеными толчками стала вырываться лава, которую уже он не мог сдержать. Никакими усилиями. Да и не пытался.

Она накрыла его дергающуюся головку ладонью. И нежно-нежно погладила. В этом поглаживании было какое-то сожаление… И глубоко, глубоко вздохнула. Вся ее грудь была совершенно мокрой. Она взяла край простыни и стала аккуратно, осторожно и заботливо вытирать его, потом свою грудь и возбужденные учением-трением соски.

Они оба перевели дыхание. Она продолжала вытирать его и, делая эти поступательные, отирательные движения непреднамеренно, вдруг ощутила… Август не поверил, но он был возбужден опять. Так же сильно, как первый раз. Томиле понравился его юношеский темперамент. Он стеснялся, находясь в ее руках. Она отпустила его на свободу. И легла.

— И последнее, что я покажу тебе сегодня ночью… Что, наверно, в детстве вы делали друг другу… Это такая ласка. Только не удивляйся: я возьму твою прелесть в ротик и поцелую, а потом отпущу.

Она наклонилась быстро и, прежде чем Август успел что-либо понять или сообразить, стремительно и нежно взяла полностью его головку в свой рот. Втянула и сделала несколько движений. Он чуть не взревел от восторга различных чувств. Вовремя вспомнив, что это урок, и она — учительница.

Август был еще не обрезан и головка была самой чувствительной, нежной и возбуждаемой частью тела. Она неохотно выпустила ее на воздух.

— Я не могу, к сожалению, двигаться дальше, а то ты опять… станешь мокрым. Это сильно возбуждает. — Она подумала. — Это будет считаться неправильно, если я продолжу, и нехорошо. Так как здесь тебе учиться нечему… Ты должен получать удовольствие. Но я хочу, чтобы ты научил этому ее.

— Спасибо, — вымолвил Август.

Она улыбнулась в темноте.

— Но я еще раз покажу тебе, как она должна двигаться головой. А ты научи ее — только до конца! — как это делать. Чтобы тебе было всегда приятно.

Она мягко взяла его член в руки и потянула головку к своим губам. Нежно обхватила ее ртом и стала делать мягко-властные заглатывающие движения. Август чуть не взорвался от редкого удовольствия, и единственное, что каким-то чудом удержало взрыв, это то, что он находился у нее во рту.

Август резко вырвался из ее языкового плена и, как маленький, прижался к ее обнаженной груди, дрожа от желания и возбуждения.

— Я знаю, малыш, я знаю, тебе и ему очень хочется. Но нам нельзя… Давай еще раз повторим уроки — снизу.

Она легла навзничь, раздвинула достаточно ноги и опустила его бедра на свои. Потом быстро направила его головку, и он воткнулся в сладчайшее маленькое пространство, перекрытое у входа тонкой пленкой гипюра.

Она обхватила его ушко губами и зашептала:

— Войди, только чуть-чуть, не бойся, ты же учишься!.. Это можно.

И неожиданно она вдавила его бедра в себя. Август не ожидал такого хода. Он дернулся и с ужасающим восторгом ощутил, что его головка, о, Боже, вошла внутрь, что-то сдвинув, вдавив и смяв. Там…

Он был уже в ней как минимум на два сантиметра и ствол его продолжал сладкое погружение. Неизведанная сладчайшая истома сковала его пах, бедра, тело и парализовала. Он боялся пошевельнуться. Чтобы не проткнуть сосуд! Из чужого хрусталя.

— О, входи, войди, — молила она. — Это естественно. Не бойся, сладкий, я твоя родственница.

Он попытался рвануться, в ужасе от происходящего, назад, но она цепко пленила его половинки и настойчиво нежно потянула на себя. Он невольно погрузился еще глубже и впервые почувствовал, как она затрепетала, вздыхая полной грудью, упирающейся в его грудь, и сильно задрожала всем телом с ног до головы. Это была божественная дрожь. От нее одной, даже не шевелясь и не двигаясь, он мог взорваться и разорваться на тысячи частей. Он испуганно дернул свой клинок назад, она дала ему практически выйти и снова пленила его бедра и что было силы втолкнула их назад. Он вошел — на две трети члена!

— О да, о да… — застонала она и резко, вращательно двинула бедрами, на которых он лежал. Его орудие откатилось полностью назад от неожиданного непривычного движения, и в следующую же секунду ее сладчайшее отверстие насело на него — практически до упора, захватив до конца в себя. Когда ее бедра опустились вниз, взрыв удержался чудом на самом кончике острия…

— Ну же, малыш, мы оба сейчас взорвемся. Все можно, рванись… и научись, — призывала она страстным голосом с легкой хрипотцой.

Он рванулся, только в обратную сторону. Он не мог преступить родственных рубежей. И как ни сжимала она призывно его бедра, толкая, дальше входить он не осмелился. Это и так было глубоко и сверх всех его ожиданий.

Он выскользнул из плена смятого, влажного гипюра, из сладчайшей расщелины, и только сейчас сообразил, что был в ней голой, неприкрытой головкой, она успела сдвинуть трусики вбок… И едва почувствовав ускользающего нижнего «августа», Томила зажала бедрами его головку и закрутила ими так — о, она была мастерица! — что через мгновение он исторгнулся между ее бедер весь, до конца, — до упора. До изнанки. Чуть не умерев от неожиданного счастья.

И в этот момент он услышал крик:

— Да! Да!! Да!!!..

После чего невольно, неосознанно он забился в судороге на всем ее теле, на глубоко дышащей груди. Она дрожала еще сильней. И пока он не излился весь, она не отпускала его пульсирующий меч из своих ножен. Все еще двигающихся бедер, на которых чудом удерживались ее тончайшие, мельчайшие трусики.

— Ты запомнишь этот урок и ничего не забудешь? — нежно спросила Томила.

— На всю жизнь!.. — благодарно выдохнул Август, долго сдерживаемый вдох в ее губы.

Наутро Август, стесняясь, отводил глаза, а Томила, прощаясь, прошептала ему на ухо:

— Теперь ты знаешь немножко больше о том, чем вы можете заниматься.

— Спасибо, — сказал вежливый мальчик Август Флан и впервые с благодарностью поцеловал ее в висок. Она сильно прижала юную голову к себе. Только позже Август поймет, на какой подвиг пошла ради него Томила и что ей это стоило — преподать ему урок любви.

Но оставалось еще пять ночей. О эти ночи, у меня не хватит слов описать с моим небогатым воображением, и небольшим сексуальным опытом. Не говоря уже о скудном словарном запасе — для подобных дел.

Томила была лучшей из всех его наставниц. Томила учила без роздыху, не останавливаясь, каждую из пяти ночей. Оказывается, все части тела были созданы для ласк и возбуждения. Его можно было ласкать ногами, пальцами, икрами, коленями, бедрами, всей кожей, грудью, сосками, ложбинкой между шеей и подбородком, подмышками, глазами, ресницами, волосами, двумя половинками, лоном, губами, языком, нёбом, — и многим, многим другим. Всеми анатомическими частями.

Август только теперь и лишь чуть-чуть начинал догадываться о необъятных просторах любви и вариативности тела. Очень хорошо поняв, какой источник знаний он обрел. И какую лишь малую часть из него отпил, из-за своего подсознательного страха и инстинктивного желания сберечь юную невинность для более важного, особого случая. И не представлял, где он найдет такой источник еще. И незаметно грустил об этом.

Отпуская его через неделю домой, Томила прижала голову Августа с непослушными вихрами к себе и прошептала:

— Когда вы всё попробуете, приходи, я покажу и научу тебя еще. И всегда дам совет, помни!

Он помнил. Томила стала единственной наперсницей его первых соблазнений и совращений девственных, волооких красавиц.

Возвращение в объятия Лауры было как пройденный урок. И понадобилась пара бессонных ночей, чтобы он адаптировался к их трениям лобок об лобок. Лаура тонко почувствовала, что что-то изменилось в движениях Августа, они стали уверенней и… другими, но, будучи тактичной девушкой, ничего не спросила.

Совсем незаметно для себя Август втянулся и стал привыкать, что днем к нему приходила «слушать музыку» девственная Мадина, а ночью он крался на свидание с девственной Лаурой. Он понимал, что Лаура самый верный и достойный кандидат, чтобы стать первой женщиной в его жизни. Но волновался о ее невинности и берег оную, как мог. Зная, что уже через пол года ее могут выдать замуж. Хотела она этого или нет, все решали родители. Обычаи и обряды. Лаура же любила его до безумия, первый раз в жизни и, возможно, последний. Нам всегда кажется, что наша первая любовь — последняя.

Он был весь ее, родной, нежный, ласковый, маленький, но с… Скажем мягко: она ценила его размер. Лаура научилась новым неведомым ласкам у Августа, и теперь этот размер упирался и вдавливался в нее по всему телу. Однажды она нечаянно раздвинула ноги, и он почувствовал, как погружается между ее бедер, а его плоть упирается в нежную кожу, совсем рядом со входом. И она сразу сжала ловушку-бедра. Август двигался, зажатый в капкане, несильными движениями, и они оба получали большое удовольствие. Она стонала, а он зацеловывал ее шею.

— Почему ты такой застенчивый, — шептала она, — я же люблю тебя. Ты можешь делать все, что ты хочешь…

Он помнил только одно, что она должна выйти замуж девушкой. Иначе ее жизнь будет угроблена.

Днем на диване он все пытался пробраться к лобку Мадины. Она была без кофты и без лифчика, ее красивая грудь слепила ему глаза, юбку она давала поднять, но снять трусики он никак не мог. Она шептала, закатывая глаза:

— Не целуй меня везде, я могу потерять сознание.

Но она не теряла. Потом у Августа будет девочка, которая от его поцелуев действительно будет терять сознание. О, это будет особая история, история ее «девственной вечной плевы». Которая потом изумляла всех гинекологов, включая и его брата Максимилиана. Который учился на врача в Питере, — папа хотел, чтобы сыновья пошли по его стопам. И в зрелом возрасте, в 25 лет (!), Август сожалел, что не уступил настояниям мудрого папы.

Он гладил бедро Мадины, забросив ногу на ее колени, и все чаще рукой, переходя от бедра к бедру, ласкал ее лобок, ощущая его выпуклость и влажность. Она стонала, извивалась, прерывисто дышала, но как только он обнимал ее лобок ладонью и сжимал, начинала изворачиваться и крутиться.

Тогда он решил предпринять другую тактику. Дав ей успокоиться, он повел ладонью по ее голым ногам. Она успокоилась, не сопротивлялась, думая, что сейчас он перейдет на бедра и сожмет ее зад. Он довел ладонь до арки и тут же сжал внутреннюю часть ног. У него были сильные пальцы, указательным он одновременно отодвинул ее слабые трусики и коснулся влажного входа. Мадина ничего не понимала до тех пор, пока он не продвинул стержень вглубь, на два сантиметра. Она даже не представляла, что такое может быть. Она взвыла от боли и страха, что он что-то ей повредил, — ее девственная плева была расположена близко от входа, — и стала панически выталкивать его руку и бешено вертеть бедрами.

Ему это надоело. Август вскочил и сказал, чтобы она убиралась и не морочила ему больше голову.

— Хватит прикидываться «целкой»! — разозленно выругался он.

— Но я действительно девушка. И мне было очень больно. Первый раз кто-то коснулся меня внутри… Не обижайся, пожалуйста. Что ты такое сделал? Ты там ничего не повредил?

— Все повредил, проколол, уходи и не звони мне больше.

Она залилась слезами. Но на следующий день уже позволила его руке забраться в трусики, измять лобок, спуститься к впадине и двумя пальцами ощупать все у входа. Он впервые трогал женское сокровище. Это был разрез, по бокам которого находилось два мягких лоскутка плоти, как будто губки. Он щупал их осторожно, словно боясь повредить, и она издала слабый стон. Август стал раздвигать их двумя сложенными пальцами, как ножницами, она вскрикнула от боли. Он читал, что вход внутрь преграждается девственной плевой. И при надрывании или ломании девственной плевы часто идет кровь. И девушка перестает быть девочкой, она становится женщиной. Правда, было непонятно: чтобы она стала женщиной, в нее должен был войти орган или пальцами тоже считалось?..

Он убрал два пальца и успокоился на том, что ладонью сильно сжал ее лобок вместе с губками. От чего, взвыв, она заизвивалась с новой силой. (Прости, читатель, люблю этот глагол.)

Так дальше продолжаться не могло. И Мадина, которая была для Августа скорее «спортом» и экспериментом, не более того, в понедельник в парке взяла и поделилась своими любовными страданиями и страхами не с кем иным, как со своей ближайшей подругой — Лаурой. Правда, рассказав ей только про грудь, но — не ниже пояса.

Как гласит история, обе рыдали взахлеб и успокаивали друг друга. Мадина была удивлена, что Лаура так сильно и проникновенно ей сочувствует и сопереживает. Август, правда, надеялся, что Лаура, в отличие от подруги, своей тайной с ней не поделилась.

Во вторник как ни в чем не бывало в легких шортах он ждал Лауру к десяти часам. Она опять пропускала школу. Но никому бы из наставников и в голову не пришло проверять дочку правителя и звонить к ним домой.

Она быстро вошла и, не взглянув на него, не поцеловав в щеку, прошла в зал. И села в кресло, она была в красивом платье, на сантиметр выше колен. Впрочем, ему всегда нравились ее платья и ее колени. Он целовал их ночами — колени и под коленями, чем очень возбуждал ее. А в конечном счете все сводится к возбуждению.

Глаза ее метали молнии: таких глаз он у нее никогда не видел.

— Как ты мог?!

— Что «мог»? — не понял Флан.

— Как же ты мог, предатель?! — воскликнула она.

— Что мог? — повторил он наивно. Слегка уже наигранно.

— Делать с Мадиной это! Что делаешь со мной?

Сотни мыслей пронеслись в его голове, как стрелы. Она вперила в него взгляд и, поджав губы, ждала.

— Во-первых, я не делал с ней то же самое, что с тобой.

Она не хотела снимать трусики, подумал он про себя.

— А во-вторых?

— Во-вторых, она приходила послушать музыку, и мы несколько раз поцеловались шутя.

— Шутя?! Ты целовал ей грудь, соски, оставил засосы на шее — это все шутя?!

— Она все выдумала. У нее богатая фантазия.

— Она сказала, что у вас роман! Какого у нее никогда в жизни не было.

— Возможно, у нее, но не у меня. Возможно, она встречается с кем-нибудь другим и не хочет тебе открыть его имя.

— И у тебя хватает наглости выдвигать о ней такие теории?!

— Я лишь констатирую факт. Может, она с твоим братом встречается, кто знает…

Лаура впервые нервно рассмеялась.

— Они терпеть друг друга не могут!

— От ненависти до любви — один шаг.

— Ты прекрасный сказочник. Только рассказывай свои сказки кому-нибудь другому…

Она решительно встала, Август тут же подскочил и обвил ее талию руками.

— Как ты мог, как ты мог, — глаза Лауры наполнились слезами, — все предать, разрушить, уничтожить…

Он стал осушать ее глаза поцелуями. Она не давала долго ему губы. Он целовал вздрагивающие щеки, шею, уши, одно из самых чувствительных мест у Лауры.

Ее руки не двигались, упав вниз, а тело было словно безжизненное.

— Какой же ты предатель, как я могла тебе поверить, — шептала она.

Он зацеловывал ее лицо, как тогда — на юге, зная, что просить прощения бесполезно, он его не вымолит. И неожиданно под его губами она стала сдаваться. Он стал покрывать ее лицо поцелуями с удвоенной силой, пока она не подставила ему губы. Это было одно из самых сладких и жарких свиданий.

Но перед тем как согласиться пойти с ним в спальню, она поставила условие:

— Если ты хочешь, чтобы наши тела еще коснулись друг друга, пообещай мне больше с ней не встречаться. Никогда. И запрети ей звонить сюда.

Он с легкостью пообещал. Они истерзали тела ласками, и до оскомины, до боли натерли лобки. Вжимаясь, вдавливаясь, втираясь.

Август не знал, что ревность так же сильно, как и любовь, разжигает и распаляет страсть. (Он не знал, что ревность — великий катализатор любви.) Она пылала в его руках, стонала и зацеловывала Августа. Ревность только раскаляет сучья в ярком костре любви.

На прощанье она наклонилась поцеловать его щеку и прошептала в ухо:

— Только попробуй предать меня еще раз, изменник!..

И ушла. Ему хотелось спросить ее, что же тогда будет. Но он решил, что она милая девочка и не стоит ее мучить. Ей еще предстояло прокатиться с ним на «американских горках» — в будущем.

На следующий день позвонила Мадина и спросила, когда она может опять прийти, чтобы послушать музыку. Судя по всему, она стала большой любительницей… Музыки.

— Только тогда, когда будешь готова слушать ее абсолютно голой, — отрезал Август и повесил трубку.

Он ожидал, что она обидится и больше никогда не позвонит. Но как часто бывает, когда дело касается прекрасного пола, — ошибся.

Лаура не спала всю ночь в раздумьях. Она понимала: чтобы сохранить свою первую великую любовь она должна сделать следующий шаг переступить черту. И обратно, вспять, возврата быть не может. Они толклись у входа всю зиму, и она подсознательно чувствовала, что ему должно быть больно постоянно жить в перевозбужденном состоянии. И не находить выхода. Когда выход был рядом, снизу. Ментально и физически она давно была готова, еще до зимы, оставалось только заставить свое тело напрячься и совершить прыжок. Прыжок в будущее, который сохранит и привяжет к ней Августа. Так как она будет первая у него, а это не забывается.

Так рассуждала Лаура бессонной долгой ночью, касаясь рукой своего живота, груди, холмика, но ничего подобного не ощущала и не испытывала, как когда ее касались и сжимали руки Августа. Лишний раз понимая и убеждаясь, что он ее избранный, любимый, желанный. Единственный.

Как-то неожиданно пришла весна, распустились почки на деревьях, и воздух стал удивительно ласковым. В апреле по двору разнеслась страшная, невероятная весть — умерла Леночка. Она сгорела за три дня от двусторонней пневмонии легких. Весь город собрался на ее похороны. Август, несмотря на простуду и запреты родителей, пошел и еле доплелся до кладбища. Назад всех везли на автобусах, а он все не мог забыть Леночкино лицо, не-покойное, лежащее в гробу.

Ночью он думал о ее груди, плечах, лобке и о том, сколько всего могло быть в ее жизни: чувств, страстей, эмоций. А теперь все тлен и тесный гроб. Три дня он не выходил никуда из дома и никому не звонил, поражаясь, что его так задела ее смерть.

Чтобы внести разнообразие в похожие один на другой дни, сверстники Августа придумали новую, нельзя сказать, что умную, но сексуальную игру. Идя по темной улице навстречу какой-нибудь девушке, нужно было схватить ее за грудь и «зажать». Чем больше была грудь и круп у дамы, тем лучше. А потом пойти дальше как ни в чем не бывало.

Обычно трое-четверо приятелей собирались и шли по аллейке в дальний конец в ожидании и надежде появления одинокой девушки. Тот, чья была очередь, шел навстречу и, якобы уступая ей дорогу, прямо на ходу хватал ее за грудь и достаточно сильно сжимал. Это называлось во дворе — «зажимать». Реакции девушек и женщин были разные: от криков, потрясений до ругательств и ударов сумкой по спине. Часто, чтобы отвлечь «жертву», два мальчика шли ей навстречу и, расступаясь, хватали ее за груди с двух сторон и стискивали на короткий миг. «Зажатая» дама не знала, на кого ей кидаться, так как все было резко и неожиданно, и, потрясенная, шла дальше. Часто вслед за первой парой ей навстречу шла вторая… Она уже ничего не ожидала, когда все повторялось снова. «Дуплетом в грудь».

Выбирались девушки и женщины для игры по величине груди, красота лица в данном случае не имела никакого значения. Единственное пожелание — чтобы «жертва» не была в очках, этих почему-то обходили стороной. Чем больше была грудь, тем больше была победа. После подобных прогулок «охотники» собирались вместе и, сидя во дворе, обменивались впечатлениями. Размерами груди, твердостью, мягкостью и прочими атрибутами. Те, что понахальней, типа Мишки, хватали одной рукой за грудь, другой — резко за лобок. И отскакивали, так как нужно было освободить руки для защиты, если объект желания решит напасть. Были и такие, одна даже дала Мишке пощечину со всего размаха, на которую он ответил двумя.

Август, после долгих настаиваний и упреков «коллег» в бездействии, попробовал поиграть пару вечеров, это было возбуждающе и тревожно. Темнота, неизвестность, мгновение, чтобы определить, стоит грудь, чтобы ее схватить, как сжать — больно или не сильно. Пока на третий вечер, решившись на приключение и уже двинув рукой к выбранной встречной «жертве», шалун не увидел лицо папиной медсестры. Август похолодел от испуга: отец бы убил его за такие вещи.

— Август! — воскликнула она от неожиданности. — Что ты здесь делаешь? Неужели ты тоже занимаешься таким скотством?!

— Я просто гуляю, — ответил Август и, поправив волосы уже поднятой рукой, прошел мимо, не притормаживая.

Сзади шли его приятели, которые облапали ее с двух сторон. У нее была вызывающая грудь. Следом послышались удары сумкой и крики. Он никак не мог предупредить приятелей, не выдав себя. Медсестра была женщина темпераментная, с высоким «станком».

Больше он не ходил на аллейку и этим, конечно, не занимался. Хотя чужие, незнакомые, различные груди притягивали и интересовали. И даже зрительно возбуждали, как что-то запретное, неизведанное, недоступное. Но спорная радость взяться за грудь женщины, которая потом узнает его и разнесет по всему городу, чем занимается сын доктора, была велика. Игра, вернее, грудь, еще точнее — грудная игра, не стоила свеч.

С приездом отца ночные свидания прекратились и единственная возможность встречаться была днем, когда Лаура пропускала школу.

В это утро Лаура была в белых чулках, которые Августу безумно нравились и возбуждали. Он любил белый цвет. Они сразу легли в спальне и, сняв последнее прикрытие — трусики, начали целоваться. Он целовал ее грудь и соски по окружности. Она потянула его на себя, и они стали вдавливаться друг в друга, возбуждаясь все больше. Неожиданно она прошептала:

— Я хочу стать твоею. Давай сделаем это.

Его чуть не свела судорога страха, когда он осознал, что она просила.

— Тебе нельзя.

— Я хочу, я люблю тебя. Мне все безразличны…

Она раздвинула ноги так, как не раздвигала их никогда прежде, и буквально вцепилась в его плечи. Неожиданно он оказался перед самым входом в ее ожидающую глубину. Она чуть подняла бедра и прошептала:

— Делай все что хочешь. Забудь про меня. — И то, как это было сказано, и то, какое выражение появилось у нее на лице, подтвердили Флану: момент настал. Лаура призывно потянула его плечи вверх, а вместе с ними и торс. Он почувствовал, как головка его коснулась мягких губ, смяла их и вошла на половину во влажную, зовущую долину, закрытую со всех сторон и открытую только для него. Лаура напряглась, вжалась грудью в его грудь и замерла. Головка дико задрожала, и Август затрепетал. Он сжал ее хрупкие плечи, дернулся и сильно надавил.

— А-а-х… — дикий крик был ему ответом. И он сразу ощутил прохладный воздух, овевающий головку, она инстинктивно вытолкнула ее бедрами.

— Прости, мой любимый, прости, мой хороший, просто очень больно.

Она опять выгнула бедра. Его меч торчал в воздухе наготове. Едва коснувшись ее губок, он тут же сделал бурящий рывок. Она завизжала от боли, едва не сбросив Августа с себя.

— О, какая боль… Прости меня. Августик, тебе неприятно? Я все стерплю… еще раз. Пожалуйста.

Она развела ноги пошире, обхватила его спину и уткнулась лицом в шею. Он стал приближаться колющим оружием к ее ножнам. Она дала головке коснуться ее губок, как в поцелуе. Промахнувшись, он толкнулся между ягодиц, ей понравилось это, она дала скользнуть ему опять наверх, пока его конец не достиг ее входа. Лаура набрала как можно больше воздуха в легкие и закусила губу. У Августа от перенапряжения и неожиданных препятствий, о которых он не знал, кровь прилила и пульсировала в голове и в бедрах. Он сделал плавное ввинчивающее движение и почувствовал, как его член вошел почти наполовину. И что-то стало эластично пружинить. Дальше он не мог войти, она изогнулась неправдоподобно. Он успел сделать еще несколько движений взад-вперед, как она с дикой силой и криком, похожим на вой, сбросила его с себя. Август и понятия не имел, что это так больно и, главное, так сложно. С Томилой все было легко и приятно…

Лаура зацеловывала его лицо, прося прощения.

— Это нечеловеческая, неземная боль. Прости меня, что я оттолкнула тебя, любимый. Как будто раскаленный клинок вставляют туда, забивая его огненным молотом. Да так, что отдает в висках…

Август лежал рядом с нею, его возбуждение не улеглось. Она стала нежно и виновато целовать его, как будто зализывая на нем раны. Лаура медленно опустилась к низу живота, целуя волоски. И вдруг неожиданно лизнула ему головку и впервые коснулась его члена губами. Трогательно сказав:

— Бедный мой мальчик.

И было непонятно, к кому это относится: к нижнему мальчику или к мальчику вообще. И потом, более искушенные одалиски часто разделяли его на двоих. Она еще долго и нежно, осмелев, ласкала его член руками. Сильно сжимая ладонью.

Они не заметили, как пробило три часа дня. Ей нужно было уходить.

Август так и не понял, стал он мужчиной или нет. И когда считается, что стал?..

— Ты ее не сломал… до конца, — сделала вывод Томила. — Ты должен дать ей два-три дня отдыха, чтобы все зажило, а потом вонзиться до конца и сделать несколько сильных зигзагообразных толчков. И как бы она ни кричала и ни сбрасывала тебя, освобождаясь, не давай ей вытолкнуть его наружу. Второй раз она войти в себя сразу не даст. Так как боль бьет в мозг и все заслоняет. Даже кончики волос как будто бьет током.

— Когда же ей будет приятно?

— Через два-три раза. Подожди, ты должен будешь еще научить ее, как испытывать оргазм.

— Как?! Разве это не автоматически?

— У девочек нет. Я сообщу тебе в следующий раз, когда ты закончишь ее ломать. Окончательно.

И Томила с восхищением посмотрела на своего ученика.

— Без победы домой не возвращайся. Ты уже победил меня…

Август покраснел и хотел поцеловать ее в щеку, но получилось в неожиданно прижатое к его губам ушко.

Через два дня они с Лаурой лежали голые в постели.

— Августичек, я согласна на что угодно, только не испытывать эту боль опять. Давай найдем другой способ, чтобы ты получал удовольствие. Ведь есть же… минет, мне рассказывали сестры, они делают это мужьям.

Возбуждение Августа упиралось прямо в ее холм с нежными волосками.

— Не бойся, я только прикоснусь внизу и не буду вставлять внутрь.

— Хорошо, — глубоко задышала она. — Только не больно…

Август рукой подвел головку к ее половым губам и поводил по ним. Она подалась навстречу и непроизвольно выгнулась, разведя ноги чуть шире. Он стал осторожно и мягко скользить головкой вглубь и вошел уже до шейки, как она дернулась и вскрикнула:

— Ты обещал мне, ты мне обещал!..

— Да, да, — задыхаясь, проговорил он, чувствуя, как его возбуждение приливает безумно внизу, и если она не даст ему ничего сделать, то…

И в этот момент он сделал резкое, прокалывающее, вспарывающее движение, всадив рукоятку меча до конца. И распял ее бедра своим пахом, не давая ей сдвинуть ноги.

Дикий вопль и вой слились в ее горле воедино. Она рванулась из-под него, и Август почувствовал, как, срываясь с его члена, она невольно, последним судорожным движением, обласкала его головку, сорвав чеку, и волна ринулась, поднялась и ударила в голову и в пах. Толчками все стало изливаться из него на простыню. Лаура хотела погладить Августа внизу и извиниться. И вдруг почувствовав, что все мокрое (он расплескался весь, до конца), отдернула руку.

— Что это, Августик?!

— Не знаю, — ответил он и отвернулся.

— Умоляю, не обижайся, я не хотела тебя обидеть. — Она коснулась его рукой внизу и наклонилась. — Так это и есть сперма?..

— Ее величество, продолжатель рода человеческого.

— Она вся белая и почти прозрачная. Я ее совсем другой представляла. — Она наклонилась и поцеловала его в губы. — Ты хочешь, я тебя туда поцелую…

— Нет, конечно, — он вскочил и пошел мыться в ванну.

Лаура голая последовала за ним. Он невольно засмотрелся на ее тело. Обнаженная натура всегда манила и не отпускала его взгляд.

— Даже при всей моей любви к тебе я не могу терпеть эту боль, она нечеловеческая.

— Значит, будем лежать рядом и ничего не делать…

— Нет, нет. Я хочу быть твоей, я твоя и буду только твоей.

Лишь спустя неделю, как будто невзначай и сбивчиво, Лаура рассказала, что дома, после их свидания, она обнаружила несколько капелек крови и пару маленьких белесоватых кусочков, похожих на пленку.

— Ты ее надорвал, но не сломал! — сказала увлеченная учительница. — Третий раз — будет решающим. Крепость дрогнула, и бастион готов к сдаче или взятию. Сожми ее плечи, вцепись в них и хотя бы минуту не давай ей соскочить, делая разрывающие, резкие движения. И не думай ни о чем, ей это будет так же приятно, как и тебе, — поучала внимательно слушавшего Августа Томила. — А когда почувствуешь, что приближается конец и сейчас все выплеснется, выскользни из нее и сильно прижмись к ее животу, чтобы она не забеременела. Потом я тебя научу, как ей предохраняться и спринцеваться.

— А что это такое?

— Я тебе все расскажу, не волнуйся. Но сначала — доделай свою… работу. Ты уже почти стал мужчиной. Еще чуть-чуть… — И она поцеловала его ласково в нос.

Флана теперь редко видели во дворе. Большую половину дня он проводил с Лаурой, потом ходил в ненавистную школу. А вечером приходил в себя, и отец заставлял его учить уроки. А если к этому добавить секцию по волейболу, футбол во дворе по выходным, когда Лаура не могла приходить, то расписание его жизни получалось довольно утрамбованным.

В девять утра раздался отрывистый звонок, и он впустил ее, пахнущую свежестью утра. Приближался май, и она была уже в легком платье с красивым платком на шее.

— Здравствуй, Августочка, — сказала она и поцеловала его в нос. Она всегда была очень ласкова к нему, нежна и внимательна.

— Я тебе принесла еженедельник, о котором ты давно мечтал.

Писчебумажные изделия были большой слабостью Августа и большим дефицитом в городе.

— Спасибо огромное, — сказал он и поцеловал ее в щеку. — Откуда такое чудо?

— Отец привез с конференции.

Август давно хотел начать вести дневник, еще и не представляя, что в будущем, намного позже, его так сильно заинтересует эпистолярный жанр.

— Твои предки не могут вернуться раньше? — с улыбкой спросила Лаура.

— Могут. В этом мире все может произойти.

— Но ты уверен, что они не придут, да? — подмигнула Лаура.

Августу очень нравилось наблюдать, как она раздевается. В этом было что-то загадочное, томительное и притягательное. Приковывающее. Она очень красиво это делала. Лаура была первая девушка, которая раздевалась при нем догола. И оставалась только в тонких французских трусиках.

Он обожал наблюдать, как она, стоя у окна рядом с трюмо с тройным зеркалом, медленно, задумчиво раздевалась, зная, что он наблюдает, что ему нравится. Сначала она снимала водолазку, оставаясь в снежном лифчике. Вынимала заколку и давала полную свободу пышным блестящим волосам, чтобы они могли обнять ее плечи. Потом расстегивала замок на боку юбки и, дав ей упасть на пол, переступала через нее. Иногда Лаура приходила в колготках, это еще была великая редкость, и в городе, может, три-четыре дамы владели подобной драгоценностью. Но сегодня она была в белых чулках, пристегнутых четырьмя застежками, по две сзади и спереди, к женскому поясу кремового цвета, надетого поверх трусиков. Белые чулки безумно возбуждали Флана, больше чем какие-либо другие. Она не спеша, чувствуя его взгляд и по очереди поднимая ноги, расстегивала серебристые застежки-резинки и грациозно снимала пояс. У нее была худая красивая фигура. Абсолютно прямые ноги и вызывающая желание коснуться привлекательная грудь. На ней оставались только трусики и лифчик. Она предоставляла возбужденному Августу право самому снимать с нее трусики, что также возбуждало и ее. Подняв юбку с пола, она аккуратно складывала свои вещи на пуфик, стоящий перед трюмо. С лифчиком она разбиралась сама. Потом, как будто нежданно-негаданно, замечала взгляд стоящего в двери Августа.

— Ты подглядывал? — наигранно удивлялась она. — Как хорошо!

И быстро скользила под отброшенное покрывало. Август обожал, когда ее теплая душистая грудь попадала ему в рот, и он начинал засасывать ее. Около получаса он целовал, мял, сосал и ласкал ее груди. Они у нее были очень чувствительные, и ей безумно нравились его поцелуи. Без пятен на нежной шелковой коже не обходилось ни одно свидание. И ее груди постоянно покрывались новыми засосами, когда прежние еще не успевали пройти. Ее соски мгновенно возбуждались и увеличивались при первом же прикосновении его языка. Потом он целовал шею, ключицы, плечи и очень любил целовать ее подмышки… Они его сильно возбуждали. Потом она шептала, нежно и страстно, чтоб он снял с нее трусики. В ответ она снимала с него… и начиналось трение лобками.

О, эти трения! И дикое возбуждение. Которое уже ничем невозможно было сдержать, удержать или остановить. Он начинал давить на ее лобковую косточку, скрытую маленьким перелеском нежных волос, срединой своего органа, потом скользить и — уже оба голые — они двигались в одном ритме, доставляя друг другу неземное, сказочное удовольствие.

— Ты хочешь, я тебя поцелую… то есть его?

Август смутился и ничего не ответил. Он скользнул между ее нежных ног, и теперь член был охвачен и зажат внутренней частью бедер. После нескольких движений он раздвинул ее ноги шире, надавив на них торсом. И по овевающему, возбуждающему своей прохладой воздуху почувствовал, что его раскаленный ствол находится прямо напротив ее срамных губок. (Хотя слово «наружных» звучит лучше, чем «срамных». Впрочем, почему они срамные — непонятно. Срам — их показывать?..) Он коснулся их головкой, и они затрепетали. Она вся сжалась, как будто перед ударом или броском. Судорожно схватилась за его плечи нежными тонкими пальцами и напряглась. Она очень хорошо понимала, что ему хочется, ей хотелось того же, — и чтобы Августу было хорошо. Чтобы стало наконец приятно и он получил удовольствие. Но боль, эту дикую боль, когда казалось, что вгоняют тройной шомпол или раскаленный жезл, — она не могла перенести, не могла справиться со своими нервными окончаниями. На то они и были нервные.

Он начал осторожно внедряться, как бур в скважину, пройдя входное отверстие и ее мягкие, нежные губки-врата. Дальше был — рай! Но в него нужно было попасть. Вдруг она сжала инстинктивно бедра и выгнулась, напрягшись неимоверно.

— Расслабься, — прошептал Август, — мне нужно только несколько движений — и я войду в глубину.

— Хорошо, — прошептала Лаура и ослабила зажим.

И в эту секунду он вогнал свой жезл в глубину. Она взревела, рванулась, дернулась, но — уже глубоко сидела на копье. Август успел почувствовать сладкую, божественную, дурманящую глубину ее нутра. Он еще сделал рывок, второй, как к его пере накаленным бедрам уже понеслась дикая, горячая, обжигающая волна. Которая одновременно совпала с ее криком, рывком бедер, желанием освободить свои раздвинутые ножны от всаживающего в них меч раскаленного всадника.

Август исторгся между ее ног и забился как в экстазе. Она лежала, невероятно сжав ноги, и по щекам ее катились слезы.

— Любимый мой, любимый… прости, это такая дикая, страшная боль. Я не могу ее переносить.

Он опустил ей голову на грудь, так что ее сосок попал ему в ушную раковину, и подумал: стал я мужчиной или нет?

Она, лаская, перебирала его волосы и целовала нежно макушку.

— Не огорчайся, мы еще попробуем… Мы доделаем все до конца… не сегодня. Я буду только твоя, я так хочу этого…

Август пошел ополоснуться, вернулся и лег рядом. Она сразу же начала целовать его шею, соски, как бы вымаливая прощение, медленно опускаясь вниз. Она обцеловывала его небольшое углубление в середине живота и, почувствовав губами, что коснулась волосков его паха, замерла.

Спустя мгновение ее губы осторожно стали целовать лобок Августа с не очень густыми волосками на нем. Это было приятное чувство, сплошное удовольствие ощущать, как ее носик и рот касаются его нижней плоти, и словно слепые… Он в мгновение возбудился. И вдруг почувствовал, как что-то влажное отрывисто скользит по его члену. Она уже робко касалась языком его головки. Водила им по наичувствительной шейке и по продолжению ее — стволу. Она то замирала, то касалась влажностью его возбуждения и водила вверх и вниз по твердому, упругому одушевленному предмету.

Флан трепетал, он не представлял, что этот процесс так дико, сладко и невероятно безумно возбуждает. Вдруг она замерла, и неожиданно он почувствовал ее влажные губы и поцелуй на своей головке. Это действо она повторила три раза. Потом, словно удивляясь, ее губы раскрылись и впустили, как будто случайно, его головку внутрь. До самой шейки. И потянули медленно в себя, засасывая. Август чуть не взвился от удовольствия и восторга. Она втянула головку еще несколько раз, чуть глубже, чуть сильней, прежде чем выпустила ее на воздух.

Август весь трепетал и дрожал, воздух овевал пульсирующую головку, казалось, еще чуть-чуть — и она оторвется от своего ствола. Он рывком перевернул Лауру на спину и с озверением вонзился между ее мягких бедер, в сантиметре от губок влагалища. Ему потребовалось сделать всего два-три скачка, как ее плоть сладостно ощутила горячую жидкость, толчками выплескивающуюся на берега удовольствия. Август взвыл от восторга. Он впервые издавал такие звуки, и Луаре было приятно, что это она, ее тело и телодвижения довели мальчика до такого состояния. Подсознательно она чувствовала, что они двигаются в правильном направлении. К берегам своей сути…

— Спасибо, — тихо прошептал он. Чувствуя, что такое для девушки переступить через то, через что переступила ради него она.

— Я тебя люблю, — сказала Лаура, — а когда любишь — все чисто, правильно и прекрасно.

(Уже потом у Нойберта в «Книге о супружестве» Август прочитал: «Я бы в спальне над супружеской кроватью повесил плакат: «Все, что здесь делается — правильно и прекрасно!» Это была единственная книга в стране Августа, где хоть что-то, хоть как-то говорилось о половых отношениях. Правда, супругов…)

Лаура нежно поглаживала руками его живот, от ее кожи пахло чем-то очень вкусным. Он взглянул на настольные часы, еще оставалось время.

— Августик, я хочу тебе сообщить грустную новость…

— Какую? — он еще находился под впечатлением происшедшего.

— В конце августа, твоего любимого месяца, я уезжаю учиться в Питер.

— Когда ты узнала?

— Вчера. Правительство получило одно место на целую республику, и отец забронировал его для меня.

— А какой институт?

— В медицинский, я буду учиться на санитарно-гигиеническом факультете. Потом я, правда, переведусь.

— Куда?

— В Москву. Ты же сказал, что будешь поступать в театральный.

— Если папа разрешит.

— Ты должен добиться своего во что бы то ни стало! Я не смогу жить без тебя, твоего тела.

Он целовал ее в губы. Что делал очень редко.

— Когда тебе нужно сдавать экзамены?

— В июле. Но ты же знаешь, это стопроцентное поступление, когда место специально забронировано. Я одна — на одно место. Даже если я захочу провалить, чтобы остаться с тобой… то не смогу.

Он поцеловал ее в шею. Она была горячая и душистая.

— Ты будешь приезжать?

— С удовольствием, у меня живет там двоюродный брат и учится родной.

— Я не знала, что у тебя есть родной брат.

— По отцу. Мама в отпуске была.

Лаура улыбнулась.

— Мне очень нравится твое чувство юмора. Но у нас, к сожалению, никогда не хватает времени, чтобы просто поговорить. Мы все время в кровати…

— Давай не будем целоваться, а будем говорить.

— Что ты! Ты с ума сошел! Ни за что! Просто мы должны успевать делать и то и другое.

И она стала, вместо слов, зацеловывать его лицо.

— Я хочу, чтобы ты пришел сегодня ночью. Чтобы у нас была вся ночь и ты никуда не спешил.

Он пообещал ей прийти. Хотя риск был колоссальный не только со стороны ее родственников, но теперь и со стороны отца. Отец бы прибил его, если б узнал, что он ходит ночью на свидания, да еще в такой дом.

Если б его поймали ее родственники, его расстреляли б на месте. Но кто думает об этом, когда рядом с ним лежит юная прижимающаяся Лаура и нежно ласкает губами и языком лицо. И одна мысль: кто рядом с ним лежит… из какого рода и что бы сказал весь город, если б узнал о их связи, — возбуждала Августа в два, если не в четыре раза сильней.

Лаура стала неохотно одеваться. Август наблюдал за ней, и ей было приятно. Она натянула по очереди белые чулочки, чем возбудила его опять. Надела пояс, пристегнула застежки. Вошла в юбку и потянула ее на бедра, скользнула в водолазку, отвернула горловину и стала заниматься волосами. Расчесывая их, Лаура выглядела, как всегда, очаровательно.

— А, да, я тебе принесла американскую резинку, которую ты любишь.

— Спасибо, — сказал он.

Она всегда приходила в водолазках, на всякий случай: если он вдруг забудется и что-то останется на шее. Она обожала, когда он забывался.

Август проверил двор через окно кухни и, получив нежный поцелуй очень мягких губ, бесшумно выпустил Лауру из дома. После чего опять быстро побежал к окну, чтобы проверить, что она безопасно пересекла двор. Впрочем, в это время она не могла ни на кого наткнуться. Но это по теории, на практике могло случиться всякое.

В двенадцать ночи Август бесшумно вошел в ее дом. Его поступок напоминал хождение по тонкой проволоке — натянутой над пропастью.

Глава 7

Ольга

Секс — это куча беспорядочных, нелепых движений.

Август по-прежнему безумно мечтал стать актером. И в ответ на давление отца, на его слова, что пора решить, кем он думает стать, отвечал — актером кино. Август мечтал сыграть три любимых роли: Остапа Бендера, князя Мышкина и Печорина. Такой странный альянс. Ну, Печорина он уже играл — в жизни, только Бэл было много. На что отец, как ему казалось, не без тонкого юмора замечал, что он не только на вторые, но и на третьи роли «кушать подано» не будет принят. А возьмут его только на четвертые роли, есть такие: создавать шумы за сценой — упал таз, разбилось стекло, раздался свист. Сын ценил великую веру в него отца. Как это ни трагично заметить, отец до сих пор полосовал Августа ремнем за выходки в школе или проделки во дворе. И только маме удавалось закрыть его грудью и защитить обнаженного от ударов.

Все это, конечно, не могло не сказаться на психике Августа в будущем. Подразумевалось — что он, отец, делал это на благо Августа. И ему все позволено. По поводу чего сын «подрезал» родителя: «Достоевский говорил, что отец не тот, кто родил, а тот, кто воспитал». Старший Флан ненавидел эту фразу и смотрел с неприязнью на своего потомка. Но бывали и более дружеские времена и отношения между ними. Когда папа обнимал и целовал его, а сын утыкался губами во всегда гладко выбритую щеку отца, пахнущую свежестью.

В июне Лаура сдала экзамены и получила аттестат зрелости. Забавное название… Это было последнее лето, когда Августу не надо было сдавать экзамены, и мама с заботой спрашивала:

— Сыночек, куда ты хочешь поехать отдыхать?

Он хотел, как всегда, на море. Но думал это сделать в августе, так как Лаура умоляла его остаться в июле в городе. Пока она будет сдавать вступительные экзамены. Он не мог ей отказать, она боялась, что не перенесет долгую разлуку и бросит институт уже на первом курсе.

В то же время боевая подруга Златка сообщила, что будет поступать на следующий год в Московский университет. На что Август ответил, что будет поступать в театральный.

Вечером мама заварила ароматный душистый чай и начала с ним серьезный разговор.

— Августик, насколько серьезно твое увлечение — стать актером? Не проходящее ли оно, как другие: ты собирал марки, увлекался нумизматикой, танцевал в балете, играл на барабане, хотел стать волейболистом, гонщиком, ведущим не телевидении, режиссером и так далее.

— Я хочу стать актером кино.

— Это точно и окончательно? — улыбнулась мама.

— Да.

— Папа мечтает, чтобы ты стал врачом и пошел по нашим стопам.

— Ковыряться в человеческой требухе не хочу и не буду.

— Но если ты серьезно решил, то нужно готовиться к поступлению. Я слышала, что там по сто человек на место.

— Иногда и по двести пятьдесят.

— Тогда я обзвоню своих знакомых в Москве и узнаю, какие есть пути и связи.

— Большое спасибо! — воскликнул Август и поцеловал маму в щеку.

Через неделю мама сообщила, что ее ближайшая подруга Вия дружит с известным режиссером-постановщиком, который не только имеет колоссальные связи в ведущих театральных училищах, но и сам готовит учеников для поступления. Но сначала Август должен пройти через собеседование с ним…

Лаура улетала тридцатого июля, и это была ее последняя ночь с Августом. Она плакала безостановочно, вся грудь его и шея были мокрыми. Она целовала Августа везде и во все места. Август так и не понял, стала она женщиной после тех изнуряющих попыток или нет. В последнюю ночь, когда за стеной спали ее родители, он точно не собирался это проверять. В четыре часа ночи он бесшумно прокрался домой, в восемь утра она позвонила опять — прощаться. Она выла в голос, не стесняясь.

В августе вместо моря Август полетел с мамой в Москву — на собеседование с режиссером. Режиссера звали Леонид Жмуркин. Август ему, естественно, сразу понравился, но режиссер запросил невиданную по тем временам цену: 120 рублей в месяц — за два занятия в неделю. Но что было делать Августу со школой, ведь заниматься нужно было днем? Жмуркин предложил — у этого человека на все был ответ — вечернюю школу. Полностью она называлась «школа рабочей молодежи». Август явно не походил на эту «рабочую молодежь» — он был еще слишком юн.

Но мама со своими знакомствами и связями сумела все устроить. Она договорилась с двоюродной тетей и дядей, чтобы Август жил и питался у них — за деньги. Достала фиктивную справку, что он работает в какой-то строительной конторе. Съездила с ним в ближайшую вечернюю школу, директор которой был абсолютно очарован маминой внешностью, он в жизни не видел таких красавиц. И буквально в два дня оформил Августа в последний класс, приговаривая, что после дневной школы в вечерней ему нечего будет делать. Август воспринял эти слова буквально. К десятому сентября он должен был вернуться в Москву, к началу занятий.

Старший Флан был категорически против. Маме понадобилось десять дней, которые потрясли семью, прежде чем он согласился на этот «безумный поступок». Мгновенно весь город узнал, что Август уезжает учиться в Москву.

Златка ходила огорченная (уезжал ее близкий друг), приговаривая:

— Обскакал меня, злодей! Но ничего, следующим летом я тоже буду в Москве.

Август дословно принял слова директора по поводу «отдыха» и стал появляться в школе раз в неделю. Ссылаясь на занятость на работе, хотя он и понятия не имел, где она находится. Августик был самым юным в выпускном классе, и все смотрели на него с легким недоумением и нескрываемой иронией. Пока он не продемонстрировал своих знаний по литературе и языку. На волне успеха он попробовал пригласить на свидание единственно симпатичную девушку Наталью, но она ответила ему с улыбкой, что со школьниками пока не встречается. Вокруг нее увивались «бугры», которым было уже за двадцать. Август не огорчился, он знал, что Москва полна девушек, как деревьями подмосковные леса.

Занятия с режиссером начались с первого октября, и сначала Августу очень нравились. Он ездил к черту на кулички, где жил режиссер, который все время показывал ему какую-то сообщавшую о большом цирковом представлении афишу, где стояло его имя. Август не представлял, какое отношение имеет цирк к театру, но верил слепо маминому выбору.

Занятия длились обычно два часа, Жмуркин сидел на стуле у большого окна, а Август стоял напротив, читая басню, стих или отрывок из прозы.

Спустя месяц, к концу занятий, стала приезжать и оставаться очень стройная невысокая девушка по имени Настасья. Как объяснил режиссер, она была гречанка, но греческого языка почему-то не знала. Ей предстояло сыграть достаточно заметную роль в занятиях Флана. Естественно — не художественным чтением.

В субботу после репетиции режиссер сказал, что Настя едет к нему и везет массу угощений, и как Август относится к тому, чтобы разделить с ними трапезу. Августу порядком надоела кухня стариков, где учитывался каждый кусок, отправляемый в рот, и он с удовольствием согласился. Едва появившись, молодая гречанка стала сразу накрывать на стол. Каких только блюд, деликатесов и вкусностей не появилось на нем!

— Греческое вино или испанское? — спросил серьезно режиссер, как будто Август разбирался в виноделии. Они выпили две бутылки испанского вина, и Август достаточно расслабился. Настасья обхаживала его, как самого дорогого гостя, заботливо и нежно. Ее гибкому, стройному стану можно было дать не больше шестнадцати, и только глаза, взгляд, выдавали, что ей было уже как минимум двадцать два. Впрочем, в этом безоблачном возрасте Августа еще не волновал возраст девушек. Или одной девушки.

Режиссер оказался гурманом, и такие пиршества стали повторяться каждую неделю. В следующую пятницу он предложил Августу остаться ночевать, а утром, пока Анастасия ездила за покупками продуктов на завтрак, икры и прочего — режиссер любил смесь черной с красной, — спросил, умеет ли он играть в карты. Август умел, и очень хорошо. Тогда режиссер предложил сыграть: со стороны Августа — на деньги, а со своей — на занятия, за которые не нужно будет платить.

Они начали. И первые три партии ученик легко выиграл, где-то около девяноста рублей. Что произошло потом, Август понял только тогда, когда вырос. Леонид быстро отыграл у него бумажки и спросил, сколько тот имеет в кармане. Август проиграл ему все, все свои деньги на месяц вперед. В этот момент появилась Анастасия и стала накрывать поздний завтрак, переходящий в обед. С кухни доносились обалденные запахи, и Август повел носиком, не задумываясь, как он будет жить следующий месяц, и главное — на что.

Он был одет в красивую папину куртку: кожа впереди, крупная английская вязка сзади.

— Какая красивая куртка! — сказал восхищенно режиссер и предложил: — Хочешь отыграться?

Август никогда в жизни не проигрывал, обожал спорт и, естественно, хотел выиграть и победить!

— Но у меня не осталось ни копейки, — огорчился ученик.

— Тогда поставь на кон свою куртку, во сколько ты ее оцениваешь? — спросил учитель.

Куртка была очень дорогая, английская, привезенная отцу из-за границы, и Август назвал приличную цену. Режиссер сразу согласился. Через полчаса у Августа уже не было куртки, и он остался в одной водолазке.

Режиссер был худой и высокий, он сразу померил ее — она идеально ему подошла, тогда как Августу была великовата.

Август знал, что дома будет страшный скандал, так как папа дал ему куртку взаймы, до января.

Настя пригласила всех к столу, открыли венгерское шампанское и бутылку французского красного вина. Режиссер любил посидеть и выпить красиво.

— Ленечка, отдай мальчику куртку, он не знал, что ты хорошо играешь. А незнание надо прощать.

Жмуркин тут же снял куртку и протянул ее ученику.

— Возьми, — сказал, улыбаясь, он.

Август был очень гордый мальчик и в подачках не нуждался.

— Я ее отыграю. Дайте только мне…

— Кредит? С удовольствием! А что ты поставишь на кон?

Завтрак продолжался в дружеской приятной беседе. Все были довольны, что впереди целый день. А завтра — воскресенье.

К вечеру Август уже проиграл куртку во второй раз, в заклад, а также дорогие позолоченные часы «Победа», подаренные ему когда-то любимым дедушкой. И что-то еще.

Анастасия наблюдала за всем молча и только иногда долго, пристально смотрела Леониду в глаза, когда он поворачивался к ней. Август был азартный мальчик. Но учителю шла карта феноменально!

Он опять остался ночевать у режиссера. Утром была большая трапеза, и в полдень режиссер предложил повезти их кататься по Москве.

Он поймал такси и снял его на целый день, заплатив 25 рублей. Тогда такси были «Волги», и поймать их было практически невозможно. 25 рублей считались в то время большими деньгами. Август прикинул, что на каждый завтрак гречанка тратила как минимум столько же.

Режиссер возил их по Москве: по району «Мосфильма», к Воробьевым горам, Плющихе, к Новодевичьему монастырю. Интересно и много рассказывал об истории города, театре, какие актеры где живут, — сидя на переднем сиденье. Август с Анастасией сидели сзади.

— Ты знаешь, что значит мое имя по-гречески? — спросила она его.

— Нет, — честно признался Флан.

— «Воскресшая», — задумчиво произнесла она.

А вечером они ужинали в модном дорогом ресторане «Националь». Август был первый раз в жизни в московском ресторане, который впечатлил его до глубины души. Их обслуживали особо старательно, так как дочь метрдотеля готовилась поступать в театральное училище.

В полночь они вернулись в квартиру режиссера, выпили еще бутылку вина, и Август опять остался там ночевать.

К концу недели ученик уже проиграл учителю и свое джерсовое модное пальто, купленное мамой в Москве. Оставалась легкая куртка, продуваемая холодными ветрами и мокрой осенью. После последнего эпизода состоялся долгий разговор Настасьи с Леонидом на кухне. И вдруг каким-то чудом, к вечеру, Флан отыграл пальто! Ему неожиданно пошла карта.

В субботу вместо занятий с режиссером был роскошный ланч, привезенный и накрытый Настей, много вина и фруктов, а после трех Леонид куда-то уехал по делам. Августу невероятно нравилось, как жил режиссер. Он хотел бы жить так же: накрывать на стол и приглашать своих друзей.

Август смотрел в окно, за которым уже начало смеркаться. Тусклое, мрачное солнце, облетевшие, голые, неуютные деревья. А здесь, в доме, был чистый паркет, белоснежные занавески, теплота, уют и хорошо на душе, как ему казалось.

Анастасия повернулась от окна и вдруг сказала:

— В следующий раз не садись играть в карты с теми, кого ты не знаешь. Это единственный совет, который я могу тебе дать.

— Спасибо, — Август уже сидел на разложенном диване.

— Я вижу, тебе очень нравится Леонид? — она медленно пересекла комнату легким шагом.

— Мне нравится, как вы живете.

Анастасия опустилась на колени прямо у ног Августа.

— Это он живет. Я на него работаю.

— Как это? — не понял Август. Он никогда не спрашивал об их отношениях.

— Это сложно. Я не могу тебе объяснить. А ты встречаешься с кем-нибудь?

Он смутился. Она положила нежно руки ему на колени. Потом скользнула под водолазку и стала гладить упругий живот.

— Сейчас нет, — ответил смущенно Август.

— Мне так нравится, что ты застенчивый, — уверенно проговорила Анастасия и, мягко толкнув, опустила его на спину, продолжая нежно гладить низ живота.

— У тебя такие упругие мышцы, — с удовлетворением заметила она. — И вообще, ты весь такой шелковый…

Август попытался сесть.

— Тебе так неловко?

Флан долго составлял в уме фразу:

— Он мой режиссер. И хорошо ко мне относится.

— Не волнуйся, мы — партнеры.

Август совершенно не понял — в чем. Он никогда не видел их обнимающимися или целующимися. Утром, когда он просыпался, ее уже не было дома. Даже если накануне вечером они сидели за столом допоздна. Где она проводила ночи, он не знал.

Анастасия медленно опустила голову, длинные волосы рассыпались по водолазке Флана, она приподняла ее и легко коснулась губами его живота. Потом поцеловала слева и справа около бедер, Августу стало приятно, ее губы скользили по телу нежно и невесомо. Он почему-то вспомнил Черное море, ночь, лодку. А потом — девушку из «Тамани».

Она взялась за металлическую пуговицу на новых вельветовых джинсах Августа. И в этот момент в предбаннике послышался шум, ключ вошел в замок, и через мгновение появился в облаке осени посвежевший режиссер.

— Я надеюсь, ты не соблазняешь Августа? — с улыбкой пошутил он.

— Что ты, что ты!.. — неопределенно ответила Анастасия.

Вечером он повез их на новое представление в Театре эстрады, где они сидели в первом ряду. Режиссер ездил только туда, где его знали.

В полночь, возвращаясь домой, режиссер предложил Августу остаться пожить у него на квартире неделю и посмотреть других учеников.

На следующий день, около двенадцати, раздался звонок в дверь. Раздевшись, в комнату вошла девушка в клетчатой юбке, называющейся «шотландкой», и представилась:

— Я — Ольга.

— Август, — ответил он.

Она читала монолог из Достоевского — Настасьи Филипповны. Очень хорошо читала. Брала задушу.

— «Князь, да тебя самого еще нянчить надо…»

У Августа бегали мурашки по спине от ее голоса и надрыва, с которым она читала. Через два часа Ольга уехала, а еще через час появилась Анастасия и стала накрывать к обеду.

Август все еще находился под впечатлением от Ольгиного голоса и монолога. Он понимал, что ему далеко еще до ее уровня. Как до звезд. Однако режиссер не волновался по его поводу.

Раз в неделю Август пересекался с ней, когда кончал свои занятия с режиссером, а она начинала.

Однажды они случайно остались вдвоем, режиссеру нужно было куда-то срочно уехать. Август чувствовал нутром, что Ольга — необычная девушка, и подобных он не встречал в своем городе. Она была, однако, неразговорчивой, и они сидели на диване в неловкой тишине. Девушка была, кажется, не от мира сего. Единственное, что осмелился спросить Август, куда она собирается поступать, и та ответила. Одной фразой.

Вечером, когда они ужинали втроем, так сказать, в «семейном» кругу, режиссер неожиданно произнес:

— У Насти есть к тебе небольшая просьба, но она никак не может решиться спросить.

— Я слушаю, — сказал Август.

— У нее есть ребенок, — продолжил режиссер, — которому уже четыре года.

Август с удивлением и неверием взглянул на гречанку.

— Я родила, когда мне было семнадцать.

— Но у ребенка в метриках нет отца, а у Насти нет московской прописки, которая ей очень нужна. Я подумал, что если бы ты согласился на роль «отца» и прописал ее, так как у тебя есть прописка, — я был бы тебе очень признателен и занимался отныне с тобой совершенно бесплатно.

Август был очень наивный мальчик и добрый. К тому же невероятно отзывчивый. Через минуту он ответил:

— Я постараюсь ей помочь. Только мне нужно поговорить с мамой.

— Я думаю, лучше этого не делать. А в знак своей благодарности и по большой просьбе Анастасии я возвращаю тебе часы, которые выиграл месяц назад.

Август был рад, хотя и попытался отказаться. Но «младая гречанка» заставила его взять, обещающе глядя Августу в глаза. Что скрывалось в этих глазах оливкового цвета, Август не понимал.

Вечером режиссер уехал по своим загадочным делам. Один.

Август нежно посмотрел на часы, которые были опять у него на руке.

— Чьи это часы? — спросила девушка.

— Подарок умершего дедушки, — ответил он.

— На будущее — не будь таким гордым и не отказывайся от того, что принадлежит тебе по праву.

— Но я их проиграл!

— Это еще ни о чем не говорит. Ты поможешь мне? — спросила она и неожиданно прижалась к его груди.

— Конечно, помогу, — смутившись, ответил Флан.

Она поцеловала его в щеку, ухо и волосы. И обняла за талию.

— Какой ты стройный и чистый, — проговорила она таинственно.

Спустя несколько дней Анастасия должна была встретиться с ними в городе и попросила у Августа взаймы часы, чтобы не опоздать. У нее была смуглая кожа, и золотые часы невероятно красиво смотрелись на ее запястье и удивительно ей шли.

Первого мая его безумно обрадовала мама, сообщив, что папина древняя тетя уехала жить во Львов к своим родственникам, и ее опустевшая квартира находится в старом деревянном доме в центре Москвы. Теперь Август может переехать и жить там один, чтобы ему никто не мешал готовиться к экзаменам. А питаться он может по-прежнему у родственников.

Август чуть не закричал от восторга и сразу поехал смотреть свое новое жилище. Бревенчатый дом, какие строили еще в начале века, находился в двух шагах от Плющихи, в Ростовском переулке. Чуть ниже дома находились Вражские бани, о большем и мечтать было нельзя. Почему? Потому что в доме не было ни душа, ни ванны. И, естественно, горячей воды. Деревянная, скрипучая лестница вела на второй этаж. Угасающая в своей миловидности, так и не вышедшая замуж соседка Вера вручила ему ключи и показала двухкомнатную небольшую квартиру.

— Когда я могу переехать? — замирая, спросил он.

— Ты — хозяин, хоть сегодня. В любое время!

Август переехал на следующий же день. Стоял солнечный май, праздники, подплывали еще и выходные, кругом — гулянье, смех, шары, пьяные. (Без которых было невозможно представить Москву.) Цветы, щелкающие каблучки, капроны, нейлоны. Августу безумно понравилась Плющиха, ставшая его любимейшей улицей в городе. Полупустынный район, тихий, безмолвный, — и в самом центре. Он таким остался и поныне.

На радостях Август помчался к режиссеру — через всю Москву, — где его ждал небольшой сюрприз. В дверях торчала лаконичная записка: «Я уехал». Режиссер исчез, как в воду канул. А вместе с ним — гречанка, а с нею — его часы, куртка, пальто и все остальное. Учитель исчез за четыре недели до начала отборочных туров в театральные вузы. Август был брошен, как одинокий парусник в громадном океане.

Август приезжал подряд пять дней, звонил в звонок, он еще не знал, что все безрезультатно. В пятницу он решил съездить в последний раз, так как совершенно не представлял, что теперь будет с его поступлением в театральный и мечтой стать актером.

К своему удивлению, в этот раз он наткнулся на Ольгу, стоически ожидающую около закрытой двери.

— Здравствуйте. А вы не знаете, где наш режиссер?

— А вы?

— Я болела и пропустила несколько занятий.

Август рассказал ей историю загадочного исчезновения, почти неделю назад, и они вместе поехали в центр на метро.

— Это очень оригинально, — сказала с непонятной улыбкой Ольга.

— Я не представляю, что скажу родителям, занятия были такими дорогими, — сокрушался искренне Август. — Он обещал, он гарантировал помочь поступить в институт.

— Сколько он с вас брал? — вдруг спросила Ольга.

Август назвал сумму.

— А со мной он после января занимался бесплатно.

Август подумал, что все то, что он проиграл режиссеру, могло скомпенсировать ее бесплатные уроки. Но вслух ничего не сказал.

— Хотите, съездим в театральное училище и узнаем, с кем еще можно заниматься? — неожиданно предложила Ольга.

Через третьи уста они узнали имя Фадеевой Татьяны Юрьевны, которая даже написала книги по декламации и была знаменитой учительницей уже состоявшихся актеров.

Они вышли из театрального училища в жаркий, солнечный, но еще не раскаленный полдень и бесцельно побрели по старым арбатским переулкам.

Ольга была неразговорчивой девушкой, и в основном говорил Август. Обо всем: о театре, о кино, об актерах, о Настасье Филипповне, о Печорине, об отрывке, который он готовил. Они прогуляли два часа.

— Хотите что-нибудь съесть? — предложил галантно он.

— Я бы с удовольствием выпила — чтобы прийти в себя от этого сюрприза.

Август скромно пригласил ее в Ростовский переулок. Она была первая. Он зашел в соседний магазин-кулинарию, накупил всего, что там можно было купить (у него был прекрасный учитель), взял две бутылки шампанского, прихватив по пути фрукты, и они направились к нему в гости.

Август разложил еду красиво на столе (его мама прекрасно сервировала праздничные застолья) и разлил в высокие бокалы шампанское.

Она села на диван, он опустился рядом, на стул.

— Какой пир! — воскликнула Ольга и неожиданно произнесла: — За нашего режиссера Ленечку! Чтобы ему было хорошо там, где он сейчас.

Августа немного удивил этот авангардный тост, и они выпили до дна.

Он ухаживал за ней, наполняя тарелку различными закусками. И снова разлил шампанское. Она попробовала салат и взяла тонкими пальцами бокал.

— За ваше поступление в театральный институт, — произнес Август.

— И за ваше!

Они медленно пили полусладкое шампанское. В те времена этот напиток пили только по особым праздникам и позволить его могли себе далеко не все. Август прогуливал месячное родительское пособие.

— Можно я закурю? — спросила неожиданно Ольга.

Август не знал, что она курит.

— Да, пожалуйста, — постарался скрыть удивление он. У них в городе ни одна женщина не курила. Иначе за ней бы шел целый город и смотрел.

Ольга курила сигарету и смотрела застывшим взглядом перед собой. У Августа в Москве еще не было девочки. Ольга нравилась ему, но он не представлял, как начать, и вообще считал ее очень умной. Гораздо умнее себя.

— Ты так рассматриваешь меня. Ты хочешь что-то сказать?

— Ты классно читаешь отрывок из Достоевского. Ты не могла бы прочитать его еще раз, чтобы я получил удовольствие…

— Прямо сейчас?

Август увлеченно кивнул. Она встала, отошла и, разведя руки, начала читать отрывок из «Идиота».

— «Где ему жениться, ему самому еще няньку надо. Смотри, князь, твоя невеста деньги взяла, потому что она распутная, а ты ее брать хотел! Да что ты плачешь-то? Горько, что ли? А ты смейся…»

Голос с чуть легкой хрипотцой выдавал такие интонационные переливы, что у Августа захватило дух. Ольга была в обтягивающей шелковой блузке, и он видел, как ее выступающая, красивая грудь натягивала обнимающую материю, чтобы набрать внутрь воздух для монолога несравненной Настасьи Филипповны, роль которой мечтала сыграть каждая актриса.

Она замерла, вскинув руки, еще находясь в образе.

— Если б я так читал, я бы не сомневался, что поступлю в театральное училище.

— Правда, нравится?

— Очень, — искренне воскликнул Флан.

— Давай выпьем, — вдруг предложила она. Август с удовольствием налил: Москва нравилась ему своей раскованностью. И единственный вопрос, который волновал его на данном этапе: женщина она уже или нет.

Ольга села совсем рядом. Август наклонился и в виде благодарности поцеловал ее в щеку. Она не отклонилась, но взяла бокал.

— Выпьем за нашу начинающуюся дружбу, — предложила она.

— И на брудершафт! — поддержал он. Хотя они уже переходили на «ты».

— Хорошо, — сразу согласилась она.

Они завели руки, согнули их в локтях и выпили до дна. Потом наклонились и легко поцеловались в губы три раза. Ритуал был исполнен. Но по поцелуям Август так и не понял, девушка она или женщина. Он решил продолжить исследование, предложив ей сесть на диван. Она согласилась, пока она ни в чем ему не отказывала. И он вспомнил, как Ольга сразу же ему понравилась, с первого взгляда, когда вошла в клетчатой шотландке к режиссеру. Она была неприступна, далека, отстраненна и не обращала на Августа никакого внимания.

Он немедля наклонился к ее губам, и она в раздумье приняла его поцелуй. От губ он, пройдя по щеке, уже покрывал поцелуями ее шею, ключицу, подбородок и ниже. Через несколько минут он взялся за ее грудь и, не почувствовав возражения, расстегнул две верхние пуговички на блузке, пока не увидел белый лифчик. Осторожно, словно боясь повредить драгоценный сосуд, он запустил руку ей в лифчик и мягко сжал вызвавшую немедленный восторг своей упругостью и размером белоснежную грудь. Хотя руки ее были покрыты загаром. Он наклонился к ее губам и, не переставая сжимать грудь, поцеловал их. Она задумчиво отвечала, но через минуту мягко отстранила его. Он попробовал опять, но она опять отстранилась.

И отрешенно посмотрела в пространство. В Ольге была какая-то нездешность.

— Почему? — спросил Август. — Я тебе не нравлюсь?

Позже он таких наивных вопросов не задавал.

— Нравишься. Ты очень красивый мальчик. Редкой породы, она у тебя написана на лице. Ав — гус — тонь — ка! — произнесла она по слогам.

— Тогда почему?

— Ах, я безнадежно влюблена…

— В кого? — удивился он.

— В нашего режиссера Ленечку.

Август ошеломленно посмотрел на нее.

— А он знает об этом?

— Ну что ты! Я не такая глупая, зачем я ему.

— И насколько это серьезно? — спросил с угасающей надеждой Август.

— Я сама пытаюсь разобраться.

— «Хочу любить, хочу страдать…»?

— Не совсем. Давай выпьем — сердцу будет веселей!..

Он разлил оставшееся шампанское.

— Мне скоро нужно уезжать, — сказала она. — А мне не хочется.

У него опять затеплилась надежда.

— Где ты живешь?

— В Чертаново.

— С родителями?

— Только с мамой.

— Чем она занимается?

— Она цитолог.

— Что это такое?

— Наука о клетке. Пьем? — И она выпила до дна. Потом встала и оправила юбку.

Он едва открыл рот, как она сказала:

— Давай не будем ни о чем договариваться. Все уже решено и известно.

Он не понял:

— Кем решено, где?

— Там, наверху.

Август шел с Ольгой по Плющихе, и ему приятно было, что на нее оборачиваются. Хотя у нее и была не броская красота, а какая-то классическая, прошлого века. Особенно впечатляющими были выступающая грудь, соблазнительные бедра и тонкая талия. Они расстались около метро.

Деревянный дом ночами жил своей жизнью. Какими-то звуками, шорохами, шелестами. Под окнами раздавались голоса, шепот, в переулке, круто извивающемся вверх и резко уходящем вниз, прямо на пустынную набережную. У Августа не было телефона, он был только у соседки.

В конце недели он поехал в самое известное театральное училище записываться на туры. Совершенно неожиданно, выходя из «храма», куда он мечтал попасть, Август наткнулся на Ольгу.

— Здравствуй, Август, — сказала, не удивившись, она.

— Ты уже записалась?

— Нет, собираюсь сейчас.

— Я тебя подожду.

— Хорошо, — согласилась она без какого-либо эмоционального оттенка в голосе.

Он сел на бордюр и стал разглядывать прохожих. Когда она вышла, они опять поехали к нему.

Второе свидание очень напоминало первое: ромштексы, салаты, шампанское, трюфеля. Они начали целоваться в губы. Ему нравилось ее шампанское дыхание. Когда он уже добрался до груди (куда-то нужно было двигаться), она слегка отстранилась.

Август вопросительно посмотрел на нее.

— Я все еще влюблена.

— Надеюсь, это не на всю жизнь?

— И я очень надеюсь, — с улыбкой ответила она.

Он проводил ее опять, и они расстались у метро.

Приближался конец мая, а с ним приближались и выпускные экзамены в вечерней школе, где Август вообще перестал появляться.

В субботу он сидел в деревянном доме и готовился к экзамену, сочинению. В наступающих летних сумерках неожиданно он услышал чьи-то легкие восходящие шаги. Он никого не ждал. В дверь постучали.

— Кто там? — спросил он.

— Это я, Ольга.

Он хотел метнуться в комнату за рубашкой, но дверь в квартиру уже открылась. Август стоял по пояс обнаженный, в одних шортах. Она с улыбкой смотрела на смутившегося Флана.

— Я надену рубашку, — невольно произнес он.

— Не надо. Я пришла, чтобы проверить…

— Что ты хочешь проверить?

Она села рядом с ним на диван и выдохнула:

— Давай поцелуемся.

Август не заставил себя долго ждать или уговаривать. Постель он еще не убирал, что оказалось весьма кстати. Он настойчиво опустил ее на диван. Она уже не противилась, когда он смял грудь, и дала расстегнуть до конца свою кофточку, а потом лифчик. Август вжался своей грудью в ее, сминая упругие холмы. Она впервые издала легкий звук, ни на что не похожий. Сорвавшийся с ее губ.

Дрожащими и неверящими руками он расстегнул молнию на ее юбке, сбоку. Надеясь, что она не Лаура, и — женщина. И что сейчас все наконец-таки произойдет. Он станет… Его рука уже скользнула между ее горячих ног. Однако живот ее был прохладен. Он взялся за трусики и быстро сдернул их с бедер. Теперь его торс раздвинул ее ноги, а его «флан» касался их внутри. Как обезумевший, он стал возбужденно целовать ее шею, плечи, грудь, соски, под мышками. Всем своим натянутым как тетива телом ощущая, что космическая минута настала. Он опустил руку, как учила Томила, взялся за свой ствол и быстро направил в ее устье.

Август вошел сначала скромно и нежно. Но не выдержав перевозбуждения, сделал резкое вращательное движение, ввинчиваясь до конца, и ощутил вдруг ни с чем не сравнимое блаженство. Так глубоко он не был никогда… Она взвилась от боли, почему, он не понял, так как ее зубы были стиснуты, и продолжал входить в нее теперь безостановочно. Она извивалась, как могла, Август был счастлив, что она темпераментна и ей нравится. Чувствуя, как еще одно движение, еще толчок, рывок, и он взорвется весь в ней, ощутив блаженство оргазма. Ее стоны приглушенно давились в гортани. И в этот момент он почувствовал, как дикая волна удовлетворения, ударившись в берег паха, покатилась с горячей силой вперед. Он сгреб ее плечи, ощущая истому, и что сейчас он… — она рванулась, вырвавшись из его цепких рук и одновременно вытолкнула «флана» из себя. Море влаги, пульсируя, истекало между ее ног и в верхней внутренней части бедер.

— Извини… Я ни с кем еще не была, — прошептала она очень тихо, касаясь губами его уха. Август не поверил. Он с удивлением, не придя еще окончательно в себя, отклонился и посмотрел на ее красивое лицо. Вся губа Ольги была искусана в кровь. Он помнил, что такого не делал. Господи, неужели она так терпела? Ради него?..

— Тебе было больно?..

— Очень.

— Почему же ты…

— Я хотела, чтобы тебе было приятно.

Он стал целовать ее лицо, глаза, шею. И опять Август не понял: стал ли он мужчиной до конца или нет. Считается неоконченный акт или…

Позже она взяла большую чашку и пошла мыться в туалет. Август не знал, была ли у нее кровь, но вспомнил, что, входя в нее, чувствовал, как сначала что-то эластичное будто выталкивало его, не пуская.

Лежа рядом с ее красивым, упругим телом, он возбудился опять. Август вообще был легковозбуждающийся мальчик.

Ольга дала ему дойти до ее устья, коснуться створок, закрывающих шлюз, но внутрь не пустила. Как они оба ни пытались и ни старались, ей было очень больно. И она крутилась и извивалась от этой боли. У Августа было достаточно увесистое оружие. Они заснули, измучившись, в объятиях друг друга. Его нога была перекинута через ее талию, а ее грудь сильно упиралась в его. Все произошло слишком быстро. К тому же его волновало и тревожило, что ей было больно.

Утром он удивился, не обнаружив ее в постели. Август крикнул: в деревянном доме стояла деревянная тишина. На столе он увидел записку, прислоненную к бутылке из-под шампанского:

«Августочка!

Ночью мне показалось, что приходила мама и стояла на ступенях. Она звала меня домой. Я очень виновата, что так все получилось. Как-нибудь позвоню.

4 утра.

Ольга».

Август еще минуту лежал, раздумывая, потом взял полотенце, щетку, пасту и пошел умываться.

В воскресенье занятия, естественно, не шли ему в голову, а к вечеру позвонила мама и долго ласково с ним разговаривала.

После того как он первый закончил писать сочинение, Август поехал на Центральный телеграф получать свою корреспонденцию до востребования. От Лауры было сразу два письма, в которых она сообщала, что сможет вырваться в Москву в начале июля, после экзаменов, если Август еще будет там. В соседнем окошке, не на свою букву, Август увидел достаточно милую головку. Одним взглядом он успел разглядеть ее лицо, плечи, грудь, но ниже ничего не было видно. Кто не рискует, подумал он…

— Когда вы заканчиваете работать?

— Сегодня в девять.

— А завтра?

— В два.

Она довольно легко и беззаботно согласилась на свидание на завтра: в два у телеграфа. А в три они уже были у Августа дома.

Август поинтересовался, как ее зовут. Надя была худенькая, стройная, похожая на тополек девушка. В том, что она девушка, — Август не сомневался. Его гипотезу подтверждали ее не развитые до конца груди, худые бедра, девичьи руки, да и весь образ. Теперь модно говорить — имидж.

Август налил ей шампанского и сразу предложил выпить на брудершафт. Ничего нового пока для быстрого сближения он не придумал. Они стали целоваться, едва поставив бокалы на стол. Он быстро расстегнул ее кофточку и коснулся голого тела под ней. Чтобы не терять времени и — момента — он поднял ее юбку, задрав к груди. Взявшись за трусики, он опустил их только до колен, боясь, что она начнет возражать или сопротивляться. Наивный мальчик…

Надя тихо целовала его шею, положив руки, как лианы, ему на плечи. Она была абсолютно нейтральна. И ему было совершенно непонятно, что она чувствует. Август уже лежал на ней и, неловко выгибаясь, пытался дотянуться до ее губок, прикрывающих вход в заветный тоннель. Но трусики мешали раздвинуть ей шире ноги. (Ведь так просто было снять их!.. Кто не был молод…) Он мучился, лук прогибался, как тетива на нем. Август пытался, пока она, неловко двинувшись, нечаянно не помогла ему. Он вошел вглубь нее, она лежала неподвижно и беззвучно, лишь сильнее сжала его плечи.

Август сделал несколько первых несильных движений. Она не закричала, как он ожидал, тогда он увеличил скорость и, к своему удивлению, почувствовал, что ее тело как-то робко, но отвечает. Еще минута — и он ощутил оргазм, который полностью влился в нее.

Он был очень удивлен, когда в зрелом возрасте прочитал, что самый долгий оргазм у мужчины, зарегистрированный в мире, длился 13 секунд. А средняя продолжительность оргазма всего 5-7 секунд. (И все?… И вот ради этого!..)

Она не выражала особых эмоций после конца или просто стеснялась. Август находился в состоянии полного изумления, что вот эта худая, похожая на подростка девочка — уже женщина. Но предпочитал успокаивать себя и думать, что мужчиной он стал либо с Лаурой, либо с Ольгой. Либо с обеими. Когда-то он дал себе клятву, что станет мужчиной только с цельной девушкой. Но так до конца века и не понял, с кем он им стал. А после конца века этот вопрос его уже не волновал.

В комнате, несмотря на четыре часа дня, было темно. Без электрического света в ней всегда было темно. Август неожиданно заснул, уткнувшись ей в плечо и соскользнув.

Когда он проснулся, ее уже не было. Она оставила записку, что не хотела будить его, и свой номер телефона. Август ей больше не звонил никогда.

В середине июля ему позвонили девочки из его бывшего класса и сообщили, что приезжают в Москву поступать в институты и хотели бы с ним увидеться. С одной из них Август тоже хотел увидеться, это была сочная, перезревшая для своих лет девочка, у которой была самая большая грудь в классе, не дававшая ему покоя тогда.

Через неделю у него начинались туры в театральные училища.

В аудиторию запускали десятками. Слушали их обычно два-три человека, которые не представлялись. Слушали невнимательно, о чем-то тихо переговариваясь. Часто останавливали и предлагали почитать что-нибудь другое. Это очень сбивало и нервировало. Август, несмотря на балет, театр и всякие сценические выступления, не был публичным мальчиком. Горло перед прослушиванием препротивно сжимало, в гортани высыхало, язык становился чугунным и неподвижным, а живот скручивало жгутами.

— С чего бы вы хотели начать, молодой человек?

Он уже ничего не хотел.

— Лермонтов, Печорин.

— Прекрасно.

Его остановили через две минуты, потом он читал басню Крылова и стихотворение Алигер.

Август не прошел даже на второй тур… как и никто из их десятки, что было слабым утешением. Это было его самое любимое училище, где ректором восседал великий Захава.

Через несколько дней он читал в мхатовской Школе-студии, Щепкинском училище и в ГИТИСе. Но очень сильно волновался. Его нигде не пропустили даже ко второму туру. Во ВГИК, где было 250 человек на одно место, он сам решил не идти. Было смешно и невероятно, что из двухсот пятидесяти выберут его.

Прилетела мама, она всегда прилетала в самые сложные, кульминационные периоды его жизни.

— Как же так, сыночек?

— Наверно, я бездарь.

— Этого не может быть, ты ведь играл в двух театрах в городе. Просто ты очень сильно волнуешься. Давай поедем в Щукинское еще раз, вместе.

Август нехотя согласился. В училище уже шли коллоквиумы после трех отборочных туров с теми, кого отобрали.

На маму засмотрелось все училище, думая, что это какая-то знаменитая актриса, приехавшая болеть за своего ребенка. Она поднялась на третий этаж, оставив Августа одного. Ее красота не могла не поразить Захаву. Она поражала всех, и более знаменитых людей, которые приезжали к ним в город.

Слегка раскрасневшись, мама быстро спустилась вниз, с третьего этажа.

— Ну, сыночек, ты в рубашке родился: сам Захава согласился тебя прослушать через пятнадцать минут. Лучше судьи и быть не может. Сказал, что если ты ему понравишься, он тебя сразу допустит к собеседованиям минуя три тура.

Август разволновался, как никогда в жизни. Он понимал, что судьба ему дает шанс, лишь один, который редко кому выпадает. Вокруг все как завороженные смотрели на его маму.

Он был одет в бежевый костюм в тонкую полоску и светло-голубую рубашку. Август поражался, как плохо были одеты студенты и абитуриенты, снующие вокруг. Забывая, что не все жили и происходили из таких приличных семей, как он.

Как на плаху поднимался Август с мамой по лестнице, моля всех Богов, чтобы его не подвело нервное горло.

Через несколько минут их пригласили в кабинет ректора. — Ну-с, молодой человек, что будем читать?

Перед ним сидел легендарный Захава, совершенный Кутузов, откинувшись в кресле и прищурив один глаз так, что, казалось, второго почти нет.

— Я приготовил отрывок из прозы, басню и…

— Ваша мама сказала, что вы играли много лет в ТЮЗе?

— Играл, — спазм и удушающая судорога свели горло. И Август думал: только бы не умереть от страха.

— С чего вы сами хотите начать?

— Я… если можно, хотел бы без мамы.

— Стесняетесь? Ну что ж, мы попросим ее подождать в приемной. Хотя актер — это публичная профессия. Август, как в тумане, осознавал происходящее вокруг и с трудом понимал, что говорит великий.

Мама, мягко улыбнувшись, вышла, чтобы не смущать сына.

После басни «Хозяин и медведь» ректор Захава попросил Августа почитать еще одну басню.

— Я приготовил только эту, — упавшим голосом сказал абитуриент.

— Молодой человек, в ваши годы я знал наизусть десятки басен. Пригласите вашу маму.

Мама вошла, взволнованная, он предложил ей присесть и внимательно оглядел ее фигуру. С ног до головы.

— Вы никогда не хотели стать актрисой?

Она улыбнулась:

— Нет. Я врач.

— А жаль. Потрясающие внешние данные, колоссальный бы успех имели. Вас бы я принял не задумываясь!

— Спасибо, — вежливо улыбнулась она.

— Прослушал я вашего сына. Симпатичный молодой человек. И очень юн. Что мы ищем в поступающих и по какому принципу отбираем в актеры? Актер должен иметь в себе десять качеств: чувство правды, чувство юмора, трагизма, искренности, пластичность и так далее.

Естественно, что никто не приходит к нам, имея все эти качества. Иначе им незачем было бы учиться. Мы ищем хотя бы любые три из названных, остальные мы в них разовьем по мере обучения и таланта. Вы обмолвились, что ваш сын почти год занимался с режиссером. Единственное, что от этого обучения хорошего, — ваш сын остался такой же невспаханной целиной, как и был.

Он все-таки слишком молод, что не порок. Он еще не видел жизни и совсем не знает ее. О чем он будет говорить со сцены?! Какую правду и перевоплощение нести зрителю?

Август не дышал, а мама глубоко-глубоко вздохнула.

— Поэтому я предлагаю, исходя из вашей удивительной заинтересованности, — продолжал Захава, — чтобы этот год он поработал, узнал хоть чуть-чуть жизнь. А следующим летом я с удовольствием прослушаю его лично сам и опять с большой радостью повидаюсь с вами.

— Диагноз окончательный? — проверила мама.

— К сожалению, вернее, к счастью. Он слишком молод, у него вся жизнь впереди. Я бы с удовольствием с ним поменялся!

Мама нежно посмотрела на Августа и попросила его выйти.

— Большое спасибо, до свидания, — сказал грустный абитуриент и вышел из кабинета.

Мама появилась минут через пять. О чем они говорили с Захавой, Август так никогда и не узнал.

На улице они перевели дыхание.

— Ну, сыночек, я сделала для тебя все, что могла. Выше Захавы никого нет. Он к тебе очень хорошо отнесся. Не переживай, это не конец жизни, приедешь и поступишь на следующий год. А за это время хорошо-хорошо подготовишься. Я понимаю, что ты очень расстроен. Пойдем, я тебя хоть накормлю по-человечески. От моего сына остались одни косточки.

Мама остановилась в гостинице «Россия», и они пообедали там, в ресторане.

Вечером должен был звонить «главнокомандующий». И он позвонил.

— Август, здравствуй.

— Здравствуй, папа.

— Мы сделали с мамой для твоего поступления все, что было в наших силах. Но не всем быть актерами. Не расстраивайся. Я решил, что ближе всего к актерской профессии — литература. И ты ее любишь, поэтому я договорился, чтобы ты поступал в наш институт. А если через год у тебя не пропадет желание и ты не передумаешь, я сам, лично, отпущу тебя в Москву — поступать. Отдохни пока там, а к первому августа я жду тебя здесь. Десятого начинаются вступительные экзамены.

Черта была подведена. Как будто стопудовая гиря опустилась на Августа. Он не хотел уезжать в свой город, он без ума был влюблен в Москву.

— Дай маме трубку. И хорошо отдохни в июле. Тебе предстоит первый год жизни в институте.

Судьба его была решена. Без него, за него. Август передал трубку маме. Папа почему-то совершенно не сомневался, что он поступит в их институт. Какие могли быть сомнения, если он был деканом и проректором по научной части того же института.

— Сыночек, любимый, не переживай, — мама обнимала его голову, прижимая к груди.

— Я ненавижу его институт, я не хочу там учиться!

— Я тебе обещаю, я клянусь, что через год ты будешь учиться в Москве. И только в Москве!

Он поверил ей. Август безумно любил свою маму, а она всегда выполняла свои обещания.

На следующий день он провожал ее на Курском вокзале. Миссия была закончена. Она оставила ему лишние деньги, чтобы он ни в чем себе не отказывал.

Забавно, но во время чтения в Щепкинском Август снова неожиданно столкнулся с красивой Ольгой. Она прошла там два тура, но сказала, что если не пройдет третий, то уедет в Архангельск — познавать жизнь. Август собирался ей позвонить, но как-то закрутился, а в июле приехали его гостьи, а потом он уехал сам.

По случаю приезда девушек (они привезли бутыли домашнего вина, много вкусной еды, кучу фруктов, овощей) решили устроить пир. На весь мир! Они пили втроем весь вечер, и Август отметил, что его бывшие одноклассницы заметно спрогрессировали за тот год, который его не было в родных пенатах.

Одна из них упилась в стельку и была отнесена им на кровать во вторую комнату. Вторая умоляла Августа вывести ее на воздух. Ее вздымающаяся грудь под тонкой майкой невероятно интриговала Флана. И возбуждала. Он бережно повел девушку по извилистому переулку к набережной. У воды ей стало немного лучше. В открытом всем ветрам скверике он посадил ее на скамейку.

— Ты хочешь поцеловаться? — спросила она. О чем еще мечтает девочка из приличной семьи, вырвавшаяся из провинции в Москву, — выпить и поцеловаться. Выпить и поцеловаться. Может, еще о чем…

Август не ожидал такого резкого поворота событий. Девушки вырвались на свободу! И он был частью этой свободы. Через пару поцелуев и кусаний ее сочных губ Август даже не заметил, как она очутилась на скамейке, а он оказался лежащим на ней.

Было два часа ночи. Юбка ее высоко задралась, оголив рельефные крупные бедра. Она попыталась пьяно ее поправить, и в этот момент он сдернул с нее трусы. Ее большая грудь упиралась двумя выступами в его. Ладонью он стал исследовать абсолютно влажную и сдобную по краям глубину ее нутра. Она извивалась и пыталась высвободиться как могла. Его ладонь проникла глубже, упираясь во что-то двумя пальцами. Она сильно сжимала кисть бедрами. Она пыталась говорить, просить, умолять, но он быстро расстегнул молнию на джинсах и уже вдвигал ей его между мягких бедер. Они не были упругими, но были сильными.

— Мне плохо, — просила она, — мне нужно выр… — Август не слушал, он был перевозбужден, она сама его завела, и, уже изогнувшись, попытался вставить в ее нутро свою головку. Кажется, наполовину пройдя вглубь.

— Не здесь, только не здесь, я тебя умоляю! Это наш первый раз, пойдем домой, я согласна. Только дома, я тебе обещаю.

Он, поколебавшись, согласился, и они встали. Август быстро потащил ее вверх по переулку. Представляя, как разденет, как вопьется в ее сочную грудь, сожмет, зажмет и разломит крупные ноги. По всему телу его стучал пульс. Он еще никогда не останавливался и не прерывался в самом начале.

Дома она сказала, что очень плохо себя чувствует, к тому же в смежной комнате ее подруга. Они сделают это завтра, она клянется родителями, когда подруга уедет на консультации. И шатаясь, она ушла спать к ней на кровать. Август лег на диване.

На следующий день он проснулся к двенадцати, с легкой головной болью, так как заснул только в пять. В квартире никого не было. На столе лежала записка, что они уехали в институт и будут вечером. Вечером приехала только ее подружка, сказав, что та осталась у родственников, но передавала ему большой привет.

Они стали пить опять, вдвоем. К полуночи та была готова и стала приставать к Августу, снимать с него рубашку, целовать в шею и в грудь. Но, памятуя вчерашний вечер, он уклонился, и они легли спать в разных комнатах. К тому же девочки были подругами. Август еще не знал, что в этом вся прелесть: соблазнять двух подруг сразу. Наперегонки.

В следующую ночь он спал один, найдя благовидный предлог, чтобы они не приезжали. Через два дня неожиданно прилетела Лаура и позвонила его соседке.

А через час она уже сидела у него в комнате. Он угощал ее шампанским, куриными ромштексами и другими вкусными вещами.

— Август, как ты изменился! Ты стал совсем другой, — ворковала она, глядя на него блестящими влюбленными глазами. — Ты покажешь мне свое жилье?

— Да, — ответил он, допив бокал.

— А где кровать?

— Ты как-то очень неоткровенно выражаешь свои мысли! — пошутил он.

Ему нравилась ее скромность и незавуалированность. Она поцеловала его нежно в губы и сама села к нему на колени.

— Я хочу, чтобы ты меня раздел, — прошептала она и закрыла глаза.

Он раздел ее донага и отнес на кровать. Она изогнулась так, чтобы ему было удобней в нее войти. И он вошел до конца, и рвался глубже и глубже, хотя видно было — по закушенной губе — что ей все еще больно. Но она стерпела.

В момент наисильнейшего оргазма он выскользнул из нее и прижался к животу.

— Зачем, зачем!.. У меня через два дня цикл, — зашептала возбужденно она.

Во второй и третий раз он уже не выскальзывал, а сказочно растворялся в ней. Сладко-сладко. Лаура прожила у него целую неделю. Это была впечатляющая воображение неделя. Он начал постепенно постигать, что такое половой акт.

Они исходили всю Москву, плавали на «Комете» до Коломенского. Август и не представлял, что парк Горького такой огромный, красивый и загадочный. И только мог догадываться, что там происходило ночью.

Они ходили в театры, в кино, ездили на такси. Август прогуливал последние деньги.

Каждый вечер они заканчивали любовью. И с каждым разом Лаура расцветала в страсти все больше и все сильней. Ему это очень нравилось, он любил темпераментных. Она уже смело целовала его внизу и засасывала глубоко головку в рот. Он же впервые перевернул ее на живот и попробовал овладеть ею сзади. Волна одновременного оргазма сжала их тела. Им обоим понравилась эта позиция.

Они учились любви. А через несколько дней Лаура провожала Августа в аэропорт. Сама она возвращалась в Питер, но клялась, плача, что на зимние каникулы прилетит к Августу.

Августовская жара опустошила город и сделала его безлюдным. Все были в отпусках или уехали на море. Друзья встретили его с восторгом и по случаю приезда пили три вечера подряд. После чего уехали на море и они.

Август должен был поступать в ненавистный ему институт. Папа познакомил его с заведующим кафедрой языка и литературы, носившим необычные для города темные дымчатые очки. Тот всячески ободрял Августа, что «все будет хорошо». В чем Август, к своему великому сожалению, не сомневался. Иначе, имея такую фамилию и отчество, и быть не могло.

На первом же экзамене Август отвечал все неправильно, чтобы засыпаться и уехать обратно в Москву. Но получал за свои «незнания» одни пятерки. Златка, которая сдавала в Московский университет, но местно, тоже получала одни пятерки. И каждый раз подкалывала Августа, говоря, что желала бы на время иметь его фамилию и отчество.

— Уж мы-то знаем, как некоторым из нас ставят пятерки! — улыбалась с иронией она.

— Уж мы-то знаем, как некоторые из нас поступают в МГУ — на одно-единственное место, забронированное для них!

— Ошибаешься, нас двое. Еще одна националка. Правда, у нее тройка по русскому…

Они смеялись, несмотря на все подколки, потому что любили друг друга как самые близкие друзья. Златка грустила, что уезжает, и умоляла Флана скорее перевестись в Москву.

В результате он набрал девятнадцать баллов из двадцати. Кто-то, видимо, невнимательно прочитал его фамилию на титульном листе и поставил четверку за сочинение. После чего он был принят на первый курс факультета русского языка и литературы. (Златка набрала 20 баллов.) Но уже спал и видел, как вслед за подружкой перенесется в Москву. Где его ожидало сплошное веселье и свободная жизнь.

В последнюю неделю лета прилетела Зарина, его ближайшая конфидентка, с отъездом которой Златка и досталась ему в наследство. Целую неделю они провели с Зариной в разговорах и воспоминаниях, перемалывая косточки и другим, и себе. И только мамаше Зарины, набожной, строгой, религиозной мусульманке, с воплями удавалось разогнать их к ночи. Видимо, предчувствовала… Златка же все последние дни прогуляла со своей ближайшей подругой Ириной Шампанской, с которой они дружили не разлей вода с шестого класса и которая в солидарность со Златкой никогда не встречалась ни с одним парнем. Но весь город исходил слюной, когда смотрел на ее потрясающие всех ножки. Было неизвестно, у кого они лучше: у Златки или у Ирины. Но в любом случае это были две самые великолепные пары ног в городе. Лучше не бывает!

Заринка чмокнула его в нос на прощание, попросила не забывать, а Златка обещала писать «до востребования».

Глава 8

Леда

К одному только она была небезразлична в этом мире — к страсти.

После сбора первого курса и общего знакомства их разбили на группы и отправили в колхоз на уборку винограда.

Август еще понятия не имел и не представлял, что это за «удовольствие»! А когда представил и увидел, даже у него закружилась голова. Такое происходило каждый год, и выезжали все курсы. Кроме пятого.

Его поселили в деревянном бараке с двадцатью другими студентами, спать нужно было на старых раскладушках, и после первого дня уборки винограда он не мог ни разогнуться, ни согнуться. На третий день он пошел к Зауру, который был назначен его ангелом-хранителем и работал на кафедре у отца Августа. Уже к вечеру он был назначен редактором местной стенгазеты и освобожден от уборки винограда. Газеты, которая еще ни разу не выходила. О чем знал начальник лагеря, тот же Заур. Вечером он пригласил Августа к себе в гости. Как начальник, он жил в отдельной палатке с деревянным полом. Он сидел, как паша, обложенный, вернее, обставленный яствами, фруктами, виноградным спиртом, наливками и винами, в окружении нескольких очень симпатичных девочек-одалисок. С которыми он сразу же познакомил Августа, представив его как сына проректора. И редактора! Студенточки стали живо расспрашивать его о папе, на третьем курсе им предстояло прослушать у него курс лекций по медицинской гигиене.

Веселое застолье продолжалось до глубокой ночи. Одна из девушек, судя по раскованности движений, оставалась с Зауром до утра. Заур сам проводил его к лагерю и, глядя прямо в глаза, произнес:

— Надеюсь, это, — он кивнул в сторону палатки, — останется между нами. Навсегда.

Ко всем прочим перипетиям, Заур был законным мужем Софии, старшей сестры Лауры, и у них была маленькая девочка. София же училась в Москве, в медицинской аспирантуре.

— Я знаю, что ты дружишь с Робертом, — продолжал начальник Заур.

— Я ничего не знаю и ничего и никого не видел, — сказал Август, улыбнувшись. — Никогда!

— Завтра можешь спать сколько тебе захочется. Больше в поле ездить не надо. А в час дня я тебя познакомлю с художником, с которым вы должны создать газету-шедевр. Спокойной ночи!

И они попрощались, обнявшись. Август проснулся от невероятной тишины в бараке. Он посмотрел на часы и не поверил: было двенадцать. Взяв полотенце, он пошел и умылся ледяной водой, горячая была только в душе, и то — раз в пять дней. Пройдя по совершенно безмолвному лагерю, он вошел в столовую. За столом сидел плечистый и упитанный кавказец, со стрижкой «бобриком» и огненно-рыжими волосами.

В ту же минуту появился Заур и представил их друг другу:

— Это Булат, художник, а это Август Флан — редактор.

Накачанный мужик, явно не похожий на студента никакого факультета, крепко пожал ему руку.

— Удачи! — пожелал руководитель и собрался отчалить.

— Заур, три дня нормальной еды не дают. Куска мяса не видели. Жрать хочется!

— Попробую что-нибудь придумать, — сказал он и ушел на кухню.

Август сидел и смотрел на виноградные поля, простирающиеся за тентом. И думал. Вскоре Заур принес громадное блюдо дымящегося вареного мяса с супным наваром.

Молодая повариха принесла им тарелки и хорошие вилки.

— Начальникам лагеря клево живется! — хмыкнул Булат.

— Теперь такое каждый день будете есть. Но первый номер должен выйти на следующей неделе!

«Художник» достал большой карманный нож и стал нарезать мясо.

— Август, поешь обязательно, — заботливо добавил Заур, — чтобы твой папа потом не ругал меня, что ты отощал.

Булат расправлялся с мясом, как тигр с газелью.

— Ты чего не ешь, а на меня смотришь? — спросил он между двумя проглоченными кусками. Они сидели вдвоем, друг напротив друга.

— Я вас хорошо знаю. У вас кличка Дон Педро, нас познакомили три года назад. Я дружил с Таей Мальсаговой.

Дон Педро был королем города, одно имя которого наводило трепет и ужас на весь центр. Он бесподобно дрался, часто один против пятерых, и окружен был такими «убийцами», что мимо их лавочки, где они обычно тусовались, боялись проходить. Он был живой легендой, и в городе о нем слагались предания и былины. Все, кто видел, говорили, что дрался он, как бог, и никогда не задумывался, пуская в ход короткий кинжал.

— Я действительно Дон Педро. Летом… — вспомнил Дон, — ты был мальчишка в шортах, — он говорил с акцентом. — Она сказала, что ты ее двоюродный брат.

— Названый.

— Знаем мы этих названых братьев! Потом от них сестры рождаются! — Он рассмеялся так, что расплескался навар из тарелки.

— Я не верю, что сижу с вами!..

— Ты филолог, что ли?

— Поневоле.

— Фамилия твоя мне знакома. У нас есть декан, мы должны ему сдавать экзамен…

— Это мой отец.

— У тебя классный мужик — батя! — Булат пожал ему руку. — Я люблю сильных и твердых мужиков. Он как скала.

— А почему вас все зовут Дон Педро?

— Когда-то я швырнул одного славянина в воду в треке и сказал: «Марш в воду, жаба!» С тех пор меня стали называть Дон Педро или Педро.

— Из «Человека-амфибии»?

— Это хорошо, когда филологи читают книги. Давай, неси ручки, карандаши, ватман. Начнем делать газету, вечером еще дружеская попойка предстоит.

Август принес все необходимое, и Дон Педро задал ему вопрос:

— Как газету назвать хочешь?

Он даже не претендовал на его редакторские полномочия. Август подумал:

— «Виноград»!

— Ты что, нас с тобой из лагеря вместе выгонят. Тут пока еще царит славянский социализм.

Август улыбнулся: никто бы не осмелился Дону Педро слово поперек сказать, не то что выгонять откуда-то. Но…

— Тогда пусть будут «Виноградные дни».

— Это хорошо. Какой шрифт хочешь?

Август не мог поверить своим ушам: король города спрашивал его — мальчика-первокурсника.

— Какой вы хотите.

— Я твой подчиненный. Ты начальник.

Они засмеялись вместе, от души, и Булат дал ему «пять». С этого момента, кажется, все и началось. Их могущественная дружба.

Булат тщательно, по линейке, выводил шрифты для заглавия и рисовал эмблему — виноград. Он очень неплохо рисовал, и Август был удивлен, что в этом «боевике» скрыты таланты художника.

— Пойди, друг, спроси у этой поварихи, может, даст чего попить. А то много мяса съел.

Август пошел и вернулся с маленькой кастрюлей компота.

— Хочешь с кухни начать? — спросил Булат.

— Можно. «Наша кухня кормит вкусно. Что ни день, то все капуста!»

Тот громко рассмеялся. Кухня долго еще вспоминала Августу этот каламбур, и внаглую ему давали самую невкусную еду. Пока, после наводки Булата, Заур не сделал им сильный втык. И пригрозил уволить всех, если Августа не будут кормить прилично.

— Заур хочет быть завкафедрой у твоего отца! — смеясь, шутил Булат.

Вечером он повел его в радиорубку и познакомил со своим ближайшим корешем Омаром.

— Заведующий радиорубкой, — сказал Педро и заржал. — Такой же, как я — художник, а ты — редактор!

Омар был породистый мужик, почти красивый, но со смазливым лицом и короткой стрижкой.

— Надо выпить по случаю знакомства, душа просит! — проговорил Педро.

«Радиорубщик» достал из-под кровати полиэтиленовый бидон с самогоном и две кружки.

— Откуда «добро»?

— У казаков в станице купил.

— Чистый? Иногда эти суки табак со сливовой кожурой туда добавляют, когда «гонят», потом душа через горло выходит.

Августу налили две трети кружки и, как гостю, дали выпить первому. Август никогда в жизни не пил водки, тем более самогона.

— Я не могу, — сказал он. — Без закуски — вырвет.

После эпиграмм в стенгазете Августа решили не посылать на кухню, чтобы его не побили половниками. И Омар сам пошел туда. Он принес капусту, соленые огурцы, два помидора и черный хлеб.

Август выдохнул, как научили новые друзья, и проглотил горячее пойло, колом застревающее в гортани. В пищеводе дико зажгло, Булат подал ему услужливо помидор и кусок хлеба.

— Ничего, потом клево будет!

Августа хватило на полчаса, после чего его вырвало в канаве, за домиком.

— Я тебе точно говорю, что казаки туда табак добавляют!

Булат с Омаром выпили уже по три кружки и закурили. Но им, видимо, было нелегко удерживать 60-градусную смесь в желудке.

— В следующий раз пробовать надо, — сказал Омар. — Можем завтра поехать в станицу снова.

— Только с Августом. Он будет дегустатором! — пошутил Педро.

Августа свело опять, его мутило всю ночь.

В шесть вечера, когда его новые друзья и покровители уехали в станицу, Август сидел один на лавке под деревом. Тогда и появились его две новые подружки, попавшие с ним в одну группу: Элка Люцфай и Машка Краснокофтова. Он сидел в расстегнутой рубашке и томился от жажды. Но ужин был только через час.

— Морская грудь душе покоя не дает! — пошутила, подойдя, Элка. Она была неугомонной подколыцицей, и ее шутки стоили Августу нескольких стычек с местным «контингентом». И если б не молва о его высоком покровителе, давно дошло бы до зверских драк и крови. Тем более что у Элки была привычка подкалывать и задевать сразу нескольких парней скопом. По одному ей было неинтересно.

— Августик совсем отощал на местных харчах, — улыбнулась Маша Краснокофтова.

Они сели рядом: одна с одной стороны, другая — с другой, и громко вслух принялись шутками оценивать проходящих мимо парней.

— Дошутитесь, Элла, — предупредил Август.

— А нам что, мы соскочим, тебе отвечать!

— Очень мило.

— Ты у нас знаменитый теперь.

— Почему?

— Редактор местной газеты, у которого в подчинении сам Дон Педро!

— Ну, язык у тебя.

— Хочешь попробовать? Август, тебя целовал кто-нибудь по-настоящему в губы?

— Нет, — честно ответил он.

— Поэтому у тебя и вид такой, нецелованный. А хочешь, я тебя поцелую?!

Он с интересом посмотрел на нее, но ничего не сказал.

— Откинь голову назад, приоткрой губы, закрой глаза и расслабься.

Август выполнил все ее команды, считая, что это шутка.

Она сразу накрыла его губы своими, коснулась его языка и медленно, сладко засосала внутрь.

Следующие пять минут Август абсолютно ничего не помнил. Всю свою жизнь потом он будет вспоминать этот поцелуй. Так больше никто не целовал его за все последующие годы.

Она удовлетворенно оторвалась от его губ и спросила:

— Хочешь еще?

— Да, — улыбнулся, пораженный, он.

Она поцеловала его еще два раза сказочными, но более короткими поцелуями.

— Ты его доцелуешь, что он сознание потеряет! — пошутила сидящая рядом Маша. — Он уже и так близок к обмороку.

— Ну что, целовал тебя кто-нибудь так?! — вопрошала волшебная целовалыцица.

— Где же ты научилась?

— Теперь никогда не забудешь. Я великая «динамистка»! Кто только не пытался меня сломать и как! Я разрешаю им все, и сама творю, — но только до трусов! Пусть делают что хотят, но трусики снять еще никому не удалось. Целка моя — только для мужа. Он будет первый.

Август не поверил. Они сидели на скамейке и целовались чуть ли не посреди лагеря, рядом сидела ее подружка. А Элка уже оседлала его и устроилась на коленях.

— И давно ты так защищаешь крепость?

— С восьмого класса. Первыми были футболисты, из команды моего брата. Долго бились, вся команда прошла. Пари заключали, что только не делали… И как!.. Вот она я вся, целая.

Она поцеловала Августа в шею, втянула нежную кожу ртом. Он опомнился, когда было уже поздно.

— Это засос тебе на память! Чтобы другие к тебе не подходили и рты не разевали.

— Если она так все остальное делает, — раздался голос с акцентом, бери ее пить самогон.

У скамейки стояли его новые друзья, Дон Педро и Омар, с канистрой самогона.

— С удовольствием, — воскликнула Элла, — все хотела попробовать местного напитка. Да настоящего мужика в лагере не найти!!

Друзья улыбнулись. Они пошли впятером в радиорубку. Квинтет пил весь вечер. Но споить этих девушек было невозможно, даже из шланга. Друзья зря надеялись. Они никого, кроме Флана, к себе не подпускали. Девки только вели себя развязно и болтали. А так…

В полночь Педро привел других девушек, а Август пошел провожать своих подружек, все еще под впечатлением от того поцелуя. Но Элла была не в его вкусе.

Стенгазета, вывешенная в столовой, произвела свой эффект, и у Августа даже появились поклонницы, так как в самом низу было написано, кто главный редактор.

— Добрый вечер, — услышал он женский голос и обернулся. Милое лицо, чуть удлиненное, в обрамлении темных волос.

— Меня зовут Уля, мы встречались у Заура на вечеринке, в ваш первый день…

— Да-да, вы были с подругой.

— Хотите, чтобы я ее пригласила?!

— И сразу раздела, — пошутил Флан.

— Вы становитесь звездой, — подколола Уля, стрельнув глазами в сторону стенда.

— Еще какой, повара теперь меня кормить не хотят или бросают в еду кучу перца!

— Я очень хочу покурить, но в лагере — девушке — неудобно. Вы не проводите меня?!

Он согласился, они вышли из лагеря и пошли по загрунтованной и спрессованной колесами грузовиков дороге. Пройдя километр, они свернули в лес и сели на вялую траву.

Она достала пачку и закурила, предложив ему взглядом. Август отрицательно покачал головой.

— Вы давно в институте? — спросил он, пока она выпускала душистые кольца дыма.

— Я учусь на втором курсе истфака.

— История, по-моему, очень скучная наука.

— У меня папа член-корр. «большой» Академии. А я живу с мамой — здесь.

Она, задумавшись, выпускала дым из приоткрытых губ. Что-то шелестело и шипело в лесу.

— Вы меня только за этим пригласили?

— Зачем? — она выбросила сигарету.

— Чтобы вы покурили.

— Нет, я хочу, чтобы мы… поцеловались.

— Как вы себе это представляете? — пошутил от неожиданности Флан.

— Вот так, — ее губы очутились около его лица. Они поцеловались: глупо было бы отказываться. Потом еще и опустились на траву, начав обниматься. У нее была на редкость тонкая талия и очень нежная кожа. Август уже целовал ее грудь и гладил между ног.

Августу начинал нравиться институт, в нем было столько всего — доступного. Он даже не представлял еще, сколько!

Они возвращались в лагерь, измученные долгими ласками и неудовлетворенные. Август очень не любил, когда процесс растягивался.

Около домика, где он теперь спал и находилась радиорубка, его уже ждал суд.

— Август! — воскликнул резко Педро. — Чтобы ты больше никогда не уходил из лагеря, не сказав, куда, или не взяв «сопровождения». Здесь казаки кругом. Отрежут «качан», не моргнув глазом. И тебе, и бабе! Мы с Омаром весь лагерь перепололи, пока кто-то не сказал, что видел тебя с девкой.

Августа тронула эта неожиданная забота, и он впредь пообещал докладывать, куда идет.

На следующий вечер, предупредив друзей и сообщив место, он пошел на свидание. Август знал в лесу одну поляну, на которой был большой стог сена. Уля была в легкой ситцевой юбке и какой-то почти детской распашонке. Которую она ему дала снять сразу, как и лифчик, едва они опустились на сено. Они начали нетерпеливо целоваться. Август поднял ее юбку и опустил руку в трусики. Через минуту разведки сдернул резко и их. Она очень сильно возбуждала его легкостью дыхания и нежными ласками, а от запаха кожи у него кружилась голова. Август раздвинул ее ноги бедрами и стал готовиться к решительному штурму. Он не сомневался, что голая, без трусиков, и такая сладкая и нежная, — она не будет сопротивляться. И они оба получат большое удовольствие. Иначе зачем бы она была здесь и целовалась, обнимаясь, с ним?! Он уже коснулся ее половых губок и стал надавливать. Как услышал шепот из губ, которые целовали его ухо:

— Я девушка…

— У каждого свои недостатки! — пошутил он и попытался резво вставить. Она дала ему войти на одну треть и начала извиваться от боли. Его головка выскользнула. Он пытался еще несколько раз, но мягкое сено не давало ему возможности прижать и распять ее, а ей давало возможность ускользать. От этих попыток и трений чека вдруг сорвалась, и он кончил между ее горячих нежных ног. В сено.

Август лежал, откинувшись, рядом, очень недовольный, и молчал.

— Но я хочу тебя, — шептала она, — ты мне нравишься!..

— Я заметил.

— Мы это обязательно сделаем через две недели в городе. Я хочу на кровати, с голубыми простынями. С горячей водой.

Ему стало скучно и неинтересно. К тому же он в жизни не видел голубых простыней, они всегда были белые. Кого интересовало, чего хотелось ей, если она не могла потерпеть одну минуту. Как укол! Он вспомнил Лауру и как она старалась доставить ему удовольствие.

Август вернулся в лагерь раньше, чем предполагал, идя на шаг впереди нее. В радиорубке шла попойка.

— Какой счет? — спросил Педро. — Ты ей засадил?

— Она еще девушка, — ответил Флан.

— Они тут большинство на первом курсе еще несломанные целки: их плохо в школе учили, — подколол Дон Педро, и все расхохотались.

— Их ломать надо, а потом ковать, — продолжал он. — У тебя есть молот, а у них наковальня!

— И я поутру в туалете видел — неслабый молот! — вставил Омар.

— Я не знал, что ты еще и мальчишками интересуешься! — ответил Булат, и они отбили друг другу по «пяти».

Позже в комнате погасили свет, так как на свидание к Омару постучалась красивая черкешенка Зарема. И он попросил их лежать на своих кроватях безмолвно. Что бы ни происходило!

В радиорубке была темень, хоть глаз выколи. Они лежали на кроватях, не шевелясь. Но Омару сломать ее в этот вечер тоже не удалось. Она шептала, что больно, что она девушка и что она потом скажет жениху? Как будто он этого не знал. Или его это волновало. В три ночи, промучившись пару часов, он пошел провожать девушку в барак.

На следующий день Уля удивила Августа, взяв у него в ротик. Он совершенно не ожидал этого, когда, перевозбужденный, водил ей членом по голой груди. Она, как бы нечаянно, обхватила его головку, будто та мешала ей, утыкаясь в подбородок. Он начал делать резкие движения вглубь, чувствуя остроту ее неприкрытых зубов. Почувствовав толчки, Уля нехотя вытолкнула маленького «флана» изо рта и сразу же зажала его между грудями. Потом мягко поцеловала Августа в щеку, он отстранился.

— Хорошо, в следующий раз я проглочу.

Августу положительно везло на девственниц.

На следующий вечер Педро удивил всех, приведя крупную большегрудую и крутобедрую девку. Она была ярко накрашена.

— Знакомьтесь, это Таня Волкова. И гасите свет!

Они думали, что он шутит. Но она спросила, какая кровать? И, сев на нее, посмотрела на лампочку. Свет погас, и они хотели выйти, чтобы не мешать серьезному разговору. Но Педро запер дверь на ключ и положил в карман.

— Не спешите, у нас будет необычный вечер. Я вам приготовил подарок!

Через несколько минут они услышали ее крик: «Глубже! глубже!», скрип, а потом визг кроватной сетки.

Судя по звукам, Дон Педро расправился с ней, как с врагом народа. Она стенала, орала и высоко подбрасывала крупные белые ляжки, светившиеся в темноте. Дон Педро только сопел и работал молча, как шахтер. Буравя!

Кончив, он встал с нее, крякнув. Омар и Август тихо комментировали, хихикая:

— «Хас-Булат удалой!» — цитировал Август.

Педро включил свет и надел брюки.

— «Санчо Панчо», — так они звали иногда Августа, — теперь твоя очередь.

— Ты с ума сошел, Булат!

— Мы должны стать с тобой братьями. С Омаром я уже давно стал.

— Это какими еще братьями?

— Называется — пиздобратья, — заржал Педро.

Август, оторопев, рассмеялся:

— При всех, да еще после кого-то, сразу…

— Не после кого-то, а после ближайшего друга. Это святое!..

— Не могу, Булат, что хочешь проси, только не это.

— Для друга вставить не можешь? Обязан это сделать, или ты не мужчина и не джигит!

— Хорошо, я не мужчина! — согласился, уворачиваясь Флан.

— Иди сюда, мальчик, не стесняйся, — хрипловато позвала Таня Волкова, лежащая на постели. Как ни в чем не бывало. Август посмотрел в сторону, откуда донесся голос. Она, стянув со спинки полотенце, вытирала себя между ног.

— Тебе очень понравится, — уверяла она. — Спроси его!

Педро взял упирающегося за руку и подтащил к кровати.

— Все равно должен ей засадить, иначе я тебя отсюда не выпущу.

Он взялся за пояс Августа.

— Хорошо, хорошо, — сказал тот, — только выйдите за дверь.

Педро улыбнулся:

— Таня, если он тебе не воткнет, скажешь мне? Я сам его на тебя затащу.

Август сел на край кровати, уверенный, что сумеет обмануть ушедших друзей. Он не успел даже понять, что происходит, как она расстегнула молнию на его джинсах и впилась губами в головку. Август абсолютно не представлял, что в такой странной ситуации может возбудиться. Еще через минуту она резко потянула его на себя, заваливая вниз, прижала к громадной груди и с нетерпением резко рванула и вставила его член в себя.

Август не успел еще толком понять, как лавина обхватила и проглотила его.

Он быстро поднялся с дородного тела.

— Хороший размер, — цокнула языком Таня и попросила: — позови еще кого-нибудь. Следующего.

Сначала ее выдрал Омар, потом снова Дон Педро, опять Омар, два раза, а она все хотела еще. Педро позвал своего дальнего родственника Руслана.

К трем ночи дорвавшуюся до… отправили к себе. Августу было тошно и смешно от этой процедуры. Он и не знал, что такое бывает.

— Теперь мы все братья, ты приобрел сразу трех! — объявил Дон Педро. — За это надо выпить!

Август подумал, что на этом приключение закончилось. Но напрасно он так думал.

На следующий вечер в комнату зашел Омар и сказал, что Волчица просила ему передать, что она ждет его в винограднике за домом.

Август думал, что это шутка, но Омар сам повел его туда. Она ожидала, куря папиросу и поставив ногу на проволоку.

— Мне срочно нужно с тобой поговорить.

— Что случилось?

— У меня большая проблема, без твоей помощи я погибла.

Август был добрый, доверчивый мальчик и, несмотря на вчерашнее «приключение», хотел помочь.

— Пойдем в виноградники, подальше от лагеря.

Он послушно пошел за Волковой Таней по кличке Волчица. Неожиданно она резко остановилась и вздохнула, он почувствовал ее табачное дыхание с примесью винограда. Здесь все ели виноград.

— Что случилось?

— Я хочу тебя, — сказала она и впилась ему в плечи. Он оттолкнул ее и, отвернувшись, пошел назад к лагерю. Она прыгнула на него сзади и повалила на землю, посреди виноградных лоз. Он обалдел от удивления и не мог поверить, что происходит.

— Я тебя изнасилую, — зашептала она. И стала жарко целовать его в ухо. Уши были слабым местом Августа…

Через пятнадцать минут он ворвался в рубку.

— Август становится джигитом и может оседлать уже Волчицу! — засмеялся Дон Педро, как и все в рубке.

— Омар, если ты еще раз позовешь меня к этой грязной бляди, ты мне больше не друг!

Омар и Педро обняли его и зашептали:

— Мы все братья, мы все братья!

А на следующий вечер случилось происшествие, о котором потом говорили еще полгода.

Друзья вдвоем поехали в девятом часу купить самогона.

Ходя по избам и ища «дергач» хорошего качества, они потеряли друг друга. Около часа Омар искал «брата» и решил, что тот уже в лагере. Он сел в ожидавший грузовик и помчался назад. Булата не было, он исчез, как в воду канул. Через мгновение весь лагерь был поднят на ноги по тревоге. Двадцать самых рослых «боевиков» набились в кузов грузовика, готовые к рейду на станицу. Омар вытащил из-под матраса длинный кинжал, похожий на меч, блестящий великолепной сталью.

Август бросился за ним.

— Ты куда? Жди здесь, если появится Булат, скажи, что мы поехали в станицу.

Август прыгнул в кабину третьим. Никто и не подумал останавливать ближайшего, младшего друга Дона Педро. Они наткнулись на Дона посредине дороги. Он действительно подрался сразу с четырьмя — из-за самогона, когда шел по улице. И те побежали собирать своих. Поэтому он обходил станицу задворками. Они понеслись вперед. По дороге Булат ругал Омара, что тот взял Августа с собой.

На окраине станицы произошел дикий бой с казаками — с кольями, финками, ножами. Омар, как бешеный, махал мечом. И Августа трогало, как он и Булат прикрывали его спереди и сзади собою, раздавая удары налево и направо. Мужикам.

Они разбили казаков на голову, его друзья были виртуозы в драке. Двух пропырнули ножами, остальные разбежались кто куда.

Все возвращались довольные собой и делились впечатлениями от боя.

Август весь горел и трепетал, несмотря на легкий ножевой порез на руке. Он первый раз участвовал в большом бою.

В полночь в рубку ворвался только что узнавший все Заур.

— Булат, я не могу поверить, что ты повез на бой в станицу 17-летнего пацана! Ты с ума сошел?!

— Этот пацан дрался резвей, чем я, и уложил двух козлов с правой!

— Что бы я его отцу говорил, если б с ним что-нибудь случилось?!

И он ощупал руки и каждую часть тела бойца. Заур был врач по профессии и в медпункте сам наложил тугую повязку Августу на рану. Друзья наблюдали и хвалили Августа за отвагу.

Они пили до рассвета. В этот раз самогон оказался очень хорошим, не зря они бились. Или Август стал к нему привыкать.

На следующий день Заур завел его к себе и сказал, что завтра в город едет легковая машина и он отправляет его отдохнуть домой, помыться и передать важные бумаги папе.

Вечером друзья пили самогон, вино и прощались до встречи в институте. Все понимали, что Заур убирал его от приключений подальше. Август еще не знал, каких грозных и влиятельных друзей он приобрел.

В конце ночи Омар опять попытался соблазнить и «испортить» прекрасную черкешенку на кровати в углу. Она жарко дышала, говорила ему ласковые слова, но кончил он между ее ног, не сумев снять с нее трусики.

Заур отправил с Августом два больших ящика отборного винограда, а также корзину свежих яблок ранет его отцу.

Мама была счастлива от внезапного появления сына. Папа был недоволен — что так Август не познает жизнь никогда. Он познавал…

Прошла неделя, и Август заметил странные маленькие узелки на волосках и почувствовал достаточно неприятный зуд в паху. После осмотра — папа скривился в усмешке и сказал:

— Поздравляю, ты стал настоящим мужчиной.

И попросил маму отвезти его в венерологический диспансер. Не называя ни в коем случае их настоящей фамилии.

Диагноз стал ясен после пренеприятнейшего, брезгливого похода в вендиспансер: лобковая вошь или, в простонародье, «мандавошки».

Мама была в легком шоке, переходящем в сильный. Старый врач объяснил, что надо сбрить все наголо и месяц мазать «свинцовой мазью». И, главное, следить, чтобы все это не перекинулось выше.

Мама передернула плечами:

— Куда еще выше?

— Может дойти и до бровей, — объяснил печально венеролог.

Август был уверен, что они убьют Волчицу и разрежут на куски ее тело — все вместе.

В первый же день встречи в институте, которая должна была быть радостной, он обрадовал своих «братьев». На следующий день все хором побежали в диспансер к его врачу. А Руслану пришлось сбрить даже брови… Они у него были слишком густые. Все готовили страшную месть коварной Волчице. До Августа уже дошли слухи, что на сборе винограда, по вечерам, она давала даже местным трактористам — в тракторе или на земле.

В пятницу вечером Волчица поймала его в коридоре, стоящего у окна.

— Ты хочешь пригласить меня на свидание? — спросила, хищно улыбаясь, она.

— На твоем месте я бы сгинул из института и не попадался никому на глаза!

— Ты мне нравишься, я хочу тебя. Хочу, чтоб ты меня страстно…

— Ты, проблядь, наградила нас всех… — Он понизил голос: — Это с какой швалью и грязью нужно спать, чтобы подхватить мандавошек.

— Это то, чем я вас наградила? — Волчица сразу нашлась: — За неделю до этого меня, предложив покататься, изнасиловал в колхозе шофер. Прямо в кабине…

Август взглянул на нее с отвращением.

— Трудно представить, что тебя кто-то может изнасиловать! Как можно изнасиловать блядь, если она по пять «обоймой принимает», не чихая.

— У меня бешенство матки, что я могу поделать?

— А это что значит?

— Что я все время хочу ебаться. Вот и сейчас…

Она резко схватила его член через брюки своей ладонью.

Август отпрыгнул как ужаленный. Ему показалось, что все венерические болезни мира скопились в ее руке.

— Пошла отсюда, пока я не расплющил тебя по стенке, шалава!

— Не надо так резко, мальчик, я еще надеюсь пойти на свидание с тобой, — хищно оскалилась Волчица. — Ты ведь не хочешь, чтобы весь институт знал, что «профессорский сынок» спал с «блядью», которая наградила его мандавошками.

Он не мог поверить своим ушам. И пошел быстро прочь, вон из института. Что бы вы думали — она пошла следом за ним.

Теперь она преследовала и ловила его каждый божий день в каком-нибудь углу и, шантажируя, пыталась зазвать к себе домой, угрожая раскрыть всем тайну, если он не переспит с ней еще.

— Если не хочешь ко мне домой, я согласна в парке! — улыбнулась нагло Волчица.

Через неделю Август не выдержал и рассказал все Омару. Тот не поверил и, выхватив нож, со словами:

— Я ей матку вырежу! — побежал искать Волчицу по институту.

Больше Августу она не попадалась никогда! И старалась обходить его за этаж. А под глазом у нее и на скуле долго сиял большой «фонарь».

Дон Педро улыбался:

— Теперь мы братья и по несчастью!

А дома отец с иронией приговаривал:

— Да, Август, да, Август! Удивил даже видавшего виды родителя. Это ж надо было такой омут найти. И в него броситься!..

Этот случай тоже, видимо, входил в половое воспитание Августа Флана. Так как с тех пор он панически боялся… бритых лобков, думая, что… а вдруг… и у нее… Но, как потом узнал, их часто брили при абортах.

Август старался больше никогда не вспоминать этого происшествия, в которое, справедливости ради надо сказать, он влип не по своей воле, и был безумно счастлив, когда врач ему сообщил, что он совершенно здоров.

Осенью темнело рано, и уже в шесть часов вечера Август возвращался из института в абсолютной темноте. Идя по аллейке, его тезке, он услышал вдруг чьи-то торопливые, догоняющие шаги. Накрапывал, пыжился небольшой дождик.

— Простите, за мной увязались каких-то двое странных субъектов. Вы не могли бы меня проводить?

Август, не вглядываясь, кто его просит, согласился:

— Конечно. Где они?

Августу приятно было осознавать свою неприкосновенность. В городе не было идиота, который бы полез с ним драться, зная его могущественных, держащих в страхе весь центр друзей.

Дама шла молча, едва поспевая, и он сбавил шаг. Август был уставший и голодный после института.

— Куда вам нужно?

Она назвала дом, в котором жил и он.

Шаги за его спиной то отставали, то приближались. Приближающиеся звуки приятно тревожили грудь Августа. Он быстро опустил руку в карман. Август не собирался драться, он собирался ударить всего два раза. Со штукой, которая была у него в кармане, этого было достаточно.

Они свернули на сквозную дорожку, пересекающую его двор. На скамейке под деревьями кто-то сидел. Они, узнав Августа, встали навстречу.

Больше он не слышал ничьих шагов. За спиной. Она перевела дух только у подъезда. И повернулась к нему, слегка раскрыв губы:

— Я очень перепугалась, со мной такое впервые. Спасибо большое!

— Ну что вы, не за что.

— Есть за что, вы — мой спаситель. Меня зовут Леда.

— Красивое имя. Я — Август.

— У вас необычное имя…

— Вы, я надеюсь, не на историческом факультете учитесь?!

— Нет-нет, — улыбнулась она.

— До свидания, — сказал Август и быстро понесся на место драки. Но все уже было закончено, и дворовые приятели приветствовали его возгласами:

— Кого еще! Покажи только!

Он улыбнулся, пытаясь вспомнить, где он видел девушку Леду.

Спустя несколько дней, в субботу, выдался неплохой вечер, и он пошел по аллейке в одиночестве, когда его окликнули. Он обернулся, Леда сидела на скамейке и с интересом смотрела на него.

— Добрый вечер, Август.

— Что вы тут делаете, одна?

— Сижу и жду, пока ко мне пристанут, чтобы попросить вас меня спасти.

— Куда вас проводить?

— Посидите со мной рядом. Вы никуда не спешите?

Август сел на расстоянии метра от нее. По аллейке часто гуляли его знакомые. Каждое новое похождение становилось сразу известно в городе и почему-то вызывало кучу толков и обсуждений. Август никогда не мог понять, откуда такой повышенный интерес к его незаметной персоне!

— Я долго вспоминала и наконец вспомнила. Нас когда-то знакомили, очень давно, на этой же аллейке, — улыбнулась Леда.

— Кто?

— Мужчина по кличке Дон Педро. Я не знаю его имени.

Август непроизвольно вздрогнул.

— Вы его знаете? — спросила заинтересованно она.

— Нет, — ответил Август и задумался.

— Вы подошли тогда с Таей. Она была ваша «Джульетта»?

Август с удивлением взглянул на нее, обычно девушки в этом городе ему таких вопросов не задавали. Она ласково улыбнулась ему в ответ:

— Я что-то не так сказала?

Потом это будет у нее рефреном: «Я что-то не так сказала, я что-то не так сделала?»

— Чем вы занимаетесь? — Теперь он пристально разглядывал ее лицо.

— Учусь в музыкальном училище, класс фортепьяно.

Август увидел ее пальцы с короткими ногтями. Ее глаза на минуту прикрылись хвоей темных ресниц. Он рассматривал сочные, полные, красивые губы. Интересно, подумал он, как бы она… Но недодумал.

— И как вам портрет?

— Какой? — не понял Август.

— Который вы разглядываете? Я специально прикрыла глаза, чтобы вам не мешать.

— Удовлетворительно, — улыбнулся невольно Август.

— От слова «удовлетворять» или просто — удовлетворительно?..

Август не пошел по этому пути: он был уверен в себе, хорошо сидел в седле, и в этой незащищенности она словно сдавалась… Ему. На милость победителю. Но нужно было еще победить, уж очень хороши были губы, на разные фантазии воодушевляли они. Впрочем, в победе он почему-то не сомневался. Почему? Иначе она бы не попросила его сесть рядом. Хотя, как шутят некогда галантные французы, даже половая связь может не быть поводом для знакомства.

— Вы будете все время молчать? — она резко раскрыла свои большие глаза, и ее черные зрачки погрузились в его.

— Что вы хотите, чтобы я вам сказал?

— Я вам нравлюсь?

— Не знаю, еще не думал.

— Ну, подумайте.

Он уже думал совершенно о другом.

— Вы любите музыку?

— Очень. Особенно джаз!

— Не может быть! Какое совпадение: у меня есть классные записи Кука, Рединга, Брауна. Хотите зайти послушать?

— С удовольствием. А это удобно?

Август посмотрел на нее с улыбкой.

— Я что-то не так сказала? — она ласково улыбнулась.

— В понедельник в десять утра, нормально?

— Да. Я все равно собиралась пропустить занятия в училище.

— В том же доме, где живет ваша родственница. Квартира номер 37.

В воскресенье он уже и забыл, что назначил встречу, а вспомнил только, когда ровно в десять утра в понедельник раздался звонок. Он открыл, не спрашивая, кто там. На пороге стояла Леда в элегантном шерстяном платье и плаще «болонья». Глаза и губы ее были красиво накрашены.

Август помог ей снять плащ, быстро охватив взглядом фигуру сзади. Ему понравилось то, что он увидел.

— Все в порядке? — с легкой улыбкой спросила она.

— Еще в каком! — ответил он, не ожидая, что она поймет.

— Я рада, что вас все устраивает, и — у меня все в порядке. — Она многозначительно посмотрела на него.

— Хотите чаю? — предложил Август.

— Я, пока к вам шла, вся продрогла.

Август заварил свежий чай, достал коробку дорогих шоколадных конфет и нарезал дольками лимон.

— Можно начинать? — спросила она с улыбкой.

— Конечно, можно.

— А вы?

— Я уже пил чай и буду развлекать вас разговорами. — Хотя Августу было совсем не до разговоров.

— Как прекрасно! — Леда обняла чашку пальцами, пытаясь согреться, и стала целиться, какую конфету взять из ассорти.

Август предложил ей не мучиться, так как она может попробовать все.

— Всех попробую?.. — оговорилась она, широко округляя глаза.

Август улыбнулся ее шутке. Ему нравилась Леда и как она вела себя, все больше и больше.

Ее красивые губы потянули из фарфора горячий чай.

— Чем занимается Август в свободное от меня время?

— Не поступил в театральный, оказался на филфаке. На следующий год буду поступать снова.

— Вы действительно хотите стать актером?

— Очень.

— Вы могли бы, у вас привлекательная внешность.

— Спасибо за комплимент.

— Это не комплимент, это реальность, — сказала она и взяла вторую конфету.

— А вы одна в семье?

— Нет, у меня есть сестра Лика, она учится в медицинском институте, но часто приезжает на каникулы домой.

— Намного старше?

— На два года.

— Похожа на вас?

— Ну, что вы, гораздо красивее!

— Вы очень скромны. И во всем?

— А вам не нравятся скромные?

— Нравятся, очень, но не во всех положениях.

Леда никак не отреагировала на его шутку. Одна мысль точила Августа, препятствуя другим о лакомой и лакомящейся Леде:

— Откуда вы знаете Дона Педро?

— Он ухаживал за мной, когда я училась в школе.

— И все?

— Да.

— И чем это ухаживание закончилось? Обычно от него не уходят в том состоянии, в каком пришли.

— Вы о чем? Он боялся ко мне прикоснуться. Во-первых, я была в школе, во-вторых, у меня отец наполовину горец.

— Трудно представить, что Педро мог чего-нибудь бояться. Свежо предание…

— Единственное, что он позволял себе, это обнять меня… за талию, или провести рукой по спине. Мы даже не целовались, я не умела.

— Вы всегда такая откровенная?

— Нет. Только с теми, кто мне нравится.

— Вы меня не знаете, я совсем нехороший.

— Мне никогда не нравились хорошие. Еще с детского сада.

Он рассмеялся. Она явно умела вести диалог и была далеко не глупа. «В женщине должно быть что-то еще, кроме глупости», — вспомнил он вдруг.

Однако Леда увлекала и интересовала его больше, чем он ожидал.

— У вас хорошо подвешен язык и развита речь.

— А вы хотели, чтобы я сидела, опустив глаза, боясь поднять их на вас?

— А как же скромность, застенчивость?

— Она может выражаться в другой форме.

— В какой, например?

— Можно ли мне взять еще одну конфету?

Он понял только через минуту, и они вместе рассмеялись.

— Вы очень милая девочка, — произнес Август задумчиво.

— Вы очень милый мальчик, — сказала она, глядя в его глаза.

— Как это я вас раньше не замечал?

— Вы были увлечены другими.

Август махнул небрежно рукой.

— Не судьба, наверно.

— Нам суждено было встретиться. Тогда, когда мы встретились. А час и день был предопределен. И мы оба узнали о них одновременно.

Он налил ей вторую чашку чая и добавил дольку лимона. Ему приятно было ухаживать за Ледой. Но еще приятней было от мысли, что они будут делать потом. Ведь рано или поздно чаепитие должно было закончиться.

— Чем вы увлекаетесь, Август, расскажите? Вы мне интересны, вы необычны.

Никто никогда не спрашивал у него подобное.

— Кино, театр. Волейбол, литература, фотографии в иностранных журналах.

— А музыка?

— Очень люблю. Джаз, соул, блюзы, свинги.

— А отчего вы любите литературу? Я так и не смогла к ней пристраститься.

— Уносишься в иные миры, цивилизации. Проживаешь и переживаешь жизни других людей, испытываешь те чувства, через которые проходят герои.

— Я заметила пианино в столовой, вы играете?

— Родители пытались заставить. Закончил две музыкальные школы. Теперь играю «Цыганочку» и «Очи черные».

— Это богатый репертуар! Многие и этого не умеют.

— А вы хорошая пианистка?

— Кто знает, все еще впереди.

— А кем вы хотите стать?

— Вашей подругой.

Август смутился от неожиданности и прямоты.

— Я имею в виду…

— Я знаю, что вы имеете в виду: преподавателем музыки или концертмейстером. Это приятно, что вы еще можете смущаться.

— Я рад, что вам это нравится.

— Мне много что еще нравится…

— Как например?

— Ваши глаза, губы, лицо, руки, в них скрыта сила, цепкость и в то же время нежность. Фигура, ноги…

— Когда вы успели все рассмотреть?!

— В первую встречу. И о многом помечтать…

— О чем же, если не секрет.

— У меня нет от вас секретов. Как эти руки будут обнимать меня, а пальцы красться по спине, от талии к плечам.

Его поразили и ему понравились ее откровенные мечты.

— И что же потом?

— Мурашки поползли по спине. У меня очень чувствительная спина…

Август сделал зарубку в памяти.

— Вы всегда такая откровенная?

— К чему лукавить? Нет, только с тем, кто мне очень нравится. Все равно после первого объятия вы все узнаете.

Как говорится, дальше слова были излишни.

Но Август тянул, почему-то не решась.

— Вы хотите еще чаю?

— Нет, я хочу… — она остановилась.

— Еще одну шоколадную конфету.

— Какой вы догадливый, — улыбнулась Леда.

— А потом?

— Чтобы мы перешли отсюда в другое место, и вы поставили свою классную музыку.

Он неожиданно улыбнулся.

— Я что-то не так сказала?

Август взял Леду за руку и проводил в кабинет, где стояла более необходимая для продолжения задушевной беседы мебель.

Леда опустилась в кресло около темного полированного журнального столика. Кресла были большие и потрясающе удобные. Она забросила спокойно ногу на ногу, и он внимательно рассмотрел ее колени. Август заметил, что ей понравился его пристальный взгляд. Платье поднялось сантиметров на десять выше колен, и она не спешила его оправить или опустить. Давая ему возможность вдоволь налюбоваться. Натянувшаяся шерсть резко обрисовывала ее слегка крупные, выточенные бедра. Он поднял возбужденный взгляд и встретился с ее глазами.

— Какие-нибудь пожелания? — невинно и как бы желая угодить, спросила она.

— Только одно…

— Да?!

— Какую музыку вы хотите услышать сначала?

— А-а… — Леда задумалась, она явно ожидала другого. — Нежную, чтобы располагала…

— К чему? — спросил Август.

— Попробуйте догадаться, — предложила ласково она, — вы ведь умный мальчик.

Август никогда себя таким не считал. Он включил Эллу Фитцджеральд и сел напротив Леды. Теперь он мог прекрасно видеть ее ноги и как по ним уходили вверх блестящие чулки. Внутрь, обнимая бедра. О, как он хотел увидеть эти бедра!

— Мне нравится, как вы рассматриваете меня, — вымолвила Леда.

— Мне нравится, что вам нравится!

Певица пела медленный, эротичный блюз.

— А есть что-то, что вам не нравится? — спросил Август.

— Пока нет.

— Так неинтересно, наверно? — спросил он.

— Почему?

— Будет легко.

— А зачем усложнять то, для чего мы были кем-то созданы. Это все равно произойдет.

«Приди ко мне», — божественно пела златоголосая Элла.

— Вы всегда все знаете наперед? — спросил Август.

— У вас слишком красноречивый взгляд.

— А у вас?

— Я пока прячусь за вуалью ресниц.

— А вы знаете, что будет дальше?

— Скорее всего, начнется с невинного поцелуя: в щеку, в шею, в висок, потом в губы.

Его удивила ее прозорливость, он именно так всегда начинал.

— А потом?

— Я пересяду к вам на диван…

— Дальше…

— Вы обнимете меня за плечи…

— И?

— Мы, наверно, разденемся.

— А потом, сосредоточьтесь…

— Дальше — напрягите свою фантазию, я уверена, она у вас богатая, не могу же я вам говорить все, что со мной нужно делать! — и расскажите мне сами.

— Если вы пересядете ко мне ближе, на диван…

— То есть вы нарушаете мое предсказание и очередность?

— Ненамного. Но только очередность…

Она пересела к нему на диван, коснувшись его колена своим, и он сразу почувствовал томный запах неги, исходивший от нее.

Август все тянул:

— Теперь вам остается выбрать, куда вы хотите, чтобы я вас поцеловал: в шею, в щеку или губы.

— Куда вам хочется, я только, с вашего разрешения, закрою глаза.

И хвоей черных загнутых ресниц Леда медленно закрыла глаза. Опустив их, как занавес, перед началом того, что должно быть не на их авансцене и не на свету.

Август последний раз взглянул на овал ее лица. В этот момент он переступал какую-то невидимую границу. И рубеж. Возврата после первого поцелуя никогда уже не будет. Он поцеловал ее в шею. Она вздрогнула, взяла его за плечи и прижалась выступающей грудью к плечу. Август поцеловал ее под подбородком и замер.

— Не останавливайся, — прошептала она.

Он стал покрывать ее лицо поцелуями. Она задыхалась, изогнувшись, и, увлекая его за собой, упала на диван. Август целовал ее глаза, шею, уши.

Как будто очнувшись, она прошептала:

— У тебя очень ласковые губы. Я представляю, как нежно они могут целовать грудь.

Его грудь уже вдавливала ее. Ее руки сомкнулись на его спине. Август не знал, где у нее молния на платье, и не представлял, как оно снимается.

Он потянул Леду на себя и правой рукой провел по спине. Она заизвивалась всем телом, безумно, как в экстазе. Он обожал страсть и ярость, страстных и безумных, кричащих и стонущих, это возбуждало его и раскаляло. Он не мог найти застежку.

Она едва отклонилась от целующих губ и промолвила:

— Я хочу снять платье: оно сильно мнется… мне потом еще идти по улице…

Ему понравилась такая девичья предусмотрительность. Пока она раздевалась, спиной к нему, он успел бросить две простыни на зеленый диван, откинуть спинку и сделать шаг, чтобы выйти. Он был джентльменом. И никогда не подглядывал. Впрочем…

— Ты можешь не выходить, — ласково выдохнула она. — Мне будет приятно так же, как и тебе.

Августу положительно нравился ум этой своеобразной девочки. До сих пор у него даже не возникало «гамлетовского вопроса»: быть или не быть, даст или не даст, девушка она или…

Леда завораживающе медленно расстегнула скрытую молнию сбоку и теперь аккуратно снимала платье с плеч. Она была в белоснежном лифчике, напряженные чашечки которого с трудом сжимали ее полную красивую грудь. Август даже не представлял, что у нее такая классная грудь. Высокая, с чуть смуглой кожей, — все, что Август обожал, казалось, специально было в ней.

Платье упало с бедер, оголив чуть мускулистый живот. Чулки без пояса широкими овальными резинками охватывали верхнюю часть бедер. Это только-только вошло в моду. Следом ураганным смерчем приближались колготки, которые навсегда, может, и к сожалению, отправили чулочные пояса в прошлое, в вечную Лету.

Она подобрала платье с пола. Узоры на трусиках совпадали с узорами на лифчике, это был гарнитур, тогда еще большая редкость и невидаль в городе.

Она дала возможность его глазам насытиться картиной и расстегнула лифчик, уронив его вслед за платьем на кресло.

Восхитительная, вычерченная, высокая грудь выплеснулась из него, вызвав у Августа неподдельный восторг и искреннее желание сдавить, смять, сжать ее и покрыть поцелуями по всем возможным направлениям.

Он протянул к ней руку, она оперлась на нее и стала, внимательно наблюдая за его взглядом, снимать чулки со своих стройных ног. Августу уже безумно хотелось прижаться к ее телу и почему-то — это было в первый раз — целовать ее ноги. Они были рельефны, налиты, накачаны, вычерчены, нетронуты, несмяты, непорочны и как магниты тянули к себе — коснуться.

— Я лягу, если вы не против.

Он не был против. О нет, нет! Ни за что! Наоборот!! Она сделала два шага от кресла к кровати и села на белую, как снег, простыню. Ему понравилось, как она села, как сломалась линия ее бедра. Как изогнулись симметрично бедра. Как подтянулся живот. Картина была достойна пера Гойи.

— Вы разденетесь или будете стоять одетым? — с легкой завуалированной улыбкой спросила она. И потянула его за руку к себе.

Август успел сбросить рубашку, шорты и как зачарованный опустился на ее божественную грудь. Они оба одновременно издали глубокий стон и — «ох»! У Августа, как будто электричество пробежало по всей коже от прикосновения ее сосков, смятых его грудью. Он сжал ее сдобные плечи и поцелуем впился ей в шею. Закусил плечо и языком прошелся по ключице. Леда вся извивалась и дрожала. Он не мог поверить, но уже по первым движениям и стонам понял, что по темпераменту она, как это не было невероятно, превосходит Лауру. Его, судя по всему, ожидало бурное плаванье в волнах страсти, и он не мог дождаться, когда можно будет спустить корабль на воду.

Она дрожала не только снаружи, но и внутри и всячески, каждым изгибом и выступом, вжималась и прижималась к нему все крепче. Август не мог поверить, что стискивает в своих руках такое сокровище. Она ни секунды не лежала спокойно, вся двигалась, громко дышала и извивалась под ним. Август пьянел от ее плечей, подмышек, сосков, груди. Неповторимого запаха тела. Он не вдыхал таких. Она была такая сладкая, душистая и в то же время, как ананас, чуть терпкая, но… Он зацеловывал ее грудь снизу вверх, по окружности, слева-направо. Захватывал соски по очереди губами, то лаская их языком, то прикусывая зубами, то затягивая глубоко в рот вместе с четвертью груди, то отпускал, но не до конца, и опять сжимал губами. Она изнывала и пьянела от его ласки, боли, поцелуев. Ее рот был приоткрыт, белые, как жемчуг, зубы влажны, сочный язык выходил ему навстречу и давал засовывать себя до боли. Красивые, полные, роскошные, алые губы ловили его уста и отвечали на каждое движение, зацеловывая его лицо.

Август возлег на нее полностью, и его член вдавился в ее роскошный лобок. Она задышала и заизвивалась с большей силой, что явно лишь усилило великое трение между ними. Их руки были сплетены, губы слиты, груди смяты. Она, как бы нечаянно, раздвинула ноги, и он почувствовал ее редчайшие по мягкости и нежности бедра. Она несильно, но судорожно сжимала его торс своими нежными крепкими ногами. Август знал, что должен овладеть ею, чего бы это ему ни стоило. Не было такой природной силы, которая смогла б остановить его. Она слишком возбуждала Августа. Она перевозбуждала его.

Он взялся за ее гипюровые трусики и резко сдернул их вниз, прежде чем она успела охнуть или набрать воздуха волшебной грудью. Грудь завораживала его, он впился в ее соски губами опять. Леда страстно ласкала его голову и гладила спину. Их тела уже мучили друг друга. Август чувствовал, что близится финал.

Он стал осторожно, как к хрусталю стеклодув, приближаться своим раскаленным копьем к ее влажному, истекающему соком влагалищу. Головка, раздвинув и смяв, прошла сквозь наружные губы и уперлась во что-то эластичное. Он попытался двинуться дальше — эластичное спружинило. Он надавил сильней, чтобы погрузиться вглубь…

— Я девушка, — едва прошептала, задыхаясь от возбуждения, она. Ему показалось, что он ослышался. Как, опять?! Он не поверил…

— Что ты сказала? — выдохнул он.

— Это ничего. Мы все равно попробуем. Только не бойся, если я буду дергаться или кричать. Издавать необычные звуки…

Августу невероятно везло на девушек. К двадцати годам он «сломал» пятнадцать девственниц. (Для кого такой труд? Чтобы кто-то потом наслаждался плодами его побед!)

Леда раздвинула пошире ноги, чтобы ему было удобней. Положила возбужденные ладони на его бедра и произнесла, как бы приглашая:

— Давай.

Приглашение на казнь? Или приглашение на ломку девственницы. Август швырнул свое копье далеко вперед. Леда издала громкий стон и сильно сжала его ногами.

— Еще, еще!.. Не останавливайся, — прошептала она. Он стал вонзаться в тоннель и рубить, как… забойщик, пытаясь отвоевать хотя бы два сантиметра. Драгоценнейшие два. Она извивалась, безумно крутилась, подбрасывала свои бедра вверх (невольно облегчая работу Августу и доставляя сказочное удовольствие), металась, стенала, подушечками пальцев впивалась в упругую спину. Но ни на мгновение, ни на секунду она не пыталась сбросить его с себя или увернуться. Леда хотела стать первый раз в жизни — его, об этом говорило все ее тело и каждая клеточка.

На очередном его толчке и ее взлете — безумная, безудержная, нечеловеческая волна дикого наслаждения сорвалась и потопила у Августа сознание. Он извергся весь до конца, забыв, что нужно было выскользнуть из нежной, страстной Леды.

Ее тело было влажно, она не шевелилась. Создавалось впечатление, будто она потеряла сознание и перешла в другой мир. Только потом она скажет Августу, что она действительно потеряла его. Вместе с оргазмом Августа. Он подул ей в лицо. У него всегда было легкое дыхание. Она медленно-медленно открыла глаза, пришла в себя, посмотрела ласково в его зрачки и проговорила:

— Господи, неужели я женщина!

Скоро сказка сказывается. Он мягко улыбнулся. И провел щекой по ее губам.

— Ты такой сладкий, — прошептала она и поцеловала его веки. — И очень нежный. Я безумно рада…

Они остывали еще минут пятнадцать. Перенакалившись. Два гигантских темперамента встретили каждый свою достойную половину. Потом он показал Леде, где ванна, и дал голубое полотенце.

Август не думал и не ожидал, что она даст ему повторить атаку и закрепить достигнутый успех. От одного взгляда на ее голое тело и сочные губы в сочетании с красивыми пятнами сосков он перевозбудился опять. Как будто ничего и не произошло. Леда, вернувшись, начала что-то нежно шептать ему на ухо и накрыла его ладонь, сжимавшую ее грудь, своими руками. Потом медленно повела вниз и опустила его руку между своих ног. Он начал ласкать ее промежность, и через несколько минут его бедра уже обвивали и сжимали ее бедра.

Леда громко вскрикнула, когда он, неожиданно и точно рассчитав, вошел в нее очень глубоко. Он старался скользить в ней плавно и нежно, понимая, через какую травму она прошла или проходит. И опять почувствовал эластичное, упругое сопротивление, но не придал этому значения. А начал развивать свою, ставшую впоследствии знаменитой, скорость. Ее руки, как лианы, обвили его шею и судорожно сжали одновременно с разлившимся оргазмом. Он, естественно, не знал, испытала ли она его. Второй раз не имело смысла выходить, если он не вышел в первый…

Они помылись по очереди в ванне, и Леда стала медленно, нехотя, одеваться.

Август, укрывшись махровой простыней, наблюдал, как она скользящим движением поднимает блестящий чулок вверх по ноге. (Он уже опять хотел эти ноги!) Потом разглаживает их, водя двумя ладонями снизу вверх, взбираясь к пику бедер. Чулки идеально натягивались. Потом она задумчиво просовывала красивые руки в бретельки лифчика и удерживала последние на плечах. Она все делала очаровательно. (Куда девается очарование после двадцати свиданий, — непонятно.) После чего настал черед платья. Леда взяла его в руки, но, не надев, села на кровать. Она обвила руку Августа пальцами и нежно поцеловала ее.

— Ты мой Мастер! Спасибо за такое приятное, неожиданное свидание.

— То ли еще будет! — пошутил Август Флан.

— Я вам почему-то абсолютно и во всем верю, — задумчиво произнесла Леда.

Он хотел увидеть это чудо, с таким темпераментом, еще раз. Еще много раз. Они договорились на завтра на девять утра. Чтобы не терять ни минуты драгоценного времени.

— А теперь мне нужно незаметно выскользнуть из вашего подъезда, — попросила она.

Все это было знакомо, и Август пошел к окну на кухне, проверить, что происходит во дворе. Она выскользнула незамеченной.

Он едва успел ко второй лекции, а с третьей его утащили виноградные друзья Омар и Дон Педро — пить пиво. С потрясающей воблой.

Засыпая в кабинете на диван-кровати, Август все еще чувствовал на простынях запах Леды.

Ровно в девять утра раздался звонок в дверь. Ему понравилась такая пунктуальность. Он хотел предложить ей чай, но она сама взяла его за руку и повела в кабинет. Август еще не успел убрать свою постель. Остановившись, Леда прижалась к нему, поцеловала в щеку и прошептала на ухо:

— Я полночи не спала, вспоминая… И не могла дождаться…

Дальше уже слова были не нужны. Леда была в светлокремовой блузке, через которую едва просвечивались очертания лифчика, и в темно-бордовой юбке. На ногах ее были бело-молочные чулки. Август обожал белый цвет и ножки в белых чулочках. Он взялся за верхнюю пуговичку ее блузки. И почувствовал, как Леда сразу поплыла. У нее был удивительный темперамент и чувствительность. Лишь только он проводил ей рукой по спине, как она едва не падала на пол или теряла сознание. В прямом смысле…

Голые, они опустились на кровать. Август сначала поцеловал ее губы, потом подбородок, шею, плечо, спустился к соску и обцеловал сначала его, потом грудь. Начал ласкать языком ее бок, ребра, настала очередь живота, низа, изящного пупка, душистого треугольника, он у нее пах, как роза. Целуя бедро, он спустился к колену, поцеловал его и приподнял ее ногу, чуть согнув. Теперь он целовал ее подколенную ямочку, уроки Томилы не прошли даром. Леда извивалась, глубоко дышала и издавала легкие звуки. Август уже целовал ее крепкую, тугую икру, по которой стал подниматься вверх, целуя внутреннюю, чувствительную часть бедер, полусжатых и, направляясь к заветной ложбине, остановился в сантиметре от входа. Он не рассчитал, провел языком и нечаянно коснулся ее губки, оба одновременно вздрогнули, и она задрожала. Август видел, что больше возбуждать ее не надо, она сочилась желанием, а ее тело — негой. Леда горела как в огне и сильно дрожала. Он быстро потянулся наверх и скользнул в ее влагу с ходу. Она дернулась, выгнулась и стала дико биться, будто пронзенная стрелой. Август опять чувствовал, как во что-то упирается и пружинит его член. И до конца не дает развить свободную скорость. На которой можно все пронзить, пробить, «проломить» до конца. Ему нравилось и хотелось быть внутри нее, за исключением этого мешающего, опутывающего, неназойливого тонкого нейлона. Он уходил вбок, нырял вверх и вниз, опять толкался в стороны, но уйти из его сжимающего кольца не удавалось. Август надеялся, что чем резче он будет всаживать рукоятку в ножны, тем скорее избавится от остаточных пут и паутинок, он хотел дефлорировать Леду до конца. Она же только сильнее извивалась и повыше подбрасывала его на своих выточенных сочных бедрах. Одновременно от радости и боли, закусив губу и стараясь подавить громкие вскрики. Чтобы не испугать и не остановить его, делающего свои необыкновенно важные па. Он понимал эти стоны по-своему и вдвигал шомпол все глубже и глубже… Ее повлажневшая грудь с красивыми сосками билась в его, их животы скользили от влаги, руки разламывали ее плечи, она скребла подушечками пальцев его спину. Их молодые тела потрясающе подходили друг другу и чувствовали изгибы и малейшие выступы один другого. Попадая и сливаясь. Еще не зная, способна ли она уже испытывать оргазм, он разорвался внутри нее, утопая в резкой, горячей волне. На сей раз Августу не надо было смотреть, он знал — она лежала без сознания. И только через ее влажные губы вырывалось легкое, нежное дыхание, успокаивающее его, что она жива. И дышит. Он опустил лицо между ее плечом и шеей и замер. Август все еще был в ней, и то, что она находилась без сознания, возбуждало его с неведомой силой. Минут через пять она пришла в себя, коснулась губами его щеки и прошептала:

— Было очень больно, но безумно сладко.

Он поразился ее терпению. Как будет поражаться потом всегда.

— Поцелуй меня в губы, — вдруг попросила она.

Ее язык касался его нёба. Она прижалась к животу Августа и стала медленно двигаться под ним. Он мгновенно возбудился, не выходя из нее. Собственно, произошедший оргазм почти не ослабил его твердости или возбуждения. Август не представлял, что так может быть. Теперь он мягко, нежно, но с напором скользил в ее лоне. Она приподняла ноги и развела. Им обоим стало намного удобней. Она плыла, как волна под фрегатом, и вдруг почувствовала, как какая-то доселе неведомая сила начинает горячо сжимать ее бедра, низ, лоно: катиться, давить, затапливать, подниматься выше и выше… Взрыв!..

— Да! да!! — закричала она, кончив первый раз в жизни. — Да!!!.. — прошептали ее губы, прежде чем сознание уплыло в нирвану оргазма и удовлетворения.

Август нежно лизал языком ее шею, щеку, глаза, пытаясь привести Леду в сознание. Все его тело обнимало ее. В этот раз она приходила в себя гораздо дольше. Он не испугался, понимая. «Какая ласточка, — думал Флан про себя. Это ж нужно — Бог дал». Август как-то совсем не сознавал, что это он и его тело доставляют Леде такие чувства и заставляют испытывать подобные эмоции.

— Ты божественный мальчик! — проговорила она, едва придя в сознание.

Когда она шла мыться в ванную, он с вожделением наблюдал за ее упругими, рельефными бедрами. За ее тугими половинками с разрезом посредине. Еще не попрощавшись, Август хотел увидеть ее завтра — в девять утра — опять.

Она пришла на следующий день и скользнула, быстро раздевшись, под простыню. Леда сразу поцеловала его сосок губами. Потом опустилась и стала целовать ребра, низ живота, еще ниже, пока ее подбородок не уперся в его головку.

Август замер заинтересованно. Она провела щекой по головке, туда — обратно, задумалась, остановилась, и вдруг он почувствовал, как ее сочные губы поцеловали его кончик и стали медленно, томно всасывать в себя. Пока плоть не исчезла внутри. Август выгнулся луком — от сладкого плена. Колоссальный барьер (выше гамлетовского «быть или не быть») она перешагнула в мгновение — сама. Великое препятствие было… Она ласково водила языком по шейке, а потом начала лизать вдоль всего ствола. Август был абсолютно уверен, что она не знает, как делается фелацио, и начал потихоньку двигаться в ее роскошных, влажных, припухших от его поцелуев губах. С каждым новым движением вглубь, набирая скорость. Она лишь как будто удивленно вскидывала голову, когда конец утыкался в нёбо. Он знал, что еще минута-две — и настанет кульминационный момент. Он весь бился и трепетал в маленьком сладком пространстве, успевая ощущать ее скользящий язык. В следующую секунду он вдруг выгнулся и неожиданно сильнее забился у нее во рту, забывая, что таким инструментом можно проткнуть горло насквозь. Леда только сильнее сжала его ствол, пытаясь оседлать, не вытолкнула, не увернулась, не выплюнула и дала ему до конца излиться и кончить ей в рот. И пока все пульсировало, извергалось и дергалось, она, сжав кольцом свои уста, водила ими вверх и вниз по его члену, помогая освободиться и освобождая от выплескивающейся жидкости. Но в самый последний момент не выдержала и, вскочив, побежала в туалет, откуда стали доноситься гортанные звуки.

Она вернулась со слезинками на глазах, нежно посмотрела и извиняющимся тоном сказала:

— Извини. Первый раз — в первый класс.

Он оценил ее тонкость и произнес:

— Француженки глотают это с большой радостью и жаждой. Считается лучшим коктейлем, омолаживающим женскую кожу и лицо.

Она понимающе улыбнулась:

— Я надеюсь, вы не дадите мне состариться!..

Август заключил ее нежно в объятия и, не выдержав, рассмеялся.

— Я уверена, у меня будет еще время исправиться, — прошептала она. — Тебе понравилось?..

— Очень, — ответил Август.

Они поцеловали друг друга в губы. Что Флан делал крайне редко. Но у Леды были редкие губы. Они дразнили, манили и звали впиться в них поцелуем. То, как она держала их приоткрытыми, как с большими округленными глазами слушала его речи, возбуждало Августа больше, чем любые голые тела.

— Похоже, завтра мне опять не удастся попасть в училище, — в раздумье, с улыбкой, произнесла она.

— Вы сможете приехать завтра в девять? — спросил Август неуверенно.

— Приехать? — удивилась она. — Я прилечу на чем угодно! Только бы обнять вас! И прижаться к нему.

И она стала покрывать его лицо поцелуями. Август опять, не дыша, наблюдал, как она медленно, томно и в то же время с легким оттенком наигрыша долго неохотно одевается. Леда успела еще несколько раз поцеловать Августа в шею и в губы, прежде чем покинула его дом.

Она вошла свежая и пахнущая улицей и осенью. Волосы были красиво расчесаны и пышно лежали на плечах. Лицо выражало негу, глаза томно смотрели на Августа. Томно — это когда тебя очень-очень хотят и любят. У многих за всю их жизнь не бывает такого взгляда. У нее — был.

— Завтра суббота, — сказала Леда плавно.

— А послезавтра, как это ни странно, — воскресенье. И пока еще никто не нарушил этот порядок, — добавил Август.

— Это значит, мы не увидимся два дня.

— Вам нужен отдых, вы перетрудились.

— Да, но я не устала, — улыбнулась она.

— Тогда я должен вас утомить.

— Как вы предлагаете это делать?

— Как вы предпочитаете, чтобы я это сделал?

— Я надеюсь, так же, как вчера, и позавчера, и… — она смущенно улыбнулась.

Леда отказалась от чая, но с удовольствием обратила свое пристальное внимание на шоколадные конфеты.

Они сидели в креслах в кабинете, разделенные журнальным столиком, на котором стояла коробка, и Август видел, как в ее глазах все росло и росло желание, которое грозило обернуться…

Дальше Август не мог ждать. Он снял с нее шерстяную кофту, остальное она, пытаясь не спешить, поспешно сняла сама. Он опустился на ее зовущую, обещающую грудь, и ее ноги ласково, знающе обхватили его бедра. Начались трения, движения и вздохи. Ей опять было больно… и сладко. Сладко и больно, она старалась, извивалась, сжималась, она растворялась и чудом успела слиться с ним одновременно в оргазме.

Леда уже стоит и расчесывает метр своих шелковых волос. Август внимательно наблюдает за ее чувственной спиной и двигающимися лопатками.

— Вам по-прежнему больно?

— Но мне и очень приятно, — говорила ласково Леда.

— После такого количества раз так не должно быть.

— В воскресенье приезжает моя сестра Лика на несколько дней, я спрошу у нее.

— Как?!

— У нас нет секретов друг от друга, она мне рассказывает о своих ухажерах. К тому же я уже взрослая девочка.

— Разве вы не должны выйти замуж девушкой?

— Это предрассудки. К тому же я чувствую, что, видимо, выйду замуж девушкой. Если Августу не надоест со мной мучиться… Он так волнуется за меня, это очень приятно.

Август поцеловал, забывшись, ее спину и провел языком по позвоночнику. Леда едва не упала к его ногам на пол, благо, он успел подхватить ее. Он дал себе слово не целовать ей спину, если она стоит, а не лежит.

— Я вам говорила: у меня чувствительная спина. Да еще ваши губы… Сумасводяшее сочетание.

Август был в полном восторге. Он завел руки ей под мышки и обнял ладонями грудь. Она вся затрепетала. Август был тем более возбужден. Он попытался войти в нее сзади, стоя, но не мог до конца — из-за расположения ее органа и мешающих ягодиц. А нагнуть ее раком (прости читатель!) Август еще стеснялся. Она сама непринужденно нагнулась к креслу, уперлась руками в подлокотники, и Август вошел в нее до самого корня. Так глубоко он не входил в Леду никогда. Фронт его бедер стал биться в ее согнутые, упруго натянутые ягодицы. Оба получали огромное удовольствие от неизвестной им ранее позиции. (Да и где можно было учиться?!. Книг-пособий не существовало, все запрещено.) Только позже Август узнал, что великий русский язык почему-то назвал эту чудесную, глубокую, прекрасную позу — «раком». Поток обжигающей и бурлящей смеси понесся по его каналу и, сильно пульсируя, ворвался в ее глубину. Она задвигала бедрами, дрожа и елозя по его стволу. Все слилось, смешавшись вместе с их криком. Леда грудью лежала на кресле, головой уткнувшись в мягкую подушку. Блестящие волосы закрывали лицо, обнажая потрясающую, нежную шею. Картина была достойна кисти Тициана.

В ванне она задумчиво размышляла:

— Что же дальше будет? С такой интенсивностью… Мне это слишком безумно нравится.

Август невольно улыбнулся, он был наконец-таки удовлетворен, почти. Она опустилась на колени и поцеловала ему низ живота.

— Он очень хороший и так на износ… трудится. Мне хочется его все время ласкать. И целовать в благодарность.

Она провела щекой по нежному члену. Это было первый раз в жизни Августа, когда к нему обращались отдельно, как к одушевленному существу. Потом в его жизни будут дамы, которые просто будут разделять отдельно Августа и его маленького «августика».

Леда бесшумно выскользнула из его квартиры в два часа дня. Август опять пропускал институт, зная, что рано или поздно за это придется расплачиваться.

В одиннадцать часов вечера раздался звонок и некто томным голосом позвал его к телефону:

— Это я, Леда.

Они проговорили до трех часов ночи, обсуждая в наисексуальнейших деталях и подробностях их свидания и кому, что и как больше нравится. Все это походило на сексологическое исследование и разведку к следующей встрече. Чтобы доставить друг другу еще больше удовольствия.

Хотя в минуты оргазмов обоим казалось, что больше, лучше и выше наслаждения уже не бывает.

Глава 9

Ирина

Каждой красавице Бог что-то недодает — в страсти, в сексе или в темпераменте.[эпиграф]

У нее была лучшая фигура в мире и ноги совершенной красоты.[эпиграф]

Девушку звали Ирина, с необычной фамилией — Шампанская.

Она была ближайшей подругой Златки и в прошлом — ее одноклассницей. Август периодически встречал Ирину в городе. У нее была самая красивая фигура и самые стройные ноги, которые он видел в своей жизни. Она была всегда одна. К Ирине никто не осмеливался приблизиться по двум причинам: Злате было запрещено общаться с кавалерами, а подруга была предана ей не только душой, телом, но и образом мыслей. Второе: из-за ее совершеннейшей фигуры и потрясающей красоты ног. Казалось, и все были уверены, что такая красавица никого к себе не подпустит. Никогда!

За весь год Август не видел рядом с ней, даже поблизости, ни одного парня. А любовался ею весь город. Даст же Бог — но очень редко!

Златка уехала учиться в августе в Москву, и преданная подруга осталась одна. Август не видел ее весь сентябрь и только в октябре после занятий совершенно случайно столкнулся с ней на центральном проспекте.

Она подошла сама, он шел погруженный в свои размышления о… плеве Леды.

— Привет, Август, — последовала очаровательная улыбка.

— Здравствуй, Ирина.

— Ты не хочешь меня немного проводить, если у тебя есть время? От Златы писем не было?

Август не мог поверить, что она предлагает ему пойти рядом, что он может идти с этой неземной красавицей с очаровательной стрижкой по грешной земле, и земля не разверзнется у него под ногами.

Он смутился, не зная, что ответить.

— Ты свободен или занят? — спросила она учтиво.

— Нет, — ответил Август.

— К какой части моей фразы относится твое «нет»?

Она рассмеялась.

— Ты забавный. После отъезда Златы я совсем не могу ходить по улицам одна.

«Неужели у нее нет обожателя, который ходил бы следом за ней и целовал отпечатки, где ступали эти точеные ноги?» — мелькнуло у Августа в голове. Он старался даже не смотреть на ее натянутую, нежную кожу, на шею, лицо. Зачем зря распалять и без того буйную фантазию. Он смотрел мимо нее, эта красавица была недоступна, как замок в небе или дворец на неприступной скале.

Ира, стараясь скрыть удивление, растянула красиво вычерченные губы в улыбке:

— Август, я должна тебя уговаривать проводить меня?!

— Да, конечно, я провожу… Не надо уговаривать.

— Спасибо. Я думала, я могу рассчитывать на твою дружбу, какая у тебя была со Златой.

— Она была моя молочная сестра.

— Их может быть две, а не одна.

Он выдохнул давно сдерживаемый воздух: уж не предлагает ли она ему дружбу?!

— Когда Златка была здесь… — и Ирина завела долгий, бесконечный разговор об общей подруге. Собственно, это была единственная тема, которая их могла связывать.

Август относился к ней, скорее, не как к девушке, а как к изваянию. Или живой богине — на пьедестале. А такую можно только боготворить, говорить с ней нельзя.

— Чем ты занимаешься, Август? — вдруг заинтересованно спросила она.

— Учусь на филологическом факультете.

— Златка говорила, что ты поступал в театральный в Москве.

— Да, я очень волновался, горло сводила судорога, и ничего толком прочитать не смог. А ты?

— Я поступала в Москве, хотела учиться вместе с подругой. Но не добрала одного балла, сдала на все пятерки и одну четверку. Там жесткий конкурс был. Теперь буду работать секретарем на историческом факультете в твоем институте.

— Он не мой, я не дождусь, когда сбегу оттуда и поеду следующим летом поступать опять.

— Снова на актерский?

Они медленно шли рядом, не касаясь.

— Это моя мечта.

— Златка рассказывала, что ты играл в нашем ТЮЗе.

— Я не знал, что вы беседовали обо мне.

— Ты был и есть большая часть ее жизни, а она — моя ближайшая подруга. Естественно, мы беседовали о тебе. Не смущайся.

— Я постараюсь. — Хотя ее присутствие смущало его. Он не знал, что говорить, как себя вести.

— Я не знала, что ты такой скромный и застенчивый, Август. Я думала, что ты…

— Что я?

— Бой-мальчик и в обиду себя не дашь!

— Почему ты так решила?

— Я наблюдала за тобой, когда мы встречались и иногда шли втроем: я, ты и Злата.

Август и предположить не мог, что она обращала на него внимание. Она всегда шла с гордо поднятой головой, неприступная, недоступная.

— И что же ты… вынаблюдала?

— Какое интересное слово, — она улыбнулась. — Что ты очень милый мальчик.

У Августа свело в гортани и участилось сердцебиение. Она шла рядом как ни в чем не бывало. Грациозно переставляя свои ноги в изящных туфлях на танкетке. Август смотрел вперед, не решаясь взглянуть в ее сторону или просто повернуть голову.

Из окна доносилась модная песня «Очи черные» в исполнении Караклаевич.

— Так давно не слушала хорошей музыки, — произнесла задумчиво Ирина и обхватила себя за локти.

Август вздрогнул и, не думая, просто так, на всякий случай, брякнул:

— У меня есть хорошая американская музыка: Сэм Кук, Оттис Рединг, Рэй Чарльз, джаз, Билли Холидей…

— Джаз — это моя любимая музыка.

Он замер, потом оттаял:

— Если у тебя есть желание…

— Ну-ну?..

— То ты можешь…

— Ты приглашаешь меня в гости?!

— Можно сказать «в гости».

— С удовольствием! Это прекрасно, а когда?

Август быстро высчитывал, когда родителей не будет дома и он опять сможет пропустить институт.

— В пятницу.

— У меня как раз свободный день. Твоя квартира рядом со Златкиной, правильно?

Он не ожидал, что она так легко и непринужденно согласится. Примет его приглашение. Он думал, что завести ее в квартиру — просто невозможно.

— Во сколько ты хочешь, чтобы я приехала?

— С утра, часам к десяти.

Они шли по остывающему городу, слабый ветер шелестел оставшейся листвой, и ночь собиралась обнять его до рассвета. Ирина остановилась на трамвайной остановке.

— Отсюда идет прямой трамвай ко мне.

— Ты далеко живешь? — спросил Август.

— Минут тридцать. Но я часто остаюсь у бабушки в центре.

Он вдруг проверочно пошутил:

— После свиданий…

— Я не хожу на свидания. Никто бы и не осмелился пригласить. Златка мусульманка, а я везде появлялась только с ней.

Послышалось бреньканье трамвая, и через минуту он возник, залитый огнями, — в прохладной, таинственной ночной тишине.

— До встречи, Август, спасибо, что проводил. Одной непривычно…

— Я могу проводить тебя до самого дома.

— Не надо, там очень много хулиганов. Меня они не трогают, я местная, но если появляется кто-то чужой…

Август невольно улыбнулся:

— Меня они тоже не тронут, не волнуйся.

— Ты не боишься?

— Совершенно.

— Ты такой сильный.

— Наоборот. Я быстро бегаю.

Она звонко рассмеялась и села в трамвай. Яркий свет залил ее щеки и плечи.

Август возвращался домой в странных и необычных раздумьях. Его слегка знобило.

Ровно в девять тридцать утра позвонили. Август, одетый в джинсы и голубую рубашку, с легким замиранием сердца открыл дверь.

— Доброе утро, Август.

— Доброе утро. Я не ожидал, что ты приедешь.

— Я всегда выполняю свои обещания. По-моему, даже раньше приехала. Тем более что это я напросилась послушать хорошую музыку.

Она вошла и огляделась. Потом сняла легкий шарфик с красивой шеи и плащ, который Август сразу же повесил на вешалку.

— Чай, конфеты, компот?

— А из чего компот?

— Из чернослива и…

— Это мой любимый. Я с удовольствием выпью чашку.

Август угостил ее компотом в просторной кухне, потом проводил в кабинет, который на ночь превращался в его спальню.

Она села в глубокое кресло, и ее мини-юбка задралась, забравшись высоко вверх. Он старался не смотреть на ее ноги, особенно на колени. Так как оторвать потом взгляд от ее скульптурных ног, тонкой натянутой кожи, по-девичьи согнутых колен было невозможно. Он не хотел растравлять себя и поэтому сосредоточил свое внимание на выборе кассет. Для начала Август поставил хиты своего любимого певца Джеймса Брауна. Он заводил, как никто другой.

— Какая возбуждающая музыка, — через несколько минут задумчиво произнесла Ира.

— Он король соул-мьюзик.

— Что это значит?

— Эту музыку исполняют черные певцы. Она возникла как наследие блюзов, баллад и свингов. Дословно: музыка для души.

— Потрясающе, мне очень нравится! — она мягко улыбнулась Августу.

— Хочешь, я поставлю еще одного известного певца — Сэма Кука? Поверишь или нет, его застрелила белая любовница в самолете, от ревности.

— Неужели существует такая любовь?

— Куку было всего двадцать шесть, а он уже успел стать звездой американской музыки.

Август включил Кука. Ирина зачарованно слушала, и загадочная улыбка блуждала на ее губах. Он ходил по кабинету, бесцельно касаясь каких-то вещей, книг, китайских статуэток, не находя себе места, где сесть, — чтобы не видеть ее обнаженных ног и оголенных коленей. Красоту ее коленей и их форму он раньше даже не представлял, так как всегда смотрел на нее сзади, когда она шла, и видел только спортивно вычерченные икры и тонкие щиколотки.

Наконец Август расположился на диване. Но так, что его взгляд невольно упирался в ее божественные, скульптурные колени. Больше он ничего уже не видел, и даже не мечтал ни о чем другом…

Ее мини-юбка, приподнявшись, замерла на сильных литых бедрах, зовущая тень треугольника лежала между концом юбки и внутренней стороной бедер, уходящих под нее, вглубь.

Ирина почувствовала, что он безуспешно пытается оторвать взгляд от ее ног и потому блуждает глазами по разным предметам в комнате. Хотя взгляд невольно возвращался на один и тот же объект. И спросила:

— Можно я сяду с тобой рядом?

Август смутился, судорожно вздохнул и пробормотал:

— Да, конечно, ты — гостья…

Она села на расстоянии полуметра от него. На «пионерском» расстоянии.

— Что это значит?

— Что ты в гостях и любое твое пожелание — закон.

— Любое?! — ее глаза засверкали, что-то игривое и таинственное, смущающееся и дразнящее появилось в них.

— Абсолютно, — ответил Август, уже сам ничего не понимая. Он опустил глаза и опять увидел ее волшебные колени, выточенные ноги. Рука была уже наэлектризована безумным желанием — коснуться ее сокровищ. Которых никто, никогда еще, видимо, не касался. Кроме нее самой…

И тут она отправила Августа в нокаут:

— Можно, я положу голову к тебе на колени? — спросила вдруг статуя.

Август не мог поверить своим ушам!

— Да, — затаив дыхание и обреченно произнес он.

— Я почему-то устала сидеть прямо, — и она плавно опустилась головой на его колени. Он шевельнулся, и она сразу же повернулась навзничь, лицом вверх, чуть согнув ноги. Ее юбка опустилась к поясу, и Август увидел редчайшей красоты бедра, туго обтянутые белесовато-прозрачными модными чулками. У Августа перехватило дыхание, он замер.

— Поцелуй меня, — неожиданно попросила она.

Он еще не пришел в себя от первого нокаута, что она у него на коленях, как последовал второй. Август стал медленно наклоняться, и она слегка приподнялась навстречу его губам. Ее голова и шея замерли в воздухе. Их губы соединились. Но язык Августа она еще не впустила внутрь, ее белоснежные, жемчужные зубы были сжаты. У нее были мягкие-мягкие, очень нежные губы. А нижняя губка — чуть с отворотом и припухлостью, — ее целовать было особенно приятно.

Не прорвавшись сквозь зубы, он целовал ее щеки, глаза.

— Ты мне нравишься, — прошептала она, как положено. — А я тебе?..

Август поразился и тому, что она сказала, и еще больше тому, что она об этом спрашивала.

— Разве не очевидно, что нет, — пошутил он, и она рассмеялась.

— Ты забавный. Мне очень приятно с тобой. Поцелуй меня еще раз. Не быстро…

— Только если ты раскроешь свои зубы.

— А зачем их нужно раскрывать? — вполне естественно удивилась она. — Я думала, как раз наоборот, нужно стискивать!

— Наши языки коснутся.

— И это будет приятно?

Август подозревал, что она невинна, если она дружила с Златкой. Но не до такой степени…

— Ты все почувствуешь.

— А ты не укусишь его?

Он рассмеялся, и она раскрыла одновременно губы и зубы, мягко выдохнув. Он стал нежно касаться, а потом целовать ее язык, водить своим по ее нёбу и деснам. По тому, как она стала прижиматься к нему головой и притягивать его за плечи, он понял, что ей нравится. Однако, целуя ее, он не закрывал глаза, а невольно скользил взглядом по обнаженным ногам.

— Коснись их, — прошептала нежно она, — я чувствую, что тебе очень хочется.

Август целовал ее в губы и раздумывал. Прошло несколько минут, прежде чем он решился и опустил ладонь на ее колени, и ощутил их. О, что это было за ощущение! Такой божественной, шелковой, упругой кожи Август не касался никогда. Он чувствовал ее нежность даже через тончайший чулок.

Ее колени чуть дрогнули и разжались. Август с замиранием почувствовал, что его рука стала невольно скользить вниз, по внутренней части ноги, и уже коснулась края юбки у пояса. Как Ира тут же сжала бедра. Инстинкты и рефлексы.

Август замер от удовольствия и от зажима ее бедер. Он мечтал, чтобы ладонь его осталась там навсегда. И он все время испытывал это потрясающее, тревожное, возбуждающее чувство: как подушечки пяти пальцев сжаты ее чудесной, необыкновенной кожей.

— Хватит, — прошептала она.

Он и не думал двигаться дальше, Август был до предела удивлен, что она вообще с ним поцеловалась и они продвинулись так быстро так далеко. Ведь она хотела просто послушать музыку… (Глупый, он не понимал, что если женщина приходит, она всегда приходит за чем-то.) Август был уверен, что Ирина недотрога и кроме пары «детских» поцелуев в школе вряд ли кто вообще прикасался к ее губам.

Но как только он взялся опять целовать ее губы и ласкать язык, рот, нёбо, — она ослабила зажим. Рука опустилась еще чуть-чуть, и ее бедра стали сами слегка сжиматься и разжиматься.

Август чуть не вскрикнул от восторга.

— Ты первый, с кем я целуюсь… — выдохнула она.

Август должен был что-то ответить на это, как-то оценить. Но что? О, Боги, ему везло на девушек! Однако с ней он готов был на любые мучения. Одни только ее ноги…

Он придумал:

— У тебя нежные и очень сладкие губы, их так приятно целовать.

— Спасибо, Августик, — прошептала она и сама поцеловала, осмелившись, его в губы. Он дал ей свой язык, и она последовала его примеру: стала неумело целовать и чмокать его.

— Прости… я ничего не умею.

— Не волнуйся, я тебя всему научу.

— Я очень хочу, чтобы это сделал именно ты…

— Твое желание будет беспрекословно выполнено!..

Она вручала ему «охранную» грамоту на долгое время вперед.

— Только будь терпелив: я хочу и научусь… доставлять тебе приятное.

Он опять втянул ее губы с благодарностью в свои. Они целовались, уже не обращая внимания, что кончилась музыка. А Августа смущало теперь только одно: чувствует ли ее затылок, как что-то растет, восстает, набухает и движется под ее головой?

Во время очередного движения маленького «августа» (который на самом деле был достаточно большим) она вздрогнула, ощутив его.

— Что это? — спросила она с волнением.

Август жутко смутился, отвернувшись.

— Так это и есть… он? Прости, Августонька, я не хотела тебя смущать.

И она вдруг, совершенно неожиданно, поводила затылком по его бугру. Все натянулось, как тетива, внутри джинсов Августа.

— Прости, мой милый. Я не знала, я не представляла, что это такого разм… — она смутилась и поцеловала его в шею. Потом стала втягивать ароматную кожу губами внутрь, научившись уже у него.

— Поцелуй меня, еще, еще — возбужденно зашептала она.

Он целовал ее лицо без остановки, и в особенности нижнюю губку. Наконец Августу нужно было встать и пойти в ванную, пока внизу все не взорвалось от движений ее головы и скольжения затылка.

Он вернулся через несколько минут, проделав определенную процедуру. Возбуждение практически не улеглось.

— Тебе больно? От чего? — привстала она на диване. В ее голосе звучали нотки заботы и волнения. Августа это тронуло. Он по-прежнему не верил, что может быть действительно небезразличен этой красавице с неземной фигурой.

Он замялся:

— От… перевозбуждения.

— О, мой Августик… Что я могу для тебя сделать? Скажи, я все сделаю!

То, что он хотел, чтобы она сделала, он бы никогда не осмелился ее попросить, да еще на первом свидании.

— Не сейчас, не сегодня… потом.

— Не стесняйся, скажи мне. Я хочу, чтобы мы встречались…

— Правда? Ты этого хочешь?!

— Очень-очень. Я стеснялась тебе сама сказать. Девушка не должна говорить это первая.

— Я рад, что ты сказала.

— Я думаю, ты понимаешь, что музыка была только предлогом для встречи с тобой.

— Серьезно?

— Я поняла, что ты никогда не осмелишься пригласить меня на свидание. Столько времени зная меня. И пошла на хитрость…

— После долгих лет твоей дружбы со Златкой, конечно, я бы никогда не подошел к тебе с таким предложением. Я был уверен, что ты никогда не согласишься и что я абсолютно Ире неинтересен.

— Ты мне очень и очень нравишься. И я рада, безумно рада, что мы с тобой… поцеловались. И мне больше не нужно будет дрожать, трепетать и ожидать… первого поцелуя. И думать, поцелуешь ты меня или нет. И нравлюсь ли я тебе вообще.

— Ты правда этого ждала?

— Очень. Я только боялась, что могу быть тебе безразлична. Или ты испугаешься, что я… девочка.

— Это, конечно, много трудов… в будущем.

— Ты обещал быть терпеливым! А о каком будущем ты говоришь?

Ее прямота и неопытность сбивали с толку и возбуждали Августа.

— Не сегодня, как-нибудь в другой раз.

— Так у нас будет будущее? — по-своему интерпретировала его слова Ира. — А когда мы увидимся снова?

— Когда ты захочешь, хоть завтра.

— Я уже хочу, очень. Я желаю каждый день.

Он поцеловал ее в губы и сразу же стал возбуждаться. Она взяла его руку и положила себе высоко на бедро. Даже через тонкую ткань он почувствовал, как растянуты на ее бедрах трусики. Он боялся, что сейчас не выдержит и сорвет с нее легкую юбку, воздушные трусики и вопьется поцелуем в ароматную кожу и в арку, где сходились ее ноги. Первая девушка — которую он хотел поцеловать внизу. Август уже мечтал заласкать ее бедра — руками, языком, губами. От еле сдерживаемого желания и бессилия он глубоко вздохнул и задержал воздух.

— Я приеду завтра с утра. И ты будешь учить меня… новому. Я хочу чтобы ты не стеснялся, чтобы ты научил меня всему. И главное, пусть это доставляет тебе радость, а не боль, удовольствие, а не терпение. Я хочу делать тебе только приятное.

— Спасибо за… искренние слова.

— Это не только слова, это желания.

Их губы слились в прощальном поцелуе, а ее руки обвили его вокруг талии. Он так и не решился — сжать ее высокое бедро, переходящее в выступающую изящную попку.

Ирина была очень пунктуальна и появилась точно в десять утра. Родители в субботу работали, и Август опять пропускал институт. Но ради ее атласной кожи и колен был готов на гораздо большее.

Он поставил самую длинную кассету, и они сразу сели на диван, приняв удобные для поцелуев и объятий позы. Их губы сразу встретили друг друга, как давние знакомые. Оба знали, что это пройденный этап, и им нравилось, что этот этап — пройденный. Ее голова опять лежала у Августа на коленях. Она была первая девушка с короткой стрижкой, которую Август целовал, так что волосы совершенно не мешали. Ее язык вдруг коснулся его языка и стал лизать его десны и зубы. В этот раз Август решил вести себя чуть-чуть смелее. Он до упора засасывал ее губы и язык, так глубоко, что ее нос, слегка курносый, но очаровательно маленький, касался его щеки. По ее вздохам и движениям Август чувствовал, что ей очень нравится. Она была в белой, как снег, рубашке и темно-синей мини-юбке. Она всегда носила только мини-юбки.

Сначала нерешительно и как бы случайно Август опустил ладонь на ее грудь, но не сжал. Почувствовав, что она подалась навстречу, а не отстранилась, он нежно сжал пальцы. Громкий «ох», вылетевший из ее губ в его губы, был ему ответом. Тогда, не боясь, он стал гладить грудь. Она была небольшая — второго размера, но очень упругая. Девичья грудь — с выпуклым соском, который он чувствовал через рубашку, и тонкий лифчик, и ему безумно хотелось увидеть его.

Так они целовались и обнимались еще полчаса. Когда же объятия его стали все сильней и настойчивей, она прошептала:

— Я страшно боюсь помять рубашку…

— И юбку тоже, — подсказал он.

— Ты прав, я не подумала. Какой ты заботливый, Август!..

Он помог ей с рубашкой и пуговичками, а юбку она сняла сама, оставшись в тоненьких трусиках и лифчике. Взгляд Августа, как магнит, впился в ее бедра и выточенные ноги. Они были достойны кисти волшебного художника. Редчайшее по красоте и упругости тело, с нежнейшей кожей, натянутой, как тетива, лежало у коленей Августа.

Он задохнулся от невиданного зрелища. Но быстро справился с горлом:

— Тебе так неудобно, наверно, я постелю простыню.

Это была проверка, которую она легко прошла, не поняв.

— Спасибо за внимание, Август.

— Я не хочу, чтобы твоя нежная кожа касалась дивана.

Это было уже ненужное отступление. Она была согласна. В мгновение ока, если не быстрее, Август постелил белую накрахмаленную простыню и осторожно опустил Ирину на лен. Однако вторую простыню, чтобы укрыться, он не достал. Он хотел видеть ее божественное тело, ее великолепные ноги и высокие, крутые бедра, соединяющиеся у арки невинности и девственности. Которую Август дал себе слово посетить во что бы то ни стало.

— Тебе тоже стоит снять рубашку, чтобы не помять, она мне нравится, — невинно произнесла Ирина.

— Да, конечно, — он не собирался ей перечить ни в чем, пока.

Август встал, подошел к окну и резко задернул шторы. Он стеснялся конопушек на своих плечах, единственное место, где они были. Летом иногда они выскакивали еще и на носу.

Ира помогла ему снять рубашку, его пальцы уже плохо слушались. Он сидел на диване, рядом с изгибом ее талии, касаясь бедра, и невольно, не скрывая, уже любовался ее телом, грудью, скульптурно вылепленным животом…

— Обними меня, — поежилась она. Хотя в комнате было жарко. Август обнял ее за плечи, и его грудь стала медленно опускаться на ее. Ира глубоко вздохнула.

— Так очень приятно и нетяжело. — Она начала нежно целовать его в шею.

Он забыл, что для нее все — в первый раз.

Начав целовать ее подбородок, под ним, он медленно спустился к вершине ее груди и стал мягкими поцелуями покрывать душистую плоть. Сквозь девичий лифчик он поцеловал ее сосок и умышленно чуть прикусил зубами. Она вся извилась от возбуждения и незнакомого чувства.

— О, как приятно! — прошептала она ему в ухо.

Он поцеловал второй сосок, потом вернулся к первому. Она вся дрожала от удовольствия. Август, довольный достигнутым успехом, стал спускать бретельку с ее плеча, ожидая возражений, но сопротивления не последовало. И он потянул чашечку лифчика с груди вниз. Ему открылся восхитительный возбужденный сосок на редкой по красоте и девственности груди, в который он молниеносно впился губами, не сдержавшись. Она издала громкий стон и обхватила его голову руками. Он просунул ладонь под ее спину и обнял за тонкую талию. Возбуждение, как раскаленная ртуть, прилило к его членам, включая самый главный.

Кружилась голова. Губы по очереди целовали возбужденные, вздрагивающие соски. Она с силой, довольно неожиданной даже для нее самой, сжала плечи Августа. Он стал целовать под ее грудями, нежные, укромные, незащищенные места, и она, заохав, застонав, закрутилась, извиваясь в его объятиях еще сильней.

Август спустился медленно к животу, обцеловал пупок и опустился еще чуть-чуть ниже. Его зубы закусили край трусиков и слегка потянули их вниз. По инерции он сделал это, не рассчитывая на особый успех. Ира нежно взяла его за подбородок и сказала:

— Сними джинсы и ляг рядом, я хочу поцеловать тебя так же.

Сначала Август не поверил тому, что услышал, ведь это «неприступная крепость» — Ирина, но уже через минуту он лежал рядом раздетый, правда, не осмеливаясь лечь на нее или прижаться к ней всем своим телом и возбужденным бугром. Август еще не знал, что природы и естества стесняться не нужно.

Август откинулся навзничь и через секунду почувствовал, как ее груди мягко вдавились сосками ему в руку и бок. Он поплыл, достигнув невероятного возбуждения. Она поцеловала сначала его шею и стала спускаться вниз, невольно скользя грудью по его телу. Август пьянел, а ее губы, пусть неумело, но уже целовали ребра, опускаясь к низу живота. Август вдруг обхватил ее голову и прижал к животу. Она слышала, как пульсирует кровь в его венах, и это возбуждало ее еще сильней. Он придавил ее голову ниже. Рот коснулся его трусиков и неожиданно уперся во что-то твердое и торчащее. Она хотела инстинктивно отвернуться, но он удержал ее, и теперь твердое и выпуклое уткнулось ей в щеку.

— Что это? — изумилась она.

— Головка, — пробормотал он.

— Она должна быть такой твердой?!

— Когда возбуждена.

— Ты хочешь, чтобы я к ней прижалась, тебе будет приятно?

— Очень.

Она еще минуту раздумывала, а потом прижалась нежно щекой к его головке. Августу показалось, что сейчас он вознесется и попадет в рай. От восставшей неимоверно плоти трусики, натянувшись, сползли. И Август вдруг почувствовал, как ее щека касается наполовину обнаженной головки. Он едва сдерживался, чтобы не застонать или не закричать, не зная, чувствовала ли она кожей его наготу, но она прижималась и терлась ласково щекой об его член, шейку, головку. Прошли минуты, Август замер, стараясь не дышать и не шевелиться, чтобы она не остановилась и не переменила положение подбородка, ласкающего его плоть.

Следующей фразы он не ожидал бы от нее и в самом волшебном сне.

— Ты хочешь, чтобы я его поцеловала?..

— Безумно!

Ира замерла, у него остановилось дыхание. По движению щеки он ощутил, как ее рот раскрывается, она слегка повернула голову, и вдруг Август почувствовал неземное ощущение и божественную легкость, — ее губы, чмокнув, слились с его головкой и чуть потянули ее в себя. Совершенно невинно и органично. Она не взяла головку в рот, а только поцеловала ее снаружи, еще и еще раз, слегка засасывая губами.

Неожиданно она оторвалась, грудь проскользила по всему телу Августа, и ее губы перенеслись к его уху.

— Это совсем не противно, как я опасалась… Я могу поцеловать там еще, если хочешь…

— Да, да, — задыхаясь, ответил Август.

Кто мог этого не хотеть! Разве что сумасшедший! Она изогнулась и склонилась вниз. Он почувствовал, как ее пальцы опустили его трусики ниже яичек, возбуждение от свежего воздуха чуть не вспороло разрывающуюся плоть, а губы ее совсем мягко коснулись шейки. Втянули кожу в себя и легкими воздушными поцелуями стали опускаться вниз по стволу, замерев около корня, между яичек. Потом, подумав, так же целуя и едва касаясь, она стала обратно подниматься к головке. Ее язык невинно лизал «флана» около заветного отверстия. Этого Август выдержать не мог. Направив головку одной рукой и удержав Ирин подбородок другой, он впустил его ей в рот. Неожиданно, втянув в себя вместо воздуха плоть, она сначала чуть не подавилась. Потом, лизнув головку языком, попыталась ее вытолкнуть. Ей почти это удалось, она успела сглотнуть воздух, когда он вдавил ей головку внутрь в два раза глубже и замер. От неожиданности Ира засосала ее и сделала несколько непроизвольных движений головой, Август взвыл от удовольствия. Она вытолкнула его изо рта и встревожилась:

— Тебе больно?

— Нет, нет, мне безумно приятно.

Он пытался поощрить ее.

— Именно когда он внутри?

— Когда ты водишь по нему языком и губами.

Она прижалась губами к разрезу головки и вдруг потянула ее снова в себя, всосав внутрь. Его бедра стали двигаться, как в безумном танце. Он толкал клинок внутрь ее рта с такой неожиданной силой, что она не успевала свести губы вокруг упругого ствола, пока, наконец, закашлявшись и подавившись, не вытолкнула его наружу. Сразу же прижавшись щекой к головке.

— Прости, он очень большой… Я задыхаюсь.

И она провела несколько раз скулой по его уздечке. Это была последняя капля! Август был уже перенакален. Чека сорвалась, член неимоверно запульсировал, и из него лавой ринулась сперма. Обливая ей щеку, висок и лоб. Она невольно лизнула языком клейкую жидкость.

— Что это?

Август, еще дрожа, молчал.

— Не стесняйся, скажи, пожалуйста.

— Это оргазм и сперма.

Она подвигала губами, пробуя:

— Она кисло-молочная на вкус. Как странно…

— Тебе неприятно?

— Что ты! Я рада, если доставила тебе приятное…

— Это было необыкновенное удовольствие. Дай мне твои губы, я хочу их поцеловать. У тебя божественный рот, внутри него так сладко.

Она задохнулась от комплимента, его первого комплимента, и их губы слились. Они обнимались, ласкались и зажимались еще час. Ира нежно гладила его ладонью везде, совсем сняв с него трусики. Август делал то же самое.

— Если ты не будешь сильно толкать его вглубь, я могу еще раз… его поцеловать.

От возбуждения и предстоящего ощущения ствол вытянулся, как стрела. Она стала медленно опускать свою коротко стриженную головку вниз и нежно охватила его член губами.

Теперь красавица Ирина приезжала к нему каждый день, кроме выходных. Она ни за что не хотела, чтобы во дворе кто-нибудь ее видел, и приходила тайком. Не разрешая Августу, чтобы он провожал ее потом… Видимо, годы, проведенные с девственницей-подругой, давали о себе знать.

На пятое свидание Августу «невероятным маневром» удалось снять с нее трусики, и он стал ласково покрывать ее лобок поцелуями. На нем было не так много нежных волосков, и Август под ними касался языком ее кожи. Это было тоже в первый раз и, как ни странно, он не брезговал. Они лежали оба совершенно голые. Язык Августа стал опускаться ниже, пока не достиг разреза и не ощутил что-то мягко-нежное, напоминающее сосок или кнопку.

Она благоухала чистотой и ароматом, везде. Август кончиком языка прижал сосочек-кнопку, а потом лизнул. Словно пробуя. И сразу же почувствовал, как ее тело замерло, задрожало, напряглось и… Он лизнул еще раз. Ее бедра стали двигаться так, что язык скользнул вниз, а ее руки сильно схватились за его голову, вцепившись в густые волосы.

— О-ох, — раздался глубокий стон. — А-а-ах…

Он двинул язык чуть вглубь, лизнул и почувствовал, как створки складок разошлись, и он стал проникать в глубь ее. Языком. Она сжала судорожно бедра и вдруг неожиданно вскрикнула:

— Мне больно! А до этого было безумно приятно… Если тебе не противно…

Ее плева находилась очень близко у входа. Август даже не представлял, что так близко. Он лизнул бугорок опять, нежно и властно. Она извивалась… Он накрыл ее мягкую кнопочку губами и всосал между зубов. Она взвилась, выгнув и подняв бедра от удовольствия. Ее тело трепетало, внизу живота прокатывались горячие волны, а клитор (та самая «кнопочка») мелко, судорожно пульсировал в его губах.

— Господи, — простонала она, — какое это неземное чувство!.. У тебя божественные губы.

Ирина подняла страстно его голову, наклонилась и долго-предолго поцеловала взасос Августа в губы. Потом еще полдня они обнимались, терлись, ласкались и доставляли друг другу всевозможные радости.

К пяти вечера она ушла. Августу нужно было обязательно попасть на вечернюю лекцию, преподаватель был знаком с его отцом.

Становилось очевидно, что из-за ограниченности во времени и ее половой структуры… дальше они никуда на этом диване не продвинутся. А двигаться надо было, и очень срочно, он сильно хотел ее.

Взяв ключи от пустой квартиры у дворового друга, в воскресенье Август галантно пригласил ее на прогулку. Жилище находилось у черта на куличках, и почти целый час они тряслись автобусом, переглядываясь ласково и нежно. Пассажиры оборачивали головы на юную пару. Август, конечно, понимал, что оборачиваются на нее, и ему было приятно. У него всегда были девочки, на которых оборачивалась вся улица. И весь город.

С трудом разобравшись с ключами, на что ушло драгоценных десять минут, Август открыл дверь. Это была однокомнатная квартира, где, он надеялся, Ирине предстояло потерять девственность, — с маленькой кухней, а невключенный холодильник почему-то обитал у входа в комнату. Посредине жилья стояла лишь одна большая кровать с высокой периной на ней. Август не знал и не представлял, насколько перины могут быть катастрофически неудобны и провальны для дефлорации девушки и прорыва девственной плевы. Но в течение следующего часа ему предстояло это узнать, и с лихвой.

Женское строение тела всегда представлялось Августу рубежами, в котором:

1‑й рубеж — голова и лицо,

2‑й — грудь, ребра, живот,

3‑й — лоно, междуножье, бедра и ноги.

Рубежи, которые надо было завоевывать — языком, поцелуями и руками.

Он начал с ее кофточки и юбки, которые она легко сняла. Оба знали, зачем они сюда приехали. И он ожидал от нее только согласия и помощи.

Она осталась в тоненьком лифчике и трусиках. У нее была на редкость красивая, вызывающая неодолимое желание целовать ее, грудь. Лифчик Ира дала снять ему без сопротивления и, обняв, прижалась сосками к его рубашке. Август обнял ее хрупкие плечи, поцеловал шею, ключицу, провел руками по спине, пальцами по позвоночнику (она поежилась от возбуждения) и взялся за треугольник ее трусиков с двух сторон. Он хотел положить Ирину на кровать абсолютно голую. Чтобы не делать акробатические этюды в постели потом.

— Августик, подожди, что ты хочешь делать? — выдохнула она.

— Чтобы мы целовали везде друг друга и нам ничего не мешало.

— А еще? — вздохнула она.

— Ты все увидишь. И главное — почувствуешь.

— Я хотела бы знать сейчас. Пожалуйста.

— Это что — торг? Или выученное в школе «динамо»?

— Я бы никогда не стала делать этого с тобой. Ты мне слишком нравишься.

— Ира, ты уже взрослая девочка. Должна была бы учиться на первом курсе института…

— Но я еще не учусь!.. — воскликнула она.

— А это имеет какое-то отношение к физической близости?

— Никакого. Я просто немножечко боюсь. Это первый раз, чтобы я была голая, наедине с парнем, в квартире. Куда никто не может прийти.

— Какой ужас!.. Правда, мы уже были — голые — в моей квартире.

— Пообещай мне, если я сниму трусики, а я люблю делать все, как ты говоришь… Что ты ничего не станешь предпринимать, пока я не скажу «да».

— Хорошо, обещаю. — Ее наивность очаровывала, и это в девятнадцать лет!

Она поцеловала его в шею, а Август всосал спелые вишни ее губ в глубь рта. Пальцы потянули трусики вниз, и они спустились к ее коленям. Он мельком взглянул на ее лобок и остался всем доволен. Обычно они занимались ласками при задернутых шторах. Так что голое тело ее он полностью и целиком никогда не видел.

Август потянул ее за руку к кровати. Она, едва не споткнувшись, переступила через упавшие на пол трусики. Теперь Ирина сидела голой на перине. Он физически чувствовал, как ее обнаженные срамные губки (хотя, великий Даль, почему «срамные»? Если они — вход в божественный услаждающий тоннель!), сверху придавленные, касались и вдавливались в свежую белую простыню, которую он привез с собой в пакете. Одеяла не имелось, но все равно было тепло и даже жарко. Август быстро разделся, оставив только расстегнутую рубашку. Ему было неловко, что при дневном свете дама увидит его восставшее возбужденное естество. Размер которого во время эрекции впечатлял.

— Ляг, пожалуйста.

Она послушно опустилась, и он прикоснулся к ее груди.

— Почему ты не снял рубашку, она помнется… Не стесняйся, мне все в тебе нравится. И особенно… то, что ты под ней скрываешь…

Август этого не знал. Это было откровение! Он присел на край кровати и сбросил на высокую спинку рубашку. Повернувшись, он увидел ее абсолютно обнаженную посередине большой кровати. Поле боя было готово. «Всадница лежала навзничь». Он дал взгляду насладиться этим зрелищем. Она стыдливо опустила руки на лобок и закрыла глаза. Август лег рядом.

Уже достаточно перевозбужденный, он легким галопом коснулся ее губ, шеи, груди, сосков, ребер и стал покрывать поцелуями живот. Вход в рай находился прямо под его подбородком, и он, стараясь сдерживаться, уже предвкушал, как войдет в «райскую кущу». Как все раздвинется, обовьется, надорвется, дрогнет под напором, пропустит, сомкнется, сожмет, завертится, заизвивается, — может, она закричит, дернется, выгнется, опустится, заскользит. И произойдет слияние двух лав, — после того как из него извергнется вулкан.

Волоски ее лобка уже щекотали его ноздри. Он, слегка прикусывая выступ, опустился к устью. Лизнул верхушку ее наружных губок, она была лишь полувлажной, и головой развел бедра. Теперь она лежала, раздвинув ноги. Его губы и язык уже целовали и ласкали упруго-мягкие, нежные внутренние части ее бедер. Она стала быстро влажнеть. Август почувствовал — момент настал. Он еще сильней раздвинул ее ноги (чтобы она потом не могла их сомкнуть), а его губы оказались около ее рта. Они поцеловали друг друга, и он подвел свой гарпун к ее нижним губкам. Теперь ему нужно было протаранить, прорвать, надорвать и пробить заветные ворота. Ломом. Она лежала распластанная, кажется, не представляя или совершенно не ожидая, что сейчас будет.

Он зашептал, целуя ее ушную раковину:

— Не бойся, тебе будет чуть-чуть больно. Но это как укус пчелы, как укол, раз — и все! Только не мешай мне, дай надорвать ее сразу.

— Хорошо, Августонька, хорошо, мой милый, только я все равно боюсь…

Он не стал слушать ее рассуждений, крепче сжал хрупкие плечи и сразу почувствовал, как напряглось и приготовилось его тело. Словно паровоз к первому толчку, прежде чем колеса, скрипнув, сольются, двинувшись вперед, с рельсами. (Прости, читатель, наверно, не лучшая метафора, но другой в такую ответственную минуту не нашел. Спешу…) Ирина невольно выгнулась, и он ощутил, как его наконечник уперся прямо в ее мягкие розовые губки. Уже не прибегая к помощи руки для попадания, он решительно вставил головку внутрь и резко толкнул ее. Визг и вой слились воедино и были ответом ему на попытку войти глубже. Она резко выгнулась, приподняв колени, прижав ими его ребра, и ее ягодицы утонули в перине, осев туда.

— Август, ты обещал, ты обещал…

— Я еще ничего не сделал, это только подготовительный период.

— Отчего же так больно!.. Я не представляла, что это так. Что это…

Откуда ей представлять, подумал Август, что́ это показывают в кино?!

— Хорошо, я буду нежней. Верни свои бедра ко мне, — сказал он.

Она послушалась, и ее губки на удивление точно и четко прижались к его головке. Ее лобок прижался к его лобку. Ее бедра были по-прежнему раздвинуты. Август задрожал от возбуждения и предвкушения. Он безумно хотел ее.

Опустив правую руку вниз и взявшись за своего вечного спутника, он стал водить им по ее губкам в промежности. Пока не почувствовал, как она возбуждается и конвульсивно сжатые ноги слабеют. Он придвинулся еще чуть ближе. До такой близости, что головка и ее губы практически слились во влажном поцелуе. И когда Август почувствовал, что она расслабилась, он, резко сжав, придавил ее плечи, чтобы она не вырвалась и не сорвалась, — и со всей силы сделал выпад своим клинком внутрь. И среди охватившего секундного блаженства почувствовал, что ворвался наполовину. Он хотел прорваться и втолкнуть дальше — в это потрясающее, узкое, обволакивающее необыкновенной истомой отверстие, ведь в самой глубине и было блаженство. Как она, дико взвыв, невероятно закрутилась, пытаясь выбросить раскаленный клинок из влагалища. Резко дернув колени вверх, она утопила попу в перине, ускользнув: вырвалась из-под него и, вскочив, отбежала голая к холодильнику.

— Август, это невозможно. Это не просто дикая, а дичайшая боль.

— Ты преувеличиваешь…

— Нет! Как будто сотни раскаленных шомполов вонзаются мне в… внутрь.

Август встал с постели и увидел ее дрожащую, совершенно голую, красивую, нежнокожую, стоящую у холодильника. Правая рука была изящно заведена назад и ее крестец опирался на ладонь, не касаясь прохладного металла. Левая рука была оборонительно выброшена навстречу.

— Тебе действительно так больно, — спросил он с заботой, — или ты чуть-чуть преувеличиваешь?

— Безумно больно.

— Хорошо, ляг. Я тебя только поцелую.

— Ты мне правду говоришь?

— Нет. Я хочу тебя!

— Августик, а мы должны это обязательно сделать сегодня?

— Да, если ты перестанешь убирать свою попу, сгибая колени, в перину.

— Но почему именно сегодня? — каждый о своем.

— Потому что так надо. Я хочу, чтобы у нас все было, как…

— У мужчины и женщины. Головой я это понимаю, но телом…

— Видишь, какая ты умненькая.

— Неужели всем женщинам так же больно?!

— Не всем и не так. У всех по-разному. Но минуту-две больно. И представляешь, абсолютно все проходят через это! Ни одна не миновала.

— Откуда ты знаешь? У тебя было много девушек, да?

— Одна, до тебя.

— Ты неправду говоришь, ты шутишь! — Ирина немного успокоилась и опустила левую руку.

— Иди ляг, ты замерзнешь на голом полу.

— Если я лягу, ты обещаешь, что…

— Я обещаю, что ничего не буду делать, пока ты не махнешь рукой. Или ногой!

Она рассмеялась:

— У тебя хорошее чувство юмора! Потому что тебе не больно…

— Пожалуйста, сделай мне так же. Я лягу под тебя.

Она рассмеялась еще пуще. Но его протянутую руку брать не спешила.

— Ир, ну это глупо, ехать за тридевять земель, чтобы стоять с голой попой у холодильника. Ты же говорила, как тебе нравятся мои губы, язык, поцелуи…

— И он! Но ни тогда, когда ты вонзаешь его в меня, то есть в нее…

— Тебе показалось, я лишь едва попробовал. Иди, ложись, будешь держаться за него рукой, и мы все будем делать вместе, только с твоего согласия.

— Я согласна!

— Ты даже сама будешь направлять его…

— Только не внутрь.

— Конечно, наружу! Там самое приятное и находится.

— А ты думаешь, внутри? Мне гораздо приятней и спокойней, когда он снаружи!

— Ты ляжешь или нет? Или мы так и будем вести философские разговоры стоя?!

Она дала Августу обнять себя, поцеловать нежно в шею и подвести к кровати.

— Только!.. — подняла она палец.

— Только-только! — улыбнулся Флан.

Итак, оставался третий рубеж, все остальные были пройдены, — лоно красавицы. Тело женщины нужно завоевывать рубежами. Но спутник Августа вдруг неожиданно ослаб, опустился и пригорюнился.

— Что с ним?! — воскликнула удивленно Ира. — Я его никогда таким не видела.

— Он сильно обиделся, что ты не хочешь его. И по-своему реагирует.

— Я очень его хочу. Но только не боли, связанной с этой процедурой.

— Это лишь первые несколько минут, — увещевал Август. — А потом…

— Потом я умру и не перенесу этого.

— Поверь мне, от этого еще никто не умирал! Никогда! Даже в эпоху Возрождения.

— А при чем здесь эпоха Возрождения?

— Так, к слову пришлась.

— А я думала, может, тогда было по-другому.

Август улыбнулся.

— Я тебе верю, — сказала она.

— Ты должна мне верить. Я первопроходчик.

— Я знаю. Дай я его поцелую и поглажу, чтобы он не обижался. Он такой живой!

Она опустилась на постель рядом с Августом и склонила голову. Ее губы коснулись маленького «августика», и она потерлась об него щекой. Потом ее язык обвился вокруг его шейки. У нее был потрясающе гибкий язык, с удобной, щекочущей ложбинкой посредине. Член Августа задумался, привстал и стал наливаться кровью и силой.

— Какой он хороший и послушный, — прошептала ласково она. После чего всосала головку в рот.

Дальше происходило нечто, что раньше никогда не происходило в юной жизни Флана. Едва он опустился на Ирину и развел выточенные бедра, ее тело стало делать какие-то несогласные и несогласованные движения. Едва он касался головкой ее губок, как она складывалась, топила ягодицы в перине, и меч Августа провисал в замкнутом, безвоздушном пространстве ее междуножья.

Август шептал ей на ухо, чтобы она не боялась, что это будет как перке, как укол, и очень быстро. Но ей, по-видимому, не хотелось делать ни перке, ни укол, ни последующую инъекцию. Пару раз она раздвинула ноги достаточно широко, чтобы его головка прошла парадный вход, смяла губки и уперлась в эластичную пружинящую плеву. Но стоило ему надавить или напрячься, как она вскрикивала, уворачивалась и тонула (или — топила) свои классные бедра в перине. Август провисал… Он все равно пытался воткнуть свой клинок и протолкнуть его в узкое отверстие, чтобы снова почувствовать, как она сгибала колени, бедра и тонула. Так могло продолжаться до бесконечности. Член Августа стал слабеть от тыканья, провисания, ее вскриков и непопадания. К тому же Август ничего не ел с утра, а они барахтались на перине уже четвертый час.

А воз и ныне был там же, где и был. В очередной раз она, вскочив, опять отбежала к белому холодильнику, голая.

Август, наконец, разозлился. Впервые у него закралось подозрение, что девушка Ира уйдет и из этой квартиры в том же качестве, в каком пришла, — девственницей. И что ее целомудренная, слегка потревоженная девственная плева не обовьется вокруг маленького «августа», сжимая и обнимая его на конце — разорвавшись на нем.

— Август, милый, почему мы должны это доделать… сделать именно сейчас. Сегодня. Давай приедем завтра, отдохнем и…

— Завтра не будет.

— Но почему?

— Не будет ключей.

— Августик, это нечеловеческая боль, ты такую никогда не выносил.

— Меня били в детстве железным ломом по голове, позже чуть льдышкой не выбили глаз…

— Я не знала, мой родной…

— …Думаю, это не меньшие боли, чем та, которую испытываешь ты.

— Как будто меня разрезают раскаленным ножом пополам. Поверь мне. А мы можем это сделать на следующей неделе? Я наберусь храбрости…

— Нет.

— Почему?

Август был разозлен и обижен. Его раздражало и бесило ее нетерпение к боли.

— Если мы не сделаем это сегодня, то больше не встретимся никогда.

— Но почему, Август, почему?!

— Я так сказал. И так будет.

— Не говори этого, ты мне безумно нравишься. Что же мне делать?..

— Ты готова лечь и слушаться или хочешь одеться и уйти?!

— Ты, правда, не увидишься со мной больше никогда?

— Да. Я так решил.

— Но это не по-человечески…

— Мы не в «человеки» пришли играть, а заниматься ломанием твоей целки. — Август не поверил, что он так грубо сказал это даме. Но он был слишком взбешен. — И если бы ее не было, не было б никаких проблем.

— Но тогда я была бы не девушка… и ты был бы не первый. Я не могу терпеть эту боль!.. Не могу! Хочешь, зарежь меня.

— А я не могу терпеть твое нетерпение и тянущую боль внизу от неудовлетворенности.

— О, я не знала, что тебе больно. Извини, пожалуйста.

— Это не имеет никакого значения, я могу терпеть. Ради тебя. Просто я хочу нормальные сексуальные отношения с девушкой, которая мне нравится, и от ног, и от всего тела которой я без ума.

— Это правда?! — ее глаза засверкали и засияли. — Хорошо, давай ляжем, я потерплю. Я обещаю, я буду терпеть.

Они легли обнявшись, и он опустился сверху на ее гибкое девичье тело, которое по-прежнему все еще было девичьим… Он нащупал концом головки ее лоно и надавил, но как ни пытался — она выгибалась, скулила, закусывая красивую нижнюю губку, и абсолютно ничего не получалось.

Август встал первый, снял рубашку со спинки и пошел в ванную. Он посмотрел на головку перед облегчающим мочеиспусканием: на ней не было ни капельки крови, ни кусочка прозрачной пленки. Все оставалось — вернее, она оставалась — в нетронутой и девственной красе.

Через какое-то время Ирина оделась. Он последний раз смотрел, как ее совершенное тело сгибалось и разгибалось, одеваясь.

Август никогда больше не видел ее и с ней не встречался. Сдержав свое слово. Она долго и настойчиво звонила ему, умоляя. Это была ее первая любовь.

А любовь требует жертв.

Глава 10

Марта

Кто женщину познает…

Ее звали Галина, но позже ему сообщили, что у нее была кличка Марта. Она была самой загадочной дамой в жизни Августа Флана. Которую он не только никогда не понял, не познал, но даже не успел сообразить, как к ней относиться. Фея из леса, принцесса из замка, загадочная незнакомка, зовите как хотите. Но он так ничего о ней и не узнал.

С приятелем, который ему давал ключи от квартиры для ломания (назовем это мягче, «свидания с») Ирины, они пошли в один из зимних вечеров в кино. После сеанса, выходя из зала Дома офицеров (был и такой в городе), Август заметил даму в шубе ниже колен. Она распахнула одеяние, чтобы завязать внутренние тесемки, и в этот момент Август увидел ее роскошную фигуру — ноги, бедра, изгиб талии, выпуклость чрезмерной груди, и на нежной шее — привлекательнейшая женская головка. Она явно не была похожа на девочку, у нее было чисто женское, хотя и юное лицо. Юная женщина! Она была первая женщина, к которой Август смело подошел сам. Леночка, Лаура, Ольга, Леда, Ирина — все они были девушками.

Август вообще никогда ничего не боялся, кроме змей. И то, скорее, не любил их, а не боялся. Разве что опасался женщин-змей, и то только во второй, финальной половине своей жизни.

Дама запахнула шубу и двинулась вперед, Август шел сзади, пока они не спустились по ковровой дорожке на первый этаж и не вышли на улицу.

— Простите, я хотел вас спросить…

Было поздно, достаточно темно и довольно холодно. Ее кашемировый платок лежал на плечах, поверх шубы, слегка обнимая волосы. Она наконец-таки обернулась, около губ затаилась складка неудовольствия.

— Мы разве знакомы?!

— Вам так не холодно, уже декабрь?

— Благодарю за заботу, я люблю холод. Это все, что вы хотели спросить?

— Ваше имя?

— Зачем вам это? Галина.

— Меня зовут Август.

— Я очень рада, — с усмешкой ответила она.

— Могу я пригласить вас на свидание, скажем, завтра?

— Вот так сразу?! Я не знакомлюсь с молодыми людьми, тем более на улице.

— Считайте, что я старый, и это не улица.

— Прощайте… Август.

— Подождите, не уходите. В вас есть что-то необыкновенное.

Из-за ее спины возник бугай пролетарского вида.

— Он вам мешает, девушка?

Августу даже стало смешно. Вдвое смешнее от того, что они находились около дома Дона Педро, прямо под его окнами. Рядом тут же возник его друг-приятель, который сразу убрал бугая одной фразой:

— Вали отсюда, пока цел!

Мужик не заставил себя ждать и исчез. Видимо, в нотках голоса товарища Августа ему послышалась уверенность, что он может уйти отсюда не целым.

— Вы всегда ходите с телохранителями?!

— Откуда у меня могут быть телохранители? Это мой приятель.

— Вы достаточно известный мальчик в городе. Как и вся ваша семья.

Август удивился, но постарался не подать вида.

— Вы меня с кем-то путаете. Познакомьтесь, это мой друг…

Он удивился еще больше, что она знала о нем, и тем не менее…

— Очень приятно, — сказала нейтрально дама.

— Мы вас проводим, поздно, много разных ходит… — сказал джентльмен Август.

— Любящих знакомиться на улице?.. — она незаметно улыбнулась. — Меня не надо провожать, я уже взрослая. Прощайте, мальчики.

Она повернулась и быстро пошла вперед, через минуту исчезнув окончательно в темноте.

— Хочешь догнать или проследить, где она живет? — спросил верный друг.

— Я никогда ничего не делаю против желания девушки.

— Девушки я там не заметил. Девушка еще от тебя ни одна не уходила. Эта ушла легко. Поверь мне, у нее большой опыт.

Прошел месяц, прежде чем, пересекая центральный проспект, Август услышал:

— Уже не узнаете и не здороваетесь!!

Август остановился, взглянул и не поверил:

— Здравствуйте…

— Меня зовут Галина, напоминаю на всякий случай.

— Вы очень любезны. Я спешу, извините.

— О, вы обиделись, мой маленький друг. Ну, не стоит. Вам никто никогда не отказывал, а я осмелилась…

— Я правда спешу, к тому же не хочу…

— Я все поняла: вы не хотите со мной общаться. Я согласна. Дайте мне ваш телефон, и я сама позвоню. Когда говоришь с августейшей особой, гордость следует прятать в карман.

Август подумал и нехотя дал свой номер.

— А ваш телефон? — спросил он.

— Мне звонить некуда, — ответила она загадочно. — Но я обещаю позвонить вам на днях. Надеюсь, не забудете, что меня зовут…

— Постараюсь забыть, — сказал Август и улыбнулся ее чувству юмора.

Галина повернулась и так же неожиданно, как возникла, исчезла.

Нельзя сказать, чтобы Август особо ждал ее звонка. У него был институт — полон романов. На разных стадиях. С кем — в кино, с кем — слушание музыки, с кем — объятия в подъезде, и так далее.

Она не звонила две недели, пока совершенно неожиданно, за семь дней до Нового года не раздался звонок.

— Добрый вечер, это Галина. Помните такую?

— Она собиралась позвонить «на днях».

— Какой вы обидчивый, вы всегда такой?

— Я подумаю.

Галина рассмеялась тихим, приглушенным смехом, как будто сдерживаясь. Она всегда так смеялась, потом. У нее был неповторимый смех.

— Вы хотите пригласить меня в кино? — неожиданно спросила она.

— Только не на последний сеанс. Я боюсь темноты.

— Мой милый мальчик, — ласково и тихо проговорила она. — А мне показалось, что вы ничего не боитесь.

Они пошли в кино в тот же Дом офицеров, где он увидел ее в первый раз. Сеанс начинался в четыре часа дня. Август не боялся, к черту, никакой темноты, как и вообще никого в городе. Просто мама уехала в Москву покупать новую мебель для квартиры. А отец в этом семестре читал лекции на вечернем факультете и возвращался домой к одиннадцати.

Август сразу обратил внимание, что, как и в первый раз, она была без сумочки. Зато, похоже, карманы ее шубы были волшебные. Едва они вышли из кино, на протяжении которого он большей частью рассматривал ее профиль и его составные части, чем смотрел на экран, как она из волшебного кармана шубы достала шоколад под названием «Мишка», сорвала красивую обложку и развернула серебро.

— Хотите попробовать? — предложила она.

Август хотел, но другого. Он давно не встречал представительниц противоположного пола, которые так сильно и резко взволновали бы его или впечатлили. Внутренний голос спросил: а как же Лара, Ирина? Но никто не услышал. Август закинул удочку:

— Было бы неловкостью с моей стороны не предложить вам выпить чашку вкусного английского чаю, который нам привезли из…

— Если только… одну чашку.

— Можно и половину! — Август невольно вскинул руки вверх. Но Галина, естественно, не поняла этого движения и его радости. Или все прекрасно поняла. Кто женщину познает…

— Я живу в пяти минутах ходьбы отсюда.

— А если бы в пятнадцати?

— Вы могли бы не согласиться.

— На чашку чая?! Я вообще люблю ходить и гулять.

С легким, ощутимым трепетом и очень быстро Август завел ее в подъезд. Она послушно поднималась по ступенькам впереди него. Он молниеносно открыл дверь и завел ее внутрь.

Замерев, Август ждал, пока она снимет шубу, боясь разочароваться тем, что может увидеть. Главное, ее фигурой, лицо ему очень нравилось.

Она скинула шубу Августу на руки и сразу повернулась к нему. Его взгляд молниеносно скользнул по ее изгибам. Они были восхитительны.

— Вы не разочаровались? — спросила тихо, с вниманием она.

— О чем вы? — «не понял» Август.

— Нет, я так, о своем.

— Проходите, — и он пригласил ее в зал, с новым «накатом» на стенах, выполненным итальянским мастером. Только его мама могла откопать в этом городе итальянца.

— Я лишь сниму сапоги, чтобы не напачкать.

— Да, конечно. — Он как-то даже не подумал о том, что сапоги могут помешать. Чаепитию.

Они вместе прошли в зал, и Август не осмелился, заходя, взять ее за локоть.

— Как красиво! — воскликнула Галина.

— Это моя мамуля любит. Садитесь, пожалуйста.

Она села в кресло, стоящее между пианино и разложенной тахтой.

О чае за весь вечер так никто и не вспомнил. Но Галина не забыла, встала, принесла из кармана своей шубы шоколад и положила его на стол.

— Угощайтесь, пожалуйста.

Галина снова опустилась в глубокое кресло. Август взял маленький коричневый квадратик. Она была в черной шерстяной кофте и вязаной юбке. Ее грудь приятно и вызывающе выступала двумя шарами под обтягивающей тканью. Август отметил это про себя большим восклицательным знаком. Он любил впечатляющую грудь. У нее были элегантно подстриженные темные пышные волосы, одна непослушная прядь падала наискось на правый глаз, и она ее периодически отводила, стесняясь, за ухо. Но прядь выбивалась и падала опять.

— Вот я и у вас в гостях, — произнесла изящная Галина.

— Кто вы, откуда?

— А можно без автобиографических данных? Я не люблю говорить о себе и чтобы обо мне что-либо знали.

Самое удивительное, что за все время их таинственных, неожиданных, непредсказуемых встреч он так ничего и не узнал: ни где она живет, ни с кем, ни ее телефон, ни чем она занимается, ни кто она такая и что вообще в этом городе делает. Ноль, бублик, зеро.

Но ее лицо, глаза, высокая грудь, крутые, упругие бедра, тонкая талия — невероятно завораживали и притягивали Флана. До такой степени, когда уже не думаешь о биографических данных, а хочешь только… Чего он хотел, нетрудно догадаться. Того же, чего хотел «Костя Остенбахен от подруги своего детства Инги Зайонц».

Август отодвинул круглый стул от пианино и сел рядом. Он еще не мог представить, как найти тот мостик, который он сможет перешагнуть, прежде чем осмелится поцеловать ее. Или заключить в свои объятия, сжав цепкими (после занятий волейболом) пальцами ее плечи.

— О ком же тогда мы будем говорить? — продолжил он, взвесив остальные ходы и комбинации.

— А можно ни о ком не говорить?

— Чем же тогда мы будем заниматься? — удивился, по системе Станиславского, Август.

— По-моему… — она смутилась, — вы хотите меня поцеловать и не знаете, как это сделать.

Рот Августа от восхищения открылся.

— Ваша правда. Откуда вы знаете?

— Я догадлива. Разве я не права?

Август вдруг сильно смутился. И не мог произнести ни слова.

— Я подскажу вам выход. Для этого нужно наклониться ближе, взять меня за плечи и… поцеловать. Сначала в щеку.

— А потом? — спросил огорошенный всем этим Флан.

— Как вы спешите. Мы посмотрим. Я никогда ничего не загадываю на потом, я живу одним часом.

— Я… — начал было Флан, чтобы оттянуть неизбежный момент.

— Не стесняйтесь. У вас необыкновенные голубые глаза.

— А вдруг вам это будет неприятно? — Август иногда вел себя, как клоун.

— Наверно, поэтому я вам и предложила. Чтобы мне было неприятно!

Август попытался невольно улыбнуться и вдруг почувствовал, что какая-то сила, помимо его воли, наклонила ему голову, вскинула руки ей на плечи, а губы очень нежно и ласково коснулись ее щеки. Галина немного отклонилась, ее взгляд неожиданно затуманился, и она медленно повернула свой подбородок к его лицу. Августу не оставалось ничего другого, как обнять ее накрашенные губы своими губами и поцеловать их. Она слегка вздохнула, как будто решала, нравится ей это или нет, и вдруг Август почувствовал, как ее грудь неожиданно сильно прижалась к его груди. Легкий жар медом растекся по его жилам и низу живота. Август стал обнимать ее, не стесняясь, она позволяла, не сопротивляясь. У нее были чуть полные округлые плечи и очень женственная спина. Август был рад уже даже тому, что она с первого раза давала обнимать себя, постоянно отворачивая теперь губы, хотя и позволяя целовать себя в щеки, подбородок, шею, виски.

Нетерпеливым и, скорее, резким движением он поднял ее и пересадил на диван. И сразу же, не дав ей опомниться, мягко опустил на спину. Она пыталась приподняться, ей было неловко лежать навзничь, но Август уже пришпилил ее плечи своими ладонями, а губами пытался поцеловать ее губы, которые она по-прежнему несильно, но упорно отворачивала. Он стал покрывать поцелуями ее шею. И целовать уши. Она задышала горячей и чаще, грудь ее стала приподниматься, упираясь Августу в плечи. Ему очень нравилась упругость ее большой, спелой груди, которая к нему прижималась. Август уже больше ни о чем не думал, кроме как увидеть эту грудь, поцеловать, изласкать, вкусить и жадно всосать в губы сосок этой волнующей, толкающей его плоти.

Зацеловывая ее, он незаметно расстегнул на кофте маленькую пуговичку у самого горла. Он уже взялся за вторую, одновременно целуя ее приоткрывшуюся шею, как она остановила его руку. Ее пальцы были прохладны. Галина смотрела ему прямо в глаза. Горела люстра, он не мог сейчас встать и ее потушить. В каждом ремесле есть свои отвлекающие побочные неприятности. В соблазнении — свет!

— Вам неприятны мои поцелуи? — спросил великий провокатор.

— Наоборот, приятны.

Август расстегнул вторую пуговичку, и она сжала его руку сильней.

Женская логика уже в ближайшем будущем будет поражать Августа. Особенно когда они говорили «нет, нет», в безумии сжимая его тело и раздвигая ноги, обвивая ими его спину.

«Может быть, она еще девушка» — с ужасающим холодом подумал Август.

— Мы совершенно не знакомы.

— Вот я и хочу познакомиться, — проговорил тихо он. Она мягко и женственно улыбнулась. — Меня зовут Август.

— Не все сразу. Я только согласилась, чтобы вы меня поцеловали и исполнили свое желание. Я хочу сесть в кресло, опять.

О, как любил Август эти фразы «не все сразу», а постепенно, потом. Он дал ей сесть в кресло, чтобы через десять минут положить Галину на диван снова. Сказуемое скорее напоминало глагол «опрокинуть». Но суть не в лексике. А в чем тогда? В этот заход он расстегнул ее кофту чуть ниже (он был упорный мальчик и всегда добивался поставленной цели). И не дожидаясь возражений, возбужденно впился жадным поцелуем в верхушку ее груди. У Галины была роскошная высокая грудь, едва не выскакивающая из чашек лифчика. Она зашевелилась, но не так страстно и темпераментно, как извивались девушки от его поцелуев и как Август привык.

В самый подбородок Августу упирался верх ее лифчика и край шелковой комбинации. (Да, забывчивый читатель, поверите или нет, тогда все женщины носили комбинации! Рудимент, антиквариат прошлого века.) Он потянул все вниз и наконец лизнул языком ее сосок и, как безумный, стал его зацеловывать. Все больше и больше возбуждаясь от вида ее чудесной груди.

Целуя, он расстегнул кофту до конца, и, обцеловав страстно второй сосок, стал целовать ее живот, через тонкую комбинацию. Однако «соблазнителя» влекли уже бедра и ноги. Он стал сжимать правой рукой бедро и через юбку, как бы нечаянно, поглаживать ее лоно. Она сама не целовала Августа, но позволяла пока ему все, не хватая за руку.

Август был достаточно опытен и уже понимал, что самый главный рубеж, который выглядел, скорее, в виде узкого тоннеля, она без боя взять не даст. Да, будет бой! Если — не без войны. Он попробовал свой коронный прием — в сочетании с заботой:

— Ваша юбка может помяться…

На что она шепотом, тихо ответила:

— Тогда я сяду в кресло, чтобы она не помялась…

Больше Август решил с ней не говорить о превратностях материи, а только действовать. Он не надеялся, что сегодня, в первый же вечер, добьется чего-нибудь существенного, но в будущем он пришел к выводу, что никто, никогда, даже сами женщины не знают, когда они сдадутся, на чем, что их тронет, и они перестанут так рьяно защищать свой фронт. Как будто речь идет о жизни и смерти. Речь же совершенно идет о другом. Возможно, о продлении жизни… Но я зарассуждался.

…А сдаются они всегда, рано или поздно, не тебе, так другому, если уже допустили к ближним позициям и ближнему бою. Можно сказать — штыковому бою.

На юбке сбоку он нащупал молнию и бесшумно расстегнул ее. Юбка ослабла ровно настолько, чтобы пропустить его руку. Август уже гладил междуножье Галины, ее дельту и ласковую кожу ног поверх чулок. У нее действительно была потрясающе нежная кожа. Он удивился, не ощутив пояса, который носили в те времена все. За исключением, может, супермодниц — в Москве. Август еще не встречался с конструкцией чулка, где резинка верхушки держит его сама, — но идея ему очень понравилась. С поясами надо было долго возиться, если хозяйка оного не помогала.

Галина начала извиваться, и Август не понимал, было ли ей приятно, или она старается высвободиться от его руки, либо и то и другое вместе. Так продолжалось минут пятнадцать: объятия, движения, ускользание, ласки, полу-борьба. Юбка задралась вверх к талии, и Август вовсю зажимал ее бедра, попутно пытаясь решить проблему с ее трусиками, — как их снять. (И почему всегда так: мужчина должен добиваться, а женщина должна сопротивляться? А не наоборот! Нет ответа…) Но ее достаточно сильные молодые бедра, зажимание его руки — между и постоянное движение не давали Августу особой надежды на прорыв. Он попытался сжать ее устье через трусики, когда она вырвалась и сказала:

— Я сейчас приду.

Хозяин понял, что она наконец обиделась на его негостеприимство и пошла одеваться и поправлять прическу. Август был чересчур перевозбужден и огорчен. Туалет и ванная находились на другом конце коридора, и он не слышал, что там происходит.

Каково же было его удивление, когда он увидел вернувшуюся Галину в кофте, из-под которой виднелась комбинация, но без юбки и чулок. Его глаза округлились и расширились. Это был великолепный сюрприз.

— Я подумала, что вы правы: юбка действительно помялась…

Она села рядом и дала обнять себя без взаимных объятий. Август почувствовал запах свежей воды. Но тогда еще в его голове не мелькало: зачем женщина подмывается? Он этого не знал.

Он тихо зашептал:

— А может, снять комбинацию? Она может…

— Я знаю, что ты хочешь…

Август потянул ее на диван, и его рука сразу скользнула на ее бедро под комбинацию. Август чуть не закричал от восторга, когда до него дошло! Он был безумно и безгранично удивлен, что подушечки его пальцев касаются… волосков ее лобка, слегка влажных от воды. На ней не было трусиков. Интересная мысль, и не одна, посетила его разум: где она их оставила? Может, она забыла их надеть?.. Кто не был молод…

Не медля и не рискуя, он тут же ладонью развел ее бедра и сразу положил в устье свою ногу. Как бы застолбив территорию. А вы так делали, любезный мой читатель? Но век учись…

Она попыталась отодвинуться, высводиться, а потом тихо произнесла:

— А можно без света?..

Август чуть не взлетел к выключателю. Теперь он становился более уверенным: без света, без трусиков. И сейчас он расстегнет ее кофту…

В мгновенье потушив свет, он успел сдернуть с себя вельветовые джинсы, но не успел снять рубашку. И сразу опустился на Галину, прижавшись нижним «августом» к ее животу. Это тоже была проверка. (Ослику было б ясно! а он все проверял.) Она обняла его несильно и прижала голову к высокой груди, глубоко вздохнув. Август еще сомневался, сдастся ли она и готова ли, но правой рукой уже тянул комбинацию наверх, ощущая шелк ее кожи. Он попытался снять комбинацию заодно с кофтой, но она ни в какую не соглашалась, удерживая его руку. Пути Господни неисповедимы…

Понимая, что сейчас или никогда, Август быстро соскользнул ниже, упершись своим членом в ее лобковую кость. Хорошо — косточку. (Как ты придирчив, читатель!) Она охнула, но едва слышно. Он стал давить на ее лобок, прижимаясь. И едва она ответила ему движением, в котором было скорее поощрение, чем сопротивление, Август быстро сдернул свои трусики, и прохладный воздух охватил его плоть. Невероятно и еще больше возбудив. Его «август» опустился в самый низ ее лобка. Она не пошевелилась: молчание — знак согласия. Август, опустив бедра чуть ниже, приготовился к атаке. Уже никакие возражения или нежелания ее не помогли б: он безумно хотел Галину. Она и не возражала, лишь сжалась и затихла. Август приподнял ее за бедра и сделал первый рывок. Уже в следующее мгновение почувствовав, как его клинок вонзился и вошел во что-то очень влажное, тесное и горячее. Как будто в шелковый бархат. Августа сразу же обволокла неведомая истома и восторг настолько, что он невольно вскрикнул: «О-о!..» И сделал первое возбужденное движение, и второе. В фехтовании оно зовется «колющим», я бы назвал его пронзающим, вонзающим. Если не нравится моя классификация, предложите лучше. Она лежала неподвижно, словно стеснялась или боялась пошевелиться. Август подхватил ее ноги под коленками, закинул вверх, выгнул ее и стал резко, всем торсом, как в судорогах, вонзаться в ее истомное отверстие. Там было сладко, тесно и влажно. Она не издавала ни звука, не делала ни одного движения, а полностью предоставляла ему творить все, что хочется. Стонал Август: вот он, этот момент: первые секунды отдавания женщины, возобладания ею. Отдачи и сдачи. Август двигался все быстрей и сильней. Чувствуя, как закипевшая, безумная волна катится к головке члена. Он сделал еще пару резких качков, протыкающих ее, казалось, насквозь, и — огненный шар, прокатившись по стволу, ударив в мозг, взорвав и то и другое, вырвавшись, унесся в нее и там разлился, на миллионы…

Август почувствовал капельку пота на шее. Она так и была в застегнутой шерстяной кофте, он с благодарностью слизнул эту капельку, поцеловав ее в шею. В ключицу, в щеку, он хотел поцеловать ее в губы, но она опять мягко отстранилась.

Галина лежала неподвижно. Август возлежал на настоящей женщине, ставшей уже его. Это была первая женщина — женщина в жизни Августа. Неожиданно она поцеловала его в шею, сама, и сказала очень тихо:

— Мне нужно в ванную.

Август продолжал лежать на ней, ощущая негу, истому и благодарность.

— Пожалуйста, — прошептала она, — мне очень нужно или будет поздно…

Он опустился рядом, и Галина тут же выскользнула из его рук и бесшумно исчезла.

Август лежал довольный и удовлетворенный, не в смысле секса. Победа далась с первого раза! Для него это всегда будет потом важным моментом.

Она появилась через три минуты с юбкой в руках. Он забрал у нее юбку и потянул на диван. Она легла. Победу нужно было закрепить. Молодой, горячий, темпераментный Август хотел ее снова.

— Уже поздно, мальчик, — проговорила, смущаясь, она. — Где твои родители? Ты ведь не один живешь?

Вместо ответа он развел ее ноги своей ногой и опустился на ее грудь грудью. Ему не верилось, но маленький «август» был опять готов к бою.

Через пять минут все было кончено. Она не сопротивлялась, но весь акт пролежала тихо, безмолвно и неподвижно.

На сей раз она вернулась из ванной в юбке и в чулках. Август тут же вспомнил:

— Я провожу вас…

— Только никогда не надо меня провожать.

Он хотел поцеловать ее в благодарность за удовольствие и за то, что она стала его женщиной (и теперь это останется навсегда, на всю жизнь), но она опять отстранилась.

— Когда мы увидимся снова? — спросил Август.

— Я не знаю.

— Но у вас есть телефон?

— Я позвоню тебе сама.

— Когда?

— Я правда не знаю. Но я позвоню.

— Честно?

Она улыбнулась невольно.

— Да. Я всегда говорю правду. Кажется, я пока оправдала ваши ожидания…

Она их превзошла. Галина уже была в прихожей и быстро надевала шубу.

— Вы забыли ваш шоколад, — напомнил Август.

— Я принесла его для тебя.

Галина неловко, мягко улыбнулась и бесшумно исчезла за дверью.

Уже в пустоту Август проговорил «спасибо». Он был очень тронут этим жестом.

Август почувствовал запах ее кофты на своем теле, и, опомнившись, пошел в ванную. Где смыл остатки спермы, так и не подумав почему-то, что она могла забеременеть. А возможно, он считал, что женщины должны сами об этом знать. Или думать.

Она не звонила уже третий день, и Август извелся в ожидании звонка. Звонила Леда, звонили другие. Наконец телефон зазвонил, и Август, взяв трубку, услышал:

— Это Галина.

— Что случилось?

— Я была занята, прошу прощения.

— Когда мы увидимся?

— Когда ты захочешь.

— Сегодня.

— Только я приеду сама, не надо меня встречать.

— А вы знаете, где находится…

— Я все помню и знаю, не волнуйся. Я буду в шесть часов вечера, это удобно?

— Это восхитительно.

Она рассмеялась и повесила трубку.

Август томился и мучался все это время: он не хотел и думать о том, что больше никогда не сожмет ее сдобного нежного тела.

В шесть вечера в дверь тихо постучали. Август предусмотрительно постелил простыню на диване в зале.

Галина вошла и сразу протянула ему громадную плитку шоколада.

— Это Августу.

— За что? — пошутил он, слегка покраснев.

— Просто так. За то, что ты мальчик, — мягко улыбнулась она.

Август помог ей снять ту же шубу, она была снова без сумки, и пригласил ее в зал. Он никогда не задумывался, почему они ни разу за все время не были в его кабинете. Кроме одной ночи.

Она мельком взглянула на белоснежную простыню и, ничего не сказав, села в кресло.

— Ты умеешь играть на пианино? — она уже называла его на «ты». Это был прогресс.

— Я окончил две музыкальные школы, но помню только «Очи черные» и «Цыганочку».

— Сыграй, пожалуйста.

Август сыграл. И стал рассматривать ее. Она была в облегающем шерстяном платье. Волосы тщательно уложены, с прядью, опять падающей на правый глаз. Он подошел к ней, чтобы обнять и не терять времени на прелюдии, но она проворно выскользнула из его рук, отскочила в другой угол комнаты и встала у телевизора.

Август слегка удивился: она вела себя так, как будто в прошлый раз между ними абсолютно ничего не было. Она не подпускала его к себе, ходя вокруг круглого, полированного, красивого стола, дразня и улыбаясь.

— Что случилось? — удивился неопытный Август.

— Ничего, я просто хочу поговорить.

— В прошлый раз вы сказали, что не хотите ни о чем говорить.

— А сейчас — хочу!

Уму непостижимы две тайны: женщина и смерть.

— Но я хочу вас поцеловать, я очень скучал.

— Потом, — выдохнула ласково она.

— Когда потом, у нас всего три часа времени!

— Это ужасно много, — улыбнулась Галина.

— Для чего? — спросил Флан.

— Для одного поцелуя!

Август медленно обходил вокруг стола, пытаясь схватить ее нежно за руку. Так продолжалось минут пятнадцать — игра в «ловитки». Назовем это «сексуальные салочки», есть и такие. Пока, наконец, хитрым маневром ему не удалось поймать ее за плечи. Август стал целовать ее шею, которая ему очень нравилась. Август всегда предпочитал и любил больше целовать шею, нежели губы. Он ожидал дальнейшего сопротивления, но она не вырывалась. Губы она по-прежнему целовать не давала, а если изредка, как будто украдкой, целовала Флана, то очень коротким, отрывистым поцелуем. Как только Август взялся за ее бедра, которые его сильно возбуждали, и попытался поднять юбку, в надежде коснуться обнаженной кожи, она приложила все силы, чтобы вырваться. И сказала:

— Я сама.

Он развел руки в недоумении, но послушно стал ждать.

— Ляг, — тихо проговорила она, это был не приказ и не просьба. — Я сейчас приду.

Он схватил ее за руку, не веря.

— Я обещаю, я сейчас приду.

И она, мягко высвободившись, вышла из зала.

Август медленно, в задумчивости, погасил свет, снял рубашку и джинсы и сел на диван. Он надеялся, что сегодня вечер будет вечером объятий, стонов и поцелуев. Но после ее вырываний и убеганий он не поверил своим глазам, когда она вернулась опять в комбинации. Сняв платье и чулки, она, однако, набросила на плечи какую-то из его рубашек, висевшую в ванной.

Пять минут у Августа ушло, чтобы уложить ее на лопатки на диван. Рубашку она ни за что снимать не хотела, как он ни бился. На вопрос «почему?» ответом было загадочное молчание. Она даже переставала дышать, но не отвечала ни на один его интимный вопрос.

Она пропустила его руку между своих голых под комбинацией бедер. Но как только он забрасывал ногу между ее колен, начинала сильно сжимать их, не давая раздвинуть.

После десятиминутного сопротивления и его поцелуев она неожиданно сдалась и дала ему лечь на себя, потом медленно, в раздумье, развела ноги. Но не широко, а едва-едва, ровно настолько, чтобы ему с трудом хватило пространства втиснуть свой торс между ее нежных сильных бедер.

Дальше все происходило точь-в-точь как в первый раз, один к одному: она лежала неподвижно, словно боясь пошевелиться. Он забрасывал ноги Галины вверх, переламывая их пополам, попадал в горячее влажное отверстие, начинал делать резкие движения, стараясь вонзиться до конца к о н ц а. Ее слегка полный зад, который она не желала приподнимать, мешал ему погрузиться на полную глубину — до упора, плюс нераздвигающиеся как следует бедра. Через три минуты подобных движений он, давя крик удовольствия, кончал, целуя и кусая ее шею. Она не издавала ни звука, а только лишь учащенно и глубоко дышала. Август даже не мог понять, что она чувствует, когда он на ней, в ней, с ней. Ответных телодвижений никогда не следовало, звуков — тоже. Хотя она, когда он вставлял уже, давала ему делать все, что он захочет.

Потом она шла мыться и возвращалась в той же ненавистной Августу комбинации, которую он готов был разорвать на куски. Говорила, что ей пора уходить, но по его мановению ложилась рядом и через какое-то короткое время как бы нехотя опять отдавалась, уступая себя ему.

За час Август кончил три раза и только сейчас осмелился прошептать ей на ухо:

— Тебе понравилось? Ты… кончила?

В ответ, как всегда, были молчание и тишина. И лишь единственный раз Галина прижалась к его шее, поцеловав его дольше обычного.

Август так и не мог понять, нравится ли он ей, возбуждает ли это ее, нравится ли ей сам акт и нужен ли он ей вообще. Рано или поздно она всегда уступала ему, но тихо, беззвучно, без страсти и темперамента, лишь иногда неожиданно стиснутые плечи или учащенное дыхание наводило на мысль, что она что-то испытывает. Но почему так тайно, тихо, бесшумно?

У Августа никогда еще не было настоящей женщины, а тем более такой загадочной. Он ничего о ней не знал, совершенно ее не понимал, но с каждым свиданием хотел Галину все больше и больше. Уж очень сладкими были оргазмы внутри нее и то, что он ощущал потом.

В следующий раз, надевая шубу (когда она все же отдалась ему после «салочек» и прочего), дама достала из кармана большую плитку шоколада и, стесняясь, произнесла:

— Это тебе.

— За что? — полуулыбнулся Август.

— Ты очень, очень милый мальчик.

Это была ее единственная похвала и комплимент ему, и она мягко, застенчиво улыбнулась. Провожать себя, несмотря на поздний вечер, она категорически не позволила.

Теперь Галина приезжала к Августу через день. Потому что он требовал — и страшно обижался, если она не находила времени. Галина не хотела его обижать. И всегда уступала, как капризничающему малышу. Она мало говорила, ни о чем не спорила, всегда с тихим интересом слушала его и из-под пряди волос внимательно разглядывала Флана, словно пытаясь изучить что-то или запомнить в его лице.

Но едва он видел вздыхающую грудь, спелые женские губы, бедра, колени, светящиеся сквозь прозрачные чулки, как безумно хотел и желал ее. И ничего не мог с собой поделать. Ему не хватало ни терпения, ни выдержки просто так сидеть с ней и разговаривать, он даже не успевал предложить ей чай, будучи гостеприимным мальчиком. Ему хотелось сразу возлечь на нее и задушить в своих объятиях. Пусть тихую, молчаливую, но уступающую, сдающуюся, отдающуюся ему. Ему — и никому другому.

Все их свидания происходили одинаково: сначала начинались «сексуальные салочки» и он никак не мог затащить ее в постель. Потом она, устав сопротивляться, шла в ванную, успев выключить свет в зале. Возвращалась Галя довольно быстро, но всегда в комбинации и тонкой кофточке. Единственное, чего удалось добиться Августу, и то не сразу, а со временем, чтобы она снимала лифчик и он мог свободно целовать ее грудь. Его восхищала ее большая, мягкая и в то же время упругая грудь. Он целовал Марту не больше десяти раз, она уже чувствовала, что он перевозбужден, и теперь сама, мягко и нешироко раздвинув ноги, с готовностью пропускала его «августа» внутрь себя.

Только один раз с ее губ сорвался стон, когда ему показалось, что он пронзил ее до горла. Август всегда кончал в нее, она не возражала, она не говорила ни слова о беременности, она вообще ничего ему не говорила. Тихо шла в ванную, возвращалась и бесшумно опускалась рядом, зная, что он хочет ее еще. Едва она ложилась, он возбуждался даже без прикосновений к его телу, лишь ощущая соприкасание ее бедер через тонкую комбинацию.

За вечер она обычно отдавалась ему три-четыре раза. Август был юн, он готов был продолжать это еще и еще, пятый, шестой раз, но страх неожиданного прихода отца раньше времени останавливал.

В этот вечер, после нежных и особо откровенных актов, Галина вдруг разрешила Августу проводить ее до трамвая. Падал мягкий редкий снег. Она шла, взяв его под руку, чтобы не поскользнуться. Когда совершенно неожиданно он услышал до боли знакомый голос:

— Куда это ты бредешь, не глядя?

Они оба подняли голову, оторвавшись от разглядывания снежинок и льдинок под ногами. Перед ними стоял отец Августа, еще стройный, красивый, привлекательный мужчина средних лет, выше сына на голову.

— A-а… познакомься, папа…

— Галина, — мягко сказала его спутница.

— Очень приятно, а я отец Августа.

— Я о вас много слышала.

— Надеюсь, хорошее?

— Даже очень, моя подруга учится у вас на факультете.

— Я польщен. Уверен, что Август как джентльмен проводит вас до дома.

— Спасибо, — произнесла Галина. — Рада была познакомиться.

И они тронулись дальше. Еще б чуть-чуть — и отец застал бы их раздетыми, подумал Флан. Голыми! Впрочем, Галина никогда не была голой, на ней всегда была надета темная комбинация.

— Только до трамвая, — повторила она на остановке.

— Но почему? — никак не мог понять Август. (Город был темный и отрицательных элементов в нем было хоть пруд пруди.)

— Так будет лучше.

— Несмотря на приказ папы?

— Я думаю, это будет не первый раз, когда…

Уже услышав шум подходящего трамвая, Август достал единственный рубль, который отец оставлял ему на день, и протянул ей, чтобы она заплатила за трамвай.

Галина, вдруг покраснев заметно, резко оттолкнула его руку, вскочила в яркий вагон трамвая и, как показалось Августу, обиделась.

Целых три дня она не звонила. Больше процедуру предложения денег Август не повторял. Тогда женщинам деньги были не нужны от мужчин. Сегодняшним дамам только и нужно, что деньги. Все течет, все изменяется.

Приближался Новый год. Для Августа было два самых торжественных праздника — Новый год и день его рождения, который следовал сразу за Новым годом — пятого января.

— Где ты собираешься встречать новогоднюю ночь? — спросил его папа за поздним ужином. — Хочешь со мной у родственников?

— Нет, па, спасибо. Я буду с девушкой.

— Той самой, с которой я встретил тебя на улице?

— Да, скорее всего.

— Куда вы пойдете? Привлекательная, необычная дама.

— Не решили еще.

— Но ночевать ты вернешься, надеюсь, домой?

— Если не вернешься ты.

— Ах, вот уже как!

И они оба рассмеялись.

На следующий вечер папа ушел в театр, и к Августу в гости приехала Галина. Он отложил «сексуальные салочки» на полчаса. Зная, что их не избежать, и спросил:

— Где ты хочешь встречать Новый год?

— А Август?

— С тобой.

— Но мне некуда пригласить тебя, — сказала тихо Галина.

— Я приглашаю. Мои друзья уехали в Москву на праздники и оставили мне ключи от квартиры в центре.

— Мы будем только вдвоем?

— Еще одна пара. Мой приятель из института, он певец в студенческом ансамбле, и его девушка.

— А кто будет все готовить? Ты хочешь, чтобы я?

— Его подруга все приготовит, а с нашей стороны алкоголь и прохладительные напитки.

— У меня есть бутылка…

Августа безумно трогала ее доброта, всегда.

— Не волнуйся, пожалуйста, у папы все шкафы и тумбочки забиты бутылками, подарками от больных. Лишь бы хватило сил донести.

— Я тебе помогу.

— Тогда двинемся отсюда, скажем, в девять часов, а с ними я договорюсь на полдесятого.

Галина встала, пошла в прихожую и опять из кармана шубы принесла красивую плитку шоколада.

— Спасибо большое, но… — начал было Август.

— Это тебе спасибо, — промолвила она.

— За что? — искренне удивился он.

— За продолжение того, что продолжается.

По крайней мере теперь он понял, что ей приятны их свидания.

— Мне нравится встречаться о тобой. Только жаль, что ты боишься гулять со мной в городе.

— Я не боюсь… Я боялась, что тебе нравятся одни малолетки.

— Честно, не очень. Они ничего не знают и их многому надо учить.

Она застенчиво улыбнулась. Но как только он шагнул к ней, быстро переместилась на другую половину зала. «Сексуальные салочки» начались.

Он даже не спрашивал ее, почему, зная, что ответом ему все равно будет молчание.

— Давай, пожалуйста, не сегодня… — попросила Галина.

— Сегодня и только сегодня! — воскликнул Август.

На этот раз она сдалась быстрее, и через миг он уже находился на ней. Ее комбинация была скомкана к талии, и он беспрепятственно гладил ее голые, возбуждающие его бедра.

К великому удивлению и неверию Августа, когда он стал на ощупь входить в нее, не сразу попадая, она, едва коснувшись его члена, направила головку вглубь своего лона и сразу убрала руку ему на плечо.

— Это было приятно, — сказал Флан, — коснись еще.

Но она опять лежала молча, не двигаясь.

— Почему ты боишься меня касаться или целовать? Что тебе мешает?

Она вдруг обняла его плечи и совершенно неожиданно крепко поцеловала, взасос. Потом прошептала:

— Возьми меня… Только нежно.

Он брал ее, как она просила — нежно, но темпераментно. Взорвавшись в сладком оргазме через несколько минут.

Но его по-прежнему волновал и мучил вопрос — что же испытывала она?!

В девять часов в новогодний вечер они вышли из дома Августа. В руках у них были сумки с шестью бутылками, две из которых были с шампанским.

— Кто столько выпьет? — удивленно спрашивала Галина. — Они?

— Принесем назад, если не выпьют.

— Куда назад?

— Ко мне домой.

— А как же…

— Давай поговорим о грядущем Новом годе, — предложил Флан.

Она улыбнулась.

— Нам никак не удается поговорить, да?.. Но это не моя вина.

— Будь почаще виноватой.

— Ты хочешь каждый вечер?

— Это было бы очень приятно.

— Откуда же у тебя хватит сил — на учебу?..

— Я бессильный буду учиться.

Она мягко улыбнулась.

Август не знал точно номера квартиры, он помнил зрительно и уже полчаса ждал на углу приглашенных гостей.

Наконец в десять вечера из такси вывалился стройный Руслан со своей дамой. Они обнялись с Августом и коснулись щеки три раза, сказав кавказские приветствия. Галина с удивлением смотрела на процедуру.

— Что случилось? — спросил встревоженный Август.

— Нинка все не могла остановиться готовить, а я не мог поймать такси и забрать ее раньше.

Вчетвером они поднялись на пятый этаж. После возни с ключами и, как всегда, неоткрываемыми замками все наконец вошли вовнутрь. И сразу стали оглядываться. Им предстояло провести здесь целый год жизни.

Это была однокомнатная квартира, с большой кроватью у стены и периной на ней. Видение вызвало у Августа не самые приятные воспоминания. Скорее, очень не. О его единственном в жизни провале. На кровати ромбом лежали три пуховые подушки. Кто-то останется без нее, в шутку подумал Август.

Шел одиннадцатый час, и все стали быстро готовиться к празднику. Накрывать, открывать, откупоривать, раскладывать, нарезать, украшать… (Не хочу утомлять нетерпеливого, но любезного читателя перечислением массы других глаголов.) Август открывал бутылки, все, кроме шампанского. Пары, приятно возбужденные мелкими и средними хлопотами, наконец сели за стол. Все было красиво сервировано, и даже с хрустальными фужерами. Руслан был бабник, ловелас, трепач и красавчик, и он произнес первый тост.

— Я никогда не думал, что буду сидеть в обществе таких прекрасных дам. Нину я встретил три дня назад, Галину только сейчас, и я считаю, что первый тост и, кажется, последний в уходящем году, мы должны выпить за них!

Все выпили крепкие напитки. Потом тосты посыпались как из рога изобилия. Руслан погнал четверку, как «русскую тройку»! И к двенадцати все четверо были уже достаточно «под градусом» и веселые. Август только потом понял, почему певец так гнал лошадей. Дамы, как ни отказывались, но под натиском и настойчивостью кавалеров пили.

Полночь и пиканье часов по радио чуть не прозевали. Телевизора в квартире не было, да тогда и не принято было встречать новогоднюю ночь с включенным ящиком. По ТВ ничего не показывали, кроме тоски.

Август успел выкрикнуть:

— За Новый год и чтобы он был лучшим в нашей жизни!

Все выпили и стали пробовать блюда, приготовленные Ниной. Через полчаса мужчины оказались на кухне вдвоем. Руслан закурил:

— Ты ее уже трахал? — спросил с интересом он.

— Фу-у, как пошло, Руслан! — ответил Флан.

— Извини, ты с ней спал уже?

— Это не важно, говори, чего ты хочешь.

— Тогда я первый занимаю кровать, я ее еще не целовал даже!

— На здоровье, лишь бы тебе и ей было приятно. А где мы будем, на кухне нет даже двери.

— Какая разница, она такая пьяная, что ей все равно. Хочешь, сиди в комнате, отвернитесь только к окну. А я включу музыку погромче.

— Ты что, серьезно?!

— А что? Ну, выйди на балкон, если ты такой стеснительный. Пообнимаетесь там.

— Полчаса тебе хватит? Я боюсь, что она замерзнет…

— Ты услышишь, — заржал Руслан.

Август, вернувшись, сел рядом со слегка выпившей Галиной. Они первый раз пили вместе, и у нее это красиво получалось. И вообще, она вела себя очень воспитанно и весьма элегантно, как леди. Уже громко играла запущенная кассета «Битлз». Это был сигнал.

— Я хочу подышать свежим воздухом, — сказал Август, — накинь прекрасную шубу и мы выйдем на балкон.

Слегка пошатнувшись, Галина заглянула в прихожую, а потом Август вывел ее на балкон. Едва они вышли, свет в комнате погас.

Август сразу обнял свою даму, обхватив ее за талию под шубой. Он был исполнительный мальчик: просьба друзей — это святое.

— Поцелуй меня, хоть в честь Нового года!

Август был в пиджаке и водолазке. Галина отогнула его воротник и поцеловала в шею. Это был героический подвиг. Тогда Август захватил ее рот губами и стал чуть прикусывать. Он думал, что сейчас начнутся «сексуальные салочки», но она не сопротивлялась. Они целовались в губы! Спустя столько времени.

Неожиданно из комнаты начали доноситься громкие стоны.

Она как будто их не слышала:

— Я хочу закурить, — проговорила Галина, — это удобно?

Сигареты его друга лежали в комнате на столе. Август тихо приотворил дверь. Звуки ударяющихся тел, стоны, крики слились в общий коктейль.

Август постарался на цыпочках, чтобы никого не спугнуть, пробраться к столу в середине комнаты. Его рука уже опустилась на пачку и теперь искала спички, когда он услышал:

— Мне плохо, меня тошнит…

В следующее мгновение он увидел, как голый Руслан соскочил с кровати и, пошатываясь, побежал в ванную, откуда принес ведро и поставил его в изголовье. И сразу же залез на нее опять, уже забрасывая ноги дамы себе на плечи. Уже потом, много лет спустя, Август узнал, что эта позиция называется «любовь с эполетами». Правда, вместо любви стояло другое слово.

Август никогда не видел полового акта со стороны. И безусловно, как всякого любопытного мальчика, его это интересовало.

Фигура друга стала двигаться и через минуту послышалось шлепанье тел и удары друг об друга. А также скрип кровати, который, как казалось ему, слышал весь дом. Август, не дыша, выбрался на балкон. Он забыл притворить дверь, и теперь звуки, издаваемые сплетенными в акте телами, отчетливо слышались на улице.

Галина, похоже, ничего не замечала. Она затянулась зажженной сигаретой и мягко выпустила дым в воздух. Август первый раз видел ее курящей.

Она посмотрела с улыбкой на него:

— Ты умеешь курить по-цыгански?

— Нет, — сказал неправду Август. Он хотел ощутить ее губы. Именно потому, наверно, что она их не давала целовать.

Галина опять затянулась и, открыв рот Августа двумя пальцами, выдохнула нежно дым в него.

— Подожди, не выпускай! Теперь ты мне, — она приоткрыла губы.

Забыв про дым, он сильно поцеловал ее взасос в губы. Так сильно, что она вскрикнула. И вдруг неожиданно прошептала:

— Еще!..

Они целовались теперь упоенно и страстно в губы. Видимо, алкоголь подействовал даже на нее. В комнате в это время творилось что-то невероятное. Оттуда неслись крики, вопли, стоны, как с поля боя. Руслан «занимался любовью» с Ниной. Шла дикая битва, и было неизвестно, кто кого побеждал.

Вдруг женский голос воскликнул:

— Ведро…

Рвотные спазмы, и через мгновение опять звуки бьющихся тел.

Август, вдруг трезвея, предложил:

— Хочешь посмотреть?

— А это удобно? — не удивилась Галина.

— Они все равно ничего не слышат, пойдем.

Он потянул ее за руку в комнату, однако Галина осталась на пороге.

— Не дает кончить, — смеялся, задыхаясь, Руслан, — ее тошнит все время.

— Дай ей вырвать, — посоветовал Август, — а потом закончишь.

— Пусть рвет, пока я кончаю!

Это что-то новое, подумал Август. Их торсы снова стали биться друг о друга, ноги дамы летали в воздухе, а стройное тело джигита вонзалось между летающих ног.

Сквозь стоны слышались ее мольбы:

— Меня сейчас вырвет.

Кавалер, не сбавляя скорости, брал ее за волосы и склонял голову с кровати к ведру. Как выдерживает все это человеческое тело одновременно, подумал Август. Наконец ее стало рвать и Руслан сбавил скорость и обороты.

— Август, принеси ей полотенце из ванной, — попросил он. — А то от нее будет пахнуть.

Август готов был провалиться сквозь пять этажей, он все еще сжимал руку Галины, стоящей в проеме балкона.

Он пробрался в ванную и принес полотенце.

— Август, — взмолилась лежащая Нина, — спаси меня.

— Руслан, дай ей передохнуть, — заявил спаситель твердо.

— Хорошо, — согласился певец-боец. — Пять минут, не больше.

Сердобольный Август дал Нине стакан сока со стола, который она благодарно приняла мокрой от пота рукой.

Я не думаю, что уникален в описании подобной новогодней ночи. Таких ночей по России миллионы. Девушек спаивают, а потом… О сколько их потеряли свою девственность в новогоднюю ночь! Не счесть им числа.

Но удивило Августа другое: что Галине было совершенно безразлично, что происходило в комнате, и не вызывало у нее абсолютно никаких эмоций. Никакой реакции.

Руслан, надев плавки, сидел за столом, выпивая лимонный спирт, который производил дядя Флана. В те времена никто и понятия не имел о треугольных мужских трусах, поэтому самые крутые модники носили нейлоновые плавки.

Галина незаметно, спросив взглядом, взяла со стола еще одну сигарету и курила ее, стоя на балконе.

— Я готова, Руслан, иди сюда, — послышался с кровати пьяный голос.

Руслан возлег, и через минуту Август-наблюдатель уже слышал удары тел, стоны, захлебывания, — даму опять тошнило. И сразу же — звериный крик и вопль, кто-то кончил. Раздались совершенно неожиданные звуки, и Нину наконец вырвало в ведро, второй раз. Занятие любовью — по-российски. Вряд ли у англичан бывают такие новогодние ночи. Они слишком чопорны и не умеют так веселиться.

Август бесшумно вышел на балкон и стал быстро целовать Галинину шею, пахнущую свежим воздухом, январем и Новым годом. Чтобы поскорей забыться. Он хотел ее, хотел очень сильно, но, естественно, ни за что не хотел ложиться на ту же кровать, в те же простыни.

— Пошли ко мне, я хочу, чтобы мы остались вдвоем, — сказал Август.

— А родители? — мягко выпуская дым, спросила Галина.

— Папа вернется только под утро и ко мне в кабинет не войдет.

— Я буду смущаться, — задумчиво проговорила она.

— Ты всегда смущаешься. Я помогу тебе преодолеть смущение, — пообещал он.

Август помыслил, что хотя бы сегодня они не будут играть в «бега», так как в кабинете не было для этого места, он был в два раза уже зала.

Она затянулась глубоко, раздумывая. И улыбнулась. Августу было непривычно видеть, что она курит. У него никогда не было курящих девушек. В городе женщины вообще не курили, это было категорически запрещено и считалось таким же позором, как если бы она полуголой, без трусов и с бутылкой в руках вышла на улицу. (Пройдет двадцать лет — и по Москве будут ходить молодые девушки с бутылками в руках. Не стесняясь! Чего не увидишь даже в США.) И только самые модные, самые броские или бесстыдные из женщин осмеливались курить, но не на людях.

— Тебе не нравится, что я курю? — вдруг спросила она.

Август неопределенно хмыкнул.

— Я делаю это очень редко, позволь мне, пожалуйста. Сегодня новогодняя ночь, и больше такой не будет никогда.

— Конечно, — согласился Август.

Они сели за стол выпить на прощанье с полураздетой Ниной и обнаженным Русланом. Те, по всему, готовились к новому бою и сейчас подкрепляли свои силы.

Расцеловавшись и договорившись, как передать завтра ключи, они вышли на улицу, сразу схваченные свежим, пробирающим предутренним холодком. Галина взяла Августа под руку и, прижавшись всем телом, пошла рядом. Они первый раз шли по городу вместе. Август попутно думал, сколько раз ему придется подраться, прежде чем они дойдут до дома. И жалел, что не взял нож. Но или час был счастливый, или ночь волшебной, драться ему ни с кем не пришлось. Не то все еще не вывалили на улицу, не то уже свалили с нее.

В четыре утра они бесшумно вошли к нему домой. Галина на десять минут отпросилась в ванную и пришла, пахнущая французским мылом и свежей водой.

Смешно, но тогда еще шампуней, жидкого мыла, лосьонов и в помине не было. Много чего не было из того, что появилось в 80‑х и 90‑х годах. Но жили, кажется, счастливей. Правда, стал появляться «бадузан» — кто его помнит сейчас?!

Август сразу уложил и обнял свою даму, начав сжимать и мять ее грудь. Он не мог дождаться, когда она станет его. Он был возбужден уже самой новогодней ночью. И то, что они впервые до утра будут вдвоем. Она почти не обнимала его, но возбужденно дышала, даже издала стон, когда он закусил в поцелуе ее грудь. И вдруг ее рука, как ему показалось, довольно властно и нетерпеливо направила его член, чтобы он не скользнул выше, внутрь разгоряченного влагалища.

Август рвал и мял ее тело, кричал, бушевал и терзал его изо всех сил. Он был перевозбужден и слегка пьян. А это расслабляет и снимает оковы. Два часа безостановочно они занимались любовью, пока не услышали звуки в коридоре.

— Может быть, ты хоть сегодня снимешь свою бесценную комбинацию? — прошептал Август.

Галина ничего не ответила и только потянула его на себя. А когда он вошел в нее и стал таять внутри, она закрыла ему рот ладонью и сама обхватила голыми ногами его рвущиеся в бой бедра.

Август заснул, когда почти светало. Сон был короткий, и, проснувшись, как от толчка, он удивился, что на диване в кабинете было так свободно. Август с удивлением приподнялся: Галины не было рядом. Ее платья в кресле — тоже. Надев шорты, он вышел в коридор, шторы на двери в папину спальню были задернуты. На вешалке ее шубы тоже не было. Август не представлял, когда она ушла. Но был огорчен и удивлен. Он знал, что самый лучший секс, самый мощный и энергичный — утром. Или днем. Так всегда было с Лаурой. Да и с другими он встречался только в дневное время, когда не было родителей. Август вернулся, лег в постель и с мыслями о грядущем дне рождения заснул.

Обычно день рождения Августа в городе считался событием, и на вечер к нему стремились попасть многие. Но попадали избранные.

В семь часов они выпили с папой по бокалу шампанского за ужином и обсуждали будущее. Папа пил два раза в год только полусладкое шампанское, и это была великая редкость увидеть в его руке бокал.

— Как ты хочешь справлять свой день рождения, Август? И кто будет все готовить, мама — в Москве?

— Я хочу справлять один, — неожиданно объявил Флан.

— Как это, никого не пригласишь?! Такого никогда не было.

— Наверно, я начинаю задумываться: зачем нужны парки, фонтаны, цветы?

— Это уже очень неплохо. Ну, совершенно один ты не будешь, я так думаю. Даже подозреваю…

— Я хочу пригласить только Галину.

— И до которого часа ты хочешь, чтобы я «испарился», как ты модно выражаешься?

— Ты можешь быть с нами.

— Спасибо, что пригласил. Я выпью первый бокал за твое здоровье и уйду. До полуночи можешь смело рассчитывать, что я не появлюсь. Позже ей уже не на чем будет возвращаться домой.

— Спасибо, папка, — воскликнул Август и поцеловал его всегда выбритую душистую щеку.

— Я закажу тебе в центральном гастрономе у директора много всяких вкусных вещей, которые ты любишь. А выпивки дома любой — пей не хочу!

Они договорились, что он пригласит свою гостью на шесть вечера.

С утра у Августа не было отбоя от звонков и поздравлений. Звонили даже те, про кого он совершенно забыл во время учебы в институте. Если считать это учебой. И абсолютно все мягко-вкрадчиво спрашивали, как он собирается справлять свой день рождения. Он отвечал, что переносит его на пару недель, до возвращения мамы. Все, конечно, ожидали приглашения на будущий вечер.

Гостья появилась ровно в шесть, в красивом, облегающем ее изящную фигуру платье.

Папа Александр поздравил ее с Новым годом, а также — с днем рождения Августа, после чего, наклонившись, поцеловал в щеку. Она, вспыхнув, засмущалась.

Из белого пакета гостья достала огромную коробку конфет, на которой было написано «Три богатыря», а потом — большой махровый шарф темно-синего цвета. Август был весьма тронут ее вниманием и продуманностью подарка. Это был его любимый цвет.

— Под цвет твоих глаз, — произнесла застенчиво Галина. И Август, несмотря на присутствие папы, зардевшись, нежно поцеловал ее в щеку, около губ. Она вся заалела от смущения.

— Ну, теперь, когда вступительная часть закончена, прошу перейти к торжественной.

Стол ломился от всяких невиданных яств, от крабов до балыка, от французского сыра и печенки до исландской сельди в винном соусе.

Родитель торжественно открыл шампанское и стал разливать его по бокалам. Августу нравилась интимность обстановки.

— Сынок, я хочу поздравить тебя с днем твоего светлого рождения и пожелать тебе исполнения всех главных желаний. Я знаю, как ты любишь Москву и как мечтаешь попасть в столицу. Поэтому мой подарок тебе — железнодорожный билет в оба конца. На зимние каникулы после сессии ты поедешь в Москву, а жить будешь у родственников.

— Спасибо, папа, — Август, дотянувшись, поцеловал его в щеку.

Они выпили, и папа стал ухаживать за Галиной. Через час он, деликатно сославшись на поздний вызов, ушел.

Август налил себе и своей даме еще шампанского. Галина встала:

— А теперь — самый главный подарок: я иду в ванную и через пять минут жду тебя в кабинете.

Август не поверил своим ушам.

Неужели она придет голой, без комбинации, мечтал он, не надеясь. Одновременно застилая диван-кровать. Но она пришла в ней, как обычно. Хотя и была чем-то возбуждена. Это были самые сладкие моменты ее отдавания Августу за все их свидания. Он не мог насытиться ее телом и ею. Возбуждаясь снова и снова, Август даже поставил рекорд — пять раз.

Однако ровно в полночь она уже шла к своей шубе, надела ее и как бы невзначай достала из кармана громадную плитку шоколада. Ни за что не разрешив себя проводить, она поцеловала его в щеку и ушла, словно растворившись, как исчезла. Навсегда…

Больше Август никогда в жизни не видел ее и не знал, что случилось.

Он ждал ее звонка до отъезда и после приезда из Москвы. Однако более никогда бесфамильная Галина не звонила ему и не появлялась в его жизни.

Кто женщину познает…

Спустя месяц Август возвращался из института поздно вечером, пересекая центральную площадь. Неожиданно его окликнули, он обернулся, это был Омар, который учился на нац. факе.

— Как жизнь? Где ты пропадал?

— Я был в Москве.

— А где твоя девушка в коричневой шубе? Я один раз «пас» тебя, когда ты стоял с ней ночью на трамвайной остановке.

— Галина? Она загадочно исчезла.

— Я знал ее еще раньше. Ты знаешь, какая у нее кличка? «Марта»! — Его друг улыбнулся.

— У тебя есть ее телефон, ты знаешь, где она живет?

— Этого никто не знает. Она никому не дает своего телефона. Марта возникает так же таинственно, как и исчезает.

Глава 11

Бэла

Любовь и страсть кавказской девушки отличается от европейской.

В институте Август давно заметил, что на него все время смотрит одна и та же девушка. Где бы он ни появлялся, он всегда ловил ее безмолвный взгляд. Она была достаточно высокой, с крупной рельефной фигурой и носила высокую прическу «бабетта». (Которая называлась по имени героини Брижит Бардо.) Поверх «бабетты» был завязан прозрачный, почти незаметный, маленький шарфик. Она была националка, они были обязаны носить что-то на голове: платок, шарф или косынку. Те, кто посмелее и помоднее, носили лишь легкую, едва заметную повязку. «И волки целы и овцы сыты». Именно такая была завязана поперек ее высокой, взбитой прически на голове. Внешне она ничем не напоминала кавказскую девушку, хотя в, лице ее и было что-то экзотическое, нерусское. Ну да в России много кровей перемешалось. Как нигде в мире. Только двести сорок лет татаро-монгольского ига чего стоили лицам женщин. Кстати, нигде в мире нет красивее женщин, чем в России. Это заявляет умудренный скорбью автор, помыкавшись по всему белу свету.

Августу вполне хватило романов о Лаурой и Мадиной, и к новым флиртам, к новым «бэлам» он не стремился. К тому же отец был категорически против, зная, что это кончается стрельбой, поножовщиной и кровной местью. У него был один сын, и терять его он не собирался.

Девушкам также было запрещено встречаться с иноверцами под страхом ссылки в село, обривания наголо головы, погребения в черный платок и обета вечной девственности, без замужества и жизни рабы, прислуживающей своим горным родственникам. Раз в год такое случалось в городе и, когда это происходило, об этом долго, настойчиво и пугающе ходила молва. Смелая, изящная, преступившая законы девушка хоронилась заживо. А если б она не была изящной — на нее б никто не позарился.

В Москве на каникулах у Августа произошел один из самых бурных, темпераментных романов, который он до сих пор переживал и ощущал во всех затаенных уголках юного тела.

Однако Август постоянно ловил взгляды восточной красавицы и даже привык к ним, невзначай или искоса разглядывая ее фигуру. Или, проходя мимо, нечаянно погружался взглядом в глаза — у нее были большие, будто с легким испугом, черные глаза.

Каждый день она приходила в новом платье и косынке в виде повязки. Косыночка обязательно гармонировала с цветом платья и была продернута золотой ниткой. Качество нарядов и их количество говорили, что она из зажиточной, богатой семьи.

Вернувшись на лекцию после перерыва, Август, к своему удивлению, обнаружил в книге «Древнерусская литература» записку, написанную красивым, крупным, старательным почерком, с наклоном.

«На Главпочтамте Вас ожидают два письма. Пожалуйста, прочтите их.

И не судите меня строго… Я все знаю и понимаю — между нами пропасть».

Август решил, что кто-то из веселых сокурсниц разыгрывает его, но так как путь домой все равно пролегал мимо Главпочтамта, то он на минуту зашел в него и предъявил в окошко на букву «Ф» студенческий билет.

К его изумлению, ему протянули два письма, подписанные тем же красивым почерком. Лаура обычно писала ему на домашний адрес.

На лекции Август открыл первое письмо. Своим высокопарным, страстным, пылким слогом оно могло посостязаться с персидскими или китайскими поэтами романтических веков.

В письме было признание, что она уже давно, почти год, безумно, страстно и безнадежно влюблена в Августа. Она подробно и нежно описывала каждую черточку его лица и фигуры. Как она любуется им и его одеждой, походкой, ногами, руками, взглядом, и всем, всем, что исходит от него.

Август никогда не читал и не встречал такой страстности в слоге, а начитан он уже был к этому времени предостаточно. Во втором письме она раскаивалась, что осмелилась написать первой и первой переступить через все законы и запреты, правила и приличия и объясниться в любви, будучи девушкой. И что ее на этот шаг толкнуло отчаяние. Но, писала она, ее чувства гораздо сильней и стихийней, гораздо глубже и безумней, чем все правила, приличия и представления. Она просила простить ее, не судить строго и позволить лишь изредка, когда она совсем не сможет справляться со своими чувствами, писать ему. И предавать свои эмоции и волнения бумаге. Внизу без прощания стояло лишь одно имя — «Бэла».

Он не думал, что имя настоящее. Август убрал письма в папин кожаный портфель, который носил, и задумался. По некоторым деталям было ясно, что она училась с ним в одном институте, иначе у нее не было бы столько времени наблюдать за ним. Но в заведении, в котором находилось около тысячи человек, половина из них девушки, определить ее было невозможно. Даже при помощи его всемогущих друзей. Да он бы и не попросил, это значило бы открыть тайну таинственной незнакомки. Несмотря на это, Августу захотелось взглянуть на нее хотя бы издали. Только раз. Его поразили высокий эпистолярный слог и ее страстная любовь.

Письма стали приходить по два в неделю, как минимум на шести листах, исписанных красивым, старательным почерком. О, она была умна, тонка и наблюдательна. Из писем скаладывалось впечатление, что у нее была возможность наблюдать за ним почти каждый день, кроме воскресенья. И этот день был днем ее траура, когда она не видела Августа. На его курсе и в группе не было ни одной Бэлы, хотя это мог быть, и скорее всего был, псевдоним. Прекрасно известный всем, кто знаком с творчеством Михаила Юрьевича Лермонтова. В посланиях не было ни одной ошибки, из чего Флан предположил, что она учится либо на факультете иностранных языков, либо на русском.

Его слегка интриговала и интересовала внешность загадочной поклонницы, как интересовали и интриговали ее письма с подробным описанием Августа и его действий. И все в превосходной степени!

Дама, разглядывающая Августа, продолжала это делать, но теперь это было реже — может, раз-два в неделю. Складывалось впечатление, что она устает смотреть на него без всякого продолжения.

Заниматься приходилось во вторую смену, до семи вечера. Темнело рано, снег превращался в мокрый дождь, дождь превращался в мокрый снег. В природе все было взаимообусловлено. Было отчего-то тревожно на душе. Никуда не хотелось выходить из дома, и Август сидел все время и читал: от Есенина до Чехова, от Паустовского до Тургенева, от Достоевского до Лермонтова. Лермонтов был его любимым писателем, а «Герой нашего времени» — любимым произведением.

В субботу, возвращаясь из института очень поздно (Август еще играл в экспериментальном театре), он увидел перед собой стройную фигуру и ноги с легкой, изящной кривизной. Становящиеся сексуальными еще больше — от облегающих их икры лайковых сапог.

Приблизившись и почти поравнявшись, он узнал высокую прическу с газовым платком. Она вздрогнула, когда их взгляды встретились. Август замер лишь на секунду.

— Мне показалось, и простите, если это не так, что вы довольно часто смотрите на меня. Вы хотели что-то спросить или сказать?

— Нет, ничего, — едва промолвила она, пытаясь ускорить шаг.

— Но вы все-таки смотрите на меня уже достаточно давно, — продолжал Август.

— Вам показалось. Простите, если это вас раздражает. Больше этого не повторится.

— Меня зовут Август.

— Я знаю ваше имя — давно, — почти прошептала она.

— А как вас зовут?

— Я не могу… тогда все станет ясно, — как будто говоря сама с собой, пролепетала она.

— Что ясно, кому ясно, я ничего не понимаю.

— Нам нельзя разговаривать, извините, я спешу.

— Кто вам это сказал, почему нельзя? — остановился Август и нечаянно взял ее за руку, чтобы остановить ее бег.

И в ту же секунду он почувствовал, как все ее тело пробила судорога, которое вдруг ослабло, словно сломавшись в его руке.

— Пощадите меня, — взмолилась она. — Хорошо, раз вы этого хотите. Я не могу вам отказывать ни в чем… Вы для меня превыше законов. Меня зовут Бэла, — почти трагически прошептала она.

Август впервые смотрел в глаза безумной, глубоководной необыкновенной любви. Август внимательно разглядывал ее лицо под светом, падающим от ближайшего фонаря.

Она, смущенно краснея, опустила глаза.

— Вам опасно стоять здесь рядом, за мной всегда следят или в отдалении сопровождают родственники.

— Я быстро бегаю, — пошутил Август.

— Я знаю, что вы никогда не побежите, я даже знаю ваших друзей… Прошу вас, дайте мне номер телефона… если это возможно и не неприлично с моей стороны. Мне стыдно, простите… Я не должна поднимать на вас глаза. Но мне так хочется вас видеть… Я вам позвоню сама. Не судите, Бога ради. У вас ведь тоже есть Бог.

Август назвал пять цифр своего телефона, которые она, задохнувшись, впитала, как эликсир. Словно вдохнув вместе с воздухом целительную влагу. И не успел он моргнуть, как ее фигура уже стала теряться, растворяясь в тенях деревьев и редких фонарей.

Как на следующий день узнал в институте Август, Бэла была наполовину кабардинка и наполовину черкешенка. Он вспомнил, что у его любимого героя тоже была Бэла и тоже черкешенка. Но то была другая Бэла.

И в XIX веке не было телефонов. В девять вечера его Бэла позвонила сама. Ее тихий голос произнес:

— Добрый вечер. Я только сейчас смогла позвонить, когда осталась одна, — голос ее был ласков, нежен и трепетал.

— Добрый вечер, — сказал Флан.

— Я не верю, не могу поверить, что разговариваю с вами. Я никогда бы не осмелилась и мечтать об этом. Вы были очень добры, дав мне свой телефон.

— Право, пустяки.

— Для меня это значит больше, чем весь мир. Я только молю Бога, чтобы вы не очень сердились, что я была так навязчива и наблюдала за вами все эти полгода. Я не могла отвести взгляда, как только вы появлялись. У вас безумно красивые синие глаза. Они завораживают, поглощают и притягивают, как магнит. Вот уже полгода, как каждый раз, засыпая ночью, я молю Бога, чтобы он подарил мне живое свидание с вами.

— Хотите приехать ко мне в гости? И ваше желание исполнится.

— Что вы?! Это невозможно. Я бы мечтала увидеть вас, вашу комнату, предметы, на которые вы смотрите и которые не понимают, как они счастливы! Я бы хотела быть одним из этих предметов…

— Что же вас останавливает?

— Мои родственники живут в вашем доме и даже в вашем подъезде.

— Значит, вы все про меня знаете.

— Каждый ваш вздох, каждый ваш шаг.

— А зачем вам это?

— Я люблю вас, видите, я осмелилась это сказать. Давно и безумно. Безнадежно. Я ваша раба, я сделаю для вас все, что вы пожелаете. Только пожелайте, и я исполню все ваши требования, приказы, капризы.

Августу было очень приятно слышать такие слова.

— Я желаю, но вы боитесь приехать в гости.

— Я бы отдала полжизни за одно свидание с вами. Но я боюсь за вас, у меня совершенно безумные родственники.

— Не бойтесь, я уже большой мальчик.

Тем паче, что при его «убийцах» друзьях…

— Вы не мальчик, вы мой Бог!

— И что же мы будем делать, — попытался пошутить Август, — раз вы так боитесь?

— Простите, я должна попрощаться, меня зовут.

Ее интригующие Августа звонки продолжились через два дня. Часто она звонила поздно вечером, когда могла бесшумно пробраться к телефону. Говорила она только об одном: о своей любви, неземной и нереальной, к Августу Флану. Сожалея, что их свидание никак невозможно.

В субботу, выходя из института, он встретил Омара, своего друга с уборки винограда и великого кулачного драчуна. Он также дрался великолепно головой, о чем ходили разные легенды.

— Куда ты пропал, брат мой? — спросил тот с улыбкой. Август не хотел вспоминать эпизод, как они стали «братьями».

Они шли медленно, болтая обо всем, вспоминая виноградные дни и приключения.

Совершенно неожиданно их обогнала девушка с очень стройной фигурой в замшевом пальто.

— Кто это? — заинтересованно спросил Август.

— Это? Бэла, учится со мной на одном факультете. Клевая фигура и морда.

— А какие ножки!

— Даже и во сне не думай, — полупошутил Омар. — Братья пасут ее как зеницу ока. Особенно после…

— После чего, после чего?

— …У нее был бурный роман с Казбичем, он работал в цирке, в конной джигитовке, наездником. Они должны были пожениться. Но за неделю до свадьбы все резко и неожиданно окончилось.

— А что случилось?

— Этого я тебе не могу рассказать. Я дал клятву.

— Какую клятву, кому?! Я думал, что мы лучшие друзья и…

— Я твой лучший друг и очень ценю тебя и твоего отца. Но клятву нарушить не могу. Казбич был моим другом, пока не уехал. К тому же какая разница, ты с ней все равно не сможешь встретиться. Даже при твоем таланте Дон Жуана, о котором поговаривают в городе.

— Хочешь «на пари»?

— На что угодно, что ты ее даже не поцелуешь!

Они поспорили, крепко пожав друг другу руки. Потом долго пили пиво и курили сигареты Августа «Мальборо», привезенные из Москвы.

Поздно вечером Бэла позвонила.

— Как прошел ваш день? Я видела вас дважды сегодня и мое сердце замирало.

— Я тоже вас видел. У вас очень красивая фигура.

— Спасибо, из ваших уст это звучит, как… Айнди вам ничего не говорил?

— Он много что мне говорил.

— А о чем, если не секрет?

— О разном, у него хорошо подвешен язык. Что вас интересует?

— Обо мне?

— А он что-то должен был мне говорить?

— Нет, что вы, я просто так спросила… простите, — она сильно смутилась. — Я вообще была не вправе спрашивать вас об этом, это ваши друзья и ваш мир.

— Он скорее приятель. Но не о нем речь. Бэла, я хочу, чтобы мы увиделись. Так дальше продолжаться не может. Или мы увидимся, или…

— Нет, нет, не надо «или», — взмолилась она. — Я что-нибудь придумаю, только дайте мне время. Ваше желание для меня священно!

Еще через день она перезвонила:

— Добрый вечер. У меня хорошие новости: моя мать уезжает с родственниками в село на два дня. Я могу… пригласить вас в гости… на ужин. Я очень хорошо готовлю.

Август задумался.

— Если вам это удобно и вы не против, — задохнулась она.

— С удовольствием. Когда и где?

Она объяснила Августу, где живет и что будет ждать его в шесть часов послезавтра.

— А где ваш отец будет, с нами?

— У меня нету отца, — ответила грустно Бэла. — Я буду вас ждать с большим нетерпением. Я не верю, что мы впервые окажемся… вдвоем.

Тщательно одевшись и причесавшись, Август захватил с собой бутылку лимонного спирта. Этот спирт был волшебный, девяностоградусный, который надо было разводить водой. И перед которым никто не мог устоять. Обычно Август с бутылкой спирта ни к кому в гости не ездил. Но в этом случае он был уверен почему-то, что без нее они не разберутся. Как это ни сакраментально и банально не звучало.

Август был достаточно заведен и возбужден. И дал себе слово, что несмотря ни на что, девушка она или нет, но Бэла должна стать его в этот вечер, и начихать на все законы шариата. Или адата! Или сопромата. Если она хочет доказать свою любовь к нему.

Поездка заняла у него час, и точно в шесть вечера он позвонил в ее дверь! Бэла встретила его радостная и счастливая, совершенно или почти совсем раскрепощенная у себя дома. Ее большие черные глаза с поволокой сверкали.

— Я совсем одна, не волнуйтесь, заходите.

— Я не волнуюсь, — Август переступил порог.

Стол был уже накрыт, и на нем горели две большие белые свечи.

Она была в черном шифоновом платье, слегка расклешенном книзу. Верхняя часть от шеи до начала груди была прозрачна.

— Я готовила все сама, так что не судите строго.

— Я не буду, — пообещал Флан и попросил бутылку с чистой питьевой водой.

— Что это? — спросила, широко округлив глаза, Бэла.

— Подарок. Это лимонный спирт, который я хочу, чтобы вы попробовали. Это необыкновенная штука.

— Я никогда в жизни еще ничего не пила. Кроме бокала шампанского, один раз — на Новый год.

— Тем более надо попробовать.

— Ради вас я согласна на все.

Август оценил ее готовность и налил разведенный им спирт в две рюмки.

Бэла подала на колени ему голубую матерчатую салфетку. Но стояла рядом и не садилась.

— Садитесь, я вас жду.

— Я не могу сидеть в присутствии мужчины. Или рядом с ним за столом. Если только он… не предложит и не разрешит сам.

Август был польщен и восхищен. Вот какими должны быть все девушки! Вот это воспитание. А Европа!.. А Америка!.. Что тут говорить.

Только после его разрешающего жеста она нерешительно и скромно присела за стол.

Август поднял полную рюмку.

— Я даже предоставляю вам первый тост.

— Что вы, что вы! — вконец смутилась Бэла. И вдруг, неожиданно для самой себя, спросила:

— Можно я поцелую вашу руку?

Август вздрогнул, не зная, что ответить. Она быстро и робко прильнула к его руке поцелуем. Он ощутил влажность ее губ на своей коже.

— Простите, пожалуйста… Я так мечтала вас увидеть, воочию. Я не сдержалась. — Она невысоко подняла рюмку и произнесла: — За мою любовь! За вас!..

Август, опустив глаза, выпил. Увидев, как он выпил, выпила и она. Задохнулась, покраснела, но справилась. Она ухаживала за ним, как за божеством, подкладывая на его тарелку приготовленные ею салаты.

Август взял быстрый темп. Ему надо было еще как-то выбраться из этой глуши. На восьмой рюмке Бэла сказала, что у нее сильно кружится голова. И попросила проводить ее и посадить на кровать. Если он не против, и извинилась за… Август встал и помог подняться ей. Она едва не упала на кровать, успев сбросить босоножки с каблуками. Его рука поддерживала ее голову, опуская на высокую подушку.

Губ Августа коснулось ее дыхание. Его рука как бы нечаянно легла на ее грудь. Она глубоко-глубоко вздохнула и затрепетала.

Август наклонился. Он поцеловал сначала ее шею, потом щеку, но его волновало только одно — где расстегивается шифоновое платье. Когда он был перевозбужден, выносить долгие сексуальные увертюры было сложно и немного больно. Кровать была мягкая и опять — с пуховой периной. Как раз такой, какую Август «любил». Он провел по одному боку ее платья, потом по второму, молнии нигде не было. Шифон был ниже колен, и он потянулся вниз. Скользнув рукой под платье, он почувствовал, как она вся напряглась и задрожала. Горели свечи на столе, горели свечи.

— Где расстегивается ваше платье?

— На спине… — выдохнула она испуганно.

Август попытался ее приподнять.

— У меня нет сил, мой любимый, простите. Я так ждала этой минуты.

Август не сомневался, что она станет его в этот слегка загадочный вечер. Он еще никогда не приезжал к девушке на квартиру, тем более к девушке, которая любила его без ума и была готова отдать ему свою жизнь. (Возможно, жизнь, но не «целку». Об этом он как-то не подумал.)

Сев на край кровати, он приподнял Бэлу и провел замочек по молнии от шеи до крестца. Едва он коснулся и провел рукой по ее нежной упругой спине, как она задрожала еще больше и затрепетала. Лифчик с нее Август просто уже сорвал, порвав петельки на застежках пуговичек. (Поверишь, читатель, или лучше: помнишь, читатель! когда-то были пуговички на лифчиках.) И едва она упала на подушки, как он мгновенно разделся сам. Бэла лежала смуглым телом на белых простынях и розовой подушке, и единственное, что отделяло его от входа в «рай наслаждений» или «гефсиманский сад», — капроновые черные трусы. Они не были треугольные, а были квадратные, но туго обхватывающие ее спелые бедра. О, как Август уже хотел забиться между этих бедер и… Он опустился рядом с Бэлой, прижался и повел рукой, проведя по ее бедрам. Упругие и нежные, они словно звали и умоляли погрузиться в них, разрезав саблей, и, обняв их, исторгнуться в сладостном, сладчайшем оргазме, не выходя наружу. Бедра были потрясающие, нетронутые, не лапаные, не мятые, совершенно девственные и высокие, как у статуи. Бедра были произведением человеческого искусства. Август уже предвкушал, как раздвинет их, приподнимет, как первопроходец, прорвется первый сквозь барьеры, ряды ее губок, разрушая все на своем пути. Сломав ту самую тончайшую маленькую преграду — пленочку, из-за которой было столько трагедий в мире и шума — в истории человечества. Может, правда, «много шума из ничего», ведь это ж всего два сантиметра в диаметре ненужной пленки. Но какой важный вход, проход, тоннель, галерея, отверстие, павильон, арка, поле боя, битв: колчан, ножны, отверстие, футляр, дырочка, дупло, секрет, душа снизу, дуся, бокал, фарватер, роза, шахна. И вход во все это охраняется не многоголовой гидрой, не мифическим чудовищем Цербером, или красным драконом, а тоненькой, тонюсенькой пленочкой.

Август гладил ее ноги с внутренней стороны, касаясь упругих икр. Бэла пыталась робко целовать его шею и плечи. Он уже водил рукой у входа в заветный туннель. Бэла постанывала.

— Мой любимый… — шептала как будто в беспамятстве она.

Час пробил, он быстро взялся за ее трусики, но она схватила их рукой.

— Я без них не должна!..

Август сначала не поверил своим ушам и с силой дернул их вниз. Но она не отпускала, послышался звук рвущегося капрона, и трусики сползли на бедра, обнажив ее смуглый, темный лобок. Пышно заросший волосками. Все было чисто, девственно, опрятно. Ни малейшего запаха, который бывает часто у женщин, кроме аромата душистой девственной кожи. Август возбудился уже до взрывоопасного состояния. Он просто сорвал с ее шелковых бедер остатки трусиков и быстро опустился на Бэлу, раздвинув торсом ее бедра. Она впилась ему в плечи своими пальчиками и застонала. Его клинок был уже готов к тарану и осаде. Но не крепости, а ворот в райскую, нежную кущу, и, налившись кровью, дико возбужденный и овеваемый свежим воздухом, выпущенный на волю, вибрировал, увеличиваясь неимоверно в размере, перед самыми вратами. Август, зажав и распяв ее плоть, сделал первый рывок-толчок, но она успела и рукой схватила маленького большого «флана». Это было первое удивление Августа за сегодняшний вечер. Откуда взялись силы и прыть у пьяной и готовой Бэлы, было непонятно. Август чуть не взорвался от прикосновения и плена ее нежной и твердой руки. Член и яички были его самыми чувствительными и эрогенными зонами.

— Я… девушка, — прошептала она, — и девственница.

— Это прекрасно!.. — воскликнул Август, чувствуя влажность уже около ее входа.

— Я не могу… — она гладила его яички, возбуждая Августа все больше и больше. — Какой ты прекрасный… внизу. Как это сладко…

Август хотел, чтобы им было сладко обоим. И есть только один глагол для обоюдной сладости. Щадя нервы и глаза читателя, не буду называть его, пока.

— А как же безумная любовь?.. — отвлекал он, тем временем все ближе подводил свой таран к наружним губкам и уже касался их. Собираясь ворваться туда, неожиданно и резко, до самого конца. Конца!

Она словно почувствовала и стала извиваться, удерживая его внизу.

— Я люблю тебя безумно и сделаю все, что ты прикажешь или пожелаешь… Все!.. Но только не туда…

— Но почему? — уже не соображая и ничего не понимая, воскликнул Август. Она изнывала от любви и неги — под ним.

— Я зашита. Там…

— Что-что?

— Меня зашили, я не могу.

— Но я хочу тебя — сейчас! — не понимая, о чем она говорит, настаивал Август. И никто не осмелился б отказать (да никто и не делал этого) напору его желаний.

— Я все сделаю для тебя, мой любимый, каким только способом ты захочешь. Только не туда… — Она сжимала его член и плечи двумя руками одновременно. Август в это время зажимал, фиксируя половинки ее бедер, переходящих в попу, чтобы она не смогла увернуться и он мог врезаться в ее ущелье. И насадить на него. На свой меч, клинок, рапиру, острие. Он знал, куда ему нужно прорваться и как!

— О как ты хочешь меня, Господи! Как это прекрасно, как я рада, — волновалась Бэла, чувствуя его мощь. — Но мы же взрослые люди, есть так много способов. Разных… Я исполню любой твой каприз… Любой!..

Август прижал ее плечами, сжал ее половинки, развел торсом бедра и, рванувшись вперед, почувствовал, как головка вошла уже внутрь и влажные губки обхватили ее.

— Нет, мой любимый, нет!.. Пожалей меня, пощади… — Бэла с новыми силами, а не обреченностью, завертелась под ним, выворачиваясь. Август ненавидел и зверел, когда ему говорили «нет». И этого никогда не происходило. Август попробовал еще раз: он скользнул по шелку кожи внутри ее бедер, ткнулся в отверстие, слегка припорошенное нежными волосками, и вдруг почувствовал, что сейчас все взорвется к чертовой, девственной матери, оросив ее пах, губки и бедра океаном спермы.

Как почувствовав миг, переломный и сокрушающий все на своем пути, она рванулась, скользнула быстро вниз и жадно схватила губами его пульсирующую головку, проглотив за нею и весь член.

Сдавленный вопль разочарования и экстаза вырвался из Августа одновременно с лавиной несущейся толчками спермы — в ее рот.

Бэла едва не захлебнулась и не задохнулась от мощно стреляющего оружия, упирающегося в ее верхние дыхательные пути.

Август был раздражен. Он сам не знал чем, — всем! Хотя для первой осады он и проник глубоко. Но не на ту глубину, на которую хотелось, и не в тот тоннель. Собираясь, он думал провести ночь в ласках и нежностях с Бэлой. Теперь… Ему было отчего-то неприятно, через минуту он уже быстро одевался, не оборачиваясь.

— Куда же вы, мой любимый?

— Домой.

— Не уходите, я сделаю все, как вы желаете. Я, правда, немножко пьяна.

Но даже несмотря на опьяненное состояние владелицы, цитадель осталась до конца не сломленной.

Август тихо прикрыл дверь за собой и быстро спустился по лестнице. Была полночь; он шел на автобусную остановку, даже не зная, ходят ли автобусы. Он никогда на них не ездил. Да еще в такой глухомани.

Едва он пересек непонятный пустырь между домами, как услышал:

— Эй, ты!!.

Он обернулся, не представляя, кто в столь поздний час может интересоваться его незаметной личностью.

— Дэньги есть? — спросил голос с сильным акцентом.

— На автобус и на газированную воду, — Август всегда говорил правду.

В двух шагах от него, пошатываясь, стоял рослый кавказец.

— Какой вода, дурак, что ли! Давай дэньги! Дэньги давай.

Августа никто никогда в этом городе даже про себя не осмелился бы оскорбить. Не то что высказать вслух подобное.

— Пошел бы ты на… козел, — пожелал Август и повернулся, чтобы продолжить свой путь. В следующую секунду он услышал щелчок автоматического ножа, когда-то мечту его юности. Щелчок этот он хорошо знал.

— Я тебя зарэжу! — воскликнул акцентный кавказец.

Нельзя сказать, чтобы Августа особо взволновал нож — с его волейбольной реакцией. Однако нацмен был нажравшийся, следовательно, траектория его движений была непредсказуема. Спиной к ножу стоять было несерьезно. «Горло бредит бритвою», но спина не ножом. Он резко повернулся и, к своему удивлению, увидел, что пьяный кавказец взмахнул ножом в его направлении. Август отскочил, но пьяный сделал выпад снова. Август не думал, что он так серьезно нажрался. Еще через минуту это напоминало бой быка с тореадором. Только в опровержение всех законов эволюции — бык пытался вонзить «пику» в тореадора. При очередном выпаде быка Август вдруг почувствовал острую боль в мизинце и взглянув, увидел кровь, капающую с пальца.

Концом ножа тот все-таки зацепил его.

Август наконец разозлился. Он никогда не мог драться, не разозлившись — без завода. Подпустив «быка» поближе, он подпрыгнул высоко и пробил ножницами: левой ногой попав сильно в пах, а правой — с лету — в лицо. Тот взвизгнул от неожиданности и боли и свалился. Август никогда не бил лежачих, закон чести, а пачкать руки об него он тоже не собирался.

Раздался звук, и, к великому удивлению Августа, из ниоткуда вдруг возникло и, что самое невероятное, остановилось такси. Их год в городе можно было не поймать. Шофер в кепке, с папиросой, изрек:

— Если в центр, садись, подвезу, а то белые мальчики из этого поселка живыми иногда не уходят. — И засмеялся собственной шутке.

В центр они ехали минут сорок, правда, километр тогда стоил десять копеек. Поднявшись наверх, Август взял у мамы несколько рублей, сказав, что потом все объяснит.

Больше в институте Бэла не попадалась ему никогда. И письма от нее тоже больше не приходили.

Через несколько дней он встретил Омара и, когда тот спросил, сообщил, что проиграл пари. Так как даже не смог поцеловать ее.

И купил ему в уплату проигрыша десять кружек пива.

КОНЕЦ ПЕРВОЙ КНИГИ

Примечания

1

Если брать за аксиому, что он у нее есть.

2

Ведьма.

Content

Александр Минчин
Половое воспитание Августа Флана

Об авторе

Пролог Половое воспитание: увертюра

Глава 1 Детский сад

Гпава 2 Леночка

Глава 3 Полина

Глава 4 Лара

Черная шаль

Глава 5 Лаура

Глава 6 Томила

Глава 7 Ольга

Глава 8 Леда

Глава 9 Ирина

Глава 10 Марта

Глава 11 Бэла

Примечания