Младший научный сотрудник-7

Глава 1

Разговор с телевизором

Младший научный сотрудник-7

Разговор с телевизором (Москва)

Телевизор щелкнул и после непродолжительного разогрева начал вещать о надоях, покосах и урожаях на бескрайних полях Родины. Я поморщился и перещелкнул дальше, тут сенсорная панель для этого имелась, а вовсе не круговой переключатель… так, тут Ленинский университет миллионов, нисколько не лучше. На учебной программе объясняли, как решать физические задачи про движение двух тел. Неинтересно… а еще на следующем канале, куда я уже просто наугад ткнул, появилась весьма интересная картинка — камера по виду такая же, как в нашем СИЗО, слева койка, прикрепленная к стене, справа писсуар с раковиной, а по центру на табуретке сидел я же, но в легкомысленной гавайской рубашке и шортах до колен.

— Привет, Петя, — сказал мне этот второй я, помахав при этом рукой. — Как жизнь?

— Привет, — отозвался я, потому что молчать было бы глупо, вспомнил не к месту строки Высоцкого, — жизнь течет меж пальчиков паутинкой тонкою. Ты где сидишь-то так красиво? — задал я первый всплывший на поверхность вопрос.

— Ты не поверишь, — ответил он, — но в городе Маниле, Республика Филиппины, в следственном изоляторе временного содержания номер один…

— И как тебя туда занесло?

— Долго рассказывать, — поморщился второй я, — начни лучше с себя, у тебя, как я посмотрю, дела обстоят немного получше моих…

— Когда мы с тобой расстались-то, не напомнишь? — спросил я у отражения в экране.

— Напомню, — охотно согласился он, — в сентябре прошлого года, 82-го, когда эксперимент в этом вашем гребаном бункере пошел не по плану.

— В нашем, Петя, бункере, в нашем, — поправил его я, — не надо делать вид, что ты не имеешь к этому «не по плану» никакого отношения.

— Не надо придираться к словам, — буркнул он, — вываливай лучше подробности, как ты там живешь. В 82 году… у нас-то тут октябрь 83-го идет, если тебе это интересно.

— Нет вопросов, — отозвался я, — почти как у матросов. Слушай и не говори потом, что не услышал.

И в следующие пять минут я коротенько обрисовал ему свою историю за последние два месяца. Он внимал и не перебивал, открыл рот только, когда я поставил точку.

— Увлекательно… — сказал он, глядя в какую-то невидимую отсюда точку, — стало быть, ты там теперь народный целитель типа этой… Ванги.

— Точно, — ответил я, — или Джуны. С ней я, кстати, недавно встретился, и она мне выкатила страшненький диагноз — полгода мне жить осталось.

— Сочувствую, — вяло ответил он, — а мне как бы не полдня осталось пребывать на этом свете.

— Теперь твоя очередь, — передал я ему эстафетную палочку, — выкладывай давай, что там с тобой за год случилось.

— Никаких экстра-способностей в том бункере я не получил, — хмуро начал он, — так, по мелочи немного.

— Стой, — притормозил его я, — я же с помощью этого дара свою мать из могилы, считай, вытащил… получается, что она умерла что ли?

— Не все так грустно, — вздохнул он, — хирург этот из сороковой больницы, как уж его…

— Иннокентий Палыч, — напомнил я.

— Да, Кеша — он очень постарался и мать осталась жить, но с большими ограничениями…

— Не ходит что ли?

— Нет, подвижность не ограничена, но есть можно далеко не все… и обезболивающие надо непрерывно принимать. Но живая пока, этого не отнимешь.

— Замуж за физрука-то она вышла?

— Нет, не сложилось, — угрюмо продолжил заэкранный я, — так что живем мы по-прежнему в нашей квартире на Кирова.

— Слушай, а дочка хирурга, как уж ее… Зина, кажется… да, Зина-корзина, она тебе никаких предсказаний не делала?

— Даже не знаю, кто это, — растерянно ответил он. — Что после октября 82-го было, тебе интересно?

— Конечно, выкладывай скорее, — подстегнул его я.

— А и вспомнить-то особенно нечего, — после секундной паузы продолжил он, — так и работал в ИПП. Встречался с Викой потихоньку, потом она хвостом вильнула.

— А Ниночка как же?

— Она замуж за Наумыча вышла, через месяц примерно после того случая в бункере. У них вроде бы все хорошо, даже ребенок намечается, но это не очень точно.

— И ты никого не излечил с тех пор?

— Почему это никого… — даже растерялся он, — мать немного на ноги поставил, потом дворового хулигана этого…

— Игорька?

— Да, его самого — избавил от одной проблемы. И жену Бессмертнова… но это отдельная история, очень долго и муторно рассказывать.

— Ладно, не надо, — поморщился я, — а с Аскольдом чего?

— В армию он ушел, вот и все.

— В Германию?

— Почему в Германию, если я все правильно понял, то на Кубу его послали, в Лурдес, чем-то радиотехническим там заведовать.

— Куба это хорошо, — задумался я, — а в Москву тебя тоже не посылали?

— Почему это, минимум четыре раза в командировках там был.

— А с дочкой Брежнева не встречался?

— Вот этого, извини, не было.

— Ладно, тогда переходи уже к более поздним событиям, как ты в этой Маниле-то очутился?

— Это рассказ примерно на час, — отозвался он, — о, дверь отпирают — перерыв на неопределенное время

Экран сначала вспыхнул каким-то сине-зеленым ярким пламенем, а потом просто взял и погас. Я пощелкал по другим каналам и ничего интересного там не нашел. А потом подумал — во Электроника дает, видеоконференцию в начале 80-х годов. Причем связывает разные времена… и нравы, второй-то я из будущего года вещает.

И тут зазвонила вертушка — на той стороне был товарищ Цуканов, кто же еще.

— Петя, — начал он задушевным тоном, — к тебе есть одно маленькое, но срочное дело.

— Слушаю со всем вниманием, Георгий Эммануилович, — откликнулся я.

— У моей супруги наметились некоторые проблемы со здоровьем… ты бы не мог посмотреть ее?

— Какие вопросы, — на автомате вылетело из меня, — назначайте время и место — все сделаю в лучшем виде.

— Через полчаса примерно спускайся во двор, там будет стоять сиреневая Волга…

— 24-я или 31-я? — решил уточнить я.

— 21-я, — отрезал он, — которая с оленем на капоте, водитель отвезет тебя на мою квартиру, там мы с женой будем тебя ждать.

Надо помочь хорошему человеку, подумал я, взял на всякий случай паспорт с правами и спустился во двор через положенный промежуток времени. Раритетная 21-я Волга мерзкого сиреневого цвета стояла не в притык, конечно, к подъезду, где проживало первое лицо государства, но и недалеко.

— Моя фамилия Балашов, — сказал я водителю, нервно курившему какую-то вонючие папиросу.

— Садись, — жестом показал он на пассажирское место.

Я и сел, куда было указано. Ехали мы молча и не очень долго, этот кусок Москвы я знал не очень хорошо, понял только, что забрались мы куда-то в Замоскворечье.

— Третий этаж, квартира сорок, — сказал он мне, лихо затормозив во дворе старинного доходного дома со всеми положенными причиндалами, как-то — пилястрами, лепными кариатидами и башенкой наверху.

Я ему кивнул на прощание и поднялся по крутой железной лестнице на третий этаж. Дверь открылась после первого звонка — это был сам Цуканов в шикарном восточном халате и с сигарой во рту.

— Ааа, — сказал он, увидев меня, — Петя… заходи, гостем будешь.

Я и зашел, переобулся в тапочки и был сопровожден в самую дальнюю комнату, где имела место женщина очень средних лет и такой же наружности.

— Познакомьтесь, — сказал Цуканов, — это Петр Балашов, народный целитель и экстрасенс седьмого уровня, а это Марина Афанасьевна, моя супруга.

— Можно просто Марина, — подала она мне руку.

— Ну вы тут поговорите пока, — засуетился он, — а я чай приготовлю, — и скрылся за дверью.

А я пододвинул стул к дивану с Мариной, тяжело вздохнул и принялся за привычное уже дело.

— Какие проблемы, Марина? Выкладывайте все, как на духу.

Марина ответно душераздирающе вздохнула и вывалила ворох своих затруднений… там ерунда по большей части была, но одно место заставило меня сильно напрячься.

— Про потерю ориентации и равновесия поподробнее пожалуйста, — попросил ее я.

И она рассказала поподробнее… в дверь просунулся ее супруг, но она мановением руки показала, что ему тут не место, он и убрался обратно на кухню или куда там.

— Понятно, — ответил я после пояснений Марины, хотя если честно, понятного стало ненамного больше, — начнем тогда что ли… помолясь…

— А зачем молиться? — испуганно спросила она.

— Это фигура речи такая, — пояснил я, — примерное значение — медленно и осторожно… ложитесь на правый бок лицом к стенке… хорошо… и не двигайтесь минуты две-три, я скажу, когда закончится.

Через отмеренные две минуты я скомандовал ей садиться и позвал из кухни Цуканова. Тот быстро вошел, предельно собранный и встревоженный.

— Значит так, Георгий Эммануилович и Марина… эээ…

— Витальевна, — подсказала она.

— Точно, Витальевна. Вы вдвоем можете спокойно выслушать трагическое известие? — продолжил я, вспомнив доктора Рамека из «Аэроплана».

— Мы постараемся, — ответил не по тексту Георгий (так-то в кино в ответ кричали «нет»).

— У Марины Витальевны рак головного мозга третьей степени… правое полушарие, задний отдел теменной коры, если это вам что-то скажет…

— Скажет, — с видимым усилием кивнул Цуканов, — что-нибудь можно сделать?

— Надо было раньше принимать меры, — строго отчитал я его, — проблемы-то у нее наверно не вчера начались?

— Верно, — сказала Марина, — месяца два уже как.

— Ну тут уже ничего не сделаешь, машины времени у нас под рукой нет, будем исходить из имеющихся возможностей, — продолжил я. — Я попробую, но стопроцентную гарантию, как вам хорошо известно, дает только…

— Госстрах, — закончил он за меня эту мысль. — Попробуй, Петя, а если получится, то моя благодарность не будет иметь границ…

— В пределах разумного, — это я уже за него завершил фразу. — Окей, как говорят наши друзья из-за океана, первый сеанс я сейчас сделаю, а там уже по обстоятельствам работать будем.

— Что-нибудь надо для этого? — засуетился Цуканов.

— Принесите стакан холодной воды, — попросил я его, — и еще что-то обезболивающее типа аскофена или цитрамона.

— Сейчас, — и его как ветром сдуло со стула, а на Марину страшно смотреть было, так она взволновалась.

— Спокойно, — попытался купировать проблемы я, — все под контролем, все должно наладиться, надо только сильно захотеть…

Цуканов принес упаковку пенталгина и стакан, я попросил его очистить место работы, он подчинился, а я приступил…

Глава 2

Манильское СИЗО

Следственный изолятор номер один (Манила)

Вы наверно спросите, как я там очутился, прямиком из международного аэропорта, где только что застрелили видного оппозиционного деятеля Бенигно Акино-младшего. А я вам отвечу — все это проще пареной репы… полиция начала проверять документы сплошняком у всех пассажиров и сотрудников аэропорта, а у меня никаких документов, конечно, не имелось. Вот меня и закинули в это СИЗО, расположенное недалеко от центра, между торговым центром Сан-Лазаро и одноименным госпиталем. Святого Лазаря, как я понял, сильно почитали в Республике Филиппины.

Это место предварительного заключения немного отличалось от тех, в которых я успел побывать в своей жизни — и в СССР, и в постсоветской России. Народу тут, как я понял, сидело все же в меньших количествах, так что мне даже отдельную комфортабельную камеру выделили, с собственным умывальником и унитазом (запахи, впрочем, не сильно отличались от российских). И телевизор тут имелся под потолком! Панасоник! Который был заключен в крепкую решетку, во избежание видимо нежелательного доступа к его внутренностям заключенных.

Вот я и щелкал пультом, переключая с одного местного канала на другой, пока не наткнулся на себя же, только в Москве и годом ранее. А далее между нами двумя произошел диалог, который вы видели чуть ранее. Который прервался на звуке ключа, отпирающего дверь в место моего временного содержания. Это оказался Игнасио Лопес, старший левого блока, как я успел прочитать на его бейджике.

— «Трепа» (подъем), — сказал он мне, и я по интонации догадался, что мне надо куда-то идти.

Встал с койки, заложил руки назад и вышел в коридор… без дополнительных команд встал лицом к стене — Игнасио одобрительно похлопал меня по плечу и сказал что-то вроде «биен эццо», молодец что ли. Потом он указал мне связкой ключей направление движения и через пару минут я оказался в допросной… следователь тут сидел, суровый испанец с лихими усами и в форме с попугайскими погонами, аж четырехцветными.

— Садитесь, — указал он мне по-английски на стул, наглухо привинченный к полу, а надзирателя он отпустил взмахом руки.

— Значит вы человек без документов, — задумчиво посмотрел он мне в переносицу, — а еще без имени и фамилии. И без гражданства наверно тоже.

Я пока сидел в камере, успел обдумать свое дальнейшее поведение, времени там с избытком хватило, поэтому я ринулся в бой без малейшей паузы.

— Я подданный Советского Союза, зовут меня Петр Балашов. Требую вызвать советского консула, разговор буду продолжать только в его присутствии.

— Вот как, — довольно неуклюже удивился он, — а какие-нибудь доказательства твоего советского гражданства ты привести сможешь?

— Согласно Венской конвенции по консульскому праву, — попер я внаглую, так-то я только слышал про нее, — человек, заявивший о своем гражданстве и потребовавший присутствия консульских работников, не обязан предоставлять какие-либо доказательства. Статья 14, пункт 5, — совсем уже от балды добавил я.

— Хм… — чуть не поперхнулся дознаватель, — какой-то ты чересчур наглый, парень.

— Таким уродился, — хмуро парировал я, — так что — будем вызывать консула или как?

Следователь смерил меня хмурым взглядом, не переставая крутить в руках карандаш, а потом нажал на кнопку под столом. Вошедшему надзирателю он сказал что-то на испанском, чего я не понял совершенно.

— Посиди пока в камере, — выдал он ЦУ мне, — до завтра. А там видно будет.

И надзиратель повел меня обратно по тем же вонючим коридорам. Ладно хоть камеры у них тут более-менее комфортные, думал я, когда в замке поворачивался ключ, не по 25 душ в три этажа, как у нас. А включим-ка мы телевизор на тот самый интересный канал, пронеслось у меня в голове, может что-то новое про себя узнаем.

Но экран остался с шероховатой сеткой помех, которая шуршала примерно, как крыса в ворохе листьев. Ну значит не судьба, вздохнул я, собираясь выключить телевизор, однако не успел — шорох незаметно перешел во вполне членораздельную фразу «подожди, не выключай», повторенную аж три раза. Я и не стал выключать Панасоник, отложил пульт в сторонку и занялся гимнастикой, надо же как-то поддерживать физическую форму даже и в тюряге…

Канал ожил где-то через четверть часа, там появился я же, но какой-то более живой и здоровый, чем на самом деле. Сзади меня там маячил интерьер стандартной советской квартиры с сервантом, полным посуды, которая никогда не использовалась, и картиной Крамского «Незнакомка» на стенке.

— Привет, — сказали мне с того края экрана, — извини, сразу не успел — дела были.

— Извиняю, — великодушно простил я его, — на чем мы там закончили разговор?

— На том, как ты оказался в этой камере в Маниле.

— Точно, — припомнил я, — на этом. Ну усаживайся поудобнее, рассказ будет примерно на час. Если у тебя столько свободного времени есть, конечно…

— Уж чего-чего, а времени у меня предостаточно, — отозвался заэкранный я, — выкладывай.

— Конец 82-го и первая половина 83-го года у меня как-то незаметно пролетели, — начал я, — обычные серые будни, и вспомнить нечего… да, эксперименты в бункере у нас прикрыли после того случая, на ржавый замок. Ну в командировки я ездил, в Москву раза три, в Ленинград разок и еще в Североморск меня посылали, чисто как сопровождающего грузы института.

— Понятно, — отозвался второй я, — можешь переходить к камчатским делам, там наверно поинтереснее все сложилось.

— Перехожу, — ответил я, — в июне меня снарядили сопровождать электронную технику до Петропавловска-Камчатского, или Питера, по-местному. Ну вот мы запаковали СМ-4 в десяток разных ящиков и отправили ее на ТУ-154 до Хабаровска, а сами следом вылетели. Потом была пересадка до Питера, как сейчас помню, сутки в аэропорту сидели из-за нелетной погоды. А потом перегрузка ящиков на вертолет и переезд на одну затерянную в камчатском стланике базу под гордым названием «Березовая»… я тебя не слишком утомил?

— Кто вместе с тобой полетел? — задал наводящий вопросик он.

— Сергей, который турист, это понятное дело. А еще Шурик и Коля.

— А Аскольд?

— Он же в армию ушел, какая тут Камчатка…

— Извини, забыл, — поморгал некоторое время он, — ну вы там выполнили свою миссию на этой Березовой базе, а дальше что?

— Во-первых, нельзя сказать, что совсем уже до конца выполнили — подводная лодка подвела, должна была выйти из Авачинской бухты, как мишень, но что-то у вояк там не сложилось, так ее нам и не предоставили. А без нее увы, стопроцентного выполнения программы не получилось.

— Да хрен с ней, с подводной лодкой, — разгорячился московский второй я, — хотя стой… какого проекта она должна была быть?

— Я так сильно не вникал, — пояснил я, — но кажется 667 проекта… да, и название у нее одноименное вроде было «Петропавловск-Камчатский».

— Ясно, продолжай, — сказал он.

— Так вот ровно 1 сентября 83 года нам дали отмашку на сворачивание экспериментоы, мы за полдня все законсервировали и вечером улетели в Вилючинск… ну то есть Приморск он назывался для всех, а Вилючинск это для посвященных.

— На чем улетели?

— На МИ-6, здоровая такая дура, вся наша экспедиция поместилась, тридцать человек с лишним — у нас ведь еще и москвичи были, и ленинградцы и даже пара киевлян.

— С этим все ясно, переходи к более насущным предметам, — буркнул второй я.

— Перехожу, — буркнул в ответ я, — второго сентября мы должны были вылететь из Елизова в Москву на ИЛ-62, но увы, не вылетели — вмешались посторонние обстоятельства.

— Стоп, — на этот раз притормозил беседу он, — звонят по телефону, я временно отключаюсь.

И экран телевизора погас окончательно…

Глава 3

Привнесенные обстоятельства

Привнесенные обстоятельства (Москва, Кутузовский проспект)

Звонил городской телефон, это оказалась, как ни странно, Мария Владимировна, мать и наставница Андрюши Миронова.

— Петя? — уточнила она на всякий случай, а когда я подтвердил, сказала следующее, — мне надо с тобой поговорить. Дело довольно срочное.

Я прикинул в уме свои занятия на ближайшие 7–8 часов и ничего срочного, кроме разговоров с телевизором не обнаружил.

— Я весь к вашим услугам, Мария Владимировна, — ответил я спокойным тоном, потому что никаких гадостей хотя бы с этой стороны не ожидал.

— Можешь называть меня просто Марией, не такая уж я и старая, — сказала она, а я чуть не поперхнулся, вспомнив соответствующий мексиканский сериал из недалекого уже будущего.

— А вашего супруга можно я тогда буду называть просто Хосе Игнасио? — вырвалось само собой из меня.

Миронова помолчала немного, переваривая входящую информацию, а потом разрешила, не переспрашивая, что это за фрукт такой, Хосе Игнасио.

— Так вот, сможешь подъехать ко мне домой?

— Легко, Мария Владимировна, называйте адрес и время.

— Да хоть прямо сейчас приезжай, — ответила она, — адрес такой: улица Танеева, 7. Краснокирпичный, 12 этажей, квартира 15.

— Так, — задумался я, — это ведь, если не ошибаюсь, где-то на задворках Арбата.

— Точно, — на задворки она обижаться не стала, — ближе всего от метро Смоленская, выход на Смоленскую площадь и десять минут пешком.

— Через полчаса буду, — отрапортовал я, — максимум через сорок минут.

* * *

Не через сорок минут, конечно, но в пределах часа я управился… дом был большой и несуразный, типичная брежневская высотка, вставленная в застройку 19 века. Где-то тут рядом композитор Танеев кажется жил, поэтому и улица его имени.

В ответ на звонок открыла сама хозяйка, статная дама со следами, как это принято говорить, былой красоты.

— Ваша мама пришла, молочка принесла, — не удержался я от цитаты из одной ее репризы.

— Мне приятно, что мое творчество помнит народ, — усмехнулась она, — заходи, вот тапочки.

Она провела меня кухню (сама квартирка была довольно скромной, две комнатки и узенький коридор), где уже стоял электрический самовар и чашки с блюдцами.

— А кто такой этот Хосе Игнасио? — все же поинтересовалась она, разлив чай.

— Герой одной латиноамериканской мыльной оперы, — ответил я.

— Стоп, — остановила она меня, — что за мыльная опера? О том, как мыло делают? С песнями и танцами?

— Не совсем, — отхлебнул я душистый чай из чашки, — так называется формат сериала… ну многосерийного фильма, если так понятнее, в странах Европы и Америки. Отличается от обычных сериалов тем, что здесь нет почти никакого внятного сюжета, просто описывается день за днем какой-нибудь семьи или нескольких семей. А почему мыльная? Наверно потому что в рекламе первых таких опер было очень много рекламы компаний, производящих мыло — Проктер-энд-Гэмбл например, или Колгейт с Юнилевером.

— Пример какой-нибудь приведешь? — неожиданно потребовала она.

— Запросто… самой первой такой оперой наверно был Фаруэй-хилл, про вдову, которая переезжает из большого города в захолустье. А потом пошло-поехало, На пороге ночи, Любовь к жизни, Мрачные тени… эта последняя была очень необычной, там героями были ведьмы, вампиры и привидения. Если брать нынешнее время, то на волне успеха сейчас Даллас и Династия, про семьи американских миллиардеров.

— А при чем тут тогда Хосе-Игнасио? — не поняла она.

— А это адаптация американского творчества к рынку Южной и Центральной Америки… сериал, на который я намекал, называется «Просто Мария», о простой мексиканской девушке, а ее главный партнер в нем — это адвокат Хосе-Игнасио.

— Понятно, — усмехнулась она, — про мыльные сериалы мы поговорили, давай теперь о деле.

— Я вас внимательно слушаю, Мария, — сказал я, отложив в сторону пустую чашку.

— Мы с Александром хотим эмигрировать из страны, — сильно удивила она меня… всего ожидал, но только не этого. — И хотим попросить твоей помощи — ты же теперь человек не из последних среди власть предержащих, согласен помочь?

— Тэээк, — нервно забарабанил я пальцами по столу, — а куда собрались-то, если не секрет?

— В Израиль, Петя, в Израиль, — со вздохом поведала она, — у Саши там много родственников живет.

— Тэээк, — заклинило меня на этом междометии, — и что вы там делать собираетесь, в Израиле?

— Жить, Петя, жить… и работать.

— Ладно, что вас не устраивает в Союзе, спрашивать не буду, это ваша личная информация, — сказал я, — но вот насчет работы не могу не вспомнить одно пророчество Высоцкого.

— Какое? — встрепенулась она.

— Из песни про Мишку Шифмана, как уж там… Мишка врач, он вдруг притих, в Израиле бездна их, там и гинекологов одних, как собак нерезаных…

— Нет зубным врачам пути, — продолжила она за меня, — потому что слишком много просится.

А закончили мы практически хором:

— А где на всех зубов найти? Значит безработица.

— Знаю я эту песню, — улыбаясь, продолжила она, — Володя ее вот на этой самой кухне исполнял как-то раз.

— Ну а раз знаете, — отвечал я, — то можете себе представить, какая там конкуренция в творческих профессиях… да и по-русски далеко не весь Израиль говорит, дай бог четверть — аудитория у вас будет меньше миллиона против 250 в Союзе.

— Зато там будет свобода! — гордо заявила она.

— Ну-ну… — не поддержал я ее энтузиазма, — в одном пакете с проблемными соседями. Когда у них последняя войнушка-то была? Большая в 73-м, а по мелочи так каждый год стреляют.

— Петя, — мягко возразила она, — я… то есть мы с Сашей к этому решению шли не один год, так что за пять минут ты меня явно не переубедишь. Помочь-то сможешь?

— А что, официальным путем не получается? — уточнил на всякий случай я, — не выпускают?

— Три месяца уже заявление лежит в ОВИРе, — ответила она, — ни да, ни нет не говорят. Завтраками кормят.

— Ладно, — вздохнул я, — попробую… но не удержусь еще от одного замечания — там ведь придется учить иврит и соблюдать шабат, справитесь?

— Как-нибудь, — сказала Миронова.

— Хорошо, договорились, сегодня же напрягу Цуканова, — ответил ей я. — Это все, за чем вы меня позвали?

— Все… хотя стой, еще одна тема есть — слышала краем уха, что ты с Джуной общался недавно. Это правда?

Я с трудом удержал себя от того, чтобы поморщиться.

— Общался… было дело — Андрей рассказал?

— Да, он. А что она тебе сказала? Если не секрет, конечно…

— Вообще-то секрет, — осторожно начал я, а потом мысленно плюнул, надо ж с кем-то поделиться своими проблемами, вдруг полегчает, — но вам как на духу скажу… диагноз она мне поставила…

— Нехороший? — уточнила Миронова.

— Хуже не бывает, полгода жизни она мне еще отмерила, потом накрываться простыней и ползти на кладбище.

— В Израиле очень хорошая медицина, так что у тебя еще есть время присоединиться к нам с Сашей.

— Спасибо за предложение, я подумаю. Только на Кубе медицина не хуже, — почему-то вспомнил я этот забытый факт.

— На Кубе тепло, — задумчиво отвечала она, — это тоже хороший вариант.

* * *

Когда я вернулся в родные, можно сказать, пенаты, то первым делом включил телевизор на ту самую программу, но кроме шумов в елочку, там ничего не транслировалось. Тогда я взял и набрал номер Цуканова, как-никак я ему услугу оказал, так что давай, дружище, расплачивайся — долг платежом красен, а не пересказом старых басен. Он ответил почти мгновенно.

— И снова здравствуйте, Георгий Эммануилович, — почти что пропел в трубку я.

— Ну здравствуй, если не шутишь, — ответил он самым серьезным тоном.

— На этот раз у меня к вам есть просьба — не откажите выслушать.

— Да, конечно, Петя, слушаю тебя.

— Лучше бы не по телефону, — признался я.

— Ты ведь на машине ездишь? — сделал он такой заход, — так подъезжай через полчаса к Савеловскому вокзалу. Поговорим, а заодно меня до дома подкинешь.

— Договорились, — ответил я, в очередной раз посетовав на отсутствие мобильников, с ними-то куда как проще было бы находить друг друга.

Прикинул в уме маршрут с Кутузовского на этот вокзал, да и собрался идти — пусть в Москве сейчас достаточно свободно на дорогах, но какие-то никакие пробки пока что не отменяли. Проще всего туда было бы добраться по Третьему транспортному, но увы, его пока даже в проекте не существовало. Так что только хардкор, только Садовое.

Его я одолел достаточно беспроблемно, разве что на светофоре возле МИДа постоять пришлось, но когда свернул на Новослободскую, вот тут встал серьезно, минут на десять. Слева по ходу движения у меня тянулось какое угрюмое краснокирпичное строение явно дореволюционного вида. Ба, вспомнил я через сотню метров и пять минут в пробке, это ж знаменитая Бутырка. Кого тут только не сидело, от народовольцев, стрелявших в царей и до Владимира Гусинского, главы группы Мост, это уже в новейшие времена. А еще тут бывали такие люди, как Маяковский, Дзержинский, Нестор Иванович Махно и Евгений Петров, соавтор Ильи Ильфа (это последний, правда, по другую сторону решетки, как надзиратель). Ну и Варлаам Шаламов с Сергеем Королевым тоже. Как говорится в народной мудрости, от сумы и от тюрьмы не зарекайся, подумал я, когда пробочка все же рассосалась.

А вот и указанный Цукановым вокзал, про который так мудро написал коллективный автор Ильф-и-Петров — «Самое незначительное число людей прибывает в Москву через Савеловский вокзал. Это — башмачники из Талдома, жители города Дмитрова, рабочие Яхромской мануфактуры или унылый дачник, живущий зимою и летом на станции Хлебниково». Добавлю от себя, что с него ездят студенты МФТИ, элитного московского вуза, расположенного на станции Долгопрудной.

Приткнул на стоянку после небольших поисков свою Волгу и вышел не привокзальную площадь. И где тут мне искать товарища Цуканова?

А вот и он, вот и он, наш цэковский почтальон. Цуканова я сразу опознал, он вышел из центрального входа в вокзал и целенаправленно устремился в мою сторону.

— Привет, дорогой, — сказал он мне при встрече, — супруге стало много легче, так что считай, что я тебе обязан.

— Хорошо, Георгий Эммануилович, — пожал я ему руку, — садитесь, а по дороге поговорим.

Он с некоторой опаской осмотрел мое транспортное средство, но слов никаких при этом не произнес — сел на пассажирское сиденье и сразу же пристегнулся ремнем безопасности, их вот только-только в Союзе ввели в обязательное пользование. А я тоже пристегнулся и лихо ввинтился в поток машин, готовясь развернуться возле комбината «Правда».

— Для нее хорошо бы повторный сеанс провести, — не стал форсировать разговор я, — назначьте время, приеду.

— Хорошо, о времени договоримся, — произнес он, — но у тебя, как я вижу, другие проблемы висят… рассказывай, не стесняйся.

— Вы как Иван Грозный, — польстил ему я, — на три метра вглубь видите… проблемы есть, целых две штуки. Начну с более простой.

— Давай уже, не томи, — ответил он, когда мы снова проносились мимо Бутырки.

— Знаете такой эстрадный дуэт, Миронова-Менакер?

— Ну конечно, кто же их не знает, — тут же вылетело из него, — «ваша мама пришла, молочка принесла»… а что с ними не так?

— С ними все не так, Георгий Эмманилович, — выбрал я нужную тональность разговора, — хотят эмигрировать в Израиль… просили меня поспособствовать…

— Тээээк… — затормозил Цуканов, — с этого места давай поподробнее — почему, зачем, что с их сыном будет после этого?

— Отвечаю по порядку заданных вопросов, — сказал я, выруливая на Садовое кольцо в сторону Триумфальной площади, — почему и зачем, это очень просто — с родственниками хотят воссоединиться, в Хайфе у них туча таковых имеется…

— Это отмазка, — поморщился Цуканов, — мало ли у кого из нашей творческой элиты нет родственников в Хайфе. Основная причина наверно в другом кроется.

— В корень смотрите, Георгий Эммануилович, — повторил я мантру про Ивана Грозного, — вырос у них здоровенный зуб на советскую власть… не дает им расти и развиваться типа…

— Ты меня извини, Петя, но это же бред собачий — уж кому-кому, но не им жаловаться на недостаток внимания от власти.

— Да я понимаю, что это бред… возможно даже и не собачий, а сивой кобылы. Но за что купил, как говорят в Хайфе, за то и продал… с маленьким гешефтом, конечно. Теперь насчет Андрея — он остается здесь и никуда не едет. Как там говорил классик марксизма-ленинизма — сын у нас за отца не отвечает. Да и за мать тоже.

— Ладно, я все понял, — буркнул Цуканов, когда мы заворачивали во дворы Арбата, — это дело надо обкашлять сам понимаешь где. Нет, они конечно не Белоусов с Протопоповым и даже не Ростропович с Вишневской, но люди все равно известные. Через неделю, скажем так, будет им обоснованный ответ. У тебя ко мне все?

— Не совсем, — ответил я, когда мы уже подрулили практически к его дому, — еще один маленький вопросик, касающийся лично меня.

— Давай, — скомандовал он, доставая из кармана пачку Севера (не ожидал я у него увидеть такие кондовые папиросы).

— Недавно я был в гостях у Джуны, — начал я.

— Это уже интереснее, — оживился он, — и что Джуна?

— Поставила мне нехороший диагноз, вот собственно и все.

— И какой, если не секрет?

— Не буду его озвучивать, Георгий Эммануилович, — твердо ответил я, — но срок жизни она мне отмерила в полгода. И еще добавила, что эту проблему я поимел скорее всего заодно со своим даром излечения…

— Тэээк, — вторично затормозил он, — и что дальше?

— Дальше то, что от одного компетентного товарища я услышал, что такие проблемы устраняют на Кубе… у них там прекрасная медицина. В частности в Центральной клинике имени Сира Гарсия, это в Гаване, кажется…

— Я тебя услышал, — ответил он с каменным лицом, — вопрос будет рассмотрен в самое ближайшее время… а насчет Мироновой ты все же зря впрягся, — не удержался он от финальной ремарки.

Глава 4

Тепло сейчас в Маниле

Тепло сейчас в Маниле

Экран телевизора у меня начал показывать только серый шум в крапинку, так что я его выключил, сел на койку и начал горестно размышлять… в основном о новых обстоятельствах, кои поведало мне заэкранное второе я. Получается, что во время того злополучного эксперимента в бункере, где стреляли СВЧ-излучением по рассеянной плазме, наш мир, грубо говоря, раздвоился. Я остался в относительно той же действительности, а этот друг из телевизора получил суперспособности и начал всех излечивать направо и налево. Включая генерального секретаря ЦК КПСС.

Нет, кое-какие способности и у меня появились, но по сравнению с ним очень слабенькие… лечить я могу только очень специфические болезни и достаточно редко… дар убеждения, правда, у меня имеется, но не всегда и не на всех он действует. Кстати, может зарядить его на надзирателя при следующем посещении? Нет, наверно не выйдет — до выхода тут минимум три поста еще одолеть надо, на всех них у меня заряда точно не хватит.

Так, еще какие различия у нас с тем вторым Балашовым, одернул я самого себя, давай вспоминай… ну живет он все еще в 82 году, а я годом позже. Поэтому и до камчатских приключений он пока не добрался. Про маму он что-то говорил… ах, да, спас он ее от онкологии — а у меня она жива-здорова оказалась без всех этих экстрасенсорных вмешательств. Про красотку Нину еще что-то было… там у него были с ней какие-то отношения, при этом с Наумычем она порвала все связи. А у меня что… ну что у меня — вышла она за него замуж, за Наумыча, вот и все события. А я остался на бобах с девочкой Викой из кадров… ну как остался — через пару месяцев разругались мы окончательно, вот и весь наш роман.

Тут наконец расчехлилось мое личное второе я, вылезло со дна подсознания и мысленно уселось на кресло, удобно развалясь при этом.

— Ну что, Петюня, — сказало оно с хитрой усмешкой, — поговорим?

— Почему нет, — не стал поддаваться на провокации я, — с приличным человеком всегда приятно побазарить. Начинай, раз уж завел такую тему.

— А и начну, — с вызовом ответило оно, — ты, я смотрю, не совсем в ту проблему уперся.

— Да ну, — изумился я, — ну поведай, куда мне следует упираться на самом деле.

— Этот вот телевизор, — кивнуло оно головой на Панасоник, — тебя не сильно смущает?

— Вообще-то да, — честно признался я, — упустил я его из виду… намекаешь, что стандартные телевизоры не умеют связываться с параллельными реальностями?

— И на это тоже, но для начала — кто его сюда поставил? Здесь же не Америка и даже не Испания, в камеры предварительного заключения на Филиппинах, насколько я знаю, телевизоров не полагается ставить. И в одиночку почему тебя запихнули, еще один сложный вопросик…

— Наверно и тут ты кругом право, — угрюмо согласился я, — тут конечно не Бутырка и не Матросская тишина, но по 3–4 заключенных в камере должно быть…

— Вооот, — довольно поддакнуло оно, — от этого и можно начинать плясать.

— У меня ум за разум уже заходит, — продолжил тему я, — может ты спляшешь? В порядке разнообразия. А то ведь знаешь наверно такую поговорку — один дурак может задать столько вопросов, на которые не ответят сто мудрецов.

— Ладно, на дурака обижаться не буду, — подумав, ответило оно, — но и в лоб ничего тебе не скажу, обойдешься намеками. Номер раз — у меня создалось стойкое впечатление, что все твои приключения, начиная непосредственно со злосчастного Боинга-007, это не игра случая, а целенаправленное вмешательство извне… вели тебя, короче говоря, как бычка на привязи. По пастбищу.

— Стой, — помотал головой я, — давай так далеко не углубляться… начали же с Панасоника, вот давай на нем и остановимся.

— Хорошо, — не стало спорить оно, — Панасоник, значит Панасоник… мне, к слову, марка Сони всегда больше нравилась.

— Мне тоже, — буркнул я, — но давай уже не растекаться мыслями по древу — с Панасоником-то как вопрос решится? Не бывает же таких телевизоров, чтоб соединяли параллельные миры.

— То, что ты не знаешь о них, вовсе не значит, что их не существует, — совсем уже запредельно довольным тоном сообщило второе я, — помнишь, наверно, слова Гамлета — «есть многое на свете, друг Горацио, что и не снилось нашим мудрецам».

— А если уж ты такой умный, расскажи, кто это такой, Горацио? А то я кроме этой фразы ничего про него не знаю, — попросил я.

— Легко, — неожиданно согласилось оно, — Горацио это однокурсник Гамлета по Виттенбергскому университету. Приехал вместе с ним в Данию и попал в неожиданный переплет. Но, кажется, выжил в этой мясорубке, описанной Вильямом, что было маловероятным — там почти всех закололи или отравили.

— А что там про мудрецов, можешь пояснить?

— Да пожалуйста, если у тебя время есть, — ответило оно.

— Уж чего-чего, а времени у меня сейчас предостаточно, — дал я ему карт-бланш на самые различные действия.

— Слушай тогда… фразу эту Гамлет произнес, когда объяснял своему другу Горацио то, что случилось при дворе датского короля в последнее время. В частности появление призрака отца Гамлета, сумасшествие Офелии и разговоры с могильщиками. Согласись, что призраки явно не входят в реестр того, что ожидают мудрецы.

— Соглашусь, — поморщился я, — призраки это too much, как говорит продвинутая молодежь. Но хватит на этом про Гамлета, давай про наших баранов.

— Давай, — согласилось оно, но сказать больше ничего не успело, потому что в замке заскрежетал ключ и дверь распахнулась.

И надзиратель сказал мне удивительно знакомым голосом:

— Выходи с вещами!

Вещей у меня не было, так что я просто заложил руки назад и попытался вспомнить, где же я этот голос слышал… и вспомнил через пару секунд — в джунглях возле Ла Тринидада. Да это был он самый, партизан Пабло собственной персоной, только слегка видоизменивший личность. Усов у него, кажется, раньше не было… и шрама на левой щеке тоже.

Я сделал вид, что не узнаю своего коллегу, пусть и бывшего, и вышел в коридор. А он опять закрыл камеру и показал мне направление движения — на этот раз в другую сторону, а не туда, куда меня ранее водили. Я и двинулся туда размеренной походкой, а он спустя десяток метров прошептал мне в ухо «не дергайся и выполняй все мои команды, тогда скоро будешь на свободе». Я собственно и не собирался дергаться, но после этих слов стал вести себя вдвое осторожнее.

Я кивнул ему без слов — понял, мол, не дурак — и мы продолжили наш тернистый путь по манильскому следственному изолятору. Впереди показался первый пост охраны, возле закрытой железной решетки. Пабло что-то сказал охраннику на испанском, после чего они оба заржали, и путь оказался открыт.

— Сейчас самое главное будет, — тихо сообщил он мне, — следующих охранников я не знаю, так что работать будем по обстановке. Ты как, готов работать по обстановке?

— Всегда готов, — тут же вылетел из меня пионерский лозунг, хотя был готов и вопрос, который я удержал за неуместностью — «а предыдущего охранника ты откуда знаешь?».

Еще одна решетка и целых двое филиппинцев в форме возле нее нарисовалась сразу после поворота направо. Пабло тут же начал с ними беседу на испанском, из которой я понял только два слова — сигариллос и тонтериас (сигареты, соответственно, и черт). По окончании непродолжительного обмена мнениями один из охранников, старший наверно, подошел ко мне проверил, что у меня в карманах… я покорно поднял руки и встал лицом к стене.

Ничего подозрительного он у меня там не обнаружил, но на этом не угомонился, а задал еще один вопросик Пабло, после которого тот ощутимо напрягся. Я прямо физически это понял — неправильный вопрос задали ему, судя по одеревеневшему лицу.

Ну тут он уже и сказал мне громким голосом по-английски — можешь на них воздействовать, как тогда в Тринидаде? Я подумал секунду и ответил, что постараюсь, но результат не гарантирую. А оба охранника тем временем вертели головой и пытались вникнуть в суть наших переговоров, но видимо, не сумели. А я вызвал это самое внутреннее чувство, кое дремало у меня на дне подсознания с тринидадовских времен…

Через минуту мы все вместе уже маршировали по коридору, который заканчивался третьей решеткой, а возле нее маячил еще один охранник.

— Передай им, чтоб сказали — меня ведут в центральную контору на допрос, — выдал я ценное указание Пабло, сам-то я на испанском эту фразу вряд ли вымучил бы.

Он передал, охранники слово в слово оттранслировали его на этом последнем посту, и вот путь на свободу открыт. Пабло что-то сказал этим двух сопровождающим нас лицам, и они послушно развернулись на 180 градусов, а мы завернули за угол, где стоял старенький Форд-пикап.

— Переодевайся, — бросил мне пакет Пабло, я же успел примерить на себя полосатую тюремную робу.

Я не заставил себя ждать, быстро скинул все полосатое и надел старенькие джинсы и какую-то рубашку. А потом задал вопрос, который жег меня все последнее время:

— Что все это значит, Пабло?

— Товарищи по партии поручили мне решить твой вопрос, — скупо пояснил он ситуацию, — садись и погнали — возможно, они скоро очухаются…

Глава 5

Ниточки и иголочки

Ниточки с иголочками

Этот тайный канал в телевизоре Электроника наотрез отказался транслировать что-либо, кроме серого шума, поэтому я поставил чайник на плиту, заварил индийский чай со слоником и сел поразмышлять о делах своих насущных. Да, второе я решил не привлекать к этим процессам, все равно толку с него, как с козла молока.

Итак, что же мы имеем в сухом остатке, дорогой Петя Балашов… да собственно ничего плохого мы не имеем — из больших… да что там больших, огроменных плюсов у нас квартира в элитном доме, высокое положение в обществе, вхожесть к первому лицу государства, востребованность у общества в моих услугах и еще что-то… да, автомобиль типа Волга желтого цвета. Минус, собственно, один, но серьезный — неведомый недуг, диагностиро-ванный товарищем Джуной.

Стой, сказал я себе, а кто сказал, что Джуна не может ошибаться? Никто не говорил, мало того, она могла и преднамеренно слить мне лютую дезинформацию. Зачем? Да кто там поймет душу женщины, тем более такой непростой — взяла вот и напугала меня несуществующей проблемой. А это значит что? Правильно — необходимо подтвердить или опровергнуть ее слова с помощью второго независимого источника… а еще лучше, чтоб было два таких источника. Значит надо идти сдаваться врачам… лучше знакомым… лучше в клинику на Мичуринском.

Не стал откладывать дело в долгий ящик и набрал оставшийся в записной книжке номер Антона Павловича Молотова… ну то есть Симонова конечно, Молотовым я его условно окрестил из-за внешнего сходства с бывшим министром иностранных дел. Как ни странно, но трубку он поднял почти сразу же, на втором гудке.

— Это Петя такой, — сказал я ему, — Балашов.

— Привет, Петя, — рассеянно отвечал он, — слышал, что ты высоко поднялся там.

— Ну так, — не стал я подтверждать избитые факты, — где-то на уровень Уральских гор, до Пика Коммунизма мне еще далеко.

— Слушаю тебя, Петя.

— У меня небольшая проблема образовалась, — сообщил я, — по медицинской части.

— А что, сам-то ты себя вылечить не в состоянии? — удивился Молотов, — хорошо помню, как ты с той бластомой разобрался, до сих пор перед глазами стоит. Как она, кстати, носительница этой бластомы?

— Все хорошо у нее, — со вздохом ответил я, — пошла рецессия. Чего про меня никак не скажешь — как там в народной поговорке… сапожник ходит без сапог, а электрик сидит без света.

— Я понял, — судя по звуку Молотов на той стороне пожевал губы, — подъезжай… да прямо сейчас можно — все сделаем в лучшем виде. Тебе врач какого профиля-то нужен?

Назвал профиль, он подтвердил возможность осмотра, сказал, кого вызвать с проходной, и я недолго думая сорвался с места на своей уже обжитой Волге ГАЗ-31. Как одолел расстояние до Мичуринского проспекта, даже не заметил. Меня там встретил сумрачный товарищ в белом халате и шапочке и провел на третий этаж.

— Тэээк, — сказал товарищ Молотов, увидев меня входящим в лабораторию, — что там Гиппократ говорил, напомнить?

— Врачу — исцелися сам, — вылетело из меня на автомате. — Но этот афоризм сейчас не работает… точнее работает, но в ненужную сторону.

— А это как? — заинтересовался он.

— Определяет, что у меня что-то не в порядке, а что именно, говорить отказывается, — пояснил я.

— Это бывает, — заметил Молотов, и в эту минуту дверь открылась и в лабораторию вошел товарищ Чазов.

— О, кто к нам пожаловал, — весело обратился он ко мне, — товарищ Балашов собственной персоной.

— Так точно, товарищ директор. — бодро ответил я, — поживешь с вами — научишься есть всякую гадость, как говорил товарищ Карлсон.

— Что случилось? — перешел он к делу.

— Был недавно в гостях у Джуны, — решил я расколоться до конца, — и сдуру попросил ее продиагностировать себя…

— И она нашла у тебя неизлечимый дефект, — продолжил эту мысль за меня Чазов. — Причем срок оставшейся жизни отмерила в 3 месяца, так?

— 6 месяцев, — уточнил я, — а в остальном все верно. Откуда знаете?

— Имел дело с Евгенией Ювашевной ранее, — рассеянно ответил он.

— Евгенией? — не понял я, — она вроде представляется как Джуна.

— Это творческий псевдоним, а по паспорту она Женя. Любит она народ пугать своими пугалками… так что там, говоришь, она у тебя обнаружила?

Я подробно пересказал все, что мне напророчила Джуна, после чего Чазов махнул рукой и сказал Молотову:

— Как обычно, по схеме номер два, — и вышел обратно в коридор.

— А что, — тут же поинтересовался я, — еще есть схемы номер один и три?

— Есть, Петя, — ответил Молотов, ласково глядя мне в глаза, — но вторая надежнее. Закрой глаза и расслабься, я тебе наркоз вколю.

* * *

Очнулся я оттого, что меня трясли за плечо…

— Уже все? — спросил я, пытаясь подняться с лежанки.

— Лежи-лежи пока, — осадил меня Молотов, сдирая резиновые перчатки, — минут пять-десять тебе сложно будет ориентироваться в пространстве.

— Все понял, лежу и не отсвечиваю, — покорился я, — диагноз-то когда огласите?

— Вот сейчас встанешь, мы все вместе пойдем в кабинет к Евгению Ивановичу, там все и узнаешь.

Бывали когда-нибудь в ситуации, когда над тобой подвешен топор? На тоненькой ниточке? Да и не топор даже, они в массе своей тупые, а лезвие гильотины, которое остро наточенное и наискосок такое. Если не, то могу сообщить — приятного в этом мало. Не сказать, чтобы совсем ничего приятного. Но я как-то сумел сдержать себя в руках и не раскисать раньше назначенного времени. Встал на ноги я через положенные десять минут — в стороны, конечно, водило слегка, но в терпимых пределах.

— Голова не кружится? — заботливо спросил Молотов, я покачал головой слева направо, — ну тогда идем, тут недалеко.

Чазов оказался свободен и мы быстро переместились из приемной в его необъятных размеров кабинет. Чай-кофе по случаю экстраординарных обстоятельств организовывать тут не стали, а перешли сразу к делу.

— Огласите приговор, Вячеслав Михайлович, — сказал Чазов своему подчиненному, а тот сразу вытащил из кармана листочек А4, сложенный вчетверо.

— Если коротко, Евгений Иванович, — начал доклад он, — то ни одного признака, указанного Джуной Давиташвили, подтвердить не удалось. А если совсем коротко, то ты, Петр Петрович, здоров, как бык… как племенной.

— Правда? — у меня с души упал камень размером с валун Синь-камень, что в Переяславе-Залесском. — Ошибки быть не может?

— Даю полную гарантию, — подтвердил Молотов, — ну если, конечно, пуститься во все тяжкие, неумеренно употреблять алкоголь и препараты, расширяющие сознание, тогда всякое может случиться. Но на данный момент все у тебя, Петр Петрович, в норме. Есть один моментик… — сделал он паузу.

— Рассказывайте, не томите, — подстегнул его я.

— С сердцем у тебя небольшие проблемы все же имеются, но это, похоже, врожденное.

— А какие именно проблемы? — стал настаивать я, а он взял и объяснил.

— Но по моим наблюдениям, — завершил свой спич Молотов, — такой дефект присутствует у трети мужчин Советского Союза.

— То есть оснований для паники нет?

— То есть да… в смысле нет — живи спокойно, Петя Балашов.

— С меня в таком случае причитается, — радостно ответил я, — в пределах разумного, конечно…

— Ладно, сочтемся, — махнул рукой Чазов, — а сейчас посмотри еще раз на мою болячку — не помешает.

* * *

На радостях я вылетел из элитной поликлиники, как пробка из шампанского, дернулся было к машине, но подумал и свернул к будке телефона-автомата. Так, две копейки у меня в кармане есть, набираем по памяти один номерочек…

— Алло, можно лейтенанта Ковалеву? — попросил я, там явственно чертыхнулись, но не послали… через минуту раздался знакомый голос.

— Лейтенант Ковалева слушает!

— Привет, — ответил я, — узнала?

— Петя что ли… — неуверенно сказала она, — мы же вроде расстались с концами.

— Тут как с кольцом, — туманно возразил я, — у которого нет ни начала, ни конца. Короче слушай и не говори потом, что не слышала — у меня сегодня был удачный денек и я хочу отметить его завершение у каком-нибудь хорошем месте. Приглашаю тебя разделить мои положительные эмоции.

— Ну я даже не знаю… — деланно начала ломаться она, но тут же впрочем перешла к делу, — а когда и где?

— Могу за тобой заехать, я на машине, — сообщил я, — когда у тебя служба закончится. А куда — решим в рабочем порядке.

— Хорошо, — немного поколебавшись, ответила она, — я в половине шестого заканчиваю.

— Договорились, — лаконично ответил я.

И ровно в половине шестого я припарковался возле кунцевского военкомата… Лена особенно ждать себя не заставила и выпорхнула из железных ржавых ворот буквально через пару минут.

— Привет, — сказала она с достаточно искренней улыбкой, — я уж думала, между нами все кончено.

— Я тоже так думал, — ответил я, заводя мотор, — но вмешались сторонние обстоятельства.

— Какие обстоятельства, расскажешь?

— Конечно, — сказал я, — молчать точно не буду. Куда едем?

— Я слышала, что в гостинице Измайловской очень хороший ресторан, — ответила она, — в корпусе Альфа который…

— Вопросов нет, едем в Измайловскую.

И мы вырулили сначала на Молодогвардейский, а потом уже на до боли родной Кутузовский. Путь через центр я отмел, сейчас на дворе конечно не нулевые годы, но и в 80-х можно было встрять в конкретную пробку. Свернул на Садовое, а через полкольца на Стромынку, а там уж огородами-огородами к станции метро Партизанская… ой, сейчас она кажется называется Измайловский парк.

— Ну рассказывай про свои обстоятельства, — не утерпела Леночка до конца нашего пути.

— Слушай, — ответил я…

Глава 6

Нижнереченские страсти

Нижнереченские страсти

Об ужине в Измайловской рассказывать особенно нечего… ну кроме того, может быть, что к Леночку там пытался склеить один жгучий грузин. Пришлось вывести его на улицу к метро и объяснить на наглядных примерах, как следует себя вести в приличных местах, он все осознал и куда-то делся…

Потом я оставил машину на стоянке возле гостиницы, чтобы не дразнить гаишников, и отвез Лену домой, на Кутузовский ей дорога была заказана на какой-то непонятный срок. Перед расставанием она проявила инициативу и наградила меня очень длинным и жгучим поцелуем, сказав при этом:

— Знаешь, я повела себя неправильно и теперь хочу исправить свое поведение… звони завтра в любое время, а сейчас мне домой надо, папа ждет.

Ну папа, значит папа, вздохнул я и отправился обратно пешком через самый центр города. А где в районе Красной площади и памятника Минину и Пожарскому мне в голову неожиданно пришла мысль разобраться с первоисточником своих странных приключений последнего месяца.

— Что на это скажешь, Козьма Минич? — мысленно я спросил у памятника,а он мне вполне внятно ответил:

— Ослабевать и унывать не надобно, но призвав на помощь всещедрого Бога, свой ревностный труд прилагать и согласясь единодушно, оставляя свои прихоти, своего и наследников своих избавления искать, не щадя имения и живота своего

Я потряс головой, голоса из моего мозга тут же испарились… все же основательно я набрался в этой Измайловской гостинице…

А проснувшись поутру, у меня был вчерне готов план действий на ближайшие пару дней. Итак, я решил отправиться в сердцевину, так сказать, событий, кои так неожиданно изменили мою (и не только мою) жизнь в сентябре 82 года. А именно, в Институт прикладных проблем имени Академии наук СССР. Ну и в сопутствующие структуры наверно…

Цуканов отпустил меня из столицы на два дня без лишних слов, спросил только, не надо ли мне деньжат подкинуть. А я не отказался — как провидчески говорил в свое время Винни-Пух, деньги это очень странный предмет, они если есть, то и сразу их нет. Тысячу рублей купюрами по четвертаку мне отсчитали прямо тут же в 26-м доме по Кутузовскому. Оказывается у них здесь и своя бухгалтерия была. И билеты на вечерний поезд приложили к купюрам… я собственно об этом не просил, но такая забота о ближнем была приятна, черт возьми.

На следующее утро я сошел с подножки скорого поезда «Огни Заречья» и сразу же отправился в свою, так сказать, альму матер. Интересно, бывает ли на свете альма патер, думал я, трясясь в переполненном по случаю начала рабочего дня автобусе номер 94 сообщением железнодорожный вокзал — улица Луначарского. И не смог ответить что-то определенное на свой же вопрос.

Прибыл в родной институт как раз к старту работы, в восемь часов с копейками, показал на вахте свой не просроченный еще пропуск и сразу же поднялся по кривой металлической лесенке на второй этаж над тем самым бункером. А потом еще на полэтажа, на антресоли зала управления. Товарищ Бессмертнов сидел тут в единственном числе и чах, как тот самый Кощей, над огромной заковыристой схемой на листе форматом А0, как я сумел заметить.

— О, Камак, — обрадовался он мне, — сколько лет, сколько зим!

— Я тоже рад вас видеть, Александр Сергеич, — нисколько не кривя душой, ответил я.

— Какими судьбами тут оказался?

— Дело одно появилось, — пояснил я, — срочное.

— Я могу чем-нибудь помочь? — отложил он страшную схему в сторону.

— А это что такое, кстати? — между делом заинтересовался я.

— Аааа, — с гримасой отвращения ответил он, — опять гидрики хотят чего-то заоблачного… а у нас тут и внутриоблачное-то мало кто умеет…

— Ясно, — пробормотал я, — а дело вот какое… я хочу узнать побольше, что такое Крот, с чем его едят и почему вокруг него так много секретов.

— Ух ты, — восхитился Бессмертнов, — я бы тоже не отказался хоть чего-нибудь из этого узнать, но увы, рылом не вышел.

— То есть ничем помочь мне не сможете? — расстроился я.

— Почему же это ничем, — усмехнулся он, — советом могу помочь… это как в старом анекдоте про страну Советов — слышал?

— Слышал, — угрюмо отвел я в сторону не относящееся к делу, — давайте совет, раз уж больше ничего предложить не можете.

— Советы, — поправил он меня, — их целых две штуки будет. Номер раз — поговори с Горлумдом, он мужик умный и знает много чего не только в своей психиатрии.

— Он сегодня работает? — тут же озаботился я.

— Наверно… он каждый день на боевом посту. А второй совет касается Наумыча…

— Он живой еще? — тут же заинтересовался я, — последнее, что я о нем слышал, это то,. Что в Москве он тоже не задержался и вылетел обратно в наш город, как пробка из бутылки.

— Его к нам назад взяли, — сообщил Бессмертнов, — замдиректора по АХО он теперь…

— Это завхоз, значит? Швабрами и ведрами заведует?

— Ты так быстро-то не суди о делах, в которых мало разбираешься, — строго осадил меня он, — АХО это много еще чего, помимо швабр и метел. Поговори и с ним тоже… если он захочет, конечно.

А что, он и не захотеть может, внутренне хмыкнул я. С протеже, блин, самого Генерального секретаря, блин? И что же у него за крыша тогда — американский президент что ли… ничего кроме этого я представить не смог.

— Окей, Александр Сергеич, — просто ответил я, — непременно с обоими побеседую. Как здоровье супруги-то?

— Что совсем хорошо, не могу сказать, — ответил он, — но по сравнению с тем, что было в августе это как небо и земля.

— Ну и отлично, — улыбнулся я, — обращайтесь, если что. Где, говорите, начальник АХО у вас обитает?

— На первом этаже, в бывшем сортире… ну найдешь, если захочешь.

И я сбежал с родимых антресолей зала управления, потому что вымученно общаться с бывшими коллегами по службе и подбирать какие-то слова хотелось не сильно. Двинулся в бывший сортир первого этажа, невольно размышляя по дороге о превратности бытия и усмешках судьбы — путь от властного кабинета на шестом этаже до сортира на первом оказался для Наумыча до обидности коротким… уложился в месяц с небольшим.

Он оказался на месте и даже проявил некие эмоции, узрев бывшего подчиненного.

— Петя! — спросил он удивленно, — какими судьбами?

— Сложно сказать, Семен Наумыч, — ответил я, плюхаясь без приглашения на стул рядом, — у вас вот пришел спросить относительно судьбы и всего такого…

— Так-так-так, — даже весело отвечал мне он, — пытаюсь вспомнить, когда же мы с тобой виделись в последний раз… в ресторане Арбат?

— Нет, Семен Наумыч, — вежливо ответил я, — после Арбата я вас еще до дому доставлял. На такси от Ярославского вокзала.

— Странно, — потер он лоб, — совершенно этого не помню. Но ладно — задавай свои вопросы, о чем хотел узнать…

— Что за эксперимент такой был в бункере под Кротом 15 сентября текущего года? — бухнул я ему главную тему для обсуждения.

Не очень это понравилось Наумычу, он сразу заерзал на своем стуле, взял и зачем-то положил обратно карандаш, потом сцепил руки в замок и начал крутить два больших пальца вокруг воображаемой горизонтальной оси.

— А ты с какой целью интересуешься? — справился наконец он. — Вообще-то это все насмерть засекречено…

— А с такой целью, — ответил я, — что этот случай мне всю жизнь сломал.

— Да ну, — съязвил он, — это квартира в Москве и личная дружба с Генеральным секретарем теперь называется сломанной жизнью? Буду знать.

— Слово «сломать» имеет разные значения, в том числе и «круто изменить», — ответно съязвил я.

— Уел, — просто признал он свое словесное поражение, — значит, хочешь знать детали про этот самый эксперимент?

— Ага, — вздохнул я, — очень хочу.

— А справка из первого отдела на это хотение у тебя есть?

— Увы и ах, но нету, — продолжил я, — может без нее обойдемся, по-дружески, а, Семен Наумыч? Я же вас без всяких справок тогда оттранспортировал домой с Ярославского вокзала?

— Хорошо, — Наумыч немного поерзал на своем стуле, устраиваясь поудобнее, — но я тебе, если что, ничего не говорил, а ты ничего не слышал, договорились?

— Заметано, шеф, — буркнул я, на что он ухмыльнулся, но уточнять, что он мне давно не шеф, не стал, а просто перешел к делу.

Глава 7

Вива Куба

Вива Куба (спустя полгода после Нижнереченска)

В 83 году авиасообщение с Республикой Куба осуществлялось прямиком из СССР — лайнеры ИЛ-62 позволяли межконтинентальные перелеты до 10 тысяч километров. Вот на одном из них я и стартовал из аэропорта Домодедово, еще не переделанного на новый манер, но все равно интересного. Как уж там про него Евтушенко написал… 'Аэропорт «Домодедово» —

стеклянная ерш-изба, где коктейль из «Гуд бай!» и «Покедова!»… как-то так, оттепель была в стране, можно было всяко и разно.

Посадки во Франкфурте не предусматривалось, не то время, летели строго на юго-восток через всю Европу, а потом и через Атлантику. Кормили в процессе целых два раза, причем выбрать что-то одно из меню не предоставлялось возможным — строгая унификация шла, а если коротко обрисовать ситуацию, то это было что-то вроде «жри, что дают». Но впрочем, кормежка была вполне удовлетворительный, подумал я, вспомнив свои перелеты в нулевые годы.

Видео тоже пока что было недоступно, так что в промежутках между кормлением пассажиров оставалось только смотреть в иллюминаторы, где собственно ничего, кроме облаков, узреть было невозможно, и дремать, пытаясь уползти в сонное состояние. Мне не удалось ни первое, ни второе — на облака больше десяти минут смотреть было трудно, но и заснуть мне не дал младенец годовалого возраста, сидевший с мамашей в одном ряду кресел со мной.

— Как зовут-то вашего сыночка? — не выдержал я получасового ора и обратился к мамаше.

— Это дочь, — обиделась она, — Варя ее зовут, если полностью, то Варвара.

— Очень приятно, — ответил я, — а меня Петей назвали. К мужу летите?

— Да, — ответила она после секундного замешательства, — он там в торгпредстве работает. А вы куда?

— А я лечиться, — не стал скрывать цели своего путешествия, — на Кубе отличная медицина, вот меня и послали туда…

— Что-то вы слишком молодой для таких направлений, — в свою очередь выдала она правду-матку на-гора, — туда обычно стариков посылают.

— Я, выходит, исключение из правил, — ответил я. — А вы бывали раньше на Кубе?

— Да, второй раз лечу, — сказала она и тут же добавила ребенку, — да заткнись ты уже, достала! На Кубе хорошо, только жарковато. И фруктов много, стоят копейки.

— На Варадеро были? — зачем-то спросил я.

— А как же, — с удивлением посмотрела она на меня, — туда из Гаваны бесплатные автобусы ходят. Пляж хороший, длинный… если подальше отойдешь, совсем один окажешься.

— А акул там не бывает?

— Говорят, что есть, но я не видела, — поправила она пустышку у дочери, — медузы иногда приплывают, тогда лучше в воду не заходить, противно… а я Света, — неожиданно закончила она свою речь, — жить буду в общежитии при торгпредстве, на улице Хосе-Марти, заходи, если скучно станет.

Я кивнул, на этом наш разговор прекратился сам собой, потому что стюардессы начали разводить второй обед… или скорее первый ужин… ну в общем ту же курицу с рисом, что и ранее. А за иллюминаторами где-то очень внизу серебрилась гладь Атлантического океана.

Хороший самолет ИЛ-62, невольно подумал я, большой, красивый и летает на десять тысяч километров без посадок и дозаправок. А если взять модифицированную версию, ИЛ-62М, то и на все одиннадцать тысяч. От Москвы до Владивостока и Петропавловска-Камчатского влегкую, короче говоря, там 6–7 тысяч км. До Гаваны немного дальше, но все равно в десятку вписывается.

А следом пришли мысли про авиакатастрофы с этим типом воздушных судов… если я все правильно помню, то две из них как раз в Гаване случились. Но покопавшись еще раз в памяти, отмел эти случаи, как неактуальные — первый еще в 70-е годы произошел, а второй еще нескоро будет, на излете перестройки. Плюс тот самолет принадлежал, кажется, кубинской авиакомпании, а наш аэрофлотовский. После чего я взял и заснул, а проснулся от того, что ребенок у соседки очередной раз заорал благим матом.

— Просыпайся, Петя, — продублировала мне сигнал соседка, — уже пора ремни застегивать.

Я окончательно проснулся и пристегнулся согласно указаниям свыше.

— Что-то лицо твое мне знакомо, — сообщила Света, — ты в кино случайно не снимался?

— Пока еще нет, — смущенно отвечал я, — но рассматриваю такие варианты.

— Значит не там я тебя видела, — задумалась она, — но по телевизору точно. А профессия у тебя какая? — продолжила она долбить меня вопросами.

— Радиоэлектроника, — сказал я чистую правду в надежде, что она отвяжется, но не тут-то было.

— В Лурдесе будешь работать? — тут же вылетело из нее, — я знаю, где это, совсем рядом с Гаваной. Там двое знакомых мужа трудятся — жутко секретное место.

— Нет, не в Лурдесе, — хмуро ответил я, — я даже не знаю, что это такое.

— Вспомнила, — заявила она с прояснившимся лицом, — где я тебя видела. Неделю назад тебе медаль какую-то вручали, в программе Время это показали — правильно?

— Ну правильно, — с тоской ответил я, — а за что медаль дали все равно не скажу, не спрашивай. Военная тайна.

На этом она, наконец, отцепилась от меня и занялась дочкой, а я вжался в кресло и закрыл глаза — не люблю я авиаперелеты, особенно страшно бывает при посадках, при них ведь до 90 процентов происшествий случается.

* * *

Но все прошло в штатном режиме. Предложил таки из вежливости соседке помощь при высадке и транспортировке в зал прилетов, но она гордо отказалась — мол, ее супруг ждет там. Ну и славно…

Куба встретила нас ярким тропическим солнцем и волнами сложных ароматов, которые так сразу и не идентифицируешь. Райское же местечко — температура ниже 23 градусов не опускается вообще, отопления в домах, то есть не требуется. Фрукты висят на деревьях вдоль дорог, подходи и рви — можно не работать, с голоду не умрешь. И удушающей жары, как, например, в Сингапуре, нет, на редкость комфортные условия.

Меня встретил неприметный гражданин латиноамериканской внешности, в руках у него был плакатик с надписью «Senior Balashoff» — я тут же подошел к нему и поздоровался, по-русски он говорил прекрасно.

— Меня зовут Теофилло. Как долетели, сеньор Балашов? — спросил он, откровенно разглядывая мою пеструю гавайку.

— Спасибо, прекрасно, — ответил я, подумав — ого, как Стивенсона его зовут, — мы сейчас сразу в клинику поедем?

— Нет, сначала в апартаменты, — сказал он, скатывая плакат в трубочку.

И мы запрыгнули в Крайслер-Континенталь 1959 наверно года выпуска, длиннейший автомобиль, красивый по-своему, но какой-то уходящей в могилу красотой, от чего мне лично стало немного грустно.

— Как у вас это добро не развалилось до сих пор? — поинтересовался я, оглядев внутренности машины.

— Ухаживать надо, — лаконично ответил Теофилло, — тогда ничего и не развалится. Американцы в 50-х на совесть технику делали, не то, что сейчас.

Мы вырулили со стоянки аэропорт имени Хосе Марти и двинулись по практически пустому хайвею на восток, солнце при этом светило нам строго в спину.

— Тепло у вас тут, — сказал я ему, чтобы как-то поддержать разговор.

— У нас тут всегда тепло, — буркнул он в ответ, — не то, что в вашей Москве.

— Бывал там? — продолжил я.

— Пять лет учился, — нехотя выдавил он из себя и, предвосхищая мой следующий вопрос, добавил, — в МИРЭА, слышал про такой?

— Конечно, — ответил я, — на Малой Пироговской?

— И там тоже, — сделал он неопределенное движение свободной рукой, — но в основном на Стромынке. Как вспомню ваши февральские морозы, так и вздрогну.

— Да, зимой у нас прохладно, — подтвердил я и перешел к более предметным вопросам, — а апартаменты — это где?

— Рядом с советским торгпредством, — сообщил он, — Калле, 66, между 3-й и 5-й авенидами.

Мне эти названия ничего не говорили, поэтому я счел нужным замолчать. Потянулась городская застройка, слева пронесся неимоверно красивый особняк с индийскими какими-то мотивами в отделке.

— А это что мы сейчас проехали? — спросил я, чтобы немного нарушить молчание.

— Слева-то? — переспросил Теофилло, — это общество Красного креста и Красного же полумесяца было.

— Красивое здание, — продолжил я, высказав логичное предположение — до революции наверно особняк миллиардера какого-нибудь был…

— Не, — помотал головой он, — бордель тут был до 59 года. Шикарный, да, один из лучших в Гаване… да пожалуй и самый лучший… но бордель. Пять баксов за ночь любая девочка стоила.

Я едва не поперхнулся от таких откровений, но все же сумел продолжить разговор.

— Но теперь-то на Кубе никаких борделей, надеюсь, нет?

— Официально нет, — выдавил из себя Теофилло, — а неформально их хоть отбавляй — у наших же женщин это многовековая традиция, а с традициями надо считаться.

На это я уже совсем ничего придумать не смог, поэтому наглухо замолчал. Гавана оказалась приличным по размерам городом, от въезда до пункта назначения мы не меньше десяти километров отмахали. Ладно еще, что движение тут было чисто условным, две машины в поле зрения, не больше.

— Прибыли, вылезай, — скомандовал Теофилло, свернув в неприметный двор между двумя старинными домами, не такими, как этот Красный крест-бордель, конечно, но тоже красиво выглядящими.

Мы вдвоем поднялись на второй этаж домика, притаившегося на задворках между 3 и 5 авенидами, Теофилло открыл дверь с лестничной площадки (всего их тут две штуки имелось) и широким жестом указал на внутренности:

— Занимай и обживайся. Тебе позвонят в течение часа примерно.

— То есть тут и телефон есть? — спросил я.

— А как же, — ответил он, — вон там на холодильнике стоит.

— Отлично, — сказал я, рассмотрев антикварный аппарат времен где-то сталинского 37 года, и не смог не предложить, — может, по сто грамм за прибытие примем?

— Нальешь, не откажусь, конечно, — не стал он отказываться, — в холодильнике по-моему какая-то закуска должна лежать.

Я и вытащил все, что случилось в холодильнике (кстати, тоже какая-то раритетная модель Дженерал Электрик, 50-х годов, не позже), а именно — кусок соленой рыбы, странный сыр, похожий на кавказский и бутылку минеральной воды. Стаканы тут тоже обнаружились в необходимом количестве и даже достаточно чистые. Я набулькал в них столичной водки на два пальца в каждый и спросил:

— У вас тут как, принято чокаться? И тосты произносить?

— По обстоятельствам, — ответил Теофилло, — так что поступай, как тебе нравится.

— Ну тогда за вашу замечательную страну, — лаконично ответил я и мы дружно выпили.

— Это что за рыба-то? — спросил я, бросив в рот кусочек, отхваченный от большого куска.

— Марлин, — кратко ответил Теофилло, — которого Хемигуэй ловил… ну то есть не он, а его герой…

— Ясно, — сказал я, — вкусная штука. А как у вас тут жизнь-то вообще протекает?

Глава 8

Вива Куба-2

Вива Куба-2

— Сложно, — коротенько обрисовал он ситуацию, — то белая полоса, то черная.

— А зарплаты у вас тут какие в среднем? — продолжил интересоваться я, — если не секрет?

— Да какой там секрет, — он махнул левой рукой, одновременно выливая в себя рюмку правой рукой,- эти цифры в Гранме регулярно печатают — что-то в районе сотни песо в месяц.

— Это ж сколько в рублях-то будет, — озаботился я, а он тут же мне помог.

— Девяносто рублей где-то…

— Не густо.

— Ну да, поменьше, чем в Союзе, но у нас и цены не такие, особенно если на рынке все покупать.

— Я еще слышал, у вас какие-то параллельные валюты ходят, типа наших сертификатов в Березку, — осторожно продолжил тему я.

— Ну есть, как не быть, — мы уже выпили по третьей рюмке, поэтому язык у Теофилло развязался, — целых три штуки, сертификат А, красного цвета, сертификат Б, зеленого, плюс доллары тоже ходят совершенно свободно.

— А рубли?

— С этим сложнее… лучше в банке поменять, могу посоветовать, где.

— Хорошо, — кивнул я и тут же задал следующий вопрос, — а чем отличается красный сертификат от зеленого?

Но ответа я не успел услышать, потому что зазвенел телефон, мирно спавший на холодильнике Дженерал Электрик модели Монитор-Топ, если я не ошибся. Я встал и поднял трубку.

— Товарищ Балашофф? — было сказано мне оттуда с весьма ощутимым латиноамериканским прононсом.

— Так точно, — отрапортовал я, — он самый.

— Вас будет ожидать прием в первой клинической больнице завтра в девять часов утра. Машину прислать?

— А это далеко от… (я натужно вспомнил адрес, продиктованный Теофилло) от улица Калле-66?

— Десять минут пешком, — сообщили мне.

— Ну тогда никакой машины не надо, сам дойду… подготовка какая-то нужна? — не смог не задать я такой вопросик.

— С утра не ешьте ничего, только жидкости, больше ничего, — и на этом мы прекратили общение с неизвестным гражданином.

— Ну как там договорились? — спросил Теофилло.

— Завтра в девять утра в госпитале имени Хосе Марти. Утром ничего не есть, вот собственно и все…

— Ну и отлично, тогда стоит прикончить эту бутылку, — логично предложил он, а я не нашел причину отказать.

— А чего у вас так уважают этого Хосе Марти? — пришел мне в голову такой неожиданный вопрос.

— Ну как же, — взволновался Теофилло, — это ж наш классик одновременно и литературы, и революционной борьбы. Примерно как ваш Максим Горький, если б он заодно организовал какую-нибудь из русских революций. В конце 19 века еще поднял знамя борьбы против испанских колонизаторов… да и американцев он не жаловал особо, предупреждал, что ничего хорошего от них ждать не следует.

— Серьезный товарищ, — согласился я, — а еще такой вот вопрос — революция 59 года свергла Батисту же? Верно?

— Да, Рубена Фульхенсио Батисту-и-Сальвадор, — подтвердил он.

— Тяжелый у вас имена, — признался я, — черт ногу сломит. Ну ладно, чем таким этот Батиста так не угодил кубинцам?

— Ну ты вообще темный, — даже развеселился Теофилло, — в нашей истории. Этот Батиста сделал из Кубы филиал американской Коза Ностры… слышал про такое?

— Итальянская мафия, — пробормотал я, — обосновавшаяся в Нью-Йорке.

— В Чикаго и Флориде тоже. Главари этой самой мафии в открытую жили у нас в Гаване, владели отелями и ночными клубами, чувствовали, короче говоря, себя как дома. А крышевал все это Батиста… за это ему Лаки Лучано, например, подарил золотой унитаз и шкатуку с колумбийскими изумрудами.

— Да, это не очень хорошо, — согласился я. — И народные массы не выдержали такого открытого попрания их чувств и достоинства, так?

— В общих чертах да… — ответил Теофилло, — слушай, раз уж ты до завтра свободен, нет желания окунуться, так сказать, в глубину кубинских народных обычаев?

— Да в принципе есть, — ответил я, — а в чем они заключаются, ваши народные традиции?

— Немногим отличаются от ваших — ночных клубов у нас сейчас нет, народ просто собирается у кого-то в доме или квартире и активно общается.

— Нет возражений, — ответил я.

— Ну тогда поехали…

— Стой, а как у вас тут с дорожной полицией дела обстоят? — притормозил его я. — У нас лучше после того, как выпил, за руль не садиться…

— Плюнь, амиго, — искренне сказал мне Теофилло, — это же Куба, а не Москва, договоримся, если что.

— В Москве в принципе тоже можно договориться, — дипломатично ответил я, — только это надо уметь…

— Ну а у нас здесь все и всё умеют, — отрезал Телфилло, — жизнь такая, хочешь-не хочешь, а приходится приспосабливаться к изменяющимся внешним условиям. Как у этого… у Дарвина написано.

— Ладно, я все понял, — сказал я, — куда едем-то?

— Пока никуда… — задумался он, — ты отдохни тут, а я разведаю обстановку и отзвонюсь в течение… ну допустим часа — пойдет?

— Забились, — поднял я руку на уровень виска, — кстати, а не подскажешь, что за место такое Лурдес? Пока летел, два раза слышал от разных людей.

— Радиоэлектронная станция слежения за Штатами, — коротко бросил он, — к северу от Гаваны километров в 50, очень секретное место.

— Понял, амиго, — ответил я, — принял к сведению, амиго, — и вторично козырнул ему условным военным жестом.

После этого Теофилло очистил от своего присутствия мое временное пристанище в Республике Куба, а я с некоторым любопытством изучил все, что здесь имелось. Кухня здесь была чисто условная, объединенная со всем остальным жилищем, я даже вытащил из памяти такой термин для этого типа жилья, как «студия». Газа, конечно, никакого не имелось, двухконфорочная плита была электрической. И батарей отопления, естественно, я ни одной не обнаружил — тепло же здесь круглый год, зачем. В шкафчике между плитой и холодильником стоял стандартный набор посуды на четыре примерно персоны. А в оставшейся части жилья имела место двуспальная кровать, занимавшая почти половину всего пространства и одежный шкаф… пустой… да и не надо. Коммунальные же удобства заключались в совмещенном санузле, где слева стоял видавший виды унитаз, но довольно чистый, а справа занавесочками отделялась душевая кабинка. Проверил, какая вода тут из крана течет — оказалось, что холодная из обоих отверстий… ну и правильно, когда на улице +25, зачем еще воду греть.

А затем я уселся в кресло, включил телевизор (тоже довольно древняя модель Моторолы прямиком из седых 50-х) и попытался вникнуть в местное телевещание. Каналы у них тут имелись в количестве ровно одной штуки и назывался этот единственный и неповторимый канал очень незатейливо — Куба-визион. Транслировали по нему до боли родные кадры с комбайнами и комбайнерами на фоне бескрайних кубинских полей… разве что вместо пшеницы тут сахарный тростник убирали. Потом уборка резко закончилась и пошла энная серия какого-то местного сериала… я ничего, если честно, из нее не понял, кроме того, что жгучая красавица Розита зачем-то долго и нудно отшивала не менее жгучего Эрнандо, а тот ничего не понимал и отшиваться отказывался. Ну хотя бы не на фоне комбайнов дело развивалось, и то ладно.

А тут и древний, но исправный телефон затрезвонил — Теофилло предлагал мне спускаться во двор и заворачивать потом по 3 авениде к океану, там он меня и встретит. И встретил, уже без Крайслера-Континенталь, но примерно в такой же гавайке, что и у меня.

* * *

— Красиво тут у вас, — честно признался я ему, — лучше, чем в Москве, раза в два где-то.

— Согласен, — ответил он, — а ты от чего лечиться-то собрался, если не секрет?

— Сердечные проблемы, — признался я ему, — посоветовали кубинскую медицину… а так-то я сам вообще-то врач.

— Да ну? — изумился он, — и какого же профиля?

— Широкого, — не стал вдаваться в подробности я, — но самого себя почему-то вылечить не сумел. А куда мы идем?

— В одно хорошее место, — сообщил Теофилло, — тут недалеко. Будет примерно двадцать участников… кстати еще один русский, из того самого Лурдеса военный советник кажется.

— Интересно, — вежливо ответил я, — а женщины будут?

— Конечно, — удивился он моему вопросу, — после русских самые красивые женщины на свете это кубинки — как же без них?

— Ну тогда ладно, — отозвался я.

Минут десять мы шли вдоль океанского прибоя в полном молчании, после чего Теофилло показал рукой:

— Вот сюда, во дворе лестница на второй этаж, нам на нее.

Домик явно уступал по красоте обществу Красного Креста, но если пропустить мимо глаз ободранный фасад и слегка обваливающиеся балконы, тоже был в очень неплохом исполнении. Из окон второго этажа играла зажигательная латиноамериканская музыка.

— Что за песня? — спросил я у него.

— Это… — на секунду замялся он, — Глория Эстефан вроде, она сейчас в моду входит.

— Кубинка? — спросил я.

— Да, только эмигрировала в Майами, сейчас там поет…

Дверь в квартиру была распахнута настежь, внутри виднелась какая-то бесконечная анфилада комнат и как минимум трое очень ярких девиц от вполне европейского вида и до афроамериканского включительно. Одежды на каждой из них были весьма условными. Теофилло представил меня по очереди, после чего мы прошли до самого конца коридора, тут имел место довольно большой зал, квадратов сорок, не меньше, по разным углам его сидели и стояли еще с десяток кубинцев и кубинок.

— А вот и второй русский, — сказал мне Теофилло, показывая на парня примерно моего роста и возраста в форменной тропической одежде СА.

И я его узнал — это был Аскольд Букреев собственной персоной…

Глава 9

Манила и подполье

Манильское подполье

— А куда мы едем? — справился я у Пабло, после того, как он резво стартовал от местной тюрьмы.

— В одно хорошее место, — сообщил он, — на свое посольство сейчас даже не рассчитывай, если ты про него хотел спросить…

— И почему мне на него не надо рассчитывать? — уточнил я, предвидя ответ, впрочем.

— Потому что загребут тебя, как только ты к нему приблизишься хотя бы на сотню метров, — продолжил мысль Пабло, — там везде патрули выставлены, я проверял.

— Понятно, — почесал я затылок, — тогда рассказал бы, что там тебе поручили товарищи по партии.

— Наш главный связался с Шанхаем… — начал объяснять он, но я его тут же перебил:

— А главный это кто, если не секрет?

— Секрет, — буркнул он, — тем более, что его имя тебе все равно ничего не скажет… так вот — Шанхай скомандовал вытащить тебя из лап контрразведки… или куда ты там попал.

— Понятно… — пробормотал я, — а что с этим деятелем в аэропорту? Как его… Акино вроде…

— Застрелили его, — сообщил Пабло, — при попытке к бегству. Зверствует режим, совсем берега потерял.

— Да, нехорошо, — согласился я, — слушай, а вот такая мысль мне сейчас пришла — что, если позвонить в посольство… вряд ли контрразведка или как ее там прослушивает все номера…

— Прослушивает, — усмехнулся Пабло, — на этом они не экономят, так что вариант тоже непроходной. А мы почти и приехали.

Манила большой город, движение на улицах здесь приличное, так что постоять в заторах нам таки пришлось, прежде чем Пабло свернул во двор между двумя ничем не примечательными трехэтажными домами. Там мы еще немного попрыгали на ухабах, прежде чем он окончательно не остановился возле хибары, покрытой пальмовыми листьями.

— Вылезай, амиго, — предложил он мне, — гостем будешь.

— В гости, между прочим, — вспомнил я текст известного фильма, — на аркане не приводят, а по своей воле идут.

— Не надо придираться к словам, — осадил он меня, — но если тебе больше нравилась одиночная камера, ты только скажи — могу вернуть…

На это уже я не нашел, что отвечать, поэтому просто молча вошел в предложенное жилище. Запашок тут стоял тот еще, очень похоже, что местные жители гнали самогон, так несло закваской для этого напитка…

— Есть хочешь? — спросил Пабло, но тут со скрипом открылась дверь где-то справа и к нам присоединился еще один бравый партизан-подпольщик, у него на роже была написана эта профессия.

Они с Пабло перебросились парой предложений, из которых я понял только «омс» и «пара ке» (кто и зачем соответственно), после чего Пабло сказал мне:

— Это Николас, он будет твоим куратором в ближайшие пару дней.

— Как же он меня курировать-то будет, — не выдержал я, — если я ни одного слова у него не пойму… а он у меня…

— Разберетесь как-нибудь, — меланхолично бросил Пабло, — а я пошел, срочное дело есть…

— Стой, — притормозил я его, — еще один вопросик можно?

— Валяй, — милостиво разрешил он.

— Как ты в эту тюрягу-то проник? Так что тебя там за своего все считали?

— Очень просто, амиго, — ухмыльнулся он, — я же раньше надзирателем работал… не в центральном СИЗО, конечно, но недалеко от него. Так что эту систему знаю изнутри.

После этого он окончательно развернулся и исчез, а Николас, молодой еще парень весь в камуфляже натовского образца, посмотрел на меня и жестами предложил садиться за стол рядом с окном. И через пару буквально минут выяснилось, что этот Коля-Николас понимает корейский язык, вот неожиданность… не все до слова, но смысл улавливает — перешел на него. Вот такой искрометный диалог у нас случился.

— Тебе сколько лет-то? — спросил я.

— Двадцать два, — ответил он односложно.

— А язык откуда знаешь?

— Дедушка из ваших, — так же коротко сообщил он.

— Молодец, — похвалил его я, — тут Пабло говорил что-то насчет поесть…

— Сейчас принесу, — он вышел на минутку в ту правую дверь и вернулся с миской еды в одной руке и большой кружкой в другой.

Это была все та же набившая оскомину кукурузная каша и что-то типа кваса.

— Хлеба, извини, нет.

— Спасибо, амиго, — поблагодарил я его, не став концентрироваться на отсутствующем хлебе, — очень вкусно.

Через несколько минут я закончил с едой и спросил у него чисто для информации:

— Как тут вообще жизнь-то? В Маниле?

— Жить можно, — вздохнул он, — а когда капиталистов скинем, еще лучше заживем.

— Ну-ну, — не стал я разделять его энтузиазма. — А полицейские облавы у вас тут случаются?

— Бывает, но редко, — ответил он, — а до нашего угла они почти не добираются — криминальный район.

— А газетки у тебя никакой не найдется? — спросил я со слабой надеждой.

Она и не оправдалась, надежда эта — никаких газет у него не нашлось, но взамен он предложил посмотреть новости по телевизору.

— Да ты что? — восхитился я, — неужели тут телевизор есть? И телевидение?

— Есть, конечно, — даже немного обиделся он, — это ж столица страны как-никак.

Маленький переносной телевизорик обнаружился в соседней комнате, слева, а не той, куда он там уходил. Оказался он совсем даже и не Панасоником, а обычной Тошибой. Цветной, что удивительно.

— Держи пульт, — протянул он мне его, — и смотри свои новости, а я пока по хозяйству дела сделаю.

Я и пощелкал по доступным каналам, их тут целых четыре штуки было. Никаких новостей не обнаружил, сплошное развлекалово везде шло, тогда я взял и запустил полную настройку каналов через меню. И через пять минут на меня с частоты 231,25 Мегагерц уставилась физиономия моего альтернативного я…

— Привет, — сказал я ему, — из вольного города Манилы. А ты, судя по заднему фону, тоже где-то в тропической стране находишься.

— Ага, в Гаване, занесло меня сюда по случаю, — подтвердил он. — Давай в темпе обсудим все темы, а то опять как в предыдущие разы все прервется.

— Давай, — легко согласился я, — на чем мы в последний раз остановились?

— Ты рассказал, что с тобой приключилось за последнее время, я ответно все про себя выложил. Осталось придумать, что дальше делать

— Стой, объясни сначала про Гавану, что ты там делаешь. Это ведь не очень близко от Москвы и еще дальше от Нижнереченска.

— Ага, — согласился второй я, — двенадцать часов лета из Шереметьева. А что я тут делаю… лечусь… ну то есть готовлюсь к лечению — завтра первый прием. Клиника имени Гарсии, если тебе это что-нибудь говорит.

— Ладно, оставим клинику Гарсии за скобками, — поморщился я, — хотя нет — ты же сам народный целитель, почему себя-то не излечил?

— Такое бывает, ничего не вышло, — вздохнул он, — но давай не будем о совсем грустном.

— Давай… так какой у нас будет план действий — сможешь набросать?

— Да легко, — второй я подвинул кресло поближе к телевизору и продолжил, — план А — мы продолжаем жить, как жили, и ничего не меняем. Ты в Маниле, а я в Гаване. Чем не вариант?

— Я тут между прочим в федеральном розыске, — напомнил я, — и мне это активно не нравится.

— А чего ж в наше посольство до сих пор не сдался?

— Попробуй доберись до них, — буркнул я, — когда кругом патрули, облавы и партизаны.

— Убедил, — ответил он, — тогда план Б у нас будет заключаться в том, чтобы обвести патрули и засады вокруг пальца и попасть все же в свое посольство. Насчет телефонного звонка не думал?

— Думал, — ответил я, — местные товарищи убедили, что это все прослушивается режимом.

— Тогда можно послать кого-то из местных, пусть они о тебе расскажут посольским ребятам.

— Тоже не вариант, — поморщился я, — там на входе наверняка заслон стоит… ну как у нас на улице Чайковского, знаешь наверно… все сомнительные посетители отсекаются в зародыше.

— Знаю, — вздохнул он, — обложили, стало быть, тебя, как медведя в берлоге.

— Примерно так…

— Хорошо, слушай тогда план В, — после секундной паузы продолжил он, — ты в курсе вообще, что у нас сейчас одинаковое время течет, а не с разницей в год?

— Не может быть! — искренне удивился я, — а чем докажешь?

— Ну вот смотри, — и он наклонился и взял какую-то газету, — официальный вестник кубинской компартии газета Гранма, видишь дату?

На газете черным по белому было написано «15 octubra 1983 ano».

— Убедил, — вяло согласился я с ним, — как так получилось, я уж не буду спрашивать…

— А я могу ответить, — весело парировал он, — просто сам не знаю, как так вышло… однажды проснулся в своем Нижнереченске на год позднее того, дня в котором засыпал.

— Ладно, это не так уж и важно, — сказал я, — растолкуй лучше, в чем заключается твой план В…

— Хорошо, растолковываю, — со вздохом ответил он, после чего тут же продолжил, — ты на Кубу добраться не сможешь, это нереально. А вот я в твою Манилу наверно сумею — меня, по крайней мере, никто не разыскивает и под дулом автомата не держит.

— Сюда приехать хочешь? — уточнил я то, что и так понятно было.

— Ага… постараюсь уложиться в неделю, курс лечения все же надо пройти. Опять же Аскольд должен помочь?

— Букреев? — удивился я, — он же в Германии, кажется, служит.

— Раньше, может, и служил, а сейчас в Гаване обитает, вот только что с ним беседу имел.

— Аскольд парень ушлый, родители опять же не последние люди в Союзе, — вслух начал размышлять я, — может и получиться… а что мы потом будем делать, когда встретимся?

— На это у меня есть план Г, — ответил он, — но я тебе про него ничего не скажу… во избежание. Должно прокатить на мой скромный взгляд.

В этот момент дверь в комнату, где я смотрел телевизор, распахнулась со страшным скрипом, и в нее вошло аж трое партизан, страшных, заросших по самые глаза и с АКМ-ми под мышкой, Николаса среди них не было. Телевизор я успел переключить на другой канал, и то ладно.

Главный, наверно, из этой троицы, самый заросший товарищ самой бандитской наружности сказал мне на чистом английском:

— Сейчас ты нам все расскажешь, русская свинья!

Глава 10

Наумыч и Горлумд

Наумыч и Горлумд

Наверно вам, дорогие читатели, интересно, что же такого наговорили эти двое информированных граждан вашему герою тремя главами ранее. Освещу этот момент, как уж смогу…

Итак, Наумыч не обиделся на шефа и начал говорить… минуты две я его слушал внимательно, а потом плюнул — понял, что он под дурака косит. Так-то он безусловно товарищ начитанный был и язык у него правильно подвешен, в начальники отделов в академическом институте других не назначают. Но нес он чистую абракадабру. Примерно, как объяснял принцип действия своей машины старичок Эдельвейс из «Сказки о тройке» — Высочайшие достижения нейтронной мегалоплазмы! — провозгласил он. — Ротор поля наподобие дивергенции градуирует себя вдоль спина и там, внутре, обращает материю вопроса в спиритуальные электрические вихри, из коих и возникает синекдоха отвечания.

По отдельности почти все слова понятны, а вместе не очень. Я потерпел еще с минуту и прервал словоохотливого Наумыча.

— Спасибо, Семен Наумыч, за информацию.

А он хитро ухмыльнулся и предложил заходить, если что, по-простому. Я ответил, что непременно, а про себя подумал — черта лысого я еще раз в твой сортир зайду. Только если под конвоем. Ладно, попытаем счастью у второго фигуранта, подумал я, выбираясь из сумрачных недр ИППАНа на свет божий. На улице Луначарского моросил холодный дождичек, под ногами хлюпало — та еще погода для философских размышлений.

На входе в психоневрологический диспансер номер два меня никто не остановил, не было там никакого вахтера в будке. Ну здрасьте-пожалуйста, подумал я, заходите люди добрые… а если совсем точно — расходитесь добрые люди, причем на все четыре стороны. Включая тех, у которых диагнозом значилась острое биполярное расстройство. Во дворе я опять же никого не встретил, поэтому прямиком промаршировал на второй этаж в уже знакомый кабинет главврача.

— Можно? — вежливо постучал я в дверь.

— Аааа, — ответил Горлумд, видимо мучительно вспоминая, как меня зовут, но вспомнил, — Петя кажется? Балашов кажется?

— Он самый, — сказал я, усаживаясь на колченогий стул для посетителей.

— Чем обязан? — осведомился он, — посещению такого важного гостя… ты же, говорят, в столице самого сейчас лечишь?

— Было дело, — не стал я останавливаться на этой скользкой теме, — но вопрос мой лежит немного в другой плоскости.

— Я слушаю, — и он скрестил руки на груди, выразив внимание к моим вопросам.

— Что случилось 15 сентября сего года в бункере под установкой «Крот»? — сразу бухнул я из главного калибра.

— А ты уверен, что хочешь это узнать? — хитро прищурился он.

— Да, вполне, — не стал я особенно аргументировать свой вопрос.

— Что это был засекреченный эксперимент, тоже знаешь?

— Не знал бы, не спрашивал, — буркнул я.

— Хорошо, Петя, — вздохнул он, — пожалуй я тебе расскажу… не все, но как говорится, умному достаточно намека, а дурак и все целиком может не понять.

— Я рад, что вы меня в умные определили, — сказал я, реагируя на его лестные слова.

— Итак, 15 сентября 82 года, — продолжил он, — десять часов двадцать две минуты утра, секунд не помню уж, извини…

— Извиняю, — ответил я, но он пропустил это мимо ушей и продолжил.

— По инициативе одного из руководителей эксперимента, фамилию не буду называть, была изменена частота и увеличена мощность СВЧ-излучения, облучающего плазму с разрежением 10 в минус шестой степени Паскалей.

— И все? — перебил его я, — насколько я знаю, частоты и мощности там постоянно крутили во все стороны.

— А ты не перебивай, тогда узнаешь, — нахмурил брови он, — так вот, на такие запредельные значения СВЧ у них никогда еще не выходило. Далее что произошло, интересно?

— Конечно, — нетерпеливо заерзал я на стуле, — что спрашиваете.

— При выстреле сверхвысокого напряжения, рождающем СВЧ, как ты наверно тоже знаешь, побочным эффектом является сильное рентгеновское излучение, до 500, кажется, рентген на пике. Но оно очень непродолжительное.

— Знаю, — ответил я, — одного товарища как-то забыли в бункере и он попал под этот поток — и ничего, живой до сих пор.

— Да, Колганов его фамилия, — подтвердил Горлумд, — лауреат Ленинской премии между прочим. Но речь сейчас не про это…

— А про что?

— Про нейтринный поток, вот про что…

— Нейтрино же ни с чем не взаимодействует, — вытащил я из памяти такой факт, — и никак не может повлиять на окружающий мир.

— Вот и все так думали, — с каким-то сожалением на лице поведал мне он, — до 15 сентября… а потом перестали.

— То есть вы хотите сказать, что все, что приключилось со мной, это результат воздействия нейтрино?

— Ну не совсем все, — вздохнул Горлумд, — но многое.

— Так… — пробормотал я, — немного прояснилось. А что насчет параллельных миров?

— А вот это, дорогой Петя, — отрезал он, — я обсуждать не могу. Не имею права.

— Ну и на этом спасибо, добрый человек, — ответил я и собрался было уходить, но неожиданно вспомнил о еще одной непонятке, — может тогда объясните, почему ваш заместитель… ну да, тот самый… стоял тогда в кладовке, заваленный мешками со шмотками. И палец еще к губам прижимал.

— Аааа, — с трудом припомнил это Горлумд, — так он тогда еще не был моим заместителем.

— А кем он был? — спросил я, заранее впрочем зная ответ.

— Больным из второго отделения, — подтвердил мою догадку он, — обычный случай ротации кадров.

Челюсть у меня чуть не отпала — ни хрена ж себе у них ротация, из психов в главврачи, как в фильме с этим… с Ди Каприо. В обратную сторону, наверно, тоже случается при таких-то раскладах. Но вслух я этого говорить не стал, а просто попрощался с товарищем Горлумдом и занес уже ногу над порогом, но он меня остановил.

— Не в службу, а в дружбу, — попросил он, — может посмотришь на одну мою болячку? Раз ты стал таким признанным светилом народной медицины…

— Почему нет? — я приставил ногу обратно и развернулся, — рассказывайте и показывайте…

* * *

Ничего страшного я по физической части у него не нашел, а вот ментальная сторона его состояния мне понравилась гораздо меньше. Но говорить про это я ему уж не стал — все хорошо, прекрасная маркиза, дела идут, короче говоря, и жизнь легка. Пусть своими силами обходится в этих-то вопросах.

А потом я еще домой съездил… ну то есть в бывший свой дом — я же сдал квартирку своей бывшей подруге Ниночке, если вдруг кто-то забыл. Был сильно удивлен, что никого в этой квартире нет, и вообще вид у нее был сильно заброшенный, пыль сантиметровым слоем везде лежала. Набрал по памяти служебный телефон Нины… ее на месте, конечно, не оказалось, но взявший трубку Саня (который всегда и все знал про всех) словоохотливо мне поведал, что Нина вместе со своим афганцем уехала в город Анапу. На постоянное место жительства — выдали ему ордер на квартиру где-то там, на Приморском проспекте. А ключи от твоей квартирки она тут оставила. На полочке лежат, можешь забрать в любое время.

Ну и ладно, подумал я с некоторой тоской, с глаз долой — из сердца вон. У меня еще в запасе Леночка есть, без секса наверно не останусь. Вышел во двор и наткнулся на хулигана Волобуева, он, как это ни странно, был одет совсем не в спортивный костюм, а вполне в цивильную одежду.

— Здорово, Димон, — пожал я ему руку, — как жизнь молодая?

— Течет потихоньку, — ответил он, довольно неожиданно дергая правой щекой, — а ты с концами, говорят, в Москву переехал?

— Я бы не стал утверждать это на безальтернативной основе, — вылетела из меня умная фраза, Димон на нее дернул щекой еще сильнее, но переспрашивать не стал. — Все под богом ходим, случиться может всякое и разное в любой момент…

— Ты в бога что ли поверил? — зацепился он за мою оговорку.

— Не так, чтобы очень, — ответил я, — фифти-фифти, как говорят наши друзья из-за океана. А у тебя как дела?

— В техникум вот поступил, — похвастался он.

— Иди ты, — восхитился я, — в автомеханический, который на Главной проходной?

— Не, в железнодорожный, на Чкалова, — осадил он меня. — На машиниста учусь.

— Железнодорожное дело теперь в надежных руках, — польстил я ему немного, — сколько там учат-то, два года?

— Три, — поправил он меня. — И еще это… спасибо тебе большое, Петя, — добавил он в конце нашего разговора, — если б не ты, так и сидел бы я на лавочке возле этого грибка… или на зоне уже лес валил.

— А что у тебя со щекой-то? — не смог не поинтересоваться я, — дергается сильно.

— Аааа, это, — он еще раз передернул щеку, — это ерунда, ударился недавно, нерв какой-то задел.

— Помощь не нужна?

— Не, — потряс он головой, — сам справлюсь. Так ты это… обращайся, если что понадобится, где я живу, знаешь наверно…

Я подтвердил, что знаю, и распрощался на этом с бывшим хулиганом, а ныне прилежным студентом железнодорожного техникума Волобуевым. И отправился прямиком к школе, где мама работала, у нее как раз где-то тут конец уроков должен был случиться. Все аттракционы в парке культуры и отдыха были закрыты по случаю осени и плохой погоды. Воду из пруда уже спустили, женщина с веслом посередине него смотрелась одинокой и неприкаянной. И тир, естественно, не работал. Только колесо обозрения, поскрипывая и покачиваясь, отдувалось за все остальное.

При виде тира мысли сами собой сконцентрировались на Зиночке-корзиночке, она, если я ничего не путаю, уже три раза мне умные советы давала. И кстати, должок ей вернуть надо, семьдесят рублей с копейками. Но увы, на этот раз Зина мне на дороге не встретилась.

Спросил про нее у матери (она очень быстро вышла с работы, мне почти и ждать не пришлось).

— Зина-то? — задумалась она, — дочка того самого хирурга из сороковой?

— Ну да, она самая, — подтвердил я.

— Так она неделю уже, как там и лежит, в сороковой больнице.

— А что случилось?

— Какой-то сложный перелом, чуть ли не позвоночника, — ответила мама, — упала со своего балкона, как люди говорят.

— Вот так раз, — озаботился я, — это нехорошо… надо бы ее посетить что ли…

— Ладно, проводи меня до дому, по дороге о своих делах расскажешь, а потом и к Зине заглянешь… кстати-кстати, отец ее, Иннокентий Палыч, про тебя спрашивал на днях.

— Он что, в школу приходил?

— Нет, по телефону.

Дорога до нынешнего маминого дома была не особенно длинной, но все новости про себя я успел рассказать. И у нее выведал, как она живет (оказалось, что очень даже неплохо). А следом я обогнул парковое озеро справа и вышел прямиком на приемное отделение нашей районной больницы…

Глава 11

Зина-корзина

Зина-корзина

Меня, оказывается, помнили в этой самой больнице — врачиха в окошке приемного покоя тут же набрала нужный номер на телефоне, и буквально через две минуты сюда спустился хирург Иннокентий Палыч. Собственной персоной.

— Как хорошо, что ты сам зашел, — обошелся он без приветствий, — а я уже хотел тебя из Москвы вызывать.

— Я в курсе ваших проблем, — отозвался я, — пойдемте, по дороге подробности расскажете.

Он и рассказал мне все, пока мы взбирались на четвертый этаж. Зина перелезла через перила своего балкона, чтобы освободить какую-то там птичку… она запуталась в сетке, что была привязана между домом и ближайшей березой. Ну и свалилась вниз, а птичку так и не освободила кстати. Третий этаж, внизу, правда, не асфальт был, а палисадник с цветочками, но и этого хватило для компрессионного перелома.

— Грустно все это, Иннокентий Палыч — констатировал я ситуацию, — ну да делать нечего, будем работать с тем, что есть, и надеяться на лучшее.

Зина лежала одна во всей палате, лицо у нее при этом было белым, как мука.

— Зина-Зинаида, — вспомнил я классику от Эдуарда Багрицкого, — что с тобой теперь, белая палата, крашеная дверь…

— Свалилась вот, — пояснила она, — на свою голову.

— Ясно, — ответил я, — Иннокентий Палыч, подождите в коридоре, пожалуйста, я вас позову…

* * *

С меня семь потов сошло, пока я что-то сумел сделать с этим чертовым восьмым позвонком Зинаиды. Но все же что-то сумел.

— Теперь твоя задача, — объяснил я ей, — лежать тихо-спокойно, не ворочаться минимум двое суток и думать о хорошем. Ясно?

Она кивнула и все же задала главный вопрос:

— Я на ноги-то встану когда-нибудь?

— Обязательно, — сказал я твердым голосом, — через неделю примерно. Кстати я тебе денег задолжал… за то предупреждение возле тира…

— Денег не надо… а оно тебе помогло, мое предсказание? — справилась она тихим голосом.

— На все сто, — ответил я, — не поехал я никуда в тот день, а эта машина, на которой меня собирались увезти, через пять минут попала в страшную аварию. И еще маленький вопросик — если ты так хорошо видишь будущее, чего ж свое-то не разглядела? Зачем полезла через перила?

— Я же тебе говорила, кажется, — пояснила она, — про себя я ничего не вижу, такое ограничение моих способностей стоит.

— Ну тогда про меня еще что-нибудь расскажи — чем сердце успокоится, дальней дорогой, казенным домом или пустыми хлопотами?

— Будет всего понемножку, — сказала она, — а точнее, извини, не скажу, не до того мне сейчас.

Я кивнул и вызвал Иннокентия. Тот выслушал мою сбивчивую речь, пожал руку и сказал, что будет моим должником на всю оставшуюся жизнь. А я в ответ попрощался с ним и отправился на железнодорожный вокзал, пора уже было и на поезд садиться…

* * *

А в купе скорого поезда «Огни Заволжья» мне неожиданно встретился Антон… тот самый, который в августе месяце собирался меня прикончить в колхозе «Заветы Ильича». Вместе с мутным карликом-лешим, как уж его там звали-то… Генрихом кажется. Антон этот еще запомнился мне тем, что лечился в психушке напротив нашего института.

— Здорово, — протянул я ему руку, — помнишь меня?

— Как не помнить, — ответил он на рукопожатие, — сколько раз припомню этот смерч, столько и вздрогну. По лезвию ножа прошли, можно сказать.

— В командировку едешь? — сменил я тему.

— Ну да, в Академию наук на Ленинский проспект, дело небольшое есть. А ты?

— А я возвращаюсь домой, — пояснил я, — после сделанного дела в нашем ИПП. Слушай, вот что мне так и осталось непонятным…

— И что именно? — заинтересовался он.

— Как ты в психушку угодил и почему так быстро выпустили?

— Это информация под грифом «совершенно секретно», — тут же вылетело из него.

— Да ладно,- поморщился я, — не далее, как пять… нет, уже шесть часов назад я имел беседу с товарищем Горлумдом. И он мне практически все вывалил… остались только мелкие детали.

— Правда? — задумался Антон, — ну тогда пойдем покурим, чтобы лишних ушей рядом поменьше было.

— Пойдем-ка покурим-ка, — вспомнил я не к месту Масяню, и мы гуськом вышли в ближайший тамбур.

Антон достал из кармана пачку Родопи, предложил мне, я не отказался и после прикуривания он поведал мне вот что.

— Это случилось год назад, когда я работал на Кроте в бункере…

— Захватывающее начало, — подбодрил его я, — ты не останавливайся, жги дальше… кстати — чем ты там занимался в этом бункере?

— Налаживал приемную аппаратуру, АЦП и ЦАПы разные. И вот во время очередного эксперимента мне неожиданно стало плохо… очнулся я уже в психушке на койке. Прикрученный жгутами к спинке.

— Тебе что-нибудь объясняли, что именно случилось?

— Горлумд говорил чего-то, но слишком умное — я не запомнил. Если коротко, то на мой организм как-то странно повлияли эти СВЧ-лучи. Так что ум за разум зашел… временно.

— Долго в больничке-то провалялся?

— Четыре месяца…

— А никаких побочных эффектов не вылезло при этом?

— Что ты имеешь ввиду? — озабоченно спросил он.

— Ну необычные способности, нестандартные болячки…

— Да нет, ничего такого не заметил, — вслух начал размышлять он, — хотя… железные предметы одно время прилипали к ладоням. Сейчас это уже прошло.

— Ну и ладно тогда, — я затушил свою сигарету и выкинул ее в бачок напротив туалета, — пошли на свои места, а то не ровен час утащат нашу поклажу.

— Да не, — успокоил меня Антон, — тут не воруют.

— Стой, — притормозил его я, — и последний вопрос — что у тебя общего с этим карликом было, так что вы на пару меня зарезать собирались?

— Он моим дальним родственником оказался, — смущенно ответил он, — троюродным братом по отцу.

— А познакомил вас Пугачев, конечно, — даже не спросил я, а выдал утвердительное предложение.

— Точно, откуда знаешь?

— Догадался, — буркнул я, — если б не этот смерч — зарезали бы меня?

— Вообще Генрих попугать тебя хотел, — помявшись, отвечал Антон, — чем-то ты ему насолил перед этим… а резать не собирался.

— Ладно, поверю, — вздохнул я, — на следующий год-то в колхоз поедешь?

— Куда ж я денусь, — усмехнулся он, — у нас на сельхозработы не ездят только лица, приближенные к начальству… вот в вашем отделе, сколько я знаю, таких пять штук, все программисты.

— Значит, вместе еще картошку пособираем, — пропустил я мимо ушей его выпад в сторону программистов, — и сено поворошим… а хорошо же мы время провели в этом августе, согласись.

— А пожалуй и соглашусь, — кивнул он, — у меня столько приключений никогда еще не случалось.

Где-то я эту фразу уже слышал, подумал я перед тем, как заснуть на верхней полке скорого поезда «Огни Заволжья»…

Гавана, Сира Гарсия и Лурдес

Клиника имени Сира Гарсии имела юридический адрес на 20-й улице, дом 4101. Меня туда выдернули с утра на следующий день после вечеринки. Кстати заодно попытался узнать, кто этот (или эта) Гарсия… и не узнал — все пожимали плечами, мол, больница сто лет уже работает, изначально так и назвали ее, а почему, не в курсе…

Да и не очень хотелось… а здание у этой клиники было впечатляющим, в классическом колониальном стиле и необъятных размеров. Меня тут встретили, как родного, проводили, куда надо, и сделали все в полном соответствии с картой, выписанной товарищем Молотовым в Москве. Аппаратура у них тут, надо честно признать, была высшего класса и напоминала космическую технику. Да и врачи отличные работали, со мной конкретно имел дело Серхио, прекрасно знавший русский язык.

К обеду я, короче говоря, освободился и тут же отправился в тот самый Лурдес, где служил Аскольд Букреев — вчера договорились встретиться у входа в этот центр. Это оказался южный пригород Гаваны, огороженный по периметру немаленьким забором. Внутри явно просматривались огромные антенны космической связи, одна из них даже и крутилась вокруг собственной оси. И еще несколько зданий там стояло, все из белого кирпича. Я позвонил с проходной по нужному номеру, и через пять минут Аскольд вышел из ворот базы, весь хмурый и сосредоточенный.

— Пойдем вон в то кафе, — предложил он мне, — там недорого и кондер есть, а то сваримся на этом солнце.

Я согласился, и мы немедленно переместились в указанном направлении — кафе называлось «Парадайз», как же еще.

— Я понял твои проблемы, — начал беседу он, выцедив полстакана лимонада со льдом, — ты мне хорошо помог тогда в колхозе, теперь я тебе помогу… постараюсь по крайней мере… потому что долг платежом красен.

— Особенно, если долг супружеский, — попробовал пошутить я, но он пропустил это мимо ушей и продолжил.

— Короче ситуация такая… официальным путем ты отсюда ни в одну сопредельную страну не выберешься, даже и думать нечего.

— Значит надо рассмотреть неофициальные каналы… — предположил я.

— Значит, надо, — согласился он. — Вопроса тут два возникает — куда и на чем… самолет-дельтаплан отодвигаем в сторону, слишком сложно и дорого выйдет. Остается морское судно, ну или катер, тоже пойдет. И второй вопрос про направление — ближе всего от Кубы до Флориды, полуостров Ки-Уэст всего-то в 70 км от Гаваны, но это направление, к сожалению, наглухо закрыто пограничной службой. Тут половина наверно всех кубинских пограничников пасется. Даже больше тебе скажу по секрету — одна из антенн в нашем Лурдесе постоянно направлена на пролив между Кубой и Флоридой, данные по неопознанным судам сразу передаются куда надо.

— Значит, надо рассмотреть другие направления, — предположил я.

— Значит, надо, — кивнул Аскольд. — Тут три пути есть — на восток к Гаити, на юго-восток к Ямайке либо на запад в Мексику, город Канкун там ближе всего к нашему побережью.

— Мне Мексика больше нравится, — зачем-то ляпнул я. — И про Канкун этот я что-то хорошее слышал…

— Модный курорт, соперник Акапулько, — сообщил Аскольд, — мексиканские власти в него охрененные деньги ввалили за последние годы. Так что затеряться там очень просто. И международный аэропорт имеется, большой и красивый, связь со ста странами мира. А Гаити с Ямайкой тоже, конечно, варианты, но сам понимаешь… да и ехать, чтоб на катер сесть, придется через всю Кубу, а это под тысячу километров.

— А чтобы в Канкун попасть, сколько придется ехать? — спросил я.

— 150 где-то, — ответил он, — до Сан-Хуан-и-Мартинес, есть там такой городок.

Аскольд помолчал, а потом задал логичный вопрос.

— Слушай, а зачем тебе эти сложности? У тебя же в друзьях ого-го кто — сказал бы им пару слов, тебя бы и официально на Филиппины отпустили… да еще и денег отсыпали…

— Пробовал уже, — признался я, — ответом было «нет» без объяснений.

Глава 12

Гавана и гаванки

— Ясно, — коротко бросил он, — теперь давай финансовый вопрос обсудим… эти ребята, сам понимаешь, бесплатно работать не будут.

— Давай обсудим, — быстро согласился я. — За какие деньги ребята согласны работать, знаешь?

— Пробивал этот вопрос недавно, — усмехнулся он (я уж не стал спрашивать, с какими целями он это пробивал), — штука баксов это минимум. Половина вперед, остальное по прибытии в пункт назначения…

— В Канкун, значит…

— Значит, в Канкун, — со вздохом подтвердил Аскольд. — У тебя такая сумма есть?

— А рубли тут как-то конвертируются в твердую валюту? — спросил я.

— С некоторыми сложностями, но можно устроить… курс, как в Москве — один к четырем.

— У меня есть десять тысяч рублей с копейками, — сообщил я, — банковская упаковка стольников, нераспечатанная, ну и немножко еще четвертаками.

— Значит две с половиной штуки баксов у тебя, считай, есть… в надежном месте-то лежат?

— Ну да, в штаны зашил, — ответил я.

— Держись осторожно, тут карманников хватает… значит так, завтра, крайний срок послезавтра я тебе отзвонюсь, телефон у меня записан. В открытую говорить ничего не буду, адрес, куда подойти, назову завуалировано…

— Как? — не понял я.

— Ну допустим, номер улицы (а тут почти все улицы под номерами идут), это будет время в часах, а номер дома — минуты.

— А квартира?

— Тут почти все дома частные на одну семью, так что обойдемся без квартир. Поехали дальше — документы…

— Верно, — хлопнул я себя по лбу, — с советским паспортом по Канкуну не побегаешь.

— Хорошо сделанный мексиканский паспорт обойдется тебе еще в пять сотен…

— Согласен, — тут же кивнул я, — пять, значит пять. Но чтоб нормально хоть сделан был.

— Сделают, как надо, — отрезал Аскольд. — В городок этот, Сан-Хуан, доберешься на рейсовом автобусе, автостанция недалеко от нашей базы (и он показал пальцем куда-то вправо), это недорого, 15 что ли песо. Автобусы туда ходят два раза в сутки, утром и вечером — поедешь, естественно, вечером, к темноте на берегу будешь.

— А как я их там найду, этих контрабандистов? — уточнил я.

— Я все подробно расскажу… через пару дней.

— И что я буду делать в этом Канкуне?

— Где там тебя высадят на берег и что делать после, я отдельно расскажу, тоже чуть позже… а сейчас давай, дружище, мне пора службу исполнять… да, штуку баксов ты отдашь этим ребятам прямо в руки, а за паспорт нужно сегодня или завтра.

— Рублями можно?

— Можно, — милостиво разрешил он.

Тогда я зашел в туалет при кафе и вытащил из заначки две тыщи рублей, двадцать стольников, значит. Вернулся и протянул Аскольду завернутую в газетку сумму.

Я пожал ему руку и не смог не поинтересоваться напоследок:

— В чем хоть твоя служба-то состоит, открой тайну?

— Ничего интересного, — поморщился он, — текущий ремонт приемо-передающей техники. К пультам слежения я даже не подходил ни разу, да и не пустят меня туда, если б и захотел.

— Денег-то хоть нормально платят?

— На жизнь хватает, — не стал он углубляться в эту тему, козырнул и исчез в проходной базы.

А я еще и за лимонад расплатился, ладно, что недорого вышло.

* * *

Весь остаток этого дня я посвятил осмотру достопримечательностей кубинской столицы… ну надо ж было чем-то заняться. Что скажу… город красивый и солнечный, люди приветливые, только все старое-престарое какое-то. Как будто из лавки старьевщика принесенное. Но кубинцы с этим свыклись, похоже.

Хотел на Варадеро съездить, это такой длинный полуостров в 130 километрах от Гаваны, десять километров чистейшего пляжа и гостиниц. Но не сложилось — встретил по дороге одну из подруг, с которыми меня знакомил Теофилло на вечеринке, и она даже немного по-русски разговаривала. Мария ее звали, и была она со сложной смесью генов испанцев, негров и местного доиспанского населения — назвать ее красавицей язык бы у меня не повернулся, но фигура и движения у нее, что надо были. Как у большой кошки в засаде.

— А ты ведь тот русский, которого Теофилло привел? — сразу взяла она быка за рога, Пьетро?

— А ты Мария, если не ошибаюсь? — ответил я.

— Точно, — улыбнулась она, — как дела, Пьетро?

А далее само собой как-то вышло, что я ее зазвал сначала в ресторанчик с местной кухней, а потом и к себе домой… ну как домой, но ту квартиру, что мне власти предоставили. Мария оказалась весьма разговорчивой особой, так что мне собственно можно было и не поддерживать беседу, она у не самоподдерживалась, как реакция деления ядер урана…

Из ее речей я понял, что жизнь замечательна, но было бы гораздо замечательней, если б не мужской пол, который состоял чуть менее, чем целиком, из козлов и баранов.

— А что, на Кубе есть козлы? — уточнил я этот момент.

— Козлы везде имеются, — ответила она с хитрой усмешкой, — но ты, кажется, на них не очень похож…

— Вот спасибо, — сказал я, когда мы уже поднимались в мой номер, — у нас в России, кстати, в школе начинают обучение чтению с фразы «Мы не козлы, козлы не мы».

— Правда, ну тогда я спокойна… — приняла она эту немудрящую шутку за чистую монету и тут же перешла к более насущным вещам, — а горячая вода у тебя тут есть?

— Вчера не было, а сейчас надо посмотреть, — зашел в ванную комнату и покрутил кран с красной кнопкой — и вот чудо, из него пошла вода, ну не совсем горячая, но тепленькая.

— Я в душ, — сообщила она мне, — если хочешь, можно вместе.

* * *

Заснуть она мне так и не дала всю ночь, очень горячей эта Мария оказалась… но штаны с денежной заначкой я все же спрятал подальше, зачем мне лишние проблемы. Остатки Столичной мы вдвоем допили — Мария так и не остановила фонтан своего красноречия, ну а я не препятствовал, акцент у нее очень смешной был.

Обмен валюты в Република-де-Куба оказался сопряжен со значительной долей риска. Аскольд сдержал слово и сообщил мне по телефону координаты обменщика — в четырнадцать часов, сказал, и 22 минуты встретимся завтра. Я раскрыл план столицы и нашел Калле-14, а на ней дом 22, это оказалось между пятой и седьмой авенидами, очень близко от меня кстати. Немного напрягло наличие неподалеку двух посольств, Мексики и Колумбии, но я решил не обращать на это внимания, мало ли что там стоит, даже и лучше, порядок наверняка власти поддерживают.

Дом 22 оказался древней хибарой чуть ли не времен открытия Америки Колумбом… ну может чуть поновее. Звонка я нигде не обнаружил, просто постучал в деревянную дверь три раза. Через полминуты она распахнулась, и бородатый и усатый пират с повязанной наискосок банданой спросил, какого черта и кто я такой вообще.

— Ола дезде Аскольд (привет от Аскольда), — собрал я все свои познания в испанском.

— Контрасена (пароль), — потребовал он.

Вот блин, подумал я, как в шпионских триллерах, но пароль, продиктованный Аскольдом, все же вспомнил.

— Либертад (свобода).

Пират посторонился, пропуская меня внутрь. Потом спросил на чистом русском уже, с акцентом естественно, но вполне терпимым:

— Курс знаешь?

— Аскольд обещал, что один к четырем будет.

— Столько вчера было, — ухмыльнулся пират, — а с утра курс подпрыгнул, четыре с половиной сейчас.

Я не отказал себе в удовольствии поторговаться, сошлись на 4,2.

— Если нужны мексиканские песо, то продам недорого, — добавил он, закончив торг.

— Недорого это почем? — спросил я.

— Четыре тысячи за рубль, — сообщил он, — у них там инфляция, совсем недавно три было.

— Уговорил, — ответил я, — стольник поменяю на песо, пригодится в Мексике. А остальное в доллары.

После довольно длительной процедуры подсчета (у пирата в наличии оказался даже калькулятор компании Касио, что меня сильно удивило), я оказался обладателем суммы в 2350 долларов и четыреста аж тысяч мексиканских песо. Доллары почти все были бумажками номиналом в 100 и 50, с суровыми Франклином и Грантом, а на песо (эти по 10000 были) оказался изображен герой мексиканской революции Эмиль Сапата с лихими закрученными вверх усами.

— Ну удачи тебе, амиго, — пожал мне руку пират (как его зовут, я так и не узнал), — будешь в Канкуне, можешь зайти вот сюда (и он протянул мне листочек с адресом), скажешь тот же пароль, тогда он обратный обмен сделает, если вдруг припрет.

Я его заверил, что непременно зайду, если что, и на этом мы расстались. Я вторично посетил клинику имени Гарсии, лечащий врач Серхио проделал все необходимые процедуры и на словах сообщил, что в третий раз можно и не приходить собственно… но если хочется, то завтра в это же время. Я кивнул и отправился готовить эксфильтрацию с гостеприимного острова Свободы.

Паспорт же еще нужен, вспомнил я… с Кубы меня конечно и без него контрабандисты вывезут, но в Мексике придется билет на самолет брать, а без документов его точно не дадут. Насчет этого пункта мы с Аскольдом договорились немного расплывчато, надо было просто сидеть в своей квартире и ждать звонка. Я и отправился туда пешочком по залитым горячим солнцем гаванским улицам.

Аскольд позвонил почти в шесть вечера, когда мне уже смертельно надоело смотреть местный первый канал.

— Сиди дома, никуда не выходи. В течение получаса к тебе зайдет один товарищ, он все и оформит.

— Паролями надо будет обмениваться? — ехидно поинтересовался я.

— Нет, он тебя в лицо знает… звать его Роберто, кстати.

— Цена не изменилась? — продолжил спрашивать я, — а то обмен-то мне совсем не так сделали, как ты обещал…

— Во всяком деле случаются накладки, — философски ответил Аскольд, — а что касается Роберто — то тут все в силе, как договаривались.

Роберто не обманул, пришел почти вовремя… по-русски он тоже неплохо говорил — забрал у меня фотокарточку (вот как знал, захватил с собой четыре штуки), записал имя с фамилией и взял 250 баксов. Остальное, сказал, завтра отдашь при получении паспорта.

Выпили с ним еще по паре рюмок кубинского рома (это я купил, пока гулял по Гаване, совсем недорого оказалось), он при этом осторожно начал выведывать, что я собираюсь делать в Мексике, я конечно наврал ему с три короба. Не хватало еще о своих планах посторонним лицам рассказывать.

Ну вот, подумал я, практически все готово к дальнейшим приключениям… а да, надо еще уточнить расписание автобусов в этот затерянный Сан-Хуан-и еще что-то там. Проехался до западной автостанции и убедился, что да, два рейса в день туда уходят. Утром в пол-восьмого и вечером в шесть с копейками. Время в пути два часа пятнадцать минут. Цена билета двенадцать песо. Окей.

Глава 13

Манильские партизаны

Манила, партизаны

— Рассказывай все по порядку, — сказал мне самый суровый из ворвавшихся партизан, весь усатый-бородатый и с сигарой в углу рта.

Свои слова он сопроводил чувствительным ударом ботинком по ребрам… чтобы, значит, слова у меня лучше изо рта вылетали, наверно.

— С чего начинать-то? — позволил себе я такой вольный ответ, — с Рождества Христова?

Он мне еще раз въехал каблуком, на этот раз по заднице, и добавил:

— С того момента, как тебя завербовала контрразведка Маркоса.

Во дела, ошеломленно подумал я, знать бы еще, когда меня завербовали, тогда бы я не ошибся с датировкой, а так придется импровизировать. Я все же поднялся с грязного пола, эти ребята не препятствовали, уселся на грубо сколоченный табурет и начал импровизировать по-черному.

— Я здесь у вас не просто так, — стартовал я с этого заявления, — меня вообще-то заслало сюда КГБ СССР…

Партизаны открыли рты от неожиданности, те, кто стоял, уселись на свободные лавки и подоконники, а главный бородач меня подогнал:

— Ну чего встал-то? Договаривай уже — цель заброски, с кем должен был контактировать, где оружие и взрывчатка?

— Цель — ликвидация Фердинанда Маркоса. Контакты находятся в схроне в южном пригороде Манилы, там же должны лежать документы и оружие.

— Где этот схрон, покажи? — и бородач развернул передо мной крупномасштабную карту Манилы.

— Вот здесь, — я уверенно ткнул куда-то в нижнюю часть карты, в район Мервилла, — между Барселоной и Токио. Контейнер закопан под самой большой пальмой в округе.

Там половина улиц называлась по именам европейских городов почему-то.

— Я знаю это место, — подал голос один из подчиненных бородача, — пальм там и точно очень много.

— Собирайся, поедем туда, все покажешь, — принял решение старший, но тут же передумал, — хотя стой, давай все подробности про Маркоса, кто, как, где, зачем… главное зачем — у вашей страны вроде все ровно с ним.

— Меня в подробности не посвящали, — пожал я плечами, — не такой уж я большой человек в КГБ. А как и где, должно быть описано в документах из контейнера.

— Ты хоть знаешь, сколько народу его охраняет? И что он выезжает из своей резиденции раз в месяц в лучшем случае? — продолжил бомбить меня бородач.

— На всякую хитрую жопу можно найти винт с резьбой, — вспомнил я народную поговорку, с трудом адаптировав ее к манильским реалиям.

Партизаны пару секунд пытались вникнуть в мою мудрость, потом заржали, но бородач остался серьезным.

— Ликвидация как должна будет происходить — из огнестрела или взрывом?

— Комплексно, — продолжил я вдохновенно врать, — главный сценарий взрывной, а если что-то не получится, добивание из винтовок.

— Так… — главный партизан напряженно поразмышлял пару секунд, а потом продолжил, — кого КГБ определил на место Маркоса?

— Так далеко мои полномочия не заходят, — вторично пожал плечами я, — но краем уха слышал, что примеряли на этот пост вашего главного оппозиционера, как его… Акино…

— Его убили вчера, — сообщил мне он, — в аэропорту.

— Ну тогдаего сына или жену можно…

— У Акино не было детей… а жена есть, Корасон зовут, — продолжил размышлять вслух бородач, — все, поехали к тайнику.

— А у вас чего, вот так с оружием можно по городу ездить? — справился я.

— Сядем в машину, оружие в багажник спрячем, — машинально отчитался он, — никто ничего не заметит.

— Ну тогда поехали, — согласился я, — если никто не заметит-то…

Мы все гурьбой вышли на свежий воздух (который в этом конкретном районе столицы отчетливо отдавал чем-то протухшим), здесь стоял джип Тойота-Раннер, весь ободранный и без стекол в окнах… действительно, зачем стекла, когда за бортом круглый год +25–28 градусов, а кондиционера нет и не предвидится.

Вся гоп-компания внутрь, конечно, не влезла, двое остались здесь, за руль сел старший бородач, сзади еще трое, и мы рванули с места на третьей передаче. Транспорта на улицах было не сказать, чтобы очень много, но в паре пробочек мы постояли… да, а правила движения здесь, похоже, вообще никто не соблюдал — зачем какие-то формальности, когда можно ездить по понятиям. Меня, например, сильно развеселил эпизод на углу Скайуэй и Магеллана, столкнулись там два седанчика, Рено с Шевроле, и пока мы стояли на светофоре, водители этих машин порешали все свои дела и разъехались. А у нас в Москве, подумал я, такой инцидент разбирался бы минимум час, а то и три, как повезет.

И тут вдруг впереди нас возник дорожный патруль, совмещенный, как я понял — полицейско-военный. Один из патрульных, вояка в каске, надвинутой на глаза, замахал нашей машине издали, прижимайся, мол, к обочине.

— У тебя документы какие-то есть? — тут же спросил у меня бородач.

— Не, — помотал я головой, — ни одной бумажки.

— Плохо, — ощерился он, — придется принимать меры.

И он с визгом развернулся через двойную сплошную, а затем резко свернул направо в какие-то манильские дворы…

Сзади раздался вой сирены и замерцали проблесковые маячки, но наш старший, видимо, знал манильскую топографию лучше патрульных, поэтому оторвались мы от них довольно легко.

— Напрямую не проедем, — констатировал бородач, — придется круг делать, через Ризал и Тагик.

Я так понял, что это названия районов столицы, но переспрашивать не стал. И вообще решил не вмешиваться, пусть сами решают свои вопросы. Передо мной один только вопрос маячил — что буду делать, когда мы к этой пальме приедем… ответа на него я пока не придумал. Ну не беда, утешило меня второе я, полчаса еще у тебя есть, пока они закоулками туда пробираться будут — думай…

А бородач, который так и не выплюнул свою сигару изо рта, довольно лихо обрулил несколько развалюх и выкатился на параллельную, видимо, улицу той, где нас патруль тормознул.

— Сандро, — сказал сзади один из коммандос (так я узнал, как зовут партизанского начальника), — туда тоже нельзя — забыл что ли, как было в прошлый раз…

— Точно, — ответил тот и смачно выругался, — что делать будем?

— Пешком пойдем, — предложил второй коммандос. — Тут недалеко уже до Мервилла.

— Тогда без автоматов придется, — почти согласился тот.

— Да никуда он не денется, — ткнул этот второй меня дулом АКМа в спину, — мы присмотрим.

— Вот что, — Сандро резко затормозил и встал в кармане справа, а потом продолжил в мою сторону, — сейчас будем двигаться пешком, порядок движения такой, ты (он показал в сторону этого второго коммандос) идешь впереди, вы (это остальным двоим на заднем сиденье) идете по бокам от русского, я замыкающий. Если будешь дергаться или захочешь сдаться властям — пеняй на себя, ножи у нас у всех имеются.

И он показал длинный армейский нож в ножнах, висящий у него на поясе. Ну ножи это не АКМ, лихорадочно начал размышлять я, хотя тоже неприятная штука… ладно, придумаем что-нибудь, все равно полчаса еще ползти до этого неведомого Мервилла.

Сандро закрыл свою Тойоту, и дальше мы пошли именно таким порядком, как он обговорил… это были уже задворки Манилы, так что ничего особенно интересного, кроме куч мусора и раздолбанной мостовой по дороге нам не попалось. Погода стояла не жаркая и не холодная, примерно 25 градусов, самый комфортный уровень для среднестатистического жителя. Так и мы маршировали битых четверть часа, никуда не сворачивая, пока наш авангардный партизан не поднял вверх руку — мы одновременно все затормозили на месте.

— Что там такое? — спросил Сандро.

— Полицейский участок за углом, — пояснил тот. — Может обогнем?

Сандро подумал и согласился, и мы свернули с более-менее наезженной трассы совсем в глухую деревню. Я все кроссовки в грязи испачкал, прыгая между лужами. Но все на свете когда-то, да заканчивается, добрались мы в конце концов и до обозначенной мной улице имени Барселоны. Мда, подумал я, на настоящую Барселону похоже мало — я там аж два раза побывал в прошлой своей жизни.

— Показывай, где твой контейнер, — приказал Сандро, — вон Барселона, там Токио, пальмовая роща тут одна, ищи свою пальму.

Роща здесь действительно была одна-единственная… это как скверик какой-нибудь в Москве, в Тропарево-Никулино или вообще в Свиблово, только там все больше липы с березами растут. Здесь даже и скамеечки имелись в количестве трех штук, грязноватые, но целые, без поломанных сидений и спинок. Я подошел к ближайшей и сел с краю. Партизаны последовали за мной, но садиться не стали, а просто окружили меня, как в хороводе.

Ну вот и пришли тебе концы, Петя, подумал я про себя, сейчас тебя прямо здесь и выведут в расход, правильно? Но оказалось, что думал я неправильно — из противоположного конца этого пальмового скверика неожиданно возникли двое граждан явно европейского типа. Как чертики из табакерки, вот секунду назад их не было, а тут раз, и они рядом с нами. И в руках у каждого из этих чертиков оказалось по здоровенному пистолету… я даже его название вытащил из памяти — АПС, автоматический пистолет Стечкина. Калибр 9 миллиметров, емкость магазина 20 патронов, стрельба одиночными и очередями… а к стволам этих Стечкиных еще и длинные черные трубки прикручены были, глушители, догадался я.

— Быстро отошли от него, — сказал один из чертей моим партизанам, — огонь буду открывать без предупреждения.

— Вы кто такие? — позволил себе вопросик Сандро.

— Не твое собачье дело, — было отвечено ему, — считаю до трех, потом открываю огонь.

Сандро переглянулся с компаньонами и видимо решил, что связываться не стоит. Они все четверо осторожно отошли в сторонку, старший из чертей схватил меня за рукав и потянул в ту сторону, откуда они все появились. Спиной мы естественно к партизанам не поворачивались, так и пятились вдоль главной дорожки пальмового скверика, пока он не кончился. А там, где начиналась улица Токио, стоял замызганный Фордик непонятной марки, мы все в него и запрыгнули.

— Ну рассказывай, Петр Петрович, — сказал мне один из них на чистом русском языке, когда мы вырулили на нормальный асфальт, — как ты до такой жизни докатился.

Глава 14

Прощай, Гавана

Прощай, Гавана

Следующим утром я все же посетил в третий и в последний раз гостеприимную клинику имени Гарсии. На все процедуры у меня ушло не больше получаса, а затем лечащий врач торжественно вручил мне красивый сертификат с печатью, где на двух языках объявлялось, что такой-то и такой-то прошел курс оздоровления там-то и там-то и признан высокой врачебной комиссией в составе тех-то и тех-то (никого из них, кстати, и в глаза не видел, но придираться уж не стал) полностью здоровым и готовым к труду и обороне. Пожал руку Серхио и отчалил обратно по красивым гаванским калле и авенидам.

Роберто сдержал слово, как реальный гаванский пацан — прибыл сразу после обеда, выложил на стол зеленый мексиканский паспорт, где по кругу шли слова «Эстадос Унидос Мексиканос», а в центре имел место красивый герб этой страны — беркут со змеей в когтях плюс цветущий кактус внизу. Красота… сам собой вспомнился народный мексиканский напиток, текила, который делают, если не ошибаюсь, именно из цветущих кактусов.

Я передал остаток оговоренной суммы Роберто и не смог отказать себе в удовольствии задать вопросик:

— А текилу-то у вас тут пьют?

— Пьют, — ответил он, — но мало, дорого выходит, ром в разы дешевле.

— Кстати насчет рома, — полез я в холодильник, — у нас в России удачную сделку или покупку полагается обмыть. А то удача обидится и отвернется — как на это смотришь?

— Полностью согласен с вашими народными традициями, — Роберто взял с кухонного стола два высоких стакана и уселся за обеденный стол, — раз полагается, значит, будем соответствовать.

Я набулькал в стаканы желтоватой ароматной жидкости на два пальца, мы чокнулись и выпили до дна.

— Как вообще жизнь-то? — спросил я, заедая ром кусочком мерлина.

— Да нормально, не хуже, чем у вас там в Москве.

— А тебе лет-то сколько? — продолжил задавать вопросы я.

— Тридцать три, — ответил он.

— Ого, — я быстро повторил набулькивание и поднял стакан, — возраст Иисуса Христа. Учение какое-то основал? Учеников завел?

— Да какие там ученики… — махнул рукой он.

— Слушай, а ты ведь тогда должен помнить дореволюционные времена, — неожиданно вылетело из меня, — до того, как Кастро с Че выгнали с вашего острова этого… — я щелкнул пальцами.

— Батисту, — помог мне он, — ну помню кое-что… а что именно тебя интересует?

— Как тут вообще люди жили при Батисте?

— Скользкая тема, — поморщился он, — мне не очень хочется ее затрагивать…

— Понятно, — третью рюмку мы выпили, не чокаясь. — А тогда такой вопросик — ты Че Гевару видел когда-нибудь? Не на трибуне, а поближе где-нибудь?

— Вот как тебя сейчас, — ответил он, — и что?

— Он такой же был, как на плакатах и на открытках?

— Ну как же, — усмехнулся он, — в жизни все проще и прозаичнее… а берета этого, с которым его рисуют, он совсем ни разу не надевал. И вообще, если совсем честно, то он был очень тяжелым человеком, подозрительным и сварливым. Но умер красиво, тут ничего не скажу…

Больше ничего интересного я из Роберто не вытянул, и через десять минут мы распрощались навсегда… а еще через пару часов я собрал вещички, запер дверь и оставил ключи в согласованном с Теофилло месте — вы будете смеяться, но под ковриком в подъезде. И выдвинулся к западной автостанции, которая располагалась неподалеку от секретной базы Лурдес. Поколебался немного, стоит ли звонить Аскольду, но в итоге плюнул и не стал — зачем лишние следы оставлять.

Билет до Сан-Хуана мне достался, кстати, чуть ли не последний — неожиданно большой спрос возник у местных товарищей на передислокацию в этом направлении. Автобус вот оказался совсем даже и не древний времен Батисты, а совсем даже новенький производства Павловского автобусного завода. Советская помощь братской Кубе, видимо. Мне досталось место в конце салона у окна, рядом с крикливой кубинкой в цветастом платье, с трудом скрывающем ее пышные формы.

Она несколько раз пыталась разговорить меня, но у нее это не получилось — голова у меня немного другими проблемами была занята. По обе стороны от пыльной дороги тянулись бесконечные поля сахарного, как я понял, тростника — основной сельскохозяйственной культуры Кубы. Но работающего на уборке народа я что-то совсем не увидел, не сезон наверно. А еще довольно часто встречались рощицы и отдельно стоящие пальмы и еще какие-то деревья, которые я затруднился идентифицировать. Ладно еще, что не очень жарко было…

Автобус останавливался очень часто, чуть ли не раз в две минуты, пассажиры в основном сходили, так что к концу поездки в салоне осталось всего с десяток кубинцев и кубинок, в том числе моя разговорчивая соседка.

— Ке несенсито ен Сан-Хуан (чего тебе надо здесь)? — спросила она перед тем, как слезть с автобуса.

— Ай юн касо (дело одно есть), — буркнул я, и тут она окончательно от меня отстала, видя мою неразговорчивость.

Автостанция в Сан-Хуане располагалась в самом центре этого поселка… ну или городка — это была довольно обширная площадь, где с одной стороны причаливали, значит, автобусы, с другой сидели местные власти, судя по кубинскому флагу над входом, а с третьей значился небольшой магазинчик, совмещавший в себе продовольственные и хозяйственные товары.

Мне и то, ни другое, ни третье пока не нужно не было, поэтому я сверился с рисунком, который набросал Аскольд на листочке в клеточку, когда мы сидели в кафе, и двинулся строго на запад, вслед за уходящим солнцем… там должен был обозначиться берег океана… ну то есть моря, конечно, Карибского моря…

Местное побережье, конечно, немного отличалось от Черноморского или, скажем, Берингова — места, где я сумел побывать в той жизни. Береговой полосы из песка или камешков тут в принципе не было, пальмовые корни прямо в воде стояли. Купаться здесь не хотелось от слова «ни разу». Но я, собственно, и не за купанием сюда прибыл, а за кое-чем другим, одернул я сам себя, вот и выполняй затеянное.

Нужное мне место нашлось довольно скоро, надо было пробраться вдоль берега направо примерно с километр, и тут началась некая прибрежная деревушка, целиком заточенная, как я понял, под морские занятия. На кольях сушились сети, маленькие лодочки были вытащены на берег и перевернуты, а те, что побольше, крепились к мосткам. Некоторые имели даже паруса и моторы, не хухры-мухры.

— Донде эсто Хуан-Антонио (где Хуан-Антонио)? — спросил я у первого встречного крестьянина, кожа на лице у него была похожа на древний пергамент, такая же древняя и задубелая.

— Терсера касса а ла дереца (третий дом справа), — пояснил он без лишних вопросов.

Я и зашел без стука в эту хижину (стучать не во что было), домом ее язык не повернулся бы назвать.

— Привет, — сказал я местному жителю, не такому старому, как первый, — ты Хуан-Антонио?

— Я Хуан-Антонио, — ответил он выпрямившись, — а ты что за перец?

— Тебе привет от Аскольда и наилучшие пожелания, — и я засветил купюру с Бенджамином Франклином на аверсе.

Он осторожно взял у меня из рук эти сто баксов, тщательно рассмотрел ее на просвет и с обеих сторон, потом продолжил:

— Друг Аскольда — мой друг. Располагайся, в рейс пойдем, когда стемнеет.

Вот же ушлый товарищ, подумал я про Аскольда, без году неделя на Кубе, а у него уже все схвачено и за все заплачено. Внутри этой хижины мне располагаться не хотелось совсем, поэтому я зашел за нее — тут была зеленая лужайка и напиленные-наколотые дрова. Ну надо ж, подумал еще я, совсем как у нас на Тамбовщине, хотя топить печку тут вроде и не надо…

Сел на одно из бревен, достал из рюкзака бутыль с минералкой и начал размышлять, как я дошел до такой жизни и что надо сделать, чтоб из нее выпутаться. Но мысли сами собой съехали на Москву и то, что в ней со мной приключилось за последние полгода… вам, наверно это тоже интересно будет — слушайте тогда.

Значит так, после поездки в Нижнереченск с целью раскапывания тайн и загадок вокруг моих неожиданных способностей я спокойно вернулся обратно к себе на Кутузовский проспект. И приготовился жить тихо и не отсвечивая в неверных сполохах, исходящих от власть имущих товарищей. Это получилось, но не совсем так, как задумывалось… ну для начала скажу, что спецслужбы от меня как-то разом взяли и отстали. Исключая Леночку из военкомата — она хоть и имела отношения к ним, службам этим, но претензий по ее поводу у меня не было.

Дальше… многострадальный концерт с элементами авангарда — стендап и все такое — все же прошел в оговоренные сроки. С участием всех оговоренных персонажей, как то — Андрюши Миронова, Саши Ширвиндта, а также популярного дуэта Миронова-Менекер и ВИА Интеграл. А вот успех у него случился не совсем таким, как ожидалось. Не въехал народ в такой авангардизм, хотя слухи по Москве, конечно, пошли о чем-то таком необычном. Андрей в приватной беседе мне рассказал, что его с Ширвиндтом несколько раз звали устроить нечто подобное в других местах, однако руководство театра навстречу ему не пошло. Но Александру зарплату повысили и предложили целых две главные роли в новом сезоне.

Мать и отец Миронова, естественно, никуда не выехали из Союза, в чем я даже ни минуты не сомневался. Ну и ладно, здесь у них явно больше возможностей для роста будет, чем в Хайфе.

И про игрушку типа Тетрис, наконец, два слова… немецкий протеже Наумыча отвалился практически сразу, ясно же было, что это подстава гэбэшная. Индийский мультимиллионер как убыл в свой Бомбей, так больше и не проявлялся. А вот внешторговский канал неожиданно проявил себя с самой лучшей стороны — того-то первого фирмача посадили (не знаю, за что, да и не хочу знать), а вместо него в это кресло въехал достаточно молодой, 40 лет всего, и очень энергичный заместитель. Он и устроил, наконец, показ моей модели на двух европейских выставках. Меня на них не взяли, но я не сильно расстроился — и без меня все прошло на диво успешно. Заключили целых два контракта, первый с западными немцами, а второй, что удивительно, с японцами. Большие контракты, но мне конечно от них крохи достались…

А самое-то главное тут заключилось в том, что наконец-то дали твердое задание одному новосибирскому радиозаводу, и тот худо-бедно раскачавшись, выпустил на внутренний рынок первую партию Тетрисов. В ужасных дюралюминиевых корпусах и с кривыми жк-панелями, однако все работало и почти что не ломалось. Ажиотаж начался страшный, мне телефоны оборвали с просьбами достать хотя бы парочку таких штук, так что я даже и отключил в конце концов все эти телефоны. Но денег и этот фронт работ принес мне немного… ну как немного, на жизнь вполне хватало, даже и на сберкнижку положил чего-то. В конце-то концов не в деньгах счастье (а в их количестве, добавляют скептики, но мы с ними не согласимся).

Нижнереченск… у мамы все хорошо, я не мог на нее и ее физрука нарадоваться, когда наезжал туда за какими-то вопросами. ИППАН стоит и не падает, экспедиции снаряжаются и ездят… да, с прежним кумовством почти покончили — теперь все стали равны, более равных не осталось. Все по очереди ездят в колхозы на уборку урожая, и так же по очереди отправляются на теплоходах в загранку. Хотя бы тут социальная справедливость восторжествовала.

Глава 15

Прощай, Гавана-2

Прощай, Гавана-2

Что там с Леонидом Ильичем, спросите вы, а я отвечу — не так, чтобы все здорово обстоит, но и 10 ноября 82 года он коньки не отбросил в сторону, с успехом пережил себя в прошлой альтернативной вселенной. И речь у него заметно улучшилась… слушал, кстати, на этот счет размышления аналитиков на Немецкой волне — там они после ожесточенного спора сошлись во мнении, что советская медицина сделала большой шаг… даже не шаг, а скачок вперед, раз такие проблемы научилась решать.

Товарищ Цуканов пошел на повышение, его аж кандидатом в Политбюро избрали в конце 82 года. Но кураторство надо мной с него никто не снял, обращаюсь по-прежнему к дорогому Георгию Эммануиловичу по разным вопросам.

Мне таки выдали обещанную медаль за тот эпизод на стадионе Лужники — Чурбанов расстарался. Называлась эта медаль «За отвагу на пожаре»… более соответствующей теме не нашли. Ну не «За отвагу» же в самом деле выдавать за такое дело, не война. И «Трудовая доблесть» тоже мимо. Мне лично она понравилась, из чистого серебра, на одной стороне топор и разводной ключ, а на обороте бравый пожарный с ребенком на руках… детей я вообще-то не спасал, но если приравнять к ним 16−17-летних фанатов, то в принципе соответствует моим похождениям на матче Спартак-Хаарлем.

Что еще? Персональный компьютер, да… вот на этом направлении меня ждал откровенный провал — не заинтересовала эта тема никого ни во власти, ни в научно-производственных кругах. Так что фирма IBM беспрепятственно обошла меня на крутом повороте, да и ладно — некоторый процент неудач неизбежен в любом деле. Это ведь только в плохих книгах герои, не сморгнув, ломятся к своей цели и не встречают при этом ни единого препятствия, верно?

Как я на Кубе очутился, тоже достаточно интересная история. В нашей элитной поликлинике на Мичуринском, как вы наверно помните, у меня ничего страшного не нашли, но тот небольшой порок сердца, что диагностировал товарищ Молотов, все же требовал некоторых юстировочных процедур, кои, как я узнал, подсуетившись, отлично исполняли именно в этом центре имени Сиро Гарсия, в городе Гавана, республика Куба. Если положить руку на сердце, с пороком оно или без, неважно, то особой необходимости лететь сюда у меня не имелось, но товарищ Цуканов, жена которого окончательно поправилась не без моего вмешательства, вошел в положение и выдал высокое разрешение на это. Вместе с дипломатическим паспортом и двумя тысячами кубинских песо. Ну а я прибавил к ним еще немножко нажитого непосильным трудом.

И про Джуну Ювашевну, наконец, два слова. Я с ней еще встретился, и даже не один раз… между делом поинтересовался, зачем она меня тогда так напугала. И знаете, что она ответила? Ни за что не угадаете — а ты, сказала, мне понравился, хотела, чтоб приходил почаще, тогда бы я тебя вылечила… Вот и пойми ты сердце женщины, тем более такой непростой, как Джуна. К слову — жену Цуканова она тоже пыталась вылечить и даже небольших успехов в этом достигла, но в 82-м случился неожиданный рецидив, тут она ничего поделать уже не смогла… а я смог.

Вот так я просидел на полене от пальмового дерева битых три часа, пока не начали сгущаться сумерки. А тут и Хуан-Антонио из своей хижины вылез.

— Давай еще четыреста баксов, — без обиняков заявил он, — и поехали. До Мексики всю ночь добираться придется.

Я отсчитал ему требуемое и покорно отправился вслед за ним к деревянным мосткам, где был причален вполне современного вида катер с мощным мотором сзади и рулевым управлением спереди. Не надо то есть было сидеть на корме и рулить с помощью приделанного к мотору рычага… как у нас на Волге управляли разными механизмами типа Вихрь или Ветерок. У Хуана-Антонио был мотор производства славной японской фирмы Судзуки.

— Откуда у тебя такое богатство? — не смог я удержаться от вопроса, указывая на Судзуки.

— Места знаю, — проворчал Хуан, — садись и помалкивай.

Я вздохнул и выполнил его распоряжение — впереди было только одно сиденье для водителя, а за ним два ряда по три кресла, вот в одно из них я и опустился.

— Ты плавать умеешь? — спросил он, запустив уже мотор для прогрева.

— Конечно, — ответил я, — кандидат в мастера спорта по брассу.

— Бьен, — одобрительно ответил он, — если вдруг будем уходить от пограничников, может пригодиться. Документы заверни как следует, чтоб не испортились.

На борту у него оказалась машинка для запечатывания денежных купюр — он показал мне, как она работает, и я быстро заклеил в пленку свой паспорт… свои паспорта то есть, советский я тоже сохранил на всякий пожарный случай.

— Да поможет нам Святая Мария, — размашисто перекрестился он, и мы стартовали в нелегкое и полное опасностей путешествие к берегам Юкатана…

— А что, — спросил я чисто для справки, — пограничники часто этот район патрулируют?

— По-разному, — угрюмо ответил Хуан-Антонио, — могут и два раза в день прочесать, а то и неделю их не видно. У нас тут не Флоридский пролив, это через него каждый божий день кто-то пытается в Америку сбежать, а здесь куда бежать-то… в Мексике почти такая же жизнь, как у нас.

— Ясно, — отозвался я, перекрикивая шум мотора, — сколько до того берега-то идти будем?

— Если ветер не поднимется, то часа четыре, — ответил он.

— А если поднимется?

— Тогда от пресвятой девы Марии все будет зависеть — поможет или нет…

— Ну будем надеяться, что у Марии хорошее настроение будет, — буркнул я и стал глядеть на воду, больше тут не на что смотреть было…

Ветерок задувал, конечно, откуда-то справа, но пока был достаточно терпимым — барашки по верху волн пока не образовывались. Это я откуда-то из долговременной памяти вытащил классификацию волнения на морях-океанах… всего там градация из десяти баллов кажется насчитывалась. Так вот, образование барашков на верхушках волн означало, что волнение переходит из слабого в умеренное, а высота волн превысила один метр… в английской транскрипции это называется moderate.

Так вот — барашков в первые полчаса нашего путешествия не было видно, зато потом они появились, причем очень отчетливые. Видно их было, невзирая на сгущающиеся сумерки.

— Шторм начинается? — спроси я у Хуана-Антонио.

— Это разве шторм, — сплюнул он за борт сквозь зубы, — не видел ты штормов, парень.

Вот и поговорили, подумал я, отворачиваясь в сторону. Хотя мы вообще-то в тропиках плыли, но как-то ощутимо стало холодать, скоро у меня натурально застучали зубы. Кубинец, видя мое состояние, достал откуда-то снизу большую бутылку Хавана-Клаб и протянул ее мне со словами:

— Выпей пару глотков, должно помочь.

Я не заставил себя долго уговаривать, свинтил крышку с бутылки и основательно приложился — тут уже не пара глотков вышла, а все пять-шесть. Потом протянул ее обратно, Хуан-Антонио тоже отхлебнул, но гораздо меньше моего. А тем временем прошел уже целый час, даже больше — ветер все усиливался, я даже предложил ему повернуть назад, раз такое дело.

— Нет, — подумав, ответил кубинец, — поворачивать назад это нехорошая примета. Почти половину пути прошли, двигаем дальше…

Ладно еще, что обещанных пограничников нет и не предвидится, подумал я, в такую шальную погоду они вряд ли полезут тут что-либо патрулировать. Но, как говорится, накаркал — буквально через минуту после этой моей мысли откуда-то справа взял и загорелся мощный прожектор, причем его луч начал методично обшаривать окрестности.

— Это пограничники? — крикнул я в ухо Хуану-Антонио.

— Кто же еще, — он вторично сплюнул за борт, — самые они. Если зацепятся, мало не покажется. Давай так сделаем…

И он тут же заглушил мотор, потом вытащил откуда-то с кормы сверток, в котором просматривалась какая-то сетка, и начал его разворачивать.

— Помогай, — крикнул он мне, и я начал помогать.

Мы шустро развернули это дело — оказалось оно маскировочной сетью с морским уклоном, не зеленая и не серо-белая, а с голубоватыми такими наклейками.

— Накидываем сверху, — скомандовал кубинец, — ты на корме ее держи, а я на нос пойду.

Я так и сделал, хотя ветер пытался вырвать все это добро у меня из рук.

— Завязывай края за швартовы, — крикнул мне он, и я честно попытался найти на катере эти швартовы… получилось не сразу, но завязал, с обоих концов. Хуан то же самое очевидно сделал на носу, после чего мы встретились посередине.

— Теперь ложись на дно и лежи там тихо, — продолжил командовать он, — авось пронесет.

И ведь пронесло… через полчаса примерно прожектор погас, тогда мы поднялись, и Хуан опять завел мотор.

— А если бы они нас поймали — тогда что? — решил поинтересоваться я.

— До десяти лет тюрьмы, — угрюмо ответил он, — но вообще-то по максимуму они редко дают… скорее всего катер конфисковали бы и дело с концом.

— А сколько он у тебя стоит, этот катер? — задал я следующий вопросик.

— Семь тысяч песо, — нехотя ответил он, — когда новый был, сейчас дешевле.

— Это сколько же в долларах-то? — задумался я.

— Три штуки примерно.

Следующий час мы шли молча, ветер поутих, барашки спрятались, я уже начал радоваться, что путешествие наше вот-вот успешно закончится, но как оказалось, преждевременно.

— А это что за буруны впереди? — спросил я, разглядев что-то в неверном свете луны.

— Не знаю, — ответил сквозь зубы Хуан, — раньше вроде ничего тут не было.

— Очень похоже на подводные камни или на эти… на коралловые рифы, — вспомнил я прочитанное в энциклопедии, — я бы обошел это место стороной.

— Не учи ученого, — ответил он мне народной кубинской поговоркой, и мы только ускорили ход.

* * *

Очухался я, короче говоря, только когда волны выбросили меня на песочек какого-то берега… ни Хуана, ни его катера в пределах видимости не значилось…

Глава 16

Робинзон Балашов

Робинзон Балашов

Первым делом ощупал карманы — слава богу, запаянные документы и деньги лежали на месте. А вторым делом встал и осмотрелся… береговая полоса уходила далеко влево и вправо, прямо перед носом росли пальмы, и ни единой живой души. Разделся догола, развесил одежду на ветках, а сам начал прыгать и приседать, чтоб согреться — получилось, но не сразу. Солнце еще не выкатилось в небеса, но было относительно светло, значит раннее утро.

Где, интересно знать, сейчас матерый контрабандист Хуан-Антонио и его катер с мотором Судзуки, подумал я, но ничего конкретного не придумал. Кроме того, что надо будет пройтись по бережку, вдруг чего-то и обнаружится. А следующая мысль, что мне пришла, была шкурная — вторую-то половину денег для Хуана я заныкал… стал в результате богаче на пятьсот баксов, и на том спасибо пресвятой Деве Марии.

Одежда более-менее просохла через два примерно часа, я оделся и некоторое время решал, куда двинуться вдоль берега — на юг или на север. Выбрал, в конце концов, север, насколько я вспомнил карту, все основные обжитые места в Мексике там должны были находиться, в том числе и намеченный мной в качестве конечной точки Канкун.

Песочек тут рыхлый, конечно, был, но если идти вплотную к линии прибоя, то ноги даже и не проваливались. Так я отмахал добрых три-четыре километра, внимательно контролируя окружающую обстановку, но ничего необычного, кроме пальм и щебечущих попугаев на них, я не заметил. Поесть бы неплохо, такую мысль послал мне желудок, а я ему ответил в том смысле, чтоб терпел пока — ловить тут в этом смысле нечего.

По истечении часа ходьбы по берегу впереди замаячило нечто, напоминающее пристань, и сопутствующие ей постройки на берегу. Ну чего, на ходу посоветовался я сам с собой, надо идти сдаваться — всю жизнь ты в этих джунглях все равно прятаться не сможешь. Легенду только продумай…

— Ола, синьоры, — сказал я двум первым встреченным мексиканцам (они даже не в сомбреро были, а в обычных кепках с козырьками), — комо ллего а Канкун (как добраться до Канкуна)?

Тут надо отметить, что испанский я неожиданно начал понимать и даже разговаривать на нем получалось. Как так вышло, сам не знаю…

— А ты кто? — спросил меня один из них, подозрительно прищурившись. — Гринго?

— Нет, я испанский гражданин, — вспомнил я, что там у меня было написано в документах, добытых Роберто, — катался на катере, а он наскочил на камни и утонул — так я тут и оказался.

— Документы есть? — взял быка за рога второй мексиканец.

— Конечно, — улыбнулся я, — вот, — и я протянул ему паспорт с кактусом.

Он мельком глянул внутрь и тут же вернул его мне.

— Что не гринго, это хорошо, мы тут американцев не любим. Пошли, попробуем помочь тебе.

И этот второй товарищ развернулся и показал рукой, куда надо идти, ну а первый остался на месте, видимо, выполнять свою работу. Через пять минут мы зашли в какой-то дом… ну не дом, а хижину, у которой на крыше я увидел мощную антенну — то ли телевизионную, то ли радиосвязи.

— До Канкуна отсюда около сотни миль, — сообщил товарищ, — пешком дня четыре будешь добираться. Деньги есть?

— Есть немного, — не стал отпираться я, — песо и доллары.

— За двадцать баксов могу довезти тебя до окраины Канкуна, — продолжил он.

— А почему до окраины? — решил уточнить я.

— Там полиция злая, не хочется с ней связываться, — в доступной форме пояснил он. — Ну так что, согласен?

— Ясное дело согласен, — со вздохом отвечал я.

— Покажи деньги, — потребовал мексиканец.

Я вытащил из пакета полтинник с Грантом, более мелких купюр у меня не было.

— Сдачу сдам, когда доедем, — отобрал он у меня деньги, — сейчас заправлю машину и тронемся.

Автомобиль его оказался Тойотой-Раннер, пикап такой с очень большим дорожным просветом. Дизельный, судя по характерному звуку мотора. Пока я обошел эту технику кругом, мексиканец (имени которого я так и не узнал) управился с заводкой и пригласил меня на сиденье рядом с собой.

— Давно в Мексике? — спросил он у меня, когда мы выезжали за ворота его ранчо.

— Только что приехал, — даже не соврал я, — и сразу в такую передрягу попал.

— Как же у тебя документы не намокли, пока ты в море плавал? — поинтересовался он.

— Они в запаянном пакете лежали, — опять сказал я ему чистую правду. — А вы чем там занимаетесь на этом ранчо?

— Немного рыбу ловим, немного лошадей разводим, — пояснил он, обруливая между делом многочисленные ямы на трассе. — А у тебя что за профессия? И что ты вообще у нас делаешь?

— Я врач, — решил уж до конца не врать я, — широкого профиля. Сюда приехал, чтобы проконсультировать пару важных персон.

— Да то что! — довольно искренне удивился он, — и чего, много народу исцелил?

— Я не считал… но несколько десятков уже точно наберется.

— Лечить людей это уважаемая профессия, — протянул он, — может, и мне поможешь, тогда денег с тебя не возьму.

— Ну хорошо, амиго, — нехотя отозвался я, — рассказывай, что там у тебя болит и как давно…

Ничего особенно ужасного, включив свой внутренний рентген, я у этого гражданина не обнаружил. Ну печень увеличена, так это у всех лиц мужского пола после сорока, ну сосуды хреновенькие, но до тромбов тут было еще жить и жить. С поджелудочной, правда, у него много хуже дела обстояли, чем в среднем по больнице для этого возраста, вот про это я ему и рассказал.

— А больше ничего страшного? — справился он, — совсем ничего?

— Совсем ничего, амиго, — подтвердил я, и он аж расцвел. — Но поджелудочную все же не запускай, надо бы принять превентивные меры какие-то…

— Какие меры? — не понял он.

— Предупреждающие, — перевел я термин в более понятную плоскость, — креон, мезим, панкреотин… о, чеснок и сок свежей капусты тоже годятся. Капуста у вас тут растет?

— У нас все растет, — откликнулся он, — тропики же. Ну спасибо тебе, добрый человек, — сказал он в итоге своих размышлений, — неплохо там у вас в Испании докторов готовят.

— Да уж, что есть, то есть, — уклончиво ответил я.

— Только ты же не из Испании, дружище, — продолжил он, хитро подмигнув мне, — акцент у тебя совсем не испанский, уж я-то знаю…

— Ты прав, — начал придумывать я подходящую легенду, — вообще-то родился я в России, а в Испанию мои родители перебрались, когда мне девять лет было.

— И где вы там жили?

— Рядом с Барселоной, — продолжил свое вранье я, — Коста-Брава, слышал про такое?

— Курорт, как не слышать, — отвечал мексиканец, — только наши курорты лучше испанских — климат мягче и народу меньше. К тому же эти Косты-Бравы и Дорады зимой не работают, а у нас тут круглогодичный график. И в Испанию вся Европа едет, а к нам только гринго, да и те оседают в основном на западном побережье, Акапулько да Тихуана. До Канкуна мало кто добирается.

— Убедил ты меня, — улыбнулся я, — в следующий раз обязательно к вам приеду.

— Тебе куда конкретно надо в Канкуне? — спросил он.

— В район аэропорта, — честно признался я, — меня там в гостиницу определили.

— Так… — почесал он затылок, — тогда мы так сделаем — не доезжая до этого аэропорта пары километров слева будет здоровое поле для игры в гольф, Эль Тинто Гольф Курс Канкун называется. Я тебя высажу возле входа на это поле, а сам развернусь, там как раз развязка рядом. За пятнадцать минут до терминала спокойно доберешься.

— Договорились, — кивнул головой я, — а что, у вас тут и в гольф играют?

— Да завезли гринго моду на эту ерунду… по мне, так сплошное убивание времени и денег, там одна аренда на час баксов двести стоит.

— Я тоже не понимаю этот вид спорта, — кивнул я головой в ответ, — то ли дело футбол или хоккей.

— В хоккей у нас не играют, — тут же подхватил тему мексиканец, — а футбол популярен. В Канкуне недавно новый футбольный стадион отстроили, тысяч на сорок что ли. Будут развивать этот спорт…

— Я помню чемпионат мира, 70-го года, кажется, — включился я в обсуждение, — там на матче открытия играли Мексика с Россией.

— Да, я тоже помню, — наклонил он голову в знак согласия, — стадион Ацтека, июнь месяц, нулевая ничья вроде в итоге получилась.

— Но обе наши сборные вышли из группы, — добавил я, — и обе слились в четвертьфинале.

— У вас еще нападающий серьезный такой был, как его… Бышовец кажется, — с трудом он выговорил трудную фамилию.

— Угу, был такой, сейчас он тренером где-то работает. А у Мексики отличный вратарь был, Кальдерон…

— Точно, — улыбнулся во весь рот мексиканец. — Скоро у нас еще один чемпионат пройдет, знаешь?

— В Колумбии же должен быть, — включил дурака я.

— Не справились они, Пабло Эскобар, говорят, сказал нет — знаешь такого?

— Наркобарон, если не ошибаюсь…

— Точно. А в Колумбии эти ребята значат гораздо больше, чем официальные власти. Вот и перенесли чемпионат к нам… может опять Мексика с Россией сыграют на той же Ацтеке…

— Может и сыграют, — не стал спорить я, хотя из будущей жизни помнил, что СССР в 86 году будет играть с Венгрией, Францией и Канадой. Ну и продует Бельгии в плей-офф. — Желаю вашей команде всяческих успехов.

— Приехали, — остановил наши затянувшиеся футбольные воспоминания он, — вот гольф-клуб, а вон развязка с разворотом. Забирай свои баксы (он передал мне купюру с Грантом), приятно было пообщаться. Если еще раз окажешься здесь, заезжай — 89 километр трассы от Канкуна до Фелипе-Каррильо.

— Непременно, — пожал я ему руку и выпрыгнул на шоссе.

Его Тойота-Раннер развернулась, издавая некоторый скрип своими составляющими, а я посмотрел искоса на помпезный вход в гольф-клуб, обрамленный кактусами, правда нецветущими, и отправился вдоль шоссе на север, где в некотором отдалении виднелась ограда международного канкунского аэропорта.

Глава 17

Здравствуй, Родина

Манила. Здравствуй, Родина

— Ну так что, Петр Петрович, — зашел на повторный круг товарищ в фордовском джипе, — будем колоться или будем партизана из себя строить?

— А вы кто такие-то? — наконец нарушил молчание я, — за то, что этих маоистов спасли, мои благодарности, но вы бы представились что ли как-то…

— Егор Строев, — тут же сказал более разговорчивый из этой двойки, — а он Евгений Казанкин. Откуда мы и кто по должности, пока, извини — не скажем. В советском посольстве работаем и все на этом.

— Дайте угадаю, — ухмыльнулся я, — третий секретарь посольства и четвертый секретарь — верно?

— Четвертых секретарей в посольствах не бывает, — поправил он меня, — но в целом ты правильно все понимаешь. Мы представились, теперь твоя очередь.

— С чего начинать-то? — грустно уточнил я, — не с детского садика, надеюсь?

— Твой детский садик нас мало интересует, давай с того момента, как ваш АН разбился на Курилах.

— Охохо, — тяжело вздохнул я, — это длинная история будет, даже не на один час.

— А мы никуда не торопимся, — второй товарищ тем временем доехал до ворот посольства и пробибикал три раза, ворота со страшным скрипом открылись внутрь и мы заехали во дворик. — Сейчас пройдем в специально предназначенное для бесед помещение, и ты нам все выложишь.

— Договорились, — ответил я, искоса осматривая место, куда мы попали… а попали мы в длинный коридор, выкрашенный зеленой масляной краской, без единого окна.

Старший из тех, что меня привезли, Егор который, притормозил наше движение, снял трубку телефона без диска, который стоял тут зачем-то на столике, и сказал в нее:

— Да, привезли… без эксцессов… насчет третьей степени понял… есть, — и мы продолжили движение до конца коридора, а потом вниз в подвал, очевидно.

Слова про третью степень, если честно, мне не очень понравились — невольно вспомнился сериал про Штирлица, где мельком показали человека, к которому применили такую степень, вид у него, прямо скажем, был аховый. Но уточнять я уж ничего не стал, захотят — расскажут. В итоге меня завели в маленькую каморку с бетонными стенами и полом, где из мебели имелись только три стула и стол, на котором лежало нечто, накрытое белым полотном.

— Куришь? — спросил меня Егор, доставая пачку Лаки-страйкс.

— Бросил, — хмуро ответил я, — вредная привычка.

— Правильно, — легко согласился он со мной, задымил, как паровоз и уточнил свою мысль, — я вот тоже докурю и больше не буду. Ну а теперь выдавай на-гора свою историю, прямо начиная с этого острова, как уже его там… — обернулся он к Евгению.

— Симушира, — помог тот.

— Вот-вот, с него, значит, и начинай.

— А на столе что у вас такое лежит? — предварительно поинтересовался я.

— Там очень интересные вещи лежат, Петр Петрович, — ухмыльнулся он, — но об этом потом, а сейчас давай про Симушир… жги, а то мы уже в нетерпении.

— Да ради бога, — пожал плечами я и выдал им рассказ примерно на двадцать минут, от момента аварии и до посадки на борт корейского десантника.

Умолчал только про свое ментальное воздействие на одного из бандитов возле гейзерной площадки, ну его, такие подробности. А про золото и левый МИ-8, сгинувший в пучинах Охотского моря, все честно поведал.

— Так-так-так, — забарабанил пальцами по свободному кусочку стола Егор, — про золото давай-ка поподробнее — кто, сколько, откуда взялось и куда в итоге делось.

— Пожалуйста, — вторично пожал я плечами, — изначально оно лежало, как я понял, в портфеле одного из бандитов, он его с собой вез из Ключей в Магадан…

— Стоп, — остановил меня второй сотрудник, — как он с золотом в самолет прошел? Проверка же должна быть при посадке.

— Там форс-мажорные обстоятельства случились, — напомнил я, — извержение началось и нас экстренно перебросили в Ключи из Питера.

— Из какого Питера? — не понял Егор.

— Про Петропавловск-Камчатский так на сленге говорят, — посмотрел я на него с недоумением.

— Хорошо, продолжай про золото, -разрешил мне Евгений.

— Было его в этом портфеле около десяти кило, может чуть меньше, — продолжил я, — и портфель вместе со всем содержимым сгинул в процессе нашей выгрузки из упавшего АНа.

— Есть предположения, кто его мог позаимствовать? — поинтересовался Егор.

— Точно не я, — резко ответил я ему, — а про остальных врать не буду. А дальше эти два бандита взяли весь оставшийся в живых народ в заложники и объявили, что будут отстреливать по одному человек в полчаса, если им не вернут этот портфель.

— И он тут же нашелся, так? — уточнил Егор, — этот золотой портфель-то?

— Нашелся, — тяжело вздохнул я, — вы будет смеяться, но чисто случайно — я и нашел сверток с золотом в ручье.

— Ладно, — махнул рукой Егор, — поверим на слово. Теперь вот что, — он вытащил из кармана и развернул крупномасштабную карту северных Курил, — покажи, куда упал тот вертолет, только поточнее.

— Так, — начал соображать я, — это, надо понимать Уруп, а вот это — Кетой. А между ними наш Симушир притаился… забирались мы по руслу ручья вот к этому вулканчику… Заварницкий он тут у вас называется… по дороге и озеро встретилось, Бирюзовое на вашей карте. Значит на берегу мы сидели вот в этом месте, — и я уверенно ткнул туда пальцем, а Егор отметил его карандашным крестиком.

— Куда вертолет полетел?

— На север или северо-восток от нашей стоянки, — продолжил я, — летел он приблизительно полторы-две минуты, значит упал здесь, — и Егор поставил новый крестик на карте.

— Вот что, Петр Петрович, — очередь говорить перешла к Евгению, — мы так поняли, что всей правды ты нам не открыл, так?

— Это почему это? — позволил себе обидеться я.

— А были отдельные нестыковки с тем, что мы знаем, — пояснил он, — поэтому мы сейчас приступим ко второму этапу, — и он откинул покрывало со стола.

А на столе этом лежало то, чего я более всего и опасался — куча пузырьков и ампул, а рядом два зловещего вида шприца, каждый на 10 миллилитров, а то и на все двадцать. Совсем не одноразовые, обычные никелированные, хищно поблескивающие в свете люминесцентной лампы под потолком.

— Ребята, — тут же подал голос я, — а это не скополамин часом?

— Начитанный ты парень, — удивился Евгений, — но это не скополамин, если тебе это так интересно.

— А что же? — продолжил настаивать я.

— Пентотал натрия, — ответил старший Егор, — Женя, давай заканчивать с этим делом, ужинать уже пора.

— Давай, — охотно согласился Женя, отломил носик у одной из ампул и набрал полный шприц ядовито-розовой жидкости. — Сейчас ты нам все подробности выложишь, — пообещал он.

— Эй-эй, — притормозил его я, — а разве вам не интересны подробности, чего там было на корейском десантнике, на авианосце «Эйзенхауэр» и в Гонолулу? Я много чего любопытного могу поведать.

— Да мы это и так узнаем, — приблизился ко мне Евгений, спрыснув по дороге воздух из шприца.

— Стой, — остановил его Егор, — раз уж он рот открыл, пусть закончит предложение…

Евгений остановился, как вкопанный, а потом вернулся к столу.

— Как скажешь, командир, — ответил он, бережно кладя шприц на марлю, — пусть побазарит сначала.

— Ну, давай, выкладывай, — обратился ко мне Егор, — и про Эйзенхауэр, и про секретную базу в Гонолулу. А мы послушаем.

— Это на полчаса примерно, — вежливо пояснил я, — на ужин можете опоздать.

— Ничего, в микроволновке подогреют, — усмехнулся Егор, — начинай.

— Мне бы тоже пожрать что-нибудь не мешало, — предварил я свой рассказ такой просьбой, — с утра маковой росинки во рту не было.

— Вот если что-то интересное расскажешь, тогда подумаем и о твоей кормежке, — припечатал меня к стулу Егор, — выкладывай уже.

Я вздохнул и начал выкладывать свою печальную сагу, начинающуюся с посадки на корейское военное судно и заканчивающееся отплытием с Гавайев на круизном лайнере.

— Так-так-так, — задумчиво произнес Егор, когда я дошел до кучи корейских трупов в трюме, — и кто же их так удачно оприходовал?

— Маленький кореец, который один уцелел при этом, — пояснил я, — обронил, что это его рук дело. Но я этому не особенно поверил.

— Ладно, жги дальше, — предложил Егор, но зажечь я не успел, потому что в коридоре длинно и тревожно зазуммерил телефон.

— Надо узнать, чего там, — сказал, поднимаясь от стола, Евгений, — вдруг что-то важное.

— Конечно, сходи и узнай, — разрешил ему Егор.

Пока тот ходил и разговаривал с кем-то в коридоре, Егор молчал, уставившись в одну точку, и его поза и остекленелый взгляд мне активно не понравились… а тут и второй гэбэшник вернулся.

— Дело срочное, надо идти, — сказал он напарнику.

— Сильно срочное? — уточнил тот.

— Три креста, говорят…

— Ну тогда надо, конечно… собери эту музыку со стола, — обратился Егор к подельнику, — а ты посиди пока тут, Петр Петрович, порепетируй свое выступление — мы скоро вернемся.

И они взяли и очистили камеру буквально в пять секунд. Ну ничего ж себе я попал, невольно подумал я, ложась на топчан в глубине, наши-то спецслужбисты нисколько не лучше американских и филиппинских, получается. А говорили КГБ-КГБ, рыцари, блин, с чистыми руками, холодной головой и горячим сердцем. А по факту немного наоборот выходит — голова чистая, а руки холодные.

Как это ни странно, но в углу камеры (противоположном тому, где стоял унитаз за загородочкой) был подвешен к потолку телевизор. Нет, не Панасоник, какая-то неизвестная мне марка RCA, американская наверно. Пульта я нигде не обнаружил, но сквозь решетку, которой был закрыт экран, вполне можно было просунуть руку и пощелкать кнопочками.

Так… каналов у них тут аж десять штук, думал я, переключая с одной рекламы на другую. Дошел до одиннадцатого, а там вместо серого шума в елочку вдруг прорезалась моя физиономия на фоне зала вылета… ну или прилета, но точно в каком-то аэропорту.

— Привет, — сказал я своему второму такому же, — ты где это сидишь?

— Город Канкун, мексиканский курорт, а в нем международный аэропорт, только что отстроили.

— И как там жизнь в Канкуне?

— Нормально, — односложно отвечал он, — а ты, как я посмотрю, из одной тюряги в доругую все кочуешь.

— Точно, — не стал отпираться я, — теперь в виде разнообразия это подвал советского посольства в Маниле. Заперли меня сюда доброжелатели из КГБ.

— Сочувствую, да, — ответил он. — Я. если тебе интересно, через полтора часа вылетаю рейсом Канкун-Мехико, а потом пересаживаюсь на Филиппинские авиалинии и прямиком к тебе.

— Когда тут будешь?

— Через сутки примерно, — сообщил он, — стыковка в Мехико неудобная. Значит, говоришь, ты в советском посольстве сидишь? В подвале?

— Все верно, — согласился я, — и меня хотя накачать сывороткой правды зачем-то… хотя я им и так все рассказал.

— Держись, брателло, — улыбнулся мой визави, — завтра в это же время я буду у стен посольства, а там решим что-нибудь по обстоятельствам…

Глава 18

Здравствуй Родина-2

Здравствуй, Родина-2

Ну хотя бы на этом фронте все неплохо, подумал я, выключая телевизор. Теперь давай думай, как откосить от пентотала натрия…

Ничего я не надумал, только зря голову сломал, а через час с небольшим вернулись эти оба двое спецслужбиста, с унылыми почему-то физиономиями.

— Вот что, Петр Петрович, — сказал старший из них, — сверху пришло указание отменить третью степень по отношению к тебе. Не знаю почему, но пришло, так что можешь расслабиться, никто эту жидкость тебе колоть не будет.

Я и расслабился, но не слишком сильно, от этих ребят все, что угодно, ожидать можно было.

— Ты свой рассказ продолжи, — сказал второй по старшинству, — мы его на диктофон запишем, расшифруем и в Москву отошлем. А уж потом решим, что с тобой дальше делать.

Тут я попытался вызвать из глубин своего мозга гипно-способности, но Егор мигом обломал мне это дело.

— Даже не думай, — грозно сказал он, — у нас все под контролем, — и он достал из кармана маленькую коробочку с двумя светодиодами, зеленым и красным, при этом красный горел вполнакала. — Даже если и сумеешь эту хрень применить, все равно дальше второго поста не пройдешь, они предупреждены.

Я вздохнул и перестал вызывать эти способности — лампочка мигом погасла.

— Так-то лучше, — ухмыльнулся Егор, — рассказывай теперь все по порядку и желательно без утайки. А то придется ведь в конце концов вкалывать тебе эту гадость, не сегодня, так завтра…

Он передернул плечами и закончил свою речь так:

— Я один раз получал дозу этого пентотала, не целую, половину где-то — повторять не хочется.

Я внимательно выслушал слова бывалого человека и продолжил сагу о своих похождениях на Гавайях и Филиппинских островах. Эти двое меня не перебивали до того момента, пока не возник товарищ Пабло, один из руководителей маоистского подполья.

— Стоп, — сказал Егор, — все, что касается этого Пабло, как его… Эскобара что ли…

— Гонсалеса, — поправил его я.

— Ну неважно — о нем все давай в мельчайших подробностях, — а потом задумался на секунду и добавил, — и откуда ты только взялся такой шустрый…

— Родители меня на свет произвели такого, — отговорился я, — 23 года назад. А насчет Пабло слушайте, конечно…

И я выдал им все, что помнил об этот товарище, он мне не сват, не брат и даже не шурин, чтобы выгораживать его. Закончил тем, как он меня выводил из застенков режима Маркоса.

— Ну очень интересно… — высказался Евгений после того, как я закрыл рот, — ты знал, что он охранником в тюрьме работал?

Егор помотал головой.

— И я тоже… любопытный факт его биографии. Вот еще что, покажи-ка на карте, где эта землянка располагалась, — и он развернул еще одну крупномасштабную карту главного филиппинского острова.

— Где-то здесь, — указал я пальцем точку неподалеку от Ла Тринидада, — точнее вряд ли скажу, но если на место вывезете, могу более точно определиться.

— С вывозом мы немного погодим. И еще про этого героического дедушку из Багио давай… все, что вспомнишь.

Выдал им про героического дедушку все, что помнил… а помнить там особенно и нечего было. Через полчаса выдохся, тогда Евгений выключил диктофон и сказал:

— Ладно, хватит на сегодня. Сейчас тебе поесть принесут, а все дальнейшие разговоры оставим на завтра.

— Минутку, — притормозил я их обоих, — вопрос можно задать?

— Ну попробуй, — развернулся ко мне лицом Егор.

— А что там с корейским Боингом в конце концов стало? Который из Америки в Сеул летел и залетел немного не туда…

— Который с номером 007 что ли? — уточнил Евгений, — как у Джеймса Бонда?

— Именно, — кивнул я, — как у Джеймса.

— Да ничего особенного с ним не случилось — сел в Сеуле по графику. Потом по дипломатическим каналам все это урегулировали почти месяц.

— А в Елизово тогда кто же сел? — ошеломленно спросил я, — сенатор Макдональд, миллиардер Ванг — они мне почудились что ли?

— Наверно, — с некоторым прищуром поглядел на меня Егор, — для тебя лучше всего было бы забыть про все это, как про страшный сон.

— Понял, командир, — сложил я оружие, — уже забыл, как страшный сон, командир. Да, а на Родину-то меня отправят когда-нибудь? — не удержался от такого вопроса я.

— Посмотрим на твое поведение, — отвечал мне с волчьей улыбкой Егор, — если заслужишь, тогда может быть.

И они покинули мою камеру, не забыв запереть за собой дверь. И Родина щедро кормила меня, вспомнились мне слова советской песни, березовой кашей, березовой кашей…

Поесть мне принесли в конце концов, не забыли, благодетели. В виде разнообразия это была не кукурузная каша, а совсем даже макароны по-флотски и стакан компота из сухофруктов. Жизнь-то, похоже, налаживается, думал я, утолив голод, который терзал меня последние сутки. Телевизор я включал, как же, все каналы перещелкивал, но ничего существенного для себя не поймал. Оставил в конце концов на каком-то развлекательном шоу, где филиппинские девочки в очень экономных купальниках соревновались в игре с непонятными правилами. Ну хотя бы картинка красивая, и то ладно…

Свободного времени у меня теперь хоть отбавляй стало, поэтому я завалился на лежанку и начал размышлять на тему двух вечных вопросов — кто виноват и что делать. Злые языки добавляют к ним еще один «третьим будешь?», но мы остановимся все же на классическом числе этих вопросов…

Итак — кто виноват в том, что я сейчас парюсь на нарах в туманной Маниле, а не сижу в бункере родного института. Какие варианты ответа есть, спросил я у второго я из подсознания, и оно, как ни удивительно, не стало играть в молчанку.

— Ты и виноват, — меланхолично сказало оно, — ну то есть мы с тобой — чего других-то к ответу притягивать?

— Пу-пу-пу, — только и смог придумать я в ответ, — то есть я сам, получается, нагородил эту кучу маловероятных событий, начиная с несчастного Боинга и заканчивая филиппинскими партизанами? Намекаешь, что это все было наведенными галлюцинациями?

— Это слишком просто, — отвечало оно, — про наведенные галлюцинации почитаешь у Пелевина через 15–20 лет… если доживешь, конечно. Нет, события эти были реальными, зачем отрицать очевидное, но ты реагировал на них не совсем правильно… а если точнее, то совсем неправильно.

— Пример приведи, пожалуйста, — попросил я, — а то абстрактными рассуждениями я сыт по горло.

— Хорошо, — покладисто согласилось оно, — возьмем этот несчастный, как ты выразился, Боинг. Кто тебя дергал за язык, когда по радио начали искать носителей корейского языка?

— Вот ты право, — сказал я после небольшого раздумья, — никто меня не дергал… хотя если копнуть на пол штыка глубже, то мой напарник, Серега который, знал, что я могу на корейском разговаривать -так что если б я промолчал, нет никакой гарантии, что он не сдал бы меня властям.

— Ладно, — мысленно поморщилось второе я, — допустим, тут ты прав и пойдем дальше. Ты же вполне мог отказаться лететь из Елизова в эти… в Ключи что ли…

— Правильно, Ключи, — подтвердил я, — мог, но ты само посуди, какая обстановка вокруг сложилась — извержение вулкана, как уж его… Авачинской сопки кажется… все вокруг трясется и вот-вот провалится в преисподнюю. А тут простой и понятный выход предлагают — как бы ты на моем месте поступило?

— А кстати-кстати, — вдруг что-то вспомнило оно вместо того, чтобы ответить на мой вопрос, — кто там предложил лететь в Ключи?

— Так-так-так, — я даже сел на своем топчане и начал барабанить пальцами по деревянной спинке, чтобы активизировать так свою мозговую деятельность, — какой-то капитан по-моему прибежал в зал ожидания и объявил, чтоб мы все шли ко второму гейту. Или каплей… с четырьмя звездочками, короче, но незнакомый.

— Не, — мысленно поморщилось оно, — это совсем не то, давай что ли дальше пройдемся по твоим похождениям.

— А может, начнем с того эксперимента в бункере? — предложил я смену направления.

— Да можно, — слегка даже растерялось второе я, — давай вспоминай всех, кто был причастен к твоему определению в состав участников того эксперимента, может и точно с этой стороны ближе будет…

— Окей, — согласился я, — зайдем с этой стороны. Значит, как я попал в этот злосчастный бункер… вспомнить бы, больше года ведь прошло… Бессмертнов с Наумычем к этому отношения не имели точно, оба потом круглые глаза делали, когда узнали. Идем дальше… первый отдел наверно приложил руку, но гарантию дать не берусь. О, вспомнил — товарищ Горлумд же меня рекомендовал, если я все правильно помню.

— Так, — даже обрадовалось второе я, — берем товарища Горлумда на карандаш. А что он вообще из себя представляет, можешь рассказать?

— Запросто, — не стал упираться я, — высокий, брюнет, ходит в очках, слегка заикается, поволжский немец вроде по происхождению. Заведующий психоневрологическим диспансером номер два. Еще что-то надо?

— Хватит пока, — ответило оно, — между прочим, что-то мне подсказывает, что сейчас ты сможешь поговорить со вторым Петей Балашовым через телевизор. С реальным вторым, а не с таким как я…

— Да понял я, понял, — щелкнул я кнопкой включения телевизора, — мы с тобой попозже продолжим, а сейчас более приоритетная задача нарисовалась, как я погляжу, — на экране возник я опять в аэропорту, но в другом, не в мексиканском.

Глава 19

Канкун-Манила

Канкун-Манила

Международный аэропорт города Канкуна представлял из себя гигантскую строительную площадку. Ну правильно, его же мексиканские власти совсем недавно определили, как стратегическую цель в пляжном туризме, вот и начали расширять старенькую взлетно-посадочную площадку. Да и во всем остальном городе, наверно, сейчас не лучше обстановка, подумал я, огибая огромные кучи строительного мусора и ямы с водой, отели и всю остальную тур-инфраструктуру готовят к наплыву туристов.

Билетные кассы обнаружились сразу же возле входа в наполовину отстроенный центральный терминал. Очередей в них не наблюдалось от слова «абсолютно».

— Мне нужно в Манилу, — сказал я кассиру по-английски, — ближайшим рейсом.

Тот посмотрел чего-то в толстом гроссбухе (до всеобщей компьютеризации еще лет десять минимум оставалось, как я понял) и ответил на ломаном, но английском, что прямых рейсов туда не бывает, а вот через Мехико-сити пожалуйста, но стыковки придется ждать пять часов. Окей, эконом-класс, — ответил я и протянул в окошко свой кактусовый паспорт.

Обошлось мне все это под расчет всего-навсего в двести двенадцать тысяч песо или в пересчете на более твердую североамериканскую валюту в пятьдесят два доллара. Я отсчитал почти все песо, которые мне продал кубинский маклер, получил сдачу в десять тысяч и довольный совсем уже было пошел в зал ожидания, но кассир меня остановил таким вопросом:

— А виза на Филиппины у тебя есть?

— А что, надо? — вернулся я к разговору.

— Ну да, — сказал он, — а то пограничники не пустят.

— Нету, — признался я, — а как ее получить?

Кассир хитро подмигнул мне и дал бумажку с телефоном и именем.

— Позвони сюда, эти ребята решают все вопросы.

Фамилии там не было написано, только имя Рафаэль, я и набрал в ближайшем телефоне-автомате означенную комбинацию цифр.

— Ола, — ответили из трубки, — киен эс (привет, кто это?).

Я перешел на английский, и меня почему-то сразу поняли.

— В Манилу, говоришь, — задумчиво сказал в итоге неведомый Рафа, — дело непростое, но если постараться, то можно.

— Сумму назови, — попросил я, — и сроки. Я в аэропорту сижу.

— Сто тысяч, через час все привезем, — ответил он, — как тебя там узнать?

Реплику про журнал Огонек я задавил на корню, а сказал просто:

— Как поднимешься на второй этаж, направо до упора, возле окна я буду стоять… или сидеть.

Он согласился, и я поднялся на этот второй этаж, представляющий из себя огромный танцпол со скамейками посередине и двумя буфетами по краям. В буфетах продавали прохладительные и горячительные напитки на любой вкус и по божеским ценам. Взял себе бутылочку Короны и отправился в угол, обозначенный в телефонном разговоре.

Был он почти пустым, а на высоте примерно двух метров к стене прикрутили цветной телевизорик марки Панасоник. Тут я и вспомнил о нашем способе связи со своим визави, мысленно попытался вызвать его, он и появился на экране. Поговорили о том, о сем, после чего я допил мексиканское пиво, а тут и товарищ Рафаэль пожаловал.

Был он жгучим мексиканским брюнетом с отвислыми усами, как у Чарли Бронсона — он меня сразу узнал, а я его тоже быстро идентифицировал. Прямо тут он дела делать не захотел, пришлось спуститься в его автомобиль, припаркованный чуть поодаль от входа.

— Деньги вперед, — сразу заявил он, закрыв дверь машины.

— Держи, — протянул я ему остаток мексиканской валюты.

— Не хватает десять тысяч, — объявил он после пересчета.

— У меня больше нет песо, — сообщил ему, — баксами возьмешь?

Против долларов он ничего не имел, и через пять минут у меня в красивом мексиканском паспорте нарисовался штамп с разрешением на въезд в Республику Филиппины.

— Красота, — сказал я, внимательно изучив его, — через манильскую таможню пройдет?

— И через пограничников тоже, не волнуйся, — заверил он меня, после чего мы разошлись в разные стороны.

* * *

Аэропорт мексиканской столицы бил канкунский, как Аргентина Ямайку в песне группы Чайф. Вообще гигантское сооружение какое-то, я даже заплутался немного… примерно таких же циклопических размеров из виденных мной был аэропорт Франкфурта-на-Майне, но там хотя бы понятно почему, это хаб для всех европейских рейсов. Слава еще богу, что погода стояла отличная и никаких переносов рейсов не случилось, а то ведь можно было бы и сутки-двое убить при таких стыковках. Пять часов как-то не очень заметно пролетели за бокалом-другим текилы в местном ресторанчике (доллары тут, кстати, прекрасно принимали, невзирая на всю неприязнь к проклятым гринго). А вот и наш рейс, а вот и Макдонелл-Дуглас. Место мне досталось у окна, внизу простирался необъятный Тихий океан, рядом был ненавязчивый сосед, на обед предложили стандартную курицу по-мексикански, я и не отказался. Через шесть с половиной часов Дуглас приземлился в городе Маниле — вот теперь, Петя, сказал я себе, начинается настоящая работа, включайся по полной программе.

Границу и таможню я миновал без особых затруднений, но вот сразу по выходе на открытое пространство ко мне с двух сторон присоединились граждане достаточно определенного рода деятельности. Спецслужбы, если коротко.

— Педро Балашофф? — спросил один из них, который был повыше и понастырнее.

— Йеее, — ответил я по-английски, потому что вопрос прозвучал на этом языке… надо ж, а ведь н испанском Петя так будет называться.

— Пройдемте с нами, — предложил этот старший.

— А кто вы такие, собственно? — задал глупый вопрос я, — чтоб я с вами проходил куда-то там?

— На месте все объясним, — продолжил свои угрозы он, беря меня под локоть.

— А если я сейчас полицию позову, тогда что?

— Мы и есть полиция, — просто отвечал он мне.

— А документ какой-то покажете? — продолжил настаивать я.

— Сейчас мы тебе все покажем, — хмуро отвечал он, — и расскажем. Только в отдельном помещении.

И мне, глядя на его бульдожью физиономию как-то резко расхотелось поднимать шум.

— Ваша взяла, — хмуро ответил я ему, — ведите меня, куда там надо…

Завели меня в каморку в самом дальнем конце правого крыла аэровокзала. Было здесь тесно, грязно и накурено, а еще стоял стол и два стула, все колченогие какие-то.

— Садись, Педро, — предложил один из сопровождающих, — и рассказывай про себя.

— Документик сначала покажи, — напомнил я.

— Смотри, — пожал плечами он и сунул мне под нос раскрытые корочки, в которых я успел прочитать только «Сервисо секрето».

Понятно все с ними, со вздохом подумал я и начал выдавать на-гора свою легенду… пока летел через весь Тихий океан, успел подготовить.

— Я испанец с русскими корнями, — начал я, — живу в городе Бланесе, это рядом с Барселоной.

— Коста-Брава, — понимающе кивнул полисмен, — знаю такой курорт. А полный адрес какой?

Я в прошлой жизни бывал один раз на этой Коста-Браве, поэтому по памяти продиктовал, где там жил:

— Калле Мария Фортуне-6, метров триста от моря.

Видимо я попал в цвет, так что возражений от них не последовало.

— Продолжай, Педро, — сказал старший, — как ты в Маниле оказался, объясни? Причем не из Испании прилетел, а из Мексики.

— А что, нельзя? — перешел я в наступление, — я свободный человек, живу в свободной стране, в свободное от работы время путешествую по миру. Сначала Мексику посетил, теперь вот Филиппины.

— Отель у тебя забронирован? — задал он новую тему для разговора.

— Пока нет, думал решить этот вопрос на месте, — ответил я, — у вас же здесь нет особых проблем с гостиницами, верно?

— Деньги у тебя есть? — прямо и бесхитростно выдал старший.

— Есть немного, а что?

— По правилам посещения нашей страны у въезжающего должна быть сумма денег, эквивалентная ста долларам на день пребывания.

— Пятьсот баксов есть, — ответил я, — на пять дней хватит — показать?

— Показывай, — распорядился он.

Я вытащил купюры и кармана, не все, упаси боже, а только те, что мелкими номиналами… немного до 500 не хватило, но самую малость.

— Можешь убрать деньги, — продолжил командовать старший, — а теперь расскажи о цели своего визита к нам.

— Я что-то не пойму, — сделал новый выпад в их сторону я, — меня в чем-то подозревают? Что за допрос такой? Между прочим, у меня и права имеются, которые вы мне не зачитали в начале нашего разговора…

— Ты не в Америке, Педро, — ответил старший с каменным лицом, — в Маниле права не зачитывают. Отвечай на мой вопрос.

Я внимательно посмотрел на его каменную рожу и решил не лезть в бутылку.

— Туристические у меня цели, какие же еще… посмотреть на вашу замечательную страну, искупаться в замечательном Филиппинском море, выпить замечательные филиппинские напитки. Больше никаких.

— А у нас другие сведения, — усмехнулся он, — смотри, какая фотография интересная.

И он протянул мне листочек с размытым, но все же читаемым рисунком — там был изображен я, марширующий по двору какого-то заведения в сопровождении двух полицейских.

— На самом деле ты разыскиваешься по обвинению в целом ряде преступлений, — продолжил он с волчьей ухмылкой, — все перечислять не буду, хватит покушения на жизнь сотрудников правоохранительных органов. У нас за это вплоть до высшей меры полагается.

— Подделка, — попытался поспорить я, — грубая причем. Когда снимок-то сделан?

Они посмотрели друг на друга, и старший продолжил, добавив, впрочем, в голос небольшую толику уважения.

— Три дня назад он сделан, в городе Ла Тринидад.

— Три дня назад я был в городе Канкуне, Мексиканский Союз, у меня куча свидетелей есть. А от Канкуна до этого вашего Тринидада пять тысяч километров.

— А почему ты по-испански не говоришь, если живешь в Испании? — сделал новый заход он.

Глава 20

Эх, Манила

Эх, Манила, жемчужина у моря

— Потому что родители эмигрировали туда из России всего пару лет назад, не успел вжиться, — выдал я им новую порцию вранья, — но понимать почти все понимаю.

— Ну переведи то, что я сейчас скажу, — выдал старший по званию и произнес длинную трескучую фразу на испанском.

Деталей я не понял, но общий смысл уловил.

— Это ты сейчас меня не очень хорошими словами обозвал, — ответил ему я, — а еще добавил про мою семью, тоже нехорошее.

— В общем и целом правильно, — с удивлением отвечал он, — меня, кстати, Мигелем зовут, я лейтенант старшего ранга столичной полиции.

— Очень приятно, — нашел я в себе силы выдавить это, — так мы выяснили все вопросы или еще какие-то остались?

— Остались, — Мигель замялся на секунду, но все же продолжил, — у тебя нет брата-близнеца? Уж очень ты похож на этого разыскиваемого гражданина…

— Сожалею, но нет, — ответил я, — один я у своих родителей, как перст.

— Тогда мы вот как сделаем… — Мигель опять задумался на пару секунд, — мы сейчас все вместе подъедем в главный столичный офис, ты там дашь свои показания на бумаге, а после этого будешь свободен, как птица-альбатрос.

Сравнение с птицей-альбатросом я не очень понял, но акцентировать на нем свое внимание не стал, альбатрос, значит альбатрос, вопросов нет.

— Поехали, — просто ответил я ему, — наручники надевать будете?

— Обойдемся, — буркнул он, и мы все вместе вышли на залитую солнцем улицу недалеко от аэропорта.

Тут был припаркован дряхлый седан компании Шевроле, я сел рядом с водителем, старший сзади, и мы рванули куда-то в центр столицы Республики Филиппины. Ехать пришлось не сказать, чтобы очень долго, но и не две минуты. Движение было довольно напряженным, все же столица какого-никакого государства. Здания по обеим сторонам трассы были на вид вполне приличными, а в совокупности с обильно произрастающими по обочинам пальмами производили вполне приличное впечатление.

Главное управление столичной полиции оказалось очень неплохим зданием с колоннами и пилястрами, выкрашенное в веселый зелененький цвет. Меня завели на второй этажв прокуренный насквозь кабинетик с надписью на входе Инвестигатор сеньор пара касос импортантес (что я перевел, как следователь по особо важным делам). Здесь сидел типичный испаноязычный чиновник с длинными висячими усами, тот самый следователь, видимо.

— Пиши, Педро, — пододвинул он мне листочек А4, после того, как выслушал пояснения Мигеля,- все пиши.

Я и написал без особых подробностей то, что ранее высказал этому самому Мигелю. Они все втроем прочитали написанное, после чего следователь заявил:

— Можешь быть свободен, но с обязательством не отлучаться из пределов столичного региона, вот здесь распишись.

Я с трудом, но понял смысл того, что мне предлагалось подписать — ничего смертельного на листочке не значилось, поэтому я и подмахнул его с чистой совестью.

— Пойдем, — взял меня за плечо Мигель, — я тебя провожу.

Так и мы и вышли на залитую горячим южным солнцем улицу вдвоем.

— Куда дальше пойдешь? — поинтересовался он у меня.

— В отель конечно, — пожал я плечами, — может посоветуешь какой-нибудь приличный и за небольшие деньги?

— Вон на ту улицу иди, — махнул он направо, — там этих отелей полным-полно, все недорогие и приличные.

На этом мы и расстались… но очень далеко мне уйти не удалось — буквально через сотню метров к обочине прижался потертый джип компании Форд, из которого выскочили двое практически одинаковых на лицо джентльменов, один из которых крепко взял меня за локоть, а второй сказал на чистом русском языке:

— Петр Петрович, вам надлежит проехать с нами.

— С вами это с кем? — я в общем и целом понял, кто они, но решил все же расставить точки над ё.

— Мы сотрудники советского посольства, — раскрыл и тут же закрыл он какое-то малиновое удостоверение, — братья Заболотные, он Дмитрий, я Василий.

— Близнецы что ли? — спросил я, чтобы заполнить паузу.

— Точно, — сказал Василий, одновременно подталкивая меня к заднему сиденью джипа, — тут недалеко, за десять минут домчим.

И мы втроем помчались навстречу новым поворотам моей извилистой судьбы…

Но судьба, как видно, оказалась чересчур извилистой, потому что все, что я запомнил из следующих суток моей глупой жизни, это был оскал неприятного на вид товарища с закатанными по локоть рукавами. А в руках у этого товарища поблескивал медицинский шприц с мутной розоватой жидкостью внутри.

Очнулся я в помещении, потолок и одна стена которого состояли из грубо обтесанного камня… гранита, как я предположил. Следом сразу пришла глупая мысль, что природный гранит обычно имеет повышенный радиоактивный фон, а это не слишком хорошо для здоровья. Но моя вторая половина тут же успокоила первую замечанием, что здоровье мне по всей видимости не слишком понадобится в дальнейшей жизни. Хорошо, если до утра доживешь.

А что, сейчас ночь что ли, поинтересовался я у него. Конечно, ответило оно, вон же часы висят, с 24 делениями, сам убедись. Я встал и осмотрелся по сторонам — действительно над входной дверью висели круглые часы в металлическом корпусе и со звездой в центре, которые показывали на данный момент 23 часа и 18 минут.

— Может быть, ты заодно скажешь, куда это я попал… мы то есть с тобой попали? — поинтересовался я.

— Не скажу, — отрезало второе я, — утро настанет, тебе все и так объяснят… нам то есть объяснят.

И оно ушло на дно подсознания, а я же продолжил обследование моего временного узилища… как я сразу заметил, потолок с задней стеной тут были выполнены из грубо отесанного камня. Как в стокгольмском метро, пронеслось у меня в голове, не во всем, конечно, а на паре станций в центре. А вот остальные три стены были выполнены из кирпича, точнее даже не из него, а из так называемых керамблоков — отличие в том, что блоки эти крупнее стандартных кирпичных размеров (не 200×100×50, а 400×200×100, ну или около того) и обычно имеют дырки по центру. Я это хорошо выучил, когда в прошлой жизни отработал два с лишним года на одном кирпичном заводике.

Так, а что еще там имело место быть, кроме керамблоков и гранитного потолка, спросите вы. И я вам отвечу — нары в два этажа, застеленные шерстяными армейскими одеялами, в одном углу и санузел в виде унитаза и умывальника в другом. Наверху двухсотсвечовая лампочка, забранная в решетку. Нормальная такая благоустроенная камера, подумалось еще мне, сиживал я и в менее комфортабельных. И тут из-за правой стенки (если стоять спиной к двери) раздался стук в формате азбуки Морзе — три точки-три тире-три точки, SOS, как я вспомнил некстати.

Подошел к этой стене и постучал знак ответа — три точки-тире-точка. А потом и голосом спросил — «ты кто?».

— Я Петя Балашов, — явственно услышал я из-за стенки.

— Это я вообще-то Балашов Петя, — ответил на автомате я.

— Ну вот мы и встретились, Камак, — сообщил мне застеночный голос.

* * *

Но долго двум Петям пообщаться не удалось, потому что загремели ключи и наружная дверь распахнулась со страшным скрежетом… да что они тут петли-то не смазывают, подумал я.

— Балашов, — сказал мне суровый прапорщик с синеватым каким-то отливом на роже, — на выход.

— С вещами? — вылетело из меня.

— Если есть чего взять, — усмехнулся он, — то бери. Пошел! Руки за спину, лицом к стене!

Он снова запер дверь и повел меня куда-то налево, позвякивая ключами о что-то железное, о пряжку ремня что ли… некстати вспомнил, что таким образом охранники предупреждают встречных, что они тут конвоируют арестанта.

Через сотню метров коридор закончился и началось довольно обширное помещение с высоким потолком и площадью не меньше сотни метров. Слева и справа были нарезаны помещения со стенами, не доходящими до самого верха. Табличек с названиями на них не имелось, были только цифры — прапорщик завел меня в кабинет номер тринадцать, где сидел товарищ в совершенно штатском костюме. Он отпустил прапора после его доклада и кивнул мне на стул напротив его стола.

— Ну что, Петр Петрович, побеседуем? — совершенно человеческим голосом предложил он. — Меня зовут Борис Николаевич, я назначен вашим куратором на ближайшую неделю.

— А почему только на неделю? — зацепился я за эту последнюю оговорку, — а потом что будет?

— Об этом вы узнаете чуть позже, — сообщил он мне, — еще вопросы?

— Можно, наконец, узнать, где я нахожусь и что все это значит? — задал я два главных вопроса, крутившихся у меня в голове последние полчаса.

— Что касается значимости, это тоже прояснится в дальнейшем, — ответил он, распечатывая пачку болгарских сигарет «Стюардесса», — а вот на первый ваш вопрос могу ответить без проблем…

Он предложил курево мне, и когда я отказался, продолжил:

— Вы находитесь на заглубленном командном пункте базы ПЛАРБ в Вилючинске…

— Это который рядом с Петропавловском-Камчатским? — уточнил я.

— Точно, через бухту только переплыть надо…

Глава 21

Вилючинск

Эх, Вилючинск

Я усиленно начал вспоминать свой предыдущий и нынешний опыт и выцепил оттуда, что название Вилючинск в советский период было слегка так под грифом секретно. А называли это место либо Приморский, либо Рыбачий (он же Собачий). Действительно, чтобы попасть в него, надо было переплыть Авачинскую бухту, немаленькую по всем измерениям, так что это час с хвостиком занимало на стандартном катере с морвокзала, затем пройти строгий контроль на пирсе, а далее еще и на автобусе проехаться с еще одним пунктом досмотра.

Был, впрочем, и альтернативный вариант доставки — автобусом до аэропорта Елизово, и оттуда вторым автобусом прямиком до места. Но это чуть не вдвое дольше оказывалось, так что плавали в основном через бухту. Она была закрыта, конечно, от Баренцева моря, поэтому волны тут не особенно большие образовывались даже в очень ветреную погоду, но бывало и такое, что морская болезнь доставала и на этом часе пути.

— И что я тут делаю, — спросил я штатского следователя, — на заглубленном пункте?

— Содержитесь до выяснения некоторых обстоятельств, — достаточно туманно отвечал он.

— Каких именно обстоятельств, я уж спрашивать не буду, — продолжил я, — вы же наверняка не откроете это… — и сделал паузу, давая ему возможность ответа.

— Вы очень проницательный молодой человек, — улыбнулся он, нормальной человеческой улыбкой, а не как эти волкодавы из посольства, — не отвечу.

— Тогда такой вопросик, — сказал я, — что там с моим напарником… ну которого тоже зовут Петр Балашов…

— Сидит в соседней с вами камере, — невозмутимо прояснил тему следователь. — Меня, кстати, зовут Антон Игнатьевич.

— Ну тогда все мои вопросы исчерпаны и я внимательнейшим образом слушаю вас, Антон Игнатьевич, — сказал я, поудобнее устраиваясь на стуле.

— Хорошо, приступим, — вздохнул он, открывая толстую папку с тесемочками, — давайте прямо с самого начала и пойдем. Фамилия, имя, отчество, где и когда родились, кто ваши родители?

* * *

Когда вся эта мутотень с моей биографией закончилась, Антоша перешел к более прагматичным вещам.

— Нас собственно интересует такой вопрос — как это вы, Петр Петрович, сумели покинуть территорию Кубы незамеченным? И что делали потом до прибытия в Манилу?

— Да это очень просто, — я решил не сдавать Аскольда, вдруг пригодится в дальнейшем, — потерся немного в тусовке местной молодежи, мне и посоветовали, что делать и к кому обращаться.

— Кто посоветовал, конечно не помните?

— Очень смутно… они же там все на одно лицо, все курчавые и загорелые, — отбоярился я от него.

— Ладно, не буду настаивать, — Антон перевернул страницу в своей папке и задал следующий вопрос, — а как вы в Мексику попали, запомнили?

— Конечно, — улыбнулся я самой широкой из своих улыбок, — во всех деталях.

— Расскажите…

Я и вывалил все, что запомнил про свое бегство с Кубы.

— Один местный рыбак поспособствовал, если интересно, как его звали, то Хуан-Антонио, фамилию не спрашивал. Деревушка называлась Сан-Хуан, это крайний запад Кубы, 100 км от Гаваны и 200 до Мексики.

— А в Мексике что делал? — незаметно перешел на ты Антон.

— Известно что, — угрюмо пояснил я, — выгрузился и отправился в ближайший аэропорт. А нет — еще катер этого Хуана-Антонио разбился на рифах и затонул, ладно, что недалеко от берега, доплыл кое-как. Вот и все мои приключения.

— И зачем же ты, Петя, убежал с Кубы? — ласково спросил Антон, — тебя там теперь с собаками ищут.

— Дело срочное образовалось, — хмуро пояснил я, — не терпящее отлагательств.

— Ясно-понятно, — он откинулся на спинку своего стула и вытащил вторую сигарету из пачки. — А хочешь узнать более подробно, где ты находишься?

— Так вы же у же сказали — на заглубленном командном пункте, — ответил я.

— Это прикрытие, — ответил Антон, — а настоящее предназначение этого помещения совсем другое.

— Ну тогда конечно хочу, — признался я, — только наверно же бумагу какую-то подписать надо, о неразглашении…

— Обойдемся без формальностей, — он встал из-за стола, подошел к двери и жестом пригласил меня следовать за ним.

Я и последовал за ним — как говорится, бьют-беги, а если дают, то бери.

— Это, Петя, филиал вашего Института прикладных проблем, — говорил тем временем Антон, когда мы шли мимо ряда закрытых помещений в этом большом зале, — то место, где ты сидел до этого, называется у нас обезьянник…

— Надо же, какое оригинальное название, — ответил я, — прямо, как в отделениях советской милиции.

— Да, похоже, — рассеянно ответил он, — зал, где я тебя допрашивал, это спецприемник, а мы сейчас выйдем в рабочую зону, там ты все и увидишь…

Что именно я там увижу, я уж спрашивать не стал, а просто вертел головой по сторонам, но ничего интересного там не усмотрел. Потолок тут был такой же, как и в моей камере, грубо вырубленный из цельного гранитного массива. Этот зал закончился гермозатвором — здоровенной такой стальной плитой, закрывающей вход в следующее помещение.

Антон поколдовал чего-то с пультом по правой стороне затвора, после чего он начал отодвигаться влево со страшным скрежетом.

— А вот и рабочая зона, — жестом пригласил меня проходить он, — ничего тебе эта штука не напоминает?

И я увидел точно такую же бочку с кривым загибом на конце, которая стояла в нашем бункере в ИПП имени Академии наук СССР… а рядом с этой бочкой в белом халате и с самым задумчивым выражением лица стоял товарищ Горлумд, психиатр и человек.

— Генрих Готлибович, доброе утро, — не удержался и поприветствовал его я.

— Привет, Петя, — рассеянно кивнул он мне, как будто мы только вчера виделись, а не через полгода встретились где-то глубоко под землей и на другом краю света, — только сейчас ночь на дворе, утро еще не скоро.

— Пообщайтесь немного, — предложил нам следователь, — а потом я подключу еще пару сотрудников.

И он исчез в обратном направлении, закрыв за собой гермозатвор.

— Как здоровье, Генрих Готлибович? — так вежливо начал разговор я.

— Это довольно странно, — ответил он, — спрашивать у врача про здоровье, но так и быть, отвечу — не дождешься. И можешь звать меня просто Генрих.

— Это хорошо, это хорошо, — пробормотал я, — а вот работа здесь, а не в Нижнереченске — это повышение или понижение?

— Хм… — чуть не поперхнулся он, — как-то я об этом не задумывался… но если судить по зарплате, то явное повышение. Раза в два почти.

— Понятно, северная надбавка, секретность, вредность, — пробормотал я и тут же задал новый вопрос. — Значит эту штуку из нашего бункера решили масштабировать вот таким образом?

— Ты все правильно понимаешь, — усмехнулся он, — всего четыре такие бочки изготовили, в ИППАНе первая, здесь вторая, а где еще две, извини, не скажу — не твой уровень компетенции.

— Окей, — вздохнул я, — давайте не будем исходить из своих уровней компетенции и поговорим о том, о чем можно говорить.

— Кофе будешь? — неожиданно предложил он.

— Нальете — буду,- стереотипно ответил я. — А еще кто тут трудится из нашего ИПП?

— Скоро сам все увидишь, — пообещал он, одновременно подводя меня к столику где-то в углу этого обширного помещения.

— О, КАМАК, — обрадовался я, узрев знакомую электронику, — а в нем АЦП, два ЦАПа, таймер какой-то и… это микрокомпьютер, если не ошибаюсь?

— Самый он, — подтвердил Готлибович, — тебе сколько сахара?

— Совсем не надо, — отказался я, — сахар это белая смерть.

— Тоже верно, — согласился он, усаживаясь на колченогий стул и приглашая меня, — а КАМАК здесь ровно тот же, что и в Нижнереченске. Есть в нашем изменчивом мире постоянные вещи, что не может не радовать.

— Это ж ведь буржуйская разработка, — продолжил тему я, отхлебнув горячего и ароматного кофе, — института ЦЕРН в Швейцарии, если не ошибаюсь. Как же ее допустили до военных исследований?

— Конкретно этот крейт и модули в нем сделаны в Новосибирске, так что тут все чисто, — отмел он мои подозрения. — Но давай уже о деле поговорим.

— Я не против — начинайте, — предложил ему я, и он начал.

— Насчет тонкой физики материи я тебя грузить уж не буду — все равно не поймешь, не твой профиль.

— Как скажете, Генрих, — пробормотал я, допивая чашку с кофе.

— Перейдем сразу к выводам… 15 сентября прошлого года в результате рядового эксперимента по взаимодействию СВЧ-излучения сверхвысокой мощности и рассеянной плазмы… очень рассеянной, десять в минус десятой степени паскалей… произошло некое отклонение от заданного хода процесса эксперимента, в результате которого… — и тут он сделал паузу, а я ее заполнил:

— В результате которого Балашовых стало две штуки, так?

— Если грубо, то да, — согласился он. — Бункеры и бочки тоже удвоились в количестве.

— А другие сотрудники? — поинтересовался я, — они тоже раздвоились?

— А вот тут стоп — со всеми остальными работниками, находившимися в тот момент в бункере и прилегающих помещениях, ровным счетом ничего не случилось.

— Очень интересно, — ответил я, — и чем же таким выделился именно я, что меня выбрали для раздвоения?

— На этот вопрос мы ответа пока не получили…

— Хорошо… — задумался я, — тогда сразу перейдем, может, к камчатским делам? Мне тут второй Балашов кратенько пересказал историю с корейским Боингом… что там на самом-то деле случилось, расскажете?

— Конечно, — вздохнул Горлумд, — теперь тебе это надо будет узнать… только твое альтер эго позовем — ему это тоже интересно будет.

И он нажал на кнопочку, которая была вделана в пульт, висевший тут рядом на стенке… был он весь перемотан синей изолентой и треснут во многих местах, но свои функции выполнял исправно. Гермозатвор задрожал и с лязгом начал отползать в сторону, а из-за него появился второй я в легкомысленной гавайской рубашке и шортах.

— Здорово, брателло, — подал он мне руку, а затем обратился к Горлумду, — и вам тоже не хворать.

— Садись, дорогой, — предложил ему он, — и послушай, что там случилось с корейским Боингом-007.

— Номер, как у Джеймса Бонда, — вырвалось у меня помимо моей воли.

— Да, похоже,- согласился Горлумд, — итак, в ночь с 1 на 2 сентября текущего года Боинг корейской авиакомпании КАЛ вылетел из Анкориджа по направлению в Сеул, это вы и так наверно все знаете.

— Знаем, конечно, — сказал я-2, — давайте сразу к сути дела. Что село на Камчатке и куда оно потом делось?

— Все просто, Петя, — ответил Горлумд, — как батон из нашего хлебного магазина…

— Батон простой за 13 копеек имеете ввиду? — уточнил я-первый.

— Ага, его самого, — подтвердил он, — во время пролета этого рейса с номером 007 вблизи Петропавловска у нас на этом вот заглубленном филиале ИППАНа начался очередной эксперимент с целью повторить результаты, которые получились в прошлом году 15 сентября.

Глава 22

Раздвоение

Раздвоение Боингов

— Не испугались возможных последствий, Генрих Готлибович? — спросил второй я, который в гавайке был, — после того самого случая в сентябре не очень хорошо все пошло…

— Руководство приказало, мы выполнили, — кратко обрисовал ситуацию он, — вон там вон (и он ткнул пальцем куда-то вверх) в скале прорублена штольня, выходящая прямо на Берингово море…

— Не вижу никакой штольни, — сказал я-первый.

— Она просто прикрыта этим вот зеленым экраном, — еще раз показал Горлумд, — отодвигать я его уж не буду, поверьте так… так вот, сфокусированный луч СВЧ, аналог лазерного, только в другом диапазоне, был направлен именно в эту штольню и далее. И он, как случайно вышло, зацепил этот несчастный корейский Боинг авиакомпании Кореан-Эйрлайнс…

— И их стало двое, — уныло закончил эту мысль за него.

— Точно… — Генрих сделал небольшую паузу, собираясь, видимо, с мыслями, после чего продолжил, — и все, что ты, второй Петя, видел и слышал в аэропорту Елизово, это было связано с двойником Боинга.

— Прямо вот и сенатор, как его… Макдональдс, что ли, как закусочная… и миллиардер из Гонконга — это все дубликаты были?

— Совершенно верно, — наклонил голову Горлумд, — дубли, как у этих… у братьев Стругацких в «Понедельнике».

— А что с основным экземпляром самолета стало? — спросил я-2.

— Спокойно долетел до Сеула и сел в расчетное время.

— Тогда как решили вопрос с двойниками? — это уже я-1 спросил, — два одинаковых сенатора это не шутки, там и одного-то многовато.

— Сидят в ИТК-13 в Красноярском крае, — с еще более глубоким вздохом сообщил Горлумд, — чтобы ликвидировать их, не нашлось ни воли, ни желания у высокого руководства.

— А тогда вот какой еще вопрос — если от этих экспериментов с этими бочками, — я-2 показал на железную штуковину в глубине зала, — одни неприятности, какой смысл продолжать эксперименты? Уничтожить, поставить гриф «совсекретно» и забыть, как страшный сон — вот и все на этом.

— Не скажи, Петя, — укоризненно покачал он головой, — там вовсе не одни неприятности случились — вот например взять твой дар исцеления — ты же главному лицу нашего государства подарил, можно сказать, лишний год жизни.

— А откуда вы про это знаете? — тут же уцепился я за его оговорку, — про этот лишний год жизни?

— А вот это я тебе к сожалению пояснить не могу, — хмуро отвечал он, — просто знаю.

— Хорошо, — сказал я-2, — про эту железную штуковину мы с коллегой уяснили, а насчет всего остального какие-то разъяснения последуют? Про аварию на этом… на Симушире, про корейский десантный корабль и последующие мои приключения в разных местах Тихого океана.

— Если так уж хочется, то кое-что я открыть тебе… вам то есть… вправе. Если совсем коротко, то все твои похождения это просто цепь дурацких причинно-следственных совпадений и не более того…

— Но про бравых корейских десантников-то рассказали бы поподробнее, — попросил я-2, — они и в самом деле все умерли? Кроме одного, как уж его… Кима кажется.

— Да, Петя, — вздохнул Горлумд, — они и в самом деле померли. И отравил их тот самый Ким.

— А зачем он это сделал? — это уже не выдержал я-1, — и куда потом делся экипаж разбившегося АНа, капитан там, второй пилот, стюардесса… и Сергей, кстати, мой напарник по институту.

— Зачем, это вопрос к Киму… — отвечал Горлумд, — Кима кстати передали корейским спецслужбам, пусть они выясняют этот вопрос. А про экипаж АНа могу рассказать — ничего с ними плохого не сталось, всех доставили во Владивосток, пилоты отправились получать новую машину, а твой Сергей обратно в Нижнереченск. Работает сейчас там, не в бункере, правда, но рядом с ним.

— А как вышло, — спросил я-2, — что мы вроде в разных временах с ним были, а сейчас встретились в одном?

— А вот это самый интересный вопрос из тех, что мы должны сегодня решить, — с каменным лицом ответил Горлумд.

— Ну-ка, ну-ка, — сказали оба мы почти одновременно, — и как мы его должны решать?

— Очень просто, — Горлумд достал из кармана пачку сигарет, закурил и продолжил, — двух Балашовых в одном времени быть не должно…

— В каком смысле?

— В самом прямом — один из вас должен исчезнуть.

— Так может поступите так же, как со вторым составом корейского Боинга? — спросил первый я, — в ИТК какой-нибудь.

— Нет, так не пойдет, — с грустной улыбкой отвечал Горлумд, — почему именно, я раскрывать не могу, просто не пойдет и все.

— И кто же из нас конкретно должен исчезнуть? — это спросил я-2, а я-1 добавил, — и зачем вы притащили нас в этот вот заглубленный пункт вообще?

— Правильные вопросы, — одобрил нас он, — из второго, кстати, вытекает первый — сейчас мы запустим эту машинку в том же самом режиме, что и 15 сентября прошлого года. Но с одним маленьким нюансом. И в результате один из вас пропадет с концами… точнее ваши сознания объединятся в одном физическом теле. И все будет хорошо.

— А если я… ну то есть мы не согласны?

— Да вас никто и спрашивать не будет, — добавил угрозы в голосе Горлумд, далее он хлопнул в ладоши два раза, и сразу после этого через гермодверь в зал вошли двое товарищей в форме прапорщиков СА, и в руке у каждого из них имел место большой черный пистолет.

Стечкин, подумал я, серьезная машинка… а прапорщики тем временем достаточно решительным шагом приблизились к нашей троице, и каждый из них взял под прицел по одному Балашову.

— Еще какие-то вопросы будут? — издевательским каким-то тоном произнес психиатр.

— Есть еще один, — решился первый я, — если позволите…

— Позволяю, — барским жестом разрешил он.

— Эта вот психиатрическая больница, что через дорогу от ИПП, она какую роль во всех наших делах играла?

— Я думал, ты умнее, Петя, — сокрушенно покачал головой он, — мог бы и сам догадаться — в ней содержатся жертвы неудачных экспериментов из основного здания. Я, кстати, тоже одна из них, из этих жертв, — зачем-то разоткровенничался он, — но мне сильно повезло. А вам не очень. Это был последний вопрос?

— Крайний, — поправил я его, — так сейчас принято выражаться — последний это как-то уж очень траурно звучит.

— Ну в данном конкретном случае у одного из вас это будет действительно последним вопросом, — поразмыслив, отвечал Горлумд, — а сейчас мы приступаем, ребята, контролируйте все их движения, пожалуйста, — обратился он к прапорщикам, — они могут быть очень опасны.

Ребята отвечать ничего не стали, но во всему видно было, что рекомендацию они усвоили. А Горлумд снял трубку внутреннего телефона и сказал в нее что-то неслышимое. Через пару минут, прошедших в напряженном молчании, в проем, открытый гермозатвором, вошли еще двое в белых халатах. Один незнакомый, а второй оказался Юриком Шпагиным… ну тем самым физиком-программистом, который перекодировал мой Тетрис в ай-би-эмовский формат.

— Привет, Камак, — помахал он нам ручкой, — ну то есть Камаки — вас же двое теперь, как я погляжу.

— Это ненадолго, — обнадежил его Горлумд, — занимайте места согласно штатного расписания.

Юрик зашел за правый край бочки, а второй незнакомый сотрудник уселся прямо возле загнутого ее конца, там располагался небольшой пультик управления.

— Начинаем ВЧ-накачку, — громко сообщил он нам всем, повернув какую-то рукоятку на пульте.

Весь зал наполнился равномерным низким гулом, тогда Юрик из-за бочки сказал, перекрикивая гул — «параметры в норме, фокусировка в пределах допустимого, частота выставлена».

— Теперь вы оба, — обратился к нам Горлумд, — встаете вот в тот кружок, очерченный белым.

И он показал, куда именно нам надо встать — действительно прямо там, куда смотрел раструб загнутого конца бочки, имел место этот кружок диаметром примерно в метр. Как раз для двоих человек… мне почему-то вспомнился фильм Вий с Куравлевым, где он так отграничивал свое место от притязаний злой ведьмы-Варлей.

— Мы что, так и пойдем на убой, как эти… как бараны на бойне? — неожиданно прорезался у меня в мозгу голос второго Балашова.

— А раньше ты вроде не умел мысли передавать, — тем же способом ответил ему я.

— Некогда это выяснять, братан, — быстро сказал он, — надо что-то делать.

— Включить свои гипно-способности предлагаешь? — спросил я.

— Ну конечно… а то ведь аннигилируют они сейчас одного из нас. Если не обоих сразу, — давай ты начинай, а я подключусь.

— Окей, начнем с прапоров, как самых опасных, — сказал я, тщательно маскируя свои намерения.

Мы как бы направились к этому белому кругу, но очень неспешно… прапорщики следовали за нами по пятам, остальные присутствующие были заняты своими делами.

— Начинаем по счету три, ты берешь на мушку правого прапора, я левого, — передал я мысленный посыл второму Балашову, и тот немедленно начал отсчет.

Один… два… три… старт… прапорщики как по невидимой команде остановились и вытянулись по стойке смирно. Потом они оба положили своих стечкиных на кафельный пол, повернулись через левое плечо и замаршировали к выходу. Мы взяли пистолеты и развернулись к Горлумду — тот наблюдал за нами с нескрываемой тревогой в глазах.

— Закрывай дверь, — скомандовал я ему, когда прапорщики вышли наружу, сопроводив команду движением дула пистолета.

Психиатр подчинился, но в процессе все же не смог не спросить:

— Вы хоть управляться-то с ними умеете?

— Невелика хитрость, — буркнул я, — а теперь мы вот что сделаем, дорогой Генрих Готлибович — а становись-ка ты в этот кружок, а мы посмотрим, как оно у вас тут работает, это хитрое устройство.

Из-за бочки выглянул озабоченный Юра Шпагин, но я ему быстро сказал, чтоб сидел там и не отсвечивал. Второй неизвестный мне сотрудник обратился в каменное изваяние и не шевелился, но я и ему на всякий случай продублировал приказ не дергаться.

— Ну что, занял свое место? — спросил я далее у Горлумда.

— Ты об этом пожалеешь, — ответил тот, тем не менее, выполнив мой приказ.

— Может, пожалею, — ответил я на попрек психиатра, — может, нет — вероятность и того, и этого, сам понимаешь, примерно одинакова. Эй ты, как тебя там, — ткнул я дулом в спину неизвестного сотрудника.

— Аркадием меня зовут, — отозвался он, как-то резко сдувшись в размерах.

— Аркаша, врубай рабочий режим, только без глупостей — я в общих чертах в курсе, что тут к чему.

Глава 23

Аннигиляция

Аннигиляция в прямом эфире

Из-за правого бока установки выглянул озабоченный донельзя Шпагин.

— Вы точно знаете, что делаете? — спросил он у обоих Балашовых, но ответил ему только первый.

— Не волнуйся, товарищ Юрик, все под контролем — иди там к своему рабочему месту и не вмешивайся.

Юра немедленно исчез, а Аркадий как-то беспомощно оглянулся на нас, а затем надавил на самую большую рукоятку на его пульте управления. Грохнул так называемый выстрел — мгновенный разряд батареи с напряжением 35 киловольт. И ничего не случилось… психиатр как стоял в своем белом круге, засунув руки в карманы халата, так и продолжил это делать.

— Так, — почесал я-первый в затылке, а потом спросил у второго, — похоже, что-то пошло не так?

— Похоже… — не менее растерянным тоном отвечал мне он, но тут же собрался и выдал полезную идею, — наверно эти двое выставили не те параметры, вот ничего и не случилось.

— И что мы будем дальше делать?

— Все просто — включаем по новой свои гипнотические возможности и узнаем у ребят… ну и у Горлумда тоже, что и как надо поменять в параметрах — они это точно должны знать.

— Ну ты мозг, — похвалил я второго и громко сказал остальным, — эй вы там, все сюда быстро.

Юрик вылез из-за бочки, Аркадий встал и присоединился к нему, а психиатр как стоял в круге, так никуда и не дернулся.

— Ладно, — мысленно махнул я рукой на Горлумда, — давайте с вами разберемся…

И мы со вторым Балашовым раскрутили внутреннюю энергию… первым сдался Аркаша.

— На моем пульте надо поменять регулировку направленности выстрела, а на его (он указал на Юрия) поставить указатель балансировки на минус полтора. И заряжать батарею надо до 41 киловольта, а не до 35, как было…

— Юра — подтверждаешь это? — задал я прямой вопрос ему, а он только кивнул головой в ответ.

— Готлибович, — обернулся к психиатру, — ну что, нам всем предстоит вторая попытка. А она, как говорил Лаврентий Палыч, не пытка, верно?

— Не говорил никогда эту фразу Берия, — это все, что Горлумд смог сказать в ответ, — это позднейшее народное творчество.

— Ну это в конце концов неважно, — отмахнулся я и хлопнул в ладоши, чтобы сеанс гипноиндукции прекратился сам собой, — занимаем места согласно купленным билетам… ну то есть штатного расписания.

Юра опять удалился к дальнему концу бочки, я на всякий случай послал присмотреть за ним второго Балашова, а сам встал в метре от Аркаши и в трех от Горлумда и крепко сжал в руке стечкина…

— Заряжаю батарею, — раздался из угла юрин голос, — балансировка минус полтора, вакуум десять в минус десятой, подогрев запущен…

— Заряд 60 процентов, — вторил ему Аркадий, — 70 процентов, 90 процентов… полный заряд — стреляем?

— Конечно, — скомандовал ему я, — жми на курок.

Аркадий повиновался, раздался громовой звук, ну примерно, как если бы кто стукнул кувалдой по висящему рельсу. Очень большой кувалдой по очень звонкому рельсу. Из бочки повалил нехороший серый дым, я на него отвлекся и не заметил, что Горлумд пропал из своего круга.

— Смотри ты, — удивленно сказал второй Балашов, — не соврал ведь Готлибыч, работает машинка…

— А что там задымилось? — задал я интересующий вопрос сразу обоим сотрудникам в белых халатах.

— Это бывает, — успокоил меня Юра, — побочные эффекты от выстрела, ничего страшного.

— Да погоди ты с дымом, — прервал меня Балашов-2, — куда интереснее, где сейчас Горлумд… знаете? — обратился он опять к обоим белохалатникам.

— В параллельном мире, очевидно, — пожал плечами Юра.

— А почему он не раздвоился, как мы вот с ним? — показал я на двойника.

— Другие настройки, новые параметры, — это объяснил Аркадий, — результат немного другой вышел.

— И когда он назад вернется?

— Сложно сказать, — вторично пожал плечами Юра, — у нас это первый такой эксперимент… может и никогда.

— Так, стоп, — поднял руку Балашов-2, — а объясни тогда, дорогой товарищ, как же вы с нами собирались этот опыт проводить, если он не апробирован? Как на подопытных кроликах что ли?

— Ну типа того, — ухмыльнулся Юра, — в случае чего вас бы переместили в психушку, как остальных, вот и все.

— Дааа, — почти одновременно произнесли оба Балашовых, — техника безопасности у вас на высоком уровне.

— На каком уж есть, — ответил Юрик.

— Слушай, а вот ты сам не хочешь пройти этот опыт? — спросил я у Юры.

— Я не могу, — тут же открестился он.

— Это почему же?

— У меня индекс Джонса-Черенкова не позволяет.

— Стоп, — это уже я-первый остановил беседу, — что за индекс Джонса-Черенкова? Почему я о нем никогда не слышал?

— Не слышал, потому что у тебя допуска соответствующего нет, — пояснил Юра, — а что именно в него входит, это объяснение на полчаса.

— Ну хотя бы в общих чертах расскажи тогда, — попросил я-2.

Мы все вчетвером отошли к столику с кофе в дальнем левом углу бункера, сели на стулья, и Юра начал рассказывать.

— Это наш внутренний термин, — так начал он объяснения, — в научной литературе его пока не найдешь. Джонс — один сотрудник Массачусетского технологического института, а Черенков — это Паша из 110 отдела, слышал наверно…

— Ну да, — кивнули оба Балашовых почти одновременно, — в колхозе о нем рассказывали.

— И что рассказывали? — поинтересовался Юра.

— Как он нажрался и в окно нашей общаги выпал, — вспомнил я-1.

— Разбился?

— Не, там невысоко и внизу трава густая… только ногу вывихнул.

— Да, есть у него склонность к неумеренному употреблению, — сокрушенно покачал головой Юра, — была, точнее.

— То есть он умер уже?

— В некотором смысле да, — согласился Юра, — переместился куда-то в неизвестность.

— Ясно… ну и что там за индекс придумал ваш Паша?

— Если быть совсем точным, то он ничего не придумывал, а творчески развил идеи этого самого Джонса, а у нас потом к названию добавили вторую половинку…

— Ты не тяни кота за хвост, — строго потребовал я-1, — рассказывай уже суть дела.

— Рассказываю, — Юрик тем временем насыпал себе в стакан растворимый кофе и сахар, залил это кипятком из электрочайника и продолжил, — этот индекс является комплексной переменной, зависящей от десяти разных параметров человеческого индивидуума. Все перечислить?

— Хотя бы парочку назови.

— Внутриглазное давление и уровень сахара в крови подойдут?

— Давай дальше, — махнул рукой я.

— Дальше следует очень сложная формула, которую я на память даже не воспроизведу, а на выходе получается интегральный индекс в пределах от нуля до ста…

— И что он показывает, этот индекс?

— Способность индивидуума к движению в параллельных пространствах… если меньше пятидесяти, то совсем никак — такой экземпляр бракуется.

— Так вот что у нас всех определяли в психушке номер два… — вслух начал размышлять я, — а я-то думал, здоровье нашем заботятся.

— И у тебя… у вас то есть двоих, — пропустил мимо ушей мои рассуждения Юра, — этот индекс немного до максимума не дотягивает, 97 кажется. У Горлумда 85, а у меня и у Аркаши, увы, но по тридцатнику только.

— А почему увы? — зацепился я за эту юрину оговорку.

— Потому что служебный рост в нашем институте зависит в том числе от этого индекса.

— Стой, — взял я Юру за рукав халата, — а у Наумыча сколько? А у Бессмертнова?

— Извини, не в курсе, — буркнул он, допивая свой кофе.

— Ты не о том, — одернул меня Балашов-второй, — нам бы сейчас план действий на ближайшее будущее наметить, а индексы потом можно обсудить.

— Верно, — встрепенулся я, — что делать будем, посоветуй, Юрий Владимирович, — я вдруг вспомнил его отчество.

— Что вы будете делать, представляю с трудом, — тут же откликнулся он, — из этого бункера вас вряд ли выпустят… эти два прапорщика наверняка уже очухались и подняли тревогу. Так что за гермодверью вас будет ждать человек десять вооруженной охраны. А я… я допью кофе и буду продолжать программу экспериментов — ее никто пока не отменял.

— А ты что скажешь? — неожиданно для самого себя обратился я к Аркадию, парню примерно моего возраста, в очках и с небольшой бородкой, которая росла у него на лице какими-то неровными клочками.

— А что я… — растерялся он, — я человек маленький… даже не МНС пока — что скажут, то и делаю.

— Но мозги-то у тебя какие-никакие имеются, — продолжил я, — вот и пошевели ими, может чего-то интересное придумаешь.

— Хорошо, — как-то очень быстро сдался он (а в гермодверь между тем начали стучать снаружи, судя по звуку — чем-то железным), — могу предположить кое-что…

— Быстрее давай, а то скоро дверь выломают, — подстегнул его я-второй.

— У вас из этого бункера только одна дорога — в параллельность какую-нибудь, — продолжил Аркаша свою глубокую мысль, — становитесь в белый круг, можете вместе, можете по очереди, мы запустим программу эксперимента, выстрелим — и всех делов-то…

— А если мы откажемся? — спросил я.

— Тогда дверь выломают по моим прикидкам где-то через десять минут — а потом вам будет уже не до экспериментов и вообще ни до чего…

— Ну что, — переглянулись оба Балашовых между собой, а продолжил первый, — Аркаша дело говорит, надо решаться…

— Надо, — вздохнул я-второй, — а в это отверстие, которое на потолоке, мы случайно не пролезем?

— До него пять метров, а лестниц тут нет, — заметил Юра, — да и маловато оно для вашей комплекции будет, застрянете. Да и выходит оно на голые скалы — я там был один раз наверху, свалиться в море там раз плюнуть.

— Значит, других вариантов нету… Юра, Аркадий — занимайте свои места… а мы как, вместе будем переноситься или по очереди? — спросил я-2 у я-1.

— Лучше по очереди, — ответил я, — и я первым пойду.

Глава 24

Параллельная жизнь

Параллельная жизнь

И я, который все это время бродил между Нижнереченском и Москвой, а в итоге транзитом через Кубу, Канкун и Манилу оказался на этой заглубленной базе, решительно встал в центр белого мелового круга. А тот я, который прошел по тернистому пути Боинг-007 — остров Симушир — корейский десантный корабль — авианосец Эйзенхауэр — Гавайи — Филиппины, тот остался стоять в сторонке и наблюдать за происходящим.

— Ну чего смотрите? — сказал я обоим сотрудникам, — заводите машинку.

И Юра молча потащился за угол бочки, а Аркаша уселся на свой стул перед пультом управления. Но буквально через десять секунд Юрик вернулся с новостью:

— Заряда батарей хватит только на один выстрел…

— И это значит что? — хором спросили оба Балашовых.

— Это значит то, что либо вы вместе вставайте в круг, либо один из вас остается навеки здесь.

— Выбираем первый вариант! — хором прокричали мы, и второй я присоединился к первому.

Но перед тем, как Юра опять уплыл из поля нашего зрения я все же не смог задать ему последний вопросик.

— Эй, — окрикнул я его, — а у вас будут неприятности из-за этой вот ерунды вокруг Балашовых?

— Разберемся как-нибудь, — буркнул он и исчез все же за железным боком физического стенда 30/28.

А удары в гермодверь тем временем все нарастали и учащались. Мы переглянулись между двумя Балашовыми, первый при этом перекрестился, второй не стал.

— Заряд 70 процентов, — крикнул сбоку Юра, — 80, 90, 95… разряд…

Батарея с оглушительным громом разрядилась и все вокруг заволокло серым дымом, на удивление не удушливым, как пар от курильского гейзера примерно… а когда дым рассеялся, я оказался один-одинешенек и в совершенно неизвестном месте. Второго меня не было нигде, да и бочка вместе с обслуживающими ее Юриками-Аркашами тоже отсутствовала. Да и стены бункера тоже пропали вместе с гермодверью. А что тут было, спросите вы, и я отвечу — серый мох под ногами до горизонта и полярное сияние над головой, красивое, этого не отнять.

Ну и что мы делать дальше будем, Петя, спросил я сам себя… судя по полярному сиянию ты оказался где-то за Северным полярным кругом, который, как известно, простирается от норвежского Тронхейма транзитом через север Финляндии, Кольский полуостров, Коми АССР и разные прочие Ямало-Ненецкие автономные округа вплоть до Чукотки. Ну и по ту сторону океана он тоже есть, где лежат такие чудные земли, как Аляска, Баффинова земля и Гренландия. Выбор шикарный, этого не отнять…

Стой, сказал мне проснувшийся внутренний голос, полярные же сияния бывают только зимой, а тут вроде снега нет. Не, жестко отбрил я его, весной и осенью они тоже случаются, причем, как бы не интенсивнее, чем зимой, так что тут с этим все в порядке. Внутренний голос умолк, а я продолжил размышлять о текущем своем положении в одиночку.

Надо искать ближайшее жилье, подумал я, или на самый крайний случай речку — чтобы и пресная вода была под рукой, и еда в виде рыбы. Ведь в северных реках обычно много этой рыбы бывает с июля и по самый по октябрь. Нерест называется. Так… сияние это обычно строго на севере случается, значит, туда мы не пойдем, а пойдем параллельно сиянию на… да направо пожалуй, где восток, там древняя культура и солнце восходит.

Вы никогда не бывали в тундре? Ну и не расстраивайтесь, ничего не потеряли — налево мхи с лишайниками и направо те же лишайники со мхами. Иногда карликовые березы встречаются, но конкретно тут их не было. И много-много заболоченных участков. Из живности по идее могли встретиться полярные волки, куропатки, зайцы и конечно они, песцы. Но ничего этого мне не попалось. Зато комаров попалось масса, жрать они начали меня не по-детски.

Беда, подумал я по истечении получаса брожения, так ведь они и до костей сожрать могут. Но не успели они это сделать — вовремя я увидел речку, мирно текущую среди мхов и лишайников, а на берегу речки за низеньким холмом стояла так называемая заимка. Отдельная усадьба за пределами населенного пункта в Сибири и на Дальнем Востоке. Представляла она из себя избу, срубленную из бревен. Небольшую, четыре на три метра по периметру где-то, дверь и одно окно, даже не застекленное, а затянутое какой-то непонятной пленкой.

Я честно постучал в дверь, ничего не услышал и тогда смело зашел внутрь, не забывая отмахиваться от надоедливых комаров. За дверью был коридорчик типа «сени», дверь в основное помещение и проход куда-то на зады. Я на зады не пошел, дернул на себя ручку входа в горницу… мда, давно тут, похоже, никого не бывало — пыли на полу лежало на сантиметр толщиной, не меньше. Вошел, огляделся — как я помнил из приключенческих романов, в таких вот отдаленных жилых помещениях обычно оставляли что-нибудь для случайно забредшего путника, минимальный сухпаек, спички, резиновые сапоги и так далее, чтоб поддержать забредшего путника и не допустить его преждевременной смерти.

Сухпаек я обнаружил на полатях в дальнем углу, там завернутое в тряпицу лежало сало и сухари, рядом и спички обнаружились, а на столе возле окна керосиновая лампа. Зажег ее, развернул сало и сел возле окна, мучительно размышляя, как жить дальше…

А тут и комары куда-то сгинули, запах керосина их что ли отпугнул… жизнь-то похоже налаживается, Петя, бодро сказал я сам себе, отрезая ломтик сала случившимся тут рядом ножиком. Нож, кстати, очень необычным оказался, самоделка, похоже — рукоятка была выполнена из кости и изображала какого-то морского зверя, то ли тюленя, то ли нерпу, то ли котика, я в их разновидностях плохо разбираюсь.

Ну и как мы с тобой дальше жить будем, спросил я у самого себя, Петя Балашов с номером один? И я ничего не смог ответить на этот вопрос… примерно так же, как и Кальтенбруннер в разговоре с Мюллером, помните? Нет? Тогда позволю себе напомнить.

— И тогда я спросил себя, — сказал Кальтенбруннер, глядя в глаза Мюллеру, — а не дурак ли Штирлиц? И я не смог дать себе ответ ни в положительном, ни в отрицательном смысле…

Вот и я сейчас оказался в положении начальника имперской канцелярии… съел в итоге еще два ломтя сала и решил, что утро вечера мудренее, как утверждается в народных сказках, да и лег на какие-то доски в углу горницы, изображавшие из себя лежанку. Ладно еще, что не в зиму я попал, подумал я, засыпая — вот тогда бы точно караул случился.

А утром я проснулся не от комариного писка (все комары куда-то вдруг взяли и подевались), а от рева мотора — сначала нарастающего откуда-то издалека, а потом и предельно громкого. Дизель, подумал я, судя по прерывистости звука. Встал, конечно, и вышел через сени на свежий воздух… а рядом с моей избушкой стоял БТР-60, он же ГАЗ-49… и даже и не просто 60, а 60П, что на языке разработчиков этого аппарата на славном Горьковском автомобильном означало «плавающий».

Люк вверху машины был открыт и из него торчала донельзя довольная физиономия психиатра Горлумда… ну да, того самого Генриха Готлибовича, который первым исчез из белого круга.

— Здорово, Петя, — весело сказал он, выбираясь из люка, — как жизнь молодая?

— Пока живой, — скупо ответил ему я, — а что это вы тут делаете? Вдали от психиатрической клиники и бункера с физическим стендом?

— То же, что и ты, — он спрыгнул с борта БТРа, сапоги его при этом ушли в болотистую почву сантиметров на пять, — выживаю в новых условиях.

— И как проходит выживание?

— С переменными успехами, — рассеянно ответил он, — ты вот что, Петя… забирай свои вещи и поехали.

— Нет у меня никаких вещей, — ответил я, — так что ехать я готов. Вот только куда?

— В одно теплое местечко — по дороге расскажу… залезай, — и он откинул боковой вход в БТР.

Я залез, какие тут другие варианты могли быть… внутри было сумрачно, тепло и воняло сгоревшими выхлопными газами. Готлибович забрался следом за мной и сел в кресло водителя.

— Вы тут один все функции что ли выполняете? — автоматически вылетел из меня такой вопрос. — И швец, и жнец, и на БТРах рулите?

— Жизнь заставила, — коротко обрисовал он ситуацию, — почти год уже я здесь обитаю, поневоле научился.

— Стоп-стоп, — притормозил я его, — вы же за десять минут до меня телепортировались из этого белого круга, какой год?

— Там очень сильный разброс получается, — пояснил он, заводя машину, — и по координатам, и по времени, мне вот лишний год выпал, пока ты не присоединился.

— Ясно, — уныло пробормотал я, хотя ничего особенно ясного тут не было. — А в какое хоть место мы попали-то? Не на Баффинову землю?

— Нет, не на Баффинову… бывал я, кстати, там — более унылого места на земле трудно придумать. Там, представляешь, только три региона — полярная тундра, береговая тундра и…

— Заполярная тундра? — опередил я его.

— Точно, откуда знаешь?

— В школе хорошо географии учили, — пояснил я, — до сих пор помню как звали учительницу — Фаина Георгиевна.

— Фаина-ФаинА, — неожиданно пропел Горлумд, — Фай-на-на.

Эта же песня лет через десять появится в репертуаре На-ны, пронеслось у меня в мозгу, откуда он ее знает, но вида я не подал, продолжил внимать его рассказам.

— И что еще вы там видели на этой Баффиновой земле? — спросил я.

— Снег и мороз, — ответил он, — больше ничего. Я ж там в марте побывал… нет, в июне-июле снег там даже тает… кое-где… но в целом холодрыга и безнадега. А мы с тобой сейчас находимся на севере полуострова Камчатка, в Корякском национальном округе.

— Не много лучше Баффиновой земли, — заметил я, — тоже, наверно, снег тут тает месяца на три.

— На четыре, — поправил меня он, — с мая по середину сентября тут даже ягоды кое-какие вырастают. Ну а рыба в реке и звери в тундре круглый год бегают, так что с голоду умереть здесь трудно. Ну а мы, кажется, приехали…

Он затормозил БТР возле длинного забора из колючей проволоки. Высокого, метра в три. А по углам этого забора стояли сторожевые вышки, на которых даже виднелись вооруженные какие-то люди. И точно приехали, с тоской подумал я, на зону меня сейчас определят, хорошо еще, если не строгого режима…

Глава 25

Два Петра

Два Петра набрались с утра

Я-второй открыл глаза после того, как дым немного рассеялся. И удивился — слева стояла та же самая экспериментальная бочка, из-за которой испуганно выглядывал Юра. А рядом с ним не менее испуганно жался Аркадий. Но второго меня не было видно нигде.

— Не сработала что ли ваша техника? — спросил я у них обоих, — точнее на половину мощности сработала?

— Ты откуда тут взялся? — совсем уже испуганным голосом спросил Юра.

— Как откуда… — не совсем понял я его вопроса, — из-за гермодвери пришел… а до этого меня сюда из Манилы привезли… дальше цепочку раскручивать?

— Какой еще Манилы, ты умом что ли тронулся? — произнес Аркаша и тут же добавил для Юрия, — у него точно крыша поехала, надо его в психушку отправлять.

— Стоп, — остановил его я, — давайте конструктивно, — и тут мне в голову пришла ослепительная догадка, которую я сразу же постарался подтвердить, — мы ведь на Камчатке, да? И сейчас 83 год, верно?

— Мы не на Камчатке, дружок, — угрюмо подтвердил все мои опасения Юра, — а в Нижнереченске, в бункере физического стенда 30 дробь 28. И год сейчас только 82-й, сентябрь месяц. Не, тебя точно надо геноссе Горлумду показать.

Так-так-так, сказал я сам себе, машинка на Камчатке таки сработала в штатном режиме и выкинула меня на год назад и на семь тысяч километров западнее. Ладно, будем приспосабливаться к новым вводным данным, а то ведь и правда в психушку сдадут.

— Не надо меня никому показывать, — быстро ответил я Юрику, — я просто тут на антресолях работал и не успел выйти из бункера, когда пятиминутную готовность объявили.

— Вот так-то лучше, — одобрил мой выбор Юра, — теперь можешь идти куда хочешь… кстати, твою игрушку я в ай-би-эмовские коды перевел вчера. С тебя четвертак и можешь забирать дискетку.

— Окей, я попозже зайду, — ответил я, а тут и гермодверь с некоторой натугой и лязгом откатилась в сторону, открыв проход в метр шириной.

За дверью никого не значилось, ни охранников с автоматами, ни геноссе Горлумда, и даже кадровых сотрудников ИПП в белых халатах ни одного не было. Я молча повернулся на каблуках и по узенькой бетонной лестнице поднялся в вестибюль института. В курилке, оборудованной в укромном уголке рядом с первым отделом, стояли и смолили Беломор (судя по запаху) двое — Шура из зала управления… ну который всегда все про всех знал… и мсье Ишаченков, комсомольский лидер и программист от бога или откуда там еще.

— О, Камак, — почему-то обрадовались они оба, а продолжил один Шурик, — давно тебя видно не было.

— Дела были, — хмуро ответил я, тут Ишаченков выкинул окурок в урну, бросил «увидимся еще» и скрылся в направлении пятого корпуса, Шура остался наедине со мной.

— Тебя Наумыч с утра ищет, — сообщил он мне, — зашел бы, а то нехорошо может быть.

— Зайду, — кивнул я, — куда ж денусь. А еще какие новости?

— Еще Бессмертнов тоже хотел с тобой поговорить, — добавил он, — и тоже срочно. И Нина с утра сама не своя какая-то ходит — побеседовал бы с подругой-то.

— А сегодня какое число? — неожиданно для самого себя задал я такой вопрос.

— Однако… — покачал головой Шура, — вечеринка вчера удалась…

— Не было никакой вечеринки, — пошел в отказ я, — просто забыл.

— Ну пятнадцатое, — выдавил из себя он.

— Сентября?

— Ну сентября…

— Спасибо, дружище, — пожал я ему руку и отправился сразу к товарищу Семен Наумычу — неприятные дела лучше не оставлять на потом, а более неприятного человека, чем наш завотделом, представить было сложно.

— Заходи, — гаркнул он в ответ на мой стук в дверь, — не бойся.

Он сидел, развалясь, в своем кожаном кресле, закинув обе ноги на подоконник — американец херов, подумал я, но вслух сказал:

— Добрый день, Семен Наумыч, искали меня?

— Конечно, искал, — он убрал таки ноги под себя, открыл какой-то ежедневник у себя на столе, что-то там подчеркнул или вычеркнул и продолжил, — ты, говорят, удачно вылечил супругу Бессмертнова?

— Было такое, — не стал спорить я, хотя деталей излечения совсем не помнил.

— У меня тогда к тебе большая просьба будет — посмотри мою супругу…

— Ольгу? — на автомате произнес я.

— Зачем Ольгу, какую Ольгу? — сделал он непонимающие глаза, — мою текущую жену, Сара ее зовут.

— А что с ней? — зачем-то ввязался я в этот ненужный диспут.

— Что-то с желудком…

— Так может обычный гастрит… или даже если язва — то это легко устраняется в той же больнице Семашко, — попробовал отбиться я.

— Да были мы в Семашко — нет у нее никакой язвы, а вот с каждым днем все хуже и хуже становится. Помоги, а за мной не заржавеет — ты же знаешь меня.

Ой, знаю, мысленно вздохнул я, как облупленного знаю.

— Ну хорошо, — не смог отказать ему я, — посмотрю. Когда и куда подъезжать?

— Сегодня в обед и съездим — я отвезу и привезу.

— Договорились, — кивнул я и поднялся, чтобы уйти, но он меня остановил.

— И игрушку твою я нашел куда пристроить…

— Это Тетрис что ли?

— Ну да, там где кубики сверху валятся… пока будем туда-сюда ездить, я тебе все поясню.

А я спустился с начальственного шестого этажа на полуторный, в свой родной до гвоздика зал управления физического стенда 30/28. И первым мне на глаза попался товарищ Бессмертнов, все такой же худой и длинный. Он и огорошил меня прямо с порога.

— О, Камак пришел, — обрадовался он, — завтра в колхоз едешь — знаешь об этом?

— Откуда, Александр Сергеич, — помотал я головой, — первый раз от вас об этом слышу. И потом — я же уже в этом году там был, разве по два раза посылают?

— Даже и по три бывает, — довольно усмехнулся он, — конкретно на тебя заява пришла, от председателя.

— Ну если сам Пугачев заинтересован, тогда ладно. Тогда согласен, деньжат заодно подзаработаю. А еще кто поедет?

— Аскольд и Нина.

— А программисты так и продолжают косить от этой обязанности? — поинтересовался я.

— Это сложный вопрос, — затуманился завлаб, — с кондачка не решается.

— Тогда я наверно домой могу ехать, собирать вещи и морально, так сказать, подготавливаться?

— Можешь, — махнул он рукой, — только с Игорем еще поговори, у него дело срочное — он во второй экранке сидит.

Я развернулся и спустился по железной лесенке вниз, где у нас находились две так называемые заэкранированные комнаты с ЭВМ типа СМ-4. Первая была пустой, а во второй в углу действительно сидел он, Игорь Ишаченков, программист и комсомольский босс.

— Поговорить хотел? — спросил я у него, присаживаясь на соседний стул.

— Угу, — откликнулся он, отрываясь от редактора какого-то языка, то ли Си, то ли Паскаля. — Персоналку твою мы с Шуриком практически до финала довели, вот смотри.

И он откинул шторку, накрывавшую соседний столик — там стоял блок управления, весь в проводах и соплях, но подключенный к телевизору «Шилялис» и стандартной советской клавиатуре. Игорь щелкнул тумблером, Шилялис поморгал немного, потом выплюнул приглашение к работе в виде большой белой скобки.

— Программы пока на магнитофоне записываем (он кивнул на Романтик, стоявший на полу), но в ближайших планах флопарь подключить.

— И что у вас за программы готовые есть? — не смог не поинтересоваться я.

— Так игрушки же — твой Тетрис и мой Диггер, обе рабочие. А еще текстовый редактор, простой и примитивный, но работающий. Я назвал его Лексиконом.

— Круто, — не смог сдержать своего восхищения я, — покажешь, как они работают?

— Легко, — Игорь вставил обычную кассету типа МК-60 в Романтик, ввел команду в строку приглашения, магнитофон щелкнул и закрутился. Через минуту примерно загрузка закончилась и на экране нарисовался известный стакан, куда должны были падать фигурки из четырех квадратиков.

— Зашибись, — отреагировал я на это, — а что там с помещением в райкоме?

— Идет работа, — лапидарно откликнулся он, — надеюсь, скоро будут результаты.

— А меня опять в колхоз отправляют, — продолжил я разговор, — председатель лично хочет меня там видеть.

— Ну съезди, проветрись, — улыбнулся Игорь, — я бы тоже поехал, да дела не пускают.

А когда я уже выходил из вестибюля института на улицу, столкнулся нос к носу с Аскольдом, который, как мне показалось, только что прошел через вахтера соседней психолечебницы.

— Ба, — растянул губы в улыбке он, — кого я вижу!

Ну хоть кто-то меня Камаком не назвал, мысленно поблагодарил его я, а вслух сказал:

— Ты же вроде в армию собирался? А Группу советских войск в Германии?

— Откуда знаешь? — с большим подозрением осведомился он, — я вроде никому пока этого не говорил.

— Сорока на хвосте принесла, — дипломатично ушел от прямого ответа я, — так чего Германия-то? Не собрался?

— В октябре поеду… да, а завтра мы же с тобой в колхоз едем, да?

— Абсолютно точно… во сколько отъезд-то?

— В девять, вот с этого самого места. С нами еще Паша с Левой напросились, помнишь таких?

— Паша — это который фанат кинематографа?

— Ага, а Лева в бадминтон круто играет.

— Вспомнил… опять дорогу будем чинить?

— Бери выше, колхозный ток в асфальт закатывать начнем… там в полтора раза больше объемы, значит и бабла нам Степаныч отслюнит посолиднее.

— Могу себе представить… — не стал я продолжать эту тему, — извини, мне домой надо, подготовиться самому и мать тоже подготовить.

— Какую мать? — недоумевающее взглянул на меня он, — она же у тебя умерла год назад.

— Извини, оговорился, — буркнул я в ответ и побрел к остановке шестидесятого автобуса.

Вот так вот, дорогой Петя Камак, сказал я сам себе, допрыгался ты на своих экспериментальных установках до того, что у тебя теперь и родственников ни одного не осталось…

Глава 26

Колючая проволока

Колючая проволока

— И куда ты меня привез? — с горя перешел я на ты с товарищем Горлумдом. — В ИТК какую-нибудь что ли?

— Нет, дружочек, — хитро ухмыльнулся он, — Камчатка, если ты не знал, отличается одной особенностью — лагерей здесь никогда не было, нет и, надеюсь, что не будет. Ни при царе-батюшке, ни при советском строе.

— А почему так? — невольно заинтересовался я. — И что, даже СИЗО тут не бывает?

— СИЗО есть, как же без него, в Питере. На улице Строительной…

— Дом 25, квартира 12? — подхватил я.

— Нет, при чем тут квартира, — не понял он юмора, — и дом не 25, а 125. А всего прочего нет, потому что так обстоятельства сложились. А почему они так сложились, обстоятельства, — предвосхитил он мой следующий вопрос, — не могу сказать. Но ты, кажется, еще что-то спросить хотел?

— Да, конечно, — спохватился я, — если это не лагерь, то почему колючка?

— Чтобы пациенты не разбежались, — доходчиво объяснил он, — и это даже не психушка, как вы называете эти заведения, а лепрозорий… это было понятно?

— Иди ты! — не смог я скрыть своего удивления, — лепру же давно победили — это из прошлого века болезнь.

— Как видишь — не до конца ее победили, — грустно ткнул он пальцем в табличку, прикрученную к воротам, а ворота тем временем распахнулись, и мы заехали внутрь огороженного пространства, — как там говорится в нашей программе партии… социализм у нас построен целиком, но не полностью…

— А если быть точным, — заметил я, — то построен он целиком и полностью, но не окончательно.

— Тоже верно, — согласился Горлумд, — вот и проказа, она же лепра, побеждена далеко не везде и не всегда.

— И ты теперь тут практикуешь, — сделал я логичное предположение, — переквалифицировался из психиатров в инфекционисты, да?

— Поживешь с мое, научишься есть всякую гадость, — ответил он словами Карлсона из мультфильма.

— А я-то зачем здесь сдался? — недоуменно спросил я, обводя глазами ряды приземистых бараков, — я не инфекционист и даже не психиатр…

— Зато ты умеешь лечить народ нетрадиционными методами, — Горлумд открыл дверь одного из бараков и пригласил меня заходить внутрь. — А это, знаешь, заменит и психиатра, и инфекциониста, да и всех прочих врачей вместе взятых.

— А ее вроде бы сейчас успешно лечат, эту проказу? — спросил я, усаживаясь на колченогий стул возле окна, — так же, как оспу и чуму.

— Ты прав, — Горлумд поставил чайник на плиту, которая питалась от красного газового баллона, — лекарства от этого дела есть, но жизнь, сам понимаешь, очень сложная штука — не на всех они действуют, эти лекарства. Какая-то часть зараженных полностью невосприимчива ни к хаульмугровому маслу, ни к дапсону, ни даже к БЦЖ, если ты слышал про такое…

— Бацилла Кальмета-Геррена, — неожиданно всплыло у меня из памяти, — лечит туберкулез.

— Молодец, — похвалил меня Горлумд, — умный мальчик. И заодно она и проказу очень хорошо профилактирует.

— То есть меня тут на довольствие должны взять… — еще раз предположил я развитие событий.

— Не должны, а уже взяли, вот, — и он выложил передо мной лист бумаги, где на слепой раздолбанной пишмашинке был напечатан приказ о зачислении меня, Петра Балашова в штат государственного казенного учреждения «ЛПК Елизово».

Название вызвало неожиданные ассоциации у меня в мозгу, поэтому я спросил:

— А число сегодня какое? А месяц с годом?

— 1 сентября 1983 года, — не задумываясь, отчеканил Горлумд, — дети в школу пошли, а что?

— Телевизор тут где-нибудь посмотреть можно? Или хотя бы радио послушать… последние известия или аналитическую программу какую.

— Телевидение у нас тут не ловится, сопки и вулканы кругом, — ответил он, — а радио пожалуйста, хоть обслушайся, — и он вытащил со стеллажа справа от окна радиоприемник Океан-209, такой же, как мне дал спецслужбист в аэропорту, чтобы сенатор Макдональд, помнится, про себя послушал.

Я тут же включил приемник, перещелкнул боковой верньер на УКВ и поймал радио Маяк. Тут передавали концерт по заявкам военнослужащих, не то. Третья программа, чего-то классическое, пропускаем. О, первая программа и оно самое — в Москве пятнадцать часов, а в Петропавловске-Камчатском полночь… вечная полночь.

— В ночь с 31 на 1 сентября с.г. самолет неустановленной принадлежности со стороны Тихого океана вошел в воздушное пространство Советского Союза над полуостровом Камчатка. Затем вторично нарушил воздушное пространство СССР над островом Сахалин. При этом самолет летел без аэронавигационных огней, на запросы не отвечал и в связь с радиодиспетчерской службой не вступал. Поднятые навстречу самолету-нарушителю истребители ПВО пытались оказать помощь в выводе его на ближайший аэродром. Однако самолет-нарушитель на подаваемые сигналы и предупреждения советских истребителей не реагировал, и продолжал полет в сторону Японского моря, — сообщила на этом канале хорошо поставленным голосом Анна Шатилова по-моему… а может и Ангелина Вовк.

— Что творится, — поцокал языком Готлибович, — неустановленные самолеты над нами летают.

— И не говорите, — перешел обратно на вы я, — а далеко тут до елизовского аэропорта?

— По прямой километров десять, — просветил он меня, — но напрямую на Камчатке, сам понимаешь, никто не ходит и не ездит, поэтому по проселку с огибанием сопок и ручьев… ну двадцать километров, может даже двадцать пять.

— На БТРе можно доехать?

— Конечно, я раз десять туда ездил по разным надобностям.

— А меня отвезете туда-обратно? — прямо поставил вопрос я.

— Зачем?

— Надо, — ушел я от ответа.

— Это тебе надо, — логично отвечал Готлибович, — а БТР на мне числится. Так что если объяснишь свои хотелки, то я войду в твое положение… может быть…

— В прошлой жизни я там одно дело не доделал, — решил раскрыться я.

— Какое? И вообще что это из тебя слова клещами тащить надо — раз начал, то доводи начатое до конца, — слегка рассердился он.

— Понимаешь, коллега, — опять вернулся я на более близкую форму общения, — сегодня ночью там должен быть сесть один самолетик… и с ним как раз и связано мое недоделанное дело.

— Дай угадаю, коллега, — ухмыльнулся Горлумд, — самолетик этот именно тот, про который сейчас в новостях сказали — угадал?

— Как в воду смотрел, коллега, — ответил я.

— Тогда тебе, собственно, и незачем ездить в аэропорт Елизово…

— Почему? — недоумевающе спросил я.

— Да потому что все пассажиры и пилоты этого корейского Боинга сидят в нашем лепрозории… вон там, в бараке номер шесть.

— Не может этого быть, — пробормотал я, — зачем здоровых людей запихивать в одно место с больными, при этом больными инфекцией, передающейся воздушно-капельным путем.

— Да потому что больше некуда их девать было, — предельно откровенно объяснил Готлибович, — а передача лепры по воздуху это миф… она только при тесном телесном контакте передается.

— А когда их освободят, — не стал сразу сдаваться я, — что они расскажут про СССР? Что у нас тут ГУЛАГ пополам с принудительной психиатрией?

— А кто сказал, что их освободят? — обезоружил меня Горлумд, — и что они что-то там расскажут?

— Логично, — не смог не согласиться с ним я, — ну тогда вводите меня в курс дела, буду приступать к исполнению своих служебных обязанностей.

— Для начала тебе надо поговорить со старшим из этого корейско-американского десанта…

— Дай угадаю, коллега, — отзеркалил я ему недавнее глумливое обращение, — а зовут этого старшего сенатор Макдональд.

— Не угадал, — торжествующе отвечал он, — его зовут Джозеф Лау, он какой-то там богач из Гонконга, если я ничего не перепутал.

— Помню такого, — наморщил лоб я, — а пускай они оба сразу приходят, и китаец этот, и Макдональд… вместе со своей закусочной…

Но поговорить с таким уважаемыми людьми мне не удалось, потому что над лагерем душераздирающе завыла сирена.

— Что это? — спросил я.

— Ааа, — с отвращением на лице ответил он, — опять воздушная тревога — очередной подарочек из Плесецка летит.

— Стоп, — притормозил его я, — ракетный полигон же гораздо севернее, в районе Ключей…

— Это может в твоей прошлой биографии он там был, а сейчас по соседству — пойдем в убежище.

— И кому в голову пришло строить лепрозорий на ракетном полигоне, — задал я риторический вопрос в воздух, он и остался там висеть без ответа.

* * *

Бараки в этом лепрозории были хлипкими и неустойчивыми даже на вид, как будто сошли с иллюстраций книг об ужасах ГУЛАГа. А вот бомбоубежище оказалось крепким и отлично обустроенным, видно, что денег на него не пожалели. Снаружи это выглядело как вход в погреб или подземный, допустим, гараж — строение со скошенной под углом крышей. А внутри надо было одолеть аж два лестничных марша, затем появился серьезных размеров предбанник, оборудованный тремя герметичными дверьми.

Мы с Готлибовичем чуть ли не первыми спустились вниз, я, было, торкнулся в ту дверь, что вела прямо, но он придержал меня за рукав и направил в левую сторону.

— Вот это помещение для специалистов и привилегированных пациентов, — сказал он, мы и зашли туда по очереди. И первым делом я увидел там сидящих на лавочке сенатора Макдональда и миллиардера Лау. А рядом притулилась Нина… ну да, та самая Ниночка, у которой сначала была жгучая любовь с Наумычем, а потом со мной.

— Привет, Нинель, — помахал я ей рукой, но она сделала удивленное лицо.

— Мы знакомы? — холодно спросила она.

— А как же, — я оглянулся на Горлумда в поисках поддержки, — скажи хоть ты ей, Готлибович, что мы в одном отделе работали.

— Не знаю я ничего, а с вашими отделами знаком очень поверхностно, — и он отошел к Макдональду, а я продолжил беседу с Ниной.

— Наверно ошибся, — сдал я немного назад, — ты… то есть вы очень похожи на коллегу по службе… вылитая Нина Брагина.

— Меня зовут Рита, — поправила она, — и фамилия другая.

— Тогда я приношу свои извинения, — и я присел на соседнюю лавочку, изо всех сил пытаясь связать ускользающие смысловые ниточки в хоть какой-то приемлемый клубочек.

Глава 27

Заводской район

Заводской район и все-все-все

Примерно час у меня ушел на поездку на шестидесятом автобусе. Рядом, кстати, висела на поручне девочка Вика из отдела кадров, но на меня она даже не взглянула ни разу, из чего я сделал вывод, что и тут действительность слегка так отретушировалась…

Нет, я вру, конечно, смотреть-то она на меня смотрела, но никаких признаков узнавания не проявила. Ну и ладно, так даже лучше — одни неприятности от нее в прошлый раз были.

А вот во дворе моего дома все осталось неизменным, как я понял, взглянув на сидящего на бортике песочницы дворового хулигана Игорька. Увидев меня, он подскочил в воздух, как освобожденная из зацепа пружина, и направился в мою сторону развинченной босяцкой походкой.

— Петюня, — воскликнул он хриплым басом, — ты мне два червонца должен — когда отдашь?

— Игорек, — ответил я, не переходя сразу к активным действиям, — а напомни, когда и за что я тебе задолжал.

— Что, память отшибло? — включил он угрожающие нотки, — могу напомнить — ты мне в карты чирик проиграл позавчера. И проценты сверху накапали.

— Это ж какая у тебя процентная ставка? — быстро прикинул я в уме, — 50 процентов в день что ли? Однако…

— Чо, заднюю включил? — зло ухмыльнулся он.

— Нет, Игорек, просто пытаюсь выяснить условия нашей сделки.

Он вытаращил и так немаленькие глаза и некоторое время переваривал новую входящую информацию, но быстро собрался.

— Гони бабло, короче, — угрюмо повторил он, — если сегодня не отдашь, завтра будет уже четвертак.

— А если и завтра не отдам? — поинтересовался я.

— Я бы не советовал, — мрачно сообщил Игорь, — тогда тебе ваще кранты настанут.

— У меня другое предложение, Игорек, — перешел я к конструктиву, — мы сегодня, допустим, вечером, организуем спарринг — если выиграю я, то долг аннулируется.

— Что за спарринг? — тупо переспросил он.

— Ну бой, битва, поединок, — расшифровал я, — один на один.

— А если выиграю я? — спросил он.

— Тогда мой долг увеличится вдвое по сравнению с сегодняшним, но больше расти не будет. И отдам я его, например, в течение недели. Годится или зассал?

Такого предположения Игорек уже не смог вынести и буркнул сквозь зубы, чтоб я выходил к гаражам через час, там и состоится спарринг.

— Через полтора часа, — слегка обломал его я, — дела у меня в ближайший час. И секунданта найди, лучше двух, чтоб за соблюдением правил следили.

На этом мы окончательно разошлись, а я поднялся к себе на четвертый этаж и попытался разобраться, что же случилось в этой новой для меня реальности… документы о смерти матери нашел в секретере… ну это такой советский тип мебели — внизу глухие ящики, наверху слева книжная полка, а справа дверца, откидывающаяся вниз, на ней еще можно чего-то писать при желании. Так вот, в этом-то секретном отделении шкафа я и обнаружил самую обычную конторскую папку с официальными бумагами — в свидетельстве о смерти мамы кратко значилось «отек мозга». Из своего последующего опыта я знал, что такую причину патологоанатомы пишут, если уж совсем ничего придумать больше не могут. И еще в этой же папке лежал мой паспорт, выданный Заводским отделением милиции шесть лет назад, свидетельство о рождении и два аттестата — об окончании восьми- и десяти-летки соответственно. Оценки там вполне приличные стояли, тройки ни одной, а пятерок больше, чем четверок, примерно вдвое.

И еще я там нашел квитанцию с пригородного кладбища — мать была похоронена на месте с номером 212 рядом с моим отцом и своим мужем. Вот так вот, Петюня, сказал я сам себе, прыгать по временам и нравам… можно сказать, что ты до точки допрыгался. Надо будет съездить на это кладбище в ближайшие же дни. Но тут зазвонил телефон, большой и желтый, стоящий на кухне на холодильнике… по своим воспоминаниям он должен был у нас установиться чуть позже, но я не стал вытаскивать из памяти подробности этого, а просто снял трубку.

— Слушаю, — сказал я туда.

— Ээээ, — так начал разговор невидимый собеседник, — Балашов Петр… Петрович?

— Он самый, — ответил я, — с кем имею честь беседовать?

— Ээээ… — так же неуверенно продолжил голос, — это из сберкассы номер 30/28 говорят…

Номер прямо, как у нашего бункерного стенда, пронеслось у меня в мозгу, но озвучивать я это, конечно, не стал.

— Из сберкассы, понятно, — пробормотал я, — и что дальше?

— Дело в том, что ваша мать, Балашова Клавдия Николаевна, составила завещание, а хранится оно в нашей сберкассе. И теперь нам необходимо вручить его вам, как единственному наследнику.

— Хорошо, вручайте, — согласился я.

— Вы не могли бы подойти в наше отделение до девятнадцати ноль-ноль?

— Прямо сегодня? — я посмотрел на часы, там значилось восемнадцать-пятнадцать.

— Да, можно прямо сегодня — адрес знаете?

— Лучше напомните…

— Улица Челюскинцев, дом 11. Спросите Ивана Арнольдовича и не забудьте паспорт.

— Договорились, через десять минут буду, — ответил я.

Челюскинцев это была улица, параллельная моей, идти пешочком до этого 11-го дома не больше десяти минут… я даже припомнил, что это должна быть сталинка о пяти этажах с башенками, пилястрами и барельефами, изображающими изобильное настоящее советского общества. Странно, что мужик звонил, еще подумал я, уже запирая дверь, в советское-то время в банках одни старые девы работали…

Насчет сталинки я ошибся — одиннадцатый дом по Челюскинцев представлял из себя переходную архитектуру от позднего сталинизма к раннему хрущевизму. Без пилястр и барельефов в виде рогов изобилия. Но и не стандартная хрущевка о четырех подъездах и восьмидесяти квартирах-двушках.

Сберкасса с сакральным номером 30/28 находилась с левого края здания, дверь и пять высоченных окон. Зашел внутрь и вспомнил — наша-то сберкасса, она же почта немного в другой стороне находилась, но и здесь я бывал минимум трижды. Слева одно окно приходилось на Почту, еще не России, а СССР. Тут выдавали посылки из Тамбова, пахнущие яблоками, и принимали денежные переводы племянникам в Таганрог. А еще отсюда очень сильно несло сургучом, печати из которого ляпали на углы посылки, чтобы, значит, зафиксировать целостность. И столик в углу притулился с чернильницей и перьевыми ручками — жуткий артефакт эпохи развитого социализма.

Ну а если повернуть направо, то тут вдоль оставшихся четырех окон привольно раскинулась искомая мной сберкасса. Прилавки со стеклянными окошками, суровые надписи «Окно №1 Прием и выдача вкладов», «Окно №2 Контролер», «Окно №3 Облигации государственного займа», «Окно №4 Денежно-вещевая лотерея» и конечно же главное «Окно №5 Касса». Причем везде крупными буквами напоминалось забывчивым советским гражданам «Деньги проверяйте, не отходя от кассы! Размена денег не производится!».

Я прогулялся вдоль окошек удивительно пустой сберкассы и увидел за барьерчиком и стеклянными витринами только одного мужчину среди сонма дам бальзаковского возраста… не пользовалась популярностью эта профессия в советские времена, зарплаты копеечные, материальной ответственности вагон. И вдобавок их нет-нет, да и грабили, советские сберкассы, с труднопредсказуемыми последствиями. Вот с 92 года, когда разрешили приватизировать-акционировать эти лавочки, тогда дамам бальзаковского возраста и поперло.

— С Иван-Арнольдычем можно поговорить? — вежливо спросил я в окошко номер 3, сидящая там женщина показалась мне наименее стервозной из всех остальных.

— А по какому вопросу? — полюбопытствовала она.

— Дело в том, что он позвонил мне, — ответил я, — вот только что, минут пятнадцать назад, и пригласил побеседовать на тему завещания.

— Аааа, понятно, — протянула дама и чуть ли не заорала на все это небольшое помещение, так что все вздрогнули, — Иван Арнольдыч, тут к вам насчет завещания пришли.

Тот немедленно оглянулся в поисках источника такого мощного звука, потом встал и подошел к барьерчику.

— Петр Петрович? — прямо спросил он меня, и я не стал отказываться. — Проходите в комнату номер два, — и он махнул рукой направо в конец зала.

Там действительно имелась дверь без обозначения, но с номером два в треугольной пластмассовой бирке. Арнольдыч выбрался из своего загона, открыл ключом эту дверь и пригласил меня внутрь. Ну надо ж, внутренне восхитился я, совсем как в 21 веке — вип-помещение для вип-клиентов. Сейчас еще кофе предложит.

Но кофе он мне предлагать не стал, а указал на стул с драной обивкой, сам же уселся по ту сторону стандартного советского конторского стола. Потом порылся в его ящике и извлек на свет божий папочку с надписью «Балашова К. Н.».

— Вот, — сказал он, — завещание вашей матушки. Она его написала три… нет, уже почти четыре года назад. Сейчас я должен оформить его передачу вам, как единственному наследнику.

— А почитать-то его можно? — попросил я.

— Подпишите документы, — недовольно ответил Арнольдыч, — а потом хоть обчитайтесь.

Я пожал плечами и взял в руки предложенную шариковую ручку — порадовался между делом, что начальник этой лавочки использовал более продвинутые пишущие инструменты. А то царапающим бумагу пером я бы пожалуй немного накорябал.

— Вот здесь, — ткнул он пальцем в строчку «получатель», — и еще в двух местах… отлично… теперь вы, Петр Петрович Балашов, являетесь полноправным наследником Клавдии Николаевны Балашовой. Держите завещание.

И он торжественно пожал мне руку, я забрал папку с завещанием и сделал попытку удалиться, но он меня остановил.

— Что же, даже не получите вещи, заложенные в персональную ячейку Клавдии Николаевны?

— А что, у вас есть такие ячейки? — с недоумением вопросил я, подумав при этом — не в Швейцарии же живем и не в нулевые годы в России, когда сейфы для хранения в каждом мало-мальски приличном банке оборудовали.

— Да, представьте себе, — торжественно объявил мне он, — в подвале недавно оборудовали… ну как недавно, лет пять уже как.

— Тогда хочу, конечно, — быстро согласился я, — проводите?

— Безусловно, — Арнольдыч выбрался из-за своей контроки, взял меня за локоть и пригласил следовать за собой.

Пришлось, представьте себе, выходить из сдвоенного помещения сберкассы-почты, огибать этот пост-сталинский и недо-хрущевский дом с краю, и там рядом с входом в один из подъездов имелась довольно крепкая железная дверь, запертая на два замка, на обычный висячий и на врезанный в полотно двери.

— Сюда, — предложил мне Арнольдыч, отперев оба запора, и пояснил зачем-то, — пока эта услуга у нас не пользуется особенным спросом, поэтому все так по-простому и сделано…

Глава 28

Колючая проволока-2

Колючая проволока-2

А Горлумд тем временем мило беседовал с американским сенатором на чистом английском языке. Я даже внутренне восхитился — если б на немецком, это еще понятно было бы, но английского я от него не ожидал. И тут он вдруг сделал мне приглашающий жест, присоединяйся, мол, к нашей беседе. Я и подошел… а Нина, которая Рита, продолжала сидеть молча с отсутствующим взглядом… ну и ладно.

— Это мой коллега, — представил меня Готлибович, — зовут его Питер. Он очень хороший диагност, лечить тоже умеет. Можете рассказать ему о своих проблемах.

— Окей, — Макдональд окинул меня сомневающимся взглядом, но решил, наверно, попробовать, — меня зовут Дональд. Садись, Питер, и слушай.

И далее он в трех-четырех предложениях обрисовал свои болячки… ничего там страшного, судя по описанию, не было, но одна вещь заставила меня таки насторожиться.

— Тяжесть именно в правом боку? — переспросил я, получил утвердительный ответ и попросил его минуту-две не шевелиться.

Внутренний рентгеновский аппарат у меня включился только со второго раза, старею, подумал еще я. Минуты мне вполне хватило, после этого я озвучил свои выводы.

— Вы сможете спокойно выслушать не очень приятные новости, Дональд? — спросил я у него, на что он просто кивнул, но лицо у него при этом сильно вытянулось вниз. — Ну тогда слушайте… — и я коротенько обрисовал ему главную проблему в его организме.

По мере выслушивания лицо его продолжало вытягиваться, я начал было беспокоиться, как бы чего не случилось прямо сейчас, но он справился.

— Это лечится вообще-то? — задал он прямой вопрос.

— Вообще-то нет, — твердо ответил я, — но именно здесь и сейчас можно попробовать.

— Стоп-стоп, — вмешался Готлибыч,- здесь мы никаких медицинских вмешательств делать не будем. Вот закончится воздушная тревога, перейдем в медбарак, там уж…

А между тем, второй вип-персонаж нашего отсека, китаец Лау, до сих пор внимательно прислушивавшийся к нашим разговорам, нарушил вдруг молчание.

— Я очень извиняюсь за вмешательство, — сказал он, — но не мог бы ваш лаоши (учитель, вспомнил я остатки знаний на китайском) заодно и меня осмотреть…

Я переглянулся с Горлумдом, получил его согласие в виде кивка и обратился к китайцу:

— Почему нет, гэся (уважительное обращение к старшему по возрасту).

— Знаешь наш язык? — удивился он.

— Идьен (немного), — и я показал расстояние между большим и указательным пальцами, — откиньтесь назад и не шевелитесь минуту-две… все, можно расслабиться. Ничего более серьезного, чем ожирение и начальная стадия простатита, у вас не имеется…

— Ты меня успокоил, — улыбнулся Лау, — с меня теперь причитается.

— Потом рассчитаетесь, — перебил наш диалог Готлибыч, а Рита, сидевшая хоть и в отдалении, но в пределах слышимости, вдруг проснулась.

— Раз уж тут всех обследуют, может, и я тоже в очередь запишусь?

— Какие проблемы могут быть у такой молодой девушки? — спросил я, — медицинского в смысле характера.

— Разные, — скупо ответила она, — большие и маленькие, например.

— Ну тогда возражений нет, — сказал я, пересаживаясь поближе к ней, — не шевелись пару минут…

Но ничего обследовать я не успел, потому что где-то снаружи раздался конкретный грохот, после чего задрожало все вокруг нас, включая лавки, и свет под потолком немедленно погас. Сверху на нас посыпалась какая-то пыль и грязь.

— Что это? — спросил я у Горлумда, отплевываясь.

— Что-что, — зло бросил он, — опять ракетчики промазали вот что. Криворуки хреновы… проверь дверь — не завалило ли, — скомандовал он мне.

Я тут же вскочил и сделал, что было велено — дверь заклинило намертво, даже ни на сантиметр она не подавалась.

— Хреново, — мрачно буркнул Готлибыч в ответ, — теперь надо ждать, пока не откопают.

Иностранцы взволнованно начали спрашивать у начальника, что здесь происходит, тот в двух словах обрисовал создавшуюся ситуацию.

— Вентиляция-то тут, надеюсь, исправно работает, — сказал я, — а то задохнемся все, как матросы на подбитой подводной лодке…

— Должна работать, — отвечал Горлумд, но с ноткой неуверенности в голосе, но тут он что-то вспомнил и чуть не подпрыгнул, — да, здесь же запасной выход должен быть.

— Где? — спросили мы с Ритой одновременно.

— Вон в том углу, — показал он примерное направление, — специально для таких случаев сделали.

— Надо проверить, — и я наощупь побрел туда, куда он указал.

Дверца высотой в половину человеческого роста там и верно нащупалась. И ручка у нее имелась — открывалась она вовнутрь. Я дернул за ручку, что-то опять просыпалось сверху, но дверь подалась.

— Кажется, есть выход, — сообщил я остальным сидельцам, — я сейчас проверю, а вы уж за мной пойдете…

С трудом, через завалы кирпича и песка, но я выбрался на поверхность… от лепрозория (если конечно Горлумд не наврал про назначение этого места) остались одни руины. Горящие при этом… колючую проволоку унесло в тундру, взрывной волной наверно. Но БТР, на котором он меня сюда привез, стоял неподалеку целый и невредимый…

Я крикнул вниз, чтобы они поднимались за мной. Через полминуты все оказались рядом, при этом я заметил, что правая рука у Горлумда очень странно висит, отклоняясь немного в сторону.

— Что с рукой? — сразу задал я ему вопрос.

— Вывихнул, похоже, — поморщился он, — до свадьбы заживет. А лагерь наш, как я посмотрю, совсем разбомбили…

— Надо бы остальных из убежища вытащить… — предположил я, на что получил неожиданный ответ Готлибовича:

— Есть такая поговорка — врачу исцелися сам. Пусть сами о себе позаботятся, — твердо отрезал Горлумд. — А я предлагаю слинять отсюда по-быстрому, раз уж такая пьянка случилась… а то ведь наши ракетчики и второй раз промазать смогут…

— Я за, — быстро поднял я руку, Рита последовала за мной, а двоим иностранцам пришлось объяснить ситуацию, и они оба тоже согласились с предложением психиатра.

— А куда двинем? — внес я деловую нотку в наше эмоциональное обсуждение.

— Так в Елизово конечно, — ответил умудренный опытом Горлумд, — больше тут никакого жилья нет в радиусе сотни километров.

— А Петропавловск? — заметил я, — а Приморский с Рыбачьим?

— Вилючинск вообще-то он правильно называется, а не Приморский-Рыбачий, — поправил меня он, — туда нас точно никто не пустит, наглухо закрытая зона. А Петропавловск… его местные Питером почему-то называют… в принципе можно и туда, но это дальше чуть не вдвое, может солярки не хватить.

— Сколько, кстати, там горючки-то, в этом БТРе? — задал наводящий вопрос я.

— Сейчас посмотрим, — Горлумд начал открывать боковую дверь самоходной машины и болезненно поморщился, — похоже, я не смогу ее вести… ты справишься? — спросил он меня.

— С божьей помощью, — ответил я и пролез на водительское место, — где тут указатель уровня топлива?

— Вон там, слева, — показал Горлумд, — циферблат с зеленой стрелочкой, только зажигание надо включить, вот ключ.

Я повернул ключ в замке зажигания, указатели на приборной панели ожили, и уровень топлива оказался чуть меньше половины бака.

— Хватит до Питера, поедем туда — уверенно сказал Горлумд, а потом добавил в открытый люк, — а вам что, особое приглашение нужно? Залезайте.

Иностранцы и Рита тут же забрались внутрь железного чуда, с большим интересом оглядываясь по сторонам. Но смотреть тут особенно не на что было — лавки по бокам и башенка со спаренным пулеметом наверху… если я правильно определил тип вооружения в этой башенке.

— Все на месте, — пихнул меня в спину Горлумд, — трогай… педали тут такие же, как в обычном автомобиле.

— Это я уже понял, — ответил я, — и что передач тут четыре штуки плюс задняя, тоже. Ты лучше скажи, куда ехать-то?

— Пока прямо, — ответил он, — направление вон на ту сопку, с двойной вершиной, видишь?

— Вижу, кэп, — отсалютовал я ему, — задание усвоил, кэп.

И я врубил первую передачу, потом тихонько добавил газа — двигатель зарычал, как сторожевая собака при виде нарушителя, и мы тихонько двинулись, огибая по дороге ямы, кочки и завалы из мусора. Вскоре дорогу нам преградил ручей, достаточно широкий и на вид с глубиной не меньше метра.

— Что делаем, кэп? — обратился я по команде, — форсируем или как?

— Или как, — ответил тот, — надо брод поискать. Ручьи тут редко бывают одинаковой ширины и глубины, должно найтись мелкое место.

Я развернулся направо и покатил вдоль водной преграды… даже отсюда видно было, сколько рыбы там плавает — похоже, что гольцы, узкие и длинные… ну понятно, лосось сюда не забредает, слишком маленький ручеек, они предпочитают реки побольше, типа Пенжины или Камчатки. Или на худой конец Мутновки-Авачи. И ведь прав оказался Готлибович, через километр, не больше, река разлилась на добрых сорок метров, зато глубина у нее снизилась до полуметрв.

— Подходящее место, — обернулся я к начальнику, — даешь добро?

— Даю, — коротко бросил он мне, и я уверенно двинулся наперерез течению.

Насчет глубины я конечно ошибся, тут были ямы и в метр, но в целом форсирование прошло успешно — через полминуты мы перебрались на другой берег.

— А теперь куда? — вторично попросил я у Горлумда уточнить маршрут.

— Теперь вооон на ту ложбину между двумя вулканами, — указал он пальцем, куда следует двигаться, — слева, если не ошибаюсь, Авачинская сопка, справа Верблюд…

— Как-как? — не понял я.

— Вулкан так называется, Верблюд, чего непонятного? Потому что две вершины…

— Понял, кэп, продолжайте, кэп, — отреагировал я.

— Вот на эту ложбинку и держи курс… тут километров двадцать будет, если не все тридцать.

Глава 29

Тайны сберкассы

Тайны сберкассы №30/28

— Заходите, — Арнольдыч гостеприимно распахнул железную дверь, пропуская меня вперед.

— Темно же тут, — прореагировал на его действие я, — ни хрена не видно. Давайте вы первым пойдете.

— Пожалуйста, — пожал плечами он, — могу и я первым.

И он нырнул в темноту… через несколько секунд где-то впереди загорелась тусклая лампочка, осветившая с десяток ступенек вниз. И в самом конце этой лестницы высветился Арнольдыч, делающий мне приглашающий жест рукой — заходи, мол, и ничего не бойся. Если честно, то лезть в эту преисподнюю у меня никакого желания не возникло, поэтому я ответил ему так:

— А давайте вы там вынете все, что меня касается, и наверх поднимете. А я здесь подожду.

— Хорошо, — каким-то необычным тоном ответил он и скрылся в проеме следующей двери.

Но не успел я оглянуться по сторонам, как мне в спину уперся твердый предмет, по моим ощущениям это был ствол пистолета типа Макарова или, допустим, Токарева.

— Иди вперед и не оборачивайся, — сказал мне сзади женский голос, мне показалось, что знакомый.

Но оборачиваться и опознавать этого обладателя женского голоса я благоразумно не стал, а мелкими шажками направился внутрь подвального помещения. И как назло ни одного человека в радиусе полусотни метров не значилось… когда не надо, старушки стройными рядами все лавочки засиживают, а мамашки детей своих выгуливают, а тут ни единой живой души.

Ступенек оказалось не десять, а все двенадцать, а этот, который сзади, последовал за мной, периодически тыкаясь стволом в район позвоночника.

— Ты бы на предохранитель его поставил, — предложил ему я по дороге, — а то нажмешь по ошибке, когда не надо…

— Рот закрой, умник, — посоветовала она мне, — и вперед иди без разговоров.

По окончании лесенки там надо было повернуть налево, я и повернул — передо мной открылся самый, что ни на есть, стандартный советский подвал с трубами водо- и теплоснабжения, ладно, что газовых тут не видно было, газ поверху обычно в квартиры подавался. Еще деревянные клетки кладовок для жителей подъезда. Но ни одного сейфа для хранения вещей я в поле зрения не обнаружил. Кинул Арнольдыч поганый, подумал я, увидев его, сидящего на ящике из-под вино-водочных изделий. Он уже успел закурить сигарету типа ТУ-104 или, скажем, Родопи и теперь выпускал толстый столб дыма к потолку и устало щурился на мутный свет, пробивавшийся сквозь зарешеченные окошки.

— Ну что, Петя, — сказал он мне, переведя взгляд от окна, — поговорим что ли…

— О чем? — уточнил я круг его интересов.

— Твоя мать знаешь, кем была?

— Знаю, — ответил я, — учителем математики в 160-й школе.

А сам тем временем оглянулся, наконец, назад и увидел, что оружием в спину меня пугала Зина-корзина… собственной персоной, дочка хирурга из сороковой больницы и начинающая прорицательница… да, а пистолет у нее был с глушителем, толстым таким цилиндром, навернутым на конец ствола.

— Привет, Зинуля, — вежливо обратился я к ней, — ты хоть с пистолетом-то умеешь обращаться?

— Как-нибудь справлюсь, — буркнула она, а Арнольдыч тем временем продолжил.

— Учитель это прикрытие у нее такое было, — сообщил он мне удивительную новость.

— Правда? — искренне удивился я, — а на самом деле она кто была?

— Это я тебе потом расскажу, — тут же ответил он, — может быть. А пока мы слушаем тебя…

— Это очень здорово, что вы меня слушаете… — даже немного растерялся я, — только по какому вопросу выступать-то? Чтоб я в курсе был…

— Откуда ты к нам заявился такой красивый, — пояснил Арнольдыч, — вот это и расскажи в подробностях.

— Для начала уточните, — попросил я, — вещи матери в ячейке вы для красного словца приплели или на самом деле что-то есть?

— Есть, есть кое-что, — скривил губы он, — но о них потом — а сейчас рассказывай давай…

— А если не буду, то что?

— Знаешь, что это? — вытащил он откуда-то сбоку наручники.

— Встречались в жизни такие штуки, — ответил я, — так что в общих чертах я в курсе.

— Пристегну тебя к вон той трубе, — и он показал, куда именно, — и будешь сидеть тут без еды и воды, пока не вспомнишь.

— Я появился тут, когда родители привезли меня с Западной Украины, — зашел я издалека, — примерно в 1963 году.

— Зиночка, — дал он какой-то знак ей, и она вырубила меня каким-то хитрым ударом.

Очнулся я не знаю, через сколько времени, но с гудящей головой. Лежа на грязном полу все того же подвала дома номер 11 по Челюскинцев.

— Будем продолжать ваньку валять, — по-прежнему вежливо сказал мне Арнольдыч, — или по делу разговаривать начнем?

— Начнем, конечно, — ответил я ему плохо слушающимся языком, — вы бы только уточнили, что именно надо…

— Хорошо, — тяжело вздохнул Арнольдыч, — уточняю — когда, кем и с какой целью ты был заслан в этот временной промежуток?

Во дела, ошарашенно подумал я, это что у нас, полиция времени объявилась? Как у этого… у Жана-Клода Вандамма, Timecop, кажется, такое кино называлось. Но эти ассоциации я благоразумно оставил при себе, а вслух начал бурно импровизировать, чтобы живым для начала остаться.

— Значит так, отвечаю по пунктам, — начал я, — пункт первый, когда — в начале августа этого года…

— Когда ты здесь объявился, мы в курсе, — перебил меня липовый сбербанковец, — ты лучше поведай, из какого времени ты сюда прибыл.

— Из 2023 года, тоже из августа, — продолжил я.

— И как там у вас в 2023-м? — полюбопытствовала Зина, — коммунизм построили? На Марс полетели?

— Увы, Зиночка, ни того, ни этого нет, — ответил я ей, а потом добавил, — мне что, рассказывать про будущее или на вопросы отвечать?

— Про будущее после поговорим, а пока давай мои вопросы освещай, — скомандовал Арнольдыч.

— Хорошо, — покладисто согласился я, — пункт второй — кем. Есть такая организация, Институт экспериментальной истории, вот специалисты оттуда меня сюда и забросили. Если быть точным, то мной занимался отдел переходных структур и нестабильных систем.

— У нас тут, значит, по-вашему, все переходное и нестабильное? — погрузился в раздумья Арнольдыч.

— Не знаю, — пожал плечами я, — я человек маленький — мне приказали, я выполнил. В детали особенно не погружался.

— Хорошо, давай дальше… хотя стой — где там у вас находится этот институт?

— Да на месте нынешнего ИПП и находится, — ответил я и зачем-то добавил, — психушка напротив него тоже никуда не делась.

— Теперь про цель расскажи, — Арнольдыч вытащил пачку Родопи и прикурил новую сигарету от старой.

— Рассказываю, — вздохнул я, — наблюдать, не вмешиваясь в процессы. Об увиденном докладывать в центр.

— Способ связи с твоим центром какой? — поинтересовалась Зина.

— Ментальный, — продолжил вдохновенно врать я, — мне нужно занять определенное положение в пространстве и времени, перечень этих точек я наизусть заучил, и сосредоточиться на белой вороне…

— Почему на вороне? Почему на белой? — одновременно задали два вопроса мои оппоненты.

— А я знаю, — пожал я плечами, — так в условиях организации значится… ну и после того, как связь установится, я посылаю пучок информации, предварительно зашифрованный сложным кодом. Чтобы перехватить нельзя было.

— Связь двусторонняя? — дальше спрашивал один Арнольдыч.

— Да… через несколько секунд после посылки своего блока информации мне обычно приходит предупреждающий сигнал, а потом и ответный блок.

— И как ты его расшифровываешь?

— У меня в голове есть встроенный шифратор-дешифратор, — продолжил я свои импровизации. — В институте поставили… деталей не знаю, если вдруг вам это интересно станет, встраивали мне это дело под общим наркозом.

— Таааак, — невесело протянул Арнольдыч, — а что ты про своего двойника можешь рассказать?

— Так вы и сами все про него наверно знаете, — попытался отбояриться от этого вопроса я, — его в заданиях из 2023 года не было — все, что случилось с ним, это просто цепь случайных обстоятельств.

— Не очень убедительно, — продолжил свою мысль Арнольдыч, — но будем условно считать, что мы тебе поверили. Главный вопрос теперь — что с тобой дальше делать, Петр Петрович или как там тебя… какое, кстати, у тебя реальное имя?

— Иннокентий, — продолжил врать я, — можно просто Кеша. Как попугай из мультфильма.

— Неожиданно… — прикрыл глаза Арнольдыч, а я тем временем оценивал, смогу ли выбраться из этой ситуации силовым, так сказать, способом.

Результаты оценки были неутешительными — Зиночка в любом случае сумела бы всадить в меня пару пуль. А то и три-четыре.

— Кстати, Зинуля, — обратился я к ней, — а вот эти твои предсказания… они заранее были расписаны в сценарии или потом появились, как реакция на что-то внешнее?

— Какие еще предсказания? — недоуменно спросила она.

— Ты же ведь дочка главврача из сороковой больницы, да?

— Ну да, дочка…

— И ты хочешь сказать, что не предупреждала меня об аварии в Москве? И в тире мы с тобой вместе не стреляли?

— Вообще не понимаю, о чем ты, — отрезала она, — в тире я стреляла, конечно, но без тебя. И ни про какие аварии я знать не знаю…

— Ясно, — уныло кивнул я головой, в этой реальности все немного по-другому сложилось, — извини, в голове что-то перепуталось.

— Так что с тобой делать-то прикажешь? — повторил вопрос Арнольдыч.

— Вы там что-то говорили про вещи матери, — напомнил я.

— Точно, — хлопнул он себя рукой по голове, — давай сначала с вещами разберемся, а потом продолжим…

И он встал со своего винного ящика и отправился в дальний конец подвала, где заканчивались клетушки подвалов, а на полу поблескивала большая лужа, натекшая очевидно из труб водоснабжения. Там он погремел какими-то ключами, послышался визг выдвигаемого чего-то железного, далее он вернулся к своему ящику.

— Вот, Кеша…

— Давайте уж по-старому, — поправил я его, — Петя, так привычнее.

— Ладно, Петя, — поправился он, — это все твое, забирай…

Я взял в руки продолговатый жестяной блок, собрался открыть его, но не успел, потому что в этот самый момент завизжала дверь, через которую мы сюда зашли, и оттуда раздалось, тоже достаточно знакомым голосом:

— Стоять-не дергаться, а то мозги вышибу нахрен!

Глава 30

Эх, Камчатка

Эх, Камчатка

Я продолжил держать курс на ложбинку между двумя вулканами, периодически посматривая, что там у меня за спиной происходит. А происходил там бурный спор хозяйствующих субъектов… ну то есть отечественных и заграничных граждан. Сенатор требовал у Горлумда немедленно обеспечить ему услуги американского консула, гонконгский миллиардер присоединялся, а на худой конец они оба были согласны хотя бы на то, чтоб им рассказали, куда мы двигаемся. А товарищ Горлумд отбивался, как мог, от консульских вопросов, а на вопрос, куда мы едем, уклончиво отвечал, что в центр, ближе к цивилизации. Рита, очень похожая на Нину, больше молчала, один только раз вступила с репликой, что хуже лепрозория, откуда они только что выбрались, вряд ли может что-нибудь быть.

А я тем временем одолел больше половины проложенного маршрута, пересек три небольших ручья и приличной ширины речку, распугал каких-то птиц, сидевших в кустах карликовой березы, куропаток что ли, и спугнул семейство медведей — самку и трех видимо ее детишек размерами вдвое меньше.

— Чуть левее держи, — хлопнул меня по плечу Горлумд, я подчинился, но по ходу дела подумал — откуда ж он тут все так хорошо знает-то… подозрительно это.

Я свернул налево, но буквально через километр возникло непредвиденное препятствие — канава шириной метров в тридцать-сорок, с очень крутыми краями. Я припомнил такой же в районе Дальнего Константинова в своей родной области — там это был противотанковый ров, который вырыли в 41 году, чтобы фашистские танки не прорвались. Фашисты до Дальнего Константинова не дошли, а ров и через 70 лет стоял примерно такой же, перелезать через него даже пешим ходом было очень непросто. А зачем такое препятствие здесь, за восемь тысяч километров от Москвы, я не очень хорошо понял.

— Проблема, — обернулся я к Горлумду, — тут мы точно не проедем.

— Странно… — отозвался тот, а потом высунулся в люк башенки, рядом со спаренным пулеметом, и сказал оттуда, — еще левее сворачивай, через километр проход будет.

Он вернулся на сиденье рядом со мной, и тут я задал ему вопрос:

— Что за ров такой? Противотанковый?

— Я не в курсе, — уныло ответил он, — полгода назад тут ничего такого не было…

— А куда ты тут ездил полгода назад? — продолжил беседу я.

— По делам, — не стал он углубляться в тему, в этот момент БТР сильно тряхнуло, яму, наверно, я не заметил.

Готлибович провалился вниз, потом подпрыгнул обратно, щелкнув зубами.

— Осторожнее, — чуть не заорал он, — не картошку везешь.

— Виноват, командир, — виновато отвечал я, — больше не повторится, командир.

А через километр канава действительно закончилась, ну не совсем уж, но края стали пологими — я осторожно пересек ее и углубился в ложбинку между двумя вершинами. При этом та вершина, что справа слегка так дымилась.

— Вулкан? — спросил я у Готлибовича.

— Угу, — буркнул он, — Авача называется. Местные говорили, что она раз в десять лет извергается… но в этом году вроде бы не должно этого случиться.

— А что это на склонах дымится такое? — спросила сзади Рита.

— Это фумаролы, — ответил Готлибович, — дырки в склонах вулкана. Через них горячие газы просачиваются снизу.

— А что за газы? — продолжила любопытствовать Рита.

— Сероводород в основном, — ответил Горлумд, а я добавил, — это который тухлыми яйцами пахнет.

— Понятно, — протянула Рита, — но сейчас вроде яйцами не пахнет…

— Значит тут исключение, — продолжил Готлибович, — улекислый газ тоже может выходить, а он ничем не пахнет.

Разговор сам собой увял, а я продолжил преодолевать тундру, которая простиралась до самого горизонта. Стрелка уровня топлива тем временем угрожающе начала клониться к красной черточке.

— Километров на двадцать-двадцать пять горючки осталось, — сообщил я Горлумду, — потом встанем.

— Я знаю тут одно место, где лежит много бочек с топливом, — после небольшого размышления ответил он, — там сможем заправиться.

— Хм… — само собой всплыли у меня из памяти строки классиков, — ровно через шестьдесят километров вас будет прямо на дороге поджидать большая железная бочка с авиационным бензином. Вам нравится авиационный бензин?

— Нравится, — буркнул в ответ Горлумд, — но только у нас это будет солярка, а не авиационный бензин…

— Удовлетворимся солярой, — буркнул в ответ я, — надеюсь, она отпускается не только членам профсоюза?

— Не только, старателям-золотоискателям тоже выдают…

Готлибович не обманул, действительно после очередного поворота между возвышенностями нашему взору открылось огороженная колючей проволокой площадка, где без всякого укрытия сверху были навалены разные стройматериалы и бочки стандартного размера в 200 литров. Я не к месту вспомнил, что американская бочка, она же баррель, почему-то гораздо меньше объемом, 160 что ли литров вмещает, но быстро отогнал эти несвоевременные мысли.

— Наверно, у этого добра и хозяин какой-то имеется? — спросил я у Горлумда, — вдруг он будет против его экспроприации.

— А мы возьмем и экспроприируем экспроприаторов, не спрашивая никаких разрешений, — усмехнулся тот, — как завещали классики марксизма.

— Хозяин-барин, — ответил я, открывая люк БТРа, — где тут вход-то?

Горлумд молча выпрыгнул из люка и подошел пружинящей походкой к колючке. Нашел что-то вроде калитки и по-прежнему молча распахнул ее настежь, приглашая меня внутрь.

— А как заливать в бак будем? — спросил я, тоже подойдя поближе к этой горе.

— Прояви смекалку, — предложил он мне, разглядывая горизонт в бинокль.

И где он его, интересно, взял, невольно подумал я, этот бинокль-то… хороший такой, мощный и водонепроницаемый, судя по прорезиненному корпусу. И наверно с раздельной регулировкой каждого окуляра… а остальные пассажиры нашего транспортного средства тем временем тоже вылезли на свежий воздух и стояли, озираясь по сторонам.

— Смекалка не подвела, — сообщил я психиатру, — вот эта емкость подойдет, наверно, — и я показал ему зеленый армейский котелок вытянутой формы.

— Помочь? — спросил он у меня.

— Хотелось бы, — ответил я, — бочку же наклонять придется…

— Тогда еще надо кого-то позвать, — сказал он, оценив вес бочки, — эй, мистер Макдональд, нужна ваша помощь.

Сенатор немедленно подошел на зов психиатра и спросил, что именно нужно.

— Мы вдвоем сейчас наклоним эту бочку, а Петя подставит котелок, — доходчиво объяснил тот задачу.

Когда емкость наполнилась, я дал отмашку поставить бочку на место и пошел искать заливную горловину у БТРа. А сзади тем временем Макдональд задал Готлибовичу тот же самый вопрос, что и я парой минут раньше — за чей счет этот банкет и кто хозяин солярки. Что Горлумд ему ответил, я уже не расслышал, потому что отошел достаточно далеко… а люки заправочных горловин у нашего БТРа (да, их две штуки отказалось) нашлись на задней панели, рядом с пластинкой с маркировкой устройства и крышкой воздухоотвода. Наверно надо и туда, и сюда поровну добавить, подумал я, опоражнивая котелок в правый люк.

— Что это ты тут делаешь? — полюбопытствовала Рита, вынырнувшая из-за левого бока бронетранспортера.

— Заправляюсь, — коротко бросил я, а потом все же не удержался от продолжения, — слушай, а у тебя случайно нет сестры Нины?

— Есть, — удивленно воззрилась она на меня, — а ты откуда знаешь?

— Догадался, — буркнул я и проследовал за второй порцией солярки.

Когда я вернулся к бочке, подсчитывая на ходу, сколько таких рейсов мне надо будет сделать… получилось, что штук двадцать — емкость котелка примерно 3 литра, итого шестьдесят литров в баке должно хватить километров на сто или около этого, надеюсь, что до Петропавловска-Камчатского (в котором всегда полночь) хватит.

А Горлумд продолжал объясняться с американцем, я конец их разговора застал — Макдональд упирал в неприкосновенность частной собственности, а врач пытался объяснить, что такой формы собственности у нас в стране нет (пока нет, внутренне добавил я), и вообще все вокруг народное, все вокруг мое. Оторвал их от горячего спора просьбой наклонить бочку…

— А может для ускорения процесса еще один котелок найти? — неожиданно предложила Рита, следовавшая, оказывается, прямо за моей спиной.

— Отличное предложение, — одобрил ее порыв Готлибович, — поищи вон в той куче, может, найдешь чего…

Рита довольно быстро откопала еще одну емкость, и мы в четыре руки справились с заправкой БТРа за какие-то двадцать-двадцать пять минут.

— Хватит, — скомандовал я, проверив уровень топлива по указателю, — залезайте и дальше проследуем.

Склоны обоих вулканов по бокам наконец-то закончились, и мы выкатились на оперативный простор — где-то вдалеке показались макушки многоэтажек, а еще дальше и водичка свинцового какого-то цвета.

— Петропавловск? — спросил я у Горлумда, показывая вперед.

— Наверно, — рассеяно отвечал он, — если с направления не сбились?

— А если сбились?

— Тогда это может быть и Елизово, только не с того края, где аэропорт, с другого…

— А еще что может быть? — продолжил любопытствовать я.

— Вилючинск… но это совсем уже маловероятно, слишком большой крюк надо было сделать… да и патрули нас давно остановили бы для проверки.

— Тогда я ставлю на Питер — так ведь его здесь местные называют?

Готлибович молча кивнул. А я прибавил газа… на первую городскую улицу мы вкатились через полчаса примерно — странная это оказалась улица, без единой живой души. Припаркованные автомобили имели место, но все, как один, без водителей и пассажиров.

— Что это никого нет? — спросил я у Горлумда, — эвакуировали что ли всех?

— Не знаю, — нахмурился он, — может, и эвакуировали, но я про это ничего не слышал.

А чуть дальше, когда я свернул на неработающем светофоре налево, прямо висел знак «тупик», я увидел удивительно знакомое здание… даже два знакомых здания напротив друг друга.

— Это что, — спросил я у Горлумда, — наш ИППАН что ли?

— Похоже… а там психдиспансер номер два, — каким-то упавшим голосом ответил он.

Глава 31

Накопил и машину купил

Накопил и машину купил

— Стоять-не дергаться, а то мозги вышибу нахрен! — раздался от входной двери до боли знакомый голос, но обладателя этого голоса не было видно из-за света из распахнутой двери прямо нам в глаза.

Все, включая меня, застыли, как соляные столбы, в примерно такое, надо понимать обратилась жена Лота, когда убежала из Содома и Гоморры. Я и руки на всякий случай поднял к потолку, чтобы не раздражать лишний раз этого новичка в нашей компании. Зина медленно положила пистолет на пол и тоже задрала руки вверх.

— Хорошо, — продолжил голос, — теперь ты пни ногой пушку по направлению ко мне, а потом все делают пять шагов по направлению к той стенке.

— Я не могу пять шагов, — подал голос Арнольдыч, — от меня до стенки только три шага.

— Ладно, — покладисто согласился обладатель голоса, — ты три сделай, а остальные пять.

Зина пихнула свой ПМ с длинным глушителем к двери, а потом мы все отошли подальше.

— Молодцы, — одобрил наше поведение голос, он наклонился, подобрал ПМ, и теперь у него в обоих руках по стволу было. — А теперь мы вот что сделаем…

Но тут у меня не выдержали нервы, и я очень быстрым и точным движением заскочил за колонну, они тут в шахматном порядке в подвале стояли, метр на метр в поперечнике, видимо особенность сталинской архитектуры такая.

— Эй, ты куда, — сурово было сказано мне, — назад быстро вернулся!

— А то что? — уточнил я из-за своего укрытия.

— А то начну отстреливать заложников по одному, — продолжил он.

— Да хоть всех сразу отстреляй, — ответил я, — мне не жалко.

— Какой ты резкий, Камак, — сказал он с усмешкой, и тут я понял, кто это — Аскольд Букреев, мажор и сотрудник ИПП, с которым мы в колхоз ездили.

— Какой есть, — сказал я ему из-за укрытия, — че тебе надо-то, расскажи.

— Надо содержимое одного сейфа из сберкассы 30/28… ну надо ж, как у нашего бункерного изделия номер.

— Какого именно сейфа? — угрюмо переспросил Арнольдыч, — из тут около сотни.

— С номером тринадцать, — сообщил Аскольд и зачем-то добавил пояснений, — для меня этот номер всегда был счастливым.

— Если руки разрешишь опустить, — все тем же угрюмым голосом сказал начальник сберкассы, — то выдам тебе это содержимое.

— Разрешаю, — милостиво разрешил тот, — но держи их на виду, понял?

— Что уж тут непонятного, — сказал Арнольдыч, вытаскивая из кармана связку ключей, — а зачем тебе этот ящик, если не секрет?

— Секрет, — буркнул Аскольд, но впрочем тут же поправился, — но тебе, как родному, сообщу, так и быть — там документы и вещи моего деда… большой человек был, царствие ему небесное.

— А официальным порядком что, нельзя было эти вещи получить?

— Пять лет пытался — не получилось… ты открывай ящик-то, — подогнал сберкассовца Аскольд.

Тот выбрал нужный ключ из связки и отодвинул занавеску на самой дальней стене подвала — за ней оказались пронумерованные стальные дверцы, ну надо ж, кто бы мог подумать. Номер тринадцать значился у самой нижней дверцы в крайнем правом ряду — Арнольдыч отпер ее и спросил у Аскольда:

— Сам будешь вынимать или мне разрешишь?

— Ты вынимай, разрешаю, — дал тот отмашку, но тут из-за колонны решил подать голос я.

— Так может заодно и вещи моей матери достанешь? А, Арнольдыч?

— Если этот разрешит, достану, — кивнул он в сторону Аскольда.

— Валяй, — качнул стволом ПМа тот, — только я сначала посмотрю, что там такое… ты (он повернул пистолет в сторону начальника сберкассы) вынимаешь все из моего и из его ящика, кладешь на пол и отходишь на пять шагов в сторону.

— А я? — спросил я из-за колонны.

— Ты пока там сиди и не отсвечивай, — ответил он мне, — а Зина (и откуда он ее имя-то знает, пронеслась у меня в голове мысль) посмотрит, что ты там выложишь.

Так это, похоже, одна шайка-лейка, продолжил я напряженную мозговую активность, Аскольд с Зиной-корзиной, ну дела… а Зина тем временем осторожными шажками приблизилась к двум этим ящикам, заглянула внутрь, потом вытащила из них обоих по пакету и двинулась обратно к Аскольду.

— Эй-эй, — заволновался я, — мое-то зачем забрали.

— Значит надо, — угрюмо сказал Аскольд, пододвигая Зиночку к выходу, — сидите здесь еще десять минут, потом оба свободны, — добавил он, уже практически скрывшись в дверном проеме.

А я посмотрел на Арнольдыча и тяжело вздохнул. Он в ответ сделал то же самое.

— Чего делать-то будем? — спросил я у него.

— Ты не знаю что, — пробурчал он в ответ, — а я на свое рабочее место пойду.

— Стой-стой, — притормозил его я, — что это ты там говорил про временные промежутки?

— Не помню уже, — вторично пробурчал он едва слышным голосом, — а вещи твоей матери считай, что я тебе выдал — так что наши дела закончены.

— Как это закончены, — взволновался я, — в упор не вижу ни одной вещи из сейфа.

— Это уже твои проблемы, что ты не смог их удержать, — ответил он, — выходить отсюда будешь? А то ведь могу и запереть тебя тут…

— Буду, — буркнул в ответ я и побрел за этим начальником, но заметил странную вещь, о чем и сообщил ему, — мы куда-то не туда идем, выход же вон где, справа…

— Там вход, — сурово отвечал он, — а выход в другом углу — чего непонятного?

— Да нет, ничего, — эхом отозвался я и сменил направление движения.

В левом дальнем конце подвала имела место еще одна дверь, тоже стальная, но укрепленная ребрами жесткости со всех углов. Арнольдыч, чертыхаясь, выбрал из связки нужный ключ и мы оба выбрались наконец на свежий воздух. Этот выход оказался с фасада одиннадцатого дома, справа виднелась дверь в сберкассу, а прямо на проезжей части пустота, тут обычно не чаще раза в полчаса проезжали одинокие ГАЗ-53 или 24-е Волги, немагистральная улица Челюскинцев. Слева на Кирова чуть пооживленнее движение было, плюс там еще периодически громыхали трамваи 11 и 12 маршрутов, первый до железнодорожного вокзала довозил желающих, второй до городской автостанции.

— Ну пока, — бросил мне через плечо Арнольдыч, — дальше сам разбирайся, — и он чуть ли не бегом забежал в свое подведомственное учреждение и даже запер за собой дверь, как я заметил краем глаза.

И остался там, сразу за этой дверью, кося на меня напряженным взором через мутноватое стекло. Я мысленно пожал плечами — он там умом что ли тронулся в этом подвале, когда Аскольд на него пушку наводил? И тут мой глаз зацепил табличку, расположенную рядом со входом в сберкассу. Там было написано совсем не то, что было, когда я в первый раз переступал ее порог, не «Сберегательный банк СССР, филиал №30/28, Заводское отделение», а напротив «Сбербанк России, Открытое Акционерное общество, Заводское отделение». Номер, правда, тот же самый остался, 30/28.

Это что, мысленно возопил я, обратно меня что ли занесло в свой 2023 год? В Советском же Союзе не было акционерных обществ, ни открытого, ни закрытого, ни даже публичного типа. Да и слово Россия там употреблялось по лингвистическому лимиту — чем меньше, тем лучше… лучше, как говорится, меньше, да лучше… хотя больше и хуже на мой взгляд было бы оптимальнее.

Арнольдыч сидел за своей дверью насупившийся, как сыч, я понял, что каши с ним не сваришь и повернул налево, по направлению к своему жилищу. И тут меня ждал новый шок — навстречу по проезжей части пронесся самокат с пацаном верхом на нем, но колес у этого самоката не было… скользил он в десятке сантиметров от дороги без всякой опоры… воздушная подушка у него что ли? Да не, бред это — для воздушной подушки нужен двигатель мощностью с КАМАЗ, бензобак на полсотни литров и реветь все это должно, как трактор, выбирающийся из грязи.

А что тогда поддерживает этот самокат… ответа я не сумел сформулировать, а просто двинулся дальше на непривычно пустой проспект Кирова. Обычно в середине дня тут достаточно оживленно было с транспортом, а сейчас нет… звенящая пустота, только еще парочка на это раз девчонок рассекала пространство на аналогичных самокатах без колес. На очень приличной скорости — навскидку я ее определил как 40–50 км/ч. Одна из девчушек, одетая в легкомысленные шорты и топик, даже помахала мне ручкой и приветливо улыбнулась. Я автоматически тоже сделал ей ручкой.

Сделал шаг на проезжую часть проспекта и удивился в третий раз — не было тут никаких рельсов, кои лежали посередине дороги с момента ввода в эксплуатацию нашего родного завода, в 1932 что ли году это случилось. А вместо рельсов была странная пружинящая основа…

Остановился на ней и попрыгал даже — точно пружинит. Но тут что-то зазвенело вдали, в районе пересечения с Октября, в народе это место называлось «пьяный угол». Я от греха подальше очистил мостовую и отошел на обочину, а буквально через полминуты передо мной возник очень красивый современный трамвайчик, трехвагонный… а если точно, то длинная такая колбаса из трех частей, соединяющаяся гибкими резиновыми сочленениями. И тоже, зараза, без колес все это сооружение передвигалось.

Двери открылись, оттуда вылезло с пяток граждан, а утробный механический голос сообщил, что следующая остановка улица Ватутина. Похоже, ты попал в какую-то другую Россию, Петя, сказал я сам себе… отвернулся в сторону и уперся информационный киоск… по крайней мере так было написано сверху. Будочка типа телефонной, внутри большой экран, на котором моргало приглашение «поднесите левое запястье к приемнику». И длинная зеленая стрелочка показывала, где находится этот приемник. Пожал плечами и поднес левую руку, куда было сказано…

— Добрый день, Петр Петрович, — появилась на экране миловидная девушка в форме, похожей на ту, в чем ходят стюардессы, — сегодня 28 сентября 2023 года, Луна в третьей четверти, температура воздуха 16 градусов днем и 5 градусов ночью, вероятность подземных толчков составляет ноль целых три десятых процента, ваш социальный индекс за сутки поднялся на 13,5 кредитов и составляет один миллион триста двадцать тысяч кредитов. Чем я могу быть вам полезна?

Глава 32

Новый мир

Новый мир

— Где я живу? — спросил я первое, что пришло в голову.

— Заводской проспект, дом 12, квартира 34, — с вежливой улыбкой сообщила мне стюардесса.

Ну спасибо, что хоть адрес не поменялся.

— А где я работаю? — продолжил я.

— Институт прикладных проблем Академии наук СССР, улица Луначарского, дом 34, — продолжила улыбаться информационная дива.

Вторичное спасибо, что и работа у меня та же.

— Состав семьи можно уточнить?

— У вас есть мать, Клавдия Николаевна, проживающая по тому же адресу, больше никого из родственников в нашей базе не значится.

— Могу ли я получить загранпаспорт и в какие сроки? — ляпнул я первое, что пришло в голову.

— Надобности в получении нет, — продолжила улыбаться подруга с экрана, — он у вас оформлен до 2026 года включительно.

Дааааа, задумался я, конкретно я попал…

— А что можно купить на один кредит? — все же сумел сформулировать я насущный вопросик.

— Объясняю, — экран с дивой сменился наглядной графикой, где ровными рядами были представлены товары и услуги с подписями, что и сколько стоит, — десять коробков спичек или полстакана свежевыжатого апельсинового сока или билет на проезд в субурбане в пределах городской агломерации Нижнереченска.

— А субурбан это что?

— Внеуличный рельсовый транспорт.

Метро наверно, подумал я, а с накоплениями у меня все окей, невольно перевел это в советские доперестроечные рубли — всего в 5–10 раз больше сейчас цены… то есть на счету у меня в той советской валюте около 200 тысяч. А в реалиях 21 века так и все двадцать лямов.

— А автомобиль сейчас сколько стоит? Типа Волги?

— Волга давно не выпускается, — неутомимо улыбнулась мне в ответ стюардесса, — а автомобиль аналогичного класса Ситроен С5 или Фольксваген Пассат продается в автосалонах за 50–60 тысяч кредитов в зависимости от выбранной комплектации.

Совсем здорово, продолжил я свои размышления, значит на счету у меня штук 25 Волг. И я совсем было собрался отправиться по своему домашнему адресу, как эта подруга напомнила мне без наводящих вопросов:

— Петр Петрович, напоминаю, что не позднее завтрашнего дня вы обязаны явиться в районный военкомат для оформления служебной командировки.

— Так-так-так, — живо вернулся к разговору я, — и что это за командировка?

— Вам все объяснят в военкомате, у меня этих сведений нет.

— Где стоит этот военкомат и до которого часа работает?

— Проспект Ильича, 34а, — любезно пояснила она, — график работы с 8 до 18 часов с понедельника по субботу, в воскресенье выходной.

Законодательство о труде не соблюдают, автоматом всплыло зачем-то у меня в голове, 41 же час должен быть в неделю, а тут все 54 вылезают.

— Спасибо, — сказал я этой диве, — больше вопросов пока нет.

— Удачного дня, Петр Петрович, всегда рады вам помочь.

Народу на улице по-прежнему было немного, да и автомобили проезжали мимо удивительно редко. А на вид они, эти транспортные средства, казались весьма похожими на тот 2023-й, откуда я собственно и начал свои путешествия во времени. Зубная поликлиника в соседнем со мной доме функционировала исправно, вывеска не сильно отличалась от того, что раньше было. И кинотеатр, встроенный в другой соседний дом, судя по афишам был рабочим, так-то он закрылся под безжалостными ударами рынка в далеком 92 году. А шла сейчас в этом кинотеатре с гордым названием «Знамя» двухсерийная картина совместного производства СССР и Китая «Встреча на Янцзы», во как… интересно, кто и когда там встретился… непонятки. Да, а со следующей недели жителей Заводского района ждала новая французская кинокомедия «Хорошенькое воскресенье» с Луи де Жоресом и Жаном Парэ в главных ролях. Надо будет сходить…

Перешел на другую сторону проспекта, увидев стоящую рядышком пару киосков — один с газированными напитками, другой с газетно-журнальной продукцией.

— Почем у вас газировка? — спросил я у продавщицы, лениво отмахивавшейся от мух, ценников тут почему-то не висело.

— Без сиропа — полкредита, — сердито ответила она, — с сиропом полтора. С двойным сиропом два.

— Дайте с одинарным сиропом, — решился на покупку я чисто с целью проверить, как тут функционирует денежно-кредитная сфера.

— Подноси руку к приемнику, — показала она на пластмассовую плашку, висевшую на боковой стенке окошка.

Я и поднес, из плашки что-то тренькнуло, после чего продавщица выдвинула мне полный стакан с шипящей жидкостью, стеклянный и граненый… оказалось вкусно. Отправил стакан обратно в окошко и спросил насчет прочего ассортимента этого ларька.

— Леденцы еще есть и сигареты «Друг», — все так же лениво ответила она, — но их никто не берет, так что я даже не выставляю это на витрину.

Хорошо, мысленно вздохнул я, по крайней с курением тут успешно справляются, и передвинулся в соседнюю торговую точку. Называлась она незамысловато — Союзпечать. Из желающих ознакомиться с печатной продукцией я был в единственном числе. Киоскерша, почти точная копия предыдущей, сидела боком к окошку и лузгала семечки. Я внимательным образом рассмотрел то, что было выложено и поставлено на витринах этой Союзпечати. На прилавке лежали газеты, самые стандартные — Правда, Известия, Труд, Комсомолка. Даже и дефицитная во все времена Литературка имелась в левом углу. А вертикально стояли журналы, от Крокодила и Огонька до Нового мира с Иностранной литературой. Ценники тут хотя бы на каждом товаре имелись.

— Здравствуйте, — сказал я в окошко.

— Здорово, коль не шутишь, — ответила мне продавщица, семечки она в сторонку отодвинула, — что желаем приобрести?

— Известия и Огонек, — ответил я, — хотя нет, еще и Крокодил давайте.

— Пять-шестьдесят, — тут же подсчитала она в уме сумму и придвинула ко мне очередной считыватель, на этот раз железный, а не пластмассовый.

Я быстро расплатился, забрал, что она выложила на прилавок, но тут мой глаз зацепился за гигантский заголовок на первой странице Известий. Гласил он буквально следующее «Разбор завалов на месте Петропавловска-Камчатского закончен».

Вчитался в текст статьи… ничего существенного из нее нельзя было разобрать, кроме того, что героические советские спасатели героически спасли всех проживающих в этом городе… ну, надо понимать, тех, кто там живым остался под этими завалами. А когда, как и почему образовались завалы, было решительно непонятно. Посмотрел заодно и в Огонек… и ничего не увидел, кроме стандартных статей про покосы-надои-выплавки, все это производилось в ударном порядке и с перевыполнением. Еще детектив был с продолжением, французский почему-то, авторства какого-то Луи де Лафонтена с названием «Кошки-мышки». Ну и кроссворд, понятное дело, на предпоследней странице. Крокодил уж не стал открывать, успеется.

Так, почесал я затылок, времени у нас пятнадцать-двадцать, дома скорее всего никого нет, мать всегда приходила из школы в лучшем случае к пяти. Значит что… значит у тебя, Петя, есть время, чтобы сгонять в райвоенкомат и узнать, что он хочет. И я свернул на параллельную Кирова улицу — это и был искомый проспект Ильича. Тут рядками стояли четырехэтажки времен последнего приступа советского конструктивизма. Ну это когда пропагандировался всеобщий коллективизм и порицалась индивидуальность. Принимать пищу предлагалось на фабриках-кухнях, мыться на фабриках-банях, а детей на весь день отдавать на фабрики-ясли, а в дальнейшем и фабрики-школы подключатся.

Длинный коридор во все здание с комнатушками по бокам, а слева и справа по коммунальной кухне и коммунальному же сортиру, ванной комнаты не предусмотрено… как там Высоцкий говорил — на 38 комнаток всего одна уборная. Вот в такой большой коммуналке и обитал районный военкомат. В моем прошлом он переехал отсюда в новое здание на Школьной, а сейчас нет, все тут же находился. Причем от второго этажа шел надземный переход в соседний Дом культуры завода — когда-то давно предполагалось, что строители коммунизма по вечерам после работы будут туда ходить, дабы посмотреть кинофильм, выбрать книгу в библиотеке, позаниматься в разных кружках, посидеть в буфете или просто позаседать в огромном актовом зале этого ДК. Но в дальнейшем по мере усиления классовой борьбы и обострения международной обстановки, конечно, этот переход был наглухо перекрыт с обеих сторон, стекла вылетели, а крыша над ним прохудилась.

В распахнутые двери военкомата входили и выходили бравые военнослужащие и молодые люди в гражданской одежде, вероятно допризывники. Я тоже влился в этот поток, который донес меня до окошка с надписью «Информация».

— Фамилия? — грозно рыкнула страшная прапорщица с убитыми в ноль перекисью волосами.

— Балашов, — робко ответил я, протягивая ей военник.

Она полистала его, сверилась с какой-то там базой данных и ответила так:

— Второй этаж, комната 203, капитан Соловьев, — и снова уткнулась в экран своего смартфона.

Я мысленно пожал плечами и пошел искать лестницу на второй этаж. Поднялся и обнаружил кабинет номер 203 в дальнем конце этого этажа, как раз рядом с заколоченным переходом в соседний Дом культуры. Таблички никакой здесь не висело, поэтому я постучался, услышал «заходи, не бойся!» и смело открыл дверь. Внутри было сильно накурено… похоже, я рано обрадовался борьбе с курением, подумал я, но вслух гаркнул:

— Лейтенант запаса Балашов по вашему приказанию прибыл!, — протянул зеленый военник абсолютно лысому капитану, который тут имелся в единственно числе, и мысленно добавил «ать-два».

— Тэээк, — весело отвечал мне лысый военкоматовец, — Балашов, говоришь?

Одной рукой он держал у уха смартфон, а другой быстренько листал военный билет.

— Инженер по материальной части беспилотников, говоришь?

— Крылатых ракет вообще-то, тщ капитан, — поправил его я.

— Одна херня, — поморщился он, — и те, и эти с крыльями. Поедешь в горячую точку, завтра приходи к тринадцати ноль-ноль, тут автобус стоять будет для контрактников.

Я без разрешения уселся на стул напротив него и потребовал объяснений.

— Подробности какие-то можно, тщ капитан? Что за горячая точка, почему такая срочность и самое главное — где контракт? Если я контрактник, то должен же быть контракт, верно?

Капитан снова развеселился, сел поудобнее на своем стуле, закурил новую сигарету и начал разъяснения.

— У тебя с памятью проблемы, дружок? Ты ж его на прошлой неделе подписал, контракт этот…

— Угу, — начал уворачиваться я, — работа вредная, иногда побочка вылезает — вот и не помню ничего про контракт. Покажите ваш экземпляр, если можно…

— Да смотри, — капитан нахмурился и выудил из стопки документов справа нужный листок, — а пока смотришь, расскажи, что там у тебя за побочки на службе.

Я взял этот листок, на котором черным по белому было напечатано, что я, Петр Петрович, заключаю контракт с Министерством обороны СССР сроком на 3 (прописью три) календарных месяца, начиная с 26 сентября 2023 года. Оклад мне устанавливается в размере десять тысяч кредитов плюс подъемные сто тысяч плюс денежное довольствие в те же 10 тыщ, кое может быть заменено вещевым по соглашению сторон. Место службы было указано предельно туманно — в соответствии с приказом руководства.

— Агрегат у нас в институте один такой стоит, — объяснил я свою плохую память капитану, — какой именно, как называется и что на нем испытывают, не скажу, потому что подписку давал. Но если во время испытаний окажешься не в том месте, где положено, возникают самые неожиданные последствия. Но быстро проходят, — все же решил успокоить его я.

Глава 33

Вулканы

Вулканы, гейзеры и икра

— Да, — ответил я Горлумду, — очень похоже на вашу психушку. Пошли проверим что ли…

Тут в наш диалог вмешалась тихо сидевшая Рита.

— Вы о чем, можно пояснить? — попросила она, — какой институт, что за психушка?

— У нас в Нижнереченске есть такие заведения, — пояснил я, — в одном я работал… работаю то есть, если ничего не изменилось… а в другом товарищ Горлумд заведовал.

— О чем вы? — повторила она, — какой еще Нижнереченск — слева это Акустический институт, он тут много лет уже стоит, а справа туберкулезный диспансер, я тут даже лежала года три назад.

— А с виду они так очень на наши похожи… — задумчиво протянул психиатр. — Но все равно посмотреть надо… ты же вроде местная? — задал он вопросик Рите.

— Не так, чтобы очень, — ответила она, — приехала сюда в 78-м… родителей перевели работать.

— Но все равно давно тут живешь — можешь пояснить, почему народу на улицах нет?

— Это бывает, — быстро отвечала она, — примерно раз в полгода у нас учения по гражданской обороне проходят, все прячутся либо по домам, либо в убежища.

— Но тогда ведь сирена должна завыть, — предположил я.

— Может, и было такое, но мы могли и не слышать, — продолжила Рита свои пояснения.

— Пойдешь с нами? — спросил ее я.

— Пойду, не сидеть же тут с этими, — и она широким жестом обвела сенатора с китайцем.

А они только хлопали глазами и ничего не понимали… я, было, подумал, что неплохо бы их в курс ввести, но быстро передумал — пусть живут безмятежно. Мы втроем выгрузились через боковой люк и осмотрелись по сторонам. На улицах по-прежнему не было видно ни души.

Мы разделились — я и Рита направились к институту, а Готлибович к медицинскому учреждению. Поднялся по шести ступенькам и внимательно изучил табличку рядом с входной группой дверей — там и точно значилось «Акустический институт Академии наук СССР, Дальневосточный филиал». А это значит, что я ошибся…

— Ну что, убедился? — подколола меня Рита.

— Убедился, — буркнул я и обернулся, ища взглядом психиатра.

Тот стоял на противоположной стороне улицы, но смотрел совсем даже не на вывеску, а куда-то вбок и вверх.

— Что там такое? — крикнул я ему, расстояние все же приличное между нами было.

— Иди сюда и сам увидишь, — крикнул он в ответ.

Я переглянулся с Ритой и мы, не сговариваясь, переместились к Горлумду довольно быстрым шагом. Я еще по дороге повернул голову направо, пытаясь разглядеть то, что было обещано, и когда стена института перестала загораживать горизонт, мне (да и Рите тоже) открылась такая вот картина — там на расстоянии где-то с десяток-полтора километров из земли медленно, но верно вырастал ядерный гриб…

— Через полминуты ударная волна сюда докатится, — быстро сообразил я, — надо прятаться.

— Бери этих двоих, — скомандовал мне Горлумд, — и в психушку.

— Стоп-стоп, — остановила нас обоих Рита, — на гражданской обороне нас учили, что лучшее убежище от атомного взрыва это танк или другая бронированная техника.

— Точно, — спохватился я, — быстро залезаем в БТР…

— Только надо отъехать от здания, — добавил Готлибович, когда мы уже лезли внутрь машины, — чтобы обломками не завалило.

Я сходу завел агрегат и направил его прямо на больничные ворота — они хлипкие были на вид, в реальности такими же оказались. БТР легко их снес, и мы оказались во внутреннем дворе… до АКИНа далеко, но с другой стороны его шестиэтажная громада защитит нас от прямого воздействия ударной волны, так рассудил я.

И тут она пришла, эта волна… на некоторое время реальность перестала существовать, но быстро вернулась на свое место. БТР слегка развернуло, но на месте он устоял… а институтский корпус остался без стекол, с крыши его снесло всю оцинковку, которой он там был покрыт. И забор психушки, или как ее там правильно, он тоже исчез с концами.

— А взрыв-то был где-то на месте твоего лепрозория, — сказал я Горлумду, откашлявшись.

— Лепрозорий не мой, — угрюмо парировал он, — а государственный.

— Это сейчас неважно — так на том месте взорвалось или нет?

— Похоже, — глухо сказал Готлибович, — плюс-минус пара километров.

— А это значит, что ядерный конфликт не начался, — констатировал я, — а скорее всего криворукие ракетчики из Плесецка опять что-то не так сделали… мало того, что по полигону промазали, так и специальную боевую часть снять забыли со своей ракеты.

— Возможно, что и так, — согласился Горлумд, но тут очухались и потребовали объяснений наши иностранцы.

— Шат ап, гайз, — гаркнул на них я, — мы и сами мало что понимаем. Когда разберемся, объясним, а пока не мешайте.

Они вняли моим увещеваниям, но тут дельное предложение выдвинула Рита.

— Нам бы сейчас до морского порта добраться, — сказала она, — по воздуху мы, похоже, никуда не улетим, а морем наверняка можно будет. В порту всегда куча рыболовных судов стояла, наверно и сейчас тоже стоит хоть часть из них…

— Деловое предложение, — с удивлением воззрился на нее Горлумд, — сейчас это скорее всего то, что нам нужно. Дорогу в порт покажешь?

— Куда же я денусь, — нашла в себе силы улыбнуться она и продолжила лично для меня, как исполняющего обязанности водителя, — из ворот сворачиваешь направо, там будет Восточное шоссе и по нему пилишь вплоть до Халактырки.

— Ну про Восточное шоссе понятно, — ответил я, выруливая на означенный маршруи, — а про Халактырку хотелось пояснений — это что за зверь?

— Это речка такая, — ответила она, — а еще озеро, шоссе и аэродром тоже так называются.

— Аэродром? — встрепенулся Готлибович, — может мы на нем удачу попытаем?

— Это вряд ли, — тут же обломала его Рита, — аэродром этот местными линиями занимается, максимум, куда из него летают, так это в Ключи и в Анадырь. Нам нужно в Анадырь?

— Не, — потряс я головой, — в Анадырь я лично не хочу совсем. Это такая дыра на краю света…

— Хорошо, — поддержал меня Горлумд, — жми мимо этого местного аэродрома, не останавливаясь.

Я и рванул дальше… на дороге кстати появилось какое-то движение — навстречу проехала пара жигуленков и одна Волга нового образца, и даже автобус типа Пазик прогромыхал всеми своими запчастями. Восточное шоссе вскоре закончилось и без всяких светофоров и объявлений взяло и перешло в Халактырское.

— Дальше куда? — спросил я у Рита, когда мы миновали указатель «Аэродром Халактырка».

— Дальше туда, — махнула она рукой направо, я и свернул направо.

А тем временем стрелка указателя уровня топлива медленно, но уверенно начала приближаться к красной зоне… все же очень неэкономичные эти военные транспортные средства, аж втрое больше жрут по сравнению с обычным пассажирским транспортом.

— Халактырское шоссе заканчивается, — гаркнул я в сторону Риты, — дальше что?

— Налево на следующем светофоре, — хладнокровно осадила она меня, — и потом никуда не сворачивай и упрешься в морпорт.

— Йэс сэр, — козырнул я ей, — вилл би экзекьют, сэр.

Она никак не прореагировала на эту мою шалость, зато зашевелились сенатор с китайцем.

— Куда мы едем? — спросил Макдональд, а ему ответил Горлумд.

— В местный морской порт. Там нам будет предоставлено комфортабельное судно, на котором мы уберемся отсюда в безопасное место, — а по-русски он добавил, — к чертовой матери.

— У меня в Майами есть своя яхта, — сообщил нам сенатор, — я на ней пару раз в год выхожу поплавать, обычно до Багамских островов и назад.

— А у меня в Гонконге, — вступил в разговор китаец, — есть даже две яхты, одна для меня, вторая для обслуживающего персонала. Катаюсь на них раз в месяц до Филиппин или до Гавайев.

При упоминании этих мест у меня здорово екнуло внутри, но тему я продолжать не стал… во избежание. А сказал просто так:

— Сожалею, мистеры, но у нас тут ни Багам, ни Филиппин в повестке дня не значится — холодное Курильское течение, знаете ли, температура воды круглый год четыре градуса. Но до Командорских островов мы, возможно, и доберемся — местная экзотика там, тюлени, стеллеровы коровы, каланы и морские свиньи. И много-много разных птичек — пойдет?

— А что, — задумчиво произнес Макдональд, — в северных морях я ни разу не бывал — будет что вспомнить.

— Тебя куда занесло? — зло спросил Горлумд, — нам бы живыми остаться, а ты про какие-то острова речь завел…

— Эх, Генрих Готлибович, — ответил я ему, плавно огибая ГАЗ-53, загородивший дорогу к морпорту, — тут ведь как — главное прокукарекать, а там хоть и не рассветай. Верно?

— Рули лучше, — вторично буркнул он, — а кому кукарекать, и без тебя найдется.

Я и продолжил руление… Халактырское шоссе плавно перешло в Пограничную улицу, а та в свою очередь в Набережную, она же Советская. По обоим сторонам дороги появилась стандартная для СССР городская застройка, состоящая из хрущевских пятиэтажек и брежневских девятиэтажных панельных домов.

— Почти приехали, — толкнула меня в плечо Рита, — через двести-триста метров поворот направо, там и будет морской порт.

— Сам вижу, — сквозь зубы ответил ей я, — парковаться-то там можно?

— С нашим БТРом, — сказала она, — можно парковаться где угодно и когда угодно.

Уела, можно сказать, подумал я, мог бы и сам сообразить. Я плавно подрулил к серой сталинской громаде в четыре этажа с гордым названием «Морской вокзал» и остановился в некотором отдалении от входа — ближе сложно было подобраться, все было заставлено.

— Что дальше? — задал я вопрос одновременно Рите и Готлибовичу.

Горлумд нерешительно посмотрел на нее и промямлил что-то вроде «щас определимся», но Рита была строга и решительна.

— Вы все остаетесь тут, а я иду внутрь и решаю вопрос с транспортом.

— А получится? — не сумел я удержаться от такого вопросика.

— Скоро увидишь, — неожиданно подмигнула мне она и распахнула боковой люк.

Но далеко уйти ей не удалось — от угла здания отделилась группа вооруженных граждан и буквально через несколько секунд они окружили наш БРТ.

— Кто такие? — грозно спросил главный, наверно, из них, — почему паркуетесь в неположенном месте.

И я сразу узнал этого главного…

Глава 34

Неназначенная встреча

Да и он тоже меня узнал, судя по расширившимся зрачкам… но вида мы оба не подали. А ответил я так:

— Мы попали под ракетный удар в лепрозории, чудом выжили, сейчас вот спасаемся, как можем.

— С тобой, допустим, понятно, а это кто? — строго продолжил старший (а это был, как вы наверно уже и сами догадались, я же, только в другой реинкарнации), указывая на остальных членов нашего коллектива.

— Так беженцы же, из того же лепрозория, — не нашел лучшего ответа я, — это врач-психатр, она медсестра, а эти двое просто рядом оказались.

— А машину такую вы откуда взяли? — последовал следующий вопрос, на него ответил уже Горлумд.

— Так приписана была к нашему медицинскому учреждению.

— Все ясно, — буркнул альтернативный я, после чего начал раздавать команды, — сержант, отгонишь БТР к левому крылу, а ты, лейтенант, обыщи их и отбери оружие. Да, что вы планировали делать на морвокзале? — опять обратился он ко мне.

— Сесть на любой вид водного транспорта и свалить отсюда подальше, — честно признался я.

— Это вряд ли получится, — покачал он головой.

— Почему? — немедленно клюнул я.

— На Трех братьев посмотри, — и он широким жестом показал на акваторию Авачинской бухты.

Вокзал остался чуть справа, поэтому видимость была отличной — в горле этой бухты стояли, насколько мне было известно, три скальных образования, называющиеся в народе Тремя братьями. Конкретно вот их видно отсюда не было, все-таки километров десять до них и плюс какой-то мыс слева загораживал, но то, что вместо выхода из бухты в океан там имело место нагромождение скал, было понятно и без лишних слов.

— И как это случилось? — это все, что я сформулировал в виде вопроса этому второму я.

— Как-как, — достаточно грубо ответил он, — каком кверху. Какая разница, как — главное, что по морю отсюда сейчас никуда не выберешься.

А тем временем мои спутники выложили все из своих карманов, потом запихали это обратно. А потом я-второй велел лейтенанту отвести всех в правое крыло морвокзала, а меня взял за локоть и повел влево.

— А с тобой мы сейчас и поговорим, — сказал он, оглядываясь по сторонам.

А я и не возражал, глядишь — какую-то новую информацию получу. Мы зашли в служебный вход слева от главного, поднялись на второй этаж, и тут он устало сел в колченогое кресло за таким же древним столом, а мне кивнул на стул напротив.

— Ну что, Петя, — сказал он каким-то деревянным голосом, — поговорим что ли…

— Конечно, Петя, — кивнул я, — поговорим, куда ж мы денемся.

— Расскажи, что там с тобой приключилось после включения Крота…

— Ничего особенного, — ответил я, — очнулся здесь же, на Камчатке, только километрах в ста севернее Вилючинска. Возле лепрозория…

— Вот кстати, насчет лепрозория — что он тут делает? Никогда до этого не слышал про них… лепру же победили много лет назад, еще до войны, тогда же все эти заведения и закрыли.

— Получается, что победили, да не целиком, — ответил я, — точнее целиком, но не полностью. И заведений таких по стране штуки три еще точно стоит.

— Ладно, — потер он кулаками глаза, — давай дальше — что там у тебя в лепрозории стряслось?

— Точно не скажу, но могу предположить — ракетчики из Плесецка или откуда они там пуляют, из Андермы что ли… так вот, они в очередной раз промазали и попали точнехонько в центр лепрозория…

— И как же ты уцелел?

— Так мы в бункере спрятались, — ответил я, — после сигнала воздушной тревоги.

— Ясно, и что потом?

— Потом мы выбрались из бункера, увидели, что все вокруг лежит в развалинах и сбежали на БТРе, вроде все… хотя нет — в Петропавловске мы наткнулись на здание института, который точь-в-точь, как наш с тобой родной ИППАН… а напротив него медучреждение, очень похожее на психушку на нашей улице Луначарского.

— Да, я знаю, — рассеянно ответил он, — это Акустический институт и тубдиспансер. Твою подругу, кстати, я не знаю, а вот эти двое других мне знакомы — это ведь американец и китаец из Гонконга, верно?

— Верно, — подтвердил я, — однако теперь твоя очередь колоться пришла — что там с тобой приключилось после того выстрела с Крота?

— Я вернулся в Нижнереченск, — ответил он, — в свой институт. Потом были разные приключения, не очень интересные, но в итоге оказался в 2023 году, но в другой реальности, где СССР еще живой…

— Как интересно, — задумался я, — выходит, и я теперь в том же времени… и как тут, в альтернативном Советском Союзе-то?

— Прикольно, — ухмыльнулся он, — у каждого гражданина страны в левую руку вшит чип с данными о нем… в том числе и о платежном счете. Платят тут прикладыванием запястья к считывателю, и денег на счетах очень прилично у каждого… они тут кредитами называются, деньги…

— Здорово, — отозвался я, — а еще что нового?

— Антигравитацию здесь освоили, так что обычных транспортных средств почти не осталось, все по воздуху плавают.

— А наш БТР как же?

— На периферии осталось некоторое количество несписанной техники…

— Понятно. А как же ты опять на Камчатке оказался, из своего Нижнереченска-то?

— Очень просто, — он встал, подошел к окну и продолжил оттуда, — подписал контракт на службу в вооруженных силах… меня и послали в горячую точку.

— Это Камчатка что ли горячая точка? — удивился я.

— Ну да, — обернулся он, — еще какая горячая… огненная просто.

— Ну-ка, ну-ка, — поудобнее уселся я, — поподробнее про Камчатку. Всегда же это было тихое спокойное местечко с вулканами, гейзерами и красной икрой. Даже исправительно-трудовых заведений здесь ни одного не имелось, сколько я помню. Что такое с ней приключилось, с Камчаткой?

— Все просто, Камак, — сел он на свое место, — на Камчатке лет 10 назад обнаружили богатейшие залежи нефти и газа, но это еще полбеды.

— А вся беда в чем, в золоте? — высказал я такое предположение.

— Нет, золота здесь немного, да и вычерпали все жилы почти до нуля, — любезно сообщил он мне, — дело в уране… обнаружили два месторождения с совершенно диким выходом, обычно же, если урана в руде полпроцента, это отлично, а уж один процент вообще супер, таких шахт в мире 3–4 штуки. А здесь, прикинь, два с половиной в одном месте и три в другом. И объемы добычи оцениваются так, что на полсотни лет хватит.

— Здорово, — только так я и смог отреагировать, — а что, в этом обновленном мире уран так же высоко ценится, как и в старом?

— Да, — кивнул он головой, — даже выше. Тут он помимо энергии используется для производства того самого антигравитата, о котором я уже упоминал.

— Так-так, — пробормотал я, — причина конфликта более-менее нарисовалась, но остались неясны движущие силы. Какие же стороны противостоят сейчас в этой горячей точке — это не очень доступно…

— Объясняю на пальцах, — забарабанил он ими по столешнице, — первая сторона центральная власть, вторая местные нацменьшинства, которых горячо поддержали некоторые соседние страны. Так понятно?

— Так это чего, чукчи что ли восстали? — искренне удивился я, — они же всю дорогу тихие-мирные были, в анекдотах только вплывали иногда.

— Не только чукчи, — поправил меня он, — а еще и коряки с ительменами. И примкнувшие к ним якуты и нивхи. Оружия у них вдруг оказалось немеряно, и оба урановых месторождения они заняли очень быстро. Так что теперь идет вялотекущий конфликт с примерно равными шансами у сторон…

— Мда… — только и смог ответить я, — а с этими Тремя братьями чего? Тоже чукчи завалили?

— Разбираемся, — буркнул он, — может они, может напрямую из третьей страны.

— А почему народу в Петропавловске почти что нет? — продолжил я бомбить его насущным, — весь город проехали, трех-четырех только видели, да и те перебежками передвигались.

— Все потому же, — устало ответил я-второй, — городская застройка сейчас это зона повышенной опасности, кто не сумел убраться отсюда на Большую землю, рассредоточились по селам и поселкам.

— Выходит, что не все так гладко в обновленном СССР-то, — заметил я, — да, а руководит-то страной сейчас кто?

— Ты будешь смеяться, но единоличного лидера нет, они там сменяются каждый год по расписанию, двенадцать их кажется… как апостолов.

— Но этих двенадцать-то наверно выбирают?

— Это да, раз в те же двенадцать лет какие-то выборы проводят, я не вникал…

— А еще что нового в твоем… ну то есть уже в нашем мире?

— Много чего… например свободный доступ в интернет без всяких посредников — через ту же встроенную микросхему.

— Да, это удобно, — не смог не согласиться я, — а если она возьмет и сломается, микруха эта? У нас в ИППАНе они очень легко горели.

— Сейчас более надежная микроэлектроника, — объяснил он, — а если вдруг случится что, то замена производится в течение суток. Тут все задублировано не один раз, такую же симку встроят с теми же самыми данными.

— Здорово… однако главный вопрос — что мы сейчас будем делать?

— Ты не знаю что, — потер он виски, — а я буду продолжать боевое охранение основных точек Петропавловска. Кстати, вот эта подруга, что с вами приехала — кого она мне напоминает, не подскажешь?

— Подскажу — Нинку Брагину из нашего отдела она тебе напоминает, если помнишь такую…

— Точно, — хлопнул он себя по лбу, — но не на сто процентов… родственница что ли?

— Вроде бы сестра, — ответил я, — только не родная, а двоюродная.

И на этом наш разговор прервался распахнувшейся настежь дверью. Мы синхронно перевели взгляд в том направлении и увидели там трех богатырей — Генриха Готлибовича Горлумда, Семена Наумыча Гинденбурга, а сбоку пристроился Аскольд Букреев. Все из нашего института, все бодрые и румяные.

— Аскольд? — спросил я его, — а ты-то что тут делаешь?

— То же, что и все остальные, — буркнул он, не вдаваясь в дальнейшие подробности.

Эта троица зашла внутрь и расположилась в разных концах кабинета, причем Аскольд остался сторожить дверь… а в руках у него, между прочим, был АКМ со складывающимся прикладом.

— Ну что, поговорим, наконец, о делах наших насущных? — спросил Наумыч, ловко закуривая сигаретку из пачки.

— Давайте поговорим, — как-то не сговариваясь ответили мы вместе с двойником.

— Если коротко, ребятишки, — продолжил уже Горлумд, — то эксперимент заканчивается сегодняшним днем…

— А почему не завтрашним? — задал глупый вопрос я.

— Потому что потому заканчивается на у, — недовольно парировал он, — и сейчас настает время Ч… ну или время Х — это кому как нравится называть.

— И что должно произойти в этот Х? — спросил мой двойник.

— Увы, но одного из вас надо деактивировать не позднее полуночи…

— А если не деактивируете, тогда что? — задал я еще один глупый вопрос.

— Тогда много чего, объяснять не буду, — опять отмел он мои вопросы в сторону. — А до начала процесса деактивации нам надлежит выбрать, кого именно.

— Голосованием что ли? — спросил я, уже ни на что не надеясь.

— Можно разными способами, — не стал на этот раз уходить от ответа Горлумд, — я предлагаю подбросить монетку — орел, значит тебя деактивируем, решка — его.

— Откуда здесь монетки, у вас же все по вай-фаю платится, — зачем-то зацепился за этот пункт я.

— Специально для такого случая припас одну, — и Горлумд вытащил из кармана обычный советский пятак, даже на вид очень сильно потертый. — Согласны?

Мы с двойником переглянулись, причем я незаметно подмигнул ему.

— Согласны, — ответили мы опять же в унисон.

— Бросаю, — ответил Готлибович.

— Э, нет, — остановил его я, — пускай вот он кинет, — и указал на Аскольда, подпиравшего дверной косяк.

Психиатр молча передал тому пятак, и тот, недолго думая, щелкнул большим пальцем, придав монете вращательное движение. Она пару секунд повисела в воздухе, после чего приземлилась прямиком в щель между половицами, ребром вверх.

Конец седьмой книги

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN. Можете воспользоваться Censor Tracker или Антизапретом.

У нас есть Telegram-бот, о котором подробнее можно узнать на сайте в Ответах.

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Младший научный сотрудник-7

Content

Младший научный сотрудник-7

Глава 1 Разговор с телевизором

Глава 2 Манильское СИЗО

Глава 3 Привнесенные обстоятельства

Глава 4 Тепло сейчас в Маниле

Глава 5 Ниточки и иголочки

Глава 6 Нижнереченские страсти

Глава 7 Вива Куба

Глава 8 Вива Куба-2

Глава 9 Манила и подполье

Глава 10 Наумыч и Горлумд

Глава 11 Зина-корзина

Глава 12 Гавана и гаванки

Глава 13 Манильские партизаны

Глава 14 Прощай, Гавана

Глава 15 Прощай, Гавана-2

Глава 16 Робинзон Балашов

Глава 17 Здравствуй, Родина

Глава 18 Здравствуй Родина-2

Глава 19 Канкун-Манила

Глава 20 Эх, Манила

Глава 21 Вилючинск

Глава 22 Раздвоение

Глава 23 Аннигиляция

Глава 24 Параллельная жизнь

Глава 25 Два Петра

Глава 26 Колючая проволока

Глава 27 Заводской район

Глава 28 Колючая проволока-2

Глава 29 Тайны сберкассы

Глава 30 Эх, Камчатка

Глава 31 Накопил и машину купил

Глава 32 Новый мир

Глава 33 Вулканы

Глава 34 Неназначенная встреча

Nota bene