Неправильный боец РККА Забабашкин

Глава 1

Трудное решение

Ссылка на первую книгу серии: https://author.today/work/329362

От автора

Все происходящие в книге события и герои вымышлены. Любые совпадения имён, мест и событий случайны.

* * *

Аннотация: Аннотация: Война — странное место. Время здесь, кажется, сжимается в сотни раз. Мне казалось, что я прожил целую жизнь. Меня пытались убить, и я убивал сам, чтобы выжить. Грязь не пачкала, а очищала, героические свершения казались обыденностью. Кто-то скажет, что так не бывает, но я не желаю им попробовать повторить мой путь. Город захвачен, вокруг немцы и остается лишь ждать милости судьбы… Но я не собираюсь ждать! Враги выучат мою фамилию и будут повторять в ночных кошмарах! Скоро к ним приду я — боец РККА Забабашкин!

* * *

Глава 1. Трудное решение

Утренний ветер завывал, словно бы чувствуя плач моей души. А через несколько мгновений свою боль по происходящему ливнем слёз низвергли небеса.

Масштаб разворачивающейся на наших глазах трагедии подавлял и обескураживал. Разум, видя ужасную катастрофу, метался и не мог найти ответ на извечный вопрос: «Что же теперь нам делать?»

Происходящий сейчас трагичный разгром наших войск вызывал жгучую боль в груди и бессильную злобу на врага.

Мы стояли у полувековой сосны рядом с лейтенантом госбезопасности Воронцовым и видели весь ужас складывающейся ситуации. И, что хуже всего, понимали, что противопоставить происходящему краху хоть что-нибудь мы попросту не в силах.

Колонны врага, атакующие несломленный город с четырёх сторон, не оставили шансов остаткам советских войск, которые когда-то назывались дивизией.

— Что, что же нам делать? — прозвучал голос, который, вроде бы, принадлежал Воронцову, а может быть, это говорил я.

И кто бы ни задал этот крайне важный вопрос, мы оба понимали, что он был риторическим. Ничего поделать мы не могли и, имея в своём арсенале одну винтовку с десятью патронами, пару гранат и один нож, невольно становились сторонними наблюдателями.

Присев на корточки, мы смотрели за тем, как в менее чем полукилометре от нас на опушке леса разворачивается, строясь в боевые порядки, лёгкая механизированная колонна, которая, выйдя из леса со стороны городка Листовое, идёт на штурм города Новск — города, который вопреки всему держался уже несколько дней, находясь в полном окружении.

С севера, со стороны города Прокофьево, враг атаковал через лес, стремительно приближаясь к нашим позициям. И в этом не было ничего удивительного, ведь с той стороны из-за неимоверной нехватки людей оборона у нас отсутствовала. Разве что один КПП, в котором находилось два красноармейца, составляли весь наш оборонительный рубеж на том фланге.

Со стороны города Троекуровска перегруппировавшийся враг, объезжая разбитую бронетехнику, также жаждал реванша. И хотя те войска были нами изрядно потрёпаны, тем не менее, даже без поддержки артиллерии, которую я уничтожил, они неуклонно шли вперёд.

Но самая многочисленная колонна врага, что насчитывала более ста единиц техники, шла с юга, со стороны города Чудово, который считался нашим номинальным тылом. Теперь не было сомнений в том, что Чудово захвачено. Правда, появление такого количества танков и бронетранспортёров говорило о том, что, в отличие от прошлого варианта истории, немцы не пошли в атаку на Ленинград, а вынуждены были развернуться и ударить по непокорённому Новску с востока.

Четыре колонны гитлеровцев, в общей сложности более трёхсот машин, одновременно наступали на город, который обороняли не более сорока человек, большинство из них было ранено.

— Что же нам делать⁈ — в который уже раз завис вопрос в воздухе.

Но и в этот раз никто из нас не смог найти на него ответ. И всё потому, что ответа на этот вопрос не было и быть не могло. Противопоставить хоть что-то такому количеству противника нашим войскам попросту было нечего.

Не было ни людей, ни техники, ни сил. Дивизия больше двух недель отступала и дралась в окружении. Люди были истощены и измотаны боями. Люди были на грани срыва. Все надежды на то, что к нам придёт подкрепление, рухнули тогда, когда мы получили первую информацию о потере города Чудово, а, значит, оказались в кольце. Но, даже невзирая на это, обескровленная дивизия из последних сил, сжав волю в кулак, сумела остановить немецкое наступление и разгромить колонны врага, которые нас превосходили в огневой мощи, количестве бронированной техники, танков и численности личного состава.

Но, увы, сейчас стало очевидно, что этого всего оказалось мало.

— Немного не успели, — наконец пришел в себя Воронцов.

— Не успели, — согласился с ним я и, смотря на солдат противника, сидящих на танках и бронетранспортёрах к нам спиной, предложил: — Может, грохнуть хотя бы пяток-другой? Ведь десять патронов у меня есть.

Сказал и сам понял, что толка от этого не будет практически никакого. Даже если отстреляю все патроны, на судьбу захватываемого города это никак не повлияет. А вот полный расход скудного боезапаса из нас сразу же автоматически сделает беззащитных жертв.

Лейтенант госбезопасности это тоже прекрасно понимал, а потому покачал головой и прошептал:

— Отставить! Всё кончено. Уходим отсюда подальше, а то, не ровен час, нас заметят.

Пригибаясь, насколько это было возможно, я, уклоняясь от кустов и веток, всё время норовивших ударить по больному лицу, следовал за командиром, а сам размышлял над тем, как именно нам нужно будет поступить, чтобы спасти тех, кто уцелеет и попадёт в плен.

«И Алёна ещё в госпитале осталась, — терзался я. — Что с ней сделают эти подонки, когда вместе с другими медсёстрами она окажется у них в руках, даже представить себе не могу!»

В голове действительно не мог уложиться весь ужас происходящего, а потому, когда мы углубились в лес на довольно внушительное расстояние, я остановился и поинтересовался у Воронцова о наших дальнейших действиях.

— Лёша, мне самому трудно и противно это говорить, но у нас нет другого выхода, кроме как попробовать догнать обоз и следовать дальше с ними. Это единственное верное решение в данный момент. Любое другое будет сравнимо с самоубийством, — ответил чекист, с грустью посмотрев на меня.

— А наши, что уцелеют? С ними как? С медиками? Они же могут выжить. И им нужна будет наша помощь, чтобы вырваться из плена, — сказал я, прекрасно понимая, что тот уже всё решил.

— Пойми — всё кончено. Немцев в десятки, сотни раз больше. Ты прислушайся, — он кивнул в сторону Новска, — стрельба почти стихла. Ты же, думаю, понимаешь, что это означает.

Я прислушался и был удивлён, что, действительно, ни взрывов снарядов, ни звуков стрельбы, ни рычания моторов, ничего этого не стало слышно, хотя мы отошли не так далеко. Только шум леса, ветра и дождя, который вроде бы вновь стал усиливаться.

Воронцов увидел, что я стою в нерешительности, поправил повязку на плече и, подойдя ближе, сглотнув, произнёс командным голосом:

— Боец Рабоче-крестьянской Красной армии Забабашкин, ты сделал всё, что мог. И теперь я приказываю тебе: отступать и возвращаться на воссоединение с обозом, — он вновь сглотнул и прохрипел: — Мне чего-то совсем плохо, так что, если что, приказываю тебе меня оставить, а самому искать наших. Ты слышишь⁈ Я приказываю!

Его хриплый голос усталого и замученного болью человека на меня никакого глубокого впечатления не произвёл. Более того, я даже захотел хохотнуть от несуразности и искусственности момента. Это было как-то нелепо, что ль. Мне показалось, что он говорит мне не как живому человеку, а, как будто я какой-то робот, программирует меня.

Но потом я понял, сколько чувств, эмоций и сил он вкладывает в эти слова, и у меня защемило сердце.

Воронцов не был трусом, он был готов умереть за Родину при необходимости в любой момент, но он здраво оценивал происходящее и, даже почти не имея сил, думал не о себе, а, как настоящий командир, об общем деле и целесообразности. И было очевидно, что эта целесообразность подсказывала ему, что смысла нам соваться сейчас в город и просто так умирать нет.

Я это прекрасно понимал и был благодарен за это ему.

Однако, несмотря на приступ сентиментальности, я всё же решил возразить:

— Нельзя бросать наших. Наверняка там есть выжившие. Надо их освободить.

Воронцов посмотрел на меня, как мне показалось, с сожалением и, вздохнув, уставшим голосом ответил:

— Я же тебе говорю: это не в наших силах. Всё, разговор закончен.

И эта его категоричность мне не понравилась, потому что я как раз только-только разговор этот начал.

А потому я, разумеется, несмотря на его недовольство, продолжил свою мысль:

— Мы же пока даже не предприняли ничего. Как ты можешь заранее знать, что в наших силах, а что нет?

— Да тут и пробовать нечего, — нахмурился он. — Ты видел, сколько немцев там? Что мы — две забинтованные мумии, с ними сможем сделать?

— Я не знаю, — честно признался я. — Но думал, что мы что-нибудь придумаем.

— Что придумаем? Как вдвоём всех немцев разбить?

— Ну, типа того… Думал, может быть, партизанами станем, как Денис Давыдов.

Чекист уставился на меня как на инопланетянина. Потом прокашлялся и, вероятно, вспомнив, что я получил не только ранения в голову, но и с десяток контузий, более мягким голосом сказал:

— Давыдов, это который в 1812 году французов бил? Ну ты и вспомнил, — он улыбнулся. — Мальчишка, книжек начитался и решил партизаном стать. Гитлера вместо Наполеона побить.

— А хоть бы и так. Какая разница кого в землю класть — француза аль немчуру? Земля — она всех примет, — принимая вызов, резонно заметил я и, видя, что визави находится в нерешительности, уточнил: — Так ты партизанить не хочешь, что ль?

Тот вновь на меня изумлённо посмотрел, а потом тяжело вздохнул и, потерев себе лоб, произнёс:

— Послушай, Алёша, это тебе не роман «Война и мир». Тут нет мира — одна война. А война — она, брат, построена на преимуществе. Есть у тебя преимущество над противником, ты побеждаешь. А если нет, то на нет и суда нет. Понял? Ну а что касается того, что ты предлагаешь стать партизанами, то это, брат, идея бесперспективная. Партизаны не могут действовать без снабжения и поддержки местных жителей. У нас с тобой нет ни одного из этих важнейших пунктов. Поэтому, в лучшем случае, мы с тобой можем стать диверсионной группой. Но и это нам не по плечу, потому что мы, мало того, что без оружия, еды и боеприпасов, так ещё и еле-еле держимся на ногах. Ты посмотри на себя, на нас. Ну какие мы с тобой диверсанты⁈

Я снял очки, потёр ладонью глаза, затем куском бинта, что болтался у правого уха, протёр стёкла, вернул очки на место и осмотрел с ног до головы чекиста, который и сам был на пятьдесят процентов замотан в бинты. Зрелище было одновременно печальное и жуткое, потому что бледный человек в грязных бинтах не мог вызвать других эмоций. Перевёл взгляд на себя, замотанного на девяносто девять процентов в когда-то белые, а сейчас чёрно-зелёные тряпицы, и согласился с Воронцовым, что на диверсантов мы пока не тянем.

«Да, ему действительно сейчас не до партизанщины. А потому нужно будет догнать обоз и оставить его там. Самому же вооружиться хорошенько и уже после этого вернуться сюда, — кивнув чекисту, мол, согласен, подумал я. — А как вернусь, то найду способ пробраться в город и освободить наших бойцов, медиков и Алёну. Если быстро пойдём, часа за три обоз догоним. Там часок отдохну и бегом назад. Под вечер буду тут. А уж ночью в город и проникну, благо в темноте я вижу не хуже, чем днём».

Мой кивок Воронцов понял как надо и, посмотрев по сторонам, спросил:

— Ты не помнишь, мы идём в правильном направлении? По этой же дороге шёл наш обоз?

Я сфокусировал зрение и, рассмотрев колеи, оставленные телегами, сказал, что по этой, после чего мы пошли в чащу леса.

На душе скребли кошки, но я понимал, что чекист прав в главном — с десятком патронов ничего путного мы сделать белым днём точно не сможем.

«Мне нужно получить преимущество, которое может быть достигнуто только в тёмное время суток. Поэтому сейчас, когда всё видно на километры в любую сторону, рыпаться к Новску смысла нет. А потому пока стоит задача обеспечить себя оружием и продовольствием, а уж после этого можно будет и попартизанить немного, — размышлял я. — Сейчас лето, а потому в лесу есть где укрыться и даже пропитание найти. А, значит, нужно быстренько догнать обоз, оставить там Воронцова, забрать с собой для подстраховки Садовского, побольше патронов и гранат, взять еды и с этим арсеналом пробраться в город и найти Алёну. Вот только бы наш обоз догнать».

А сделать это нам было очень непросто — прямо говоря, тяжело это было сделать. Ни я, ни чекист идти быстро попросту не могли. И хотя шли мы по тропе, по которой проехали телеги, тем не менее, продвигаться было всё равно очень трудно. Да, к тому же, многочисленные раны с не менее многочисленными контузиями давали о себе знать постоянными приступами боли, расходящимися по всему телу.

Но идти было надо, и мы шли вперёд.

— Лёш, — где-то, через полчаса негромко позвал меня Воронцов. Я не ответил, потому что не было на это сил. Но он, посчитав, что я его услышал, продолжил свою мысль: — Я тут посчитать решил. И знаешь что насчитал? — я вновь не ответил, а он вновь на это не обратил внимание. — Поэтому спросить тебя хочу. Ты вот сколько врагов за сегодняшний день положил?

На этот раз больше он ничего говорить не стал, явно собираясь дожидаться моего ответа.

Морочить себе голову ненужными подсчётами мне не хотелось, и я честно ответил:

— Не знаю. Я подсчётов не вёл.

— А ты посчитай, всё равно нам с тобой ещё долго идти. Так что посчитай, — настаивал он.

— Не хочу. Это долго и муторно.

— А ты напрягись. Я же не ради праздного любопытства прошу, а ради дела!

— И как твоему делу поможет число уничтоженных мной немцев?

— Не моему, а нашему — общему делу, — поправил меня визави.

— Хорошо. Пусть так. Но всё равно я не понимаю связи и логики, — сказал я.

— А я тебе скажу эту логику, но чуть позже. А сейчас давай, помоги мне сделать подсчёт.

— Считай сам, раз тебе надо. А я скажу, так оно или нет, — вздохнул я, понимая, что от Воронцова так просто не отделаешься.

И тот приступил к подсчётам.

— Ну вот смотри, когда ты стрелял из засады непосредственно по колонне, ты уничтожил, будем считать, по меньшей мере, сто гитлеровцев. Конечно, скорее всего, ты их перестрелял гораздо больше, ведь ты не только из мосинки стрелял, но и из ПТР, уничтожая танки и бронетранспортёры вместе с экипажами. Но пусть для ровного счёта будет сто солдат противника. Далее, не менее двадцати гадов ты положил у места засады в лесопосадке. Я сам видел, как они валялись вокруг твоей позиции, на которой находился ты. Также ты уничтожил около тридцати человек пехоты противника в картофельном поле. Потом ликвидировал личный состав батареи — это человек сорок. И миномётчиков — это ещё сорок человек. Ну и так — по мелочи. И это всё за половину дня. Ты понимаешь, к чему я клоню?

— Надеюсь, не к тому, что если за полдня у немцев минус двести пятьдесят безвозвратных потерь, то за полный день будет полтысячи. А если ещё взять сверхурочные, то вообще под шестьсот человек может выйти, — как мог, улыбнулся я в ответ на фантазии чекиста.

— Ты зря ёрничаешь, я как раз к этому и клоню.

— И напрасно ты это делаешь. Мои утренние исполнения — это чистая случайность — стечение обстоятельств. Такого каждый день не сделаешь.

— Почему же не сделаешь? Немцев, вон, — он откинул голову назад, показывая направление, — куда ни плюнь, обязательно в какого-нибудь гада попадёшь.

— Да при чём тут это?.. Я говорю не про количество вероятных целей, а про то, что мне сегодня просто повезло, — пояснил я.

— Не надо преуменьшать свои заслуги, — не согласился со мной командир. — Ты и до этого две колонны танков и их экипажи расстрелял, да о тех, что в грузовиках и броневиках были, забывать не стоит. Да ещё и самолёты сбил. Так что там тоже не менее двух сотен на твоём счету было. А это значит, что две-три сотни уничтоженных противников в день для тебя — это не предел, а норма. И вот именно по этой норме я и ориентировался в своих расчётах.

— И что ты там насчитал?

— А то, что если в день ты будешь ликвидировать среднюю норму — двести пятьдесят солдат врага, то в месяц ты уничтожишь семь с половиной тысяч, а в год девяносто тысяч противников. Как известно, армия врага, которая вторглась на нашу землю, насчитывает более пяти миллионов человек. И получается, что если у нас таких Забабашкиных, как ты, будет всего семьсот человек, то война и года не продлится. Ты понял, куда я клоню?

— Понял. И могу продолжить за тебя, — сказал я и постарался как можно ближе скопировать хриплый бас Воронцова: — И если таких Забабашкиных у нас будет не тысяча, а десять тысяч или даже сто, то война продлится один день.

— Вот, — закивал он, — ты всё правильно понял. Правда, опять съёрничал, превращая мою идею в буффонаду. Но всё же мысли твои двигались в правильном направлении.

Понимая, что этот разговор обязательно заведёт куда-нибудь не туда, решил немного поутихомирить не на шутку разыгравшуюся фантазию визави.

— Товарищ лейтенант госбезопасности, ты забываешь, что таких Забабашкиных у нас не тысячи, а миллионы, которые бьются с врагом не менее, а быть может, даже и более отважно, чем один конкретный Забабашкин в виде меня.

— В этом ты прав, — не повёлся чекист. — Но ты не совсем, наверное, понял, о чём я говорю. Я говорю об усовершенствовании наших красноармейцев.

— Ага, а я говорю, что это всё фантастика.

— И совсем нет, — не согласился визави. — Просто ты молод, и тебе кажется, что всё это невозможно. А моё поколение привыкло ставить высокие цели и, несмотря ни на что, добиваться своего.

— И как ты собираешься добиться того, чтобы таких, как я, стало больше? Клонированием? — хохотнул я и осёкся.

«Что-то не то я говорю. Какое ещё клонирование? До него ещё лет семьдесят. И то в зачаточном состоянии будет!».

Но мою фразу Воронцов услышал по-своему.

— При чём здесь колонии? У гитлеровской Германии из капиталистических стран, наверное, колоний меньше всего. Но это им не помешало захватить всю Европу и напасть на нас. Что же касаемо вопроса увеличения таких снайперов, как ты, то я считаю, что тебя нужно немедленно начать изучать.

Мне моментально представились белые стены, операционный стол, хирургические инструменты и я, привязанный к этому столу, лежу под ножом у нескольких врачей, что решили меня препарировать. Не так просто, конечно же, они решили это сделать, не для удовольствия, а для дела. Однако хоть и для дела, а умирать вот так, как лягушка под скальпелем Базарова, я не хотел. А потому ответил крайне лаконично:

— Ни хрена у тебя, товарищ лейтенант государственной безопасности, не выйдет, ибо изучать себя я не дам.

— Но почему? Ведь это нам поможет! Это же откроет гигантские перспективы. Ведь у тебя же, кроме снайперских способностей, ещё есть дар видеть в темноте. Почему ты не хочешь помочь стране?

Я хотел было объяснить ему всю свою теорию насчёт скальпеля, но вместо этого решил отделаться народной мудростью:

— По кочану!

— Но ты не понимаешь, — хотел было продолжить убеждения Воронцов.

Но я его перебил, шикнув:

— Тихо! Присели! Впереди движение!

Воронцов привык мне доверять, поэтому с небольшим стоном сразу же опустился на корточки. А я, пригнув спину, пробежал чуть вперёд, туда, где лесная дорога сворачивала влево. Выглянул из-за ствола большого дерева и сфокусировал зрение. Через пару секунд ко мне подполз на четвереньках чекист, и я ему доложил обстановку:

— Лошадь, запряжённая телегой.

— Что за лошадь? — запыхавшись поинтересовался тот.

— А я почём знаю? Знаю, что не Манька, и едет не аллюром, — ответил я, но потом, поняв, что мой «профессиональный» жокейский жаргон чекист не понимает, пояснил более понятно: — Короче, обычная лошадь шагает.

— Гм, вот как, гм, понятно, — негромко кашлянул Воронцов и поинтересовался: — А ещё что-нибудь, кроме животного, видишь?

— Ага, в телеге сидят два гражданских мужика и немецкий солдат.

— Гражданские? Они связаны? Это пленные? Куда их везёт немецкий солдат? Может быть, на расстрел?

Я присмотрелся, увидел на рукавах каждого из мужиков белые повязки и проскрежетал:

— Было бы неплохо, если бы немец их действительно вёз на расстрел и таки грохнул.

— Ты что несешь, Алёша⁈ Это же мирные советские люди! Как ты можешь вообще такое говорить⁈ — возмутился полушёпотом лейтенант государственной безопасности.

— Никакие это не советские люди, — сказал я и рассказал чекисту о повязках.

Тот выслушал, удивлённо посмотрел на меня и, заметно посмурнев лицом, спросил:

— Ты хочешь сказать, что это полиция, которую немцы создают из лояльных к ним местных жителей?

— А ты таких уже видел? Доводилось сталкиваться?

— Нет. Но у меня есть информация, что на оккупированных территориях немцы создают для охраны и наведения порядка подобные вооружённые подразделения. И как раз они носят белые нарукавные повязки с надписью «Polizei». Что означает — полиция.

— У этих именно такие повязки и есть. И, судя по тому, как непринуждённо они сидят рядом с солдатом Вермахта, и каждый из них имеет при себе винтовку, нет сомнения в том, что это и есть те самые полицаи.

— Вот же твари, — проскрежетал зубами Воронцов. — А ещё что видишь?

— Кроме них, в телеге стоят два бидона, лежит несколько тканевых тюков и большой чан, вероятно, с едой.

— А куда они едут?

— А я почём знаю? По идее, их путь лежит сейчас почти туда, куда и наш — на юго-восток, в обход города Листовое. А потому спрошу тебя, товарищ Воронцов, как на духу, со всей комсомольской решительностью: ты есть хочешь?

Глава 2

Неожиданная встреча

Воронцов мой намёк понял, немного нервно почесал себе подбородок и переспросил:

— Гм, есть захотел? А ты что удумал сделать? Напасть на них собрался?

— А чего с ними ещё-то делать, раз они у нас под носом крутятся? Да к тому же с возможным запасом еды, — ответил я и пояснил замысел: — Неожиданно нападём и избавим мир от нечисти. Нам за это мир только спасибо скажет. А мы позавтракаем, ну или пообедаем.

Чекист посмотрел в сторону, откуда должна была с минуты на минуту появиться телега, и замотал головой.

— Зачем нам рисковать? Если очень хочешь есть, можно ягод и орехов набрать. Ими вполне можно подкрепиться и утолить голод.

— От орехов сыт будешь далеко не так, как от наваристого супа. А что-то мне подсказывает, что именно подобный суп или бульон находится у полицаев в телеге.

Мой спутник нахмурился. По его лицу было видно, что он моё предложение об экспроприации не поддерживает.

Поэтому пришлось изменить тактику общения и указать на более важный аспект:

— Неужели тебе не интересно, куда они держат путь?

— А нам что до этого? — не понял тот.

— Как это что? Метров через пятьсот они выйдут на ту колею, которую оставил наш обоз. Вскоре наши дороги с ними пересекутся. А это значит, что они двигаются туда же, куда и мы. И при этом везут с собой не только еду, но и ещё какую-то поклажу. Ведь не просто же так они туда-сюда катаются. Явно дело у них там.

— Лёш, а ведь получается, что они едут в том же направлении, в котором и наш обоз ушёл, — наконец понял смысл моих слов чекист. — Но не могут же они его преследовать. Ты же говоришь, они не спеша едут. Да и мало их.

— Согласен. Поэтому я и предлагаю выяснить у них, куда эта дорога ведёт, и зачем они по ней едут. Грохнем всех и выясним, — подвёл черту я, а затем, поняв как нелепо моя последняя фраза прозвучала, поправился: — Не всех ликвидируем, конечно, а только двоих — нам ведь нужен «язык», который ответит нам на все интересующие нас вопросы.

Чекист согласно кивнул.

— Ты сказал, там их трое? Кто из них будет «языком»?

— А вот давай об этом и подумаем. Монетку кидать не будем, а просто прикинем в уме, кто из них для нас будет более ценен.

Воронцов не возражал, и я продолжил анализировать.

— Нам нужен не только тот, кто знает текущую обстановку, но и тот, кто знает местность, и что вообще происходит вокруг. А это значит, что в приоритете становится местный житель. Таким образом, немец из сомнительного счастья попасть к нам в плен выпадает. Значит, претендентами становятся только полицаи. Один молодой, здоровый бугай — лет двадцати восьми-тридцати. Другой щуплый поживший старичок в очках. Ему на вид лет под шестьдесят.

Старина Дарвин, будь он здесь, сказал бы, что по всем законам эволюции и естественного отбора больше шансов на жизнь должно было бы быть у молодой и здоровой особи. Но в данном случае его фантастическая теория в очередной раз должна будет подвергнуться жёсткой критике и быть полностью отклонена, как несостоятельная. И всё дело в том, что здоровая и молодая особь нам в качестве пленного на хрен не нужна. И всё потому, что данная здоровенная детина в лёгкую сможет справиться с двумя полуживыми гостями из фараонского саркофага. А потому, несмотря ни на какие продвинутые теории, на практике эта здоровая особь на встречу с заждавшимися в аду чертями, как только появится возможность, будет отправлена сразу же вслед за немчурой. И получается, что в живых, — тут я уточнил, — покамест, на время, мы оставим полицая в летах. Он нам и расскажет всё что надо, и в случае ЧП никакого серьёзного сопротивления нам — замотанным в бинты полуинвалидам, оказать точно не сможет.

Мои логичные доводы лейтенанта госбезопасности устроили, и он начал разрабатывать план нападения.

Но я его остановил, сказав, что план у меня давно есть, а вот времени на обсуждения и дискуссии у нас нет.

Поэтому быстренько рассказал ему то, что от него требуется, и, отобрав нож, выгнал на дорогу. А потом, прикинув скорость движения лошади и расстояние, с которого он будет замечен, показал место, где ему нужно встать у сосны и, держась за неё, создавать впечатление о неспособности двигаться дальше и сопротивляться.

Сам же я в это время стал лихорадочно засовывать под бинты стебли сырой травы и сорванные ветки, одновременно жалея, что за всё то время, пока нахожусь на войне, я так и не смог сделать себе нормальный маскхалат.

Дислокация Воронцова именно у дерева, а не на дороге, была выбрана для перестраховки. Был небольшой шанс, что противник решит не возиться с раненым и сразу, как только заметит врага, начнёт по нему стрелять. Тогда, по задумке, ствол сосны должен будет хоть как-то на время защитить командира от случайной пули.

Но всё же в большей мере я рассчитывал на то, что любопытство и возможный профит от пленения сотрудника НКВД, который они в случае успеха без сомнения получат от своих хозяев, победит чувство кровожадности, и сразу, без предупреждения, они стрелять по чекисту не будут.

И нужно сказать, что в своих прогнозах я не ошибся.

Одиноко бредущий усталый безоружный командир НКВД не мог не заинтересовать троицу.

Увидев его, они вначале опешили, навели на него стволы, а затем огляделись по сторонам и, никого по близости не увидев, расслабились.

— «Ком!» «Ком!» — начал показывать рукой немецкий солдат.

А молодой в гражданке, засмеявшись, оскалился:

— Ну-ну, иди сюда, комиссарик, сейчас мы с тобой проведём политинформацию.

Один лишь сидевший рядом с ними старик ничего не сказал и даже не улыбнулся, а лишь сжал винтовку понадёжней.

То, что враги всё своё внимание сконцентрировали на Воронцове, было именно тем, что мне и требовалось.

Так как их телега остановилась почти напротив меня, по траве, маскируемому звуками ветра и дождя, мне предстояло преодолеть не более десяти метров.

И я сделал это вполне себе бесшумно. А когда подошёл почти вплотную, фактически одновременно нанёс удар ножом в спину здоровяку в гражданской одежде, а правой ногой «маваши» в голову седовласому. На это ушло менее секунды, после чего свой нож получил в грудь под сердце поворачивающийся на шум немецкий солдат.

Вся операция вместе с подходом к телеге заняла не более десяти секунд, и мне показалось, что Воронцов не то, что испугаться не успел, но и вообще не понял, когда всё закончилось. Он, согласно плану, так и продолжал стоять, держась руками за сосну и смотрел себе под ноги.

Пришлось позвать командира.

— Товарищ Воронцов, «ком цу мир». Те, кто нам не нужен, уже в адском котле варятся. А один пока живой. Всё как мы с тобой и планировали.

Чекист поднял с земли глаза, и от удивления они расширились, а брови взлетели вверх.

Он постоял с полминуты и, покачав головой, побрёл ко мне.

Я же в это время собрал трофейное оружие в кучу и положил его на край телеги. А затем, посмотрев на серую в яблоках лошадь, вздохнул.

— Привет тебе, не Манька.

— Почему не Манька? — держась за голову, поднялся и присел оставленный в живых полицай. И огорошил меня: — Её как раз Манька зовут.

— Да? — удивился я и погрозил пленному кулаком: — А ну молчать, вражина, а то хуже будет! Отвечать будешь только тогда, когда спросят.

Да-да. Я знаю, что вызывать у и так уже испуганного пленного чувство ещё большего страха — это неправильно. Но варианта другого не было. Пленный, он же «язык», в данном конкретном случае должен был говорить нам только то, что мы хотели от него слышать. И никто с ним миндальничать, обмениваться шутками и дружить не собирался. Я отдавал себе отчёт в том, что за личиной этого старика с благородной сединой скрывается самый настоящий враг и сволочь, которая помогает уничтожать наш советский народ. А потому и никаких иллюзий я испытывать не собирался, равно как не собирался испытывать и проявлять жалость к предателю.

Ну а для того, чтобы «язык» честно отвечал на все вопросы, ему следовало объяснить, что жизнь он свою может спасти только одним способом — чистосердечным раскаяньем и ответами на все интересующие нас вопросы.

Во всяком случае, так у него появится хотя бы призрачный, но шанс, оказавшись в плену, продолжить своё жалкое существование. В противном случае, если он не будет сотрудничать и будет упираться, то шанс выжить у него быстро становился равен нулю.

Жестоко, конечно. Но если мы вспомним, с какой швалью мы имеем дело, и что они творили и творят на оккупированных немцами территориях, то ни о какой жестокости в их отношении речи вообще идти тогда не может. Только необходимость.

Оскалился и навёл на предателя ствол винтовки:

— Ну всё, теперь настал твой черёд. Тебе конец!

— Стойте! Подождите! Не стреляйте!! — ожидаемо закричал тот, поднимая руки вверх, а затем неожиданно продолжил: — Набат! Набат!

— Что? Что ты несёшь? — засмеялся я, — Изображаешь из себя сумасшедшего?

Смех мой звучал действительно не очень грациозно, больше напоминая карканье, что, в общем-то, с визуальным эффектом в виде умотанного бинтами лешего в траве и ветках должно было производить нужное впечатление для запугивания противника.

Но, к моему удивлению, это вызвало другой эффект сумасшествия.

Пленный без умолку затараторил одно и то же:

— Набат! Набат! Набат!

— По ком звонит колокол⁈ — рявкнул на него я и приблизился, чтобы попугать его прикладом, а то от его кудахтанья голова стала ещё больше болеть.

«А ведь мы даже ещё допрос не начали, а он меня уже достал», — раздражённо сказал себе я, замахиваясь.

Но сделать мне это не дал голос чекиста:

— Лёша, отставить!

Не опуская оружие, покосился на него и, удивившись, спросил:

— Это почему?

— А потому, что я свой, — неожиданно сказал «язык» и, спрыгнув с телеги, направился к Воронцову, по дороге вновь сказав: — Набат!

Дойти ему до чекиста не дала моя подсечка, которую я применил сзади. Нечестно, конечно, нападать со спины, но сейчас было не до сантиментов. Пленный вёл себя странно и, вместо того, чтобы просить о пощаде, говорил про какие-то удары колокола.

— Набат! Набат!

Поставил ногу ему на спину, а ствол винтовки прислонил к уху.

— Ты куда это, дядя, собрался? Совсем, что ль, охренел⁈

Но Воронцов вновь на меня прикрикнул:

— Я же сказал: отставить!

А пленный произнёс:

— Вы кто, диверсионная группа? Тогда: «Набат!».

Чекист подошёл к нам ближе, отодвинул в сторону мою винтовку и, посмотрев в мои удивлённые глаза, сказал:

— Это свои — подполье.

«Подполье», — пронеслось в голове, и я остолбенел. — Ну ничего себе. Неужели действительно свои⁈ А я что наделал⁈ Получается, двоих из них убил! Во дела!!'

О «подполье», что было создано на оккупированной территории СССР во время Великой Отечественной войны, я в той своей жизни, конечно же, слышал.

Создавалось оно партийными и комсомольскими организациями, органами НКВД и НКГБ и, опираясь на сеть подпольных организаций и групп, тесно взаимодействовало с партизанским движением.

Более того, я помнил, что по заданию руководства некоторые подпольщики шли на службу в полицаи, тем самым обеспечивая партизан, подпольщиков и даже «Центр» нужной и важной информацией.

Но вот то, что сейчас и здесь мы встретим этих самых подпольщиков, я предположить, конечно же, не мог.

Воронцов подвинул меня и помог мужчине подняться.

Тот покосился на стоящего в глубокой задумчивости и рассматривающего дело рук своих меня и сказал слова, которые сняли с моих плеч огромный груз:

— Не переживайте, молодой человек. Вами уничтожены враги нашей Родины. Этот немец — солдат Вермахта, которому мы поступили в помощь. А ликвидированный вами Полякин, хоть по паспорту и был членом нашего советского государства, по сути своей был самой настоящей сволочью! И то, что вы его уничтожили, это закономерный финал для предателя. Только вот теперь возникает вопрос: что нам с этим делать?

Услышав, что никакой ошибки не произошло, и ликвидированные мной действительно являются врагами, я облегчённо вздохнул и в мгновение ока повеселел. И даже настолько повеселел, что, хотя, возможно, в данной напряжённой ситуации это было и неуместно, пошутил:

— С этим заданным вами вопросом вы, товарищ подпольщик, опоздали. Потому как именно этот вопрос мы с товарищем военным задаём себе с самого утра.

Назвал лейтенанта госбезопасности просто военным я не просто так, а из соображений секретности. Я посчитал, что если Воронцов решит назвать себя, то пусть сделает это сам.

Однако чекист не спешил представляться, а просто сказал в ответ:

— Яхрома.

Подпольщик закивал и озвучил следующие, не совсем логичные слова:

— Яблоки в этом году хороши.

— Наливные яблоки, — поправил того чекист и протянул подпольщику руку: — Лейтенант НКВД Кирилов.

Подпольщик чуть замялся, а потом закивал и, двумя руками схватив протянутую руку, начал её жать, одновременно представляясь.

Оказалось что он простой ветеринарный врач, работающий в совхозе деревни Дербилки, что недалеко от Новгорода. Зовут его Твердев Фёдор Лукич. И, как я и предполагал, по приказу подполья после захвата его деревни он записался в полицию. Подготовка у них была всего две недели. Вначале им обещали, что они будут помогать поддерживать порядок в соседних деревнях своего района, но вскоре их перекинули вначале в Новгород, а затем под Листовое.

— И вот сейчас мы везём немцам еду и провиант, — закончил свой рассказ он.

— И где они? — внимательно выслушав, поинтересовался Воронцов и, посмотрев на меня, добавил: — Лёша, всё нормально. Товарищ точно из нашего подполья. Он увидел мой кивок и вновь посмотрел на подпольщика: — Так, где находятся немцы, товарищ Твердев?

Тот, очевидно, ещё не совсем отошёл от шока, потому что от этого вопроса вздрогнул и затряс головой:

— Я, признаться, не знаю. Клянусь вам.

Меня его реакция насторожила, и я усомнился в его словах.

— Как это может быть? Ехал туда, не знаю куда?

Но Воронцов меня одёрнул:

— Красноармеец Забабашкин, отставить разговаривать в таком тоне с товарищем. Перед тобой не враг, а наш внедрённый человек. Понял?

— Да! — ответил я и сразу же вернулся к прояснению непонятного момента: — Так как так получилось, товарищ Твердев, что вы, не будучи пленённым, сами не знаете, куда путь держите?

— Так я ведь, и правда, не знаю. Полякин знал, — подпольщик кивнул на лежащего на земле полицая. — Он уже сюда ездил. Боровец, который должен был с ним поехать, ночью ногу сломал, упал в яму. Вот меня и направили. Они вчера уже еду сюда возили. И вот сегодня тоже везти надо было.

— А вы не знаете, сколько времени нужно ехать до того места, куда вы везли продукты?

— Товарищи, я правда не знаю, — пожал плечами тот. — Но могу предположить, что проехать мы должны были не очень далеко.

— Это почему?

— Потому что Полякин говорил, что к обеду мы вернёмся в Холмино.

Я посмотрел на Воронцова, но тот, стоя в задумчивости, молчал, поэтому я продолжил спрашивать:

— А что за Холмино, и где оно находится?

— Деревушка, на западе от города Листовое. Там основная часть нашего отряда расквартирована.

— Не нашего, — поправил я собеседника и, посмотрев на чекиста, резюмировал: — Та деревня нам точно не нужна. Она находится совершенно в противоположной стороне от того, куда мы идём.

Воронцов кивнул, но ничего опять не ответил, о чём-то размышляя. И этим моментом воспользовался подпольщик.

Он культурно кашлянул в кулак и поинтересовался:

— Товарищи, а куда вы сами-то идёте? Ведь все города в округе, насколько мне известно, заняты немецкими войсками. И вообще, скажите, пожалуйста, кто вы такие?

Пока чекист рассказывал о нас, для полноты представления, наконец, предъявив свои настоящие документы, я осматривал трофейное оружие.

Три уже знакомых винтовки Маузера и под сотню патронов. В общем, с таким арсеналом я мог начать работать по противнику, не опасаясь, что быстро израсходую последний боезапас. Однако, тем не менее, на мой взгляд, для штурма и освобождения города всё же этого количества могло и не хватить. С другой стороны, я помнил, что оружие, как и патроны, можно всегда добыть в бою. А потому посчитал, что теперь для осуществления моего не совсем адекватного замысла я вполне прилично обеспечен почти всем необходимым.

Осталось только решить два вопроса: куда-то деть Воронцова, потому что не в его состоянии было штурмовать города. И дождаться темноты.

Посмотрел на небо, которое орошало землю мелким дождём, и, прикинув по скрывающемуся за тучами солнцу, понял, что сейчас около полудня. Впрочем, это подтвердили и наручные часы, что были у лейтенанта госбезопасности.

— Одиннадцать сорок, — ответил на мой вопрос он, продолжая общение с Твердевым.

«Темнеть начинает сейчас около восьми вечера. А, значит, со своими попутчиками я пробуду до четырёх вечера. Если к этому времени обоз не догоним, то оставлю их в лесу, заберу часть оружия и двинусь обратно к Новску. В темноте найду способ проникнуть в город, а там уже разберусь, что к чему, и найду Алёну и других оставшихся в живых», — подумал я и, решив не терять времени, прервав разгоревшуюся беседу чекиста и подпольщика о том, где именно сейчас находится линия фронта, сказал:

— Ну что, товарищ Воронцов, пора примерить на себя повязку.

С этими словами я нагнулся к уничтоженному полицаю и, сняв с его рукава кусок белой материи, протянул его лейтенанту госбезопасности.

Тот вначале не понял, что происходит, а потом, как понял, побелел ещё больше и, отшатнувшись от меня, как от прокажённого, зарычал:

— Ты в своём уме, Забабашкин⁈ Ты кому это протягиваешь⁈ Я красный командир, а не предатель!

— Да я и не говорю о предательстве. Я говорю, что надо переодеться тебе и стать полицаем, — ответил я и, видя, что у чекиста сейчас начнётся очередной приступ злости, тут же поправился: — Разумеется, на время. Можешь считать себя разведчиком в тылу врага. Как вот товарищ Твердев. Впрочем, — тут я хмыкнул, — это совсем недалеко от правды, ведь по факту так оно и есть — мы в тылу, а вокруг враги.

Воронцов постоял некоторое время в задумчивости, затем скорчил брезгливую гримасу, взял из моих рук белую тряпку, и поинтересовался, что я хочу предложить.

А вариантов дальнейшего поведения у нас, на мой взгляд, было всего два. О чём я и поведал командиру и подпольщику.

— Начальный шаг для двух дальнейших вариантов один и тот же: ты, товарищ Воронцов, переодеваешься в гражданскую одежду, надеваешь эту самую пресловутую повязку, и мы едем дальше, вперёд. А вот дальнейшие наши шаги нужно будет делать исходя из того, что мы выберем. Первый вариант: вы, два полицая везёте не только еду, но и меня в качестве своего раненого товарища. Можно было бы сделать так, что я бы переоделся в немецкую форму и сошёл бы за солдата, но в моём состоянии это сделать непросто. Да и смысла от такого действия сейчас особо не будет. Ведь если мы будем сидеть в телеге все втроём, то станем уязвимой групповой целью и в случае опасности ничего противопоставить противнику не сможем. Поэтому предлагаю более реальный вариант. Вы двое играете в полицаев, а я тем временем двигаюсь параллельно дороге и прикрываю вас. Варианты, по которым мы начинаем искать объезд или вообще возвращаемся назад, я предлагаю не рассматривать вообще. Ведь при поиске альтернативной дороги мы неминуемо либо заблудимся, либо нарвёмся на кого-нибудь. Что так, что так, в любом случае, при таком раскладе обоз мы такими крюками не обнаружим и не догоним.

Мои доводы показались Воронцову вполне логичными, и после недолгой дискуссии план был одобрен.

Но только у подпольщика возник резонный вопрос:

— Скажите, пожалуйста, красноармеец Забабашкин, а как вы в таком измотанном состоянии будете пробираться пешком через лес? Вы же весь перебинтованный и еле-еле стоите на ногах.

Вопрос его был резонный. Я действительно был не в лучшей форме. Но другого варианта у нас не было. Никто, кроме меня, нормально прикрыть остальных членов группы точно не мог.

А потому я не стал вступать в дискуссии и просто отмахнулся, сказав:

— Нормально пробираться буду, главное, чтобы бинты за ветки не цеплялись и не разматывались.

На то, чтобы переодеть в гражданскую одежду Воронцова, ушло около десяти минут. О том, какие глаза и выражение лица у него были в момент, когда я на него надевал повязку, можно написать целую трагедию. Настолько неприятна ему была эта тряпка на рукаве, настолько он морщился, что это было даже смешно. Хотя, если с другой стороны посмотреть, правильно морщился, это и на самом деле отвратительная вещь. Вспоминая, что за сволочи носили подобные нарукавные повязки с надписью, и что они делали с местным населением, понимаешь, что тут совсем не до смеха.

Перед тем как тронуться, договорились о звуковых сигналах. Я крикнул совой и сказал:

— Один крик, а через пять секунд второй, — это значит «остановитесь». Если просто один крик, то, значит, продолжайте движение. В том случае, если криков будет больше двух, то это означает не просто остановитесь, а имейте в виду, что я кого-то заметил. Для удобства будем считать так: три крика — цель спереди от вас. Четыре крика — справа, пять — слева. И шесть криков — сзади. Поняли?

Чекист с подпольщиком переглянулись и покивали.

Но потом Твердев всё же попросил:

— Алексей, покажите, пожалуйста, ещё раз, как вы кричите, чтобы звук запомнить.

Мне было несложно (относительно несложно, конечно, учитывая множественные раны), и я, сложив ладони и сведя два больших пальца вместе, набрав в лёгкие как можно больше воздуха, подул в верхнюю часть образовавшейся прорези.

Раздался звук, очень напоминающий крик совы. Во всяком случае, мне всегда казалось что совы ухают именно так.

Мои компаньоны, услышав условный сигнал ещё раз, одобрительно кивнули.

Я снял с плеча винтовку и, пожелав всем нам удачи, отдалился от дороги на расстояние около пятидесяти метров, после чего «ухнул» и увидел, как телега тронулась.

Наш опасный путь продолжился.

Правда, ненадолго. Не прошло и пяти минут, как кричать совой мне пришлось вновь. Причём три раза.

Глава 3

А вот и они

Сидящие в телеге стали всматриваться вперёд, иногда поглядывая вправо, в мою сторону. Было очевидно, что они не видят никакой опасности. Зато её прекрасно видел я.

Пробежал взглядом по округе и понял, что со стороны дороги эту опасность можно разглядеть ещё лучше. Поэтому, решив прервать свой манёвр, поковылял к телеге.

— Ты чего кричал? Кого-то увидел? — негромко зашипел Воронцов, когда я приблизился.

— Да. Если продолжите двигаться по курсу, метрах в семистах два человека в орешнике справа от дороги прячутся. Я их случайно заметил и если бы лес здесь был погуще, то вряд ли бы увидел, — доложил я.

— И что они делают?

— Сейчас не знаю, а до этого курили.

— Так зачем же ты к нам подошёл? Если ты их увидел, то и они тебя, скорее всего, тоже заметили, — резонно предположил Твердев.

— Нет, сейчас они нас из-за расстояния не увидят. А вот метров через триста, когда вон из-за того поворота мы выедем, то тогда уже заметить могут. Там дальше дорога прямо идёт. А к вам я подошёл, потому что хочу детальней их разглядеть. Где я шёл, там небольшая низина и плохо видно, а вы на пригорке, да ещё и телега — тоже возвышенность. Впрочем, лучше будет даже на дерево залезть, — посмотрел вокруг и, приметив высокую липу, сказал: — Вот сюда, например.

Старшие товарищи подогнали телегу. После чего помогли мне дотянуться до первых толстых веток. Ну а далее, стараясь выкинуть из головы назойливую боль, я поднялся метров на шесть над землёй и, сфокусировав зрение, оценил ближнюю и дальнюю обстановку.

— Ну, что видишь? — после минуты наблюдения нетерпеливо спросил лейтенант госбезопасности, как только я, сняв очки, потёр ладонью уставшие глаза.

— Вижу двух красноармейцев, оба в форме. Похоже на секрет. А в полукилометре от них, на поляне, среди деревьев мелькают ещё человек под двадцать, а может и больше. И тоже все одеты в форму бойцов РККА.

— Наши? — предположил Воронцов и перевёл взгляд на подпольщика.

— Не знаю. Может быть, какое-то отставшее воинское подразделение, отошедшее со своих позиций, что стояли у ближайших городов? — пожав плечами, предположил тот.

— Лёша, посмотри ещё.

Я вновь сфокусировался. Но ничего, отличающегося от того, что увидел раньше, не обнаружил. Об этом и доложил, после чего стал спускаться.

А когда спрыгнул на землю, погладив напомнившую о себе вспышкой нудной боли раненую ногу, сказал:

— Не наши это. Не похожи они на наших.

— Почему? Ты же сказал, что они в форме красноармейцев?

— Ага. Но только вот уж больно чистые и постиранные они все какие-то. Как будто бы только что из прачечной. А это, как мы с вами прекрасно понимаем, учитывая сложившуюся обстановку на данном участке фронта, категорически невозможно. По ним не скажешь, что они в боях участвовали. Явно форму только недавно получили и пока ещё даже обносить не успели.

— И что ты хочешь этим сказать?

— А то, что это, скорее всего, диверсанты. Точно такие же, как Зорькин или ранее уничтоженный Якименков.

— Какие глупые диверсанты, — недовольно хмыкнул чекист. — Они что, по-твоему, совсем без мозгов и в новенькой форме будут проникать в наши ряды? Не надо считать противника полными идиотами. Они тоже не лыком шиты.

Слова, сказанные чекистом, в корне расходились с тем навязанным кино и книгами нарративом, в которых все комиссары и командиры, боясь, что их поголовно расстреляют и посадят в страшный ГУЛАГ, никогда не упоминали, что противник, воюющий против нас, силён и опасен. Но сейчас, в настоящей жизни, я видел совсем другое. Я видел, что красный командир реально смотрит на положение вещей и никакого порыва к шапкозакидательству, равно как и пренебрежения к умственным способностям противника не испытывает. Наоборот, Воронцов прекрасно понимает, что враг хитёр, и его стоит опасаться, поэтому и говорит об этом открыто.

Я не стал акцентировать внимание на этом моменте, просто сказав:

— А я так и не считаю. Я говорю о том, что раз они на отдыхе, то отдыхают в чистом поле. Не сомневаюсь, что перед заброской и проведением операций они переоденутся в грязное. Кстати, эти, — я запнулся, будто бы позабыв, и обратился к лейтенанту госбезопасности, — как вы их ранее назвали? «Бранденбург»? Это не они ли тут, часом, расположились?

— Я помню, что тебе о них рассказывал. И ты правильно запомнил, пойманные нами диверсанты состояли именно в формировании особого назначения «Бранденбург-800». Но, как я уже и говорил, это было у границы. А тут до тех мест более полутысячи вёрст.

— Так, скорее всего, их сюда перебросили. Вермахт же наступает, вот и они вместе с ним. А сейчас, после захвата одного из городов, они отдыхают и набираются сил.

— Возможно, ты прав. Я думаю, раз они Чудово взяли, то это диверсанты.

— Товарищи, а если вы ошибаетесь, и это всё же наш отряд? — задумчиво произнёс подпольщик.

— Вряд ли, — парировал я. — Сами подумайте, откуда здесь — в немецком тылу, взяться советскому подразделению? Да ещё и в чистой форме? Они что, с Луны, что ль, свалились? Почему ведут себя так вольготно? И вообще, с чего бы полицаям и немцу подкармливать бойцов Красной армии? Вы же, Фёдор Лукич, скорее всего, именно им и везли эту еду, что в телеге.

Тот вновь пожал плечами и покачал головой.

— Товарищи, я этого не могу утверждать. Мне не было сказано, что и кто будет в конце маршрута. Дали приказ ехать, и пришлось выполнять.

Я хотел было пошутить, что в конце каждого земного маршрута кто-то обязательно есть, но всё же решил, что сейчас, во время обдумывания дальнейших действий, это будет неуместно.

Мы стояли в задумчивости и размышляли над тем, каким образом узнать, кто преграждает нам путь.

— Лёш, а ну-ка, давай-ка, посмотри ещё. Или лучше залезь на другое дерево. Чтобы вообще всё разглядеть было можно. Вон на то, например, — наконец принял решение Воронцов и указал рукой на растущее метрах в пятидесяти от нас дерево. — Старайся приметить все детали. Нам очень важно понять: свои это или нет? От этого зависит наша судьба.

Подошёл к указанной берёзе, что была заметно выше, чем то дерево, на котором я был только что. Сучки на нём были расположены недалеко от земли, поэтому я начал подъём без чьей-либо помощи. Как только залез почти до макушки, сфокусировал зрение и начал всматриваться вдаль.

Отсюда открывался действительно хороший вид на лагерь этих неизвестных военных. Слева на поляне стояло несколько палаток. Кроме них были видны три брезентовых навеса, расположенных у высоких деревьев с мощными стволами, что своей кроной помогали укрываться от дождя. Навесы располагались в тридцати метрах друг от друга и были довольно большими, а потому те, кто сидел внутри за грубо сколоченными столами на лавках, чувствовали себя вполне комфортно. Там сейчас и находился видимый мне личный состав, который играл в карты, курил или бродил по округе. Невдалеке даже стояла полевая кухня, которая, впрочем, не дымила и вообще активной деятельности не показывала.

Правую часть лагеря из-за плотно растущего кустарника видно почти не было. А потому, вновь посчитав тех бойцов, которые ходили между палаток и в лесу, решил спускаться.

Дождь к этому времени почти прекратился, но порывы ветра были всё ещё мощными, поэтому держаться за сучки нужно было крепко. От этих порывов дерево, несмотря на свою массивность, всё же немного покачивалось.

Поставил ногу на нижний сучок, проверив его на прочность, и напоследок глянул на лагерь. В этот момент один из порывов ветра, бушевавшего в правой стороне, которую я ранее не мог рассмотреть, довольно сильно наклонил орешник, что рос у края наблюдаемой мной поляны, и я разглядел стоящих там лошадей и телеги. А также сложенные в кучу тела с перемотанными бинтами руками, ногами и головами, которые неподвижно лежали на мокрой земле в белом нижнем белье.

— Вот же сволочи, — прошептал я, закрыв глаза. — Какие же гады!

— Лёша, что случилось? Что ты там увидел? — не понял Воронцов. А я, ещё раз всмотревшись и оценив ещё раз всю эту ужасную картину целиком, почувствовал боль в груди и стал спускаться.

Вместе с Твердевым Воронцов помог мне слезть и вновь повторил свой вопрос:

— Что случилось?

Я сел на траву, снял очки, вытер ставшими мокрыми от слёз глаза и, скрежеща зубами, рассказал о том, что только что рассмотрел. Мне было очень жаль санитаров, медсестёр, врачей, наших бойцов и командира обоза Свиридова. Я помнил, что среди раненых был красноармеец Апраксин, а среди охраны обоза красноармеец Садовский. Все они плечом к плечу воевали вместе со мной и помогали уничтожать танковые колонны противника. И вот теперь, скорее всего, все они были убиты.

— Это получается, что они наш обоз с ранеными перехватили? — поняв суть моих слов, прошептал Воронцов, сжав руку в кулак. Он перевёл тяжёлый взгляд на Твердева, и сказал:

— Теперь, я думаю, товарищ, у вас нет сомнения в том, что там находятся наши враги?

— Да, Григорий Афанасьевич, если красноармеец Забабашкин смог увидеть такое, то все сомнения отпадают, — тяжело вздохнув, сказал тот и, сняв очки и ни к кому конкретно не обращаясь, произнёс: — Только я всё равно не понимаю, зачем они в чистое переоделись.

— Да чтобы отдыхать было лучше, — устало пояснил я. — Не надо тут искать каких-то подводных камней и строить замудреные версии. Человек так устроен, что, когда одежда на нём чистая, то тело отдыхает лучше. А перед новым заданием новую форму получат — грязную. Может быть, даже с наших убитых чем-нибудь поживятся. Или ту форму, что сейчас у них надета, просто испачкают. Только вот скажу я вам, товарищи, что не выйдет у них долго в красноармейской форме гулять. Убью я их всех и хоронить никого не буду, — вздохнул и, закрыв глаза, поправив опять размотавшийся на голове бинт, прошептал: — Только вот не могу сообразить, как бы нам их лучше отработать.

— А надо придумать, Лёша! — уверенно заговорил Воронцов: — Я предлагаю так: мы с товарищем Твердевым подъезжаем на телеге, а ты остаёшься здесь. Эти двое из секрета к нам подходят, и ты их расстреливаешь. Забираем у них оружие, подкрадываемся и все вместе начинаем стрелять. Думаю, если одновременно начнём, то многих положим!

— Но и нас положат. Ведь, когда мы откроем по ним огонь, то обнаружим себя, и они увидят, откуда идёт стрельба. После чего, разумеется, начнут стрелять в ответ, — усомнился я в разумности его плана.

— Ничего. Всех не перестреляют. Мы тоже их немало побьём.

Услышав, что Воронцов предлагает, свои пять копеек вставил подпольщик:

— Товарищи, я хочу сразу признаться, что стреляю не очень хорошо. У меня зрение плохое, и на пятнадцать-двадцать метров я уже вижу всё нечётко.

— Так как же тебя в полицаи взяли? — удивился чекист.

— За вознаграждение. Корову, козу и три золотых цепочки пришлось отдать, — вздохнул тот. — Всей подпольной группой золото искали. У нас ни у кого не было.

— Понятно, — сказал Воронцов и, вернувшись к своему предложению, стал объяснять подпольщику детали будущего боя: — Раз плохо видите, значит, будете стрелять по тем, кто к нам приблизится. Алёша будет стрелять по тем, кто на дальней дистанции находится, а я по тем, кто на средней.

Услышав всё это, решил фантазии чекиста немного остудить, сказав, что план его никуда не годится.

— Это почему? — возмутился тот. — Вроде бы всё продумано.

— Всё, да не всё, — покачал я головой. — И в нём есть две главные проблемы. Первая — по твоему плану ликвидировать секрет я должен из винтовки. А это значит, что выстрелы будут слышны, и их обязательно услышат в стане врага, после чего забьют тревогу. Но не только это в твоём предложении слабое уязвимое место. Есть ещё и второй, не менее важный пункт: ты предлагаешь вступить в ближний бой. Такой бой непредсказуем. Тут нужно учитывать, что с короткого расстояния стрелять становится удобнее не только тебе, но и противнику. А, значит, гораздо вероятнее становится и нам самим словить вражескую пулю. Уверен, что если мы втроём устроим перестрелку с тридцатью подготовленными диверсантами, то шансов выжить у нас будет немного, если вообще таковые будут.

— Ну, так мы же по ним первые начнём стрелять — считай, что из засады, — не хотел сдаваться Воронцов. — Застанем их врасплох и уложим немало.

Спорить не хотелось, но всё же, чтобы тот не наломал дров, переубедить командира было необходимо. Понятно, что праведным гневом пылает мой боевой товарищ, но то, что он предлагал, было откровенной авантюрой даже на моём фоне.

И я сказал:

— Немало, это, по-вашему, сколько? Не всех же, так?

— Так. Кого-то, конечно, не уничтожим сразу, у нас же не пулемёт.

— Вот именно! Нет у нас автоматического оружия. А значит, давайте считать. Пусть в первом и втором залпе мы уничтожим пять-шесть диверсантов. Пусть, после этого, в третьем залпе — ещё пять человек. Но остальные-то останутся в живых, залягут, спрячутся и начнут отстреливаться. И что мы им сможем противопоставить, когда они в нас гранаты начнут кидать? Я ж говорю: шансов выжить у нас не будет.

— Красноармейцы не боятся смерти, — выкатил последний аргумент Воронцов и, с вызовом посмотрев на меня, добавил: — Мы с тобой не раз под смертью ходили. И ни ты, ни я не испугались. Так стоит ли бояться её сейчас?

— Никто её не боится, но просто умирать нужно с пользой для дела, а не просто так, — парировал я его тезис и напомнил: — Если мы сложим головы, что будет с Алёной и пленными? Кто придёт к ним на выручку?

И, судя по тому, что чекист глубоко задумался, мои доводы показались ему более убедительными, чем его.

Через минуту молчания он вздохнул и, посмотрев на меня, произнёс:

— Хорошо, если мой план не подходит, как будем действовать?

— Почти так же, как вы, товарищ лейтенант госбезопасности, и предложили, только с небольшими изменениями, — с готовностью сказал я. Потом, поднявшись на ноги, поведал о тех самых внесённых изменениях, которые должны были не только поспособствовать более эффективному уничтожению врага, но и довольно серьёзно увеличить наши шансы на то, чтобы после боя остаться в живых.

И первой целью в этом плане было уничтожение секрета. Эти два диверсанта, что охраняли лагерь с нашей стороны, мешали, сковывая наши действия. Они могли предупредить основную часть противников о возможной опасности, если бы сумели заметить нас. А потому нам (точнее, мне) необходимо было уничтожить этого противника в первую очередь и к тому же без шума. Но как уничтожить врага, не приблизившись к нему и не застав врасплох? Так как у меня маскхалата не было, а на часах был полдень, то о незаметном сближении речи идти не могло. Значит, мы должны были действовать так, чтобы противник сам подошёл. И когда это случится, он будет уничтожен.

Согласно моему плану, чекист с подпольщиком продолжают движение на телеге вперёд. На подступе их останавливает секрет. После чего я открываю по нему огонь. Но стреляю не с этой позиции, а с дистанции более двух километров. Я помнил, что звук выстрела в лесу слышен издалека, но сейчас был ветер и изредка сквозь сизые тучи прорывался дождь, а потому я посчитал, что за звуками леса и деревьев дистанции в два километра будет вполне достаточно, чтобы ликвидируемые о своей ликвидации узнали только, когда умрут.

— Вон с того дерева, — я показал рукой за спину на дуб, растущий в километре от нас, — будет прекрасно видна и дорога, и тот, кто останется в секрете. Думаю, что, когда ваше приближение заметят, один к вам подойдёт для проверки, а второй будет его прикрывать. Вот прикрывающего-то я и грохну первым.

Воронцов посмотрел на возвышающуюся над остальными верхушку очень высокого дерева и спросил:

— А ты уверен, что с того места сможешь разглядеть тех, кто в охране?

— Скорее всего — да. Ты же не забыл, что я могу довольно далеко видеть, — напомнил я и показал ещё на пару деревьев: — Если что, огонь ещё можно вести вон с той сосны, что растёт правее, в двухстах метрах от дуба. Или вон с той, что левее метрах в трёхстах. Только вот с соснами повозиться придётся, там веток внизу не растёт. Значит, по стволу нужно будет лезть, применяя верёвки, как кошки у альпиниста. Однако хотелось бы такого счастья избежать.

— Эта да. Сил на такой подъём много нужно, а ты сейчас выглядишь не как скалолаз, а скорее как леший какой-то забинтованный, — логично подметил чекист, меня подбадривая, и спросил: — Хорошо, а дальше что? Вот уничтожил ты секрет. Мы стоим там, но после этого-то нам всё равно придётся вступить с ними в бой.

— Придётся, но только не нам, а мне. И не в ближний бой, а в дальний.

— То есть ты их будешь расстреливать всё с того же дуба?

— Нет, я передислоцируюсь вот на это дерево, на которое только что лазил. Отсюда они у меня будут как на ладони.

— А почему сейчас отсюда по ним не стрелять? — не понял Твердев.

— Да потому что расстояние маленькое и звуки выстрелов будут слышны! — хором ответили мы с Воронцовым, а потом я добавил: — Одного уничтожу, а второй, услышав звук, спрячется и поднимет тревогу. Поэтому нам нужна дистанция! Понятно?

— Понятно, — закивал тот и, вероятно, ещё намеревался что-то спросить.

Но в разговор вернулся Воронцов:

— С расстоянием ясно, но неясен вопрос насчёт уничтожения основной группы. Ты же не хочешь сказать, что всех их перещёлкаешь, а они даже глазом моргнуть не успеют? Их же много. Поэтому они увидят убитых и будут прятаться, занимая оборону. Сам же об этом говорил.

— Обязательно спрячутся, поэтому быстрого боя, как в случае с артиллеристами, здесь у нас не получится. Уж больно их много сосредоточено в одном месте, и все они находятся на прямой видимости друг от друга. Так что работать по ним будем медленно. Есть у меня идея, как сделать так, чтобы и они все умерли, и мы на них в атаку не шли, — сказал я, а потом негромко вздохнул: — Жаль, конечно, что Фрица с пулемётом под рукой нет.

Твердев, ошеломлённо посмотрел на меня, потом на Воронцова и, набравшись храбрости, прошептал:

— Товарищи, а вы что, из той самой снайперской школы НКВД, что в Новске расположена? Вы те самые снайперы, которые немецкое наступление остановили? Те самые, которые сотню танков и полсотни самолётов уничтожили⁈

— Ого, земля слухами полнится, — улыбнулся ему чекист и пояснил: — Нет, товарищ Твердев, Забабашкин не из той школы. Он и есть та самая школа.

Глава 4

Секрет

Услышав слова чекиста, Твердев ошарашенно перевёл взгляд на меня и спросил:

— Это что, правда?

— Ага, известная на планете Новская школа мумий-снайперов. Ведь, надеюсь, по мне заметно, что я выпускник именно этого учебного заведения, а не какого-либо другого⁈ — подтвердил я.

Подпольщик ещё больше раскрыл глаза, явно ничего не понимая, и посмотрел на Воронцова.

А тот устало улыбнувшись, сказал:

— Шутка, — потом тяжело вздохнул и добавил: — Можно было бы посмеяться, вот только сил нет и подходящего настроения. Так что оставим смех и сомнительный юмор на потом.

Подпольщик, очевидно, понял, что сами по себе такие разговоры явно неуместны. Ведь даже будь эта школа на самом деле реальной, очевидно, что она была бы секретной. А, значит, интересоваться её существованием уже было деянием фактически на грани шпионажа.

И разговор на эту тему больше никто продолжать не стал. Решив, что пора дело делать, взял патроны, на всякий случай дополнительную винтовку, повесив её за спину, пожелал мужикам удачи и пошёл к намеченному дереву, которое было определено как снайперская позиция.

Первая фаза операции по уничтожению диверсионного отряда началась.

Члены группы подождали условленные десять минут, а затем подпольщик сел за поводья, чекист рядом, и они, выехав на дорогу, направились к поляне.

Я это видел, потому что к этому времени уже разместился на ветках дуба и приготовился к стрельбе. По моему размышлению, телегу с лошадью должны будут заметить через пару-тройку минут.

А пока, следя за сидящими на пункте наблюдения диверсантами, я размышлял над вопросом: «А стоило ли вообще так рисковать и посылать товарищей на риск? Может быть, имело смысл попробовать расстрелять сидящих в секрете издалека, надеясь, что все пули войдут точно в цель?»

Однако именно в последнем вопросе и таилась вся возможная загвоздка. Существовала отличная от нуля вероятность, что при втором выстреле я могу промазать и тем самым оставить цель живой. И тогда это было бы полным провалом. Ведь раненый недобиток обязательно поднимет тревогу.

'И тогда нам точно будет несдобровать. Очевидно, что диверсанты народ подготовленный. И они не только хорошо стреляют, но и умеют ориентироваться на местности. В случае поднятия тревоги они без труда смогут к нам приблизиться, и тогда исход боя может быть для нас очень плачевным.

Следовательно, победить мы могли в предстоящем бою, только если не дадим возможности находящимся в секрете предупредить своих.

А между тем всё шло согласно плану. Как только телега попала в поле зрения диверсантов, один из них направился на дорогу, а второй взял винтовку наизготовку.

— Вот с тебя-то и начнём, — прошептал я и, дождавшись, пока первый приблизится к группе, выстрелил.

Пуля лежащему в засаде прошла через голову навылет. Думаю, что он даже понять не успел, что произошло, а я уже переключался на его напарника.

Увидев, что досматривающий тычет винтовкой в своих руках в сторону чана, что-то говоря Воронцову, вновь нажал на спусковой крючок.

Раздался выстрел и через несколько секунд диверсант, схватившись за грудь, замертво свалился под колесо телеги.

«Всё! Вытаскивайте его, забирайте с собой и уходите», — мысленно попросил я товарищей.

И мои мольбы были услышаны. А точнее не мольбы, конечно, а договорённость, что действуем мы строго по плану.

По нему и действовали. Вот Твердев спрыгнул с телеги. Вот тоже самое сделал Воронцов. Вот они подняли и положили в телегу тело. Вот накрыли ликвидированного брезентом. Вот чекист сел рядом, а подпольщик взял Маньку под уздцы. Вот он начал разворачивать лошадь. Но неожиданно остановился, так и не закончив разворот. Повернул голову в сторону лагеря диверсантов и застыл.

Я сразу же сфокусировал зрение в том направлении и увидел, что к группе идут три человека, одетые в форму красноармейцев.

«Ёлки-палки, жрать, что ль, захотели, что не выдержали и из лагеря ушли встречать⁈ Ну так и мы тоже хотели подкрепиться куриным супом, что в чане, но к еде пока не притронулись, помня, что перед боем есть нельзя. А вы, значит, боя не ждёте? И дисциплина у вас ещё та… Одни в карты играют, другие шляются, где попало. Анархия какая-то, а не дисциплина. А, значит, нет, граждане, ничего удивительного в том, что в самое ближайшее время я вас всех прикончу», — пообещал я и, продолжив наблюдение, стал прикидывать варианты по незамедлительному решению возникшей проблемы.

Никакой связи у меня с членами моей группы не было. А ведь сейчас, будь у нас какая-нибудь небольшая переносная радиостанция, всё было бы намного проще. Но, увы, ничего подобного в мире пока не предвиделось. Для создания подобной техники человечеству ещё только предстоит перейти от ламп к электронике, микроэлектронике и тому подобным направлениям.

«И ускорить этот переход я не в состоянии, ибо не сведущ в данных науках», — расстроенно констатировал я.

Мысль о том, что я, в принципе, могу поделиться некоторой важной информацией из будущего и тем самым изменить историю, возможно, ускорив окончание войны и дальнейшее развитие нашего государства, показалась меня довольно перспективной.

«Только вот время нужно будет для этого найти. А вначале выжить в мясорубке, в которой я оказался».

На тот случай, если всё будет нормально, сделал себе зарубку в памяти, при первой же возможности изложить на бумаге хотя бы некоторые важные для победы знания и передать их в высшие эшелоны власти.

Но сейчас было совершенно не до этого. Сейчас мне нужно было определить, кто из приближающейся тройки первым отправится в ад. И чтобы предстоящая ликвидация прошла гладко, нужно было это сделать так, чтобы, когда умирал один, другие его товарищи одну-две секунды этого не замечали.

И вновь время расставило всё по своим местам. А точнее сказать, дало несколько секунд, за которые один из тройки остановился и поправил шнурок на ботинке, тем самым немного отстав от своих камрадов и автоматически обозначив себя как цель номер один.

Решив с первой целью, нужно было определиться со второй. И тут на помощь пришёл Воронцов, который, словно прочитав мои мысли, что-то отвечал приближающимся диверсантам и махал левой рукой.

«Всё ясно. Подаёт мне знак, что „валить“ надо левого, — сказал я себе и тут же, осознав ситуацию, задумался: — Только непонятно, он мне показывает, что он будет левого валить, а мне оставляет правого или наоборот?»

Вставший вопрос не мог быть решён без непосредственного обсуждения между нами, ибо ни я, ни Воронцов телепатией не обладали и читать мысли друг друга не могли. И поэтому я, вновь пожалев о том, что у нас нет миниатюрных раций или на крайний случай смартфонов, выстрелил в отстающего, решив, что после того, как он умрёт, будет более ясен весь расклад, и сама собой наметится та самая цель номер два.

Когда отстающий диверсант, получив пулю в глаз, мешком рухнул на землю, идущие спереди, вероятно, услышали шум падения и начали оборачиваться. Я же, видя, что Воронцов поднимает винтовку, наводя её на правого, выстелил в того, кто был слева.

«Надо будет как-нибудь с Григорием об условных знаках договориться. А то мы с ним часто в заварухи попадаем, поэтому в будущем, если что-то подобное случится, такое знание может нам очень пригодиться и даже, возможно, когда-нибудь спасти чью-нибудь жизнь», — сказал себя я и, видя, что чекист своим выстрелом попал, на всякий случай проконтролировал и его цель тоже.

Как только я убедился, что все диверсанты ликвидированы, сразу же сфокусировал зрение на лагере противника, в душе надеясь, что там наша стрельба никем была не услышана и тревогу не вызвала.

К счастью, это оказалось так. Никто на поляне не паниковал, и вообще не подозревал, что происходит вокруг. Все продолжали заниматься своими делами — кто-то играл в карты, кто-то на губной гармошке, кто-то прогуливался, а кто-то беседовал. Двое вообще отошли за дерево и аккуратн

На душе сразу же стало легче, потому что я испугался, что диверсанты услышат или увидят непонятное движение в нашей стороне, бросятся в атаку и своей массой буквально сметут членов моей группы.

— Давайте мужики, забирайте тела и сваливайте, — прошептал я, надеясь, что Воронцов сам сообразит, что нужно делать в сложившейся обстановке.

И он мои надежды оправдал. Вероятно, он, как и я, понимал, что нельзя оставлять уничтоженных противников на дороге, потому что их банально могут случайно заметить.

Как только Твердев развернул лошадь, они с чекистом сразу же стали укладывать в неё тела диверсантов, а затем и их личное оружие.

— Красавцы! — похвалил их я, не переставая следить за окружающей обстановкой.

Больше никто из лагеря врага к нам не вышел, и члены группы нормально добрались до условленного места. Убедившись, что они в порядке, я спустился с дерева. Правда, сделал это несколько поспешно, и мой спуск на последнем этапе можно было охарактеризовать как «рухнул с дуба».

Падение случилось из-за того, что я оступился, поставив ногу мимо ветки. Когда же я осознал, что что-то идёт не так, из-за раненой конечности быстро не сориентировался и не вовремя перенёс вес на неё. К счастью, высота была всего метра три, а сырая земля смягчила падение. В общем, отделался лёгким испугом, без переломов и вывихов, но боль всё же была острой и жгучей, и отозвалась она по всему телу. Да так, что я чуть не взвыл. Особенно болели места, где отсутствовала кожа, и были ранения. Но я смог сжать волю в кулак, самостоятельно поднялся и, вытирая выступившие слёзы, направился к группе.

— Отлично сработано, Алёша, — в один голос похвалили меня мужики, когда я подошёл к ним.

Мы пожали друг другу руки, и я заметил на груди Воронцова бинокль.

— Забрал в качестве трофея у одного из их наблюдателей, — сказал он и, показав на лежащие в телеге тела, спросил: — Куда их девать-то будем? Надо, наверное, овражек какой-нибудь найти?

— Это после, — отмахнулся я.

Подошёл к телеге и предложил товарищам обыскать тела, забрав у уничтоженных противников оружие и боезапас.

И пока Воронцов с Твердевым, морщась, занимались сбором трофеев, я принялся осматривать и перезаряжать оружие, чтобы все обоймы были полными.

После того, как дело было сделано, выдал каждому из своих напарников по три винтовки и сказал:

— Вы, товарищ Воронцов, направляйтесь вон к той берёзе, — показал рукой на дерево, что находилось левее лагеря диверсантов, — и занимайте там оборону. А вы, товарищ Твердев, двигайтесь к высокому дереву, что растёт справа от поляны, — тоже показал направление. — Таким образом, лагерь диверсантов у нас окажется в полукольце. Исходя из этого, план второй фазы операции у нас будет такой: вначале я отстреливаю, сколько возможно противников отсюда — с этой точки, на которой мы сейчас находимся. Затем, как только противник, теряя людей, сообразит, с какого именно направления по ним ведётся огонь и попрячется так, что отсюда его достать будет невозможно, я перемещаюсь на позицию к Фёдору Лукичу. Он мне помогает забраться на дерево, и я по максимуму ликвидирую противника с той стороны. После этого, мы вместе с ним, перемещаемся к товарищу лейтенанту госбезопасности. И уже с того дерева я отрабатываю тех недобитков, кого с предыдущих деревьев достать не удалось. Если же в лагере и после этого воздействия останется кто-то живой, то мы вновь возвращаемся сюда. Вы занимаете позиции у корней берёзы и страхуете меня. Я же вновь лезу вверх и сижу там, словно кукушка, ожидая увидеть хоть какое-то движение на поляне и засадить туда свинец, — закончив представления плана операции, спросил: — Есть какие-то вопросы и предложения по существу услышанного?

Как и ожидалось, никаких вопросов, в общем-то, не было. Только вот Воронцов, услышав про кукушек, поморщился.

— «Кукушками» называли финских снайперов в Зимней войне с финнами в 1939–1940 годах, — заметил он.

— Да? — напоказ удивился я, а сам задумался.

Я не был уверен в том, что живущий в этом времени подросток может обладать столь специфической информацией.

«Сейчас интернета нет, и все знания берутся из газет и журналов. А могли ли эти самые журналы и газеты рассказывать о „кукушках“? — корил себя я за невнимательность. — С одной стороны, не могли, потому что про эту не очень удачную для СССР войну особо распространяться не любили. А, с другой стороны, ведь были же ветераны — те, кто воевал на той войне. И, по идее, эти самые участники той войны вполне могли через свои рассказы поведать обществу об этих самых снайперах — „кукушках“».

В общем, решил этот прокол себе в минус не засчитывать. Тем более, что фраза про кукушку была сказана без привязки к той войне, а просто к слову.

Воронцов тоже больше не стал ничего по этой теме говорить, и я подвёл итог:

— Раз никто не против, значит, поступаем, как договорились, — а потом кивнул на лошадку и добавил: — Но первым делом надо привязать Маньку номер два, чтобы не убежала.

Сидя на дереве, я посматривал не только за перемещением неприятеля в лагере, но и на наручные часы, которые дал мне Воронцов. Операцию мы решили начать через двадцать минут поле того, как разошлись. Этого времени должно было хватить обоим членам моей группы, чтобы дойти до определенных им мест, замаскироваться там и ждать, когда я поочерёдно прибуду к каждому из них. Перед тем, как расстаться, я вспомнил об условном сигнале и вновь «покричал» совой. Сейчас три крика должно было обозначать, что к ним приближаюсь я, а не противник. Мне, что очевидно, не хотелось быть случайно подстреленным своими же, поэтому моё воспоминание об условном сигнале было озвучено очень кстати.

Стрелки часов неумолимо отсчитывали последние секунды.

Всё время, пока ждал, запоминал, кто из диверсантов куда перемещается, кто где остаётся. Основная их масса продолжала сидеть под навесами за столами. Но были и те, кто ушёл в палатки и пока оттуда не вышел. Сейчас в зоне моей видимости на свежем воздухе последние вдохи делало двадцать четыре гада.

Шестнадцать человек находились за столами. Трое разговаривали у орешника. Двое просто бродили по поляне, вероятно, разминая ноги. И двое лежали в секрете на противоположной стороне.

Ни справа от лагеря, ни слева, секретов мной обнаружено не было, из чего я сделал вывод, что либо их там нет, либо они замаскированы настолько, что мне их с этой позиции не видно.

Но сейчас это меня не сильно беспокоило. Я был уверен, что если эти самые секреты там есть, то вскоре, когда я перемещусь к Твердеву на правый фланг, а затем к Воронцову на левый, я их, скорее всего, сумею обнаружить и после чего ликвидировать.

В любом случае, сейчас это была несущественная проблема, и я её решение оставил на потом, небезосновательно полагая, что к тому времени много воды утечет, и я уже буду действовать, исходя из складывающейся на тот момент обстановки.

Стрелки часов показали, что наступил час «икс», и время помчалось вскачь.

«Бах!» — раздался мой первый выстрел, которым я отправил в далёкое путешествие на тот свет одного из гуляющих по поляне врагов.

Глава 5

И снова в бой!

Этот одинокий к тому времени зашёл за палатку, и его падение в грязь лицом осталось никем не замеченным.

«Бах!» «Бах! 'Бах!» — переключив внимание, занялся я той тройкой, что стояла у дерева.

Пуля на такую дистанцию летит более восьми секунд, а отправил я все пули меньше чем за полторы. И результат такой молниеносной атаки не заставил себя долго ждать.

Вот первая пуля поразила находящегося ко мне спиной в затылок. Вот его кровь попала на стоящих перед ним. Вот пока ещё оставшиеся в живых изумились, впали в ступор и, широко распахнув глаза, смотрят на падающего собеседника. Вот в их бестолковые головы приходит понимание происходящей ситуации. А вместе с этим пониманием в эти самые головы приходит и выпущенный в них свинец.

В магазине к этому времени остался всего один патрон. Им я уничтожил второго гуляющего на поляне.

Быстро снарядил новую обойму и прицелился в первую пятерку, что укрывалась от непогоды под навесом. Удивительно, но смерть предыдущих пятерых диверсантов у сидящих за столами не вызвала никакого интереса и не была вообще ими замечена.

Впрочем, этому было логичное объяснение. Игроки были заняты картами, и им было неинтересно, что происходит вокруг. А если учесть, что звуков выстрелов они не слышали, а их соратники умерли беззвучно за короткий срок секунд в пять, то пока никто ничего заметить не успел.

И я, воспользовавшись этим, сосредоточил своё внимание вместе с наведённым стволом на самый крайний правый столик слева, решив начать уничтожение именно с этой компании. И такое решение было обусловлено тем, что за самым правым и центральными навесами сидело по пять человек за столом, а это означало, что на уничтожение каждой из групп нужно будет по одной обойме без перезарядки. А вот под крайним левым, третьим навесом, за столом устроилось аж шесть игроков. То есть, в связи с тем, что магазин моей винтовки был рассчитан на пять патронов, для полного уничтожения всей этой компании требовалась перезарядка. А это пара лишних секунд, за которые другие противники могут прийти в себя и укрыться от поражающего их огня.

Этого я допускать не хотел. Кроме того, очерёдность справа налево давала шанс на то, что противники с дальних друг от друга столов не увидят того, что одна из их компаний находится под обстрелом. Ну, а если всё же заметят и заподозрят что-то неладное, то не сразу поймут, что именно там происходит, ведь расстояние между крайними лагерями было около шестидесяти метров.

«Бах!» — и тот, кто сидел ко мне спиной, раскидывая мозгами, падает головой на стол.

Его камрады пока не понимают, что происходит, а потому поочерёдно присоединяются к усопшему, так и находясь до последнего мгновения в неведении. Вначале умерли двое сидевших рядом, а затем те, кто напротив. Никто из них не успел даже тревогу поднять, настолько быстро всё произошло.

Но всё же кое-что они сделать смогли. Непроизвольно, конечно, но тем не менее своими резкими движениями мёртвых тел они таки умудрились привлечь внимание центральной компании. И, скорее всего, ту компанию удивило не то, что их сидящие неподалёку камрады все разом прекратили переругиваться за игрой и кидать на стол карты. И не то, что трое из них в одночасье уткнулись в стол, перестав дышать и подавать признаки жизни. А то, что те двое, что получили пули в лоб, от энергии удара упали не на стол как их подельники, а свалились с лавочек на землю.

Такое неадекватное поведение и сумело вызвать ненужный интерес и ажиотаж под центральным навесом. Они даже что-то успели сказать своим лежавшим под столом камрадам, прежде чем начали умирать.

Нужно сказать, что при атаке на эту компанию всё происходило практически точно так же, как и несколькими секундами ранее. Вначале я уничтожил тех, кто сидели спиной, а уже затем тех, кто сидел лицом к уничтоженным.

Я ни разу не промазал, а потому пули все попали точно в цель, унеся в небытие всех пятерых игроков.

А вот далее уже всё пошло не по плану. Третья компания обратила внимание на то, что вторая компания, до этого что-то кричащая первому столику, в мгновение ока оказалась не совсем живой. И когда с этого самого третьего стола заметили, что и за первым столиком сидят и валяются мёртвые камрады, они, разумеется, начали ломиться в разные стороны как тараканы.

Да так шустро, что подстрелить я успел только троих. Трём же «тараканам» всё же удалось ускользнуть.

И ладно бы, если бы они просто спрятались и затихли. Но нет, они панику устроили, подняв тревогу.

В обойме у меня осталось два патрона, и ими я быстренько ликвидировал состоящий из двух человек секрет, что был расположен в лесу на противоположной стороне поляны.

А переполох выжившие диверсанты подняли нешуточный, и на их выстрелы, которые они производили в сторону леса наобум, из палаток стали выбегать полуодетые солдаты противника.

Их было очень много, и в первое мгновение я даже растерялся, не понимая, в кого мне стрелять. Но я быстро взял себя в руки и, помня народную мудрость «терпение и труд всё перетрут», занялся методичным уничтожением врага справа налево.

Уже через минуту мной было уничтожено как минимум тридцать противников. После чего те, кто ещё был жив, поняв, что любое перемещение смерти подобно, определив направление, откуда я работаю, попрятались в кустах, палатках и за деревьями.

На поляне любое движение почти полностью прекратилось. И я за все пять минут ожидания смог подстрелить только одного врага. Причём им оказался не тот, кто был в лагере, а тот, кто выбежал на поляну из леса с западной стороны.

Диверсант придерживал одной рукой штаны, а другой винтовку и, судя по мимике рта, спрашивал у валяющихся на земле трупов, что тут происходит.

Те, разумеется, ему не отвечали, а потому ответ ему пришлось дать мне. А, точнее, передать его через пулю, которая, влетев диверсанту в грудь, шепнула на прощание, что тут происходит аннигиляция вражеских интервентов и их пособников.

Кроме этого неудачника, другие выжившие, очевидно, хотели задержаться по возможности подольше на этом свете, а потому нос из своих укрытий не показывали.

Подождав ещё немного и опустошив пару магазинов по палаткам, стал менять позицию.

Слез с дерева и направился к подпольщику, надеясь на то, что с того места смогу достать ещё хотя бы некоторое количество противников.

Перед тем, как приблизиться, подал условный знак. Твердев меня увидел и помахал рукой.

Когда я подошёл, он поинтересовался, как дела. И, получив в ответ неопределённое: «Половина вроде бы уже в аду», помог мне забраться на нижнюю ветку.

С вершины этой возвышающейся над другими деревьями берёзы также открывался неплохой вид. Я помнил те места, куда на поляне попрятался враг, а потому, достаточно быстро вычислив противников, открыл по ним огонь. Буквально в первые полминуты я отправил на тот свет одиннадцать диверсантов, которые, получая пули сбоку, не сразу смогли понять, что они умирают.

И тут дело было том, что, опасаясь снайпера, они все залегли на довольно внушительном расстоянии друг от друга. Когда умирал их камрад, то делал он это почти беззвучно, то есть не подавал лежащим рядом никаких знаков. Просто умирал, а его лежащие неподалёку сослуживцы об этом даже не знали.

Однако долго это продолжаться не могло, и вскоре те, кто остался в живых, сориентировались, поняли вектор обстрела и поменяли свои укрытия.

Из-за этого манёвра они вновь скрылись у меня из виду, и достать их я с этого дерева уже не мог.

Понимая, что делать тут больше нечего, спустился и, позвав бывшего подпольщика, быстрым, насколько это было возможно в моём состоянии, шагом направился к Воронцову.

При приближении вновь подал условный сигнал. И далее всё повторилось, как и пятью минутами раньше. С той лишь разницей, что на этот раз я уничтожил всего восемь диверсантов.

После того, как ликвидировал последнего, минут десять наблюдал, надеясь увидеть хоть кого-нибудь. Но, не увидев никакого движения, решил спускаться. Перед спуском глянул на поляну ещё раз, а затем осмотрел подступы к лагерю, что были слева. И с удивлением обнаружил спящего в «берлоге» гада. Этот самый гад, скорее всего, находился в секрете и, вероятно, решив забить на несение службы, просто спал. Решив его не будить, выстрелил ему в голову. Затем ещё раз осмотрел местность и, никого больше не увидев, слез.

— Ну что, товарищи, вторая часть операции прошла успешно, — сказал я и доложил о результатах. А когда восторги утихли, предложил перейти к третьей части: — И поэтому, товарищи, давайте освободим телегу от ненужных мёртвых диверсантов, потому, что она нам вместе с Манькой понадобится.

А дело всё в том, что сейчас я собирался начать наступление на почти уничтоженный стан врага. Я не был уверен в том, что в лагере все без исключения противники уничтожены, а потому нам необходимо было произвести зачистку, тем самым доведя дело до конца.

Разумеется, предстоящее мероприятие было опасно. И для того, чтобы возможные выжившие не сразу начали по нам стрелять, было решено приблизиться к лагерю на телеге.

— Мы прекрасно знаем, что до нашей атаки диверсанты ждали, что им привезут еду. Так не будем их обманывать и доставим им то, что они хотели. Пусть считают, что мы обычные повара и извозчик, которые ни сном, ни духом, что тут у них происходит. Ну, а когда выжившие отморозки выползут на свет и подойдут ближе, начнём действовать по обстановке. Уверен, их там если и осталось в живых, то совсем немного. Так что отработаю их по-быстрому, и закончим с этим, — пояснил я детали плана.

Через десять минут мы въезжали на поляну, засеянную мёртвыми диверсантами. То тут, то там валялись уничтоженные противники. Картина была апокалиптическая и, хотя я её уже видел, вблизи она даже на меня произвела впечатление.

Что уж говорить про подпольщика, который вообще впал в прострацию и, несмотря на то, что был партийный, не переставая, крестился. Воронцов никакого замечания ему не делал, потому что, вероятно, был сам в шоке от открывшегося зрелища. Ну и вообще человек он неглупый и без всяких там идеологических перегибов в мозгу.

Наше появление никакого ажиотажа не вызвало.

— Может быть, ты всех уничтожил? — негромко прошептал Воронцов.

— Не знаю, — пожал плечами я и крикнул: — Эй, есть кто живой? Что у вас случилось? Мы привезли еду!

И в ответ по нам прозвучал выстрел. Пуля по чистой случайности прошла мимо.

Мы спрыгнули с телеги, и я вновь крикнул:

— Кто стреляет? Совсем умом тронулись? Мы свои!

— Какие вы свои, сволочи краснопузые⁈ — прокричали в ответ из ближайшей палатки, и оттуда вновь раздался выстрел: — Получайте!

Этот выстрел тоже ни по кому не попал, потому что мы уже к этому времени залегли, прячась за телегой. А я, обнаружив часть силуэта, торчащего из-за брезента, выстрелил в него, заметив, что пуля попала в сердце.

Противник упал, а вслед туда полетела и упала кинутая мной граната. Глухо бухнул взрыв.

Заходить внутрь я не стал, а забрав у Воронцова ещё одну гранату, закинул её в соседнюю палатку. По ушам ударило взрывной волной, потом раздался крик, и оттуда выползли два оглушённых диверсанта, по которым члены моей группы незамедлительно открыли огонь. Один погиб сразу, а вот второй, получив множество ранений, вроде был жив.

Предложил оставить пока его в живых для будущего допроса.

Ещё три палатки мы закидали немецкими гранатами, что были ранее изъяты у уничтоженного ганса. Гранаты закончились, а их воздействию не подверглась всего одна палатка, на которой был нарисован небольшой красный крест.

— Там раненые? — предположил Твердев.

Я с ним категорически не согласился и, помотав в отрицании головой, сказал:

— Уже нет, товарищ бывший подпольщик. Теперь там только убитые.

Посмотрел по сторонам и, заметив полуживого диверсанта, поднял его, помог дойти до палатки и, прислонив его тело к входу, толкнул вперед, сам, присев, проследовал за ним.

«Бах!» — тут же прозвучал выстрел.

Я же, закрываясь падающим телом, сразу же нашёл стреляющую по мне цель. Диверсант уже разрядил свою винтовку в своего же камрада, приняв того за противника, в меня ему уже стрелять было нечем, он должен был перезарядиться, но я ему второго выстрела сделать не дал, а влепил пулю в грудь. И, пока тот оседал, я выстрелил ещё в одного из двух врагов, который сидел рядом с лежащим на земле раненым.

Однако, уже нажимая на спусковой крючок, в последний момент я увидел, в кого сейчас полетит пуля, и, приложив все силы, резко повёл стволом вбок.

Прозвучал выстрел, который попал в стенку палатки и никого не зацепил. А синхронно вместе с ним раздался и душераздирающий крик:

— Забабашкин! Лёха, не стреляй, это мы!

Глава 6

Я принял решение

Диверсант, которого я подстрелил, оказался ещё жив. Лёжа на земле, он откинул подальше свою винтовку и, протянув руки вверх над собой, стал что-то хрипеть, показывая на пленных.

— Гнида, — зло проскрежетал Садовский и с лежака, рядом с котором он находился, дотянулся до винтовки. После чего, схватив её, не обращая внимания на мой крик: «Не стреляй! Он пригодится!» выстрелил в лежащего врага несколько раз.

С такого расстояния промазать было довольно трудно, а потому все три пули вошли точно в тело.

Я навёл на Садовского винтовку и приказал:

— Миша, брось оружие и садись.

Тот отрешённо посмотрел на меня, сел на лежак, на котором находился раненый, но живой Апраксин, который негромко сказал:

— Пришёл за нами, Алёша. Спасибо тебе.

А Садовский тем временем, схватившись руками за голову, заплакал.

— Ляксей, мы тут… А они…

Я прервал его слёзы.

— Помолчи. Успокойся. Сейчас всё решим.

Зрелище было мало того что странным — здоровенный детина плачет, так ещё и душераздирающим. Боец рыдал так безутешно, что у меня сжалось сердце.

— Лёшка, что там у тебя? — издалека крикнул Воронцов.

— У меня тут сюрприз, только вот не знаю, радоваться нам от этого или нет, — сказал я и, кивнув на выход, приказал: — Сели на корточки, подняли руки вверх и гуськом выходим наружу.

Этот приём я видел по телевизору и посчитал, что такое перемещение подозреваемых будет вполне безопасно для всех нас. Однако не учёл некоторые обстоятельства, оказавшись в неприглядном положении.

— Лёшка, я не смогу, — показывая себе на перевязанную грудь, прошептал Апраксин. — Я даже самостоятельно встать не могу.

— А ты, дядя Рома, постарайся, иначе тут и останешься, — раздумывая, как лучше его вытащить из палатки, произнёс я.

— Да ты что, Ляксей, у него ж ранение! — неожиданно взорвался Садовский. — Мы ж свои! Мы же чудом выжили! Ты чего на нас ружьё направляешь⁈

Глядя на них, словно бы воскресших из мёртвых, я испытывал двойственное чувство: чувство огромной радости оттого, что они живы, и чувство неистовой ненависти, потому что понимал, почему именно их немцы оставили в живых.

— Не ори! — прикрикнул я на него. — Сейчас пока непонятно, свои вы или чужие. Так что голос свой убавь!

— Да как же это непонятно, Ляксей⁈ Мы же свои!

— А так — непонятно, и всё тут. А потому, давайте, лезьте наружу, я сказал, иначе хуже будет.

Сейчас я был злой. Я ещё не отошёл от боя. Не отошёл от той мясорубки, что произошла. Не отошёл от того, что видел, и в душе оплакивал тех, кто был в обозе. Поэтому появление двух бойцов, которых я вроде бы как уже похоронил, выбило меня из колеи. После Зорькина, боя, сегодняшнего ужаса, я смотрел на них и словно бы чуял, что они стали предателями и теперь работают на врага.

«А как бы ещё они могли выжить, если всех остальных уничтожили? Всех, включая женщин!» — скрежетал зубами я, борясь с желанием разрядить в них обойму.

Но я этого решил не делать. Познакомился я с этими бойцами в первый день попадания в это время. Воевал с ними плечом к плечу, громя фашистов. А потому превозмог свой безжалостный первый порыв, решив дать им шанс оправдаться и убедить нас в своей невиновности.

А тем временем в палатку буквально ворвался чекист:

— Что у тебя тут⁈

Вероятно, он слышал, с кем я разговариваю, но всё же не верил своим ушам. Впрочем, как и я.

— Садовский⁈ Апраксин⁈ Как вы тут⁈ — увидев их живыми, ошарашенно произнёс он.

— Товарищ лейтенант государственной безопасности, диверсанты нас в плен взяли, а этот, — Садовский кивнул на лежащее под ногами тело и истерично прошептал: — Обещал нас на куски порезать. Он говорил, что мы долго будем мучиться, прежде чем умрём. И ножом, которым он наших добивал, махал у нас перед лицом.

Воронцов покосился на меня, ухмыльнулся и холодным тоном спросил:

— Что случилось с обозом? Почему вы живы, а другие наши бойцы погибли?

— Витолс помог нам спастись.

— Кто это?

— Товарищ лейтенант госбезопасности, среди диверсантов мой односельчанин оказался, Витолс. Из усадьбы Тяргаляй, в которой я прожил год до войны. Он меня узнал, и я его тоже.

— Усадьба?

— Да, хутора так называются в Литовской ССР. Вот я там жил. И работал водителем в новосозданном совхозе «Красный передовик».

— И как ты там оказался? Ты же вроде бы из Воронежа?

— Так командировали туда нас на три месяца. Потом продлили. И так цельный год почти прожил.

— И что, он тебя узнал и решил сжалиться?

— Так и есть. И я его упросил Мишку не трогать, сказал, что он за мной ухаживать будет. А как поправлюсь, то на службу к ним пойдём, — пояснил Апраксин и, вероятно, увидев, как сдвинулись брови у чекиста, быстро добавил: — Нам переждать надо было, а потом бы мы утекли.

А Садовский ему вторил:

— Вы ничего не подумайте, мы бы обязательно сбежали! Обязательно! Мы бы этих сволочей переубивали и, как только появилась бы возможность, сразу бы ноги в руки, и только они нас и видали.

«Наивные», — хмыкнул я, помня о том, что в таких формированиях очень любили повязывать новичков кровью. И не просто кровью, а кровью своих бывших боевых товарищей.

Воронцов это тоже, вероятно, знал, а потому скептически отнёсся к их словам, резюмировав:

— Так значит, вы перешли на сторону врага и помогали им убивать наших людей? — он показал на одну из стенок палатки, подразумевая, что то, о чём он хочет сказать, находится в той стороне, и уточнил: — Это ваших рук дело? Вы им помогали убивать советских граждан?

— Нет! Клянусь — нет! — закричал Садовский. — Я без сознания был в то время. А Роман Петрович с тяжелым ранением. Нас сразу сюда отнесли. А потом, когда я очнулся, они меня на допрос повели. Я увидел, что там наши лежат. Они уже к тому времени всех расстреляли, нелюди поганые! Потом меня избили и вновь сюда приволокли. И я тут был. А потом пришёл вот этот и стал пугать.

— Это и есть тот самый Витолс?

— Да! Он, — подтвердил Апраксин. — Не знаю, что с ним случилась. Когда в усадьбе с ним общались, нормальный человек был. Не очень, конечно, новую власть любил, но никогда сильно против не высказывался.

В этот момент отодвинулся брезент, закрывающий вход, и, просунув голову внутрь, подпольщик чуть нервным тоном доложил:

— Товарищи, там кто-то шевелится.

— Диверсанты? Много?

— Вроде бы один.

Воронцов повернулся ко мне и сказал:

— Лёша, я посмотрю за этими, а ты иди, глянь.

Я вышел из палатки со смешанными чувствами. С одной стороны, я был рад, что мужики живы. Они были нашими людьми, красноармейцами и хорошими бойцами. Сейчас же на фронте ситуация складывалась так, что нам нужен был каждый, кто умеет держать винтовку. Тем более раньше они были моими помощниками, и я волей или неволей к ним привязался, чтобы вот так, враз, рубить с плеча.

Но, тем не менее, то, что они по непонятной причине остались в живых, крайне настораживало и требовало тщательной проверки.

«Вот только как это сделать?» — не мог пока сообразить я, посмотрев по сторонам.

— Вон, там, у кустов, шевелится кто-то, — показал Твердев.

Я присмотрелся и увидел ползущего на животе диверсанта. Контролируя, чтобы тот не навёл на меня оружие, держа его на мушке, приблизился к нему. Нам кровь из носа нужен был пленный. Нам необходимо было узнать: кто они такие и что тут делают? А кроме этого, я хотел бы поинтересоваться насчёт правдивости слов Садовского и Апраксина и услышать ещё из одних уст версию их пленения.

Перевернул на спину на ладан дышащее тело и спросил:

— Жить хочешь?

— Да-а-а, — прохрипел тот, а затем посмотрел на меня и, широко распахнув глаза, издал протяжное: — За мной пришёл человек без лица-а-а…

И издох, так и не услышав заготовленного мной продолжения: «Мол, если ты ответишь на все вопросы, то я тебе медицинскую помощь окажу и даже в живых оставлю».

Однако сказать ему я этого не успел. Гад ползучий отбросил хвост, так и не рассказав ничего интересного.

Посмотрел на бывшего подпольщика.

— Это он меня, что ль так обозвал? — Твердев в ответ пожал плечами, и я спросил: — Ещё что-нибудь интересное видно было? Имейте в виду, нам нужен язык.

— Алексей, по-моему, вы всех убили. Я кого ни потрогаю, ни один признаков жизни не подаёт.

— Ладно, потом поговорим, а сейчас продолжайте дальше нести боевое охранение. Мы там с товарищем лейтенантом госбезопасности сейчас ещё кое-что выясним и выйдем.

— Ага, — кивнул тот.

Я вернулся в палатку. Там Воронцов в это время выяснял обстоятельства, при которых был уничтожен наш обоз.

По словам бойцов всё выходило тривиально. Ехали. Их остановили три «красноармейца», которые проверяли документы. Это оказалась засада. Диверсанты действовали молниеносно. Кого-то убили сразу, а кого-то потом. В том числе и женщин — медицинских работников, когда командир диверсантов посчитал, что их присутствие может навредить дисциплине. Убили, раздели, свалили всех в кучу. И собственно продолжили отдыхать.

— Вот же твари, — синхронно прошипели мы с чекистом.

Дослушав краткий пересказ, Воронцов позвал Твердева и попросил того вместе с Садовским вынести Апраксина наружу.

Сам же кивком показал мне следовать за ним.

Мы вышли из палатки, отошли метров на десять и чекист негромко спросил:

— Ну, что думаешь?

— Я не знаю, — честно ответил я. — С одной стороны, странно это, а с другой, в жизни и не такое случается. Повезло, что у Апраксина тот диверсант знакомец оказался. Во всяком случае, говорят они одно и то же. К тому же, если ты помнишь, то Садовского мы подобрали при отступлении на поле, и чисто теоретически он может оказаться засланным казачком. А вот Апраксин — вряд ли. Я же с ним познакомился, когда в госпитале был. Так что он не диверсант точно. А раз так, похоже, ни в чём не виновные они. Просто повезло.

— И не только в этом. Будь у тебя ещё одна граната, то и в их палатку ты бы тоже закинул.

— Это да. И тут тоже повезло.

— Насчёт везения я с тобой полностью согласен, но всё же проблема есть. Ты же слышал: они практически дали согласие перейти на сторону врага.

— Формально дали, но судя по всему, они действительно потом хотели сбежать. Тем более в крови они не запачкались и при нашем появлении в нас не стреляли. А будь они настоящими диверсантами, то могли бы и открыть огонь.

— Предлагаешь забыть и простить?

— Простить — да. Но всё же немного присматривать за ними будет нелишним.

— Я тоже так считаю, и для дела будет лучше, если я им сейчас об этом скажу. Но вначале, — он обвёл взглядом поляну, остановил свой взор на лошадях и громко сказал:

— Товарищ Твердев, как закончите, берите Садовского в помощники и запрягайте две телеги. Это будет наш обоз.

— Подожди, — остановил его я, вскидывая винтовку, — перед тем как перемещаться по лагерю, пусть и уничтоженному, на всякий случай нужно произвести контроль.

И я стал обходить диверсантов надеясь найти хотя бы одного живого, который мог бы быть использован в качестве допрашиваемого.

Но, увы, вокруг меня лежали только мёртвые.

«Ёлки-палки, — производя очередной контрольный выстрел, корил себя я, — ну почему я сразу не подумал о „языке“? Ведь мог бы в самом конце стрелять не по жизненно важным органам, а только ранить. Ан нет, всех укокошил. И даже последнего, что в палатке с нашими бойцами остался. Кстати интересно, что он хотел сказать, показывая на Садовского? Что тот тоже предатель? Или что, мол, вот поглядите, я их не убил. Жалости от нас хотел? Думал, раз он оставил наших красноармейцев в живых, то и мы ему жизнь подарим? Очень может быть, что так и думал. Правда, зря он так думал, ему бы всё одно пришлось бы за расстрел раненых и врачей ответить, сволочи поганой».

Зачистка и сбор трофеев, к которому присоединились все, кто мог стоять на ногах, заняли около получаса.

Осматривая вместе с Садовским одну из разодранных дымящихся палаток, заметил валяющиеся на земле карты местности.

— В этой палатке у них штаб был, — кивнул Садовский на стул. — Вот тут они меня привязывали и били. А их главный, — он указал пальцем на лежащее тело, — наши документы убрал потом вон в те рюкзаки.

Я подошёл к сложенным в углу трём рюкзакам. В одном оказались какие-то карты и бумаги. В другом печати. А в третьем, кроме писем, лежали документы, бумажные деньги СССР, паспорта, военные билеты и удостоверения.

«Ага, ясно. Этот третий рюкзак, вероятно, собирался для того, чтобы в дальнейшем снабжать этими документами новых диверсантов, — понял я и, разглядев серые паспорта, удивился: — А немецкие „аусвайсы“ им зачем? На всякий случай?».

Сейчас разбираться с этим времени не было, поэтому решил эти трофеи отнести к подводе, чтобы на досуге вместе с Григорием оценить их ценность.

«Впрочем, с Гришей ли? — задал я себе вопрос, забирая трофеи. — Вполне возможно, что чекист будет против моего предложения, что я собираюсь сейчас озвучить. Очень вероятно, что после этого наши дороги с ним разойдутся, как в море корабли».

Но чтобы это выяснить, необходим был разговор.

Я подошёл к Воронцову, помогающему здоровой рукой Твердеву укладывать на телегу трофейное оружие и спросил:

— Так какие наши следующие шаги, товарищ лейтенант госбезопасности?

Бывший подпольщик тоже повернулся к нам и вопросительно посмотрел на чекиста.

Тот кашлянул, достал папиросу, хотел было закурить, но вероятно вспомнив, что мы находимся в тылу врага, и тут курить не рекомендуется, потому что запах табака могут учуять, убрал папиросу обратно. А затем оглядел творящийся вокруг бардак и, махнув рукой, всё же закурил.

— В общем, товарищи бойцы, думаю, что надо нам дальше прорываться. Нас теперь пятеро, но Апраксин не боец. Он вон еле-еле поднимается и едва самостоятельно до ветра ходит. Так что можно считать, что в строю сейчас нас четверо. С оружием у нас проблем нет. Судя по всему, мы разгромили половину роты. Кто-нибудь считал, сколько тут полегло?

Все помотали головами. А я, посмотрев на стоящего рядом с Апраксиным Садовского, поинтересовался у него:

— Михаил, не знаешь, сколько тут гадов было?

Сказал я так, чтобы взбодрить его, показывая, что гадами теперь его и Апраксина мы не считаем.

— Не знаю, товарищи, — сделал робкий шаг к нам детина. — Но я насчитал пятьдесят два человека.

— Пятьдесят два? — удивился я.

— И откуда такая точная цифра? Зачем ты их считал? — прищурился чекист.

Садовский сглотнул, а затем выпрямился и с вызовом сказал:

— А потому что я не предатель, а свой! Понимаете? Свой! И потому что сбежал бы я от них при первой возможности. А если бы не получилось, то погиб бы. Пусть не как герой, но и не как трус! — он сжал кулаки так, что даже был слышен хруст костяшек. — Да я бы, может, и раньше попробовал сбежать, когда меня на расстрел водили, да не расстреляли. Я думал напасть на них и задушить сволочей этих. Но вот только же, если бы я убёг, то как бы Роман Петрович⁈ Он бы тут остался один среди этих…

И вновь мне было очень непривычно смотреть, как здоровяк вытирает глаза, полные слёз.

И его понять было можно. Если всё, что он говорил, правда, то они действительно натерпелись за эти часы многого. Гибель товарищей, расстрел пленных и даже женщин, имитация казни, не могли не оставить в их душах глубокие раны. И всё это было бы вполне объяснимо и понятно, если бы не билось аномальной добротой диверсантов по отношению к раненому, от которого толка почти ноль, и к здоровяку, который вполне мог бы оказать сопротивление.

Но помня о том, что мы решили им условно доверять, я решил поддержать бойца:

— Успокойся, Михаил. Мы же уже сказали, что тебе и Роману Петровичу верим. Хорошо, что вы остались живы. Теперь мы вместе и сполна расквитаемся с противником за всё.

Я выжидающе посмотрел на Воронцова и тот, кинув на землю окурок, продолжил рассказ о наших будущих действиях.

— Сейчас, бойцы, мы двигаемся по лесной дороге, что идёт южнее Чудово. Идти нам как минимум сутки, а то и двое. И если противник от Чудово повернул на Ленинград, то двигаясь дальше, на восток, мы вскоре окажемся у линии фронта. Ну, а там уже будем смотреть по обстановке, как нам перейти эту линию и попасть к своим. А пока скажу, что хотя нас и мало, но имея оружие и еду, а также транспорт в виде лошадей с подводами, мы имеем все шансы на успех. Да, эти шансы небольшие, но они всё же есть. Прошу высказывать другие мнения и предложения, если таковые есть.

По окончании речи Садовский с Апраксиным ничего не сказали, полностью доверившись командиру. Твердев тоже ничего против не имел и, услышав план, согласно кивнул.

А вот я имел совершенно другую точку зрения и решил её озвучить:

— Товарищи, если вы все хотите пробираться к линии фронта, то я вас прекрасно понять могу. Правда, я не совсем понимаю, как вы её собираетесь пересечь, даже если туда, несмотря на все трудности, мы доберёмся. В том случае, если немцы повернули от Чудово на север, как сказал товарищ командир, сосредоточившись на Ленинграде, то они обязательно устроили прочную линию обороны, которая предназначена для сдерживания наших войск, чтобы они не ударили по тылам и флангам группы армий Север, когда те будут связаны боями на подступах к городу. А, значит, пробиться там, через линию фронта, будет очень сложно, а быть может, вообще невозможно. Поэтому давайте этот план пока отложим на потом, как запасной.

— И что ты хочешь предложить? — спросил Твердев. — Не тут же нам оставаться?

— Взять штурмом Новск он хочет предложить, — ответил за меня Воронцов и, тяжело вздохнув, язвительно и в то же время устало спросил подтверждения своего фантастического предположения: — Да, Лёша? В этом же заключается твоё невысказанное предложение?

Скрывать ничего я не собирался, поэтому ответил как есть:

— Да!

Глава 7

Мы идем

Разумеется, услышав столь необычное, странное и, в какой-то мере, самоубийственное предположение, все собравшиеся с удивлением посмотрели на меня.

Пришлось подтвердить.

— Да, товарищи, вы как хотите, а я иду освобождать наших, благо оружие у нас теперь есть, и, надеюсь, часть его на такое дело вы мне выделите.

Я прекрасно понимал, что несколько перегибаю палку. Но на то, чтобы весь коллектив, не спеша, потихонечку готовя, подводить к этой мысли, не было ни сил, ни времени.

И, естественно, этот мой демарш не остался незамеченным командиром.

— Отставить, Забабашкин! Равняйсь! Смирно! — скомандовал он, тем самым напоминая, кто тут главный.

После такого обращения, вытянулись, как могли, все. И даже лежащий на носилках Апраксин.

Лейтенант госбезопасности обвёл нас тяжёлым взглядом и спросил:

— Какие ещё будут предложения, идеи? — и тут же объяснил: — У нас единоначалие, и все решения принимать буду я и только я. Но всё же, в сложившейся обстановке, считаю правильным и нужным для дела услышать все мнения, — он посмотрел на раненого и сказал: — Давай, Роман Петрович, с тебя начнём. Говори свои мысли.

Апраксин прокашлялся и ослабленным голосом поведал, что он за то, чтобы пробираться к своим.

Следующим чекист поинтересовался о мыслях у Твердева. Но тот лишь развёл руками и сказал, что не может определиться, не зная обстановку, да и вообще военное дело. С одной стороны, он считал, что впятером идти на такую авантюру, как проникновение в кишащий немцами город рискованно и опасно. Но, с другой стороны, говорил о том, что не против помочь нашим людям, попавшим в заточение.

Когда же очередь дошла до Садовского, который, как мне казалось, тоже проголосует за возвращение домой, тот меня удивил.

Он закрыл глаза и сквозь зубы отчеканил:

— Товарищ командир, товарищи, я видел собственными глазами, что эти уроды делают с нашими советскими людьми и бойцами Красной армии. Да вы и сами видели сложенные в гору тела. А потому, если есть хоть малейшая возможность освободить наших красноармейцев из плена, ею надо обязательно воспользоваться! Нельзя наших товарищей оставлять на милость этим зверям в человеческом обличии. Я за то, чтобы пойти и всех этих бандитов до единого перебить.

Теперь, когда все высказались, получалось, что даже если Воронцов проголосует за своё первое предложение — пробиваться к линии фронта, то наши голоса будут равны.

Но Григорий Афанасьевич, вероятно, проникся словами Садовского. Он посмотрел в сторону того места, где лежали тела наших убитых товарищей, и сказал:

— Такого зверства, что учинил враг, мы ему простить не имеем права. А значит, бойцы Рабоче-Крестьянской Красной армии, слушай мой боевой приказ: ещё раз осмотреть лагерь, собрать все трофеи, погрузить их на две подводы и направиться к Новску! Когда прибудем туда, остановимся километрах в трёх в лесу, проведём разведку, а далее будем действовать по обстановке. Вопросы есть? Нет? Выполнять!

У меня был вопрос, и я, дождавшись, когда Садовский с Твердевым направятся на сбор трофеев, предложил снарядить не две повозки, а четыре, использовав всех лошадей.

— Зачем нам столько? — спросил Воронцов. — Нам двух вполне хватит.

— Сейчас — да, согласился с ним я, — но потом-то по идее людей прибавится. Будут раненые, уставшие. Где мы их разместим? Так что, давай лучше используем всех лошадей, что есть в наличии. И раз дополнительные телеги у нас есть, то предлагаю собрать не только оружие, но и одежду, если таковую мы тут найдём.

— Зачем она нам?

— Так если удастся пленных освободить, то сразу и оденем, и вооружим.

— Гм, правильно рассуждаешь. Кстати, а почему лошадей всего четыре? Вообще, помниться, их было в обозе вроде бы семь, — напомнил чекист и развил свою мысль, продолжив: — Наверное, остальные при захвате погибли?

— Возможно. Но раз так, то очень вероятно, что их пустили на мясо. Можно поискать.

И мы действительно нашли рядом с лагерем две разделанные туши, которые лежали в овраге и были накрыты брезентом и ветками.

Часть мяса оставили, а часть решили взять с собой.

Таким образом, в нашем отряде теперь было не только обмундирование, но и пропитание, что для нормального долгосрочного ведения боевых действий тоже немаловажно.

Оставалось разрулить вопрос с водой, но при постоянных дождях и речке неподалёку он был вполне решаем.

И, конечно же, у нас теперь имелось оружие, которого было не просто много, а очень много для такой малой группы.

Точно я не считал, но только винтовок системы Мосина у нас было не менее семидесяти штук. А ещё револьверы, ППШ, ножи, гранаты, взрывчатка и даже два десятка противотанковых мин. Кроме того, была найдена рация. Никто пользоваться ей не умел, но всё же мы решили забрать находку с собой, надеясь, что в дальнейшем, возможно, нам удастся найти радиста.

Вскоре наша разношёрстная компания тронулась обратно в Новск. Каждый из нас сел за управление лошадью. Апраксина вёз лично Воронцов. Я ехал первый, и в мои обязанности входило не только управление гужевым транспортом, но и наблюдение.

Перед тем, как отправляться в путь, подпольщик предложил мне надеть на рукав белую повязку, аргументируя это тем, что я еду первым, и если меня остановят, то по повязке определят, что я состою на службе у Нового порядка.

Но я отказался от этой сомнительной чести, считая, что толку от такой тряпки на руке не будет никакого. И, показав полностью замотанные бинтами руки, сказал:

— Белое на белом всё одно ни фига не видно.

Так я и ехал в нашем импровизированном кортеже абсолютно без опознавательных знаков, ибо распознать меня в том виде, в котором я сейчас находился, мог только практикующий мумиевед-египтолог.

Добрались без приключений, затратив на всю дорогу около четырёх часов.

Я быстро вычислил самое высокое дерево и минут за пять забрался на его верхушку, с которой можно было видеть весь город и всю прилегающую местность.

Сидя на березе, я, как ни вглядывался в городской пейзаж до помутнения в голове сфокусированным зрением, прочёсывая улицу за улицей, так ничего необычного заметить не смог. Немецкие солдаты были, немецкая техника в городе была, а вот никого из гражданских, пленных или медиков, как ни старался увидеть, так и не смог.

Спустился вниз и доложил.

— Неужели, захватив город, они сразу же всех убили? — нахмурив брови, предположил Воронцов.

— Вряд ли, — усомнился я. — Зачем им медиков-то убивать? Они же не в поле, и за дисциплину переживать не надо.

— Тогда что? Спрятали?

И тут мне пришло в голову воспоминание, которое породило мысль.

Я сразу же её озвучил:

— А может быть, их вообще тут уже нет? Может быть, их угнали из Новска в Троекуровск?

— Зачем? Если немцы решили бы использовать наших медиков в своих целях, то могли бы их приписать лечить своих солдат в госпитале, что в Новске. Не вижу смысла их куда-то перемещать.

— А я вижу. Зачем им наш госпиталь, что мы в школе организовали? Ведь в Троекуровске есть нормальная больница, в которой, к слову сказать, одно большое крыло целое и совсем не пострадало от бомбёжек. Там по любому удобней расположиться, — предположил я и продолжил свою мысль: — Это что касается медработников. А вот что касается пленных, то и для них за тем городом место есть.

В этот момент в разговор вступил стоящий рядом Твердев.

— Красноармеец Забабашкин прав. Это могло быть. Я тоже слышал, что где-то там лагерь для военнопленных строить будут, — решительным тоном заявил он, но через секунду словно бы опомнился, поморгал и пожал плечами: — Правда, товарищи, вынужден сразу обратить ваше внимание на то, что точно я не знаю, когда его собираются там устроить и вообще собираются ли. Да и вообще не знаю, правда или нет. Очень может быть, что это просто слухи.

— Не слухи. Строят там немцы. Они целое поле обгородили колючей проволокой. Скорее всего, там уже действует концентрационный лагерь, — подтвердил слова бывшего подпольщика я. И, увидев удивлённый взгляд Воронцова, пояснил: — Когда немецкую батарею окучивал, видел из окна дома, что поле окружают колючей проволокой. И даже заметил, что стройматериал для вышек уже сложенный там лежит. Я, кстати говоря, рассказывал об этом в штабе, и мои слова адъютант комдива Неверовского записывал.

— Не было у меня времени тогда с ними ознакомиться, — поморщился чекист. — Допросом взятого тобой в плен полковника мы тогда занимались. Но я вот сейчас вспоминаю, что он тоже что-то говорил про колючую проволоку вокруг поля, но нас тогда этот вопрос не интересовал. Мы тогда в первую очередь старались узнать о будущих планах Вермахта и переброске их войск, — он на секунду запнулся, вероятно, понимая, что нет смысла делиться с нами той информацией, и, махнув рукой, сказал: — В общем, теперь это неважно. А важно то, что мы, благодаря вашей наблюдательности, скорее всего, точно знаем, куда немцы увели наших людей, а, значит, знаем и конечную точку нашего маршрута.

Через десять минут после того, как выдвинулись в сторону Троекуровска, в глубине леса, в двухстах метрах от нас, я заметил движение. Присмотрелся и увидел трёх идущих друг другу след в след красноармейцев. Как ранее было условлено, поднял правую руку вверх, тем самым останавливая нашу колонну.

Дождавшись полной остановки, спрыгнул с телеги, подошёл к чекисту и доложил:

— Наши? Или, может быть, тоже переодетые диверсанты? — выслушав, задумался он.

— Скорее всего, наши, — ответил я. — Форма изодрана, все грязные и идут из Новска. Диверсанты вряд ли бы стали прогуливаться по тылам своих хозяев. Смысла в этом нет. В любой момент может прилететь пуля или мина от своих же солдат.

— Согласен, значит, окруженцы, — кивнул Воронцов и спросил: — Будем подбирать?

По большому счёту, сейчас, когда впереди нас ждала неизвестность, посторонние люди нам были не особо нужны. Но, в тоже время, это были наши красноармейцы, и помочь им в трудную минуту мы были просто обязаны. К тому же три бойца с оружием никогда лишними не будут.

Поведал командиру о своих мыслях, и, как оказалось, тот их полностью разделял. Он ещё раз уточнил у меня направление и, позвав за собой, направился в чащу леса.

Когда до тройки осталось метров пятьдесят, Воронцов негромко крикнул:

— Спокойно, бойцы! Мы свои! Не стреляйте!

Те мгновенно рухнули на землю, ощетинившись стволами.

Мы тоже присели, от греха подальше.

Чекист повторил:

— Не стреляйте. Мы свои!

Наконец, один из тройки крикнул в ответ:

— Какие такие свои?

— Я красный командир Петров. С боем вышел из Новска. Сейчас собираю разрозненных красноармейцев. Идите ко мне! — немного соврал Воронцов и прикрикнул: — Идите, говорю! Не бойтесь! Был бы врагом и хотел бы вас уничтожить, так давно бы начал стрелять.

Те, чуть посовещались, аккуратно поднялись и, держа винтовки перед собой, с опаской стали приближаться.

Вскоре они увидели нас. Застыли на мгновение, переглянулись, а затем, повесив оружие на плечо, вытянулись по стойке смирно.

Один из них чуть ли не во весь голос прокричал:

— Здравствуйте, товарищ лейтенант государственной безопасности!

— Белякин, чёрт усатый, это ты, что ль? — узнал бойца Воронцов.

— Да, товарищ лейтенант госбезопасности, — вновь протараторил тот.

— Да тише ты, малахольный, чего орёшь, как больной слон⁈ — махнул ему рукой чекист, поднявшись, и буркнул мне: — Этого бойца знаю, он на кухне помогал.

Другие двое оказались его сослуживцами. И все трое были раньше приписаны к той самой кухне, которая кормила штаб.

По словам троицы, во время атаки немцев их в городе не было. Они на запряжённой лошади, в телеге которой находилась бочка, набирали воду в лесном озере. Когда увидели танки и бронетранспортёры, укрылись в овраге. После этого, наблюдая захват, поняли, что возвращаться в Новск нельзя, город был захвачен. Решили выбираться. Понимая, что с лошадью будет сложно идти через леса, распрягли её и отпустили, а сами, переждав несколько часов, по дуге, пробираясь сквозь болота, направились в сторону предполагаемой линии фронта. Но сейчас немного заблудились и вышли на нас.

То, что вначале было нами найдено мясо, а теперь и повара, меня несколько удивило. С другой стороны, даже если бы такой случайности не произошло, ничего бы существенно не поменялось. Сейчас мы были не в ресторане и какими бы хорошими ни были эти новые повара, никаких изысков в полевых условиях им всё равно бы приготовить не удалось. В нашем меню в настоящее и ближайшее время могло быть только два вида блюд: варёное мясо и жаренное на костре мясо. Что же касается вяленого мяса, то лично я сомневался, что в походных условиях при неимении достаточного количества специй нам это удастся сделать.

Впрочем, важным было не то, что найденные нами бойцы — это повара, а в том, что наш отряд пополнился на три человека, хоть как-то умеющих обращаться с оружием.

Вместе с ними вернулись к телегам. Троица, увидев, что наш отряд невелик, а лошади двигаются в Троекуровск, стали растерянно озираться.

Один из бойцов, чью фамилию я не запомнил, кашлянул и, обращаясь сразу ко всем, несколько смущённым и нерешительным голосом спросил:

— Товарищи командиры, а вы, что, в ту сторону собрались идти? Там же немцы. Нам в другую надо.

— Это в какую другую? — с интересом уточнил у него я.

— В ту, где наши войска. Туда, где госпиталь, и где вам помогут.

— Это, брат, вряд ли. Нам уже никто не поможет, потому что немцы находятся и там, куда ты предлагаешь идти.

Дальнейшую дискуссию с бойцом прервал Воронцов.

— Отставить разговоры! Как уже ранее было сказано, вы, бойцы, поступаете в моё распоряжение. Я командир этого разведывательного отряда. Наша главная задача выяснить, где противник содержит наших раненых и пленных. Выяснить и по возможности вызволить из плена. Всем всё ясно?

Сказано это было тоном, не терпящим препирательств, и, разумеется, никто ничего возражать не стал.

Закончив на этом дискуссию, Воронцов распределил личный состав между подводами, определив подпольщика и меня ехать в первой, найденных нами бойцов во второй, раненого Апраксина и Садовского в третьей, а сам сел в четвёртую, замыкающую.

Дорога до Троекуровска заняла относительно немного времени. Города находились друг от друга недалеко, и местные жители окрестности леса довольно неплохо исколесили, скорее всего, ещё в довоенное время, запасаясь дровами на зиму. А потому через час мы были на месте, остановившись в глубине леса.

Вновь отыскал высокое дерево. Забрался на него, протёр очки, сфокусировал зрение, и уже через пять минут наблюдения точно знал, кто где находится, и что нам нужно делать в первую очередь.

Глава 8

Штабы

Группа армий «Север». Штаб пехотной дивизии вермахта

В штабе пехотной дивизии царила довольно радостная атмосфера. Наконец русские войска были разгромлены под Новском и теперь тылам группировки, что уже несколько дней сосредотачивалась под Чудово, ничего не угрожает. Фюрер немецкой нации требовал незамедлительного наступления на Ленинград. Он хотел стереть город с лица Земли, уничтожив при этом всех его жителей, считая, что в противном случае им (Германии) придётся кормить население в течение всей зимы.

Сейчас, когда очередные прогнозы Гитлера по разгрому советских войск в Прибалтике, под Новгородом и ещё на нескольких направлениях, полностью сбылись, никто из генералов уже не сомневался в его гениальности. Обычный ефрейтор вновь оказался прав в своей стратегии.

С захватом Ленинграда перед немецким командованием открывались огромные перспективы. Это и полный контроль над Балтийским морем, и дальнейшее втягивание в войну Финляндии и, в конечном итоге, сильнейший удар по престижу Сталина и всего руководства СССР. Город носил имя Ленина, которому поклоняются большевики, и этот город был сердцем революции 1917-го года. А потому захват Ленинграда мог очень серьёзно деморализовать всё население варварской страны. В умы её жителей обязательно пришла бы мысль о том, что раз несокрушимая немецкая машина смогла захватить и уничтожить второй по величине город СССР, то остановить её уже невозможно никому и ничему, а значит, конец советской империи уже близок. Ведь, кроме всего прочего, после падения Ленинграда, на северо-западе от Москвы возникнет огромный немецкий плацдарм. И если, по какой-то причине, у группы армий «Центр» не получится взять Москву прямым ударом с западного направления, то сокрушительный удар групп армий «Север» поставит точку в этом вопросе. Расстояние от Ленинграда до Москвы составляет около семисот километров. А если учесть, что после разгрома под Ленинградом у русских практически не останется войск на этом направлении, то становится очевидным, что и Москва довольно скоро падёт под сапог победителя.

Все эти возможные ближайшие события, стоя перед картой, анализировал командир дивизии генерал Ханс Фридрих Миллер. Нет, он не был слепым фанатиком. Он был довольно умным и талантливым полководцем. И глядя на то, как немецкие войска ежедневно захватывают город за городом, район за районом, уничтожают бесчисленное количество военнослужащих противника, техники и захватывают большое количество пленных, он не переставал восхищаться гениальностью предвидения обычного ефрейтора. Сегодня в штабе группы армий «Север» была зачитана телефонограмма от фюрера. В ней Гитлер поздравил каждого из генералов принимающих участие в операции по захвату Чудово, пожелал им удачи в будущем наступлении и скорейшего захвата Ленинграда. Однако в конце своего послания фюрер всё же напомнил, что из-за задержки, связанной с невозможностью захватить мелкий городок Новск, которого и на карте не видно, наступление на Ленинград приходится отложить на неделю! И такое течение событий на фронте — очень плохо. Задержка дала русским время, и они, без сомнения, им воспользуются, сумев накопить достаточно большое количество вооружений и мобилизовав людские ресурсы. А потому Гитлер требовал немедленно наступать, даже невзирая на то, что из-за незапланированной отсрочки войска группировки сожгли слишком много бензина и сейчас могут испытывать небольшую нехватку ГСМ.

Фюрер немецкой нации дал приказ: наступать! И генералам пришлось подчиниться, даже несмотря на то, что, принимающие непосредственное участие в захвате Троекуровска, Прокофьево, Листовое и Новска, некоторые дивизии пока не смогут вести полноценного наступления.

Многим из генералитета не понравилось, что, например, опытная и закалённая в боях дивизия Миллера, которая умела проламывать оборону русских, не сможет наступать в первом эшелоне. Но, зная взрывной характер Гитлера, никто ему об этом, разумеется, говорить не захотел, помня, что тот своих решений никогда не меняет.

А потому, дивизия генерала Ханса Фридриха Миллера после захвата Новска развернулась, миновала Чудово и, отдалившись от города на три-четыре километра, остановилась. Рассредоточившись по трём близлежащим деревням, личный состав, в ожидании подвоза ГСМ, предался отдыху, который был необходим перед решительным броском на Ленинград.

Генерал, вместе со своим заместителем, рассматривал на карте местность, прикидывая театр будущих военных действий, когда его адъютант доложил, что прибыл полковник Гельдер.

— Пустите его, — дал указание командующей дивизией и, сев за рабочий стол, посмотрел на вошедшего.

Гельдер был командиром одного из полков дивизии, которые штурмовали Прокофьево и далее присоединились к атаке на Чудово. Именно он, после захвата города, по приказу повернул свои танки и ударил по Новску с востока. И вот сейчас он, вероятно, пришёл доложить о полной зачистке города.

— Господин генерал, Новск полностью зачищен от комиссаров, — радостно отрапортовал полковник.

Такая формулировка выглядела очень странно, будто бы в этом проклятом городе, кроме комиссаров, других войск противника вовсе не было. А между тем, те остатки нескольких советских дивизий, которые возглавил полковник Неверовский, воевали самоотверженно и, несмотря на гигантскую разницу в людях и технике, последняя победа немецкой стороне далась очень нелегко. Даже при наступлении со всех четырёх сторон русские дрались отважно. Им удалось уничтожить четыре танка, шесть бронетранспортёров и не менее двух взводов пехоты. Такое существенное количество потерь, при огромном перевесе сил, случилось из-за того, что русские метали гранаты со вторых и третьих этажей зданий в черте городской застройки. Перед такой тактикой вошедшая в город техника оказалась совершенно беззащитна. В конечном итоге, конечно же, преимущество в живой силе и технике сыграло свою роль, и остатки русской дивизии были разгромлены, но всё же они сумели достичь главного — выиграть время, пусть даже ценой собственных жизней.

Об этом генерал уже знал, как и о том, что комдив Неверовский погиб при обороне, а его заместитель подполковник Селиванов получил ранение в бедро и был найден в бессознательном состоянии под обломками дома, где вместе с бойцами до последнего держал оборону. Его ещё предстояло допросить, как только лучшие врачи окажут ему надлежащую помощь и приведут в сознание. Но уже сейчас Гельдер, кроме всего прочего, должен будет доложить о главном, что конкретно удалось узнать о снайперской школе НКВД: месте её дислокации, количество курсантов, а также о новой разработанной методике ведения боевых действий.

И это был один из важнейших секретов, которые Миллер жаждал узнать.

Тактика применения большого количества снайперов на небольшом участке фронта, показала себя как страшное оружие. Если бы ещё неделю назад генералу сказали, что пусть даже сотня снайперов может остановить наступление дивизии, у которой в наличии есть танки и бронетранспортёры, а с воздуха её поддерживает бомбардировочная авиация, он бы рассмеялся такому шутнику в лицо. Но время показало, что в жизни иногда бывает так, как ранее никто даже предположить не мог.

И вот сейчас, услышав в докладе, что комиссаров в городе нет, после удивления генерал уточнил:

— Что вы имеете в виду?

— Господин генерал, нам удалось выяснить, что именно комиссары отдавали распоряжения русскому снайперу, — ответил Гельдер и, понимая, что его начальники не совсем понимают о чём идёт речь, начал с самого начала: — Дело в том, что в Новске никакой разведшколы или школы снайперов, как мы ранее предполагали, не было и нет.

— Что⁈ Как это может быть? Есть множество свидетельств, что именно снайперы стреляли и останавливали наступление полка Рёпке.

— Так оно и есть, господин генерал. Однако тут нужно учесть, что снайперов всего было пять. Четверо были в начале наступления уничтожены нашими пехотинцами в лесополосе, что находится восточней города. А одному, самому профессиональному и опасному, удалось скрыться. Известно, что этому снайперу всего семнадцать лет. Зовут его Алексей Забабашкин, и именно он уничтожил личный состав и самолёты во время первого наступления, а также почти всю технику в колоннах и много личного состава во время второго, утреннего, наступления полка Рёпке.

— С чего вы это взяли, если сами только что сказали, что этот снайпер вами не пойман⁈ И почему вы считаете, что всё было именно так? — нахмурился генерал. — Быть может, вы не сумели обнаружить школу и решили всё списать на какого-то Забабашку?

— Нет, господин генерал. Снайперской школы нет и не было, а потому и найти её не удалось. Ну а тому, что снайпер был всего один, есть доказательство. Точнее, есть свидетель, который непосредственно был рядом и видел работу этого русского снайпера. Более того, он сам ему помогал в остановке нашего первого наступления.

— И что это за свидетель? Какой-то сбежавший дезертир?

— Нет. Это наш диверсант, который вместе с отступающими войсками противника участвовал в обороне города, сея панику в тылу врага, — ответил полковник и рассказал историю Зорькина, ведь ему удалось чудом выжить при немецком наступлении: — Мы освободили его из местного НКВД. При приближении наших пехотинцев его хотел расстрелять младший лейтенант НКВД Горшков. Но Зорькин сумел оказать сопротивление и вместе с нашими солдатами нейтрализовать Горшкова. Сейчас этот сотрудник НКВД переправлен в Троекуровск и передан в СД. Что же касается Зорькина, то для проверки его слов был вызван его куратор — офицер, который занимался его подготовкой и заброской. Он опознал Зорькина, и теперь нам необходимо время, чтобы узнать все детали этого дела досконально.

— Но предварительно он сказал и уверен, что никакой снайперской школы нет? — вновь уточнил генерал и, заметив чрезмерно бодрый и улыбчивый взгляд Гельдера, спросил: — Чему вы так радуетесь⁈ Мы потеряли много войск и отстаём от графика. Может так случиться, что Ленинград будет занят без нас! — и он прикрикнул, ударив кулаком по столу: — А это недопустимо! Мы не можем стоять в стороне, когда вершится история!

— Прошу прощения, господин генерал, — потупился полковник. — Но радость моя происходит совершенно не из-за того, что мы потеряли наших людей, я, как и все, скорблю об этом, просто дело совсем в другом. При освобождении тюрьмы, кроме нашего диверсанта в ней был обнаружен полковник Рёпке.

— Что⁈ Наш Рёпке⁈ Живой? — ошеломлённо вскрикнул Миллер.

— Живой. Только немного помятый, гм… — он чуть запнулся.

— Ну что же вы замолчали, Гельдер? Что вы мнётесь, как девица на выданье⁈ Что с Рёпке?

— Мне показалось, господин генерал, у него немного, совсем чуть-чуть, гм, помутился разум.

— Ничего, отойдёт, — облегчённо вздохнул Миллер, махнув рукой. — У вас бы разве не помутился, если бы вас пытали в застенках НКВД?

Полковник аккуратно кашлянул и как можно более мягко сказал:

— Господин генерал, следов пыток не обнаружено. Просто ободранная кожа и всё.

— Что⁈ Гельдер, вы противоречите сами себе! Говорите, что следов пыток нет и говорите про содранную кожу. Если вы не знаете, то я вам скажу, что именно сдиранием кожи и характеризуются некоторые пытки.

— Да, но Рёпке утверждает, что эти раны получены не от пыток, а из-за того, что его лошадь Манька, под хвостом которой он долгое время находился, возила его через кустарник и поваленные деревья. Вот он и ободрался.

— Лошадь? Гм, тогда, действительно, у Рёпке проблемы с рассудком, — согласился с подчинённым командир дивизии и задал давно интересующий его вопрос: — Ну а что он говорит про похитителей? Как они его сумели выкрасть за пять километров от боевых действий? Это была диверсионная группа русских?

— Нет, господин генерал. Это был всего один человек. Именно он, по словам Рёпке, и уничтожил батарею гаубиц и миномётов.

— Один человек? Кто он?

— Мы этого не знаем. Но по словам Рёпке и его, выжившего после получения пули в голову, адъютанта, на позиции артиллеристов на них напал человек без лица.

* * *

Северо-западный фронт. Штаб советской армии

— Ну, говори, — потребовал командарм генерал-лейтенант Семёнов у своего заместителя.

Генерал-майор Тишин вздохнул и, помотав головой, сказал:

— Третьего чуда не произошло, Владимир Леонидович. Новск немцы взяли.

— Третьего? — зацепился за слово командующий армией северо-западного фронта. — Почему третьего?

— Ну как же, первое — уничтожение экипажей танков и срыв наступления. Второе — полный разгром противника, что шёл с запада. А вот последнюю атаку дивизия Неверовского сдержать не смогла.

— Ты в этом уверен, Виктор Николаевич?

— Абсолютно. Информация подтверждена по двум каналам. По линии военной разведки и по линии подполья города Новгорода. Разведчикам удалось скопировать и передать нам несколько тревожных радиограмм, в которых рассказывается о подвиге дивизии Неверовского. Лишь сухие цифры потерь, которые впечатляют. Полсотни танков, сотня другой бронированной техники, десяток самолётов, гаубичная батарея, миномётная батарея и под тысячу солдат противника, и всё это за один день боя. К сожалению, более детально о подвиге уточнить не удалось. Радист сообщил о неполадке в радиостанции. Теперь подполье не может принимать радиограммы от нас, а лишь передавать ту информацию, которую посчитают важной. В данный момент, по понятным причинам, нет возможности проникнуть в Троекуровск и передать новую радиостанцию. Но, думаю, через неделю, когда всё успокоится, мы сможем это сделать.

— Это важно, возьмите на контроль. В Троекуровске и Новске расположены важные транспортные узлы, и мы должны вовремя получать информацию о переброске войск противника, — командарм дождался утвердительного кивка своего заместителя и, видя, что тот усмехнулся, спросил: — Что-то ещё?

— Да, Владимир Леонидович. Кроме того, что мы получили информацию из своих источников, нам их и Ставки переправили. Как оказалось, им по своим каналам удалось узнать, что сам фюрер следил за событиями, происходящими под Новском.

— Не может быть⁈ Гитлера? Новск⁈

— Думаю, что если информация верная, то вряд ли внимание Гитлера было приковано именно к Новску. Скорее всего, к этому направлению. В тексте перехваченной радиограммы говорилось, что он поздравил своих генералов с захватом агломерации городов, в том числе и Чудово, но попенял, что не все города были захвачены сразу. Очевидно, имел в виду Новск.

— Значит, всё кончено, — констатировал командарм и, посмотрев на своего зама, спросил: — Что думаешь, немец теперь всеми силами пойдёт на Ленинград? Или всё же повернёт на Москву?

Тишин тяжело вздохнул и болезненно поморщился оттого, что в душе понимал, какие тяжёлые испытания впереди ждут город, в котором родился, если немцы пойдут именно на Ленинград. Но сомнений в этом почти что не было.

18-я армия немцев уже начала наступление через Нарву на Петергоф. В это же время активизировалась 4-я танковая армия, которая, скорее всего, направила свои клинья на Пушкин. А потому, действия 16-й армии противника предугадывались.

— Думаю, на Ленинград, — сказал генерал-майор, взял в руку карандаш и показал вероятное направление удара: — Теперь, когда у немцев развязаны руки, и в тылу всё сопротивление подавлено, немецкая 16-я армия, скорее всего, будет наносить удар через Чудово на Любань, а затем вдоль железной дороги на Пушкин. Поэтому очень скоро всё будет решаться вот здесь — в городе Любань. Именно туда сейчас отошли наши войска. Любань мы должны удержать любой ценой. В противном случае враг очень скоро, — заместитель вздохнул и, проведя по карте линию, с тяжестью в сердце произнёс: — окажется на подступах к городу на Неве.

Командарм несколько нервно постучал пальцами по столу, а затем поднялся и громко прорычал:

— А хрен им по всей роже, а не Ленинград! — склонился над картой.

* * *

Глава 9

Очищение

Старший солдат Мартин Швайнштайгер, разглядывая, как пленных рабов отгоняют от только что построенной вышки и загоняют внутрь охраняемого периметра, брезгливо поморщился.

Грязные и ободранные варвары, которых пленили в ближайших городах, а затем согнали сюда, вызывали у него отвращение. Он не мог представить себе, как эти мерзкие недочеловеки будут прислуживать ему, когда он, после триумфальной победы Великого Рейха, получит от фюрера причитающуюся награду. А ведь там, кроме обещанных плодородных земель, числились и славянские рабы, коих у каждого будущего юнкера (помещика) будет не один десяток душ. И вот сейчас, наблюдая как эти, взятые в плен существа, еле-еле передвигая ноги, группируются вдали от его позиции, он не мог скрыть чувство отвращения.

«Нет, тех рабов, что будут переданы мне, я велю немедленно казнить или продам кому-нибудь за пару марок. Лучше уж я найму рабочих из цивилизованной Европы, нежели отдам свою землю в руки этих мужланов. Они, пожалуй, и посеять ничего не смогут, а если и смогут, то уж урожай точно не соберут, а погубят», — думал он, стоя на первой постоянной вышке, которая стояла в западной части периметра.

Концентрационный лагерь начал строиться совсем недавно. Не были готовы ни административное здание, ни казарма для охраны, ни бараки для рабов, ни даже кухни для обслуживающего персонала. Но куда-то эту рабскую силу после разгромного наступления девать было надо. Вот и пришлось сгонять их сюда, чтобы влачили они своё жалкое существование прямо под небом.

Здесь они будут концентрироваться и уже отсюда, эшелонами, отправляться на работы в Третий рейх и в свободные государства Европы.

А пока отделению, в котором служил Швайнштайгер, приходилось охранять этот сброд, в количестве почти трёх сотен человек, фактически в чистом поле.

Солдатам приходилось спать, где придётся, ведь никаких укрытий или строений ещё построено не было. Колючая проволока ограды и теперь вот две вышки для часовых представляли собой всё устройство концентрационного лагеря. И если бы не броневики с пулемётами, что стояли по периметру, то наверняка русские попробовали бы отсюда сбежать.

Однако мощь немецкого оружия останавливала их буйные головы, и они вели себя довольно смирно, ютясь по центру поля и боясь подходить к ограждению.

И этому поспособствовали всего две очереди по толпе, что дали из пулемёта для острастки.

Произошёл этот урок для русских около пяти часов назад. В тот момент, когда толпа оборванцев подошла к колючей проволоке и вроде бы попросила пить, Ример нажал на гашетку и все вопросы сразу же были сняты. Варвары убежали на центр поля, оставив лежать пять человек убитыми возле ограждения. Пулемётчик стрельнул им вдогонку ещё с десяток патронов. Но, даже несмотря на то, что не попал, русским этого хватило с лихвой. Теперь они не то, что боялись подойти или забрать своих убитых, но даже и в эту сторону смотреть перестали. Так их убитые и лежали на земле.

А земля тут была хорошая и в высшей мере плодородная. Это Мартин прекрасно знал. Как и то, что уже сейчас с захваченных немецкими войсками территорий в Германию вывозится чернозём и плодородный слой, снятый с тех земель, на которых больше не предполагается жить. Там вскоре начнётся строительство гигантских заводов, которые будут производить миллионы снарядов, танков и самолётов, чтобы весь мир дрожал в страхе от могущества Третьего Рейха. А вот территории, которые только ещё предстоит захватить, будут полностью отданы на управление верным солдатам фюрера!

«И именно здесь я буду жить как господин, веселиться, пить, гулять и править своими рабами!» — радостно думал часовой.

И это был последний миг потомка немецкого лавочника на русской земле, потому что тринадцатиграммовая пуля выбила всю спесь и фантастические несбыточные мечты из его бестолковой головы, пролетев сквозь безмозглый арийский череп и вылетев насквозь.

Мартин Швайнштайгер отправился в далёкие чертоги ада, а Алексей Забабашкин продолжил очищать землю от поганой нечисти.

* * *

Алёша

Атаку я начал сразу, как только стало темнеть. Перед этим, разумеется, нашёл подходящее для снайперской позиции дерево. Оно вновь должно было отвечать двум критериям: должно было быть высоким и находиться на отдалении не менее полутора километров от места, по которому я собирался работать.

И оно довольно быстро было найдено.

Пока карабкался на очередную берёзу, меня посетила мысль, что за последний день я, пожалуй, взобрался на деревья столько раз, сколько не забирался за всю прошедшую жизнь.

— Ну да ничего, многое приходится в жизни делать впервые, — сосредоточившись на цели, сказал себе я и, услышав урчание в животе, нажал на спусковой крючок.

Пока дожидались темноты, перекусили тем, что ранее предназначалось диверсантам. Куриный суп с картошкой и жареная баранина с перловой кашей были более чем достойными и завтраком, и обедом, и ужином в одном «флаконе».

Там же, за приёмом пищи, и был разработан план, который я сейчас начал реализовывать.

И от предыдущих за сегодня планов он фактически ничем не отличался. Поменялось только место проведения новой операции, а способ ликвидации противников остался прежний — молниеносный отстрел с расстояния, чтобы те не слышали звуки выстрела.

И в очередной час «Икс» я начал осуществлять задуманное с тех солдат, что стояли на частично возведённых вышках у леса.

С них я решил начать потому, что они находились на самых высоких точках в той местности, так с них могли увидеть, что их камрады замертво падают на землю. После чего поднять абсолютно ненужную мне тревогу.

Сейчас же, после их ликвидации, больше никто из немецких солдат не мог с одного конца лагеря увидеть то, что происходит на другом конце.

И этим, естественно, вовсю пользовался советский снайпер — я.

После смерти тех, кто стоял на вышках, я быстро дозарядил винтовку, чтобы в магазине вновь было пять патронов, и уничтожил вначале двух солдат противника, что стояли с внешней стороны южных ворот (которые были ближе к нам), а затем и двух солдат, что были с внутренней стороны.

Вновь дозарядил и уничтожил экипаж и пулемётчика «Ханомага», что стоял у деревьев, росших возле западной стены из колючей проволоки.

Все четверо умерли в течение трёх секунд, и никто из них даже пикнуть толком не успел.

Ну а я, удовлетворённый началом отстрела, без промедления переместил свой взор, а вместе с ним и дуло «мосинки», на восточную часть ограждения.

Там под навесами находились десять человек. Первые пять умерли довольно быстро, и их почти молниеносная смерть (все умерли в течение трёх секунд), никакого особого ажиотажа не вызвала и вообще первое время осталась не замеченной для других солдат. Когда же я начал перезаряжать, своих валяющихся в грязи камрадов, наконец, увидела пока ещё живая пятёрка.

Они вскочили из-за стола и даже направились к прислоненным к растущему рядом дереву винтовкам. Точнее сказать — собирались направиться. Но судьба им в этом сегодня не благоволила. И они один за другим стали умирать от отравления свинцом, получая оный в голову.

Однако, к моему недовольству, одному солдату вермахта, самому последнему, перед смертью всё же удалось поднять тревогу. Не знаю, специально он это сделал или нет, но прямо перед своей кончиной он таки сумел выстрелить в воздух, тем самым привлекая к себе внимание.

И, разумеется, выстрел внимание привлёк. Из кабин и кузовов двух грузовых машин, что стояли неподалёку, стали выглядывать солдаты. Очевидно, они спали в кунгах, и поэтому спросонья не сразу понимали, что происходит. И тут, конечно же, на помощь к ним приходил для разъяснений я. А точнее не я, а пули от моей «мосинки», которые, отправляя их в преисподнюю, нежно шептали им, пролетая сквозь пустые черепа: «Вам всем пришёл полный конец!»

И шёпот этот в течение десяти секунд услышали все двенадцать человек, кто решил посмотреть, что происходит вокруг.

Судя по открытым ртам тех, кто умирали последними, они перед смертью кричали что-то типа: «Аларм!», но никто из камрадов их уже не слышал и не мог слышать, ибо все они к тому времени уже были мертвы.

Однако их крики и вопли всё же привлекли к себе внимание. Правда, не стоящих у северных ворот камрадов (те были далеко и не слышали), а военнопленных.

Те заметили суету, творящуюся за колючкой и почти все, поднявшись на ноги, начали осматриваться.

Моя атака уже шла полторы минуты и за это время многие военнопленные, очевидно, смогли разглядеть, что солдаты фюрера, по не совсем понятной причине, почти все лежат на земле и не шевелятся.

Это вызвало бурление среди пленных.

И это бурление, в свою очередь, не могло не вызвать вначале удивление, потом настороженность, а следом за этим и подозрение у тех немецких солдат, что к этому времени оставались живыми у северной, «необработанной» стороны периметра.

Было их немного, но они пока были.

И тут уж мне пришлось работать в поте лица, доведя скорость стрельбы и перезарядки до немыслимых пределов. Я, конечно же, не знал и не мог засечь эту самую скорость, но работал я на пределе возможностей.

Ствол винтовки системы Мосина дымился и раз в секунду изрыгал пламя, которое свидетельствовало о выстреле. А значит, и о том, что очередной фриц никогда больше не вернётся домой с Восточного фронта.

Я видел, что охрана концлагеря, не понимая, что происходит, и почему их камрады замертво падают тот тут, то там, уже пыталась навести оружие и начать стрелять по нашим попавшим в плен товарищам. Очевидно, они словно бы чувствовали приближение своего конца и были готовы забрать на тот свет как можно большее число красноармейцев.

Но я этого не мог допустить, а потому старался ускорить стрельбу, как только мог.

И уже через пятнадцать секунд, немецко-гитлеровский вопрос, на данном клочке суши, был полностью решён. Ни один из гадов в сторону военнопленных так и не успел выстрелить — все полегли с полными обоймами в оружии.

Как только произвёл финальный выстрел, осмотрел территорию, одновременно перезаряжая винтовку. Остановил взгляд на застывших в недоумении наших бойцах, и двумя выстрелами, срезав ветки над головами членов своего маленького отряда, подал знак, что теперь Воронцову можно выдвигаться.

Чекист всё правильно понял и, согласно плану, вместе с Садовским и Белякиным, на телеге, выехал к южным воротам лагеря.

Я же всю дорогу, пока они ехали, прикрывал их, наблюдая за возможным движением в местах, где ранее дислоцировались немцы. Я небезосновательно опасался, что в какой-нибудь из машин могут остаться живые или раненые солдаты противника, которые способны оказать сопротивление. Сейчас, пока наши люди были ещё не вооружены и перед огнестрельным оружием практически беззащитны, я должен был обеспечить полное прикрытие их.

Воронцов через пять минут подъехал к воротам и что-то прокричал осторожно направляющейся в его сторону небольшой (не более десяти человек) группе военнопленных.

Те подошли и, глядя на стоящего на телеге чекиста, что-то стали кричать ему в ответ. Тот им вновь что-то ответил. Военнопленные переглянулись, а затем, замахав руками, неожиданно бросились ему навстречу.

Не прошло и пары минут, как они, забрав оружие у лежащих замертво охранников, отворили ворота и столпились возле чекиста, который возвышался, стоя на телеге.

Всю эту удивительную картину увидели остальные военнопленные.

Секунда. Другая. И вот уже вся толпа побежала из середины поля к южным воротам.

Воронцов повернулся в мою сторону и рукой помахал мне, тем самым показывая, чтобы я приближался.

Я быстро спустился с дерева, сел в специально приготовленную для этого телегу и, с одним из ранее найденных красноармейцев, помчался к концлагерю.

Дорога заняла недолгое время, и вскоре я уже подъезжал к месту, у которого Воронцов давал указания стоящей и жадно вслушивающейся в каждое слово толпе.

— Товарищи красноармейцы, — громко, как мог, кричал чекист, — вы освобождены! Но расслабляться нельзя! Враг, что находится в Троекуровске, может опомниться и направить свои силы сюда.

— Правильно говоришь, гражданин хороший! — раздался громкий бас. — Валить отсюдова надо! Валить!

— Я не про это вам говорю! Куда бежать-то ты собрался⁈ — постарался перекричать его Воронцов.

— А известно куды — в леса! В них в родимые! — вновь прозвучали крики.

Воронцов покачал головой и постарался перекричать говорящих:

— А я говорю — нет! Нам надо держаться вместе!

— Да какой там вместе⁈ Так всех разом, скопом перебьют. Надо всем врассыпную! И тикать в разные стороны, тогда авось уцелеет кто! — не соглашались с чекистом некоторые освобождённые. — Так что, робяты, заканчивай митинг и айда в лес! Шустрее, а то немец прискочет скорова!

«Айда! Айда!» — поддержало его ещё несколько человек.

— Отставить! — закричал Воронцов и даже для острастки выстрелил из винтовки в воздух. — Отставить! Бойцы, слушай мою команду!

— Да кто ты такой⁈ Не слушайте его! Айда в лес! — вновь закричал какой-то смутьян.

Я этого подстрекателя увидел, приблизился к нему вплотную, скинул с себя плащ и, взяв за грудки, сказал:

— Посмотри на меня, товарищ, внимательно! Видишь, я весь в бинтах? — боец обалдел от такого зрелища, открыв рот, а я продолжил: — А всё потому, что отцов-командиров не слушался! И ты не слушался! А слушался бы, здесь бы не был! «Ферштейн⁈»

От моего обращения на немецком тот, которого я держал, впал в ступор.

А стоящие рядом с ним бойцы ощерились. И некоторые из них даже стали засучивать рукава.

— Ты немчура, что ль? А ну, размотайся и покажись! — стали настаивать они.

Я сжал кулаки, прекрасно понимая, что, скорее всего, драки сейчас будет не избежать.

И в этот момент из толпы раздался крик:

— Братва, ребята, да это же тот самый, легендарный Забабашкин! Тот, который разнёс немцев в пух и прах!

Я не знал, кем был узнан, но то, что обо мне уже слагали небольшие легенды, догадывался.

И тут в толпе военнопленных вновь началось бурление.

То тут, то там стали слышны негромкие возгласы: «Неужто он⁈» Да не может быть!' «Не похож». «Того пуля не берёт, а этот ранен». «А ты его видел?» «Издалека. Но тот вроде под три метра ростом был. А этот замотыш какой-то невысокий. И двух не будет».

Ну а через полминуты, когда криков: «Он — это! Весь израненный, но живой! Видите же, что он весь перебинтован. Так значит, он это! Говорю вам — он!», — стало много, меня, словно бы заправского актёра, схватили на руки и стали качать.

И, конечно же, после начала «качки», все мы дружно стали сразу же кричать.

Они кричали от радости, что столкнулись с легендой и что теперь освобождены, а я от боли, которая при этом признании заслуг была для меня, словно пытка.

Не знаю почему, но, вероятно, от шока, освобожденные пленные не сразу сообразили, зачем это легендарный я весь в бинтах. Но, к великому счастью, это уловил Воронцов и пришёл ко мне на помощь.

Он вновь выстрелил вверх, привлёк к себе внимание и, когда меня опустили на грешную землю, жёстким голосом просипел:

— Забабашкина принесите сюда. Ему нужен отдых, — а затем спросил, ни к кому конкретно не обращаясь: — Командиры есть? Ко мне!

Сразу же, как только раздался этот призыв, к чекисту через толпу подошли три человека.

Представились. Один оказался лейтенантом и два младших лейтенанта.

Воронцов сказал им остаться рядом, а сам, достал своё удостоверение и продемонстрировав его всем, кто стоял невдалеке, обратился к бойцам:

— Товарищи красноармейцы, я лейтенант государственной безопасности Воронцов. Я беру командование на себя. Среди вас есть те, кто воевал со мной плечом к плечу под Новгородом и Новском. Кто знает, что случилось с командованием обороняющей Новск дивизии?

Несколько человек выкрикнули, что комдив Неверовский убит, а его заместитель вроде бы жив и вроде бы в плену у немцев. Но держат его не здесь.

— Я вас понял, товарищи, — кивнул чекист. — И сейчас хочу сказать вам следующее: нам, товарищи, вновь предстоит всем вместе идти в бой.

— В лес! Надо в лес тикать! — опять раздался голос из толпы.

— Ни в какой лес мы тикать не будем! Мы не белки, чтобы прятаться на деревьях. Мы бойцы Рабоче-Крестьянской Красной Армии и поэтому, взяв в руки оружие, мы прямо сейчас начнём атаку на Троекуровск и освободим наших товарищей, что удерживаются там.

Глава 10

Вопреки всему

Среди военнопленных раздались негромкие возгласы, суть которых сводилась к одному: «Да как же мы пойдём на город, если у нас даже оружия толком нет?»

И на все эти крики чекист дал ясный ответ, что оружие сейчас прибудет.

— Лёша, давай, — скомандовал он.

Я поднялся, встав на телеге, высмотрел то место, где стоял и ожидал нас Твердев, Апраксин и бойцы, и тремя меткими выстрелами срезал три ветки с ближайшей сосны. Те упали на голову ожидающим сигнала товарищам, и они, взявшись за поводья, направились в нашу сторону, управляя двумя телегами с оружием.

Увидев их приближение, некоторые военнопленные стали вслух предполагать, что там находится еда. Не прошло и пяти секунд, а в толпе уже раздались радостные возгласы. И, разумеется, через мгновение, истощённые люди рванули к телегам навстречу.

Раздача оружия могла перерасти в хаос. А потому, побежавшим вслед за бывшими узниками командирам, которых ранее определил Воронцов, предстояло утихомирить разгорячённых красноармейцев и напомнить им не только о дисциплине, но и о том, что перед боем есть нельзя!

Нужно отметить, что перед освобождением концлагеря, на проходящем в лесу совещании, мы поднимали тему кормежки военнопленных. И пришли к выводу, что времени на это у нас не будет. Да и опасно это, ведь при атаке желудок поевшего бойца будет полон, а значит, ранение в область живота может вызвать серьёзные осложнения. И продукты питания были сгружены на землю и прикрыты ветками.

Через пять минут криков и приказов, было выстроено две довольно ровные очереди к каждой из телег. У одной телеги бойцы получали оружие, а у другой небольшой боезапас.

Некоторые бойцы к этому времени уже были вооружены трофейным оружием, которым поживились у уничтоженных мною солдат. И сейчас они либо стояли в охранении, либо пытались привести в рабочее состояние немецкую технику.

В конечном итоге, Воронцову доложили, что один «Ханомаг» всё же смог «встать» на колёса. Впрочем, мы это и сами увидели, когда к телегам подъехал броневик данной марки. За его пулемётом уже стоял красноармеец, а вылезший из кабины сержант доложил, что машина полностью готова к бою. Затем показал в сторону леса и добавил:

— Остальные броневики не заводятся. У них, скорее всего, повреждена электропроводка. Сейчас, в темноте, установить точную причину неисправности техники, которую не удаётся привести в рабочее состояние, пока не представляется возможным. Но удалось завести два грузовика. Шофёры для них уже найдены.

Чекист одобрительно кивнул, сказав, что ими займёмся позже, если наша атака пройдёт успешно. А я, бесцеремонно войдя в разговор, отдал приказ снять с недвижимых «Ханомагов» пулемёты и найти под них расчёты, объяснив своё предложение тем, что в наступлении скорострельное оружие по-любому пригодится.

Сержант отрапортовал мне «Есть!» А когда он отошёл к своему бронированному монстру, чекист мне заметил, что я просто красноармеец, а не командир.

— Звания ты не имеешь! А значит, не имеешь и права отдавать приказы, тем более сержантам, — напомнил мне совершенно несерьёзным тоном.

И я, понимая, что он меня не ругает, а просто констатирует факт, по-простецки спросил:

— Слушай, товарищ Воронцов, скажи, когда мне за мои подвиги генерала дадут, ты ко мне в адъютанты пойдёшь?

Тот аж прыснул от возмущения. Потом ухмыльнулся и аккуратно (спасибо ему огромное за это) постучав меня по плечу, сказал:

— Ну и наглый ты парень, Лёшка! — покачал головой, на секунду задумался, а затем добавил: — Ладно, коль генералом тебя сделают, попрошусь, чтобы меня перевели в те войска, в которых ты будешь командовать, и стану тебе адъютантом.

— Ловлю на слове! — тут же поймал его я, в этот момент твёрдо решив, вопреки всему, стать генералом.

Этот минутный разговор, который был для Воронцова ни о чём, а для меня судьбоносным, немного расслабил нас. Этим разговором мы отстранились от происходящего вокруг. Но лишь на полминуты. Лишь на эти недолгие тридцать секунд, тридцать мгновений, которые отделяли нас от того ужаса, что начнётся уже совсем скоро.

Но больше времени на отдых мы себе позволить не могли. И вновь вернувшись в настоящее, занялись решением текущих задач. Согласно тому плану, который мы с Воронцовым придумали ранее, наступать на Троекуровск мы собирались тремя отрядами, которые должны были выдвинуться одновременно с трёх сторон.

В ранее подготовленном нами плане мы не рассчитывали, что у нас в наличии будет техника, а потому предполагалось, что атаку будем вести в пешем строю.

Сейчас же, когда у нас появился «Ханомаг» и два грузовика тактику можно было бы и поменять.

И я обратился к вышестоящему начальству:

— Товарищ командир, раз у нас есть теперь механический транспорт, то давай, может быть, всё же и его применим?

— Что ты предлагаешь? Только быстро! Ты же сам прекрасно знаешь, что у нас нет времени. Мы не знаем, сколько в городе немцев. Но сколько бы ни было, если они очухаются и займут оборону, то положат нас на подступах к городу, — вновь напомнил прописные истины Воронцов.

Я согласно кивнул, тем самым показывая, что, в общем-то, со всем согласен. Но всё же решил выдвинуть новое предложение.

— Предлагаю использовать транспорт, как отвлекающий маневр, что сможет приковать внимание потенциальных наблюдателей.

— Давай яснее, — недовольно буркнул чекист. — Говори конкретно: что хочешь?

— Так конкретней некуда. Предлагаю погрузиться в броневик и два грузовика небольшой группе добровольцев и минут через десять после нашего выдвижения выехать отсюда на дорогу и, включив фары, поехать в сторону города. При подъезде к КПП немцев, что расположен у северной окраины, остановиться и неожиданно напасть на немецких солдат. Те ещё явно не знают о том, что произошло, а потому уничтожить их не будет особого труда. Стрельба, естественно, привлечёт к себе внимание городского гарнизона, атакующая группа в это время займёт оборону и своим огнём обеспечит прикрытие подхода наступающего на том направлении отряда. Таким образом, мы получим уверенность, что хотя бы по одному направлению мы точно прорвёмся. И даже если остальные направления наступления будут буксовать, наши бойцы, прорвавшиеся в город с севера, смогут ударить обороняющимся в тыл.

Однако для достижения большей эффективности при нанесении одновременного удара со всех направлений, атака на КПП должна происходить в то время, когда все наши отряды приблизятся к городу на расстояние последнего броска. Это тоже обеспечит нас дополнительным преимуществом, — закончил я и, посмотрев на чекиста, спросил: — Что скажешь?

Тот хмыкнул для порядка, тем самым очевидно показывая, что анализирует информацию, и потёр в задумчивости подбородок. Но я, несмотря на тьму, видел, что идея ему понравилась. Захват КПП с налёта, бесспорно, помогал тому флангу почти беспрепятственно войти в город.

Через несколько секунд чекист согласно кивнул, подозвал новоиспечённых командиров отрядов и дал команду отобрать из каждого по семь человек, которые и будут костяком механизированной группы.

Увидев, что я со всем согласился, Воронцов подозрительно покосился на меня и спросил:

— Ты тоже, что ль, хотел с ними пойти?

— Нет, — ответил я. — Точнее, конечно, хотел бы, но думаю, что я буду более полезен тут в качестве снайпера, прикрывающего все направления.

— Хочешь опять на дереве разместиться? — понял по-своему мой замысел Воронцов.

— Я бы с радостью, но не получится. Расстояние до города будет около трёх километров, а это многовато. Поэтому буду следовать в арьергарде, и по мере своих сил прикрывать сразу всех.

На том и порешили.

К нам подошёл один из командиров и доложил, что к снятым с неисправных бронетранспортёров пулёмётам уже найдены пулемётные расчёты.

Воронцов поблагодарил за службу и дал команду распределить эти расчёты между всех отрядов. Местом базирования каждой пулемётной пары, должны были стать телеги с лошадьми.

Исходя из составленного плана наступления, первый отряд должен был наносить удар по городу с северо-запада. Второй — с запада. А третий — с юго-запада. Воронцов объяснил замысел новым командирам, каждому из которых поручалось наступать на одном из направлений. И когда командиры подтвердили правильное понимание приказа, лейтенант госбезопасности забрался на телегу и произнёс речь для всей бойцов.

— Товарищи красноармейцы, все вы попали в плен и должны были быть замучены и убиты фашистами. Но судьба дала вам второй шанс, чтобы расквитаться с врагами нашей Родины, за голод, плен и унижения. Так не посрамите же звание красноармейца и выбейте весь дух из проклятой немецко-фашисткой гадины! Прямо сейчас, товарищи бойцы, мы пойдём в бой. Медлить нам нельзя! Успех нам может гарантировать только внезапность! Вполне возможно, что в Троекуровске об освобождении концлагеря ещё ничего неизвестно, а потому наша атака будет неожиданной для врага и застанет его врасплох! В городе есть медсанбат, есть еда и патроны. Кроме того, там содержатся в плену наши боевые товарищи и командование дивизии. Вырвать их из рук захватчиков — наш долг! Все цели достижимы и находятся совсем рядом, всего в полутора километрах отсюда. Темнота нам поможет беспрепятственно приблизиться к городу, передвигаясь вдоль дорог. А дальше, товарищи красноармейцы, действуйте по обстановке. Берегите патроны и не стреляйте по своим. Ведите бой строго в своём секторе и направлении: первый отряд северная часть города. Второй отряд — центральная. Третий — южная. До города двигаемся в максимальном режиме тишины! Вперёд, товарищи бойцы! Атаку начинаем через три минуты! Обратный отсчёт пошёл.

Воронцов спустился и отдал новый приказ. Исходя из него, Твердев был направлен в качестве комиссара в первый отряд. Я — в качестве комиссара и снайпера — во второй, центральный. А сам Воронцов определил себя в третий отряд, что должен был продвигаться справа от нашего текущего местоположения.

И битва началась в тот момент, когда каждый убежавший к своим людям командир, досчитал до ста восьмидесяти.

Общая масса бывших военнопленных стала разделяться на три более-менее равные колонны, словно ручьи, растекающиеся в заданных направлениях.

Чтобы атака была синхронной сразу со всех трёх сторон, предполагалось, что центральный отряд будет идти чуть медленней, нежели те, что двигаются по флангам. Из-за специфики моего зрения, этим должен был руководить я, через приставленных ко мне вестовых.

Конечно, со стороны наше воинство, состоящее из уставших, раненых, обессиленных, оборванных бывших военнопленных, больше походило на разношёрстную толпу, чем на боевой отряд. Однако именно боевым отрядом мы были. И каждый из нас очень хотел поквитаться с врагом за всё, что тот сделал как с нами, так и с нашими близкими, и нашей землёй.

Мы шли вперёд и знали, что час расплаты с врагом уже близок.

Стоя на повозке во весь рост, я, не боясь получить пулю в ответ, потому что Троекуровск был почти в полной тьме, регулярно стрелял из винтовки, обеспечивая тем самым беспрепятственное продвижение к стоящим на краю города зданиям.

Немногочисленные группы немцев, уничтожаемые, неизвестно откуда летящими пулями, умирали довольно быстро, не успевая поднять тревогу. Они умирали, так и не узнав, что наши отряды неуклонно приближаются.

Своим снайперским огнём я обеспечивал не только уничтожение противника на нашем участке наступления, но и на других направлениях.

Тут нужно заметить, что наше успешное наступление стало возможным в первую очередь потому, что немцы совершенно не ожидали атаки с запада, где уже несколько дней был их прочный тыл. А соответственно и войск в этой стороне города почти не было.

А два пропускных пункта, что захватчики успели оборудовать, так в каждом из них дежурило по пять человек, и до которых я смог дотянуться, мною были успешно нейтрализованы, благо на каждую группу хватало ровно одной обоймы.

Когда до города осталось около трёхсот метров, со стороны северо-западного КПП послышалась стрельба. Это означало, что наша механизированная группа вступила в бой.

Все отряды сразу же перешли на бег, и уже через несколько минут первые группы стали входить в город.

Я, следуя в рядах, наступавших почти последним, чтобы не демаскировать вектор наступления, за километр до города прекратил огонь. Однако винтовку не опустил, а принялся осматривать ближайшие постройки на предмет обнаружения возможных немецких наблюдателей или снайперов.

Однако всё было тихо. Мы приближались, а немцы, в прямом смысле, наше наступление проспали. И я надеялся, что так, почти без боя, шума и пыли, мы и завладеем городом. А потому, для меня было неожиданностью, когда неожиданно раздался всеобщий крик «Ура!», и сидящий за поводьями Апраксин, подхватив его протяжным «Но!», погнал лошадь во весь опор.

В темноте неожиданно прозвучавшие крики, вероятно, испугали лошадь, и та от неожиданности резко рванула вперёд. Да так, что моя многострадальная тушка, сделав сальто-мортале, улетела назад, и я, упав на землю, подвернул ногу, чуть не потеряв от боли сознание.

Мой отряд бегом шёл в бой, а прикрывающий их снайпер полз на четвереньках и своей руганью пытался привлечь внимание кучера с уносящейся вперёд телеги.

Глава 11

Город во тьме

Положение моё было, мягко говоря, незавидным. Ползти около километра на карачках — та ещё перспектива. И тут неожиданно меня кто-то подхватил под руку. Со стоном поднялся и посмотрел на бойца, пришедшего на выручку. Обычный красноармеец, только очень худой и лицо бледное.

— Давай помогу, — сказал он, повесив свою «мосинку» на плечо. — Перекидывай руку через шею, поведу тебя.

— А ты чего опаздываешь? — задал я резонный вопрос и облокотился левой рукой на него, держа винтовку в правой.

Тот отвёл взгляд и нехотя буркнул:

— Понимаешь, в последний момент живот прихватило.

— От страха, что ль? Первый раз в бой идёшь?

— Да нет. Повоевал уже, пока нас немцы под Новгородом не разбили. Просто сейчас, — он мотнул головой назад, — у немчуры, когда трофеи собирали, то заодно и галетами полакомились. И зря это сделали. И меня крутит, и ребят, наверное, тоже.

— Отравленные, что ль, немецкие «печеньки» оказались? Со слабительным? — хохотнул я, хотя уже догадался, что произошло.

И мои слова неизвестный мне бывший военнопленный, а ныне вновь боец РККА, сразу же подтвердил:

— Да нет, что ты, нормальные они были, вкусные. Но уже почти пять дней маковой росинки во рту не было, вот, думаю, из-за этого и прихватило. Страсть как болело. Вот только отпустило немного, — пояснил тот и спросил: — А ты почему не на телеге поехал, раз идти не можешь?

Я не стал рассказывать про случившееся ЧП, а отмахнулся:

— Неважно. Лучше давай, может, познакомимся? Тебя как зовут? — и тут же скомандовал: — Отставить! Стой!

Выцелил высунувшегося из-за угла дома, что стоял в полукилометре от нас, немецкого автоматчика и снял его метким выстрелом.

Затем дёрнул затвор и буркнул:

— Пошли.

Но красноармеец не двинулся с места, а застыл в нерешительности. Я повернулся к нему и, увидев его ошарашенный взгляд, вначале не понял, что происходит, а потом наконец до меня дошёл весь сюрреализм ситуации.

И дело тут было в том, что сопровождающий, в отличие от меня, никого в темноте не видел. И, соответственно, не мог он увидеть и цель, по которой я выстрелил. А это значит, что, представшая перед его глазами, картина была не только крайне необычной, но и фантастически неадекватной.

Ведь что он видел? Вот он ведёт хромающего бойца. Вот боец с ним довольно дружелюбно беседует. А потом, этот найденный посреди поля красноармеец, неожиданно требует остановиться, вскидывает винтовку и стреляет в темноту.

Любой нормальный человек тут же усомнится в здравом уме спутника. И мой сопровождающий, видимо, был именно таким — адекватным. А потому действие, которое я только что сотворил, очевидно, казалось ему самой натуральной невменяемой дичью.

Представив, что сейчас чувствует удивлённый сопровождающий, хохотнул, а затем, не сдержавшись, засмеялся во весь голос.

Когда же разогнулся, стараясь успокоиться, и увидел совершенно ошарашенный взгляд визави, меня вновь накрыл приступ истерики. И я сквозь смех и слёзы стал проговаривать вслух новую, только что пришедшую в голову мысль:

— Аха-ха! А теперь он ещё и ржёт как конь! Аха-ха-ха! Вообще, наверное, капец, а не зрелище со стороны! Аха-ха-ха!

И от понимания этого моё ржание уже и смехом-то было сложно назвать.

Однако моей радости находящийся в шоке боец не разделил. Он как-то смог прийти в себя, скинул с плеча свой вещмешок, достал оттуда флягу и, протянув её мне, предложил:

— На, браток, глотни, полегчает. Это я у немцев взял, вода.

Его слова меня вернули в реальность. Я посерьезнел, вспомнив, что происходит вокруг, но от воды отказался, сказав, что сыт по горло и так. А потому предложил не задерживаться, а продолжить атаку.

— Хорошо, только ты не волнуйся, — послушно закивал красноармеец и попросил: — И пожалуйста, ты не стреляй пока больше. Хорошо?

— Это почему? — удивился я, вытирая слезящиеся глаза куском болтающегося на голове бинта.

— Не стреляй, чтобы в наших не попасть. Ты ж ведёшь огонь в ту сторону, куда отряды пошли.

— Так я не по нашим же стреляю, простодушная ты душа. А по немцам!

— А как ты их видишь? — не понял тот, а потом вскрикнул: — Неужели в темноте можешь видеть?

— Немного.

— Ничего себе! Ты уже второй человек, получается, который обладает таким ночным зрением.

— Второй? Почему второй? А первый кто?

— Первый — это легендарный Забабашкин — гроза немцев.

— Тогда нет никакого второго, ибо первый я, и только я, — заметил я и вновь скомандовал: — Стой!

Выстрелил в немца, тот пытался оттащить труп своего камрада, которого я давеча подстрелил и, когда увидел, что тот рядом свалился замертво, произнёс:

— Продолжаем атаку!

— Ты что это, Забабашкин⁈ — обалдел в очередной раз помощник, который теперь не сводил с меня глаз.

— Да. Но кричать об этом необязательно, — скромно заметил я и напомнил: — Продолжаем наступление!

И о том, что открыл информацию о себе фактически первому встречному, я сразу же очень пожалел. Сам не знаю, зачем брякнул. Просто брякнул, не подумав, и всё. Но вот последствия раскрытия инкогнито не заставили себя долго ждать.

Нет, этот первый встречный, не был диверсантом или вражеским шпионом. Он не накинулся на меня с ножом или пистолетом, желая отомстить за сотни уничтоженных мной своих камрадов. Нет! Он решил меня уничтожить по-другому, а именно — заколебать до полусмерти своими вопросами.

Казалось, что этот любопытный боец совершенно забыл про бой, что происходил вокруг, и вовсе не обращал внимание на него.

А главное, что его интересовало, — это, как я вижу в темноте? И именно эту тему он поднимал под разными углами. А когда я поинтересовался, зачем ему это нужно, оказалось, что он на гражданке ранее работал водителем скорой помощи. И вот сейчас, на фронте, когда он услышал про Забабашкина и его феноменальное зрение, его посетила гениальная мысль — разгадать тайну этого необычного феномена и, передав всю информацию куда следует, стать известным обладателем Сталинской премии.

— Ты же понимаешь, как сильно изменится мир, если советские люди начнут видеть ночью как днём. Мы же сможем не только немцев победить быстрее, потому что будем с ними воевать, когда они ничего видеть не будут. Но и вообще, будем жить по ночам как днём. Нам теперь ночь для сна будет вовсе не нужна и по ночам в городах и сёлах будет жизнь бить ключом.

Слушая всю эту белиберду, я пытался понять, почему Бог или мироздание, создавая Homo sapiens (человека разумного), не предусмотрели кнопку «выключить звук»? Ну или хотя бы регулятор громкости, чтобы в нужный момент было возможно хоть немного приглушить льющееся из всех щелей любопытство этого самого «сапиенса».

А ведь подобные кнопки были бы, например, сейчас, очень даже кстати. И всё потому, что найденный в поле красноармеец обладал крайне широким спектром фантазии, которая разыгралась у него не на шутку. Что он только не фантазировал. А мои предложения, просьбы и даже приказы (кои я, разумеется, не имел право отдавать бойцу, так как не был командиром), не могли на него воздействовать должным образом. Опцию же заклеить не в меру разговорчивому визави рот скотчем, я не рассматривал, ввиду того что этот самый скотч под рукой отсутствовал.

Но понимая, что неумолкающий говорун, в конечном итоге, сведёт меня с ума, стал думать, что мне с этим делать. И уже вскоре выход был найден.

Для того чтобы хоть как-то прервать его поток любопытства, я отвечал на некоторые вопросы бессвязным набором слов. А когда сопровождающий переспрашивал, ввиду отсутствия достойных целей, я производил выстрел в сторону города, стреляя в воздух.

Ну а что я ещё мог сделать? Как-то ведь его поток красноречия прервать было нужно. Вот этим способом и прерывал, на секунду-другую оглушая и его, и себя. Что-то отвечал и стрелял. Стрелял и что-то отвечал. А иногда просто стрелял, благо патронов у меня было при себе достаточно много.

И, кстати говоря, боезапас я не всегда тратил впустую. Иногда мною обнаруживались подходящие кандидаты на ликвидацию, после чего выпущенный из винтовки свинец уже летел более целенаправленно.

Вот и сейчас, увидев двух вылезающих на крышу дома немецких пехотинцев, сказал:

— Секунду, — прицелился и за пару мгновений отправил противников на тот свет.

Пулемёт, что они тащили, скатился с крыши и упал на газон под стеной дома. А за ним покатились и подстреленные солдаты.

Как и куда они упали, я со своего места видеть не мог, потому что их скрывало стоящее здание, но надеялся, что не на головы наших наступающих бойцов, которые как раз в это время штурмовали те строения.

Вообще, бой на дальней дистанции, наверное, самый простой в психологическом плане среди разновидностей контакта. Ты толком не видишь противника, а он тебя. Ты стреляешь, он стреляет. Кому не повезёт, в того попадёт. А кому повезёт, тот сможет вовремя укрыться.

Другое дело — ближний бой. Тут нередко с противником приходится столкнуться, глядя друг другу глаза в глаза. А это очень непросто, и в психологическом плане нужно иметь стальные нервы и неимоверную выдержку.

И бой в городе включает в себя все виды огневого контакта. Очень даже может быть, что такой вариант боя, вообще является одним из самых сложных. Ведь тут огромную роль играет не только хорошая военная подготовка, но и обычное везение. Будь ты трижды снайпер, попадающий в пятак с дистанции в три километра, если ты зазеваешься и не заметишь подкрадывающегося среди развалин врага, который из-за угла или с крыши дома, кинет в тебя гранату, то навыки твои в такой фатальной ситуации в мгновение ока обнулятся и будут совершенно не востребованы. В бою в городе зачастую всё решает исключительно случай.

И вот этот судьбоносный фатальный случай я, при приближении к городской застройке, очень хотел бы избежать. А потому, не обращая внимания на трёп помощника, я максимально сфокусировал зрение на городском пейзаже, внимательно осматривая верхние этажи домов, чтобы постараться максимально исключить возможность появления снайпера или того, кто может кинуть в меня или нашего бойца ту самую «гипотетическую» гранату.

Но, к моему удивлению, противник почти не занимал верхние этажи и чердаки. Да и вообще, в городе шёл не очень интенсивный бой.

Но всё же он шёл. То тут, то там раздавались звуки стрельбы, которые были слышны, в том числе и мне. А это означало, что вражеские солдаты тоже должны были быть разбужены этими выстрелами.

Но, что интересно, отчего-то пока по нам особо никто в ответ не стрелял. Да и вообще, кроме тех пяти человек, что я подстрелил при приближении к городу, немцев больше видно не было.

Добравшись до первых домов, увидели, что к нам мчится лошадь с телегой.

Как только она подъехала, Апраксин сразу же обрушился на меня с претензиями:

— Ты куда делся? Зачем спрыгнул? Ты же прекрасно знаешь, что, если с тобой что случится, мне за тебя лейтенант госбезопасности потом голову оторвёт!

Я не стал делиться подробностями драматического падения, а забрался на телегу и, усевшись там поудобней и прижав приклад к плечу, направляя оружие в сторону противника, сказал:

— Вперёд!

Апраксин поворчал ещё, но спорить не стал, а лишь поинтересовался, как я себя чувствую и почему хромаю?

Я отмахнулся, что, мол, всё нормально, и познакомил его с идущим рядом бойцом.

— Этот красноармеец мне помог. Знакомься.

Апраксин нахмурил брови, кашлянул и, буркнув что-то типа, да ты не волнуйся, я с ними со всеми знаком, стал разворачивать лошадь.

Боец, что помогал мне идти, по моему предложению тоже запрыгнул на телегу. Апраксин вновь покосился и спросил:

— Ты как там? Нормально устроился?

— Спасибо, мы оба тут нормально расположились. И я, и вот мой спаситель, красноармеец, — сказал я и обратился к человеку, который мне помог в трудную минуту, легонько потрепав его по плечу: — Правильно я говорю?

Тот не ответил, а просто одобрительно кивнул.

— Ах, вот оно шо, — Апраксин тоже кивнул. Потом как-то странно на меня глянул и негромко, как бы в задумчивости, спросил: — Так мы ж куда? Давай-ка, Лёшенька, к Воронцову поедем! Может, у него кто из медиков там есть?

— Отставить! — не согласился я. — Давай разворачивай, и идём в атаку. Товарищ лейтенант госбезопасности определил нам это направление, вот мы и двигаемся по нему.

— Но как же ты… Ты же весь… И голова у тебя, того, гм, больная. Тебе дохтур нужон.

— Нормальная у меня голова. Победим и к дохтору обратимся. А пока мне и вот, товарищу, — я вновь потрепал сидящего рядом помощника по плечу, — надо в бой! Так что давай, не задерживайся, поехали дальше гадов бить.

— Ой, Лёшка, Лёшка, — покачав головой, прошептал Апраксин.

Но приказа не ослушался, а сказал лошади: «Но!»

И мы продолжили наступление.

До этого, в городе Троекуровске я был мельком. Что называется: проездом, когда мы с Воронцовым несколько дней назад выезжали отсюда на грузовике. Поэтому этот населённый пункт я, конечно же, толком не знал. Однако, когда сидел за рулём грузовика при движении по улицам и переулкам кое-что запомнить сумел. И знал, что если мы проедем по улочке, на которой сейчас находимся, около километра вперёд, то, свернув налево и проехав ещё с полкилометра, выйдем на улицу, которая в конечном итоге приведёт нас к больнице.

Перед боем наши пленные рассказывали, что раненый замкомдив вроде бы находится именно в той больнице, в которой несколькими днями ранее я пришёл в себя, впервые узнав, что попал в это время.

И вот сейчас, направляясь в ту сторону, я пришёл к мысли, что раз судьба распорядилась таким образом, что мы движемся практически в том же направлении, где и находится медучреждение, то неплохо было бы нам в это самое медучреждение заглянуть.

Однако нужно было быть очень внимательным. И ни в коем случае не упускать из вида, что мы находимся в оккупированном городе, и что враг может скрываться где угодно. Сидя на телеге, я не только руководил поездкой, объясняя Апраксину, куда направлять лошадь, но и пристально наблюдал за происходящим вокруг.

А вокруг творилось непонятное. Судя по звукам, доносящимся с разных сторон города, наши отряды шли в атаку. Я сам видел, как наступающие с нашего направления бойцы обыскивают дом за домом и выходят оттуда, так и не застав там немцев. Получалось, что противника в черте города почти нет и сколь-нибудь серьёзного сопротивления он нигде оказать не может.

Это одновременно и радовало, и очень настораживало. Я чуял, что нас завлекают в засаду. Ну не могли, по моему разумению, немцы бросить город на произвол судьбы и уйти в сторону Новска. Это у меня не укладывалось в голове. А потому, когда подъехали к больнице, то сразу к ней приближаться не стали. Остановились в проулке, спешились с телеги, оставив лошадь на всякий случай у дома, привязав уздечку к ручке подъездной двери, дождались подхода десятка красноармейцев и только после этого выдвинулись к зданию.

И я как в воду глядел.

Как только мы появились на пустынной улице, из больницы по нам моментально заработало несколько пулеметов.

Апраксин чудом не получил пулю. А вот ранее сопровождающий меня боец, чьё имя я то ли забыл узнать, то ли не запомнил, почти сразу же был ранен в ногу, и я ему приказал отползти назад к телеге, перевязать себя.

Красноармейцы, что наступали рядом, сразу же залегли и, ориентируясь на пламя, которое изрыгали при стрельбе вражеские пулемёты и другие виды оружия, начали стрелять в ту сторону.

На дворе было темно, но лунный свет, пробиваясь сквозь облака, судя по всему, давал пулемётчикам возможность различить красноармейцев, и они стреляли по нам довольно прицельно.

Более того, кроме двух пулемётных расчётов, которые я смог заметить, из окон длинного здания медучреждения огонь вело ещё около пятидесяти солдат противника. А может быть, их даже было больше, потому что мне показалось, что в некоторых окнах мелькают разные силуэты пехотинцев.

Все эти высовывающиеся с ружьями солдаты противника были очень неплохими целями, однако вначале мне нужно было решить вопрос с пулемётчиками.

Одну огневую точку я подавил довольно быстро — секунд за пять. Оба пулеметчика, что прятались за мешками с песком, словили своими глазами по пуле и больше высовываться и смотреть на белый свет, по «техническим» причинам, не смогли. А вот вторую огневую точку так подавить не получалось. И дело в том, что для её уничтожения, мне нужно было бы вернуться назад и по большой дуге обойти несколько домов. А такой манёвр, в моём состоянии было осуществить тяжело. Да к тому же и времени бы это заняло много.

Крикнул нашим бойцам, чтобы те пока не высовывались, а сам устроился в руинах дома, после чего сразу же занялся теми, кто стрелял по нам из ружей и пистолет-пулемётов.

Конвейер смерти вновь заработал. Я намечал первое попавшееся окно и начинал ждать. Через некоторое время немецкий пехотинец высовывался оттуда, получал пулю в голову или грудь, и я переключался на другой оконный проём.

Но вскоре я заметил один неприятный нюанс. После того как я уничтожил с десяток фрицев, вылезать из оконных проёмов они мало того, что стали значительно реже, так ещё и задерживались в поле видимости всего на мгновение. Быстро высовывались, производили выстрел и сразу же падали на пол, исчезая из прицела. Разумеется, паузы между своими выстрелами они делали неравномерные, и мне приходилось выжидать, не отвлекаясь на другие объекты, пока ожидаемая мной цель получит свою порцию свинца, и я смогу заняться другими камрадами.

Таким образом, уже через минуту боя процесс отстрела очень замедлился.

К тому же, появилась ещё одна проблема — в «зачищенных» окнах, стали вновь мелькать ведущие огонь солдаты противника.

Через пару минут я понял, что немцев в больнице много, и если я буду и дальше вести огонь с такой скорострельностью, то застрянем мы тут надолго.

Время шло, а наступление в нашем районе ответственности, полностью остановилось. Тяжёлого вооружения, которое могло бы поддержать нас при атаке, у нас не было. А единственный бронетранспортёр «Ханомаг», который мог бы прикрыть своим кузовом от вражеских пуль и обеспечить подход штурмовых групп, был в другой части города.

— Что ж, выхода нет! Придется, значит, брать решение этого вопроса на себя, — вздохнул я и, под удивлённый взгляд Апраксина, махнув на прощание неизвестному бойцу, что помогал мне идти по полю, прячась за развалины и стоящую на улице технику, пополз на четвереньках на штурм.

Глава 12

То чего нет

Да, я собирался, пользуясь рельефом местности и темнотой, незаметно подобраться к зданию и атаковать противника внутри. Другого выхода, чтобы освободить наших людей, что содержались в госпитале, я не видел. По мелькающим то тут, то там силуэтам немецких солдат, мне становилось очевидным, что немцы уже почти оклемались и вот-вот организуют централизованную оборону. А это означало, что потом шансов освободить живыми наших бойцов будет крайне мало или вообще не будет. Ведь, скорее всего, как только враг поймет, что ему не выбраться и его ожидает полный разгром, наши раненые будут убиты.

Дожидаться этой трагедии я совершенно не собирался, поэтому должен был действовать на опережение.

И я пошёл, а точнее сказать пополз на четвереньках, в атаку…

Но, сразу же что-то пошло не так… Моему решительному броску неожиданно помешала чья-то рука, которая схватила меня за забинтованную ногу в месте ранения осколком. От резкой боли я чуть не вскрикнул, но всё же нашёл в себе силы, а лишь заскрежетал зубами.

Повернулся через плечо и, увидев схватившего меня Апраксина, зарычал:

— Ты чего, дядя Рома, совсем ошалел? Отпусти! В бой мешаешь идти!

Раненый красноармеец замотал головой.

— Не пущу, Лёшка! Тебя убьют! Ты с ума сошёл⁈

— Да не убьют меня. Отпусти, говорю, — стал вырываться я.

— А я говорю: не пущу! Ты снайпер! Тебе надо отсюда бой вести! — настаивал тот, схватив обеими руками мою ногу.

— Это долго. А там, изнутри, я быстро управлюсь.

— А я говорю: нет! — продолжил он и, вероятно почувствовав, что не может меня удержать, крикнул: — Эй, кто-нибудь, помогите! Тут контуженный, головой тронулся. Помогите!

— Ты ещё вон того позови, — крикнул я, кивнув на сидящего в руинах здания бойца, который ранее мне помогал идти по полю.

— Кого? — явно не понял Апраксин. Обернулся и вновь крикнул: — Братки, помогите. Сил нет у меня его держать уже.

Неизвестный мне боец на помощь не двинулся, продолжая перевязывать себе рану. Зато откуда-то из-за угла выбежало два других наших красноармейца. В одном из них я узнал Садовского.

— Мишка, помоги держать Забабашкина. Он умом тронулся.

Появившиеся подползли к нам, и Садовский положил руку мне на плечо:

— Лёшка, что с тобой?

От такого глупого вопроса меня аж передёрнуло.

— Да это не со мной, а с вами что? — с негодованием сквозь зубы прорычал я. — Чего вы на меня накинулись всем скопом и в бой не пускаете? Двое на одного навалились, а ведь это нечестно! — в последней фразе я сосредоточил всю свою обиду и даже чуть не заплакал. А потом обратился к тому, кто мне помогал ранее: — А ты что сидишь⁈ Видишь же, что их больше! И не сильно ты и ранен, чтобы не прийти на помощь другу, ведь однажды ты же мне помог. Так помоги и сейчас! Оттащи Садовского! — боец покачал головой и показал на замотанную руку. Такое его поведение меня очень расстроило и я, набрав в лёгкие больше воздуха, крикнул: — Что ты машешь⁈ Я тоже ранен и ничего, воюю. А ты хрен ли расселся⁈ Да и вообще, почитай, что тут все раненые. Так что давай, бросай бинтовать себя и ползи сюда. Мне нужна твоя помощь!

Но мой случайный приятель лишь вновь слабо улыбнулся и продолжил заниматься своим делом.

Такое показное игнорирование меня крайне взбесило, и я хотел было от всей своей рабоче-крестьянской души ругнуться на него. Но вспомнив, что вокруг идёт бой, и мы на одной стороне, сдержался. Абсурдность ситуации была полной. Мне не давали наступать свои, и никто меня защищать от этого произвола не хотел. Даже боевой товарищ, который помогал мне ранее, отказывался сейчас прийти на выручку.

— Видал, что говорит? — обратился Апраксин к Садовскому. — И так уже минут пятнадцать.

— Правда? — удивился тот, порылся, вытащил из-за пояса флягу и протянул её мне: — Алёша, на, попей воды.

— Не надо, — всё ещё злясь на весь мир, отмахнулся я. — Мне вон тот, — я кивнул на раненого бойца, — тоже всё попить предлагал. А потом помогать отказался. Предатель какой-то.

— Какой предатель, Лёша? Ты о ком говоришь? — не понял Садовский и, показав рукой в ту сторону, где сидел мой странный раненый приятель, прошептал: — Лёша, там же никого нет.

Я воспринял его слова как издёвку.

— Господи! Они меня с ума сведут своими разговорами! — вслух взмолился я, а потом, понимая, что у них преимущество в силе, на время решил сдаться. Потёр рукой глаза и устало прошептал: — Ладно. Отпустите. Никуда пока не поползу. Отсюда буду вести бой.

Мои помощники переглянулись и аккуратно отпустили ноги. Но далеко не отползли, оставшись лежать рядом.

Это меня вновь взбесило, и я, чередуя стрельбу по немцам с руганью, стал объяснять бойцам, что лежать группой на снайперской позиции, это не просто моветон, а в корне неверно, ибо выдаёт эту самую снайперскую позицию с головой.

Те, после пятого выстрела, взяли с меня обещание, что я никуда не убегу, и послушно наконец-таки чуть отползли в сторону. Но не далеко, а всего на десяток метров.

Воевать стало намного свободнее и менее душно.

«Ишь, устроили тут душилово! — с негодованием отметил я, перезаряжая винтовку. — И даже в сумасшествии попытались меня обвинить. Говорят, бойца нет, который сейчас рядом с ними сидит. Вот шутники!».

Выстрелил, затем ещё, а потом убрал палец со спускового крючка. И всё потому, что сомнения, закравшиеся в голову, требовали объяснений. Их нужно было развеять. И я, чтобы убедиться в том, что не сошёл с ума, от приклада повернул голову и посмотрел на место, где лежали бойцы.

Уловив мой взгляд, Садовский и Апраксин мгновенно подобрались, и кто-то из них спросил:

— Что, Лёша?

— Гм, — задумался я, понимая, что никого, кроме них двоих, не вижу, поморгал, протёр глаза и посмотрел по сторонам.

В тридцати метрах справа от нас, трое бойцов, заняв позицию у подъезда в дом, вели стрельбу по больнице. Сфокусировал зрение и вскоре понял, что знакомых лиц среди них нет.

Перевёл взгляд на правый фланг. Там в пятидесяти метрах пятеро наших бойцов также вели бой с противником.

Больше поблизости никого не было.

Краем глаза заметил пару высунувшихся в оконные проёмы немецких голов, быстро их отработал и, повернувшись к Садовскому, спросил:

— Слушай, а ты сейчас с кем сюда прибежал?

— Один, — ответил тот. — Лейтенант госбезопасности Воронцов дал задание найти тебя и передать, чтобы ты к больнице не приближался, а работал на расстоянии. Сюда немцы отошли.

— И я ему о том же, Михаил. А он всё вперёд норовит ползти, — закивал в его поддержку Апраксин.

— А я тебе не об этом говорю, — сказал я и поправился: — в смысле — спрашиваю. Я хочу узнать, ты один сюда прибежал или с кем-то из красноармейцев? И если с кем-то, то где он?

— Один, один. Командир приказал, и я мигом сюда, тебя искать.

— А ты говоришь, — продолжил я недоумевать, обращаясь теперь к Апраксину, — что на телеге сюда мы только с тобой вдвоём ехали? Ещё бойца со мной не было?

— Вдвоём конечно, Лёшка, — ответил тот и забеспокоился: — Тебе что, мерещится что-то?

— Жесть! — обалдел от такой новости я, а потом констатировал текущее положение дел: — Хьюстон, у нас проблемы…

Сказать, что я был в шоке, это ничего не сказать. Я был буквально обескуражен. И дело тут было не в том, что мне привиделся кто-то или что-то. А в том, что сейчас я становился опасен не только для врагов, но и для своих. Было очевидно, что из-за множества контузий, усталости и истощения, нервная система у меня дала сбой.

Становилось очевидным, что мне нужен отдых. Но мог ли я себе позволить такой отдых тогда, когда ведутся боевые действия, и спасения из вражеского плена ждут наши люди?

Ответ лежал на поверхности: Нет! Не мог я оставаться в стороне.

Вот только была проблема в том, что, стреляя по врагу, я мог попасть по нашим. Ведь, сейчас уже никто не мог дать никакой гарантии, что всё, что я вижу, не является сумасшедшей галлюцинацией.

Ущипнул себя за руку и почувствовал ужасную боль. А всё потому, что щипать себя за открытую рану было по меньшей мере глупо.

В глазах потемнело. Немного поморгав и отойдя, подполз к Апраксину с Садовским и попросил пожать мне руку.

Те не поняли мой замысел, но всё же на рукопожатие ответили.

Посчитав, что такой проверки было достаточно, и эти двое являются реальностью, вновь отполз на свою позицию.

«Хорошо, будем считать, что Апраксин и Садовский находятся рядом. А что с остальными бойцами? Они есть, или их нет?»

Вновь посмотрел по сторонам, а потом на своих помощников, которые лежали за грудой кирпичей, и которых теперь стало опять трое. Прокашлялся и, исподлобья покосившись на перевязывающего руку несуществующего бойца, не став отвечать на его кивок, решил больше сегодня на галлюцинацию внимания не обращать.

Нет, сам по себе факт, что от постоянных контузий, ранений, бессонницы и тому подобного, я сейчас находился не в себе, я принять мог. Но вот то, что в таком, изменённом состоянии, я мог, кроме всего прочего, натворить неимоверных бед, было уже реальной проблемой.

А потому, осознав всю тяжесть ситуации и допустив, что сейчас, вместо немцев могу осуществить стрельбу по своим («Мало ли чего мне привидится?»), решил вновь включить командира и отдал незаконный приказ, ибо я, не будучи командиром, никому приказывать не имел права.

— Садовский, ко мне! — и, когда тот подполз, добавил: — Будешь корректировать огонь!

Тот пожал плечами, согласно кивнул и, переведя взгляд на больницу, спросил:

— Куда смотреть?

Этот вопрос меня поставил в тупик.

— Как куда⁈ На здание, конечно! Давай с правого верхнего окна второго, а уже затем пойдём влево по всему второму этажу. Приказ понятен? — спросил я.

— Ага, понял, сейчас попытаюсь что-то увидеть, — ответил тот и, прищурившись, стало всматриваться в сумерки.

Я прицелился. В этот момент из окна, куда был сфокусирован мой взгляд, вылез немецкий солдат, выстрелил куда-то вниз и спрятался. А я, ожидая команды к стрельбе, продолжил ждать. Когда же, через десять секунд, немецкая рожа вновь безнаказанно произвела выстрел в сторону сквера, в котором залегли наши бойцы, я не выдержал:

— Ну что ты там тормозишь? Давай, говори уже: кто там из окна высовывается? Наш, аль немчура?

Садовский потёр лицо и, вновь всмотревшись в темноту, покачал головой:

— Откедова я знаю, кто тама маячит? Не вижу ни зги.

Сразу же возникла дилемма: стрелять или не стрелять.

С одной стороны немец уже два раза высовывался. А с другой стороны могло так получиться, что не немец это был, а глюк.

«Или вообще наш боец? И если это так, то складывающаяся картина может быть совсем печальная. Я много народа там положил. Только вот вопрос: а немцы ли это были?»

Решил обратиться к раненому Апраксину на предмет рассмотрения неприятеля.

Но тот лишь устало махнул рукой, сказав, что зрением кошки не обладает.

— И что нам делать⁈ — ни к кому конкретно не обращаясь, спросил я вслух, прекрасно понимая, что ответа на этот вопрос не будет.

И, разумеется, внятного ответа от братьев по оружию не последовало.

Но быстро меняющаяся ситуация сама подсказала, что делать.

На горизонте появилась новая цель.

А точнее сказать, не на горизонте, а из-за угла, соседствующего с больницей здания. Именно оттуда на полном ходу вылетел немецкий бронетранспортёр.

Эту цель, как легитимную, мои помощники распознали сразу.

— Лёшка, стреляй, — крикнул Садовский.

— Ложи их, Лёха! Пали как умеешь! Пали, как давеча немецкие танки остановил! — поддержал его Апраксин.

Да я обрадовавшись, что наконец-то могу быть полезен и точно уничтожу немцев, а не своих, быстро приложил приклад к плечу, положил палец на спусковой крючок и прицелился.

«Ханомаг», закованный в броню и вооружённый пулемётом, был неуязвим для наших бойцов. А вот я его все уязвимые места прекрасно видел, ибо подобные бронетранспортеры за последние несколько дней я останавливал не раз.

Сейчас мне было нужно решить, в кого стрелять: в водителя, что был спрятан за бронированным листом, но, наблюдая за дорогой в щель, был уязвим для пули. Или всё же в пулемётчика, чья голова торчала из кузова?

Решив, что для дела будет правильней заткнуть в первую очередь пулемёт, чтобы он нанёс как можно меньший урон наступающим красноармейцам, прицелился в фуражку, что была надета на голову врага, и…

И когда эта самая фуражка вместе с головой чуть повернулась в профиль, то узнал в этом профиле Воронцова и чертыхнулся.

— Что там, Лёшка? — не понял Садовский. — Не можешь прицелится?

— Могу, — вздохнул я. — Но не хочу.

— Почему? — не понял тот.

Однако ответ на этот вопрос не заставил себя долго ждать, потому что в этот момент Воронцов открыл огонь по окнам больницы.

Мы, все вчетвером, стали наблюдать, как пули обильно поливают окна здания.

Боясь, что всё это может быть вновь плодом моего больного воображения, я на всякий случай уточнил:

— Товарищи, броневик стреляет по окнам или нет?

Красноармейцы подтвердили, что стрельба идёт.

А Апраксин даже добавил:

— Наша трофейная техника. Та, что в лагере захватили.

И этого для меня было вполне достаточно, ибо стало прекрасным ориентиром. Я логично рассудил, что если Воронцов ведёт стрельбу по больнице, то там находится противник.

Жить в одночасье стало легче и даже, можно сказать, веселей.

Глава 13

Тот кто есть

… сразу же открыл поддерживающий огонь. Садовский тоже не растерялся и принялся подавать мне обоймы. Я же вёл стрельбу в первую очередь по тем, кто пытался огрызаться нашему шквальному огню.

Через секунд пятнадцать я услышал громкий крик «Ура!», раздавшийся с разных сторон. А вместе с ним увидел, как к больнице побежало множество групп бывших военнопленных с винтовками в руках.

— Ура! — поддержал я их криком, и собрался было рвануть вперёд.

Но вовремя вспомнил, что я не совсем адекватно могу оценивать реальность и на всякий случай повернулся к Садовскому, чтобы узнать: наши бегут, или мне всё это мерещится?

Но увидев его, ответ я понял сразу, потому что мой напарник тоже закричал: «Ура!».

Правда, совсем негромко, вероятно помня, что мы находимся на снайперской позиции.

«Ханомаг» перестал стрелять, и внутри здания завязался бой.

— Это наши атакуют? — на всякий случай я решил уточнить, а то мало ли…

— Да! Ура! — прошептал тот в ответ, кивнув головой.

— Тогда и нам пора!

— Подожди, — остановил меня Садовский, напомнив: — командир же сказал: держаться подальше от больницы.

— Так мы и держались подальше. А теперь, держаться поближе, — парировал я и, махнув на прощание всем, кто находился рядом, в том числе и тому, кого вроде бы не было, и кто всё ещё перевязывал себе рану, приятно улыбаясь мне, устремился вперёд.

Зачем? А потому, что все шли в атаку, и я тоже не мог оставаться в стороне. Продолжать же вести огонь как снайперу мне было попросту нельзя. Я небезосновательно полагал, что в кутерьме, где наши во время штурма будут мелькать в окнах, запросто могу в них попасть. Поэтому я принял единственно верное в данной ситуации решение и пошёл в атаку.

Однако по закону подлости нормально начать наступление я опять не смог. Кто-то схватил меня за ногу и вновь уронил. И этим «кто-то» оказался Садовский.

— Погоди, Лёшка! Куды ты опять бежишь? — прошипел он.

— Как куды⁈ Я ж пояснил уже: иду в атаку конечно⁈ Как все! — ответил я и гаркнул: — А ну отпусти!

Так как я свой крик сопроводил ляганием, то Садовский, ойкнув, вынужден был пояснить свои действия.

— Да зачем тебе туды⁈ Ты ж там никого не увидишь⁈

— Увижу кого надо! А сейчас отпусти по-хорошему, иначе хуже будет! — зарычал я, вырвавшись из захвата. Но потом, приняв, что красноармеец действует не в каких-то своих корыстных интересах, а опасается за жизнь наших товарищей, согласился с ним, сказав: — Хочешь помочь, побежали вместе. Будешь подсказывать!

Тот согласно кивнул и сразу же начал хитрить, предложив вначале направиться к броневику, в котором был Воронцов, мол, с ним переговорим.

Но я отмёл его предложение, как несвоевременное, сказав, что сейчас не место и не время для переговоров.

— Дело надо делать, а философией будем заниматься потом!

И бойцу ничего не оставалось, как только принять неизбежное.

Апраксин с перематывающим рану бойцом остались на месте, а Садовский поспешил за мной.

Пока бежали, я пояснял добровольному помощнику, как будем вести бой.

— Если видишь противника, то мгновенно приседай или падай и стреляй в его сторону. И неважно — попадёшь или нет. Я сразу же выстрелю туда же и мы пойдём дальше, — говорил я ему, перепрыгивая через камни.

Садовский говорил, что так и сделает, и очень просил не лезть на рожон.

Через минуту мы вместе с несколькими бойцами вбежали через парадный вход больницы. Мы не были первыми, поэтому сейчас здесь сопротивления не ждали. Волна красноармейцев уже разлилась в разные стороны, стараясь найти и добить противника, который отступил на второй этаж.

Оказавшись внутри, осмотрелся и предложил Садовскому следовать за мной к левой лестнице, что вела наверх. Но тот, стараясь не упасть, подбежал, прыгнул к стенке и опёрся на неё рукой. А всё потому, что какой-то умник включил в здании больницы свет, который по какой-то неведомой причине работал в полуразрушенном городке.

И всё было бы ничего, вот только моя проблема с глазами никуда не исчезла. И когда свет зажегся, то вместе со слезами, появившимися на глазах, я понял, что свои солнцезащитные очки давным-давно где-то потерял.

— Лёшка, что с тобой? Ты ранен? — подбежал ко мне Садовский.

— Почти, — ответил я и пояснил: — Не вижу ничего, — закрыл глаза и, стараясь сориентироваться, махнул рукой в сторону дверей: — Давай-ка, браток, на выход. Будем наших прикрывать с улицы. А то тут я не боец.

В здании раздавались выстрелы. Подошли к вестибюлю, пропустили группу бойцов и собрались было выходить, как услышали громкий крик «Ура!». А вместе с бегающие по этажу бойцы по цепочке стали передавать: «Замкомдив Селиванов и наши раненые командиры живы!».

— А медсёстры⁈ — крикнул я бойцу, что стоял вдалеке.

— Откуда мне знать? — крикнул тот и побежал по лестнице наверх.

Я тяжело вздохнул и, посмотрев в сторону Садовского, сказал:

— Отступление отменяется. Пошли Алёну искать и других женщин. Действуем, как договаривались: ты стреляешь и падаешь, а потом стреляю я.

— А ты сможешь? — усомнился тот.

На что я отвечать не стал, а проскрежетал зубами:

— Вперёд!

Сопровождающий, очевидно вспомнив, в каком неадекватном состоянии я сейчас нахожусь, спорить не стал, и мы направились вправо по коридору в сторону лестничного проёма. Я шёл в метре позади чуть правее Садовского и, прищурившись, старался максимально сосредоточиться, чему, к сожалению, очень мешали потоком льющиеся из глаз слёзы.

Из-за этих слёз видно, что происходит вокруг, мне было плохо, тем не менее общая картина, в общем-то, была ясна — хаос. Переступая через лежащие на полу и ступенях тела, через куски камня, дерева и осколки стекла, я старался не прозевать предупреждения помощника о том или ином препятствии.

«Атака практически слепого, что может быть глупее в жизни?» — витала в голове мысль, которую я всячески отгонял напоминанием о том, что «Клубничку» я должен спасти во что бы то ни стало.

По мере того, как мы поднимались на второй этаж, звуки взрывов гранат и выстрелов нарастали. Однако, как только лестница почти окончилась, и моя нога ступила на предпоследнюю ступень, всё неожиданно стихло.

Это было так неожиданно, что Садовский встал как вкопанный.

— Это что, мы с тобой умерли, что ль? — прошептал я в недоумении.

Тот кашлянул, повёл винтовкой из стороны в сторону, присел, высунулся в коридор и негромко ответил:

— Кажись, нет.

— А чего тогда так тихо?

— Сейчас узнаем, — пообещал тот и крикнул: — Эй, славяне, есть кто живой?

— Есть! — раздался крик ему в ответ.

А потом второй:

— Мы есть, а немцев нет!

— А где они? — вступил в разговор я.

И тут раздался голос сбоку:

— Кого положили, а кто и утёк, в окна попрыгав.

Голос был знаком и мне показалось…

— Товарищ командир?

— Я это, Лёшка, я! — закричал Воронцов, — Ай, чертяка, молодец! Как ты немцев хорошо проутюжил! Все с дырками во лбу! Нам почти ничего не осталось, — радовался он. Затем чуть приобнял меня и сказал моему сопровождающему: — И ты молодец Садовский, что его уберёг! Хорошо присматривал! Объявляю тебе благодарность!

— Служу Советскому Союзу! — ответил тот, чуть подтянувшись.

Я тоже обрадовался, что лейтенант госбезопасности жив и относительно здоров, и поинтересовался судьбой медсестёр и вообще медиков.

— Нет тут наших медиков, Лёшка. Они все в Новске, в школе, что немцы тоже используют как госпиталь. Здесь только раненые немцы, да наши командиры — замкомдив Селиванов с Лосевым. Их сюда подлечить привезли, они в палате лежат. Тут вроде бы как основной их госпиталь на этом направлении.

— А комдив Неверовский?

— Погиб смертью храбрых, ещё в Новске, — тяжело вздохнул лейтенант государственной безопасности. — А вот замкомдив и командир разведки только ранения получили. Подробностей не знаю, только начал разговаривать с ними, а тут доложили, что ты внизу находишься. Вот я и пошёл тебя встретить.

— Хорошо, что немцы их не убили при отступлении.

— Да некогда им было — свои шкуры спасали. Мы слишком быстро сюда наведались. Вот они в суматохе про них забыли и не добили. Не до этого им уже было. Срочно драпать им пришлось. Да так, что только пятки сверкали.

— И много убежало?

— Да почти никто. Все, кто попрыгивали вниз и не переломались, рванули к скверу. А там я засадный отряд оставил. Так что почти все гады полегли, — ответил тот. И добавил: — кстати, о тебе подполковник Селиванов первым делом спрашивал. Просил, чтобы ты к нему подошёл, если можешь. Ты можешь? — и тут он чуть отпрянул от меня, а потом всмотрелся и забеспокоился: — Что-то ты совсем плохо выглядишь. Опять ранение получил⁈ Ты плачешь! Алёша, где болит?

Пришлось вкратце рассказать про потерянные очки, а также напомнить о том, что болит у меня везде.

— Однако это не повод не идти к командованию, раз уж зовут, — закончил я свою речь и попросил меня проводить к подполковнику, тем более что мне было, что ему сказать.

Воронцов взял меня под руку и повёл по коридору. Шагов через тридцать мы подошли к палате. Лейтенант госбезопасности открыл дверь, заглянул туда и, отпрянув назад, сказал: — Не сюда, — а потом крикнул кому-то: — Ромашин, тут раненый. Выведите его из палаты и отведите к остальным.

— Есть! — ответили за спиной.

— Не в ту дверь зашли, Лёшка, — усмехнулся Воронцов, показывая рукой направление.

И тут неожиданно, со стороны лежащего в палате раздался хрип:

— Забабаха!

Стоящие рядом бойцы удивлённо посмотрели в ту сторону, а потом перевели взгляды на меня.

Я же даже бровью не повёл. Я прекрасно помнил, что уже сегодня пару раз поехал «крышей» и больше на галлюцинации внимания обращать не хотел.

Однако эта галлюцинации попалась какая-то настойчивая и продолжила кричать, причем с немецким акцентом:

— Забабаха!

— Лёшка, это тебя, что ль, немчура какая-то зовет? — наконец выйдя из ступора удивленно произнёс Воронцов.

— Забабаха!

— Не обращайте внимания, товарищ лейтенант государственной безопасности. Это покойный, — ответил я, поправив болтающийся за ухом бинт.

— Покойный? — удивился тот.

— Ага, покойный, — беспристрастно подтвердил я.

— Но он же вроде бы говорит.

— Ну, гм, что я могу с этим сделать⁈ Иногда они разговаривают.

— Забабаха! Забабаха! — не успокаивалась неадекватная галлюцинация. — Забабаха!

— Смотри, как надрывается, — покачав головой, хмыкнул Воронцов, с интересом смотря на замотанное в бинты привидение.

— Поверьте, товарищ командир, я сегодня уже и не такого насмотрелся. Это я вам ответственно заявляю, — сказал я, решив больше не обращать на эти хрипы внимания.

Однако галлюцинация не сдавалась, а наоборот кричала всё громче и громче, начав разнообразить свою речь:

— Забабаха! Дорогой Забабаха! Я здесь! Я знал, что ты придёшь и спасёшь меня! Забабаха, это я! Я — твой верный товарыш Фриц.

Глава 14

Странные новости

Новгород

Группа армий «Север». Штаб пехотной дивизии вермахта

От ужина командира пехотной дивизии генерала Ханса Фридриха Миллера отвлёк вошедший в личную комнату адъютант, который доложил, что на приём, по срочному делу, просится полковник Гальдер.

Миллер вздохнул, отодвинул тарелку, встал и, поправляя пуговицы на мундире, прошёл в помещение, которое предназначалось для совещаний штаба.

Не прошло и минуты, как перед ним, вытянувшись во фрунт, стоял командир одного из его полков.

Посмотрев на запыхавшийся, взмокший вид своего отдавшего приветствие подчинённого, генерал приподнял бровь и, сняв монокль, спросил:

— Что с вами? На вас буквально нет лица.

Но ответить тот не успел, так как дверь приоткрылась, и в дверь заглянул заместитель Миллера, полковник Отто Кёлер.

— Входите Отто, — одобряюще кивнул генерал и, переведя взгляд на ранее прибывшего, спросил: — Так что там у вас случилось, Гальдер, что вы меня оторвали от приёма пищи?

— Господин генерал, — задыхающимся голосом стал докладывать подчинённый, — русские взяли Троекуровск.

Эти слова прозвучали, словно гром среди ясного неба, и они настолько ошеломили штаб, что в первое время никто из присутствующих ничего вымолвить не смог.

Однако первое ошеломление прошло, и Миллер переспросил:

— Вы, вероятно, ошибаетесь, Гальдер. Вы хотите сказать, что русские предприняли контратаку и отбили нами недавно занятый Новск?

— Нет, господин генерал. Я имею в виду именно Троекуровск. Мы не знаем, как это произошло. Но исходя из радиограммы, что нам сумел передать радист, находящийся в расположенном там отделении военной полиции, русские взяли город, появившись из ниоткуда.

— Что значат ваши слова? Ниоткуда — это откуда? — не понял генерал и, нахмурившись, недовольно произнёс: — Высказывайтесь яснее, полковник!

Гальдер нервно вздохнул и, чуть пожав плечами, вынужден был признать:

— Господин генерал, нам это пока неизвестно. Известен лишь факт, что русские владеют городом.

— Русские⁈ Владеют городом⁈ — передразнил его Миллер и напомнил: — Несколько часов назад Гельдер, вы мне докладывали, стоя на этом же самом месте, на котором стоите сейчас, про каких-то комиссаров, от которых вы победоносно освободили Новск. Уж не они ли это были⁈

Подчинённый сглотнул, наморщил лоб и неуверенным тоном негромко констатировал:

— Нам это тоже неизвестно. Но есть предположение, — генерал посмотрел на него с интересом, и полковник, вытерев платком взмокший лоб, озвучил пришедшую на ум мысль: — Возможно, это были партизаны.

От этих слов брови генерала взлетели вверх.

— Это что ещё за новость? Какие к дьяволу партизаны? Откуда они взялись?

— Не знаю, господин генерал, — признался полковник. — Но факт остаётся фактом — город взят неприятелем. А раз так, то количество противника не могло быть маленьким, иначе бы они не уничтожили нашу пехотную роту и взвод полевой жандармерии, что там были расположены. Все города вокруг заняты нашими частями. Парашютного десанта не было. Прорыва линии фронта тоже. А это значит, что такую операцию могло провести только хорошо вооружённое воинское соединение, численностью не менее полка. А раз все близлежащие города полностью находятся под нашим контролем, то это соединение могло прятаться только в лесу. Вот и получается, что это формирование в самый неподходящей момент неожиданно встало на путь партизанской борьбы с нашими войсками.

— Варвары, — покачал головой генерал и, подойдя к стене, посмотрел на висящую карту боевых действий.

Получалась очень плохая картина. Фюрер требовал немедленного и решительного наступления на Ленинград. И до этого момента не вступавшее в бой соединение противника, орудующее в тылу, могло смешать все карты. Теперь нельзя было спокойно и без оглядки назад армиям сосредоточиться на наступлении, если важнейшие для этого коммуникации (пути подвоза провианта, оружия и боезапаса и т.д.) находились под угрозой.

Конечно, была вероятность того, что напавшие на город отряды противника были не свежими частями, а сформированы из различных разбитых ранее дивизий. Но даже если это было и так, то это ровным счётом ничего не меняло и опасности не только не снижало, а наоборот добавляло. Ведь в этом случае, приходилось иметь дело не с новичками, а с обученными и хорошо подготовленными бойцами, нюхавшими порох.

«По-другому и быть не может, ведь довольно большой город был захвачен фактически молниеносно», — пришёл к нерадостной мысли генерал.

Обдумав всё это, он подошёл к стоящему на столе телефонному аппарату. Хотел было дать указание, чтобы его соединили со штабом группы армий «Север» для доклада о нештатной ситуации. Но в последний момент остановился, так и не сняв трубку. А всё потому, что вспомнил о ранее полученной лично от фюрера радиограммы, в которой тот упоминал о важности направления Новгород — Чудово.

Сейчас генералу стало очевидным, что как только он доложит в штаб группы армий «Север», его доклад сразу же будет передан на самый верх и, очевидно, вызовет бешенство у вышестоящего начальства и в том числе, вполне возможно, что и самого Гитлера.

Такой провал ему никто не простит.

«В лучшем случае, с позором отправят в отставку. А вот в худшем…»

О худшем даже думать Миллеру не хотелось. А потому ситуацию необходимо было срочно исправлять.

И генерал решил действовать:

— Немедленно пехотную роту из Чудово направить на штурм Троекуровска. А им в помощь, выдвинуть с места постоя бывший полк Рёпке. Хватит им отдыхать. Пусть реабилитируются за прошлые поражения.

— Возможно, этих сил окажется недостаточно, — услышав приказ, предположил до этого молчащий полковник Кёлер.

— Это мы узнаем, когда получим разведданные и возьмём пленных, — парировал генерал.

Вообще, он был согласен с логичностью предположения своего заместителя. Но дело было в том, что он не мог и не хотел сейчас, до получения полной информации о противнике, передвигать все свои войска в противоположную сторону от линии боевого соприкосновения. Миллер небезосновательно предполагал, что такое передвижение не останется незамеченным и вызовет в дальнейшем проблемы с командованием.

Но такое предложение явно Кёлеру не понравилось. Было видно, что он не полностью согласен с генералом.

Миллер не хотел сейчас вступать с заместителем в ненужный спор. И уж тем более он не хотел, чтобы его подчинённый что-то донёс наверх.

Поэтому ему пришлось «на ходу» придумать ещё одно объяснение.

— Если противника там окажется много, то нанесём удары авиацией и подтянем необходимое количество войск из Новгорода и Чудово, — и, видя что недовольные складки на лбу полковника разгладились, добавил: — И ещё, как только рассветёт, необходимо будет сразу же провести авиационную разведку!

— Будет сделано, господин генерал, — щелкнув каблуками, произнёс полковник Отто Кёлер.

А Миллер, посмотрев на телефонный аппарат, вновь задумался о правильности своих действий и возможном алиби в случае, если в штабе группы армий «Север» узнают о сокрытии информации.

По замыслу генерала, в том случае, если ему позвонят из штаба и спросят, почему он не доложил о внештатной ситуации, он скажет, что не мог этого сделать, потому что не было подтверждённых данных. И он собирался оповестить командование, когда эти самые данные появятся. А пока же он предпринял все необходимые меры и самолично решал эту небольшую проблему.

«Да она и не может быть большой, потому что большие соединения русских попросту не могли бы скрываться в лесах, пока немецкие войска захватывали города. Они бы обязательно проявили себя, ибо сто процентов получили бы приказы от своего командования идти на помощь обороняющимся войскам в городах Новгород, Новск, Троекуровск, Листовое, Прокофьево, или Чудово. А раз они себя не проявили, то значит количество их невелико. Значит и выделенных для купирования проблемы с Троекуровском сил должно хватить», — принял решение Миллер и, посмотрев на Гальдера, произнёс:

— Вы свободны.

Но тот не ушёл, а вытянулся по стойке смирно и сказал:

— Господин генерал, разрешите мне пойти в Троекуровск и уничтожить противника.

— Не разрешаю, — покачал головой Миллер, который не собирался объяснять подчиненному о нежелательном несогласованном с вышестоящим командованием перемещении войск в обратном направлении. — Занимайтесь своими делами.

В дверь неожиданно постучали.

«Кто бы это мог быть? Неужели арест за провал важного направления⁈» — вздрогнул всем телом генерал и, помня об алиби, потянулся к трубке, тем самым показывая подчиненным, что как только услышал информацию, сразу же собирался о ней доложить.

Но, к всеобщему удивлению, в помещение вошёл адъютант, который до этого момента всегда входил без стука.

— Что случилось, что вы решили постучать⁈ — враз осипшим голосом поинтересовался Миллер, чувствуя что сердце вот-вот вырвется из груди.

— Прибыл командир подразделения войсковой разведки, — доложил адъютант. — Он обладает очень важными сведениями и просится на доклад. Говорит, дело очень важное и касается города Троекуровск.

Все находящиеся внутри переглянулись.

— Пустите его, — через пять секунд произнёс генерал и, вновь убрав руку от телефона, облегчённо выдохнул: — Может быть, он сможет прояснить, какого чёрта там происходит⁈

Майор Ланг вошёл, отдал приветствие и тут же доложил, что по новым полученным сведениям, находящийся в тылу город взят освобождёнными пленными.

— Пленными⁈ — синхронно удивились штабные офицеры.

— Да! — чётко подтвердил тот. — Из Троекуровска в Новск добралось несколько наших солдат, и они рассказали, что именно пленные, освободившись из лагеря, что был за городом, атаковали город, а затем и наш гарнизон, укрывшийся в местной больнице. И еще, они сказали…

Тут майор замялся.

Видя это и не желая, чтобы хоть что-то в этом деле было сокрыто, генерал рявкнул:

— Не надо подбирать слова. Выкладывайте всё как есть. Сейчас важна каждая деталь!

Майор ещё чуть помялся, но под напором выжидательных взглядов уставившихся на него высших чинов, всё же решил рассказать о полностью абсурдной новости:

— Выжившие солдаты видели, что огонь по нашим парням вела мумия.

После этих неожиданных слов в помещении штаба повисла гробовая тишина.

Через долгую минуту её нарушил генерал. Он усталыми, тяжёлыми шагами, подошёл к шкафу, открыл дверцу, налил себе стакан шнапса и, подняв голову вверх, словно бы обращался к небу, громко выкрикнул: — Богом забытый Новск, точно такой же проклятый третьесортный Троекуровск, школа снайперов, тринадцать мистических сапог, место затерянного Грааля, невесть откуда взявшиеся партизаны, какие-то неведомо как освободившиеся военнопленные, человек без лица, а теперь вот ещё и египетская мумия! Oh mein Gott! Oh mein Gott! Зачем мне всё это?!?!?!?

И залпом выпил, не оставив на дне гранёного стакана ни капли.

* * *

Северо-западный фронт. Штаб советской армии

День выдался тяжёлый. Немцы давили и сосредотачивали силы под Чудово. С каждым часом становился понятен замысел противника, который не повернул к Москве, а направил все свои силы на Ленинград. Сейчас командованию нужно было понять, каким станет положение на фронте после того, как противник ударит по наспех создаваемой обороне под городом Любань.

Именно этот вопрос сейчас обсуждался в штабе армии, когда открылась дверь, и в помещение вошёл радист, держащий в руке радиограмму.

Он передал её начальнику штаба генерал-майору Тишину и ушёл. А генерал-майор, прочитав её, ничего не говоря, удивлённо посмотрел на своего начальника, затем потёр рукой глаза, словно бы стараясь прогнать сон, вновь прочитал текст и недоумённо произнёс:

— Э-э, это от подполья Троекуровска.

— Что там? — оторвался от карты командующий армией генерал-лейтенант Семёнов и тут же удивился: — Зачем они себя обнаружили? Зачем вышли на связь так рано? К чему они подвергают свою группу неоправданному риску? Город же взят немцами, и там наверняка работает радиоразведка, контрразведка и тому подобные.

— Владимир Леонидович, в радиограмме говорится, что город освобождён, — сам не веря в свои слова, негромко пояснил заместитель.

— Как освобождён⁈ Кем⁈ — был крайне удивлён услышанным командарм.

— Судя по всему, частями дивизии Неверовского.

— Кем, кем⁈ — ещё больше удивился генерал-лейтенант и напомнил: — У него же частей никаких нет. Ты же сам мне докладывал об этом. Говорил, что у него осталось около пятидесяти человек личного состава, среди которых более половины было ранено. Ведь так?

— Э-э, да — так.

— А раз так, значит — это какая-то ошибка. Уточните.

В помещение штаба, для проверки немедленно был приглашён радист, принявший радиограмму. После вопроса о тексте был получен всеобъемлющий ответ, в котором младший лейтенант заверил, что почерк передающего знает и никакой ошибки быть не может.

— Может быть это радио-игра? Возможно, радист раскрыт и сейчас передаёт те сведения, которые ему приказывает Абвер? — был задан резонный вопрос радисту.

Тот лишь пожал печами и доложил, что условленной пятисекундной паузы между текстом и подписью не было. А именно она являлась условным кодовым знаком, который говорил о том, что подпольщик раскрыт и работает под контролем.

— Не думаю, что с той стороны смогли бы так быстро вычислить эту хитрость, — закончил свои мысли младший лейтенант.

Когда его отпустили, то начштаба посмотрел на командующего и, подойдя к карте, ткнув пальцем в Троекуровск, произнёс:

— Остатки дивизии Неверовского обороняли Новск. Ещё вчера они были там и впоследствии противник их разбил. А теперь каким-то чудом они умудрились отбить Троекуровск⁈ Воля ваша, Владимир Леонидович, но это что-то уже за гранью понимания.

Командующий армией согласно кивнул и задумчиво произнёс:

— По прямой, расстояние между городами, около четырёх километров. Это конечно, относительно немного. Вот только не могли бойцы Неверовского пройти этот путь и, не встретив по дороге немцев, беспрепятственно занять город.

— Вот именно — абсолютно непонятно как такое могло произойти⁈ — согласился с ним генерал-майор.

Дверь вновь открылась.

— Новая радиограмма, товарищ командующий! — доложил радист, протянув листок Тишину, и вышел.

— Читайте! — то ли попросил, то ли приказал Семёнов.

'Штабу фронта. В связи с гибелью комдива Неверовского командование дивизией беру на себя.

Селиванов'.

Начальник штаба армии зачитал короткое послание, положил радиограмму на стол и расстроенно сказал:

— Значит, полученная ранее информация была верной. Неверовский погиб.

— Толковый комдив был. Грамотно оборону организовал и немцев расчихвостил хорошо. Жаль, что так вышло, — тоже расстроился командарм, а потом тяжело вздохнул и, показав на радиограмму, сказал: — Но это не отменяет ранее заданный вопрос. Пусть не Неверовский командует, а подполковник Селиванов — всё равно. Откуда у него силы на взятие города?

Ответить командарм не успел.

Радист вновь вошел, опять держа лист бумаги.

— Ещё одна.

Начальник штаба, вновь взял листок и сразу же зачитал текст:

'Штабу армии. Из-за отсутствия связи, вынуждены принимать решения, исходя из складывающейся обстановки. Поэтому будем ориентироваться на последний приказ штаба. По соображениям секретности более конкретно сказать не могу. Надеюсь на понимание. Начинаю выполнение последнего полученного приказа. Просьба поддержать огнём.

Селиванов'.

Услышав текст, командующий на мгновение задумался. Потом посмотрел на начштба и немного удивлённо поинтересовался:

— Э-э, Виктор Николаевич, гм, а какой у них был последний приказ, что они получали?

— Могу предположить товарищ генерал-лейтенант, что Селиванов имеет в виду приказ об обороне города, — ответил тот.

— И ты хочешь сказать…

— Да, Владимир Леонидович, скорее всего, Селиванов собрался идти на Новск.

Глава 15

Только вперед

Алёша

После того, как отошедшие от шока, присутствующие рядом, убедили меня, что некий немецкий фриц не является плодом моего больного разума, а живым вражеским существом, то у этих самых, вольно или невольно находящихся рядом товарищей, возник небольшой, но очень резонный вопрос: «Откуда советский комсомолец Забабашка знает невесть как оказавшегося тут Фрица⁈»

Вопрос был логичный, но отвечать я не спешил, находясь в полуобморочном состоянии.

Я не был сентиментальным человеком, но всё же чудесное оживление того, кто мне очень помог, даже меня заставило заплакать и без того слезящимися глазами.

Кроме этого, я задавался вопросом, над чьим трупом, у уничтоженной вражеской миномётной батареи, я рыдал, и чьё, разорванное от взрыва гранаты, тело я накрывал плащ-палаткой.

Не обращая внимания на вопросы, доносящиеся со всех сторон, я на негнущихся ногах подбежал к Фрицу и для того, чтобы вновь убедиться, что он не галлюцинация, а живой человек, аккуратно похлопал того по плечу.

И когда я услышал его крик боли, то удивлению моему не было предела.

Я повернулся к толпящимся бойцам и пояснил:

— Товарищи, это тот самый Фриц, который помог мне уничтожить немецкие орудия и миномёты.

Красноармейцы, которые про эту историю не слышали, ничего не понимая, переглянулись между собой и, пожав плечами, приготовились слушать детали операции.

А Воронцов, который был в курсе тех событий, явно вспомнив их, уточнил:

— Это тот, который умер?

— Ага, — кивнул я, а потом на всякий случай поправился: — Но, как видите, не совсем умер. Хотя лежал он там, у мотоцикла с разорванным животом. — Я повернулся к неожиданно воскресшему, посмотрел на закрывающее его одеяло и, показав на живот, уточнил на немецком: — Неужели тебе всё там зашили и смогли восстановить?

Немец откинул одеяло и показал, что там у него раны нет.

— Забабаха, живот в порядке. Меня сильно контузило, когда граната рядом взорвалась. А ранений нет. Просто сознание потерял, а сейчас тут лежу. В общем, цел, только голова кружится.

История была удивительная, особенно в том моменте, в котором я прощался с телом Фрица. Теперь получалось, что тот фриц был просто каким-то «левым» фрицем с маленькой буквы, а я его принял за своего боевого помощника.

Впрочем, при том состоянии, в котором я был тогда, в этом не было ничего удивительного. Столько контузий, сколько я получил в тот день, вряд ли смог бы получить в нашем мире кто-нибудь ещё и продолжить сражаться.

Так как никто из рядом стоящих не понимал немецкого, я собрался было перевести, чтобы, так сказать, все были в курсе продолжающейся «Санта-Барбары».

Но потом решил, что это лишнее. И, в очередной раз совершенно бессовестно преступив устав, вытер слёзы текущие из глаз и гаркнул:

— Товарищи красноармейцы, а чего, бой уже закончился⁈ Немцев в городе нет? Войне конец? Можно постоять и послушать интересную историю про не менее интересные приключения фрица в СССР?

— Так, это, больницу-то зачистили, — буркнул кто-то из бойцов.

— Тогда чистите город, согласно ранее полученных распоряжений! Или уже немцы все сами вымерли как мамонты⁈

Тут Воронцов, вероятно, тоже осознал, что хаотичный сход пора разгонять, и скомандовал:

— Разойдись! Продолжать выполнение боевой задачи!

С ним спорить, разумеется, никто не стал.

После того как бойцы вышли, чекист сказал:

— Об этом немце ты мне ещё раз, подробно, потом расскажешь, а сейчас пошли к Селиванову, он тебя ждёт.

Приказ был недвусмысленным, а потому нужно было идти. Фрицу на прощание я сказал, чтобы тот выздоравливал, и что вскоре его навещу. А потом добавил, чтобы тот вёл себя смирно и выполнял все команды конвоиров.

— А то пристрелят ненароком, и нового воскрешения уже может и не быть.

Оставив на дверях охрану, мы с лейтенантом госбезопасности прошли в палату к подполковнику.

Тот полулежал на кровати на подложенных под спину подушках. Выглядел откровенно плохо. Трёхдневная щетина, бледное лицо и усталый, измученный взгляд. Множественные ранения давали о себе знать.

В палате, кроме него, находился командир разведки майор Лосев. Тот выглядел лучше, и, хотя у него были перебинтованы голова и нога, он сидел на стуле, а не лежал.

Оба командира выглядели ослабшими. Когда мы вошли, они о чём-то спорили, но из-за изнеможенного состояния их спор носил крайне мягкий характер.

— А я говорю, нужно в лес уходить. Там мы, наверняка, сможем оторваться от противника, приблизиться к линии фронта и связаться со своими, — утверждал командир разведки.

— Линия фронта насыщена противником. Чтобы пробиться к нашим, нам, вначале, необходимо наладить с ними взаимодействие. А рация, как мне доложили, у нас неисправна. Что же касается леса, то, прежде чем туда уходить, необходимо изыскать не только достаточное количество оружия и боезапаса, но и провианта, — пояснял свою позицию подполковник Селиванов, который, как я уже знал, в связи с гибелью Неверовского возглавил командование над всеми освобождёнными бойцами.

— Вот, доставил героя, — доложил Воронцов, аккуратно подталкивая меня вперёд.

— Здравствуйте! — отдал я честь.

— Проходи, Алёша, присаживайся на табурет, — устало улыбнулся мне новый комдив. И когда я прошел, он пристально посмотрел на меня и произнёс: — Спасибо тебе, красноармеец Алексей Забабашкин, за всех нас. За то, что помог освободить наших военнопленных и за смекалку твою. Как будет возможность, напишу представление на тебя к Звезде героя. Ещё одно. Ты вообще сделал для обороны города и для нашего правого дела столько, что как минимум две звезды заслужил. А то и больше. Ещё раз спасибо, и благодарю за службу!

После таких хвалебных слов, разумеется, пришлось встать и, как положено, ответить:

— Служу Советскому Союзу!

— Хорошо служишь. Но необходимо ещё послужить. Нам нужна твоя помощь. Ты готов?

— Разумеется! Да!

— Тогда слушай! Дело в том, что у нас появилась идея взять Новск. Вижу, что ты удивлён, а потому поясню. Новск и местность вокруг, нам хорошо известны. Там осталось множество наших укреплений, что мы рыли всю прошлую неделю. Там нам оборону, теми небольшими силами, что у нас есть в наличии, будет держать много проще. К тому же, как мне доложил товарищ Воронцов, численность отряда у нас более трёхсот человек. А это в два раза больше бойцов, чем было при прошлой обороне. К тому же, за эти два дня немецкие войска уже ушли в сторону Ленинграда и, наверняка, вступили в бой. Поэтому вернуть их оттуда немцам будет ой как сложно. И это нам может сыграть на руку. Понимаешь?

— Да, — кивнул я и сразу же добавил: — полностью с вами согласен, товарищ комдив. Тем более что там — в Новске, скорее всего, есть наши пленные военные и медсёстры, которых просто необходимо освободить.

— И это тоже, — согласился со мной подполковник. — Сейчас, самый подходящий момент для наступления — немцы толком не знают численность наших сил, у них паника. И они, разумеется, не ожидают, что мы пойдём на Новск. Так что это будет для них неожиданностью. Так вот, в связи с предстоящей нашей атакой, мы хотим попросить тебя оборудовать огневую позицию на крыше у одного из стоящих на восточной окраине города домов и своим точным огнём прикрывать наступающих. Помнится, что ты неплохо в темноте видишь, а стреляешь метко, так что уверен, что не подкачаешь, — он вновь сосредоточенно посмотрел на меня и спросил: — Сможешь выполнить боевую задачу?

— Да! Смогу, — вновь встал я.

— Вот и хорошо, — махнул он мне рукой, мол, присаживайся. — Вот под твоим прикрытием наши красноармейцы и пойдут на штурм. Жаль, конечно, что у нас нет для поддержки танков и бронемашин. А ведь на поле боя, на дороге между городами стоит много брошенной противником техники. Надо этот вопрос в дальнейшем всесторонне будет обдумать. Необходимо найти механиков. Может быть, что-то удастся починить и тем самым, в будущей обороне, усилить нашу боевую мощь. Но этим заниматься необходимо, разумеется, не сейчас. Сейчас, что есть, то есть. Атакуем теми войсками, какие в наличии. И атаковать нужно как можно скорее. Пока немцы не оклемались, шанс упускать нельзя.

В дверь постучали. После разрешения войти заглянул боец, позвал Воронцова.

Тот вышел и почти сразу вернулся.

— На западной части Троекуровска обнаружены четыре новые пушки, вероятно, гаубицы.

— Пушки нам нужны, — произнёс Селиванов и, посмотрев на меня, как на «эксперта», поинтересовался: — Как думаешь, эти пушки перебросили как замену ранее уничтоженной тобой батареи?

Я лишь пожал плечами.

— Может быть и так. Но в любом случае — пушки есть пушки. Если снаряды найдём, то они нам могут очень пригодиться.

— Согласен. Надо поискать. Только вот где нам взять артиллеристов⁈

— Товарищ подполковник, наверняка среди освобождённых военнопленных артиллеристы найдутся, — предположил Лосев.

— Правильно мыслишь, товарищ майор. Вот и надо этим заняться немедля. Необходимо переписать освобождённых бойцов, узнать их специальности, в каких родах войск и где они проходили военную службу. Кроме того, необходимо сформировать из них взводы и роты. Ранее речь шла о технике, значит, повторюсь, нам нужно искать механиков и водителей, кто сможет всем этим восстановленным хозяйством управлять. И опять же, нужна техника, чтобы перевезти всё это добро в Новск, если мы его, конечно, захватим с налёта.

— Захватим, — уверенно сказал Воронцов и, показав на меня пальцем, спросил: — Алёша, я вот сейчас вспоминаю, что ты в своём рапорте, писал о том, что тот твой знакомый Фриц, неплохой корректировщик? Это же вроде бы он немецкую батарею на наши оборонительные позиции наводил, когда немцы колонной на нас шли?

— Было такое дело, — кивнул я. — Но только это было до тех пор, пока он не осознал всей пагубности гитлеровского строя. А как осознал, так сразу же стал наводить свою немецкую артиллерию на немецкие же колонны.

Вероятно, чекист уловил в моих словах попытку отмазать Фрица от зелёнки на лбу и маячившей стенки, потому улыбнулся и сказал:

— Можешь его не обелять. Если всё тобой сказанное правда, то он уже смыл, как минимум, большую часть своего позора кровью. Сейчас я веду к тому, что местность, по которой мы будем вести наступление, хорошо знает, а значит, и артиллерию сможет наводить не хуже, чем… гм, — тут он немного запнулся, но потом, кашлянув, закончил мысль: — чем в прошлый раз.

— Думаю — да.

— Вот и отлично, осталось только подходящий транспорт найти, чтобы тот гаубицы смог на место доставить. У нас есть как минимум один трофейный «Ханомаг». Тут на улице вроде бы грузовики ещё были. Их тоже надо посмотреть. Сейчас распоряжение дам, чтобы механиков и артиллеристов в срочном порядке искать начали. Пусть берут пушки и везут их на место, где ранее стояла немецкая батарея. Тогда корректировщику будет легче огонь корректировать, ведь расстояние до целей будет точно таким же, как и при прошлой корректировке. Ты, Лёшка, с приданным тебе лейтенантом, тоже поедешь туда и на месте покажешь бойцам, что и как. А как сделаешь, мигом направляйся на поиски снайперской позиции. Ну а мы пока подтянем отряды к передку и через час начнём атаку. Ты должен успеть решить все вопросы с батареей.

Сказав это, Воронцов перевёл взгляд на Селиванова, ожидая утверждение своих предложений, ведь формально командовал дивизией именно подполковник.

Тот тяжело дыша, соглашаясь, кивнул:

— Утверждаю!

— Тогда так и решим. Сейчас выясняем насчёт артиллерии, а если её работу удастся наладить, наступление вдоль дороги начнём одновременно с артиллерийской поддержкой. Это должно будет сыграть нам на руку.

— Согласен. И ещё, Григорий Афанасьевич, дай распоряжения ротным, довести до каждого красноармейца, чтобы при атаке не ленились пригибаться. Пуля — она дура. Но сейчас — ночь, и шансы без потерь вплотную подобраться к немцам есть. И не теряй время, как всё будет готово, сразу начинайте. Терять время нельзя. Если противник хорошенько укрепится, то у нас может и не получится ничего.

— Будем спешить, товарищ комдив. Но всё равно — час, не меньше. Быстрее артиллерию вряд ли успеем установить.

— А я думаю, мы и за час не справимся, — влез в командирский разговор я. И когда они перевели свои взгляды на меня, как самый младший по званию, пояснил свою простую, но очевидную мысль: — Ночь на дворе. В это время суток, нормально вижу только я один. Техника немецкая, незнакомая. Как эти вражеские пушки крепить к бронетранспортёру или к грузовику, кто-нибудь знает?

Я намеренно опустил слово из будущего — «фаркоп», потому что не помнил, как именно это устройство называется в этом времени.

— Артиллеристы разберутся, — не согласился с моим скепсисом Воронцов, а потом не совсем логично добавил: — Только этих самых артиллеристов найти ещё надо.

— Вот именно! А на это тоже нужно, то самое, драгоценное время. Да и потом, это же наши артиллеристы, а не немецкие. Откуда они знают, как там что крепить в неизвестных им конструкциях?

— Это не отговорка. Там механизм, тут механизм. Сообразят как-нибудь, — не сдавался чекист.

— Хорошо, пусть так. Пусть сообразят. Но только на это тоже необходимо будет время потратить. Но на этом не всё. Ведь нам нужно будет те пушки установить на позицию, найти к ним снаряды, а затем и пристрелять, — пояснил я всю бездну проблем, а потом, слегка шлёпнул себя по лбу и добавил: — К тому же необходимо будет наладить телефонную связь между артиллерийскими расчётами и корректировщиком. А если учесть, что Фриц тоже ничего ночью не видит, то нас ждёт удивительная пристрелка и вообще это самое корректирование. Я, конечно, смогу со своей стороны помочь, подсказывая, куда именно прилетел тот или другой снаряд. Но эффективность данной методы вряд ли будет высокая. Поэтому считаю, что в данный момент при данных обстоятельствах, за столь короткий срок, никакой нормальной работы артиллерии наладить не получится.

Воронцов тяжело выдохнул, очевидно принимая мои аргументы, и, посмотрев на подполковника, подвёл итог:

— Товарищ комдив, как ни крути, а Забабашкин прав. Что ж, значит, придётся наступать без арт-поддержки. Надеюсь, немцы, не ожидая нашего наступления, не успеют как следует занять позиции в западной части города, и сгустившаяся темнота нам поможет.

Селиванов согласно кивнул и всё вроде бы утвердили.

Но в этот момент в разговор вновь влез я, и вытерев очередную порцию слёз предложил удивлённым командирам начать наступление не вдоль дороги, а через холм лесопосадки, на котором я несколькими днями ранее находился в засаде.

Глава 16

Начало операции

Воронцов выслушал это предложение, откашлялся и спросил:

— А почему ты считаешь, что там будет более эффективно атаковать?

— Так вряд ли они ожидают проблемы на том направлении, — пояснил я свою мысль. — Наступая же по дороге, войска могут попасть под огонь, ведь это направление самое очевидное. И в первую очередь немцы там заслон поставят.

Моё предложение у командиров вызвало сразу несколько вопросов. И главным из них был: «Да как там наступать, если на улице темень, а там деревья валяются и не видно ничего?»

Пришлось напомнить о своей уникальной способности, и о том, что при создании минной ловушки, которая, к сожалению, сработала не совсем вовремя, мы уже пользовали эту мою необычную способность.

— Я же с Манькой раз пять от холма к городу ночью ездил. И ничего. Справился.

— Но там у вас была совсем небольшая группа минёров, а тут целый отряд в двести с лишним человек, — напомнил комдив.

— Вот именно, — поддержал его сомнение Воронцов. — Как ты их поведёшь? Ты-то видишь, а они-то нет. У них нет зрения как у кошки. По дороге потеряется половина, а то и больше. А когда бой начнется, то ещё и чехарда получится. Никто не будет знать, с какой стороны противник. И в этой суматохе, без сомнения, начнётся огонь по своим.

— И ничего не начнётся, и никто не потеряется, — не согласился с ними я и пояснил замысел: — Наступление предлагаю провести так: идущие в бой красноармейцы построятся в две колонны по одному. Каждый боец положит на плечо идущего впереди товарища руку. Таким образом, у нас будет две непрерывных цепи. Я пойду впереди, а воины будут неразрывно следовать за мной. Ну а как приблизимся к городу, то уже развернёмся в боевые порядки и группами начнём атаку.

— Рискованно. Вы же все будете на одном участке. Противник может вас накрыть.

— Если заметит, то сможет. Но, чтобы этого избежать, мы можем пойти на хитрость. Давайте для отвлечения внимания немцев, когда мы будем, например, посредине лесопосадки, начнём также наступление несколькими небольшими группами, человек двадцать-тридцать, вдоль дороги. Очевидно, в таком случае враг подумает, что это и есть главное направление удара, и сосредоточится на данном направлении. Это поможет без проблем, незаметно пройти сквозь лесопосадку и выйти на рубеж последнего броска. Что касается артиллерии, предлагаю уже сейчас мобилизовать живого Фрица и, придав ему охрану и нужных людей, начать подготовку техники и артиллерийских орудий к будущей эвакуации на наши старые позиции в Новске. После захвата города, пушки нам, разумеется, пригодятся.

Мой план командирам понравился. После обсуждения ещё нескольких деталей операции, было решено начать его осуществление как можно скорее. Кроме этого, было решено незамедлительно организовать заслоны и прикрыть Троекуровск с западной стороны. Это было необходимо сделать для того, чтобы исключить удар в спину со стороны немецкой группировки, располагающейся в Новгороде.

Из палаты командиров Воронцов вышел вместе со мной.

Когда спускались по лестнице, он сказал:

— Лёшка, ты плохо выглядишь.

— Это всё фигня. Отойду. Главное на улицу побыстрее выйти, а то я очки потерял и тут слезотечение какое-то открывается.

— Может быть тут есть где-нибудь такая модель? Это же больница.

— Может и есть, но сейчас не до этого. Нет времени на поиски. Пока так повоюю. На улице тёмное время суток, а это для меня самое то. Там глаза не слезятся, — зевнул я и, вспомнив о своей небольшой проблеме с видениями, попросил: — Ты, Григорий Афанасьевич, пожалуйста, дай команду Садовскому, чтобы он от меня не отлучался. Он мне нужен, ибо сегодня он мои глаза и уши будет. А то мало ли…

Сборы отряда заняли немного времени. В состав было решено включить тех бойцов, кто штурмовал больницу и центр города.

Командиры построили бойцов в две шеренги. Подошёл Воронцов и, когда отряд подравнялся, рассказал всем о текущей боевой задаче.

Закончил он свою речь так:

— Товарищи бывшие военнопленные красноармейцы. Сегодня у вас есть шанс поквитаться с вашими захватчиками. Пусть они на своей шкуре поймут и прочувствуют, что такое советский воин. Ничего не бойтесь и смело идите в бой! Победа будет за вами! И это не просто слова! Сейчас в бой вместе с вами пойдёт легендарный Забабашкин! Знаю, что все вы слышали о его героических подвигах и о том, что вражеская пуля его не берёт. И там, где он, всегда победа. А значит, и вас пуля не возьмёт, и вы выбьете немца из советского города. Идите за ним и выполните свой воинский долг до конца!

Услышав такие слова, стоящие в строю служивые заметно приободрились. Я уже понял, что слухи о моём везении распространились среди бывших военнопленных, и, в общем, против них не возражал. Человеку, идущему в бой, нужно верить, что у него есть шанс в этом бою выжить и уцелеть. А потому свою «легендарность» я решил не оспаривать, небезосновательно считая, что высокий боевой дух в рядах наступающих будет нам только на руку.

Формально командовать нашим отрядом был назначен лейтенант Рябцев, из бывших военнопленных. Он показал себя с хорошей стороны при штурме Троекуровска, и были все основания предполагать, что и в предстоящем бою он не подведёт. Я был приставлен к нему кем-то вроде комиссара и главного советника, который должен будет совмещать свои обязанности с работой поводыря для наступающих колонн.

Окончание речи чекиста ознаменовало начало операции.

— Отряд, равняйсь! Смирно! — скомандовал Рябцев.

Все ожидали следующей команды, но я остановил командира, сказав, что перед походом мне очень срочно необходимо кое-что сделать.

Рябцев опешил, что я его перебил, и недовольно сгустил брови. Стоящий рядом Воронцов тоже не понял моих слов.

Пришлось разъяснять свою идею более подробно.

Услышав моё беспокойство, Рябцев поинтересовался:

— Ты уверен, что это необходимо?

— Конечно! — без тени сомнения ответил я. — Немцы же не все дураки. Наверняка там и умные попадаются. А значит, есть немалый шанс, что в лесополосе они могли расположить свои секреты. И если это так, то нас при приближении обязательно заметят. И когда это произойдёт, и манёвр будет раскрыт, то ничего хорошего в дальнейшем нас ожидать не будет. Поставят на нашем пути несколько пулемётов, и на этом наше наступление закончится вместе с нами. Так что, прошу остановить выдвижение на пару минут и вначале разрешить мне провести осмотр и рекогносцировку той местности.

— Хорошо. Только делай быстрее, а то народ на взводе, — согласился с разумным предложением лейтенант и скомандовал строю: — Товарищи бойцы, вольно. Можно присесть на корточки. Но не расходимся. Ждём пять минут.

Я поправил винтовку и побежал к ближайшему двухэтажному зданию.

Перед тем, как вбежать в подъезд, услышал слова бойцов, раздающиеся мне в спину: «Приспичило герою» и «От испуга, что ль, герой в штаны наделал», а затем общий смех.

Однако смеялись острые на язык товарищи недолго. Во-первых, на них сразу же прикрикнули командиры. А во-вторых, последующие через полминуты четыре выстрела из винтовки системы Мосина, которые донеслись с крыши здания, полностью прекратили любые насмешки.

Отработав по выявленным целям, быстро спустился вниз и, чтобы расставить все точки над «i», громко и чётко, чтобы слышал весь строй, доложил:

— Товарищ командир, в лесопосадке выявлено два замаскированных наблюдательных пункта врага по два солдата в каждом. Один в середине холма, другой в северной, ближайшей к нам, части. Все наблюдатели противника уничтожены. Можем начинать наступление.

Рябцев обалдел от такой новости, переглянулся с улыбающимся Воронцовым, но взял себя в руки и сдержанно похвалил:

— Молодец, красноармеец Забабашкин! Объявляю вам благодарность! А теперь, встать в строй!

Быстро пожал на прощание руку Воронцову и, пробежав мимо строя с ошарашенными бойцами, занял своё место во главе колонн.

— Направо! — скомандовал лейтенант. — Положить правую руку на плечо вперёд стоящему! — И когда это произошло, негромко произнёс: — Шагом марш!

И наш отряд выдвинулся вперёд во тьму неизвестности.

Однако продолжался наш стройный марш недолго. Ровно до тех пор, пока мы не подошли к пологому берегу реки Багрянка. Её предстояло форсировать вплавь. И вот тут, неожиданно возникла проблема, которую и я, и командиры отчего-то не учли. Оказалось, что пятнадцать бойцов не умеют плавать, а потому реку преодолеть не могут. Это меня крайне удивило, ведь почти все из них были деревенскими жителями. Мне всегда представлялось, что все жители деревень априори умеют с детства плавать. Ведь, как правило, рядом с любой деревней всегда есть какой-нибудь водоём или река. Но, как оказалось, я ошибался, и в самый неподходящий момент случилась коллизия — не умеют плавать, и всё тут. Брода в этом месте не было, а потому возникшую проблему необходимо было как-то решать.

Я посмотрел на стоящих в стороне бойцов и задумался. Разумеется, существовала ненулевая вероятность того, что, как минимум, часть из этих пятнадцати человек на самом деле плавать вполне умеет. И говорят они о неумении только потому, что струсили и не хотят идти в бой. Оно и понятно, страшно. Но дело в том, что сейчас, ни у меня, ни у командующего нами лейтенанта, не было времени разбираться со всем этим делом. Я небезосновательно опасался, что немцы, уже прекрасно зная о захвате нами Троекуровска, сумеют высвободить части с фронта и прислать их в Новск. Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы понимать, что в таком случае наша попытка освобождения города и наших людей будет обречена на провал. А потому я не стал отделять зёрна от плевел (искать трусов), а предложил Рябцеву голову не забивать и отправить этих «неумёх» к передовым позициям, расположенным при выезде из Троекуровска.

— Не хотят и не могут форсировать реку, пусть наступают по суше.

Тот согласился со мной, отдал нужный приказ, и мы начали переправу.

Военнослужащие, держа над водой в одной руке оружие и вещи, довольно скоро преодолели неширокую водную преграду и приготовились к продолжению наступления.

Используя утёс берега как закрытую позицию, я помог построиться чуть менее двум сотням бойцов в две шеренги, они вновь положили руки на плечи своих товарищей, что шли перед ними. Операция продолжилась.

К этому моменту свет Луны почти перестал пробиваться сквозь тучи и, по словам идущего рядом со мной Садовского, тьма вокруг была такой, что глаз выколи. Я же дискомфорта не чувствовал и уверенно вёл отряд вперёд. В связи с тем, что лесопосадка, по которой мы шли, не раз и не два обстреливалась артиллерией, почва под ногами была буквально перекопана. Торчали вздыбленные комья земли, хаотично валялись стволы поваленных и обгоревших деревьев, множественные воронки, оставленные бомбами и минами, преграждали нам путь.

Я старался вести колонны, мягко огибая то или иное препятствие по дуге. Кроме этого, если я видел, что идущие за мной бойцы могут зацепиться за что-то или упасть, сразу же негромко озвучивал предупреждение, и оно тут же передавалось по шеренге назад.

Так и шли, не спеша, но относительно уверенно. Идущий рядом Рябцев иногда отвлекал меня и просил посмотреть на наручные часы. Он боялся пропустить время, когда второй наш отряд начнёт выдвижение по дороге из Троекуровска в сторону Новска. И когда, спустя сорок минут после переправы, это время настало, он заметно напрягся.

К этому моменту мы уже подошли к середине лесопосадки и остановились ориентировочно в том месте, где я когда-то занимал позицию. Вокруг было тихо. Казалось, что всё идет так, как надо. Стрельбы слышно не было, а это означало, что ни мы, ни отряд, идущий из Троекуровска, пока противником замечены не были.

— Алексей, надо посмотреть и проверить, идут ли наши. Они же должны первыми начать шуметь и тем самым отвлечь немчуру, — напомнил мне лейтенант.

Я с ним согласился и, сказав, что через минуту вернусь, быстренько поднялся на холм, последнее расстояние преодолев ползком.

Заняв удобную позицию у березы, из-за которой вся местность была видна как на ладони, стал осматриваться. И почти сразу увидел выдвинувшиеся группы наших бойцов. Как ранее и предполагалось, они двигались вдоль дороги.

«Значит, всё нормально», — сказал себе я и собрался было перевести взгляд на немецкие позиции, но тут неожиданно моё внимание привлекло движение на дороге напротив меня.

Я сфокусировал зрение и обомлел. Там, среди подбитых танков и бронемашин, скрытно сосредотачивались и, пользуясь тьмой, начинали своё наступление в сторону Троекуровска солдаты противника. Их было не менее двух сотен, и они, пригнувшись, шли вперёд, прямиком на наш небольшой отряд, численность которого была чуть больше взвода.

Стало очевидно, что до момента контакта остались считанные минуты.

Глава 17

Сложная дилемма

Наблюдая за этими перемещениями, я понимал, что передо мной стоит серьёзная дилемма. Я оказался буквально в тупике.

Открыть огонь по противнику, которого я мог с лёгкостью уничтожить, именно сейчас я не мог. Ведь это означало бы не только обнаружить себя, но и ведомый мной отряд. И тем самым, в свою очередь, поставить под угрозу весь план наступления.

С обнаружением себя, тут бы всё было вполне тривиально. Меня бы сразу вычислили, как только я решился бы на это. И даже не по шуму, что при стрельбе издаёт оружие. В конце концов, в тёмное время суток, только по звуку, определить точное местоположение стрелка очень сложно. Тут другая проблема — при выстреле из ствола оружия вырывается пламя от воспламенившегося пороха, которым начинён патрон. И, естественно, эту вспышку прекрасно видно в темноте на довольно большом расстоянии. А значит, ведущий огонь, при начале стрельбы, сразу же обнаруживает свою позицию.

Поэтому нет сомнения в том, что, если мне сейчас открыть огонь по противнику, что находится всего в пятистах-семистах метров от меня, то со стопроцентной вероятностью я почти сразу же буду обнаружен.

Конечно, немецкие пехотинцы, открыв ответный огонь, вряд ли сумеют в ту же секунду поразить меня. Но тут уже будет дело в другом. Увидев, откуда я веду стрельбу, солдаты противника попрячутся за техникой или переползут на другую сторону дороги, спрятавшись в кювете. И уже тогда достать мне их будет практически невозможно.

«Ну сколько я успею подстрелить до тех пор, пока не буду обнаружен? Солдат десять-пятнадцать? Ну и потом, пока они сообразят, что да откуда, ещё десяток-другой положу. И на этом всё. К тому времени остальные сообразят, что надо прятаться. Отсидятся, перегруппируются и начнут продвижение вдоль той стороны дороги, которую я не могу поразить. Ну а затем всё пойдет так, как, по идее, должно произойти. Противника в разы больше, а потому они просто сомнут наш взвод с приданными ему не умеющими плавать бойцами. Кстати, у последних судьба сложилась совсем неожиданно. Не хотели форсировать реку, идти в бой, опасаясь, что немцев там будет много, и вот теперь оказались в численном меньшинстве, и судьба их может быть очень незавидная. Воистину не знаешь, где найдешь, где потеряешь».

И вновь в голове зазвучал вопрос о помощи идущим на верную погибель красноармейцам.

И вновь я сказал себе, что сейчас прийти на выручку не в моих силах.

Спасая взвод от разгрома, я поставлю под угрозу главный план — внезапное нападение на врага со стороны лесопосадки. А это уже можно было смело называть преступлением. Именно так и никак иначе. Обнаружение нас противником повлечёт за собой целую цепочку негативных для нашей стороны событий. Если мы не сумеем застигнуть немцев врасплох, то с большой долей вероятности, те смогут перебросить резервы, окопаться и занять оборону. А дальше — больше. Если это произойдёт, то наш главный отряд мало того, что при атаке, которую будут ждать, понесёт серьёзные потери, так и не факт, что вообще после этого сумеет осуществить намеченный план по захвату города.

И именно в этом была вся сложность и трагичность ситуации. Мне предстояло сделать ужасный выбор между фактически обрекаемым на смерть взводом и отрядом, который я веду.

И я его сделал.

Быстро спустившись с холма, доложил о текущей обстановке Рябцеву и попросил передать по цепочке, что наших на дороге вот-вот уничтожат, а потому сейчас всем нужно быть предельно собранными и внимательными, ибо с этой секунды мы значительно увеличиваем скорость движения.

— Алексей, а чем это поможет? — не отставал от меня идущий рядом лейтенант. — На мой взгляд, дело тухлое. Единственное, что возможно сможет им помочь, так это хорошенько закрепиться и попросить перекинуть подкрепления с западной стороны Троекуровска. Для усиления обороны, опять же, можно часть охраны нашего штаба снять. Артиллеристов, что были отобраны для батареи, мобилизовать. Шофёров. Раненых, кто оружие может держать. Медиков. Других бойцов в городе вроде бы и не осталось. Все тут, с нами идут. Но под сотню они наберут. Глядишь, и отобьются. Ведь им не надо наступать. Им нужно просто держаться на позиции, не пуская немцев в Троекуровск. Ну а мы, как захватим Новск, часть людей оставим на обороне, а сами ударим немцам в тыл.

План был вполне годный, только было в нём несколько неприятных моментов. И я, обходя очередную воронку и сообщая об этом идущим позади, Рябцеву на них указал:

— Вряд ли они там продержатся так долго. Уж больно серьёзный перевес на стороне противника — в четыре раза, а то и больше. Если вы, товарищ лейтенант, помните, то по военной доктрине успешное наступление можно развить, если количество наступающих как минимум в три раза превышает количество обороняющихся. Тут же перевес явно больше, и как только начнётся контакт, это немцы быстро выяснят по плотности стрелкового огня. Конечно, изначально, там боевые действия будут происходить на довольно узкой полосе. Но очень скоро немцы рассредоточатся и будут атаковать широким фронтом, охватывая наш отряд со стороны полей, что расположены по обе стороны дороги. И это значит, что сейчас время идёт буквально на минуты. Город мы за столь короткое время не возьмём? Не возьмём. А значит, и не сможем сразу же высвободить для помощи достаточное количество бойцов. Поэтому ваш план, к сожалению, неосуществим. Сразу же мы этих бойцов тоже не можем направить. Во-первых, если мы уменьшим количество штурмующих, то штурм может быть неудачным. А во-вторых, повернув часть отряда до зачистки города, мы банально можем сами получить удар в спину, ведь мы ничего не знаем о том, что сейчас происходит внутри Новска. Может быть, город вообще кишит немцами. Так что разделять отряд ни в коем случае нельзя.

Рябцев недовольно засопел. Думаю, лейтенант и сам прекрасно понимал, что я прав, но в то же время он очень хотел помочь нашему обречённому взводу, который двигался прямиком в смертельную ловушку.

И спустя короткое время, он предложил новый план:

— Я пошлю связиста с письмом к нам в штаб. Найду самого сильного и выносливого бойца. Он будет в штабе уже через двадцать минут. И Селиванов, или же Воронцов, поняв обстановку, дадут сигнал тому отряду срочно отходить к городу. И там, окопавшись, они сумеют достойно встретить врага.

— Не успеем, — покачал я головой, вновь отвергая вполне годную идею. — Бой на дороге начнётся максимум минут через пять. Ваш связист даже до речки дойти не успеет.

Мой очередной аргумент буквально взбесил лейтенанта.

— Красноармеец Забабашкин, я вас не понимаю! — закричал он мне на ухо. — Там же наши люди! Понимаешь ты — наши! Они такие же, как ты и как я! Так неужели ты считаешь, что мы не должны их предупредить и дать им возможность спастись⁈

— Считаю, что должны, — спокойно ответил я, обходя очередное валяющееся на земле обгорелое дерево и передавая об этом по цепочке. А потом решил успокоить командира: — Мы этим обязательно спасём обречённый взвод, если ещё сильнее ускоримся и перейдём на бег.

Моё заявление его обескуражило. Он на пару секунд замолчал, но, затем, явно не понимая намёка, спросил:

— Но чем нам поможет такое ускорение?

— А тем, что, когда мы достигнем края лесополосы, которая, к слову сказать, уже совсем близко, вы со своими людьми начнёте штурм города, а я приступлю к помощи нашим товарищам и стану расстреливать наступающих немцев в спину, — и пока командир ошарашенно открывал в изумлении рот, я решил напомнить о себе: — Надеюсь, вы, товарищ лейтенант, не забыли, что я снайпер и занимаюсь массовым уничтожением противника, практически на любых дистанциях и практически в любых погодных условиях? Нет? Ну, так я вам тогда напоминать об этом и не буду. Просто дайте команду ускориться ещё, и у наших людей появится шанс.

Из лесопосадки мы выбежали через четыре минуты.

— Разбиться! Рассредоточиться! Вперёд! — стал тут же командовать Рябцев.

Не встречая никакого сопротивления, наши воины совершили последний бросок через небольшой луг и стали штурмовыми группами по десять человек втягиваться в город.

Ну а я, увидев, что в этой части плана моя миссия выполнена, забрался на холм и посмотрел назад на дорогу.

Там уже шёл бой. Немцы, получив первый отпор, остановились. Было очевидно, что сейчас они пытаются понять ситуацию и перегруппировываются.

— Ну что, товарищ лейтенант, вас я, как и обещал, довёл. Дальше вы пока сами. Ну а я займусь немецкой ротой, а как решу проблему, то вас нагоню.

Тот кивнул, пожелал мне удачи, пожал руку и в сопровождении бойцов побежал по улице вперёд. Я же, оставшись вдвоём с Садовским, стал прикидывать, откуда удобней мне будет вести огонь по врагам.

Вначале хотел было открыть стрельбу прямо отсюда — с края холма. С этой точки я мог поражать противника огнём с фланга и частично с тыла. Однако, расположившись здесь, противоположная от меня часть дороги и кювет будут для моих пуль недоступны. Кроме этого, одиночный огонь от выстрелов меня довольно быстро демаскирует. Противник укроется и мне придётся перемещаться на другое место. А это лишнее потраченное время. Исходя из этого, мне нужна была более выгодная позиция. И я её почти сразу же обнаружил. Это было небольшое трёхэтажное здание, которое стояло чуть в глубине от передовой, в крайней линии домов. И хотя находилось оно не на самой окраине, но было самым высоким среди стоящих рядом строений, и с него будет прекрасно видно всю местность вплоть до Троекуровска.

Без слов, одним движением ствола винтовки, показал на дом своему помощнику и приказал следовать за мной. Тот поправил висевший на спине вещмешок, доверху набитый винтовочными патронами, и согласно кивнул.

Стараясь не шуметь, поднялись на чердак. Из чердачного окна, что выходило на западную сторону, вся дорога была прекрасно видна. И дорога, и техника, и немецкие пехотинцы, которые перебежками уже шли в атаку, стараясь своей массой смять наш малочисленный отряд.

— Ребята, помощь уже близка, — найдя первую подходящую цель, прошептал я и, дав команду Садовскому не медлить с передачей новых обойм, приступил к уничтожению роты противника.

Глава 18

Огненный мешок

И начал я это уничтожение с самых отстающих, то есть тех солдат противника, кто был ближе всего ко мне. Данная тактика была выбрана из расчёта на то, что те, кто ушёл вперёд, в темноте не сразу заметят смерть своих товарищей, что идут позади. Следовательно, и паники они раньше времени не поднимут. А именно панику в рядах солдат врага я и не хотел допускать.

«А то, понимаешь, запаникуют, разбегутся кто куда, по полям и весям, запрячутся под днища стоящих там танков и броневиков, и выковыривай их потом. Уйму времени придётся на это тратить. Ну, а так, идут они себе вперёд и идут, пока их камрады отправляются с нашей Земли прямиком в ад. А всё потому, что ночь, и вокруг почти ничего не видно. А когда увидят и услышат, когда поймут, то уже поздно будет».

— Спина. Спина. Затылок. Грудь. Затылок, — бурчал я себе под нос, отстреливая обойму, а потом протягивал руку за новой.

Садовский не зевал, сразу вручал мне очередные пять патронов, и я, зарядив винтовку, вновь приступал к работе, негромко озвучивая те места, в которые попадала моя пуля, вслух.

— Затылок. Затылок. Шея. Спина. Затылок, — продолжал бубнить я.

Тут нужно сказать, что немецких солдат я старался прикончить с первого выстрела. И, разумеется, для подобной тактики, необходимо было стрелять в голову. Но проблема была в том, что не менее чем на половине пехотинцев врага были надеты каски. Расстояние до противника было довольно большое, и пуля на излёте не всегда могла пробить данное металлическое изделие. Поэтому тем, на ком были каски, я стрелял в спину, грудь или шею. Ну а те, кто был в кепи или вообще без головного убора, ловили мои пули своими черепными коробками.

Ввиду того, что занимаемая нами позиция была в той стороне города, которую наши войска уже освободили, никто из немцев, кто остался в живых, находясь на восточной окраине Новска, внимания на нас не обращал и не беспокоил.

Стреляет кто-то и стреляет себе. Немцы уже знали, что в городе идёт бой, а потому стрельба ни для кого сюрпризом не была. Тем более, что огонь я вёл в сторону города, занятого советскими войсками.

И я, разумеется, был этому несказанно рад, опустошая одну обойму за другой.

Всё уничтожение роты противника заняло не много времени. Уже после третьей минуты отстрела, живых и двигающихся целей стало вначале мало, потом очень мало, а потом они и вовсе закончились.

Посмотрел на наручные часы и зафиксировал время.

— Четыре минуты и роты нет. Неплохо.

Ещё минут пять я стрелял по одиночным целям, которые либо были ранены, либо решили вновь попытать счастье и отступить.

Однако шанса уцелеть я им не давал. Как только из-за укрытий показывалась какая-то часть силуэта, я сразу же посылал в неё пулю.

Вновь сфокусировал взгляд и ещё раз внимательно осмотрел территорию, по которой работал. Увиденное меня порадовало. Никаких шевелений или движения в тех местах не было. И это означало, что вопрос с немецким наступлением на этом театре военных действий, полностью закрыт.

Увидел, что наш усиленный взвод начал аккуратно продвигаться вперёд.

— Отлично! Значит, стрельбу прекращаю. Дальше наши уж как-нибудь сами разберутся. А то, не дай Бог, ещё случайно своих положу, — прокомментировал увиденное я и, повернувшись к Садовскому, сказал: — Пошли к зданию напротив, посмотрим оттуда на эту окраину города, а то с этой точки мы ничего не увидим.

Вышли на улицу, но отойдя от подъезда всего метров на двадцать, услышали какой-то шорох, доносящийся со стороны дома, что стоял напротив. Тут же упали на асфальт, приготовившись к стрельбе.

— Что там?– прошептал Садовский.

— Не вижу ничего, — сказал я.

Вытянул шею, присмотрелся и наконец разглядел, что у стоящего неподалёку дома из небольшой траншеи торчат два немецких силуэта. Из-за листвы растущего кустарника и лежащих на земле куч битого кирпича, видно их было плохо, и с того места, на котором мы находились, поразить их не представлялось возможным.

Оставил Садовского на месте, а сам прополз метров на десять вперёд. Поудобней устроился и почти мгновенно уничтожил обоих солдат врага.

Это действительно произошло почти очень быстро. Пока первый пехотинец, получив пулю, падал на дно ямы, стоящий рядом ещё ничего не понимал. А когда увидел, что камрад на земле, подумать о том, что тот мёртв, вряд ли успел, ибо в это мгновение уже умер сам.

Когда дело было сделано, сразу же вставать я не стал. Ввиду того, что мы оказались с Садовским тут не одни, нужно было быть очень осторожным. Как оказалось, наши наступающие порядки далеко не всех немцев тут перебили, а потому можно было легко нарваться на вражескую пулю.

Стал осматриваться и прикидывать пути продвижения к намеченному дому с учётом того, что вокруг могут находиться спрятавшиеся недобитки.

— Эй! Камрад! Эй! Аккуратней веди огонь. На этом направлении наша пехотная рота ушла в наступление. И кстати, в кого ты стреляешь? Неужели ты видишь русских? — неожиданно раздался справа голос, говоривший на немецком языке.

Я обернулся на звук и увидел солдата противника, который, поправив пилотку, стал ползком приближаться ко мне, при этом щурясь, вероятно, пытаясь рассмотреть.

Отойдя от полученного первичного шока, я, как культурный человек, конечно же, поблагодарил служивого за предупреждение и, достав из-за пояса сапёрную лопатку, рубанул ему по уже довольно приблизившейся ко мне черепушке.

«Интересно, не галлюцинация ли это⁈» — задался я логичным вопросом, поднимая лопатку ещё для одного удара.

Но этого не понадобилось. Уже после первого немец вскрикнул и поник, тем самым давая понять мне, что он был настоящим, а не плодом воображения.

И это было хорошо, потому что почувствовал, что та напасть от меня отступила, и теперь я не вижу то, чего на свете нет.

Однако радость моя была недолгой, потому что я вспомнил о своём нерадивом помощнике и, посмотрев назад, прорычал:

— Эй, товарищ Садовский, ты часом, браток, не охренел там?

— Я? — раздался удивленный возглас в ответ. — А шо⁈

— Да не шо!!! Ты чего меня не прикрываешь? Я тут чуть инфаркт из-за тебя не получил, не говоря уж о вражеской пуле! Видишь же, ползут к нам. Так предупреди! Чего молчишь, как воды в рот набрал⁈

Отчитанный мной боец подполз ко мне ближе, увидел лежащего рядом немца и взял его на мушку. Затем ткнул стволом винтовки, понял, что тот не совсем жив, и, чертыхнувшись, прошипел:

— Да как тут чего увидишь-то⁈ Тьма тьмущая вокруг! Я его и не видел ни черта. Вот сейчас только-только заметил.

— Так ты глаза шире открой. И уши заодно. Я понимаю, что это тяжело. Но из-за глупости и невнимательности умирать совсем неохота. Так что ты постарайся быть внимательней, — попросил я его.

Однако с высказанными им аргументами я, в целом, был согласен. Ни он, ни только что преставившийся немец, ни кто-либо другой, не могли видеть так хорошо в темноте, как я. И, естественно, им всем было тяжело воевать в полной темноте. А потому, нужно было признать очевидное — в данное время суток нормально оберегать себя могу только я сам.

Сделал себе заметку в голове, что нужно нет-нет, да посматривать по сторонам, и увидел ещё несколько прятавшихся в развалинах немцев. Их было четверо, и умерли они так же, как и все, до последнего мига жизни не понимая откуда им прилетает.

Полежали ещё с минуту и, убедившись, что путь свободен, стали продвигаться к намеченной цели — двухэтажному дому.

Как и прежде, как и всегда, поднялись на чердак, ведь чем выше находится снайпер, тем удобней вести ему стрельбу.

Открывшаяся перед нами местность была видна очень хорошо.

Сразу же стал осматриваться и уже через полминуты понял, что в атаку на Троекуровск немцы отправили практически всех солдат, что имелись у них в распоряжении в этой части Новска.

Однако всё же не совсем всех. У командирской машины, что стояла на расстоянии около километра от меня, у одноэтажного здания с вывеской «Продмаг», находилось четыре человека. Двое из них были офицерами. Они разложили на капоте какие-то карты и что-то показывали друг другу, иногда озираясь по сторонам. Своё совещание они проводили под светом карманных фонариков, что держали два немецких пехотинца, стоящих рядом. Вероятно, это была охрана. Пятым в этой компании был шофёр, который сидел на водительском сиденье и терпеливо ждал, пока командиры примут какое-то решение.

«Вот и хорошо, что пятеро. Как раз одной полной обоймы хватит на всю банду», — подумал я.

Но сразу же атаковать не стал, а пробежался взглядом по окраине города. И этот беглый осмотр тоже принёс свои результаты. Очень скоро мной было выявлено две пулемётные позиции противника. У каждой из них находился пулеметный расчет, состоящий из двух человек. Кроме того, с правой стороны от центральной дороги, в окопе, что ранее использовался нашими войсками для обороны, заняли позиции порядка десяти солдат противника с винтовками в руках.

При последующем более детальном осмотре новых целей обнаружить не удалось.

Дал команду Садовскому открыть новую пачку патронов и не зевать при подаче мне обойм. И приступил…

Первыми умерли все пулемётные расчёты, так как их я посчитал самыми опасными для наших наступающих войск. За ними умерли офицеры и все, кто был возле машины. Последним из той группы я ликвидировал шофёра, который в последнюю секунду своей никчемной жизни всё же сумел завести машину и даже немного проехать, тем самым стараясь избежать справедливого возмездия. Но не успел. Ему помешал я. А точнее тот свинец, который благодаря мне и товарищу Мосину, молниеносно прошёл через его черепную коробку и, вылетев через глаз, врезался в рулевое колесо.

Водитель был уничтожен, и я переключился на последнюю обнаруженную мной группу врага. На десерт у меня остались стоящие в окопе пехотинцы.

Их было десять человек, поэтому на всех на них, вполне хватило двух обойм. Немецкие солдаты находились на расстоянии около пяти-семи метров друг от друга, а потому, поочерёдно умирая, не особо сильно привлекали внимание стоящих рядом сослуживцев.

Когда копыта отбросил последний «ганс», я вновь осмотрел местность. Но и в этот раз никого не обнаружил. На окраине Новска стояла тишина и покой.

Посмотрел в сторону нашего наступающего по дороге взвода. Те уже вышли на позиции умерщвлённой мной немецкой роты и, вероятно недоумевая, откуда там взялось так много свежих трупов, стали двигаться вперёд.

— Всё, больше никого не вижу. Уходим. Нас уже заждались в медсанбате, хотя, насколько я понимаю, прошло относительно немного времени с момента, как мы расстались у лесопосадки. Я думаю минут пятнадцать. Но город маленький. Наши, наверняка, уже штурмуют медучреждение. Так что и нам пора выдвигаться. Пойдём, поможем им в этом деле, чем сможем, — отрываясь от прицела, произнёс я.

Глава 19

Переговоров не будет

Спустились на первый этаж. Я выглянул из подъезда, осмотрел близлежащую местность. Не увидев никакой опасности, кивнул, призывая напарника следовать за мной, и мы направились по улице вглубь города. Дойдя до тупика, свернули в арку, и увидели, что в соседнем переулке стоит довольно длинная колонна немецкой техники. В ней было около десятка грузовиков и два бронетранспортёра. Обе бронированные машины были раскурочены взрывами и дымились. Очевидно, они огрызались нашим наступающим войскам, и бойцы подбили их, закидав гранатами. Что же касается самой колонны, то, скорее всего, именно на этих машинах была подвезена та рота противника, которую я только что уничтожил.

— Эй, есть тут кто-нибудь? — крикнул я, оставаясь начеку.

Эхо моих слов прокатилось по всей улочке и, отразившись от кучно стоящих домов, вернулось ко мне. Другого ответа не последовало.

Садовский, всматриваясь в темноту, покачал винтовкой в направлении первой машины и спросил:

— Ты что, хочешь обыскать грузовики на предмет патронов? — и сразу же напомнил: — У меня всего две пачки осталось. Кто ж знал, что ты столь много их израсходуешь, менее чем за четверть часа.

— Патроны от немецких винтовок к «мосинке» не подойдут, — недовольно поморщился я. — Разве что оружие немецкое придётся под них забирать.

— Тогда, что, будем искать «маузер»?

— Нет. Раз пока патроны есть, не станем мы менять винтовку на другую. Конечно, я и из немецкой могу поработать, да и работал уже, но всё же «мосинка» мне больше по душе. Да и винтовку новую, по-хорошему, перед эксплуатацией пристрелять нужно. Опять же, я уже воевал без пристрелки. Ко всему привыкнуть можно. Но, тем не менее, с пристрелкой дело лучше будет идти с первого выстрела.

— А, ну раз так, тогда пошли.

— Погоди, — я покрутил головой. — Может быть, кого из наших бойцов увидим. Сюда бы караул поставить.

— Это зачем?

— Чтобы в порыве поиска трофеев, наши воины не сломали то, что можно сломать. Нам сейчас рабочая техника ой как понадобится. А эта, как я понимаю, именно рабочая, раз немчуру сюда сумела доставить. Разве что кроме тех двух уничтоженных броневиков. Ну, так бронетранспортёры нам особо и без надобности. Нам грузовики больше нужны. Нам пушки нужно будет таскать, и снаряды к ним. Поэтому, раз уж мы их с тобой обнаружили, то необходимо поставить сюда охрану. Только вот где её взять? Нет в округе ни одной живой души.

Объяснив всё это, вновь позвал в темноту. И опять ответом мне была тишина. Делать было нечего. Оставалось надеяться на здравый рассудок наших красноармейцев. И мы продолжили движение к госпиталю.

Вдали, в восточной части города, послышались одиночные выстрелы. И это было хорошо. Столь неинтенсивные звуки боя могли означать только одно из двух — либо немцев в городе было мало, и их всех уже перебили, либо основная часть противника успела из города убежать в сторону Чудово.

И в том, и в другом случае город переходил в наши руки.

Теперь оставалось одно, освободить наших пленных, в том числе и Клубничку, которую в госпитале Троекуровска я не обнаружил. С того момента, как немцы взяли Новск, прошло не так много времени, и я надеялся, что с ней всё в порядке, и гады не успели причинить ей вред.

Но до своей цели дойти мы не успели. Когда пересекли соседнюю улицу и, пройдя по ней, миновали несколько зданий, в угловом доме, что был перед нами, разразилась стрельба.

А сразу после неё, оттуда донеслось несколько криков. Один из мужских голосов кричал, чтобы быстрее убили немца, не обращая внимания на них.

Садовский вскинул винтовку, взяв окна здания на прицел, и спросил:

— Что там происходит? Дальше пойдём или поможем?

С одной стороны, нужно было идти в госпиталь, который наши бойцы уже должны были начать штурмовать. А с другой стороны, проходить мимо явной проблемы было нельзя. Было совершенно ясно, что внутри отдела НКВД, которому принадлежало это здание, явно были взяты заложники. А раз так, то надо было помочь.

Почему? А потому, что я видел в темноте, а те, кто был в здании и вообще вокруг, нет.

У меня сердце разрывалась, всё бросить и бежать искать Клубничку. Но я не мог, просто не мог пройти мимо. Получалась странная вещь. В Новск я пришёл за Алёной, а спасаю всех, кроме неё.

Но что я мог поделать? Не мог же бросить на растерзание взвод, идущий по дороге, не мог же не начать зачищать окраины города, тем самым подвергая риску наших бойцов, и сейчас тоже не мог поступить иначе.

— Пошли, решим проблему, только аккуратно, — сказал я, вошёл в приоткрытую дверь и нелогично добавил: — И давай быстрее тут всё закончим. Нас ждут в другом месте.

О том, что аккуратно и быстро, это две полные противоположности, Садовский мне не напомнил, и мы прошли внутрь.

Там был бардак. Валяющийся в проходе письменный стол и стул дежурного, битое стекло, какие-то бумаги, куски оборванных проводов и множество пустых гильз.

Всё это говорило о том, что здание без боя никто сдавать не собирался. Вот только возникал вопрос, чьи это гильзы? Это так усердно немцы тут отстреливались, или же все эти предметы остались с тех пор, когда город был наш и именно наши работники НКВД обороняли этот дом.

Впрочем, сейчас всё это было неважно. Сейчас нужно было зачистить здание и отправиться в медсанбат.

Переступая через разбитые стёкла и стараясь не издавать шум, приблизились к лестничному проёму.

В этот момент раздался хриплый бас:

— Сдавайся, сволочь проклятая, а то сейчас гранатами закидаем!

— Найн! — тут же выкрикнули в ответ, и раздалась автоматная очередь.

Крики доносились снизу.

«Ага, значит наши зажали немцев в подвале», — сообразил я и, направившись туда, скомандовал Садовскому:

— За мной!

Когда оказались на цокольном этаже, я, стараясь себя не обнаруживать, выглянул в коридор и сразу оценил обстановку. Трое красноармейцев прятались за углом рекреации, при этом направляя оружие в противоположную от нас сторону.

Чтобы не пугать их, негромко посвистел, привлекая внимания. И, когда те удивлённо обернулись, произнёс:

— Товарищи, не стреляйте, пожалуйста, — свои.

После секундной оторопи, те мгновенно ощетинились стволами, на этот раз направив их в нашу сторону.

— Какие такие свои? А ну покажись! Не видим ничего! — сказал один из них, после чего навёл в нашу сторону небольшой карманный фонарик, который, скорее всего, был трофейным.

Второй же, более взрослый мужчина лет пятидесяти, лицо которого украшали пышные усы, набычившись, проскрежетал:

— А ну покажись, а то ща гранату кину!

Голос я узнал. Это был тот же боец, что чуть ранее немца запугивал той же самой гранатой.

Я вновь выглянул из-за угла и на всякий случай обозначил себя, скромно сказав:

— Это я, товарищи, — легендарный Забабашкин.

— Алексей Забабашкин⁈ Вот это да! Ну, теперь пойдёт дело! — подобострастно произнесла вся троица, осветив меня.

— Он самый. Только фонарь уберите, а то слепите.

Те подчинились, и мы с Садовским перебежали на их сторону.

Как только это произошло из кабинета, что был метрах в десяти от нас, по месту, где мы только что были, выстрелили из пистолета-пулемёта типа MP-40. Пули прошли по стене, выбивая куски кирпича и осыпая штукатурку.

— Вот же сволочь какая, — выругался один из бойцов.

— Ага, всё слышит, — поддержал его второй.

— Кто слышит? Расскажите, пожалуйста, что у вас тут происходит? Только быстро, — решил прояснить я ситуацию.

Всё оказалось одновременно банально и страшно.

Банально в том, что немцы, при нашем наступлении, из здания успели отойти не все. Завязался бой. Наши бойцы уничтожили их на втором этаже. Но один гад нырнул во время штурма в подвал. И сейчас взял в заложники тех, кого немцы после захвата города арестовали и кинули в тюрьму.

— Тут, Алексей Михайлович, загвоздка в том, — говорил мне усач, — что никак к нему мы подойти не можем. С улицы, было, хотели его гниду кокнуть. Да не получилось. Нет, в этом помещении окон, и всё тут. А отсюда тоже подойти не можем, он на любой шум палить начинает.

— И давно палит?

— Да уж прилично. Пару магазинов точно отстрелял.

— Много. Но всё же странно, у него же патроны-то не бесконечные, — удивился я.

— Набрал от страха небось, целый цинк. Они ж немцы тоже боятся. Вот этот, наверное, и вооружился на год вперёд, — грустно хохотнул держащий фонарь боец, а потом добавил: — Только вот не знаем мы, как его теперь взять. Вначале гранату Николаич хотел кинуть, но оказалось, что у него там в заложниках наши советские люди.

— Откуда знаете?

— Так он их кричать нам заставлял уже несколько раз.

— И что те кричали? Я слышал с улицы пару фраз, но не совсем понял.

— Кричали, чтобы убили мы этого гада и их не жалели. Немец-то по-русски, по всему получается, не понимает ничего. Вот те мужики, которых он держит, и говорили, чтобы мы его гранатами закидали, — он вновь вздохнул. — Но мы не можем этого сделать. Те ж ребяты свои. Кто тама конкретно нам неведомо, но одного я, кажись, узнал — там НКВДшник один. Во всяком случае голос его похож на того, которого я видал, когда город мы держали. Как я его убью-то⁈

— Это проблема, — согласился с ним я и спросил: — Так значит, немец там один?

— Кажись один, — ответил усач.

— И огонь он открывает на шум и сразу же палит, как только вы с ним говорить начинаете?

— Не всегда, но твоя правда, палит сволочь часто. Особенно на свет фонаря. Мы вначале хотели приблизиться и осветить его, чтобы он ослеп на секунду. Но тут на полу много всего валяется. Когда идешь, спотыкаешься. А это шум. Вот он и стреляет и на свет и на шум. А без фонаря не подойдешь, на полу всякого валяется видимо-невидимо.

— Всё ясно, — сказал я.

Достал из-за пояса револьвер, который мне подарил Воронцов, снял сапоги, и сказав: «Я ща. Пару сек. Вы только не шумите», — неслышно ступая, пошёл по коридору.

До нужного кабинета, дверь которого была выбита и валялась на полу, дошёл секунд за десять.

Практически бесшумно преодолеть это расстояние мне не стоило никакого труда. Просто аккуратно, держа двумя руками револьвер перед собой, я переступал через валяющиеся на полу предметы, опасаясь только одного — не наступить случайно на битое стекло, которое может порезать ногу и от боли и неожиданности не заорать на весь Новск.

Я и так был весь ранен, а потому лишних дырок в многострадальном теле мне получать совершенно не хотелось. Следовательно, при движении, нужно было быть максимально осторожным и сконцентрированным.

Когда оказался у дверного проёма, задумался, как лучше мне приступить к штурму. Вариантов было немного и, на мой взгляд, самым действенным было, пригнувшись, шагнуть вперёд и сразу же, найдя цель, выстрелить. И когда этот план мной был утвержден, и я готов был начать его осуществлять, произошло непредвиденное.

Я сделал шаг вперёд, оказавшись в дверном проёме, и в этот момент из-за угла мне навстречу вылезла голова в каске, чьё тело тоже пригибалось. Мы столкнулись с ним буквально нос к носу. Времени на раздумья у меня не было, и я мгновенно нажал на спусковой крючок.

«Бах!» — раздался выстрел моего револьвера.

Скорее всего, за пару секунд до смерти, гитлеровец почуял что-то неладное, а может быть, услышал какой-то звук в коридоре, а потому решил выглянуть из-за угла. И это было его последнее движение на нашей Земле.

Он умер, получив пулю в глаз, а я, не став наслаждаться победой, упал на пол и, держа револьвер наготове, быстро оглядел помещение, готовый открыть стрельбу в любой момент.

Но, как оказалось, враг был один, и других живых противников там не обнаружилось. Зато я увидел лежащих друг на друге трёх заложников.

Высунулся в коридор и позвал бойцов. Те, поняв, что всё кончено, незамедлительно включили фонарь и подошли.

— Вот же сволочь, он их всех связал, — поднимая с холодного каменного пола одного из избитых мужиков, сказал усач.

— Живы, славяне? — помогая распутать веревки, спросил Садовский.

— Живы, спасибо мужики, — ответил один из наших, чьё лицо было всё в крови, но всё же я смог узнать мамлея Горшкова.

Подошёл, представился, обнял его и передал привет от Воронцова.

Тот был очень сильно избит. Но всё же узнал меня и даже немного улыбнулся. Однако сказать что-либо в ответ не мог. Он вытирал слёзы на глазах и твердил только одно:

— Мужики, не оставляйте этих гадов живыми. Бейте их везде, где только можно. Это не люди, это звери!

Другими двумя заложниками оказались подчинённые младшего лейтенанта НКВД. Они тоже являлись сотрудниками органов, и с ними тоже поработали палачи.

Раны на их теле и лицах были ужасными, но, к счастью, все они были живы, относительно целы и при помощи нас сумели выйти на улицу.

— Бойцы, — решил взять я командование на себя, обращаясь к троим красноармейцам, которыми командовал усач по фамилии Залихватский, — все трое, двигайте вот по этой улочке до конца. Там пройдёте через переулок и наткнетесь на стоящую вдоль тротуара немецкую колонну. Колонну нужно взять под боевое охранение. Там расположитесь и перевяжите освобождённых сотрудников. Учтите, машины, что в колонне, нам очень нужны! Очень! Понимаете? За них головой отвечаете. Мы же, с красноармейцем Садовским, сейчас идём к госпиталю. Если найдём там медиков, то пришлём к вам. Если не найдём — как штурм закончим, я сам приду. Задание ясно? Ну а раз так, удачи всем нам! Выполнять!

Глава 20

Подвал

До необходимого нам здания госпиталя было относительно недалеко. И всё то время, пока мы туда шли, я почти не слышал звуков стрельбы. Город словно бы вымер. Однако, как только мы добрались до улочки, в конце которой располагалась школа, в той стороне началась стрельба.

Я сфокусировал зрение и увидел, как с разных сторон к зданию, в котором располагался наш, а затем немецкий госпиталь, устремились группы красноармейцев.

Оценил обстановку, осматривая и саму школу, и местность вокруг. Мы подходили к зданию с боковой стороны, у которой не было окон — глухая стена. Поэтому мои снайперские навыки тут никак не могли пригодиться, ведь окон не было

«Разве что…» — подумал я и посмотрел на крышу.

Сразу же увидел две суетящиеся там фигуры. Немецкие солдаты выглядывали из-за парапета и, вероятно, вглядывались в темноту, чтобы наметить цели для стрельбы.

— Не видите? Зато я прекрасно вас вижу, — прошептал я и, вскинув винтовку, уничтожил двух гитлеровцев.

Постоял с полминуты в ожидании новых целей. Но их не было. Крыша, во всяком случае насколько видел я, была безлюдна.

Двинулись вперёд. Садовский непрестанно следовал за мной. Ну а я, помня о нем, прокладывал наш маршрут таким образом, чтобы избегать препятствий, о которые тот мог споткнуться и упасть.

Добравшись до угла здания, присели и я, выглянув, оценил обстановку.

Наши бойцы группами входили в парадный вход.

— Мы идём за ними, — решил я, поднимаясь, и напомнил: — Будем идти вдоль окон, пригнувшись.

— Ага, — кивнул тот, хотя вряд ли понял, что я имею в виду.

В этот момент к нашей стене подбежали трое красноармейцев.

— Свои, — на всякий случай сказал я.

— Видим, — кивнул один из подбежавших. Тоже выглянул из-за угла и, повернувшись к своему бойцу, произнес: — Разбито. Подсади.

Я ещё не успел сообразить, что тот имеет в виду, а уже боец, к которому обратились, вышел из-за угла, прислонился спиной к стене возле оконного проёма и, опустив руки, сложил кисти в замок. После этого его товарищи по одному стали пробираться в оконный проём.

— Мужики, наши через центр штурмуют, — крикнул я им вслед. — Как бы они по вам не открыли огонь.

Моё предупреждение было совсем не лишним. Штурм здания с разных сторон может осуществлять только профессиональная группа по тщательно разработанному плану и с наличием постоянной связи. А тут, разрозненные бойцы лезут кто куда и откуда. При таком штурме словить пулю от своих — это проще простого.

Но оказалось, что я преждевременно делал свои фаталистические предположения. У бойцов оказалось всё схвачено.

Из помещения послышался голос: «Никого!»

После этого командир этой группы выглянул из окна и, шепнув мне: — Наши в курсе, что мы в этой части школы дело делаем, — свистнул в сторону соседнего двора.

Оттуда сразу же выбежал отряд человек в десять и, отталкивая нас, поочерёдно стал пролазить в окно.

— Красавцы! Заранее договорились, как действовать, — пояснил я обалдевшему от такого количества народа Садовскому и добавил: — А мы чего стоим? Погнали.

В составе этого отряда вышли в коридор. Там красноармейцы, зажгли приготовленные факелы и, не встретив никакого сопротивления, разбившись на тройки, устремились в центр здания и на второй этаж.

А мы, вместе с Садовским и примкнувшим к нам трём бойцам направились в подвал.

Один из них, достал палку, на которой была намотана тряпица, смоченная чем-то.

— Сейчас факел зажгу, — пояснил он нам свои действия.

— Погоди, — остановил его я. — Факел — это серьёзная демаскировка. Противник будет стрелять по ориентиру — огонь.

— Так, а как ещё-то? Не видно ж ничего.

— Я вижу. Следуйте за мной. Факел зажжём только в экстренном случае.

Выстроил бойцов в колонну, и мы выдвинулись.

Лестница, ведущая вниз, была довольно чистая. Это было неудивительно, ведь боёв тут не было. В прошлый раз медсанбат при нашем отступлении был эвакуирован, а в этот раз, война сюда только-только добралась.

Пока спускались, прислушивался. И вновь удивлялся тому, что выстрелов внутри почти не звучит. Не то чтобы вовсе не звучит. Всё же нет-нет да где-то наверху бахало. Но бахало редко.

Спустились. Я рассредоточил по два бойца с каждой стороны коридора и сказал:

— Всё, ждите здесь. Стрелять только по моей команде!

— Товарищ Забабашкин, ты куда? — остановил меня боец, что был определён в пару к Садовскому.

— Помещения проверять, куда ж ещё⁈

— А если там немцы?

— Я аккуратно.

— Так может пару гранат вначале кинем?

Я понимал, что, по-хорошему, зачистка производится так, как и предлагал красноармеец. Вначале в комнату должна влетать граната, затем через какое-то время ещё одна или даже две, и только после этого туда можно спокойно и уверенно, не опасаясь шальной пули, было бы заглянуть. Ведь если там до этого был противник, то после пары-тройки гранат его бы уже в живых, скорее всего, не было бы.

Но для такой тактики было необходимо большое количество гранат, которого у нас не имелось. Да и штурмовали мы здание, в котором должен был находиться медицинский персонал. А значит, никакие гранаты применять было нельзя, и такая тактика не подходила.

Поэтому я сказал:

— Отставить. Просто ждите здесь и ничего не делайте!

И я стал применять только что придуманную тактику. Группа сидела за углом и прикрывала меня, а я проходил по коридору к ближайшей двери, потихоньку приоткрывал дверь и сразу же отбегал обратно. Когда ничего не происходило, я возвращался и проделывал это снова. Если же и в третий раз по мне никто не стрелял в ответ, я подходил, ложился на пол и только после этого, открыв дверь, заглядывал внутрь помещения.

Все комнаты тут были в основном техническими или складскими, и все они были открыты и со следами взлома дверей. Было очевидно, что немцы, когда захватили школу, досматривая здание, с подбором ключей к каждому замку не заморачивались.

Пройдя, как минимум, половину помещений, стал приходить к выводу что, скорее всего, подвальный этаж пуст.

С лестничного проёма, что оставался у меня за спиной, послышались шаги. Обернулся. Оказалось, к нам спустились ещё бойцы.

И, обнаружив наших, поинтересовались: «Что они тут сидят?» «Где противник?» и: «Чего мы тут возимся?».

Садовский на них шикнул, отобрал у одного из них факел и, затушив его, наступив ногой, сказал, чтобы сидели тихо.

— Забабашкин работает!

На их логичный вопрос: «Ты чего творишь, окаянный, не видно же ни черта⁈», мой помощник сухо ответил: «Так надо!»

Ну а я, стараясь не обращать внимания на шум за спиной, продолжил бегать и падать, падать и бегать, осуществляя тем самым самую медленную в истории человечества зачистку помещений.

Да. Противника, по всем признакам, рядом вроде бы не было, но я совершенно не хотел потерять бдительность и тем самым умереть от шальной пули в самый неподходящий момент. Поэтому и не спешил.

Когда приблизился к противоположному концу коридора, у меня не проверенными остались два помещения.

Следуя своей тактике, толкнул дверь, и, отбежав на несколько метров назад, упал на пол. Дверь бесшумно открылась, но я не успел порадоваться, что эти петли хорошо смазаны, потому что услышал встревоженный женский шёпот:

— Ой! Мамочки! Кто это⁈

Встал вопрос: «Отвечать или нет?»

Решил пока промолчать и вначале узнать, кто находится в помещении. Подождал пару секунд и вновь открыл дверь, которая на этот раз, по закону подлости, неприятно скрипнула, что в полной тишине отразилось чуть ли не оглушительным скрежетом.

— Ой! — вновь вскрикнул писклявый девичий голос.

— Кто там⁈ Назовитесь! — следом прозвучал более грубый хрип, который принадлежал тоже женщине. И мне показалось, что этот голос я знаю.

— Товарищ начмед, это Вы?

— Я! — чуть помедлив, ответила Анна Ивановна Предигер и добавила: — В комнате немцев нет. Они ушли.

Голос был настолько измучен, безрадостен, что меня это очень насторожило.

Решил от плана не отступать. Вновь подошёл к двери, лёг на пол и рукой стал полностью её открывать. Но она открылась только наполовину, что-то ей мешало.

Придерживая её плечом, опёрся одной рукой и, держа наган в другой руке, продвинул корпус вперёд, готовясь к стрельбе.

Но стрелять было не в кого. Да и картина, которая предстала перед моими глазами, была настолько ужасна, что возможно при виде врага я бы попросту не смог нажать на спусковой крючок, потому что несколько секунд был полностью деморализован.

На полу лежало множество окровавленных тел со следами пулевых ранений. В углу, прижавшись спиной к стене, полусидела начальник медицинской части. Правая рука у неё была в крови. На её коленках лежала голова медсестры. Та была жива и держалась руками за живот. Рядом с ней сидела Алена, которая с ужасом смотрела в сторону двери, не видя меня. Халат девушки был тоже почти полностью в крови. У противоположной стены находилось ещё две раненых девушки. Все они с широко распахнутыми глазами, полными ужаса, смотрели в мою сторону и, не видя меня, ожидали своей страшной участи.

— Женщины, — срывающимся голосом сказал я. — Это свои. Я Забабашкин.

— Алёша⁈ — всматриваясь в темноту, прошептала Клубничка. — Алёша⁈

Я поднялся и прошел внутрь, ставя ноги между телами. Приблизившись, присел рядом с Клубничкой и аккуратно обнял её.

— Алёна, это я.

Она вначале вздрогнула, а потом протянула руки, обняла в ответ и заплакала:

— Лёшенька, я знала, что ты придёшь! Лёшенька, любимый мой, Лёшенька!!

Она плакала, а я не мог вырвать из её объятий свою руку, чтобы вытереть свои слёзы, которые, несмотря на то что глаза в тёмном помещении не раздражал свет, отчего-то непроизвольно текли из глаз.

Боясь лишний раз шелохнуться, чтобы не причинить боль, поинтересовался у девушки о её возможном ранении.

— Нет, я не ранена. Пули в меня не попали.

— Но ты вся в крови. Я вижу.

— Это не моя кровь, Лёшенька. Я, как тот гад стрелять начал, упала сразу же на пол. Это кровь девчонок, — и она, уже не сдерживаясь, зарыдала.

— Хорошо, что не ранена, — прошептал я.

Мне было очень жалко Алёну, но сейчас я не мог полностью посвятить себя ей, отстраняясь от происходящего вокруг. Рядом были раненые медики. Да и враг мог быть в соседнем помещении, ведь его я ещё не зачистил.

Поинтересовался самочувствием у Анны Ивановны.

— Ничего, Алёша, я жива, — тяжело произнесла та.

Её бледное лицо и тяжесть, с которой давались ей слова, говорили о том, что рана у неё непростая.

— Держитесь, женщины! Я сейчас, — подбодрил я медиков и повернулся.

— Ты куда⁈ Не уходи! — тут же зашипела Алена, схватив меня за руку.

— Спокойно, товарищ Клубничкина. Я наших сейчас позову. Держись. И вы все, женщины, тоже держитесь. Сейчас мы вам окажем помощь. Но вначале скажите, немцы давно это сделали? Где они⁈

За всех ответила начмед:

— Мы не знаем. Нас сюда привели и заперли, как только начался бой на окраине города. Потом прибежал кто-то. Сломал замок на двери, осветил нас фонарями и открыл огонь. Это было с полчаса назад.

— Сволочи! — прошипел я. Поднялся, под всхлипывание девушек подошёл к дверному проёму и крикнул ожидающим бойцам: — Зажигайте факел и готовьте аптечки. Все бегом сюда! Тут раненые!

А сам, чувствуя полную апатию и презрение ко всему, не пригибаясь и больше ничего не опасаясь, подошёл к не зачищенному помещению.

И, рванув на себя дверь, я желал сейчас только одного, чтобы там оказался хотя бы один немецкий гад. Я желал немедленной, праведной мести. Желал выпустить всю обойму в то бешеное животное, которое сотворило такие зверства.

Но, к сожалению, в помещении, которое было завалено сломанными партами, никого не оказалось.

— Ну, ничего сволочи, с вами я поквитаюсь! Ждите, я за вами обязательно приду! Приду и спрошу с каждого за всё! — пообещал я темноте, ударив кулаком по стене.

Глава 21

Госпиталь

Живыми из подвала мы вывели пять человек. А после этого занялись подъёмом двенадцати тел.

Какая-то подлая тварь, устроив бойню и убив безоружных людей, как поганая крыса, сделав кровавое дело, поджав хвост от страха, подло убежала. Для меня это не было каким-то откровением. Я видел множество документальных фильмов об этой войне, видел фотографии, смотрел и слушал рассказы очевидцев, читал их мемуары. Из всех материалов всех свидетелей, можно было сделать только один вывод, немецкие зверства были не отдельными случаями, а системой убийств, что работала на всей оккупированной территории СССР. Звери в обличии людей убивали, сжигали, насиловали и истязали советских граждан. Я всё это прекрасно знал. Но одно дело слышать это по рассказам и видеть в фильмах по телевизору, а другое — наблюдать этот ужас вживую.

Разумеется, я был в шоке. Что уж говорить о красноармейцах, что помогали вначале выводить раненых девушек, а потом поднимать тела их подруг.

«Твари фашистские!» «Какие же твари⁈» — то тут, то там доносились голоса людей, которые смотрели на лежащих рядком убитых медиков.

А Клубничка, стоя рядом и плача на моём плече, шептала только один вопрос:

— Зачем они это делают? Зачем⁈

И ответ на этот вопрос был прост и жесток. Они пришли на нашу землю, чтобы убить нас. А значит, если мы хотим жить, нужно уничтожить их.

Нет и не будет им прощения за их зверства. И Лёша Забабашкин обязательно покажет этим нелюдям, что происходит, когда приближается жирный северный полярный лис, которого в простонародье называют полный песец!

А пока я прижимал девушку к себе и успокаивающе говорил, что всё будет нормально, и что скоро война кончится.

Конечно, я врал. Врал, ибо знал, что закончится она только через четыре долгих и трудных года. Разумеется, правду я не собирался ей говорить. Да и не те это слова, что нужны были сейчас. Поэтому я говорил о скорой нашей победе и о том, что все преступники обязательно понесут заслуженное и справедливое наказание.

Алёна плакала и всё твердила и твердила:

— Зачем они это сделали? Зачем? Зачем?

Однако, долго горевать мы не имели права. Через некоторое время, когда Алёна немного успокоилась, я сказал:

— Тебе надо отдохнуть, — и на всякий случай уточнил: — Ты точно не ранена?

— Нет, Лёшанька, не ранена. А вот девочки и Анна Ивановна… им нужна помощь, — она вытерла ладонью слёзы. — Я должна идти. Они меня ждут.

— Конечно.

— Спасибо тебе, что спас меня… нас… — произнесла она, погладила меня по плечу и, развернувшись, побежала внутрь школы.

— Да не за что, — пробурчал я вслед, на секунду закрыв глаза.

«Воистину захватчики твари, раз из-за них такие вот девчонки вынуждены не наслаждаться жизнью, а умирать или пытаться спасать раненых товарищей».

Чувствуя, что сейчас упаду, открыл глаза. Голова кружилась. Нужно сказать, вовремя открыл, потому что мне показалось, что в ту секунду я заснул, и ноги мои уже подкашиваться стали. Ещё бы немного, и, скорее всего, я бы свалился на землю, чтобы хоть несколько мгновений поспать.

Но спать было некогда. Враг из города ушёл, и сейчас нам необходимо было начать готовить город к его новой обороне.

Посмотрел на вход в здание, куда убежала Алёна, и отметил, что именно туда стали приносить других раненых, что получили ранения в бою за Новск. Их было немного. Судя по всему, все немцы, которые были внутри города, пошли в атаку по дороге на Троекуровск, где и остались. Но всё же раненые с нашей стороны были, и им внутри госпиталя оказывали помощь.

В окне первого этажа увидел Алёну, которая под тусклым светом осматривала плечо и руку Анны Ивановны.

Электричества в здании (как и во всём городе), не было, поэтому помещения и коридоры освещались самодельными факелами и карманными фонариками.

Слева послышался шум моторов. Я насторожился и на всякий случай, присев за лестницу, ведущую в школу, вскинул винтовку и, прижав приклад к плечу, приготовился к стрельбе. Но этого не понадобилось. К зданию подъехали два бронетранспортёра с включенными фарами. Это из Троекуровска прибыл штаб и его охрана.

Автомобили остановились. Двери открылись и оттуда вылезли красноармейцы. Один из них сбегал внутрь здания и, вскоре вернувшись, дал распоряжения. Из первого броневика вытащили носилки с Селивановым и понесли в госпиталь.

Из другого «Ханомага» вышел Воронцов. Он увидел меня и кивнул. Затем осмотрелся, остановив взгляд на лежащих на газоне телах. К нему подошёл лейтенант Рябцев. Стал докладывать. Всё время доклада чекист не сводил глаз с лежащих на траве тел медиков.

Через минуту он отпустил Рябцева и подошёл.

— Ну что, Лёшка, видишь, с кем мы имеем дело. Мерзавцы!

— Давно вижу, Гриша, давно, — прошептал я, чувствуя в душе опустошение.

— Алёна жива?

— К счастью, да. Как и начальник медицинской части.

— Про Предигер мне Рябцев доложил. А что Алёна жива — хорошо, — он вздохнул, повернулся ко мне и, аккуратно взяв за плечи, произнёс: — Спасибо тебе, Алексей, за то, что помог город взять.

— Не я — мы взяли! Так что всем нам спасибо! — поправил его я и, чтобы не выслушивать очередные хвалебные оды, спросил: — Что нужно делать сейчас? Поставь мне боевую задачу! Где моё место?

— Лёшка, дел много, но ты уже сделал больше, чем это возможно. Поэтому тебе сейчас только один приказ — отдыхать!

— Но как же… а линию обороны возводить? Надо же окопы копать в восточной части города. А в западной части окопы, что уже выкопаны, в порядок привести, — стараясь не упасть от навалившейся тяжести, прошептал я.

— Это без тебя как-нибудь сделают! Наши бойцы, пройдя по дороге, остановились на окраине и сейчас занимаются зачисткой от немцев. Они и займутся укреплением и оборудованием позиций. А ты иди спать! Я полтора часика кимарнул, а ты нет. Так что, давай, бери Садовского и идите отдыхать, — тут он осмотрелся по сторонам и спросил: — А где он, кстати?

— Не знаю. Был где-то здесь, — пожал я плечами.

— Ранен? Убит?

— Да нет. Он помогает нашим раненым размещаться в госпитале.

— Хорошо. Я дам команду его найти и передать приказ на отдых. А ты этот приказ уже получил. Так что, давай, кругом и марш в госпиталь, спать! Тебе надо выспаться! Завтра немец обязательно решит поквитаться с нами и попрёт! Нам всем нужно, чтобы ты был отдохнувшим, бодрым и готовым бить врага везде, где только можно, а не сонной курицей с закрывающимися от усталости глазами. Понял?

— Да, но… — попробовал я пояснить, что сейчас каждая пара рук, буквально, на вес золота.

Но Воронцов не стал меня слушать и гаркнул:

— Боец РККА Забабашкин! Кругом! — Делать было нечего, и я подчинился, развернувшись: — В госпиталь на отдых, шагом марш!

И когда я стал, еле-еле передвигая ноги, шагать ко входу, Воронцов крикнул вдогонку:

— Найдёшь комнату, там и будь, пока за тобой не придут. Никуда из госпиталя не уходи. Как проснёшься, дежурному доложишь, — а потом уже негромко добавил себе под нос: — Только вот надо бы сейчас этого самого дежурного найти да туда приставить.

Я не стал отвечать, а продолжил свой путь к лестнице, желая только одного: увидеть кровать и упасть.

Но дойти до двери, ведущей внутрь, не успел. Открылась дверь, и в проёме появился Садовский, держащий в руке еле-еле горящий факел.

— Ляксей, а я тебя искал, — дружелюбно произнёс он.

— Зачем? — промямлил я, размышляя с какой стороны его лучше обойти.

— Да вот… Я тут это, того… У тебя же с глазами плохо совсем, когда на солнце смотришь. Так я тебе вот чего раздобыл!

С этими словами он порылся за пазухой и, вскоре вытащив оттуда немецкие мотоциклетные очки, протянул их мне.

— Ого! Вот это да!

Взял очки и повертел их в руках.

— Это тебе. Носи на здоровье, — сказал он улыбнувшись.

— Спасибо!

Подарок от боевого товарища оказался, по меньшей мере — царский. К тому же очки оказались не простыми, а с затемнёнными стёклами. Только как-то странно они были затемнены — неравномерно.

Присмотрелся более внимательно и немного расстроено вздохнул. К сожалению, стёкла оказались не затемнённые, а просто грязные.

А Садовский тем временем продолжил:

— У нас в деревне, значится, на машине Степаныч работал, на элеваторе. Так вот, он как ты, слаб на свет смотреть был. Старенький он, Степаныч-то, годков за шестьдесят так уж точно было. Ну и как солнечный день — так он обязательно грузовик свой либо не дотянет под загрузку, либо перетянет. Не видел толком, потому что элеватор-то наш прям вот на солнце и смотрит, считай весь день. Ну вот он и скумекал, берестою горящей стекло на окулярах подкоптить. И помогло ведь! Сразу и начальник ругаться на него перестал, да и ему легше. Я тут… Ну, нашёл. И чуточку задымил их — а то тебе бить врага не сподручно совсем!

— Спасибо! — вновь от всей души поблагодарил я. — Очень кстати!

Потёр стёкла. Оказалось это не грязь, а действительно копоть.

«Факелом, что ль, подкоптил? Или берестой? Но вроде бы затемнены»

Очки, конечно, были не новыми, а сам рецепт затемнения, мягко говоря, был странным.

«Но кому сейчас легко⁈ Главное глаза в помещении течь не будут и это уже прекрасно!»

Вновь повертел в руках сокровище и недолго думая, натянул на лоб. Кожа удобно легла на лицо. Брезентовый ремешок с петлями пришлось чуть-чуть подтянуть. Не дотягивала по объёмам голова Забабашкина до фрицевской хари, которой ранее принадлежал сей оптический прибор.

«Заодно и от водицы немного прикроют. Сейчас же дожди почти постоянные — умучаюсь протирать лицо каждый раз, а тут специально для того и сделано, чтобы водитель не получал от каждой лужи. По случаю, неплохо бы притрофеить ещё парочку-другую подобных вещиц. Что называется: на всякий пожарный. А то вот так оно бывает — раз, и остался совсем слепой. От солнца шарахаюсь. Моргаю и плачу, как красна девица или вампир какой».

Надел столь нужный «девайс», вновь поблагодарил добытчика и, изо всех сил борясь с зевотой, словно зомби пошёл искать вожделенный закуток, в котором есть не менее вожделенная кровать.

Глава 22

Тревожная обстановка

Воронцов не обманул. За мной действительно пришли. И я даже немного выспаться успел.

— Товарищ комиссар, вас вызывает командир дивизии, — доложил вестовой.

«Комиссар?» — удивился я такому слову, применённому к моей персоне. Но тут же вспомнил, что Воронцов перед боем во всеуслышание заявил, что я теперь именно что комиссар отряда.

Я точно не знал, в чём конкретно заключается моя новая «работа» согласно уставу, но помнил, что это что-то типа политработника, и что теперь, если и не самый главный, но тоже командир.

Посмотрел на свои наручные часы, что оказались не на руке, а на стуле, что стоял у батареи. Они показывали полдень.

«Неплохо поспал», — сказал я, пытаясь вспомнить, как, и главное, когда я сумел эти часы снять.

Рядом с часами обнаружился флакончик капель с пипеткой и мотоциклетные очки. Под флаконом записка: «Капли для глаз. Капать три раза в день». Закапал, после чего нацепил очки. Видеть стало значительно лучше, и я, покрутив головой, впал в ступор. Полусонный взгляд с удивлением обнаружил, что переодет я не в грязные бинты и лохмотья, в них ходил последнее время, а во вполне новое нижнее бельё, под которым проглядывались чистые бинты, коими были замотаны раны.

«И как же это я так перемотался, да и переоделся?» — задал я себе риторический вопрос и напряг память.

Через долгую секунду стали всплывать смутные воспоминания. Вроде бы во сне меня то ли мыли, то ли протирали мокрыми полотенцами, а потом чем-то смазывали и заматывали раны бинтами.

В одном из обрывков сна, я будто бы видел, что сидящая с папиросой в зубах товарищ Предигер говорит, что на Забабашкине, мол, всё заживает как на собаке.

Слова могли бы показаться в тот момент обидными, особенно несведущему человеку. Но вот только тоном они были сказаны тёплым и даже слегка восхищённым. И главное, в той фразе было вовсе не сравнение с собакой, а констатация факта, что раны заживают. И это было очень хорошо.

Конечно, сейчас, в общем и целом, я чувствовал себя, мягко говоря, неважно. Была лёгкая тошнота, головокружение, а также боль по всему телу. Но было это всё не так, как вчера, когда от боли я порой буквально сжимал челюсть, стачивая зубы.

Сейчас было больно, но в меру. И боль эту я вполне мог терпеть.

Мысленно поблагодарив медперсонал за помывку и перевязку, огляделся и увидел, что на другом стуле лежит чистая форма.

Не став задаваться вопросом, откуда она взялась, надел её, а затем, обнаружив под кроватью ботинки и обмотки, закончил полный образ бойца РККА образца 1941 года.

Перед тем, как идти в штаб, решил найти Клубничку. Попросил вестового обождать, а сам, подойдя к медсестре, что проходила по коридору, поинтересовался, где я могу найти Алёну.

Оказалось, она работала всю ночь и теперь спит.

Тогда я поинтересовался о здоровье начмеда.

К счастью, с той тоже всё было более-менее нормально. Рана от пули, что ей досталась, оказалась навылет, кость была не задета, и выздоровление руки должно было пройти нормально.

— Сейчас она тоже отдыхает, — сказала медсестра.

Поблагодарил девушку, попрощался и, повернувшись к вестовому, произнёс:

— Ну что, служивый, а вот теперь я свободен. Пошли в штаб, что ль. Где он находится? Далеко идти?

— Пятнадцать километров, за городом, у речки, — прошептал вестовой.

— Ну ни хрена себе, — обалдел я от такой новости.

А вестовой сделал два шага по коридору, открыл дверь палаты и произнёс:

— Товарищ комдив, Забабашкин прибыл, — повернулся к ошеломлённому мне и сказал: — Заходи.

— Ну ты, блин, даёшь, — всё ещё не отойдя от шока, прошептал я и под улыбчивый взгляд адъютанта вошёл внутрь.

Дверь за мной закрылась. В палате обнаружились Селиванов и Воронцов.

Комдив полулежал на кровати, а чекист сидел за столом и что-то конспектировал.

— Разрешите войти?

— Конечно, Лёшка! Заходи! Садись! — достаточно бодро произнёс подполковник.

Я прошёл, присел и спросил о текущем положении.

Воронцов оторвался от записей и приветливо кивнул.

— Слов благодарности не хватит, чтобы высказать тебе всю признательность, — произнёс Селиванов. — Ты опять помог дивизии. Благодаря тебе удалось взять город почти без потерь. Скажи, это же ты выбил немцев на дороге, что ведёт от Новска к Троекуровску?

— Я.

— Это просто фантастика какая-то! Ты понимаешь, что спас наших ребят, что продвигались по дороге? Немцев было в несколько раз больше, и если бы не ты, то нашему взводу каюк — их бы смяли.

— Молодец, Алексей! — вступил в разговор чекист. — Товарищ подполковник прав. Ты нам очень помог. Спасибо тебе.

Я собирался встать, опершись рукой на дужку кровати, и ответить, как полагается. Но меня остановили:

— Сидя говори, ты ранен, тебе можно.

Я, конечно, был благодарен за такое отношение к своей персоне, но все же посчитал, что такие слова нужно говорить только стоя и только по стойке смирно.

А потому, невзирая на боль, поднялся, опустил руки по швам и ответил:

— Служу Советскому Союзу!

Селиванов показал рукой, чтобы я садился.

— А теперь давай о текущем положении, — перешёл он к делу. — Как ты понимаешь, мы не только в окружении, но и с часа на час ждём штурма. Погода продолжает играть нам на руку, идёт дождь. А это значит, что авиационной разведки у немцев не будет. Так что, скорее всего, у нас есть сутки на подготовку.

Я был согласен с комдивом и кивнул.

— Так вот, — продолжил командир дивизии, — Григорий Афанасьевич приказал провести подробную перепись бойцов. Цель её состояла не только в том, чтобы узнать точное количество нашего отряда и, ориентируясь на это, создать необходимое число взводов и отделений, но и узнать те рода войск, в которых ранее служили бывшие военнопленные, а сейчас личный состав. По её окончанию оказалось, что у нас в дивизии представлены все рода. Есть и танкисты, и артиллеристы. Есть краснофлотцы, сапёры, и даже шесть лётчиков есть. Так что, была бы у нас авиация, мы бы немца и с воздуха бомбили бы. Но, к сожалению, самолетов у нас пока нет, а значит, будем бить тем, что есть. Артиллерию из Троекуровска мы уже притащили. И снаряды для неё тоже нашли. Твой Фриц включён в состав нашей артиллерийской батареи. К нему приставлен охранник и переводчик. Насколько я понял, у них всё нормально, и проблем с пониманием друг друга нет. Далее, у нас есть два выведенных из строя немецких танка Т-3. Но им требуется ремонт. Стоят они на той самой дороге, на расстоянии в километр от Новска, и боюсь, что механики не успеют их починить. Из Троекуровска мы заслоны, что прикрывали западное направление, вывели. Они уже прибыли в Новск. Теперь в Троекуровске наших бойцов нет, и мы ожидаем, что в самое ближайшее время туда войдут немцы. Лосев всю ночь занимался разведкой по всем направлениям, и в ближайшее время мы рассчитываем получить результаты этой разведки. А теперь поясню, зачем именно мы тебя пригласили. Ты отличный снайпер, Алексей. Можно сказать, снайпер от Бога. Бьёшь цели на раз-два. И мы все в этом ещё раз убедились, увидев на дороге между городами валяющиеся тела ликвидированных тобой фашистов. Поэтому, Алёша, в преддверии немецкого наступления у нас возник вопрос: как ты считаешь, где именно и как максимально эффективно можно использовать твой талант?

— Вы имеете в виду, на каком фланге? — уточнил я.

— Ты правильно всё понял. Вот смотри, что получается. На севере у нас Прокофьево, там по идее немцев быть много не может. Да и наступать им вновь придётся через лес, а потом по полю. То же самое на южном направлении, где Листовое — всё тот же лес и поле.

В прошлый раз немцам удалось добиться успеха по тем направлениям, потому что нас совсем мало было, и мы не ожидали удара вне дорог столь крупными соединениями.

Сейчас же другое дело. У нас и оружие есть, и людей много больше.

Таким образом, эти два вероятных направления мы пока, до получения разведданных, отметаем. У нас остаются: западное направление, где располагается оставленный нами Троекуровск. И восточное, где Чудово. Нам известно, что немцы через Чудово всеми силами пошли на Ленинград. А значит, с той стороны больших сил они собрать не смогут. Во всяком случае в ближайшее время. Гитлеру важен город на Неве, и он намерен его взять, а точнее уничтожить, любой ценой. Что же касается западной стороны, то есть Троекуровска, то это немецкий тыл. Именно с этой стороны пополняется львиная доля войск группы армий «Север». А потому мы считаем, что именно через Троекуровск немцы нанесут основной удар по нам. Правда, произойдёт это не ранее, чем через пару дней, ведь им необходимо изыскать резервы. И теперь вопрос вернём к тебе. Зная эту информацию, как ты думаешь, где и как тебе лучше начать действовать? Возможно, вновь имеет смысл сделать засаду на холме в лесополосе?

— А вы, что, думаете, немцы будут наступать точно так же, как и раньше? — удивился я.

— Сейчас сложно сказать, напоминаю, ввиду отсутствия разведданных, мы пока просто анализируем. Но исходя из того, что мы уже знаем, и предполагаем — никаких причин того, что немцы будут наступать вне дороги, у нас нет. С неба всё идёт и идёт дождь. Поля стали совсем непригодны для техники. А это значит только одно — наступать они могут по дороге и вдоль дороги. Так что, если ничего не изменится, то мы вновь можем повторить тот трюк и организовать минные засады. Благо те вагоны со снарядами, что стоят в железнодорожном депо, до сих пор на месте. Только на этот раз, при минировании, сапёрам необходимо сделать дублирующие провода для инициации, чтобы не вышло как в прошлый раз. Что скажешь?

Идея мне показалась хоть и логичной, но вот только, на мой взгляд, уж чрезмерно оптимистичной. Да, идёт дождь. Немцам надо наступать, а по земле нельзя. Крыльев у них нет, значит, придётся идти по дороге. Всё вроде бы так. Но всё же как-то это наивно звучало. Немцы были не дураками, и вряд ли вновь будут точно так же подставляться, как это было несколькими днями ранее.

Попытался донести свою мысль.

— Понимаете ли, товарищ комдив, в прошлый раз на нашей стороне сыграла внезапность. Противник не ожидал засады. Плюс немецкая батарея помогла разгромить свои же войска, спасибо Фрицу. А сейчас этого всего не будет.

— Так у них варианта другого наступать нет. Да к тому же, вряд ли они будут ожидать, что мы рассчитываем на прошлый повтор своего успеха.

— А им и ожидать нечего. Если даже сделать фантастическое допущение, что на этом участке будут наступать войска, которые не знают о прошлом неудачном наступлении, то им достаточно открыть глаза и, посмотрев на дорогу, всё понять. Она же усеяна подбитой техникой. И кстати, именно эти остовы этой самой техники и не дадут немцам нормально проехать. Им придётся всё это расчищать и только потом продвигаться. В этот момент, конечно, я смогу проредить их войска из упомянутой ранее лесопосадки, но очень сомневаюсь, что они не зачистят её перед наступлением. Уж больно в прошлый раз мы им много крови из неё попили, чтобы они и в этот раз на фланги внимания не обращали. Так что, сомнения меня берут насчёт целесообразности минирования противотанковыми минами той западной стороны. Разве что мин понаставить для приманки. Их сапёры перед атакой несомненно эти игрушки обнаружат. И когда попытаются разминировать (а другого выхода чтобы позволить технике и личному составу проехать вперёд, у них не будет), я могу уничтожать этих сапёров снайперским огнём. Но это, что касаемо дороги Троекуровск — Новск. А вот на дороге Новск — Чудово, там ранее серьёзных боёв не было. Дорога сейчас пуста, и враг вполне может захотеть по ней прорваться на скорости. Вот там — да, есть вероятность, что подобная минная ловушка может сработать. Правда, вы говорите, что оттуда не ожидается главный удар, но, тем не менее, там, на мой взгляд, заминировать всё было бы вполне уместно.

— Возможно, ты и прав, — задумчиво произнес комдив. А потом вздохнул: — Ну да ладно, вернёмся к тебе. Значит, ты считаешь, что в лесопосадке огневую точку оборудовать нецелесообразно?

Ответить я не успел. В дверь постучали, и вошёл мокрый и измотанный командир разведки.

— Разрешите?

— А вот и Пётр. Ну, что, какие вести, майор? — обратился к нему Селиванов.

— Плохие, товарищи, — ответил тот, поморщившись, и стал снимать с себя мокрый плащ, неуверенно работая забинтованной рукой.

Я поднялся и помог ему раздеться, повесив плащ на гвоздь, торчащий из двери.

Тот поблагодарил, присел на пустую кровать, что стояла напротив комдива и сказал:

— Товарищи, я неправильно выразился. Дела не просто плохие, они ужасные.

— Не томи, Петя, — поторопил его нахмурившийся Воронцов.

Лосев выдохнул и начал говорить:

— Одним словом, товарищи, мои ребята обнаружили переброску немецких частей от Любани к Чудово.

— От Любани? То есть, со стороны Ленинграда? Ты не путаешь? Не наоборот? — удивился комдив, как и мы все.

— Нет, именно от Любани. Чтобы прояснить непонятную ситуацию, было принято решение брать языков. Было тяжело, но ребята справились. Захватили двух — солдата и ефрейтора. Солдат мало что знает, но рассказал, что сегодня ночью поступил приказ, и их спросонья стали перекидывать от Любани. Он точно знает, что войска перекидываются и из-под Пушкина. И всё идёт к Чудово. То есть немцы прекратили наступление и повернули назад. Второй — ефрейтор, связистом оказался. И вот он рассказал много интересного. В штабе дивизии, в которой служит этот «ганс», ходят удивительные слухи. Говорят, что некоторые лично слышали о том, что сам Гитлер звонил в штаб группы армий «Север». И не просто звонил, а истерил. Говорят, кричал при этом в телефонную трубку так, что командующий группой армий «Север», генерал-фельдмаршал Вильгельм фон Лееб, оглох на одно ухо. Именно после этого разговора, наступление на Ленинград было срочно остановлено, а четыре дивизии полностью развёрнуты на Чудово, откуда им приказано наступать на Новск.

— Э-э, дивизии? Новск? — переспросил я в полной тишине, подозревая, что мне послышалось о наступлении на нас шестидесяти тысяч человек с огромным количеством танков и техники.

— Нет. На самом деле, это со стороны Чудово на нас пойдут дивизии 2-го и 10-го корпусов 16-й полевой армии Эрнста фон Буша. — А ещё со стороны Новгорода, через Троекуровск, нас будут атаковать части 4-й танковой группы и 15-й полевой армии, которые уже сейчас перебрасываются в Новгород. Это минимум столько же, а то и больше.

— Армии? — вновь подозревая, что ослышался, поинтересовался я.

— Да, — не стал нас жалеть майор, а потом, улыбнувшись улыбкой обреченного человека, которому уже нечего терять, добавил: — Ну и как вишенка на торте, есть приказ поддержать наземные войска 11-м воздушный флотом генерал-полковника Альфреда Келлера.

— Флотом?

— Да, флотом — воздушным флотом.

— Так на улице же нелётная погода, — напомнил я, показывая рукой в сторону окна, ухватившись за спасительную соломинку.

— Не знаю, как они будут выкручиваться, но приказ этот вроде бы есть, — не разделив моих надежд, ответил командир разведки.

Повисла гробовая тишина, которая если и не была именно гробовой в этот данный момент, но намекала на то, что гробы в нашу сторону уже отправлены.

Воронцов поднялся из-за скрипнувшего стола, который, словно бы от предчувствия беды, издал звук боли, подошёл к окну, посмотрел на серое небо и сказал:

— Какая разница, будет авиация или нет. Если на нас будет переть больше сотни тысяч вражеских штыков, то это будет неважно.

После этих слов, вновь повисла тишина. В воздухе витало напряжение. Все прекрасно понимали, что нас ждёт.

А затем, словно бы по чьей-то незримой команде, все находящиеся в комнате, повернули свои головы и посмотрели на меня. В их глазах читалась растерянность и обречённость.

Делать было нечего, я поднялся, поправил на голове размотавшийся конец бинта, спрятав его за ухо, и произнёс то, что, как полагал, все присутствующие надеялись от меня услышать:

— Товарищи командиры, если дадите приказ и патроны, готов немедленно приступить к массовому умерщвлению немецко-фашистских захватчиков.

Глава 23

Ставка

Москва. Кремль

В кабинет председателя Государственного Комитета обороны, наркома обороны и Верховного Главнокомандующего Вооружёнными Силами СССР Иосифа Виссарионовича Сталина вошёл его личный помощник Александр Николаевич Поскрёбышев.

— Иосиф Виссарионович, ситуация на Ленинградском фронте значительно изменилась, — доложил Поскрёбышев. — Немцы остановили наступление. Поэтому я хочу у вас поинтересоваться, отправлять ранее вами надиктованную телеграмму или нет?

— Вы думаете, её текст уже неактуален? — поинтересовался хозяин кабинета.

— Я не могу на это ответить, товарищ Сталин. Просто прошу подтверждения.

Сталин взял в руку трубку и уточнил:

— Вы сказали, что противник больше не наступает. Вы имеете в виду полностью на всём участке Ленинградского фронта?

— Да, товарищ Сталин. Наступление остановлено.

— Но почему? Они что, передумали брать город Ленина? Всю группу армий «Север» повернули на Москву?

— Никак нет. Сведений о том, что немцы отказались от планов по атаке на Ленинград, у нас нет. Но есть точная информация, что армии противника, оставив заслоны, развернулись и сейчас сосредотачиваются под Новгородом и Чудово.

— Зачем? Эти города же давно находятся в их руках⁈

— Да, Иосиф Виссарионович, но два города, что между ними, вновь отбиты нашими войсками. По нашим сведениям до сих пор там ведут бои разрозненные и обескровленные части дивизии Неверовского, что входит в состав пятьдесят пятой армии.

— Какие города отбиты?

— Новск и Троекуровск.

— Гм, — задумался хозяин кабинета, вспоминая, — я помню, что на прошлом докладе звучало, что эти города нами потеряны.

— Так и было. Но войскам той героической дивизии удалось их вновь отбить. Кроме этого, у нас есть сведения, что сам Гитлер следил за судьбой этих городов.

— Гитлер? А на что они ему? Он что, думает, мы там золото добываем?

— Доподлинно нам это неизвестно, но по некоторым сведениям, полученным от плененных там немецких солдат, говорится, кроме всего прочего, о Чаше Грааля.

— Что? Мистика?

— Да, Иосиф Виссарионович. Самый настоящий мистицизм, к которому Гитлер так привержен. Более того, этому мракобесию стали подвержены солдаты. Почти все пленные, взятые на том участке, словно фанатики, непрестанно твердят о какой-то школе снайперов НКВД, о ходячей смерти по имени Забабашка и о тринадцати сапогах Апокалипсиса. В общем и целом, в тех докладах много всякой всячины и откровенной белиберды написано. Например, информации по той же школе снайперов — нет. Не было у нас там никаких подобных школ. Но, судя по докладам, пленные, что взяты в тех местах, рассказывают о ней, как о свершившемся факте. Одним словом, странные там дела творятся, солдаты противника словно бы рехнулись на почве этой самой мистики.

— Гм, да, вы правы — непонятно это. Хорошо, подготовьте мне, пожалуйста, короткую справку обо всех этих небылицах. Нужно внимательно посмотреть. Дыма же без огня не бывает. Значит, там что-то странное определённо происходит. И, судя по вашему докладу, происходит это непосредственно из-за действий той нашей дивизии, что продолжает там воевать. Как вы сказали, зовут того комдива?

— Комдив Неверовский, товарищ Сталин. Но он погиб. Сейчас дивизией командует его заместитель подполковник Селиванов. К сожалению, связь с ним у нас только односторонняя. У них радиостанция вышла из строя. Поэтому мы их слышим, а они нас нет. По последним данным дивизия, по сути, и не дивизия, а две роты. Их на обороне города не более трёх сотен бойцов, большинство из которых — это освобождённые военнопленные.

— Три сотни? И, благодаря этим бойцам, Гитлер развернул целый фронт? Сколько он направил своих войск на обороняющихся?

— Не менее семи-восьми дивизий, товарищ Иосиф Виссарионович.

— То есть, это больше ста тысяч солдат Вермахта?

— Да.

— Но это же глупость какая-то⁈ Адольфу что, шлея под хвост попала? Он с ума сошёл?

— Вероятно, это приступ истерики, товарищ Сталин. Судя по всему, Гитлер хочет кардинально решить вопрос. Мы знаем, что он нередко впадает в бешенство по поводу и без. Несколько дней назад он лично отдавал приказ взять Новск. После его приказа, немцам это удалось сделать. Вероятно, они отрапортовали фюреру, что город в их руках и тот успокоился. А когда на следующий день им пришлось докладывать о потери Новска, Гитлер и впал в этот маразм. По-другому его действия охарактеризовать трудно, ведь он буквально грезит уничтожением Ленинграда. А тут войска развернул…

— Ну, хорошо, у него припадок. А генералы-то его куда смотрят? Они что, не понимают абсурд ситуации — триста против ста тысяч⁈

— Думаю, понимают, но боятся. Вероятно, сейчас мы имеем дело с тем случаем, когда отданный Гитлером приказ был выполнен дословно.

— Что вы имеете в виду?

— Тут мы можем только предполагать, ведь досконально нам неизвестно. Но вполне возможно, что Гитлер, в приступе злобы, сказал генералам группы армий «Север», чтобы те немедленно всеми находящимися на том участке фронта войсками ударили по Новску. И генералы, перепугавшись его гнева, в точности исполнили приказ.

— Перепугавшись?

— Думаю, да. Есть информация, она сейчас уточняется, что после телефонного разговора командующий группой армий «Север» Вильгельм фон Лееб частично потерял слух. Настолько громко его отчитывал Гитлер.

— Удивительный и странный сегодня день. Вы не находите? Всё, что вы доложили, требует обдумывания. Но уже сейчас можно сделать как минимум один вывод. Получается, теперь у нас, у наших войск на том направлении, есть больше времени, чтобы наконец разобраться с Ленинградским фронтом, навести там порядок и понять причины последних неудач. Узнайте, пожалуйста, чем занимается находящийся там Ворошилов? Чем помогает в организации линии обороны? Почему до этого момента фронт постоянно отступал, отдавая врагу нашу территорию⁈

— Понял, Иосиф Виссарионович. Сделаю.

— И ещё, как вы правильно отметили, ситуация достаточно сильно изменилась. Теперь у нас есть время, а значит, ранее надиктованную телеграмму можно не отсылать. Будем надеяться, что выигранным временем руководство фронта сумеет правильно распорядиться, не подведёт и оправдает наше доверие, — Сталин на несколько секунд задумался, а потом попросил: — Товарищ Поскрёбышев, а прочтите мне, пожалуйста, текст телеграммы, которая должна была быть отправлена, но из-за событий, произошедших в заштатном и в то же время героическом городе Новске, теперь отправлена не будет.

— Секунду, Иосиф Виссарионович, — ответил помощник.

Достал из папки нужный лист и зачитал:

'СОВ.СЕКРЕТНО.

Экземпляр №1.

Командующему Ленинградским фронтом генерал-лейтенанту Попову, члену Военного Совета

Ваши сегодняшние представления напоминают шантаж. Вас запугивают командующие армиями, а Вы, в свою очередь, решили, видимо, запугивать Ставку всякими ужасами насчет прорывов, обострения положения и прочее. Конечно, если Вы ничего не будете делать для того, чтобы требовать от своих подчиненных, а будете только статистом, передающим жалобы армий, Вам придется тогда через несколько дней сдавать Ленинград, но Ставка существует не для того, чтобы потакать шантажистским требованиям и предложениям.

Ставка разрешает Вам отвести части с линии Выборга, но Ставка вместе с тем приказывает Вам, чтобы части ни в коем случае не покидали подготовленного рубежа по линии Маннергейма. Ставка запрещает Вам оголять Лужскую губу и отдавать ее противнику. Если даже придется 8-й армии чуточку отступить, то она все же во что бы то ни стало должна прикрыть Лужскую губу вместе с полуостровом.

Ставка требует, чтобы Вы, наконец, перестали быть статистом и специалистом по отступлению и вошли в подобающую Вам роль командующего, вдохновляющего армии и подымающего дух войск.

28 августа 1941 года '.

Сталин вздохнул, покрутил в руках потухшую трубку и, в задумчивости, негромко произнёс:

— Хорошо, телеграмму уничтожите. Пусть у командующего фронтом будет ещё один шанс.

Глава 24

Эвакуация

Новск. Временный госпиталь

Наверное, после моей слегка пафосной, бравурной фразы о том, что я готов к выполнению задания любой сложности, по законам жанра должна была бы наступить некая разрядка. По всё тем же законам, командиры должны были бы как-нибудь пошутить и под всеобщий смех похлопать меня по плечу. Вот только было нам не до смеха. Враг буквально был у ворот. И остановить его неумолимое продвижение, возможно, не мог даже я.

Об этом, собственно, мне и напомнил командир разведки:

— Ты не в тире, Забабашкин. А немцы не безвольные неподвижные мишени. На нас идёт армия, и с ней мы ничего поделать не сможем!

— Да, Пётр Игоревич прав, — согласился с ним Селиванов и, посмотрев на меня, сказал: — Ты хороший и правильный воин, Алёша. Никто тут не сомневается, что ты бы выполнил приказ до конца. Но этот приказ мы тебе отдавать не вправе и не будем. Ни тебе, ни другим красноармейцам. Ситуация абсолютно прозрачная. Врага нам не остановить! А это значит, что все наши планы о постройке оборонительных линий и вообще об обороне города, отныне становятся неактуальными. Наши красноармейцы не самоубийцы, чтобы умирать без проку. А прока от нашей смерти вовсе не будет, если мы, не причинив врагам никакого существенного ущерба, просто погибнем. Перевес противника слишком огромен. Поэтому слушай мой приказ: Приказываю немедленно начать подготовку к эвакуации. Немедленно! Уже через час начинать перебрасывать первые группы через лесопосадку в лес, что находится юго-западнее, со стороны города Листовое. Будем выходить через тот холм, на котором засаду делали. Оттуда до кромки леса рукой подать. А зайдя в лес, уйдём вглубь, в чащу и, пройдя через нее, попробуем выйти к линии фронта.

Приказ командира был понятен и логичен, но только все присутствующие прекрасно понимали его сложности. И тут дело в том, что отступим мы не в тёплые городские квартиры или сельские дома, а будем скитаться по лесу, в котором, без должного провианта и снабжения, воевать, да и выживать, будет очень тяжело. Нам необходимо было взять с собой не только оружие и боезапас, но и медикаменты, продовольствие, воду и другой скарб.

И тут, по идее, должны были пригодиться те грузовики, что я нашёл во дворах.

Не было сомнений, что они исправны и готовы к работе, ведь немцы именно на них подвозили войска.

Напомнил командирам о транспортных средствах.

— Исправны-то они исправны, вот только если мы в лес идём, то они нам без надобности. Грунтовые дороги от дождей совсем развезло, так что даже к лесу на этом транспорте не подъехать, — сказал Воронцов, поднялся, подошёл к двери, выглянул в коридор, кому-то махнул и, когда тот подошёл, отдал приказ взять две телеги с запряжёнными лошадьми и начать в первую очередь эвакуировать лежачих раненых и медперсонал. Затем он плотно закрыл дверь, вернулся за стол и произнёс: — У нас в распоряжении четыре телеги. Может быть, ещё что-то найдём. Тогда я их сюда, к школе, подгоню. А пока распределю те, что есть. Две пошлю к складу с боеприпасами, а две я уже закрепил за госпиталем. Сейчас нужно будет определиться, что и сколько мы можем с собой взять. Понятно, что каждый боец должен быть загружен максимально, но главное нам в этой суете что-то важное не забыть. На двух телегах поедут раненые. Не знаю, как мы их туда поместим, надо будет постараться. Одна телега, вероятно, должна быть загружена провиантом и водой. А последняя — боеприпасом. Причём только тем, который нам более всего необходим.

— Нам бы еще, куда-нибудь хоть какие медикаменты пристроить. Бинты и воду, — напомнил Лосев. — Жаль, заминировать подходы к городу не успеем. А то вот бы был сюрприз немцам.

— На тщательное минирование времени точно не хватит, но кое-что сделать, наверное, можно? — спросил Селиванов.

— Гм, кое-что — да, сделаем им фейерверк.

— Вот и делайте. Пусть враг обломает зубы, думая, что ему так просто всё даётся.

— Согласен. Дам задание сапёрам. А сам сейчас же займусь сбором необходимого. Эх, нам бы ещё пяток-другой лошадей, да с телегами. Вот тогда бы мы смогли бы, точно сумели вместить всё необходимое для столь большого количества бойцов.

— А ещё бы и время поболее не помешало бы, — вздохнул комдив.

И он как в воду глядел.

В дверь постучали, и после разрешения в неё заглянул один из разведчиков Лосева.

— Товарищ подполковник, разрешите обратиться к товарищу майору.

— Разрешаю, — сказал Селиванов.

— Товарищ майор, вы просили срочно докладывать, если будет что-то по изменению обстановки.

— Слушаю, — сказал Лосев.

— Товарищ майор, со стороны Чудова к нам движется огромная колонна техники, в том числе и танков. Кроме этого, с крыш самых высоких зданий Новска удалось разглядеть подход большого числа бронетехники противника к Троекуровску. Сейчас вся окраина этого города, кишит противником. Он вот-вот начнёт наступление.

В коридоре раздался крик:

— Толик, передай командиру, что немцы из Троекуровска начали выдвигаться!

Говорящий Толик на секунду отвернулся, затем вновь к нам повернулся и сказал:

— Вы слышали, товарищи командиры? Наблюдатель говорит…

— Мы слышали. Свободен! — сказал Лосев вскочив.

— Майор, мухой давай к западной линии обороны и передай, чтобы немедленно уходили оттуда в центр города, а далее в лесопосадку, что на юго-западе, — скомандовал комдив. — После этого сам отступай со своими туда же. И когда передашь приказ, всем встреченным тобой красноармейцам дублируй его и говори им, чтобы они тоже передавали его тем, кого встретят: все в лесопосадку, а оттуда в лес! Он там большой и достаточно пустой. Углубимся в него, а затем повернём на юго-восток. Но это потом, вначале нам надо до леса добраться. Всё, товарищи командиры, выполняйте приказ, организовывайте эвакуацию!

Я тоже не стал медлить, а, вскочив, выбежал в коридор.

Воронцов проследовал за мной и сразу же стал давать указания:

«Немедленная эвакуация! С собой брать только оружие, боезапас, медикаменты и воду. Мой приказ дублировать всем встречным!».

Я же побежал в перевязочную.

Клубничка нашлась там. Выглядела девушка хоть и лучше, чем накануне, но всё-таки была бледна.

Не стал тянуть резину, а сразу же выпалил:

— Алёна, дело срочное! Немедленно выводи на улицу всех больных, сейчас туда две телеги пригонят. И ты, вместе с Анной Ивановной и другими медработниками, направляйтесь в лес, что в западной части. Туда целая цепь наших бойцов потянется, вот и вы бегите вместе с ними. Через минуту вы все туда должны уйти. Немцы начали наступление, поэтому времени нет! Бегите!

— Алёша, но медикаменты…

— Хрен с ними, с медикаментами! Хватайте самое главное и бегом из города. Если вы, мы погибнем, то все эти медикаменты нам точно не понадобятся. А вы не должны погибать! Понимаешь? Не должны! И ты не должна… Ты должна жить! Понимаешь? Жить! Так что, нет времени ни на что другое. Через десять-пятнадцать минут тут будет хозяйничать враг. Не на окраине города, а тут — на площади возле школы!

Поняв, что девушка в шоке и сейчас адекватно воспринимать реальность не может, я принудительно вывел её в коридор. Тут тоже была суета. Воронцов объяснял что-то начмеду, и та давала указания медсёстрам, подкрепляя их жестами здоровой рукой.

Суета вокруг творилась невообразимая. Все бегали туда-сюда, при этом что-то у кого-то спрашивая и переругиваясь. Все были на нервах. Я тоже был на нервяке, хотя и держался.

Перед тем как расстаться с Алёной, хотел было ей что-то ещё сказать на прощание, может быть, даже в щёчку поцеловать, но её заприметила Предигер и позвала к себе.

— Береги себя, Алёшенька, — только и успела пискнуть на прощание Клубничка и побежала к начальнице.

— Ты тоже, — крикнул я ей вслед.

Увидел, что из палаты, ковыляя и опираясь на палку, вышел Горшков.

— Эвакуация? — спросил он, глядя на суету.

— Да, товарищ младший лейтенант НКВД. Срочная. Немцы идут к нам, — пояснил я и, взяв его под локоть, сказал: — Пошли на улицу, помогу выйти. Туда сейчас телеги подъедут.

— Давай, — не стал отказываться тот.

Перед тем, как его вести, схватил из его палаты два одеяла, что лежали на кровати, накинул ему на плечи и повёл на выход.

— Пригодится.

По дороге решил воспользоваться случаем и в двух словах узнать об интересующем меня вопросе.

— Слушай, товарищ Горшков, а скажи: Зорькин куда делся? Вы его к стенке прислонить успели? Или его немцы освободили?

— Не успели, — то ли от боли в ноге, то ли от сожаления, что не расстреляли предателя, проскрежетал зубами мамлей. Впрочем, из-за чего конкретно он был так расстроен, выяснилось почти сразу. — Эта тварь и садист был освобождён противником. Сейчас, наверное, сбежал куда-то вместе с ними, как крыса. Но будем надеяться, что наши ребята его сумели кончить.

— Садист? — зацепившись за слово, удивился я.

— Конечно садист. Это он нас в подвале пытал, сволочь. Самолично, не брезговал.

— Ничего себе, а с виду простак простаком — обычный парень.

— Обычный парень, — передразнил меня Горшков, сплюнув на пол. — Не обычный он. С немцами на немецком общался и приказы им отдавал. А они беспрекословно их выполняли.

— Ничего себе…

— Вот тебе и ничего… Он офицер немецкой разведки.

— Не может быть, — обалдел я, что даже остановился от изумления.

— Точно, офицер, — повторил мамлей и плечом открыл входную дверь. — Когда его забрасывали к нам под Новгород, то его документы, с которыми он должен был к нам в тыл внедряться, были потеряны. По ним он был красным командиром. Но ему не повезло, вещмешок с вещами и военным билетом утонул при переплаве. Вот ему на скорую руку другие документы сделали — на красноармейца Зорькина. Он это рассказывал, когда избивал нас.

— А с виду и не скажешь.

— Вот именно, — поморщился младший лейтенант НКВД и, выйдя на улицу, вздохнул: — Так что, Алексей Забабашкин, если вдруг увидишь его в прицел, стреляй не задумываясь. Такие гады на Земле жить не должны.

Повозок пока не было. На лавочке сидело двое раненых, которые вышли и ожидали транспорт. На другой стороне улицы заметил Фрица, стоящего в компании красноармейцев.

«Как бы эту немчуру не кокнули в суматохе», — подумал я, подводя мамлея к лавке.

— Товарищи, сейчас телегу вам найдут. Так что ждите, — громко, чтобы все слышали, сказал я, а потом обратился к младшему лейтенанту: — Не раскисай! Держись! Увидимся! Ну а с Зорькиным обязательно поквитаемся.

С этими словами побежал к Фрицу, который уже начал махать на какого-то красноармейца руками, при этом громко крича.

«Сейчас ты домахаешься, дурачок. Пристрелят и скажут, что так и было».

Оказался у них в тот момент, когда мужик, на которого кричал наводчик, уже принялся закатывать себе рукава на гимнастерке.

— Стоять! — громко прокричал я и представился: — Комиссар Забабашкин! Что у вас тут происходит?

— Да немчура наглая лезет со своими предложениями, товарищ комиссар, — пояснил боец, махнув стволом автомата в сторону немца.

— Что за предложение?

— Да вот, предлагает саботировать объявленную эвакуацию.

— Да?

— Угу. Говорит, раз у нас есть в наличии пушки со снарядами, то можно их передвинуть на переднюю линию обороны и, поставив на прямую наводку, начать стрельбу.

Я повернулся к немцу.

— Забабаха, — произнёс тот на ломанном русском и перешёл на немецкий: — Я им говорил, что отступать не надо. У нас достаточно снарядов, чтобы остановить этих захватчиков нашей земли. Имея орудия и снаряды, мы просто обязаны вступить в бой и выйти из него победителями! Смерть фашизму!

Я помнил, что у немца давно чердак течёт, а потому не стал останавливаться на деталях и частностях и перешёл на общее.

— Есть приказ командования. Ты его знаешь⁈ Тогда запомни: приказ командира — это святое! Запомнил?

— Да, господин комиссар!

— Тогда слушай: Красноармеец Мольтке…

— Яволь! — вытянулся немец по стойке смирно, оттопырив локти.

— Немедленно приступить к эвакуации, взяв с собой только личное оружие и боезапас. От артиллеристов не отходить. Своего командира слушаться беспрекословно!

— Так точно, господин Забабаха! — отрапортовал тот и негромко спросил: — А пушки?

— Пушки ещё будут, а жизнь — она одна. Так что, без разговоров. Уходим, чтобы вернуться.

Посмотрел на прислушавшихся к нашему разговору бойцов и сказал:

— Камераден, немедленная эвакуация! — А потом чуть подумал и попросил: — И, по возможности, берегите Фрица, он неплохой артиллерист и по совместительству антифашист. Но в общении с ним помните, у немца с головой не всё в порядке, — сказав это доверительным тоном и увидев в глазах артиллеристов какое-то замешательство, перешёл на крик: — А теперь всё — времени нет! Шнель! Шнель!

Но никто, кроме немца, с места не двинулся. Они все стояли с широко открытыми глазами и, ошеломлённо пялясь на меня, потирали спусковые крючки винтовок и автоматов.

Я вначале не понял, что с ними не так, но потом сообразил, что высказался не совсем ясно для жителей средней полосы РСФСР, ибо говорил на немецком. А потому быстро исправил данный казус, перейдя на родную речь, при этом, даже боясь при этом представить, что сейчас творится в головах у этих бойцов.

— Товарищи красноармейцы, срочно все уходим в лес! И Фрица не забудьте.

Глава 25

Кто в лес, кто по дрова

Уладив опасную ситуацию и отправив артиллеристов в нужную сторону, огляделся. К школе подъехали две телеги и на них стали размещать раненых и какие-то чемоданы и тюки.

Командовала начмед, а рядом с ней стоял и принимал доклады Воронцов.

Подошёл к нему и спросил:

— Апраксина-то не забыли?

— Нет, сейчас принесут, — покачал головой тот.

— Хорошо. Слушай. Я пока суть дела, пойду, залезу на крышу какого-нибудь дома. Посмотрю, что да как. Может, подстрелю кого-нибудь. Только…

— Садовского дать не могу. Он у меня на поручениях. По позициям бегает и оповещает, — перебил меня лейтенант госбезопасности.

— Ладно, — пожал плечами я. — Но я хотел попросить винтовку и патроны.

— А, да, твою же забрали и почистили, — кивнул Воронцов. Сказал Анне Ивановне, что сейчас придет, и мне приказал следовать за ним.

Вернулись в задание школы, прошли по коридору, Воронцов достал ключи и открыл дверь одного из кабинетов, сказав:

— Это мы приготовили для тебя, рассчитывая, что вновь засаду в лесополосе организовывать будем. Вот тут и собрали все, чтобы тебя обеспечить.

В помещении, кроме школьных парт и стульев, в углу лежал небольшой арсенал: два вещмешка, десяток гранат, два нагана, три винтовки системы Мосина и ящик патронов к ним.

— Бери что нужно, а остальное погрузим в телегу. С собой заберём, авось пригодится. Сейчас бойца сюда пришлю. А ты давай, как начнёшь стрелять, не увлекайся. Отпугни их, если сможешь, заставь залечь и дуй в лес. Не задерживайся. Пять минут работы и бегом нас догонять! — перед тем, как выйти, он обернулся, посмотрел на меня и как-то с грустью сказал: — Береги себя.

— И ты, — ответил я своему боевому товарищу.

Воронцов был хорошим человеком. Мы с ним, за то время, пока я нахожусь здесь, буквально прошли огонь и воду. Мне было бы очень жаль, если бы он погиб в предстоящем отступлении.

Но сейчас не было времени для полного осмысления всей глубины происходящей вокруг трагедии. Сейчас я должен был сражаться, а потому сосредоточился на главном — предстоящей работе.

Как только за чекистом закрылась дверь, я открыл цинк (ящик с патронами) и принялся перекладывать его содержимое в первый, попавшийся под руку вещмешок.

Через пару-тройку минут я уже был у здания, которое ранее наметил для снайперской позиции.

Это был трёхэтажный двухподъездный дом. Поднялся наверх и через чердак вылез на крышу. С неё открывался достаточно неплохой вид на все окрестности Новска. Посмотрел на дорогу, идущую со стороны Чудова. Она была забита огромным количеством техники, которая двигалась в нашем направлении. Сейчас она находилась от нас на расстоянии около трёх километров. А это означало, что пока прицельно работать по ним я не мог. А жаль!

Танки, бронетранспортёры, грузовики. Это была лишь часть всеобъемлющей беды, что приближалась к нам с востока. Другая её часть, сотни шеренг солдат Вермахта, не обращая внимания на грязь и дождь, шла по полям. Их было не просто много, им не было числа.

Обернулся и посмотрел на запад. Со стороны Троекуровска было всё тоже самое. К Новску также двигалось большое число техники, а все поля были усыпаны пехотой противника.

Эта часть войск уже подошла на дистанцию около двух километров от нас и почему-то стала останавливаться.

«И чего мы ждём? Почему не атакуем? Хотите синхронизировать атаку с атакующими с востока? Ну, вам виднее. А пока вы тормозите, вами займусь я», — сказал себе я, закрывая левый глаз.

Дистанция для поражения была почти предельная. Но ранее я уже работал на два километра, и у меня вполне себе неплохо получалось. Надеялся, что и сейчас удача меня не подведёт.

Найдя подходящую цель, сказал: — На западном фронте без перемен, — и открыл огонь по танку, что двигался в колонне первым.

Но остановить его было сложной задачей. Panzerkampfwagen IV удалось вывести из боя только со второй обоймы, когда были уничтожены все триплексы.

Танк встал, а за ним остановилась и вся колонна.

На пытающийся его объехать сбоку второй танк пришлось потратить тоже немало патронов. Но всё же мне также удалось уничтожить его триплексы, и танк, сделавшись слепым, остановился.

Два перегородивших дорогу танка, создали непреодолимое препятствие для другой техники. Тем более, подбитые в предыдущих боях остовы бронированных монстров дорожную обстановку затрудняли ещё больше.

Удовлетворившись затором, колонну решил пока оставить, сосредоточившись на пехоте, что шла по полям. А шло её просто немерено. Казалось, достаточно было просто, даже не метясь, стрельнуть в ту сторону, и пуля обязательно нашла бы свою цель, в кого-нибудь да попав.

Пожалев, что не имею бесконечное число боеприпасов, бесконечного количества времени, и хотя бы одного помощника, приступил к прореживанию врага в данном направлении.

Занимался этим около минуты и, отправив на тот свет не менее сорока пехотинцев, понял, что толку от этого нет. Как шли они вперёд, так и продолжали идти.

— Н-да, — расстроенно вздохнул я, убедился что колонна так и продолжает стоять и отвернулся, вновь обратив свой взор на восток.

А с той стороны света, к этому времени, техника уже подъехала в зону досягаемости моей винтовки.

Тут на дороге подбитой ранее брони не стояло, а потому колонна неслась на предельной скорости. Впереди, разумеется, мчались танки.

Стал пробовать их остановить, чтобы дать хоть немного времени нашим людям для эвакуации.

Однако тут было ещё сложнее, чем с западной колонной. Попасть в триплексы танку, мчащемуся со скоростью сорок километров, было очень непросто. Удалось мне это сделать, только выпустив в бронированную цель не менее пятнадцати патронов. В моём положении это было чистое расточительство. Но всё же я надеялся, что остановив первые танки, сумею создать пробку, которая не позволит немцам на скорости войти в город.

Но, увы, моя задумка не получилась. Водители танков оказались хитры.

Как только были на первом танке уничтожены все триплексы, он, к моему удивлению, не остановился, а, чуть снизив скорость, продолжил двигаться вперёд.

Меня это вначале удивило, а потом я понял, что механик-водитель, очень вероятно, как только начал терять обзор, выровнял машину по какому-нибудь ориентиру, типа здания впереди, снизил скорость и теперь вслепую просто ехал по прямой дороге. Ему, по факту, и не надо было смотреть. Тяжёлая бронированная гусеничная машина, даже полностью ослеплённая, пёрла себе и пёрла вперёд.

Видя, что танк замедлился, а может быть, получив информацию от радиста по рации, другие танки колонны стали обгонять плетущейся танк слева.

Боясь дать прорваться врагу, расстрелял триплексы того танка, что первым шёл на обгон.

Panzerkampfwagen III, а это был именно он, получил изрядную долю попаданий и потерял видимость через триплексы. А вскоре тоже сбросил скорость, стал ехать рядом с первым танком.

Движение колонны сильно замедлилось километров до десяти, но она всё равно продолжала неумолимо двигаться вперёд.

«Эх, жалко, заминировать там не успели. Сейчас бы там рвануть было бы очень неплохо и крайне результативно. Но, увы, не хватило времени для добрых дел», — подумал я и приступил к расстрелу цепей пехоты, что наступала по тому фронту.

Тут, как и ранее на западном фланге, стрельба тоже не принесла должного эффекта.

Да, наступающие несли потери, которые в любое другое время можно было бы назвать существенными. Вот только для идущих на нас армий, это была капля в море. А потому двигающиеся следом просто переступали через тела павших и шли вперёд.

Видя всю бесперспективность действий, я прекрасно понимал, что своими укусами такую армаду мне не остановить. Но пока продолжал вести огонь, прикидывая в уме, через какое время мне пора будет сваливать?

Решил ещё выпустить пять обойм и уходить в лес.

Но при перезарядке больная рука подвела, и я уронил одну из обойм из вещмешка на крышу.

Пять патронов улетели с крыши вниз, а я, чертыхнувшись, оторвался от прицела. И в этот момент, словно бы что-то почувствовав, посмотрел на запад. Колонна продолжала стоять. Пехота продолжала идти. Вроде бы всё было, как и прежде. Но я чувствовал, что что-то изменилось. Сфокусировал зрение и обратил внимание на небо на горизонте и аж рот открыл. Оно и до этого было серым от туч, а сейчас стало полностью металлическим. Только не от туч, а от самолетов, что летели в сторону Новска.

Теперь стало понятно, почему не спешили атаковать ни пехота, ни танки. Они просто дожидались, пока люфтваффе сделает свою работу. Работу, после которой им самим почти ничего делать не придётся.

Вновь сфокусировал зрение на авиации и понял, что летят к нам в гости не только средние бомбардировщики «Junkers Ju.88» и «Heinkel He.111», не только дальние бомбардировщики «Dornier Do.17Z» и других моделей и марок самолётов, но и даже истребители «Messerschmitt». Одним словом, там был представлен весь ассортимент немецкого воздухоплавания. В буквальном смысле — каждой твари по паре или даже больше.

Наблюдая за этим невиданным зрелищем, я не испытывал никаких сомнений в том, что вопрос Новска немцы собрались решить раз и навсегда, полностью стерев город с лица земли.

И только я об этом подумал, на улицы города стали сыпаться артиллерийские снаряды.

«Бах!» «Бах!»

«Немцы!» — раздались крики с улицы. «Артиллерия!» «Бежим!»

«И это правильно! Мне тоже пора», — тут же сообразил я, глядя на приближающиеся самолёты.

Через минуту я был уже внизу. Поправил вещмешок, в котором оставалось не так уж и много патронов, и побежал на юго-западную сторону, встречая по дороге мечущихся людей и говоря им, чтобы те бежали в лес.

Следуя мимо школы, увидел так и не эвакуировавшихся медиков.

— Какого хрена⁈ — обомлел я и побежал к стоящей возле входа и вертящей головой Клубничке. — Ты почему здесь? Я же сказал, чтобы ты эвакуировалась?

— Мы с Анной Ивановной ждём ещё одну телегу, для медикаментов, — апатичным тоном ответила она.

Тут я заметил, что рядом с девушкой лежат какие-то узлы.

— Вы чего, с ума сошли⁈ Были же телеги! Почему вы не уехали⁈

— Они были битком. Мы ждём, пока привезут ещё.

— Ничего уже никто не привезёт! Надо уходить! Немедленно! Почему ты не послушала меня? Ты уже должна была быть в лесу!

«Бах!» «Бах!»

Раздалось ещё несколько взрывов.

А потом ещё.

«Бах!» «Бах!»

К счастью, на этот раз все они были в другой стороне города, и поэтому осколки до нас не долетели.

Из входа в школу, ковыляя, вышла начмед. Она увидела меня и спросила:

— Забабашкин, вы не знаете, когда лошадь будет?

Я аж выругаться захотел. Но сдержал себя и лишь прошипел:

— Не знаю, Маньку давно не видел. С тех пор как она в поля ускакала с немецким полковником. Вернулась ли?

«Бах!» — громыхнуло ближе к нам.

Начмед подошла ближе, кинула тюк на землю и покачала головой:

— Не поняла вас.

«Бух!» — раздался взрыв разнесший дом в начале улицы.

— А я вас тоже не понял — вы чего тут делаете? Умереть захотели⁈ Бежать надо! Изо всех сил бежать! Никаких лошадей больше нет, и не будет! Бросьте всё!

«Бах!» «Бух!»

— Но медикаменты…

— Уже не до них! Спасаться надо! Бежим!

И как только я это крикнул, неожиданно настала тишина — артиллерия и танки противника прекратили обстрел города.

Тишина была буквально звенящей. Однако радость от её появления была недолго.

Уже через секунду слева и справа от нас раздались громкие крики людей, которые тоже по какой-то причине ещё оставались в городе:

«Воздух!»

И мы услышали приближающийся монотонный рёв сотен моторов, которые несли нам смерть и разрушения.

«Воздух!» — кто-то вновь закричал.

А с неба на нас уже падали первые бомбы.

Глава 26

Между небом и землей

И земля содрогалась, ибо не могло быть иначе от такого количества боеприпасов, что в одночасье обрушились на многострадальный город. А мы бежали вперёд. Бежали изо всех сил, стараясь как можно быстрее оказаться на окраине, подальше от неминуемой смерти. Направляя женщин, я иногда вскидывал винтовку вверх и стрелял по самолётам, что висели у нас над головами. Их было так много, что казалось, куда ни выстрели, обязательно попадёшь. На ходу я несколько раз заряжал обойму, вытаскивая патроны из карманов. Это было очень неудобно делать на ходу, как, собственно, и вести прицельный огонь. Но другого варианта не было, останавливаться я не мог, а потому стрелял как получится.

Конечно, в спешке и хаосе, творящемся вокруг, не все мои пули попадали точно в цель. Но все же нет-нет да попадания всё же были. И тогда железная махина с рёвом устремлялась к земле, под радостный восторг бьющегося сердца.

Не знаю точно, какое количество мне удалось сбить. Может, десять, а может, двенадцать штук. В спешке и горячности отступления, я особо на это внимания не обращал. Однако с каждым сбитым гадом, отмечал, что до спасительной лесополосы, как мне в эти секунды представлялось, остаётся всё ближе и ближе.

Когда же, наконец, мы достигли первых деревьев, я обернулся и посмотрел на Новск.

Город был в дыму и пожарах. Можно было даже сказать, что город, как минимум наполовину, стёрт в пыль. Ни одного целого здания сквозь пелену чёрной гари разглядеть не удалось. А в это время небесная железная армада, отбомбив, по дуге начала заходить на вторую атаку.

Самолёты летели над Новском и начали сбрасывать свой смертоносный груз. И почти сразу, немецкие лётчики поняли, что так просто русский город сдаваться не собирается. В тот момент, когда воздушный флот навис над его центром, неожиданно раздался мощный оглушительный взрыв, после которого появилось огромное грибовидное облако, устремившееся ввысь. Взрыв был такой силы, что не менее пятнадцати самолетов, теряя крылья, моторы и куски фюзеляжей разлетевшись в разные стороны искореженными грудами металла, попадали на землю.

— Ба-ба-ба-ба-бабх!!!

Донеслось со всех сторон.

— Что это⁈ — обернувшись, но не сбавив темп, выкрикнула Алёна.

— Если честно, то хрен его знает⁈ Атомной бомбы у немцев нет, вроде бы, как бы, нет, — в задумчивости констатировал я очевидное. Выстрелил в летящий в нашу сторону «Мессершмитт», подбил его, помог преодолеть поваленное дерево Анне Ивановне и предположил: — Скорее всего, сдетонировали и взорвались те бомбы и мины, что находились в вагонах и на складах у железнодорожного депо.

Других версий произошедшего у меня не было. Да, собственно, как и времени на размышления. И все потому, что часть немецкой авиации, отбомбив город, а точнее то, что осталось от него, развернувшись стала заходить на третий круг, при этом меняя курс и направляясь к лесополосе.

Сфокусировав зрение, увидел в кабине первого, идущего к нам, бомбардировщика сальную рожу жирного пилота. Он улыбался, показывая свои отвратительные белые зубы, которые хотелось выбить все до единого.

Но дотянуться кулаками до этой нечисти я сейчас был не в силах. Зато мог я другое. Выстрелил, но пуля отрикошетила от кабины. Дальше стрелять в ту же точку не было времени, и я пообещал себе, что при следующей встрече обязательно грохну эту сальную рожу.

Самолеты неумолимо приближались.

— Скорее! — крикнул я, прекрасно понимая, что, по сути, это бессмысленно, ведь мы и так передвигались с максимальной для нас скоростью.

Прекрасно понимая, что железная туча уже через пять, максимум десять секунд обрушит на нас бомбы, и что выжить, при столь плотной бомбардировке, будет непросто, сориентировался по местности и, заприметив небольшой овражек, подтолкнул туда Анну Ивановну. Когда та, охнув, упала, схватил за руку и кинул на неё Алёну, а после этого прыгнул на них сам, закрывая своим телом женщин.

«Бабах!» Бабах!' «Бабах!» начало всё взрываться вокруг.

Нас сразу же стало забрасывать землёй, ветками и кусками деревьев, что крошились от бесчисленных взрывов немецких бомб.

«Бабах!» 'Бабах! — не утихал ад, спустившийся на землю.

Бесчисленные бомбы рвали все, что было внизу. И было их так много, что казалось, на нашем уничтожении сосредоточилась вся немецкая армада.

Враг хотел спросить с нас за всё. За все те бесчисленные неудачи группы армий «Север» с наступлением на Ленинград, которое мы по факту сорвали. Они спрашивали, а мы держали ответ. И, несмотря на ужас, творящийся вокруг, всё ещё оставались живы.

Через какое-то время оглушительной какофонии, от множества взрывов и сопутствующих им контузий, мне показалось, что я полностью оглох. Голова стала словно бы раскалываться надвое, а слух куда-то пропал. Не, кое-что я слышал. Но это «кое-что» было уже не грохотом смерти, а просто каким-то приглушённым звоном.

И только было я успел осознать, что очень вероятно я оглох насовсем, как меня накрыло падающей с неба землёй.

«Бабах!»

Взрыв был совсем рядом, и тяжёлая масса земли сдавила нас, буквально вжав друг в друга. В голове всё перепуталось. Мысль о том, что мы можем задохнуться, всё время перемешивалась с мыслями о жирной противной морде немецкого лётчика.

В ожидании печальной участи я сожалел не о том, что, скорее всего, в самые ближайшие мгновения погибну, и не о том, что со мной погибнут женщины, которых, конечно же, мне было бы очень жаль. Больше всего на свете я был расстроен тем, что, умерев, не сумею напоследок отомстить этой немецкой жабе за всё то горе, что он и такие, как он, успели причинить нашему народу.

«Бабах!»

И вновь, после очередного взрыва, я на некоторое время оглох.

Это стало очевидным, потому что я опять перестал слышать происходящее вокруг. Наступившая тишина на этот раз была звенящей. Мне тяжело было понять, жив я или уже нет.

Эти мысли продолжали хаотично кружиться в голове, перемешиваясь с очень важными двумя вопросами: почему мне так неудобно лежать? И кто или что тычет мне под ребро?

Было чертовски больно. Особенно когда это что-то, чуть опустившись вниз, с силой воткнулось в живот.

— Алёшенька! — пропищали где-то снизу. — Мне тяжело и нечем дышать. Пожалуйста, слезь с меня.

— Забабашкин, — вторил этому голосу более грубый, — действительно, тут воздуха уже давно не хватает. Если вы живы, прошу вас дать нам возможность вылезти из этой ямы и подышать.

Вопросы были какими-то непонятными и даже в какой-то мере не от мира сего.

«Я тут помираю, нахожусь между мирами, между жизнью и смертью, а мне тут о таких мелких вещах втирают. Непорядок», — с негодованием подумал я и, поморщившись от очередного тычка, добавил вслух:

— Да ещё и локтем под ребро!

Эти слова породили логическую цепь, в конце которой я вспомнил о той, кому мог принадлежать этот локоть и писк. Вспомнилась и её начальница, на которой мы с Алёной довольно удобно разместились.

Однако пора было и честь знать. Но вот только возникла проблема. Моё тело меня не слушалось. Женщины внизу что-то кряхтели, а я, не обращая на них внимание, пытался вернуть контроль.

Пошевелил пальцами рук и ног. Особой боли не ощущалось. Нет, тело, конечно, болело, но болело в меру.

Вновь услышав мольбы снизу и собрав волю в кулак, попробовал распрямиться. Однако так сразу, это сделать оказалось непросто. Комья земли буквально завалили нас, почти похоронив. Это было очень неприятно, но пока был воздух — несмертельно.

Вновь напрягся и стал поднимать спину вверх, одновременно откапываясь руками. Пока вылезал из спасительного углубления и помогал подняться женщинам, размышляя над тем, что, очень вероятно, именно этот завал помог нам спастись, закрыв от осколков.

Вытащил из земли, вначале Алёну, а потом, вместе с ней мы выкопали и её начальницу.

— Вы как? — поочерёдно отряхивая то их, то себя, то винтовку, поинтересовался я.

Вопрос был крайне формальный. Я и сам видел, что выглядят они так, как и должны выглядеть люди, пережившие массированную бомбардировку: грязные, взлохмаченные, испуганные и неуверенные. Однако был в их взглядах и тот огонь, который присущ нашим бойцам. Они, эти женщины-герои, не были сломлены и, несмотря ни на что, были готовы продолжать борьбу.

Это подтвердила и Анна Ивановна, сказав:

— Нормально мы. Готовы следовать за тобой дальше.

— Вот и отлично, — кивнул я, протерев рукой мотоциклетные очки, которые, благодаря своей конструкции, остались на голове.

Алёна отряхнулась, огляделась, глаза её расширились, и она неожиданно зажала себе рот рукой. Это не ускользнуло от моего взгляда, и я сразу же поднял оружие, приготовив его к бою. Однако стрелять ни в кого не понадобилось.

Оказалось, что в шок её привёл, тот необычный пейзаж, что предстал перед нашим взором. К данной картине, что простиралась вокруг, могло подойти только одно описание — лунный пейзаж. Леса поблизости не было вовсе. О том, что он тут когда-то рос, говорило лишь несколько выкорчеванных пней и с десяток, валяющихся на земле стволов деревьев у которых полностью отсутствовала не только листва, но и ветки. Земля под ногами была усеяна воронками и дымилась.

— Вот мы и побывали в космосе, — негромко подвёл итог увиденному. И тут словно бы пришёл в себя, осознав, что ещё ничего не закончилось, и расслабляться нельзя. Поправил вещмешок за спиной и, показав рукой направление к лесу, произнёс: — Хватит отдыхать, товарищи медики. Нам пора отсюда валить! И как можно быстрее! Бежим!

Женщины, хотя были и измотаны, не стали со мной спорить, а беспрекословно повернулись и направились в ту сторону, в которую я показывал.

И нужно сказать, что это было более чем своевременно, потому что по городу и лесопосадке начала работать вражеская артиллерия. Не успели мы отбежать на сто метров, как в то место, где мы только что прятались, прилетел снаряд.

Мои спутницы это не увидели, а вот я прекрасно разглядел разлетающиеся во все стороны осколки и комья земли. Вновь фортуна улыбнулась нам, но не стоило испытывать её терпение слишком долго. Я понимал, что спастись мы можем, лишь углубившись в лес. А потому мы должны были бежать без остановки. И мы бежали вперёд, инстинктивно пригибая головы при каждом взрыве, что раздавался неподалёку. Бежать было трудно, но не столько из-за валяющихся на земле деревьев, сколько из-за глубоких воронок, что оставили бомбы. Они были не только разного диаметра, но и глубины, которая достигала иногда двух, а то и трёх метров. Попади кто-нибудь из нас в такую воронку, и выбраться оттуда будет непросто. Более того, такое действо, будет являться огромной потерей времени, которого у нас сейчас не было.

Когда мы, наконец, оказались на окраине вожделенного леса, артиллерийский огонь закончился. Пушки больше не стреляли ни по нам, ни по городу.

Женщины, устав от гонки, перешли на шаг.

— Дорогие мои, нельзя останавливаться. Нужно уходить в чащу, — сразу же стал я их поторапливать.

— Мы устали. Надо отдохнуть, — за обеих ответила Алёна.

— Потом отдохнёте. А сейчас бегом!

— Ну, давай хотя бы не бегом, а пешком⁈

— Нет! Только бегом!

И они вновь побежали. Мои слова моим компаньонкам были понятны, вот только сил у них не было бежать. Усталость, стресс и контузии, что мы все трое получили, не могли не вымотать и не опустошить нервную систему.

Но дело в том, что останавливаться было нельзя. Я помнил об огромном количестве пехоты противника, что наступала через поля. И то, что артиллерия перестала обстреливать лес, могло означать только одно — солдаты противника уже рядом и пушкари, боясь по ним попасть, прекратили стрельбу.

Приказ был отступать юго-западнее города Листовое, поэтому я подкорректировал направление нашего движения.

Однако вскоре возникла проблема.

Анна Ивановна, еле-еле переступая ногами, вообще остановилась и, опершись рукой на ствол берёзы, покачав головой, произнесла:

— Дорогой Забабашкин, я больше не могу. Вы идите, а я тут останусь. Потом Вас догоню.

— Да-да, я тоже устала, — тяжело дыша, присоединилась к начальнице Алёна. И, присев на лежащее дерево, закрыв глаза и опустив голову, добавила: — Нет сил. Давайте чуточку отдохнём, а там будь что будет.

К этому моменту от города мы отбежали не так далеко, чтобы совсем выдохнуться. Но бомбёжка и нервное напряжение сделали своё дело. Отсюда и апатия, и усталость. Впрочем, справедливости ради, нужно сказать, я тоже от них недалеко «ушёл». Мне так же, как и им, было очень плохо. Раны, которыми было испещрено всё тело, вновь и вновь стали напоминать о себе глухой болью, а, вероятнее всего, сломанное ребро принялось пульсировать. Но я точно знал, что если мы остановимся, то очень скоро умрём. И хотя ситуация была патовая, так просто сдаваться я не собирался.

Снял с плеч вещмешок и посчитал патроны. Их осталось около сотни. С одной стороны, не так много, а с другой — не так уж и мало. Рассовал пару десятков по карманам. Закрыл «рюкзак», закинул за спину, а затем встал на поваленный ствол лежащего дерева, чтобы быть чуть выше относительно земли. Приложил приклад винтовки к плечу, сфокусировал зрение и стал осматривать местность, словно стрелка часов оборачиваясь вокруг своей оси.

Почти сразу мной были обнаружены цели. И было их «малость» многовато.

Тут нужно сказать, что некоторые солдаты вермахта, очевидно, зная судьбу особо спешащих вперёд, умирать особо сильно не спешили. После того, как бомбардировка и артобстрел прекратились, они только-только начали двигаться в нашу сторону со стороны лесополосы и не спеша втягиваться в лес, очевидно, с намерением провести зачистку.

Сейчас их первые цепи находились примерно в километре от нас. И, в принципе, пока мы были в относительной безопасности. Таким образом, если пехота темп не ускорит, минута на отдых у нас была. Но я опасался, что в любой момент темп немецкого наступления может ускориться. И тогда мы почти сразу станем в прямой досягаемости огня противника.

Разумеется, допускать этого я не собирался.

Оторвался от прицела. Посмотрел на понуро сидящих женщин и решил, что пришло время начать атаку. Длилась эта атака около минуты. И за это время, я уничтожил лишь десять противников. Остальные, как только увидели падающих товарищей, сами залегли и попрятались так, что попасть по ним не представлялось возможным.

Конечно, у меня в прицеле было достаточно других, более дальних целей, которые не были в курсе, что творится в первых рядах, но тратить на них ограниченный боезапас и время я не хотел и не мог.

Выследив из-за деревьев офицерскую фуражку с головой, отправил бедолагу в геенну огненную, а сам повернулся к медработникам.

— Ну, что, бойцы, отдохнули? Вы, давайте, с отдыхом не затягивайте. Помните, нам нужно отсюда бежать со всех ног, пока нас не захомутали.

Женщины удивлённо переглянулись. А затем начмед посмотрела в ту сторону, куда я вёл огонь, и удивленно спросила:

— Вы в кого, Забабашкин, палили? Вы сошли с ума? Там же никого нет.

Нужно сказать, этот вопрос меня натурально поставил в ступор:

«Ну, ничего себе, я тут бой веду. Можно сказать, героически прикрываю отход, а меня не то что не ценят, но и в сумасшествии обвиняют⁈»

Хотел было высказать своё «фи» старшему начсоставу в лице товарища Предигер, но тут осознал, что мои действия непонятны окружающим потому, что они просто не видят целей. И для них я просто неожиданно порылся в вещмешке, набрал в карманы патронов, после чего вскочил на дерево и ни с того ни с сего стал палить во все стороны.

Была бы сейчас чуть другая, менее напряжённая обстановка, я бы с удовольствием придумал бы какую-нибудь шутку по этому поводу. Прикололся бы над собой и над невольными свидетелями данной сцены. Но вот только не до шуток было сейчас.

Пришлось пояснить:

— По немцам я стрелял, барышни! — и, чтобы слова мои возымели более серьёзный эффект, добавил: — К нам приближается не менее двух сотен гитлеровцев. Вы, я надеюсь, за мой променад уже отдохнули? Тогда бегом марш!

— Они нас догонят и схватят? — поднялась Алёна.

— Если будем сидеть на месте и тормозить, то обязательно! А вот если будем хотя бы идти, то нет! Немцы не спешат лезть на рожон, и поэтому у нас есть прекрасный шанс удрать от них. Но, чтобы им воспользоваться, мы должны постоянно идти!

Моё заверение о том самом, призрачном шансе, подействовало на спутниц, и они, превозмогая усталость, поднялись и продолжили путь. Они мне поверили. А я, собственно, их и не обманывал. Я им сказал абсолютную правду. Ведь после того, как я уничтожил первый десяток наиболее ретивых, остальные спешить за своими усопшими камрадами не торопились. Судя по всему, некоторые из них слышали о русских снайперах, что обитают в окрестностях города. И сейчас, увидев гибель своих сослуживцев, они сообразили, что столкнулись именно с такой угрозой. Как ни странно для демонических сущностей, но им хотелось жить. Вот они и не спешили на тот свет, стараясь укрыться за деревьями, при этом не особо боясь гнева своих командиров, ведь формально приказ-то по взятию города они же уже выполнили.

«Город взят? Взят. Ну а то, что в лес успело убежать с десяток-другой красноармейцев, так это мелочи. Главное — приказ фюрера немецкой нации выполнен, а всё остальное не имеет значения».

И, в данный момент, это было нам на руку. Я не собирался вступать с немцами в бой. Сейчас мне нужно было спасти женщин и найти тех, кто эвакуировался из города раньше нас. А других и не было больше. Мы оказались последними, потому что те, кто шёл позади, погибли от немецких бомб и снарядов.

А мы шли! Не могли не идти! И шли. Шли. Шли…

Мокрые ветки хлестали нам по лицу. Капли дождя, попадая через ворот на спину, уже давно не вызывали неприятных чувств, ибо вся наша одежда была полностью мокрой. Ноги то и дело спотыкались о коряги. Но делать привал нам было нельзя.

Я не раз и не два оборачивался, после чего, сфокусировав зрение, всматривался в чащу леса, что оставалась позади. И каждый раз, к великому счастью, преследования не обнаруживал.

Слова: «Вперед и только вперёд!», стали нашим смыслом в этом этапе непредсказуемой жизни.

А ведь жизнь воистину непредсказуема. Сегодня ты строишь планы и полностью уверен в завтрашнем дне, но когда этот день настаёт, всё переворачивается вверх дном. Судьба делает кульбит, и вот все твои планы в одночасье рухнули, и ты остаешься один на один с новыми проблемами, о которых ещё вчера даже не думал.

Но вариантов нет, как бы то ни было, надо жить. Жить и стараться всё исправить, ведь игра под названием жизнь продолжается.

Вскоре начали наступать сумерки. В очередной раз, сфокусировав зрение, за спиной никого не обнаружил. А вот впереди, метрах в семистах от нас, сквозь просвет в деревьях, разглядел идущих людей, в которых без труда опознал красноармейцев. Остатки нашей дивизии колонной, в которой было несколько повозок, не спеша продвигались между деревьев.

Рядом с одной из телег, на которой сидел Селиванов и ещё несколько раненых, увидел идущего рядом Воронцова.

— Жив! — прошептал я обрадованно.

Мои слова, несмотря на идущий дождь, всё же долетели до ушей Алёны.

— Лёша, ты кого-то увидел?

— Да, впереди наши, — ответил я, показав рукой направление.

Женщины, не сумев рассмотреть колонну, конец которой был в пятистах метрах от нас, стали всматриваться и крутить головами. А я сложил ладони вместе и крикнул «совой».

Я надеялся, что чекист помнит наш условный знак, которым мы пользовались несколькими днями ранее при уничтожении диверсантов, обнаруженных в лесу.

Как по-другому себя обозначить, я пока не решил. Приближаться же без предупреждения к колонне, да ещё при этом что-то крича, было крайне опасно. Ведь такие мои действия не только бы демаскировали отряд, но и могли привести к очень печальным последствиям.

Сейчас все люди находятся буквально на взводе. Все злые, нервные и расстроенные. Это касается всех, в том числе бойцов, идущих как в авангарде, так и в арьергарде. А потому, если неожиданно появиться, словно бы из ниоткуда, то есть все шансы быть неправильно идентифицированным и получить пулю.

Следовательно, приближаться без предупреждения было нельзя. И я продолжил «ухать».

Через пяток раз, увидел, что после очередного «крика» до Воронцова наконец дошло, что это не обезумевшая сова надрывается, а звучит условный сигнал. Он поднял руку открытой ладонью вверх, после чего колонна незамедлительно остановилась и прислушался. Определив, откуда доносится звук, чекист направился в конец колонны, на ходу доставая из кобуры пистолет.

— Вперёд женщины, ещё немного осталось, — сказал я и «ухнул» ещё пару раз.

А уже через пять минут мне не нужно было подавать сигналы, ибо я, обняв Воронцова, сказал вслух:

— Ну, здравствуй командир! Рад, что мы с тобой вновь встретились в этой жизни.

Глава 27

Выжить, чтобы бороться

Миг встречи был хоть и тёплый, но не смог скрасить общей витающей в воздухе безнадёги. Остаткам разбитой дивизии, от которой в лучшем случае уцелело около сорока, по большей части раненых бойцов, сейчас было совершенно не до радости.

Посмотрел на плачущих компаньонок, которых успокаивали их подоспевшие коллеги и, понимая, что в рядах колонны не хватает как минимум человек двести пятьдесят, поинтересовался у Воронцова, впрочем, уже прекрасно зная, что он мне ответит.

— Это все?

— Почти. Две тройки бойцов в качестве разведчиков идут впереди. А так да, все, — тяжело вздохнув, ответил чекист.

— Н-да, — расстроено согласился с ним я и напомнил: — Хорошо, что хоть кто-то вообще смог вырваться. Если б с эвакуацией хоть сколько-нибудь затянули, то все бы там и остались.

Чекист не ответил, а лишь вновь вздохнул. Переживания его были понятны. Люди погибли, а шанс спасения у выживших значительно уменьшился. Столь малым количеством бойцов, прорвать линию фронта, для соединения с нашими войсками, становилось нереализуемой фантастикой.

Как оказалось, до нашего появления именно это и обсуждали командиры.

Селиванов и Лосев, поприветствовав меня (а я их), не стали таиться и продолжили общение на тему дальнейшего движения отряда. Как и говорилось ранее, мы собирались двигаться между городами Листовое и Чудово. Сейчас шло обсуждение деталей предстоящего маршрута.

Я не стал влезать со своими советами. И решив, что им виднее, негромко поинтересовался у Воронцова:

— А что Фриц? Спасся? Что-то я его не вижу.

— Нет его. Никого из артиллеристов среди выживших нет. А вот лётчики и танкисты выжили, — ответил тот. — Не все, но выжили. А немчику твоему и ребятам нашим не повезло. По словам тех, кто их видел последними, они направлялись к гаубицам, что мы расположили в западной части города.

— Значит, решили дать бой.

— Значит — так.

— Ясно, — вздохнул я, вспоминая бесстрашного, поехавшего головой артиллерийского наводчика и попросил разрешение отдохнуть.

— Конечно, Алёша, отдыхай. Тебе нужно хоть немного поспать — оторвавшись от карты, сказал Селиванов и рассказал, что, раз я нашёлся, двигаться мы будем даже ночью, для чего мне придётся вновь стать поводырём для всех.

Прошли в конец колонны. Там обнаружился не только лежащий в телеге Апраксин, но и идущий рядом Садовский, который моему появлению очень обрадовался. Пришлось и с ним обняться.

— Мне знаешь, как за тебя попало⁈ — посетовал он.

Я покосился на чекиста. Воронцов понимая намек, поморщился и буркнул, что приказы надо досконально выполнять. И что раз было сказано: «Не отходить от Забабашкина ни на шаг», то так и надо было делать.

Садовский потупился, а командир, махнув рукой в его сторону, мол, да что с тобой говорить, собрался было согнать с телеги одного, по его мнению, не очень раненого бойца, чтоб тот часок пошёл пешком. Красноармеец был, в общем-то, не против. Но я, увидев, что тому на самом деле не очень хорошо, проанализировал своё состояние, после чего, отказался ехать.

— Идти могу. С ног не валюсь. Вот и ладно.

Но мой бодрый ответ чекиста не удовлетворил.

— Не говори чушь! Тебе всю ночь нас вести надо будет! От твоего самочувствия будет зависеть судьба всего личного состава, судьба отряда. Так что приказываю тебе немедленно лечь отдыхать! Это приказ!

— Но парень тоже себя не очень чувствует. Вон у него всё плечо замотанно и бледный, — констатировал я.

Воронцов хмыкнул, посмотрел на спрыгнувшего и уступившего мне место бойца, и обратился к нему, сказав, что если тому будет невмоготу, то чтобы он дал ему об этом знать.

— Скажешь, что идти не можешь, и я тебя куда-нибудь пристрою.

Из уст лейтенанта госбезопасности эта фраза звучала, двояка и даже можно сказать: зловеще.

И это не пролетело мимо ушей раненого. Он сразу уловил, куда ветер дует и моментально заверил чекиста и всех, кто шёл рядом, что рана у него совсем пустяковая и что не надо никаких беспокойств.

— Ладно, смотри сам. Если что, найдёшь меня.

Сказав это, Воронцов повернулся ко мне, пожелал хорошенько выспаться и ушёл к телеге комдива. Ну а у меня получился долгожданный час отдыха. Час, не больше. В лесу всегда темнеет быстро, и раз уже потихоньку начали спускаться сумерки, то вскоре обязательно станет совсем темно.

Посмотрел на уступившего мне место, убедился, что он в порядке, повернулся на бок и постарался уснуть. Но хоть я и был очень уставший, заснуть у меня не получилось. Капающие на не забинтованную часть лица капли дождя, каждый раз выводили из сна. Пришлось накрыть глаза куском мешковины, что валялся у одного из бортов телеги. Стало значительно лучше.

«Вот и хорошо. Теперь точно усну, — пришла в голову желанная мысль, за которой сразу же пришла ещё одна: — А почему этот чёртов дождь, пусть даже и с небольшими перерывами, идёт уже больше недели? Разве так бывает?»

И эта мысль буквально поглотила сознание. Сон ушел, и я стал размышлять над этой аномалией. И действительно, странная это была погода. Как я голову не напрягал, а не смог вспомнить, ничего подобного тому, что происходило сейчас. На моей памяти никогда не было так, чтобы в середине августа, больше недели почти беспрерывно шёл дождь.

«Нет, конечно, оно всё в нашем мире может быть, но, тем не менее, странно, это — дождь утром, да дождь днём и вечером. И почти не переставая. Очень странно! Нет, разумеется, для нас, в общем, и для меня в частности, эта стихия оказалась фактически спасительной, не раз и не два сыграла на руку. И от бомбёжек самолётов спасала, и от танковых наступлений по полям, да и других опасностей. Но всё равно, это не умоляет того факта, что постоянно идущий дождь, для наших широт нормой не является».

И тут мне в голову пришла мысль, от которой я обомлел.

«А вообще, это точно мой мир? Может быть не мой вовсе, а чужеродный? Возможно это параллельная реальность? Быть может, я попал в мир, который лишь похож на мой, но моим не является⁈»

От таких пертурбаций в голове, я аж вскочил и, спрыгнув с телеги, застыл на месте прошептав:

— Ну нихрена себе⁈

— Ты что, Ляксей? — рядом остановился абориген Садовский, который уже стал мне не только помощником по снайперскому делу, но и адъютантом по все остальным делам. — Заболело где сильно? Идтить не могёшь?

Я посмотрел на него с удивлением и опаской. Вгляделся, стараясь, не подавая вида, найти различия между видом живущем на моей планете и на этой. Но сразу это сделать не удалось. Две руки, две ноги, пара глаз, один рот, один нос.

— Вроде всё как у людей, гм, — наших людей, — буркнул я.

А местный житель тем временем спросил ещё раз:

— Так что, болит где?

Я кашлянул и, помотав головой, ответил:

— Да нет, гм, Михаил. Всё нормально. Только вот… — Я внимательно ещё раз посмотрел на него и невзначай поинтересовался: — Слушай, Миша, тут революция была?

— Гм, тута? — на секунду задумался Садовский, а потом покачал головой. — Тута — нет.

— Офигеть можно!

Это было словно удар под дых. В мгновение ока у меня пересохло горло и стало тяжело дышать.

Мысли путались, а голова отказывалась принять очевидный факт, что я оказался в параллельной вселенной.

В мгновения ока всё вокруг сразу же стало казаться каким-то чужеродным. Проходя мимо берёзы, сорвал с ветки лист и стал его разглядывать. Был он хоть и зелёный, хоть и напоминал тот, что рос на моей Земле, но всё же, был не тот, виделась подделка.

«И в этом суррогате мне теперь придётся жить до скончания века. Очень странный мир — искусственный какой-то — не живой. И как это я сразу не почуял фальши. Вон, у них тут даже революции не было».

Последняя фраза выстроила логическую цепь, которая после анализа показалось мне совсем нелогичной.

Решил прояснить у аборигена.

— Михаил, я что-то не понял, ты говоришь: революции тут не было?

— Не было, — с готовностью ответил тот.

— Ты в этом уверен?

— Не то чтобы уверен, но вроде как бы и не было. Чего ей тут быть-то?

— А тогда откуда взялась Красная Армия, и вообще Советская власть? Ведь не будь революции, то сейчас бы царь правил. А если не царь, то какое-нибудь завалящее временное правительство, — заметил я, а потом негромко, скорее, для себя добавил: — Впрочем, подобному правительству всё равно пришлось бы свергать монархию через какую-нибудь революцию. Это логика. С ней не поспоришь. Ведь так?

Садовский сразу не ответил, а лишь пожал плечами. Вероятно, он не совсем понял к чему я клоню. А потому, на вторую часть моего спича отвечать не стал, ограничившись лишь ответом на первые вопросы.

— Тут не было революции. А вот в Петрограде, и в Первопрестольной, была.

«Первопрестольная это — столица?» — не сразу сообразил я и на всякий случай уточнил:

— Первопрестольная — это Москва?

— Она самая, — кивнул тот.

— Тьфу ты! — выругался я и сорвал ещё один лист берёзы. Вновь поизучал его и вскоре облегченно выдохнул, когда понял — наш, родной листик.

Теперь сразу же вроде бы всё было нормально и встало на свои места. Однако, помня, что в нашей жизни всё может быть, на всякий случай, ещё раз переспросить о временном правительстве:

— Так что, значит, временное правительство было свергнуто Советской властью, а Керенский сбежал? Или ему дали уйти?

Услышав мой вопрос, Садовский аж икнул. Он кашлянул, с опаской посмотрел по сторонам, покосился на раненых, а затем, кивнув на идущего впереди комитетчика, и прошептал:

— Ты это, Ляксей, не знаток я. Ты лучше у него спроси. Я знаю, что царь, вроде бы, помер. А что да как там с правительствами было, не мово ума дело.

— Ясненько-понятненько. Хорошо, — не стал опускать я руки, но в дальнейшем решил продолжить дознание уже не используя скользкие, и даже в какой-то мере опасно-провокационные для этого времени темы. — Тогда скажи: сколько материков на Земле?

На этот раз Садовский, икать не стал, а только крякнул от такого вопроса, который явно тоже поставил его в тупик. Он почесал себя под каской и вновь пожал плечами.

— Ну, ты, Лёшка, и вопросы задавать горазд. Откедова ж я знаю, коль у меня два класса образования?

Я продолжил настаивать:

— Так сколько?

Помощник чуть прищурился, цокнул языком и, сделав хитрую улыбку, невзначай выдал:

— Пожалуй, что материков этих, гм, не менее одного.

Ответ поразил своей хитроватостью, и я не преминул на это указать.

— Скользкий ты тип, красноармеец Садовский!

Тот воспринял мои слова за комплимент.

Улыбнулся, чуть выпрямился и буркнул:

— А как же.

Пришлось вновь пытать.

— Раз это не знаешь, тогда скажи, что знаешь? О чём тебя спросить?

— Да о чём хошь. Коль знаю, отвечу. Коль чаго не знаю, тада уж звиняй, не скажу.

— Москва и Ленинград у нас есть. Так?

— А куды ж им деваться? Есть.

— А ещё какие города знаешь?

— Тулу знаю — оттудова я родом, — сразу же с готовностью ответил пытуемый. — Воронеж знаю, бывал проездом. Ярославль знаю. Можайск знаю, тоже приходилось бывать.

Он перечислял мне города и веси, и я, в общем-то, никаких различий со своим миром не видел. Просто слушал его, и шёл вперёд.

Зачем вообще мне это было надо? Так время скоротать. Место-то своё в телеге я уже отдал. А просто идти, было скучно. Вот и разговаривал, а заодно старался узнать правду. Интересно всё-таки: бывают параллельные реальности или нет?

Садовский, вероятно, перечислив все города, что знал, вновь почесал голову в задумчивости. Но ему на помощь пришёл лежащий в повозке Апраксин:

— Ещё Яхрома есть. Мурманск есть, Курск и Ржев.

— А ещё Хабаровск есть, — пришли на помощь раненый, что лежал на другом, противоположном краю телеги.

— И Рязань есть, — раздался негромкий бас с телеги, что двигалась перед нами.

В тот момент, когда с той же телеги просветили что у нас в СССР, есть ещё Свердловск, Казань и Астрахань, я понял, что игру в города нужно немедленно сворачивать.

— Всё, всё товарищи, всем спасибо! Игра закончена, — поднял я руки вверх и напомнил: — Не забываем про маскировку.

Красноармейцы расстроено замолчали, а я, понимая, что Апраксин имеет более широкий кругозор, спросил:

— Слушай, а как ты считаешь у нас над Землёй Лун сколько?

— Одна Луна, — удивился тот. — Или ты ещё какую видел? Так это комета может быть.

— Хорошо, тогда другой вопрос: Марс есть?

— Есть. И Венера есть. И Юпитер.

— Так значит у вас все, как и у нас?

— А как же⁈

— А дождь? Почему он идёт уже неделю, а то и больше? — решил я застать всех врасплох и поставить все точки над «i».

— Так бывает такое. Природу разве угадаешь? Иногда вообще пол лета дожди идут и тогда бедствия бывают.

— От чего? От сырости?

— Конечно. Урожай-то гниёт, и людям есть нече.

— Ладно. Всё с вами ясно. Получается наш мир, — вздохнул я, почувствовав, как с плеч упал груз тяжести.

Нет, по большому счёту мне было всё равно, наш мир или нет. Я сюда переместился и стал тут жить, а значит, мир этот в момент переселения разума отныне и навеки стал моим. Но всё же, в душе, весть о том, что этот мир не параллельный, а мой старый мир, вселяло радость. Не знаю почему. Радость и всё тут.

Апраксин же в ответ на мою фразу утвердительно закивал:

— Конечно, наш мир, Лёшка. Чей же ещё⁈ Войну с победой закончим, вернёмся домой и будем жить поживать, да добра наживать. Ох, ребята, как изменится наша жизнь.

— Как? — проявил любопытство Садовский.

— Кардинально, — неожиданно выдал умное слово простоватый Апраксин. — Уверяю вас, робяты, друзья мои, что жизнь будет у нас в сто разов луче, чем теперь.

— Да чем лучше-то? — не успокаивался Садовский.

— А всем! У нас. Как у победителей, будет еды вдоволь, у каждого по дому с хозяйством и коровой, а у тех, кто городской, по семикомнатной квартире, и ещё по автомобилю!

— Да иди ты, размечтался. Ты Роман Петрович ещё скажи, что по самолёту будет.

— Будет, — принял тот вызов. — А почему бы и нет? Всё будет. И самолёты тоже. Что тут в твоих самолётах такого прям этакого? Тоже техника, как и автомобиль. Только с крыльями. Ну да ничего, на машинах ездят, и на самолётах научимся. Ты только представь, выходишь ты значит поутру корову доить. Подоил «Зорьку», взял косу и в поле. Там, значить, покосил малёха-малёха, а потом бац и к своему самолёту, что на этом же поле стоит, да тебя ждёт-дожидается. Сел на него, полетал немного, а потом и обедать можно. А тебе жена крынку молока, да каравай с печи. Лепота!

— Во заливает! Во заливает! — заулыбался тяжело раненый боец, что лежал рядом.

— И ничего не заливаю, — отмахнулся Апраксин. — Говорю вам как есть: будут у нас самолёты, никуда не денемся. Полей под аэродромы у нас в стране видимо-невидимо. Взлетай и садись — не хочу. Вот сейчас, жили б мы, например, в этих краях, так аэродромов здесь понаделать можно было сколько хошь. Одни поля вокруг. Тем более, что и делать-то вообще на некоторых ничего не надо, они уже аэродромами числятся.

Услышав интересную информацию, решил перебить пространные размышления о будущем и поинтересоваться:

— О каком аэродроме ты говоришь?

— Так известно о каком, о том, что возля Мякитского.

— Микитского? Там, что, самый настоящий аэродром со взлётно-посадочной полосой?

— Ну да. Наш аэродром. Его прямо перед войной сделали. Сейчас там, конечно, наверное, немцы, но раньше наш был.

Сведения были более чем интересные. Оставалось прояснить только один небольшой нюанс.

— А ты откуда это знаешь?

— Так мы, считай, в тех местах оборону несколько дней держали. Вот я и зафиксировал ту обстановку, что была вокруг. А потом, когда с боями отступать от Новгорода стали, с этого аэродрома раненых на самолётах вывозили в тыл.

— Слушай, Роман Петрович, а скажи, пожалуйста, он далеко от Троекуровска?

— Да как сказать, относительно не далеко. Пожалуй, вёрст десять, может чуть больше. Точно тебе не скажу. Ты лучше у нашего лейтенанта госбезопасности поспрашай. Ему по должности, вроде как, положено о таких объектах знать.

Совет был дельный и я, несмотря на боль в ногах, ускорил шаг.

Воронцов шёл всё ещё рядом с телегой, на которой лежал Селиванов. Они о чём-то негромко разговаривали.

Я извинился, что перебиваю беседу и попросил Воронцова об аудиенции.

— Ты почему приказ не выполнил⁈ — насупился тот. — Тебе было приказано отдыхать! Так почему ты на ногах⁈

— Это срочно, — ответил я. — Разрешите вас товарищ лейтенант государственной безопасности, отозвать на одну минутку для срочного разговора. Надо поговорить.

— Раз срочно, то говори. Тут все свои, — вступил в разговор комдив и улыбнувшись добавил: — Мы с командиром разведки, даём клятву, что сохраним всё в тайне.

— Да я не про это… Я просто не хотел вас преждевременно информацией загружать. Вдруг она не подтвердиться и тогда…

— Не томи, Алёша, — прервал меня Воронцов. — Сам же говоришь, что срочно.

— Хорошо, тогда, товарищ лейтенант госбезопасности, у меня к вам вопрос: вы про аэродром, что под Мякитским, знаете?

— Да. Обычный аэродром. Перед войной введён в строй, — ответил он. Потом подозрительно посмотрел на меня, через секунду брови его взлетели вверх, и он удивлённо спросил: — Лёшка, ты что задумал? Хочешь самолёты на земле взорвать? Идея хорошая, но несвоевременная. Нам она сейчас вряд ли под силу. У нас раненые. А кто не ранен, тот истощён. Так что давай пока без диверсий обойдёмся, тем более что уходим мы в совершенно противоположную от этого аэродрома сторону.

— Вот моё предложение и состоит в том, чтобы остановиться и, развернувшись идти к тому самому мякитскому аэродрому.

— Зачем? — не понял мой замысел Селиванов.

— Товарищ комдив, понимаете ли, немцы знают, что мы в лес ушли. Знают и то, что нас мало. Уверен они просчитали наши действия далеко на перёд. Ведь мы совершаем логичный, в нашей не простой ситуации, манёвр — за неимением сил, стараемся прорваться к своим. Сейчас, идя в сторону фронта, мы двигаемся строго по их плану. Нет сомнений в том, что впереди нас ждёт засада. И если мы пойдём дальше, то очень вероятно, что вырваться обратно уже не сможем. Я уж не говорю о том, что переход линии фронта само по себе чрезмерно опасное дело.

— А чем тебе аэродром тот поможет?

— Да всем. Во-первых, немцы нас там не ждут, и поисковых групп туда отправлять не будут. А во-вторых, у нас ведь среди бойцов есть лётчики. Так почему бы нам, товарищи, не захватить самолёт, и не улететь на нём к нашим? А?

Конец третьей книги

(продолжение следует)

4 ноября 2024 года

Максим Арх

От автора

Уважаемые читатели, третья книга закончена. Но приключения Алексея Забабашкина продолжаются. Публикация четвёртой книги ориентировочно начнётся в декабре (когда будет написана не менее половины глав).

Ещё раз извиняюсь за то, что выход глав этой книги затянулся. Но реал сыграл злую шутку, выбив меня из колеи на два с половиной месяца. Однако, к счастью, сейчас всё более-менее наладилось, поэтому продолжению быть!

Уважаемые читатели, если эта книга вам понравилась, и вы хотите узнать что будет дальше, подпишитесь на автора. Сделать это довольно просто. Достаточно нажать в верхнем правом углу «Подписаться».

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN. Можете воспользоваться Censor Tracker или Антизапретом.

У нас есть Telegram-бот, о котором подробнее можно узнать на сайте в Ответах.

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Неправильный боец РККА Забабашкин

Content

Неправильный боец РККА Забабашкин

Глава 1 Трудное решение

Глава 2 Неожиданная встреча

Глава 3 А вот и они

Глава 4 Секрет

Глава 5 И снова в бой!

Глава 6 Я принял решение

Глава 7 Мы идем

Глава 8 Штабы

Глава 9 Очищение

Глава 10 Вопреки всему

Глава 11 Город во тьме

Глава 12 То чего нет

Глава 13 Тот кто есть

Глава 14 Странные новости

Глава 15 Только вперед

Глава 16 Начало операции

Глава 17 Сложная дилемма

Глава 18 Огненный мешок

Глава 19 Переговоров не будет

Глава 20 Подвал

Глава 21 Госпиталь

Глава 22 Тревожная обстановка

Глава 23 Ставка

Глава 24 Эвакуация

Глава 25 Кто в лес, кто по дрова

Глава 26 Между небом и землей

Глава 27 Выжить, чтобы бороться

От автора

Nota bene