Хроники провинциальной инквизиции. Медная бабушка

Хроники провинциальной инквизиции. Медная бабушка

Илона Волынская,

Кирилл Кащеев

Хроники провинциальной инквизиции

История первая

Медная бабушка

Мистико-литературоведческий детектив

«На углу ул. Клары Цеткин и пр. Карла Маркса обнаружен изуродованный труп

Жительница одного из домов по ул. Клары Цеткин обнаружила на тротуаре у пятого корпуса Днепропетровского национального университета изуродованный труп мужчины.

Как сообщили в Жовтневом РО УМВД, травмы на теле пострадавшего носят весьма странный характер. Верхняя половина тела оказалась полностью расплющенной. Вызванные к месту происшествия сотрудники милиции пока отказываются давать официальные объяснения, но версия автомобильной аварии не рассматривается из-за нетипичности повреждений. Установить личность пострадавшего не представляется возможным. Ведется следствие.»

Роман мимолетно задумался. Расплющенное тело – б-р-р! Небось кровищи на всю улицу. Бедная тетка, которая его обнаружила! Вряд ли убийство – это что ж такое с человеком надо проделать, чтобы расплющить его посреди центральной улицы? Скорее, несчастный случай. Свалилось что-то сверху, чвяк – и в кашу! Что там могло свалиться? Кирпич с крыши? Теперь пойдут разборки с университетом, коменданта пятого корпуса ждут нелегкие денечки. А если еще окажется, что пострадавший был их студентом… Роман покачал головой.

Отвлечься чужими неприятностями не удалось. Дверь хлопнула, звякнули ключи… Премногоуважаемый Иван Алексеевич, доктор, профессор и заведующий кафедрой, изволили «вплысть». Роман отвернулся: ни один из мысленно подобранных эпитетов не казался ему достаточно крепким.

- Ну вы же сами понимаете, Роман, что младший научный сотрудник, да еще без кандидатской степени, не может руководить темой, - мягким увещевающим голосом, каким говорят с капризными детьми, проворковал шеф, - Но вы не волнуйтесь, мы никогда не оставляем в беде своих аспирантов. Просто придется перераспределить затраты и выделить полставки научного руководителя.

- Вы будете руководить? – без всякой почтительности буркнул Роман. Не хватало еще быть почтительным к бандитам с большой дороги!

- Нет, - любезно сообщил шеф и в его любезности проскальзывали и досада, и некоторое злорадство, - Декан утверждает, что ваша тема будет выполняться не на кафедральном, а на факультетском оборудовании, поэтому он берет ее в прямое подчинение факультета. Так что теперь он – ваше непосредственное руководство, со всеми вопросами к нему.

- Наш декан специализируется на поэзии Узбекистана, - едва сдерживаясь, ответил Роман. Все складывалось даже хуже, чем он боялся, - Как он может руководить работой, посвященной англо-французскому влиянию на поэзию Пушкина?

- Грамотный ученый может руководить чем угодно, - строго отрезал шеф. – Так что давайте, готовьте новую смету. И не забудьте выделить полставки девочке из университетского издательства.

- К-какой еще девочке? – Роман чувствовал, как в груди у него похолодело, а пальцы просто начали леденеть.

- Ну вы же тоже… гм… не мальчик, Роман, должны понимать – с издательством нужно дружить. Сами потом захотите опубликовать свою работу.

- Чтобы ее опубликовать, ее нужно сперва сделать, - бесчувственными от безнадежности губами произнес Роман. – Иван Алексеевич, я сам разработал тему. Я отправил свои предложения на конкурс, и я выиграл этот американский грант!

- Вы, молодой человек, так говорите, будто и впрямь все проделали один! Факультет давал вам рекомендацию!

А еще предоставил свой банковский счет для получения денег, которые американцы выделяли победителям конкурса научных проектов – и вот тут-то и была главная ошибка Романа. Теперь американские денежки лежали на университетском счету и от университета зависело, достанется ли Роману хоть цент. Университет ничего не собирался отдавать, пока не получит свою долю.

- Американцы дали денег на вполне определенных условиях! - Роман еще пытался сопротивляться, еще трепыхался, но уже понимал – все, конец. – Через год я обязан представить им не только свое исследование, но и сборник пушкинских материалов из англо-французских архивов! А для этого я должен в те архивы попасть! С полставками, про которые вы говорите, мне даже на билет не хватит!

- Придумаете что-нибудь, - рассеяно обронил шеф. Ему уже надоел этот разговор.

- Что? Иван Алексеевич, пройдет год, и ни исследования, ни сборника, ничего! А деньги потрачены. Как вы думаете, что американцы со мной сделают? А моя диссертация? Я ведь рассчитывал на эти материалы! Я же ее теперь не напишу!

- Ну, будем надеяться, шестая эскадра не войдет в Днепр, - шеф снисходительно похлопал Романа по плечу, - Что касается диссертации, я вас предупреждал – скромнее надо быть, не замахиваться на глобальные проекты с иностранными архивами. Взяли бы на местном материале – пребывание Пушкина в Екатеринославе – сейчас бы горя не знали. Так, мне на лекцию пора. – недвусмысленно завершая разговор, шеф сгреб со стола проверенные Романом студенческие рефераты и вышел.

Роман обессилено плюхнулся на скрипучий стул. Шестая эскадра не войдет в Днепр. Просто его внесут в черный список, и ни один научный фонд не даст ему больше ни цента. И все правильно! Никто не виноват, что он дурак и сам отдал с таким трудом завоеванный грант в цепкие лапы любимого начальства. Никто не виноват, что вообще поступил на филологический, выбрав девчоночью специальность, вместо дела, достойного мужчины. Не виноват, что хлебным иностранным языкам (а ведь мог, английским и французским владеет прилично) предпочел русское отделение в украинском государстве. Не виноват, что в отличии от собратьев-аспирантов так и не научился извлекать из своей специальности деньги. Теперь его первый шанс на удачу превратился в гибель всей жизни – и все закономерно!

Дробный топот послышался в коридоре. Роман в недоумении поднял голову. Шеф ворвался на кафедру с поспешностью, не достойной почтенного ученого мужа. Следом, цепко повиснув на профессорском локте, почти влетела сухонькая изящная старушка, облаченная во все белое. Конец теплой белой шали знаменем пронесся в воздухе.

- Ну что же вы от меня хотите? – почти плачуще вопросил профессор, - У меня лекция, меня студенты ждут!

- Позвольте, но я уже дважды объяснила! Я всего лишь хочу знать, сколько это стоит! – неожиданно напористо заявила старушка, явно продолжая начатый разговор.

- А я вам ответил! – теперь шеф почти визжал. – Я не аукционист! Я профессор русской литературы! Я вообще не считаю, что подобные вещи можно измерять в деньгах!

- Но знать-то вы должны! Иначе какой вы профессор?

- О-о-о, боже! – мученически простонал шеф. Мгновение его взгляд затравленно метался между кафедральными столами, старательно обминая Романа. Но потом отвращение к непокорному аспиранту отступило перед желание избавиться от назойливой посетительницы.

Шеф выдавил:

- Роман! – дальше уже пошло легче, его требовательный взгляд нашарил ослушника и копьем ткнулся тому в переносицу, - Поговорите, пожалуйста, вот с этой дамой, - слово «дама» в его устах прозвучало ругательством, - …и объясните ей… - шеф на мгновение задумался, - Хоть что-нибудь объясните! – и он заяцем выпрыгнул за дверь, оставляя Романа один на один со старушкой.

Роман покорно поднялся. Демонстрировать обиду не время и не место. Потому что выполнение поручений шефа входит в обязанности аспиранта. Потому что ненавистная должность младшего научного – его единственная работа. Потому что в глубине души все-таки теплилась надежда – на защиту, удачу, преподавательскую ставку, а без благосклонности научного руководителя все это становилось невозможным. Поэтому он подвинул старушке стул и уставился на нее вопросительным взглядом. И в который раз подумал: «Я не мужчина!». Разве может считаться мужчиной вечный мальчик на побегушках без нормальной работы и пристойной зарплаты? Можно быть мужчиной, если тебя только что сожрали с потрохами, а ты без единого слова склоняешь голову и мчишься выполнять указания того, кто тебя как раз и сожрал? Чем старушка-то шефу помешала?

Старушка немедленно помешала самому Роману. Помешала спокойно выдворить ее вон, на что собственно и надеялся дорогой шеф.

- Вы меня совершенно не слушаете, молодой человек! Да это же самое обыкновенное хамство!

Роман внимательно посмотрел в серо-выцветшие, но решительные глаза под седыми кудряшками и в очередной раз смирился с судьбой. Было ясно, что уж ему-то придется выслушать все и даже больше.

От громадных, во всю стену окон, сделанных некогда по так называемому «южному» проекту, тянуло влажно-ледяными струйками сквозняков. Старушенция запахнула пальтишко, такое же белоснежное, как и остальные ее вещи.

- Вы позволите, я закурю? – поинтересовался Роман.

- Что вы курите? – бесцеремонно поинтересовалась старушенция, мельком глянула на мятую пачку в кулаке у Романа, поморщилась, но тут же цепко выхватила сигарету и ввинтила ее в белоснежный мундштук. Внутренне усмехаясь, Роман церемонно подал ей огня – бабка начинала его забавлять.

- Так чем же я могу быть вам полезен?

- Я уже объяснила вашему начальнику, молодой человек! – вскинулась старушка, но Роман лишь вопросительно улыбнулся и она гневно фыркнула, - Хорошо, повторяю в последний раз. Мне нужно знать, сколько стоит личный автограф Александра Сергеевича Пушкина.

Роман подавился дымом и судорожно закашлялся.

- Что, простите? – сквозь кашель выдавил он.

- Автограф. Личный. Александра Пушкина. Вот такая маленькая бумажечка, - на сухонькой ладошке старушенция отмерила насколько маленькая.

- Размеры тут большого значения не имеют, - Роман с сомнением уставился на бабульку. Неужели она хочет сказать, что в ее руках подлинные записи Пушкина? Быть того не может! Впрочем, почему не может? Ездил же когда-то екатеринославский чиновник Андрей Фадеев к начальству в Кишенев и жил там в доме генерала Инзова – в одной комнате со своим молодым собратом Александром Пушкиным. И привез оттуда в подарок любимой жене Елене первые рукописи «Бахчисарайского фонтана» и «Кавказского пленника». И читали их в по сей день сохранившемся особняке на нынешней улице Ленинградской нынешнего города Днепропетровска. Так почему же не могло уцелеть что-то еще? Вот хотя бы клочок бумажки со старушечью ладонь. Завалялся по шкатулкам и старым семейным альбомам и только теперь всплыл? Шеф поторопился от бабки избавиться, так на то он и шеф. Для него сообщения о сенсационных открытиях появляются только на страницах солидных научных журналов. А что сперва эти открытия были пожелтевшими бумажонками на позабытых чердаках, так это ему, ученому козлу, слабо доступно.

- Так сколько же? – старушка нетерпеливо притопнула ногой.

- Ну-у… - неопределенно протянул Роман. Не спугнуть бабку, пока он точно не выяснит, чего тут больше – старушечьего бреда или подлинного открытия, от которого аж кончики пальцев немеют, а пересыхающие губы приходится непрестанно мусолить языком, - Я, конечно, не специалист по оценкам… Дело в том, что наши музеи вряд ли смогут у вас что-то купить, у них на это нет средств. Они бы приняли в дар…

- Дурной тон, делать такие дорогие подарки, - отрезала бабка, а Роман почувствовал, как в душе нарастает радостное предвкушение – кажется, бабка вполне уверена, что обладает чем-то ценным.

- Я сомневаюсь, что и российские музеи смогут…

- Бог с ней, с Россией, - нетерпеливо перебила старушка, - А если заграницей?

- Продажа заграницей – тоже вещь непростая, - Роман откинулся на спинку стула, ощущая себя многоопытным метром, просвещающим трепетно внимавшую аудиторию. Но из спинки торчал гвоздь и ему пришлось выпрямиться. Вот всегда так – стоит почувствовать себя величиной и тут же тебе гвоздь в зад! - Дело в том, что заграницей, - он понизил голос и даже опасливо покосился на дверь, так как собирался сказать вещь для их кафедры совершенно еретическую, - Заграницей Пушкин не считается звездой первой величины. Многие даже широко образованные люди о нем слыхом не слыхивали. Так что если вы хотите получить настоящую цену, надо искать любителя из старых русских эмигрантов. Ну и конечно, многое будет зависеть от того, действительно ли у вас подлинный автограф. Какое там стихотворение?

Со старушки словно слетел весь напор. Она не сдвинулась с места, но казалось, что женщина заметалась, раздираемая на части страхом и желанием узнать, наконец, что за сокровище у нее в руках.

- Это стихотворение… оно… - старушка замялась и решившись, выпалила, - Неизвестное!

«Тьфу, пропасть!». Вот и опять, считай, гвоздем в зад. А шеф-то оказался умнее.

Старушка тут же заметила разочарование, отразившееся у него на лице, и ее страх исчез, сменившись желанием убедить недоверчивого собеседника в бесценности своей находки.

- Поверьте, молодой человек, это Пушкин, самый настоящий Пушкин! Что ж я, пушкинского стиля не отличу! Мой внук, чудный юноша, на филологическом учился, но бросил, знаете ли, все у него дела какие-то, друзья… Он несколько дней назад принес мне конвертик и говорит: «Сохрани, бабушка, пока я не приду!». И нет его, и нет, пропал. Вот я и не выдержала – полюбопытствовала. А там еще конвертик, только старинный совсем. В нем пыль такая, знаете, будто цветок засушенный лежал. И листочек. Я сразу поняла – Пушкин! Подлинный Пушкин! Рука его: что я, пушкинских автографов не видела? И ножка дамская в уголке нарисована. А стихотворение – неизвестное. Я все собрание заново перечитала – нет такого! Может, из черновиков? Так сколько же это стоит?

Роман иронически поглядел на бабку. Да-а, вот вам примета времени. Внучок оставил любящей бабушке имущество на сохранение, а она его тут же в авоську – и на базар, продавать. А еще на молодежь бочку катят. Нынче и безобидная бабка так на бабки выставит – охнуть не успеешь. М-да, каламбур, однако.

Роман чувствовал как в душе его поднимается не ликование, а так – намек, предощущение удачи. Ему очень хотелось, чтобы все-таки – удачи! Вот оно, единственно возможное спасение! Найти неизвестное стихотворение, написанное рукой Пушкина! Если там подлинник, то… То это же чудо! Он даже зажмурился. Подержать в руках настоящий, «живой» клочок бумаги, на котором поэт некогда небрежно чиркнул стихотворный пустячок, да и позабыл. А теперь этот пустячок спасет Роману жизнь! Он не сможет создать лондонскую и парижскую пушкиниану, но находка утерянного стихотворения удовлетворит американцев полностью. Он вырвет свою карьеру из пропасти, которую вырыл ему родной университете! Он не побывает ни в Париже, ни в Лондоне? Побывает! Лучшие конференции, приглашения от старых эмигрантов – все будет доступно! Он наконец почувствует себя человеком. А университетские придурки во главе с шефом пусть подавятся! И пусть попробуют не дать ему защититься! Лишь бы все оказалось правдой! Лишь бы судьба не отвернулась в очередной раз.

- Вы хоть понимаете, насколько невероятно в наши дни найти утерянное стихотворение Пушкина? - сухо обронил Роман, глядя в полные надежды глаза старушки.

- Ну что ж невероятного, почему невероятно, - забормотала бабка, теребя подол белого шерстяного платья, - Малюсенькое стихотвореньице. Внук принес…

- Прежде чем делать оценку, мне нужно хотя бы взглянуть. Быть может, там не о чем и говорить.

- Но не понесу же я такую бесценную вещь в сумочке через весь город!

- Так что же нам прикажете делать? – Роман глядел равнодушно. Пусть бабка сама догадается пригласить его к себе.

Она и догадалась, хотя видно было, что необходимость пускать в дом чужака не доставляет ей ни малейшей радости.

- Хорошо, завтра к вечеру приходите ко мне, я покажу вам, - процедила старушенция, - Я живу в сером доме на углу Клары Цеткин. Там еще раньше гастроном был, а теперь что ни день – все новое. То меха, то телефоны.

- Напротив пятого корпуса университета, - кивнул Роман. Что-то неприятное было связано с этой улицей, но вспоминать он не стал.

Старушка поднялась, оправила щегольскую беленькую шляпку, тщательно застегнула белоснежное пальто. Потом с сомнением оглядела Романа.

- У вас есть какой-нибудь беленький плащик, молодой человек?

- Плащик? Зачем? – удивился Роман.

- Как соберетесь ко мне, вы уж наденьте его, пожалуйста, - моляще сказала старушка. Покрытое частой сеткой морщин лицо приблизилось вплотную к Роману, и бабуля тихонько шепнула. – Надо всегда ходить в белом. Только в белом. А не то… - она огляделась, - «Тайд» придет к вам!

По девичьи резво она отскочила к двери, а Роман глядел ей вслед и тоскливая безнадежность снова по-хозяйски властно устраивалась в его душе. Вот тебе и вся твоя удача – россказни сумасшедшей бабки!

От дверей старушка обернулась и поглядела на Романа. В глазах ее стояли слезы.

- Вы уж придите, молодой человек! Это настоящий Пушкин, уверяю вас! Мне очень нужны деньги! Белое стоит так дорого.

Тараня лбом злой зимний ветер, Роман поднимался к серому сталинскому дому. Он и сам не понимал, зачем тащится к полоумной старухе. И так ясно, что никакого утерянного стихотворения Пушкина нет, а есть лишь старость и безумие. Он до последнего мгновения собирался остаться дома, но дома было абсолютно нечего делать. Разве что предаваться сожалениям о безнадежно загубленной карьере, да еще подспудно мусолить неотвязную мыслишку – а вдруг все-таки… Вдруг правда, и никому не известное стихотворение, написанное рукой Пушкина, сейчас лежит перед сумасшедшей бабкой, боящейся прихода «Тайда»? Роман понял, что или он сейчас же отправится к старухе и лично убедится, что никакого стихотворения нет, или сам тоже рехнется, всю оставшуюся жизнь мучаясь этим «а вдруг».

Роман свернул во двор и глухо выругался, чуть не влетев в распахнутый зев канализационного люка. Асфальт вокруг люка был вздут, словно взрывом разворочан.

- У них тут сантехники такие толстые, в люк не пролезают?

Потирая ушибленную ногу, он подошел к подъездной двери, «закодированной» не хуже дверей швейцарского банка. Нажал кнопку домофона, но бабкина квартира ответила глухим молчанием.

- Зря перся. Совсем психованная старушенция, встречу назначила и ушла, - Роман поднял глаза к окнам. Бабкины бугрились старой облупившейся краской. И в них горел свет. Роман снова нажал кнопку – и снова тишина.

Сзади послышался топот женских каблучков. Роман оглянулся и расплылся в радостной улыбке – повезло:

- Здравствуй, Танечка!

- Роман! – невысокая кудрявая женщина почти бежала к нему на высоченных каблуках. Впрочем, она всегда так носилась, вечно опаздывая и ничего не успевая. Танечка была декоратором. Вдвоем они оформляли пушкинскую выставку в историческом музее – Роман разрабатывал научную концепцию, а Танечка воплощала ее в изящном декоре. Для обоих это была фантастическая удача – вчерашним студентам отхватить заказ такого класса. Как они были счастливы! Пахали как черти, изобретали какие-то совершенно невероятные штуки, дружно ругали дирекцию музея твердолобыми кретинами с разжижением мозгов, достигли полного единения сердец, почти влюбились друг в друга, создали потрясающую экспозицию и… расстались.

С тех пор прошло три года. Для Романа тот заказ так и остался вершиной его карьеры. Ну, а Танечка… Даже если бы все музеи города дружно скинулись, им оказалось не по силам заплатить Танечке ее стандартный гонорар. Встречались они редко, Танечка была слишком занята. Но встречаясь, всегда ощущали отголоски тех, прежних чувств.

- Ромка, неужели к нам? Вот здорово!

Роман помотал головой:

- Нет, я тут к старушке одной. К нам на кафедру приходила, просила зайти, а теперь не открывает.

- Анна Степановна? С третьего? - его собеседница мельком глянула на освещенные окна. – В магазин, наверное, вышла. – она набрала код и дверь подъезда распахнулась. На втором этаже она помахала ему рукой, - Когда освободишься, заходи к нам. Муж новую пушкинскую серию нарисовал, тебе будет интересно.

Роман поднялся этажом выше. Среди современных дорогих дверей, где сверху изящная панель, а внутри несокрушимая броня, старухина дверь выделялась сразу. Затрапезным видом. И тем, что была приоткрыта.

- Забыла. В магазин ушла, а дверь запереть забыла, - прошептал Роман, но собственные слова почему-то не убеждали. Наверно потому, что хлипкий английский замок болтался на одном винте, так, словно дверь рванули с неистовой силой, просто выдрав засов из косяка. Он понимал, что лучше всего повернуться и немедленно убраться отсюда, навсегда забыв о стихотворении и сумасшедшей старухе. Но так же точно он понимал, если уйдет – страдания на всю жизнь ему обеспечены. Он поднял руку и кончиками пальцев толкнул дверь. Не скрипнув, та плавно отворилась.

- Анна Степановна? – негромко позвал Роман, и его голос прозвучал по-особому, как звучит человеческий голос там, где нет ни одной живой души. – Анна Степановна, мы договаривались встретиться! Вы… С вами все в порядке?

Он шагнул в комнату и тут же понял, что со старушкой и впрямь – ну полный порядок. Она лежала посредине широкого ворсистого ковра и походила на беленькую салфетку, смятую небрежной рукой. Только салфетки не глядят в потолок мертвыми глазами, полными ужаса и нечеловеческой муки. Рядом с телом празднично, словно елочные игрушки, переливались осколки разбитой вазы. Смотреть на их веселые взблески возле скомканного старушечьего тельца было невозможно и Роман закрыл глаза.

И тут же почувствовал, как нечто неимоверно, льдисто-острое скользнуло вдоль шеи.

- Молодому пану лучше не оборачиваться, право же, лучше, - у самого уха прошептал нежный и мертвенно жуткий в своей нежности, не мужской и не женский, какой-то влажный голос. За его спиной стояли, прижав к шее нечто смертоносное, и все же… Роман не мог избавиться от ощущения, что за спиной у него – никого нет! Он широко распахнул глаза, чувствуя, как сердце колотится часто-часто. Мир стал отчетливым и острым, как лезвие у его горла.

А лезвие между тем томным движение скользнуло вдоль артерии и тот же голос произнес:

- Пекельна бумажка у пана?

- Какая бумажка? – словно со стороны Роман вслушивался в свой голос. Как он прозвучит – хрипло, дрожаще? Нет, на удивление спокойно. Странно, а ведь ему страшно.

- Молодому пану не следует лгать нам, - лезвие вжалось в кожу плотнее. Роман чувствовал беспомощную податливость собственного горла, но думал о многозначительном «нам». Значит этих, которых вроде бы и нет, но тем не менее они есть, как минимум двое.

- Где она? – требовал голос и в нем отчетливо проступало бешенство.

Роман судорожно сглотнул:

- Я не знаю, о чем вы говорите!

И тогда острое, приникшее к его шее, словно бы умножилось, сомкнулось на горле бешенной хваткой когтей. Сзади яростно взревело и рев тот был не человеческим и не звериным, а невозможным, запредельным, будто идущим из глубин, и Роман понял, что сейчас все для него закончится и то, что есть и в то же время нет, уничтожит его…

- Уходим, mon ami, - спокойный, чуть грассирующий, вполне человеческий и несомненно мужской голос раскроил неистовый рев за спиной, - Менты-с.

Мгновенная пауза, когти у Романа на горле сжались чуть сильнее, и вдруг даже не разомкнулись, а враз исчезли. Тихий влажный вздох шевельнул ему волосы. Послышался отзвук легких шагов и он понял, что вот теперь чувства не обманывают – за спиной больше никто не стоял.

- Так зачем вы к ней приходили? – сидящему напротив милицейскому капитану так же муторно было спрашивать, как Роману отвечать. Нестерпимо хотелось спать и горячего чаю. Спать хотелось больше, что и не удивительно – четвертый час ночи.

- Я вам повторяю: она пришла к нам на кафедру, любопытствовала, задавала вопросы, например, сколько стоит автограф Пушкина…

- Что, тогда тоже автографы раздавали? – наивно удивился мужчина, засевший в углу. Роман обернулся, пытаясь разглядеть его в полумраке кабинета, освещенного лишь лампой на столе капитана, но человек словно бы растворялся в полутьме. Все черты казались смазанными, проступал лишь силуэт.

- Автографами называют любой текст, написанный рукой известной личности, - заученно пояснил Роман. Почему-то он был абсолютно уверен, что собеседнику его пояснения не нужны, прекрасно он знает, что такое автограф. И зачем голову морочит? И сидит тут – зачем?

- Дорогой он, этот автограф? – перехватил инициативу капитан.

Роман пожал плечами:

- Сомневаюсь, что он вообще существовал. Бабушка производила впечатление не вполне нормальной.

- Но вы все же пошли к ней, - спросили из-за спины. Снова голос из-за спины, снова разговор с невидимым собеседником – можно сойти с ума!

- Я исследователь, - не оборачиваясь, с достоинством заявил Роман. Обычно он стыдился подобных слов – тоже мне «евстевствоиспытатель», «первопроходимец», - но сейчас рассчитывал произвести впечатление, - Нужно проверять все возможности, даже самый невероятные.

- Пошли вы проверять, увидели открытую дверь, вошли…?

- Я сперва постучал, - строптиво возразил Роман, - Потом окликнул ее, а потом уже вошел. Вдруг ей там плохо, или что… Ну и увидел… Тело. Очухался немножко и в коридор. У нее на стенке телефон висел. Я начал звонить, уже адрес диктовал, ваши ворвались и меня на пол уложили. Не знаю, кто вас вызвал.

Отвечать ему не стали.

- Больше ничего? – уточнил капитан, - Не видели, не слышали, никого не встретили?

Роман сперва кивнул, потом спохватился и отрицательно помотал головой. Промолчать о пушкинском автографе было по меньшей мере глупо. Старуха говорила с шефом, а уж он-то не станет запираться, если спросят. А его обязательно спросят. Но вот о лезвии у своего горла и странном, нечеловеческом голосе, требовавшем «пекельную бумажку», он рассказывать не стал – нашли дурака! Слава богу, что хватило ума не лезь к мертвой старухе, а сразу звонить в милицию. Если бы ворвавшиеся в распахнутую дверь парни в камуфляже не застали его с телефонной трубкой в руках, а в трубке милицейская девушка орет: «Адрес давайте, адрес!», еще неизвестно, как бы все обернулось. И так он, похоже, главный подозреваемый. За неимением других.

- В комнату не входили, ничего там не искали, не рассматривали?

- Стоял у дверей, - отрезал Роман.

- С ноги на ногу переминался, - хмыкнули из темного угла.

Роман похолодел. Этот, в темном углу, похоже, догадывался, что Роман говорит далеко не все. Вот сейчас как спросят – а кто это там вместе с вами переминался? – и поди потом докажи, что ты не состоял в преступном сговоре с целью раздавливания старушек в лепешку.

- Но кто-то же там шарил, ящики просматривал. Может, вы, а, Роман Борисович? Искали там свой автограф?

- Автограф не мой, - твердо ответил Роман, - Внутрь я не заходил. Слушайте, есть же у вас всякие эксперты, они наверняка могут подтвердить.

- Что у нас есть, чего нет – наше дело, вы на вопросы отвечайте.

- Я отвечаю, - покорно вздохнул Роман.

Видно, удовлетворенный его покорностью, а может, просто уставший, капитан немного помолчал, потом подтянул к себе Романов пропуск и принялся подписывать. Напоследок поинтересовался:

- Не знаете, родственники у нее были?

Роман опять помотал головой:

- Понятия не имею. Вы у соседей спросите. – про внучка, который был, да куда-то пропал, Роман тоже не стал докладывать. Решил помалкивать, так уж молчи до конца. Как говаривала его собственная бабушка: «Недержание информации хуже недержания мочи».

- Спросим, - кивнул капитан и подал Роману пропуск, - Надеюсь, сами понимаете – в ближайшие дни никуда не уезжать?

- Да куда мне ехать-то? – вздохнул Роман.

И правда, некуда, разве что домой, спать. Роман стоял у входа в Жовтневое отделение милиции и смотрел в ночное небо. Как всегда в городе зимой, небо было противным: грязно-коричневая пленка смога делала его похожим на немытое стекло в кухне одинокого старика.

- Небо – как моя жизнь, - тихо прошептал Роман.

Интересное кино, однако, получается. Внучок оставляет у бабушки конверт, в котором будто бы лежит неизвестное пушкинское стихотворение. И больше за ним не приходит. А возле пятого корпуса университета, как раз напротив бабкиного дома, обнаруживают труп с расплющенной верхней частью туловища. Предприимчивая бабуля лезет в конвертик, находит стихотворение (если оно, конечно, и вправду существует!) и отправляется выяснять, нельзя ли обратить его в деньги. А на следующий вечер тоже оказывается мертвой. Кстати, менты не сказали, как именно ее убили, а сам он не патологоанатом, не определит. Но хотя тело старушки и не превратилось в кашу, как то, первое, но Роману почему-то казалось, что старушку именно сдавили и держали, пока не умерла. Что за способ убийства такой? Мало того, что зверский, так еще и совершенно непонятный. Что конкретно нужно с человеком делать, чтоб его раздавить?

Из этих рассуждений следовало два простых вывода. Если, конечно, старушка и ее внучек не были членами мафии или подпольными миллионерами, то убить их могли только за одну-единственную вещь, имеющею реальную рыночную стоимость. За стихотворение Пушкина. Значит, оно есть, оно действительно существует! И от него надо держаться как можно дальше, если не хочешь непосредственно на собственной шкуре выяснить, как же их давили-то! В конце концов, у него свои дела и свои неприятности. Надо ловить ночную маршрутку и трюхать через мост, за Днепр, в свой спальный район. А там уж тяпнуть пару градусов успокоительного, выспаться, а потом сесть и срочно изобрести как ему работать на гроши, оставшиеся от американского гранта.

- Еще раз здравствуй, Рома, - печальная Танечка прикрыла за собой дверь отделения и пожаловалась. – Я уж думала, никогда не отпустят.

Роман сочувственно вздохнул:

- Тебе хоть возвращаться недалеко, а мне сперва на ту сторону пилить, а утром снова как раз к вашему дому ехать. У моего шефа лекция в пятом корпусе, а я вроде подсобной силы.

- А ты не езди, - Романовой жалобе Танечка неожиданно обрадовалась так, словно ей сообщили о выигрыше в лотерею, - Пойдем к нам, приляжешь… - она глянула на часы. – Ну или просто посидишь с нами до своей лекции. Я тебя накормлю, кофейку сварю… - она стремительно, словно боялась, что он откажет, просунула руку под локоть Романа, - Меня заодно проводишь, а то я живой до дому не дойду, помру от ужаса.

- Что ж Павел тебя не встретит? – Роману не хотелось возвращаться к старому сталинскому дому, где старушек давят в лепешку, а нечто невидимое и нечувствительное впивается когтями в шею.

Танечка поглядела на него с упреком:

- Ты же знаешь, Павел очень много работает. Ему совершенно необходимо высыпаться.

- Ну да, конечно, - хмыкнул Роман.

Насколько Роману нравилась энергичная Танечка, настолько же он терпеть не мог ее мужа Павла, неудачливого художника-иллюстратора. Наверное, потому, что узнавал в нем себя. Утешало лишь, что Роман пока не сидит на шее у жены, как это делал Павел. Но в остальном у них было чересчур уж много общего. Даже увлечение Пушкиным. Но как Роман был никому не нужен со своей кандидатской диссертацией, так и Павел, с его бесконечными рисованными пушкинианам не интересовал заказчиков. Павел пытался делать что-то коммерческое, но все выходило глупо и скучно, вроде попытки создать серию «Пушкинская эротика в Екатеринославе». За две недели, проведенные в городе, ничего особо эротичного поэт сделать не успел. Вот и приходилось Павлу до бесконечности малевать облегающие лосины, в которых Пушкин явился в дом гражданского губернатора Шемиота шокировать провинциальное общество. Деяние довольно пошлое, а в рисунках Павла еще и до невозможности тоскливое.

Впрочем, Павел Романа тоже не выносил и, наверное, за то же самое – за братство по вечным неудачам. И сейчас, открыв дверь на звонок жены, глядел на Романа вовсе не по-доброму.

Танечка наскоро чмокнула мужа в щеку и кинулась на кухню. Роман сбросил пальто и с облегчением почувствовал, что в квартире тепло. Сталинка все-таки, не то что его родное панельное чудовище – зимой холодно, летом сыро, огурцы хранить хорошо, а вот людей…

- Паша, это Ромка нашу Анну Степановну нашел, - крикнула из кухни Танечка. Роман наблюдал как она достает хлеб, расписную масленку, полукружье колбасы и чувствовал, что желудок скручивается в голодном спазме, - Нас менты почти всю ночь продержали… - Танечка отвернула кран, но из хромированного носика донеслось только сиплое шипение, - Вот черт, второй раз за неделю. Это у нас в канализации что-то.

Роман вспомнил развороченный люк, посмотрел на пересохший кран и кофе захотелось в три раза сильнее. Но Танечка оказалась предусмотрительной. Из-под кухонного стола появился баллон с водой и по кухне пополз кофейный аромат.

- Что делается, ужас! Говорят, бедную бабулю каким-то совершенно маньячьим способом убили. - Танечка сунула Роману бутерброд, - Что там было, Ромка?

- Я ведь к ней не подходил, сразу ментов вызвал, - извиняющимся тоном ответил Роман и с наслаждением откусил бутерброд. Танечка слушала, не отрывая глаз от кофейной турки, над которой медленно набухала коричневая пенка.

- Жалко бабульку. Она бывала у нас пару раз, по-соседски, мы с ней о Пушкине разговаривали. Я ей свои рисунки показывал, хотя она эротику не воспринимала. Старорежимная старушка, теперь таких не делают. Менты знают, за что ее убили? – в голосе Павла слышалось то стыдливое оживление, которое появляется в человеческих голосах, когда говорят о несчастье с чужими людьми.

- Говорят, искали у нее что-то, может, ценности.

- Да какие у нее ценности, - хмыкнул Павел, - Пенсионная книжка? Разбитая ваза?

Нечто смущающее было в словах Павла, но вот что именно, Роман никак не мог сообразить.

- Вы не видели, к ней никто не заходил? – спросил он.

И тут вдруг Танечка оторвалась от кофеварки и метнула странный, настороженный взгляд. Не на Романа, на мужа. Кофе, словно подкарауливал этот момент, вскипел, ринулся через край и залил печку.

- Я ментам уже сказала: никто к ней не ходил, зачем, - торопливо заявила Танечка, и только потом сообразила сдернуть выкипевший кофе с огня, - Ах ты, черт, ну вечно! Теперь печку мыть!

- Почему же не заходил? – лениво протянул Павел, вальяжно откинувшись на спинку стула, - Парень какой-то бывал, не часто, правда. Наверное, родственник.

- Ах, это! Да-да, парень, конечно, - усердно закивала Танечка, и тут же принялась объяснять, хотя объяснений никто не спрашивал, - Я думала, ты про сегодняшнюю ночь, а ты вообще…

- Я как раз про сегодняшнюю, - ответил Роман, растерянно следя, как Танечка схватила тряпку и принялась тереть печку, не столько убирая, сколько размазывая кофейную гущу.

- А сегодня у нее никого не было. Совершенно никого! То есть… Мы не видели. Мы спали. Что твой шеф? Как дела с диссертацией? – убийство старушки вдруг потеряло для нее всякий интерес.

Роман глядел на нее разочарованно. Великого сыщика из него не вышло. Было ясно, что Танечка что-то видела, но не скажет. Раз уж ментам не сказала… Роман решил зайти с другой стороны.

- Слушайте, ребята, я тут к вам вперся, спать не даю, завтракам кормить заставил – мне неловко. Давайте я хоть пса вашего выгуляю.

У Танечки был дряхлый, еще от родителей доставшийся пудель с невыносимо склочным характером. Обожавшая мужа и ни в чем ему не отказывавшая, будто маленькому ребенку, Танечка истово требовала от Павла лишь одного – двухразовой выгулки пса. А Павел пуделя не выносил еще больше, чем Романа, потому Роман был уверен – после положенных отнекиваний Павел согласится.

Вскоре Роман спускался вниз, волоча на поводке старого пуделя. Расчет оказался верен – пожилая женщина с терьером уже отпирала подъездную дверь. У женщины было решительное лицо ответственной активистки. Спроси у такой разъяснений и ценных указаний – и она твоя.

- Здравствуйте, - весело сказал Роман, - Подскажите, где тут у вас во дворе собак выгуливать?

- Да где угодно. Только в песочницу пусть не лезет, там дети играют. - женщина выпустила их из подъезда и глянула на пуделя - Вроде, со второго этажа собачка?

- Ага. Я у друзей ночевал, так взял их собаку выгулять.

- Это правильно. – одобрила женщина, - Не то что моя сестрица. Недавно неделю у меня прожила – хоть бы раз посуду помыла!

Тему с сестрой Роман развивать не стал. Он тут же спросил:

- Объясните хоть, что ночью случилось? Милиция, скорая, про убийство что-то…

Женщина оживилась. Нет, с любопытным посторонним она бы разговаривать не стала, но милый молодой человек, выгуливающий знакомого пуделя – совсем другое дело!

- Старушку убили! Такой спокойный, приличный дом, солидный район, и вот нате вам! Неделю назад на улице труп, а теперь прямо в соседней квартире! Меня больше всего знаете, что пугает? А вдруг ее перепутали?

- Перепутали?

- Ну да, - подтвердила хозяйка терьера, - У нас тут квартиры дорогие, состоятельные люди живут, Анна Степановна из старых жильцов одна осталась. Вот я и боюсь, не случайно ли ее убили. Шли в другую квартиру, побогаче, да ошиблись дверью.

- Ну это вряд ли, - уверенно заявил Роман. Его пудель мучительно медленно и придирчиво выискивал местечко для особо важных дел, но сейчас Роману это было только на руку. – Я на третий этаж поднимался, из любопытства. У вашей Анны Степановны дверь очень выделяется, не могли ее с другой спутать. Так что не бойтесь.

- А я и не боюсь, - женщина независимо повела плечом, - У меня своего – только вот он, - она чуть потянула поводок. Терьер тявкнул, будто огрызнулся. – Ремонт, мебель, прочее – это все дети. Они мне и квартиру здесь купили. Удобно, центр, только вот убийства и с водой начались перебои.

- Интересно, кому теперь квартира убитой достанется. Государству, наверное.

- Вот еще, - фыркнула женщина, - Нашему государству и так много чего лишнего достается. А у Анны Степановны внук есть, довольно милый молодой человек, Валиком зовут. Навещал ее, правда, редко, но тут уж ничего не поделаешь, сейчас молодым приходится много работать, особенно если в частных фирмах. Не то раз-два и уволят!

- А в какой частной фирме внук работал? – спросил Роман и тут же выругал себя за прямолинейность.

Но его собеседница уже увлеклась разговором и отвечала с удовольствием.

- Я точно не знаю, вроде бы книгами торгуют, только старыми. Что-то вроде букиниста. Если бы знала, сама б с ним связалась, а то придет мальчик к бабушке как к живой, и узнает, что ее убили. Такой стресс.

Роман промолчал. Стресс внуку Валику уже не грозил. Ему уже ничто не грозило.

Разматывая катушку модного поводка, терьер залетел на детскую площадку и тут же намертво примотал себя к скамейке. Заскулил обиженно, рванулся. Худощавый мужчина в дорогой кожаной куртке поднялся со скамьи, и принялся выпутывать пса. Но тот оказался зверем неблагодарным – зарычал, оскалив острые белые клыки, коротко взлаял.

- Фу! – возмущенно воскликнула хозяйка, призывая терьера к порядку, - Как тебе не стыдно? С тобой как с человеком, а ты прямо как собака! Фу! Извините его, пожалуйста, он обычно мирный, - обратилась она к мужчине. Тот в ответ любезно поклонился и вернулся обратно на скамью, предоставив женщине самой разбираться со своим питомцем. Она тоже поклонилась, неловко, и потянула собаку за поводок, с любопытством разглядывая мужчину и сидящую рядом с ним элегантную пепельноволосую девушку.

- Незнакомые. Ждут кого-то, что ли? Много сегодня чужого народа во дворе, - она покосилась на Романа.

Не давая подозрениям разгореться, Роман подтянул поближе доказательство «свойскости» – пуделя, и задумчиво спросил:

- А не могло быть так, что она сама, а? Я ведь эту Анну Степановну встречал иногда на лестнице, как к друзьям шел. Один раз даже разговаривал, - он вроде бы замялся, - Она мне показалась несколько… странной.

- Это вы насчет «Тайда»? – рассмеялась женщина, - Она ведь из старой профессорской семьи. В 37-м за всей ее родней и впрямь приходили. Такое на всю жизнь в душе остается. А тут – да много ли старухе надо? Мужик этот в рекламе как пообещает, что, мол «идем к вам» - любой испугается. А в остальном она нормальная была, рассуждала здраво. Только «Тайда» боялась. И знаете, что? – женщина смущенно поглядела на Романа, будто решая – говорить, не говорить? Он изо всех сил постарался придать физиономии благожелательно-заинтересованное выражение. Видно, у него получилась, потому что женщина продолжила:

- Я тут подумала, может, она не зря боялась, что к ней… придет… ну, не «Тайд», конечно, но… что-то такое… не совсем обычное…

- Что вы имеете в виду? – осторожно поинтересовался Роман, боясь спугнуть ее откровенность.

- Да вот… Это ведь я милицию вызвала. – решившись, сообщила хозяйка терьера и погладила своего любимца, будто искала у него поддержки, - Меня знаете, что насторожило? Шаги!

- Шаги?

- Ну да! Сперва наверх: топ-топ-топ. На третий этаж поднялись, где Анна Степановна живет. То есть, жила. Потом вроде тихо было, а потом снова вниз: топ-топ-топ. Только вот нормальные люди так не ходят!

- И что же в этих шагах было ненормального?

Женщина пристально поглядела на него:

- А вы слыхали когда-нибудь, чтоб от человеческих шагов дом содрогался, прямо как в землетрясение? И чтоб потом ступеньки оказались растрескавшимися?

Она задумчиво покачала головой и тут же закричала:

- Немедленно выплюнь эту гадость! – женщина кинулась изымать из пасти терьера нечто недозволенное, а Роман заторопился обратно к подъезду, вернуть Танечке ее пуделя. Он знал теперь, где искать сведения о внуке Валике.

Роман пробрался сквозь толпу книжного рынка и тронул за плечо грузного мужчину у одного из книжных боксов. Тот обернулся и расплылся в приветственной улыбке:

- Ха, давно у нас не был! Может, уже и защититься успел?

Роман неловко отмахнулся. Он всегда испытывал смущение, встречаясь со своими более удачливыми сокурсниками.

Улыбка на лице старого приятеля стала извиняющейся.

- Извини, заказов для тебя никаких. Все между переводчиками издательства разошлось, на твою долю ничего не осталось.

- Почему меня это не удивляет? – пробормотал Роман. Преуспевающий книготорговец, из регулярных поездок в Москву бывший однокурсник иногда привозил Роману подработку – литературные переводы.

- Слушай, я сейчас не за тем. Ты такого Валика знаешь?

Приятель на мгновение задумался.

- Какой у него бокс?

Роман помотал головой:

- Понятия не имею. Он вроде букинистикой торгует.

- Букинистика – не мой профиль. Поспрашиваю…

- Можешь прямо сейчас? – Роман смотрел на однокурсника моляще, - Я ему книгу заказал для шефа и деньги отдал, а он пропал! Ты ж понимаешь, что я во всем буду виноват!

- Кто ж так делает? – приятель пожал плечами, - Ладно, попробую… Я сейчас вернусь, посмотри тут вместо меня, - он выдвинулся из своего бокса.

Роман отступил в сторону, пропуская его и неловко ткнулся в стоящего за спиной человека.

- Извините, - пробормотал он.

Пепельноволосая девушка в элегантном сером пальто равнодушно улыбнулась в ответ и отвернулась. Пахнущая духами прядь легонько стегнула Романа по щеке. У соседнего лотка худощавый мужчина в дорогой кожаной куртке поднял глаза от книги, скользнул по Роману взглядом и небрежно перелистнул страницу. Роман быстро опустил глаза, его дрожащие пальцы скользили по плотно выставленным книжным корешкам на лотке приятеля. Убеждать себя в случайном появление той самой парочки, что утром встретилась ему у дома убитой старушки, было по меньшей мере глупо. Кто они такие? Какая-нибудь мафия? В конце концов, мафиози нынче образованные пошли, вполне могли сообразить, что с неизвестного Пушкина бабок выйдет не меньше, чем с наркотиков. А кто будет мешать их сугубо культурному бизнесу, тех ножками в тазик с цементом и в Днепр! Трезво-тоскливое понимание, что ему не стоило так азартно пускаться на поиски сокровища, властно заявило о себе. Жил он без этого стихотворения раньше, и еще пожить бы не отказался. Даже затрюханному младшему научному без американского гранта и кандидатской диссертации все лучше, чем покойнику. Нет, надо сматываться.

Тяжелая лапища звонко шлепнула Романа по плечу.

- Цени! Нашел я тебе Валика.

- Ти-ише, - прошипел Роман, косясь в сторону невозмутимой парочки у соседнего лотка.

- Чего тише-то? – удивился приятель, - Думаешь, твой шеф в соседнем боксе притаился? – но голос невольно понизил. – Значит так, можешь не нервничать. Валик твой – серьезный парень, у букинистов его знают. Не просто старыми изданиями торгует, он 19-го, даже 18-го века книги достать может, мемуары всякие, дневники старинные. Солидные коллекционеры у него заказывают. Но на его месте сейчас пусто. Говорят, пропал с неделю назад, никого ни о чем не просил, не предупреждал.

- Так что ж ты выяснил? – Роман так возмутился, что перестал обращать внимание на слежку, - Где мне этого Валика теперь искать?

- Ну ты много хочешь! Ребята сказали, мобильник у него не отвечает, а адреса они не знают. Склад у него тут поблизости, в гаражах.

- Знаю я ваши гаражи, - кивнул Роман, - Который его?

- Если с краю – второй, серый металл. Не знаю, правда, что тебе с него толку, все равно там заперто. Да ты подожди, объявится твой Валик.

- Угу, - саркастически буркнул Роман, - После второго пришествия, - и осекся. Шуточка вышла черная. Серьезный парень Валик был мертв, а мертвые, они ведь и правда объявятся, только когда Спаситель придет на землю второй раз.

Воспоминание о том, что он вроде бы собирался бросать опасные поиски, вернулось к нему лишь перед накрепко запертой стальной дверью гаража. Да и то только потому, что из ведущего к книжному рынку прохода четко слышался торопливый перестук каблучков и уверенные, размашистые мужские шаги. Недолго думая, Роман нырнул в узкую щель между металлической стеной гаража и приткнувшейся рядом машиной, и затаился.

Непрестанно оглядываясь по сторонам, пепельноволосая и ее спутник вбежали в проходной двор. Роман увидел выражение предельной сосредоточенности на тонком злом лице девушки, увидел, как топорщит мушкетерские усы мужчина, и скорчился, вжимаясь в землю.

Каблуки процокали мимо, потом замерли и медленно вернулись. Глядя из-под днища машины, Роман вдруг увидел их прямо перед собой – тонкие изящные щиколотки, затянутые в бледно-розовую кожу модных дорогих ботинок. Неуверенно покачиваясь на каблучке, словно их владелица не знала, на что решиться, ботиночки мгновение помаячили у Романа перед носом, а потом исчезли. Высунув нос из-за спасительного прикрытия, Роман успел увидеть как парочка скрылась под аркой проходного двора. Видно, подумали, что он выбрался на проспект.

- Ну и слава богу, - Роман вылез из щели и снова подошел к Валикову гаражу. Зачем-то подергал могучий замок. Раз дамочка и господин из мафии (или кто там они есть?) так упорно его выслеживают, значит, стихотворения они пока не нашли. Или его не было у старушки на квартире и, выходит, зря они убили бабку, да еще таким трудоемким способом, или… в квартире шарила вовсе не мафия, а кто-то другой и этот кто-то тоже ищет автограф. Роман с досадой поглядел на запертую дверь гаража. Может, там и хранится разгадка, или хотя бы подсказка – только как до нее добраться? Замки открывать он не умеет.

Не успел Роман об этом подумать, как из-за его спины протянулась узкая мужская рука. Роман видел все ясно и четко, словно в замедленной съемке, хотя краем сознания понимал, что на самом деле события разворачиваются с завораживающей стремительностью. Ловкие пальцы коснулись замка и тот словно бы распался надвое. Романа дернули назад, створка ворот приоткрылась, едва не съездив его по носу, и тут же мощный толчок швырнул его внутрь, во мрак гаража.

Заученным кувырком уйдя вперед, Роман стремительно развернулся, отскочил назад, увеличивая расстояние между собой и противником. Задняя стенка гаража оказалась за спиной – не сбежишь, но и с тыла не подберутся. Сузившимися глазами он глядел из мрака на два четких силуэта в проеме гаражных ворот.

- О-ля-ля, - после короткой изумленной паузы воскликнул мужчина. Тонкие усы под крупным крючковатым носом приподняла насмешливая улыбка, - Какой, оказывается, прыткий юноша.

Пепельноволосая нашарила выключатель на стене, вспыхнул свет. Она шагнула внутрь гаража и плотно притянула за собой створку. Засов глухо клацнул, отрезая их троих от внешнего мира. Усатый неслышным кошачьим шагом двинулся навстречу Роману, а тот лихорадочно принялся вспоминать все, что знал о бое в замкнутом помещении. Но ничего толком так и не вспомнил, потому что усатый вдруг оказался рядом и ударил, высокомерно игнорируя непреложную заповедь не нападать первым. Атакующий всегда раскрывает свои слабости, но уже через мгновение Роман понял, что усатому нечего раскрывать. Слабостей у него попросту не было. Ни о каком равном бое речь не шла.

Ладонь противника стремительно взлетела к лицу Романа и тот едва успел уклониться, спасая глаза. И тут же беспомощной мухой забился в оплетающей его безжалостной паутине ударов. Он еще уклонялся, еще защищался, еще держал навязанный усатым бешенный темп, но уже понимал – безнадежно. Первая же ошибка и ему конец! Со стороны их бой выглядел, наверное, даже красиво, во всяком случае пепельноволосая наблюдала за ними предельно внимательно. И наконец, обронила:

- Будемо гратыся, чи пекельну бумажку шукаты? Заканчивай, Рико!

Годами упорных тренировок в Романа вколачивалось – в схватке есть лишь схватка, весь остальной мир должен исчезнуть, он не смеет отвлекать тебя! Но тут Роман дрогнул. Потому что голос ее – самый обычный, женский голосом с раздражающе вульгарными интонациями типичного местного суржика, так плохо сочетающегося с ее отточено-элегантным нарядом и надменным тонким лицом. Он не имел ничего общего с запредельным ревом, услышанным им над телом мертвой старухи. Но слова – слова были те самые! Роман невольно скосил глаза, словно ожидая увидеть на месте изящной молодой дамы жуткое чудовище, способное так страшно реветь и водить острым жалом у беззащитного человеческого горла. И тут же дернул голову в сторону, уводя из-под удара противника.

Поздно, слишком поздно! Сперва ему показалось, что он наполненный водородом шарик, легко взмывающий к невысокому потолку гаража, а потом – что он Боинг, идущий на экстренную посадку. Что-то грохнуло и он приземлился. А потом в гараже вроде бы погас свет.

Роман осторожно приоткрыл глаза. Ледяной цементный пол холодил щеку. Медленно, миллиметр за миллиметром он повернул голову. Он лежал на полу, у стены, все в том же гараже и почему-то не мог шевельнуться. Он попытался ощупать себя, но лишь дернул плечом. Его руки были заведены за спину и Роман их почти не чувствовал.

Та-а-ак. Щиколотки охватывала внешне безобидная тоненькая белая полоска – пластиковые наручники, в кино подобные видел. Надо полагать, на руках такие же.

Тусклая лампочка на шнуре заливала помещение неверным светом, но Роман мог ясно различить ящики, видимо, с книгами на продажу. У противоположной стены стоял старый раздолбанный стол, а над столом, спиной к связанному Роману, склонились двое.

- Ничого я не розумию в том блокноте! – встряхнула пепельными кудрями девушка, - Тот Валик або псих… або писал шифром!

- Загадочно и весьма. Большое «К», «м» – точка, «б» – точка и все в кавычках. Право же, не знаю, - раздался грассирующий голос усатого. Роман вспомнил, пепельноволосая называла его Рико. – Но успокойся, cherie, не будем даже и пытаться все решить на месте.

- До полковника? – неуверенно спросила пепельноволосая, взвешивая на руке старый растрепанный блокнот.

Рико покачал головой.

- Не станем терять время. Сбрось информацию и пусть ребята полковника займутся! А мы пока скушаем обед, ma petit. К сигарам уже будем знать и что такое «Полотняный завод, Калуга» и что значат 11, 25 и 7 тысяч.

Пепельноволосая сняла со спинки стула розовую сумку, пожалуй, чересчур большую для такой стильной молодой дамы. Вжикнула молния и на стол легло нечто серебристое и плоское, столь же чуждое старому гаражу, как чужд космический корабль средневековому коровнику. Роман даже не сразу понял, что это ноутбук, какой сам он видел только в рекламе. Пепельноволосая подключила к своему компьютеру маленький ручной сканер и принялась водить им по страницам блокнота. Заглатывая страницы, компьютер тихонько урчал, словно обедающий кот. Потом из той же розовой сумки появилась мобилка и девушка подключила к ноутбуку и ее.

- Не пойму, что за фамилия? – листавший блокнот Рико ткнул пальцем в строку, - Ко-ро-…

Пепельноволосая глянула на страницу:

- Коростовцевы.

- Пусть пробьют по базе данных. – он бросил блокнот в глубины розовой сумки, - Устал. И дьявольски хочу есть.

- Писля драки кости ломит? – пепельноволосая бегло улыбнулась, - То може на пенсию вже пора?

- О mon ami, достойный пенсион – это мечта. Уеду в канадские колонии, и между мной и твоим язычком наконец-то проляжет океан. Но должен заверить, давно я не получал столь высокого наслаждения. Весьма многообещающий мальчик.

Многообещающий мальчик на полу у стены старательно закрыл глаза и замер, бессвязно моля сам не зная кого не дать им догадаться, что он очнулся.

- Николы не розумила, як такый шляхетный пан може ото руками-ногами махать, мов ветряк який! – Роман слышал клацанье клавиш – она отключала компьютер. - А тепер ще и ци – филологи паршиви – навчання грошей стоит, а воны нет щоб кныжкы вумные читаты, теж скачуть, мов макаки! Карате, айкидо… И для чего им это?

Роман посчитал неуместным объяснять ей, что карате как раз именно потому, что он филолог. Нужно же хоть что-то противопоставлять надменности юристов и экономистов.

- То по всёму. Ходимо. Только… Что ты думаешь з хлопцем робыты? – в ее нарочито равнодушном голосе был жадный голод, затаенный, а от того еще более страшный.

Роман услышал, как ее каблучки медленно и зловеще процокали в его сторону. Она остановилась рядом, совсем близко, присела на корточки… Роман не видел, но даже сквозь закрытые веки чувствовал, как между ее безупречных розовых ногтей, неумолимо приближаясь к его шее, скользит, перепархивает нечто невыносимо острое.

- Ах, cherie, к твоей внешности и необычайным способностям еще б толику ума! – девушки больше не было возле Романа, похоже, Рико просто отдернул ее прочь, - Дай тебе волю, и ты погубишь молодому человеку всю его будущность! У нас и без того в этот раз изобилие трупов!

- Пхе! – презрительное фырканье подчеркнуло, что два трупа – еще не изобилие.

- Я наручники сниму, а то у парня руки затекут. – тоном заботливого дядюшки добавил усатый.

- Шляхетный пан Рико, - насмешливо процедила пепельноволосая, а потом буднично добавила, - Ну то сними, бухгалтерия зрадие. Та поспишай, бо я вже теж дуже исты хочу.

- В «Чарли»?

- Надоела французская кухня…

Гаражная створка стукнула, отрезая звуки их голосов. Кряхтя, Роман поднялся. Рико опоздал со своей заботой – рук Роман не чувствовал совершенно, они плетьми висели вдоль тела. На подламывающихся ногах он проковылял к столу и плюхнулся на колченогий стул. И остался на нем, покачиваясь и тихонько подвывая от нестерпимой боли в оживающих руках.

Все происходящее казалось ему немыслимым, невозможным! Он, Роман, всего лишь самый обычный младший научный не очень престижного вуза! И занимается, чем по работе положено – пушкинскими исследованиями. А Пушкин – поэт, черт бы его драл, а не атомная бомба, выкраденная со складов ракетного завода «Южмаш»! Когда ты ищешь утерянное стихотворение, ты не должен находить раздавленные трупы! В библиотеках надо сидеть, а не валятся связанным в гараже. И кажется, звон в ушах и полоса от наручников на запястьях еще не самое ужасное, что могло с ним произойти. Похоже, самое страшное таилось не в беспощадном мастерстве Рико, а в обманчиво нежном голоске его спутницы. Кто они вообще такие, эта парочка? Если это и есть мафия, то в детективных сериалах их неправильно показывают. Оказывается, члены мафии называют Канаду – колониями, а за наручники отчитываются перед бухгалтерией. При этом пользуются навороченным ноут-буком. И шеф у них – полковник. Не-ет, это не мафия! Спецслужбы?..

Роман почувствовал, что ему становится совсем паршиво. В ушах неумолимо звучали слова пепельноволосой: «филологи паршиви – нет щоб кныжкы вумные читаты, теж скачуть, мов макаки». Нет, его не обижало столь презрительное отношения к боевым искусствам. Пугали слова о «паршивых филологах». Они не просто выследили его у дома убитой старухи, они знали о нем все! Кто он, где работает, все! Ну естественно, у них же там база данных! Усатый просил, чтобы по ней пробили фамилию из блокнота внучка Валика. Как ее – Коростовцевы…

Фамилия показалась знакомой. Что-то крутилось у самого края сознания… Роман на мгновение задумался, вспоминая, и тут же себя одернул. Хватит! Была же умная мысль – сваливать. Так нет, помчался к гаражу, за что и получил по полной. Но теперь все, закончили. Если Рико и его подружке так нужно стихотворение, пусть забирают, а он еще пожить хочет. Раз они такие осведомленные, быстро сообразят, что Роман им больше не помеха.

Роман вскочил, попытался сделать шаг и тут же плюхнулся обратно на стул. Ноги тряслись и болели невыносимо. Ладно, не беда, посидит еще, пара минут ничего не изменит.

Роман бездумно уставился на приколотую над столом открытку с изображением памятника. Старинная какая! Старинные вещи всегда выглядят завораживающе. Ха, а он знает, что это за памятник! Чтоб там кто не говорил, а он неплохой специалист – обычный человек ни за что бы не вспомнил! Ни один современный горожанин этого памятника просто не видел. Его сняли еще в революцию, а после войны он и вовсе пропал. Это ведь тот самый памятник, который…

- Коростовцевы! – Роман снова вскочил, в щиколотках дернуло болью, но ему было уже все равно, - В блокноте покойного Валика была фамилия Коростовцевых! И этот памятник!

Еще неловкими занемевшими пальцами Роман вытащил из кармана ручку, нашарил на столе чистый листок. Так, что там читала пепельноволосая? Роман зажмурился, вспоминая, записал: «Полотняный завод, Калуга», потом 11, 25, 7… Растерянно уставился сперва на свои записи и снова на открытку. Рико и его подружка рассчитывали, что к концу обеда им сообщат значение этих цифр. Но Роман знал уже сейчас и ему не нужно было связываться ни с какой базой данных. Более того! Коростовцевы, Полотняный завод и памятник на открытке…

- Что там они приняли за шифр? – пробормотал он, - Большое «К», потом «м» – точка, «б» – точка и все в кавычках? А ну-ка, запишем.

Медленно и даже с некоторой почтительностью он вывел – «К м.б.». И замер, переживая острый миг собственного торжества. Все-таки в этой голове есть мозги! Теперь он совершенно точно знал: утерянное стихотворение Пушкина существует, и внучек Валик читал его, держал в руках, а потом оставил на хранение у своей бабушки! И Роман теперь знал даже название стихотворения, прятавшееся под сокращением «К м.б.», догадывался, о чем оно, и почему хранилось именно здесь, в Екатеринославе! Теперь в библиотеку, проверить свои догадки, и в университет, там есть компьютер!

Прихрамывая, Роман выбрался из старого гаража. Восторженное возбуждение достигло своего апогея и… отхлынуло. Потому что Роман не знал самого главного – где стихотворение сейчас!?

- Я – Индиана Джонс! Я пушкинист, крутой и опасный! Ва-у! – его вопль выплеснулся с кафедры в университетский коридор, пустой и темный. Роман отбросил в сторону листки ксерокопий, ради которых он сегодня целый день проторчал в библиотеке, и подхватив воображаемую партнершу, пронесся в вальсе между кафедральными столами, - Раз-два-три, раз-два-три, все подтверждается! – напевал он, - Я догадался верно! Да здравствую я! – он плюхнулся на стул перед компьютером и уставился в вычерченную на бледно мерцающем экране схему. Собственно, схему он вычертил еще вчера, опираясь на собственную память и догадки. Сегодня же он лишь проверял себя, да еще очень хотелось побыть один на один с открытием.

Роман простер руку, словно вещая перед многотысячной аудиторией специалистов. Мысленно он уже видел до отказа заполненный зал и слышал благоговейную тишину, в которой звучал только его голос:

- В результате серьезных, вдумчивых и даже довольно опасных изысканий – (конечно, опасных, а пришили бы его в том гараже?), - нам удалось обнаружить документацию, оставшуюся от …э-э …торговца книгами внука Валика (узнать бы, как хоть его фамилия?), первооткрывателя утраченного стихотворения Александра Сергеевича Пушкина. К сожалению, безвременная гибель помешала внуку Валику довести свой труд до конца. Но собранные им материалы, - Роман бросил взгляд на старинную открытку, прихваченную из гаража покойного Валика, - навели нас на мысль, что стихотворение может быть как-то связано с некогда стоявшим в Екатеринославе памятником царице-основательнице, Екатерине Великой. Анализируя записи покойного, мы нашли в них упоминание «Полотняного завода» под Калугой. Можно с уверенностью предположить, что речь идет об имении семейства Гончаровых, которые в свое время получили разрешение на возведение статуи императрицы. Статуя была отлита, но так и не установлена, ее ждала весьма любопытная судьба. Дед Натальи Николаевны Гончаровой, Афанасий Николаевич, предназначил ее в приданное внучке в ее браке с Александром Пушкиным. Увы, обратить статую в деньги никак не удавалось и от того свадьба все откладывалась. В конце концов сам Пушкин одолжил родне жены 11 тыс. рублей – обратите внимание на запись в дневнике Валика – «11 тысяч»! В возмещение долга жених получил как раз статую! Вслед за супругами статуя переехала в Петербург, где причинила молодым изрядные мучения – продать ее так и не смогли! Вновь обратите внимание на запись – «25 тысяч». За эту сумму Александр Сергеевич пытался сбыть статую правительству, в чем просил посредничества шефа жандармов Бенкендорфа! Ха, неплохая сделка! Наконец статуя была куплена и как у нас водится – заброшена на задний двор литейного завода Берда, где ее и обнаружили екатеринославские помещики братья Коростовцевы. Екатеринославское дворянство выкупило статую всего за 7 тысяч рублей – в третий раз прошу обратить внимания на блокнот – и водрузило ее в нашем городе. А теперь вернемся к стихотворению. Статуя сыграла значимую, но не самую приятную роль в жизни поэта! Из-за нее откладывалась его свадьба, невозможность ее продажи оставляла молодую семью без средств. Пушкин часто и раздраженно поминал ее в письмах. Злосчастный подарок дедушки Гончарова он называл бабушкой: то медной, то несносной. Не исключено, что он мог посвятить медной бабушке и стихотворение: шуточное, либо даже ругательное. А теперь прошу взглянуть сюда! В блокноте внука Валик имеется загадочное сокращение: «К м.б.»! Мы со всей уверенностью можем утверждать, что утерянное стихотворение называлось… - Роман театрально вскинул руки, словно экзальтированный пианист у рояля и отбил на клавиатуре, - «К медной бабушке!» - и склонился в глубоком поклоне, - Dixi!* - он шумно выдохнул и шепотом добавил, - На три метра вверх!

За его спиной кто-то размеренно хлопал в ладоши:

- Браво! Браво! Браво!

Роман замер, будто окаменев. Потом медленно обернулся. Все оказалось еще хуже, чем он думал. За его спиной была не пепельноволосая, и не грозный Рико. Привалившись к дверной притолоке, там стоял шеф.

- Здрас-си, - растерянно пробормотал Роман.

- Вечер добрый, - приветливо откликнулся шеф и неторопливо прошествовал к компьютеру. Роман тоскливо наблюдал как шеф близоруко склонился к экрану, вчитываясь в его пометки. Неуверенно поводив пальцем над клавиатурой, отыскал кнопку «вниз», дочитал до конца и покачал головой:

- Надо же, а я старухе не поверил. Неизвестное стихотворение Пушкина в руках сумасшедшей бабки – все равно что пиратский клад на заднем дворе ЖЭКа. Ни один серьезный ученый на такое не купится. А вы, выходит, решили проверить, - он задумчиво поглядел на Романа.

Роману на миг показалось, что перед ним открылась крохотная лазейка к спасению:

- Ну что вы, Иван Алексеевич, вы совершенно правы, Иван Алексеевич, - заторопился он, - Действительно, ни один серьезный ученый… Какой еще Пушкин? Просто смешно! Это я так… Ну, что-то вроде фантазии…

- Решили перейти от литературоведения к собственно литературе? – насмешливо поинтересовался шеф и по-хозяйски устроился возле кафедрального компьютера. В движении его рук, охвативших клавиатуру, было нечто собачье. Мое! Не подходи!

- Видите ли, Роман, - не глядя на своего аспиранта, шеф принялся что-то разыскивать в ящике стола, - С тех пор как вы, полностью проигнорировав советы и предостережения старших коллег, отправили своей проект на американский конкурс и даже умудрились выиграть его, - шеф на мгновение оторвался от раскопок в столе и поглядел на Романа укоризненно. Кажется, главная вина аспиранта состояла не в пренебрежении советами старших, а именно в том, что он выиграл, - С этих пор я стал довольно серьезно относится к вашим, гм, фантазиям. – шеф вытащил из стола флешку. Пошарил взглядом, разыскивая подходящую щель и осторожным движением новичка вставил в дисковод, - Потерянное пушкинское стихотворение, здесь, в Днепропетровске – это весьма, весьма интересно, - поводив стрелкой по меню, он, наконец, отыскал опцию «Сохранить как…» и принялся сосредоточенно выбирать диск, - Очень серьезные перспективы для исследования, - компьютер загудел, сохраняя записи Романа на флешке.

- Да откуда бы оно взялось, это стихотворение? – с отчаянием пробормотал Роман, наблюдая, как шеф закрывает файл и снова лезет в меню, открывая записи на винчестере.

- Если не ошибаюсь, в Екатеринославе жила какая-то родня Пушкина. Теща, кажется? – шеф недовольно морщился, нужный файл никак не находился.

- Здесь жила Луиза Матвеевна Павлищева, урожденная фон Зейдфельд. Ее сын Николай женился на сестре Пушкина Ольге. Но Павлищев и Пушкин не ладили, поссорились при разделе села Михайловское.

- Раз поссорились, значит, раньше дружили, - шеф продолжал кропотливые поиски.

- Дружили, - угрюмо кивнул Роман, - Родители были против брака, а Пушкин помог Николаю и Ольге тайно обвенчаться.

- Ну вот видите, - шеф воодушевленно кивнул, - Мог подарить родственнику стихотворение. А тот хранил его у матушки в родовом имении. Так скорее всего и было. Все-таки без профессуры, вам, молодым, не обойтись, - в этот момент стрелка нашарила Ромкин файл с записями. Шеф щелкнул на «удалить», выхватил флешку из компьютера и сунул себе в карман. Теперь материалы Романа существовали в единственном экземпляре и принадлежал он шефу.

Заведующий мило улыбнулся и направился к дверям. Не дойдя до них пары шагов, он вдруг остановился, и даже не глядя на Романа, небрежно протянул к нему раскрытую ладонь.

- Стихотворение, - скомандовал он. Похоже, шеф ни секунды не сомневался, что Роман сию же минуту отдаст находку ему. И Роман с ужасом и стыдом ощутил – шеф прав! Если бы стихотворение у него было, он бы не выдержал – покорно положил его на простертую начальственную длань.

- А нету, Иван Алексеевич, - злорадно сообщил Роман.

Шеф еще мгновение стоял в молчаливом ожидании, словно надеясь, что Роман одумается. Потом его раскрытая ладонь захлопнулась, конечно же, почти беззвучно, но измученному воображению Романа представилось, что она сомкнулась со звучным лязгом тюремных ворот. Шеф тяжко вздохнул и поглядел на Романа. Так смотрят на капризных, невыносимо непослушных детей.

- Присядем, - сказал он, возвращаясь к столу. Подождал, пока настороженный Роман усядется напротив.

- Дорогой мой мальчик, - задушевно начал шеф, - Вы же умница, и я искренне надеялся, что вы поймете меня с первого раза. Но долг преподавателя – учить, и я готов повторять, пока вы не усвоите. Обсуждая ваш американский грант, мы уже говорили, что младший научный сотрудник без степени ни в коем случае не может руководить таким значимым проектом. То же самое касается и вашей необыкновенной находки. Младший научный просто не может стать первооткрывателем неизвестного стихотворения Пушкина! Поймите, его ведь недостаточно просто найти, надо доказать подлинность! А здесь слово профессора будет куда весомее вашего. Что бы вы ни надумали делать с пушкинским автографом – продать, передать музею, представить научной общественности, вам трудно будет это сделать без одобрения ваших старших коллег. Вы понимаете меня?

Роман мрачно кивнул. Все было совершенно ясно. Его просто объявят фальсификатором. Правда, можно поехать в Киев…

- С другой стороны, вы, конечно, можете обратиться к другим людям, например, в Киеве, - шеф был достаточно умен и опытен, чтобы с легкостью догадаться, о чем думает непокорный аспирант, - Но в таком случае ваши связи с нашим университетом скажем так, ослабнут, и защита вашей диссертации станет практически невозможной. А в Киеве сами знаете – на защиты такая очередь… До вас она может и не дойти.

Роман смотрел на шефа с бессильной ненавистью. Да уж понятно, не дойдет, при том количестве шефовых друзей-приятелей, что пристроились в Киеве.

- С третьей стороны, учитывая, как много пользы ваши работы могут принести университету, я, пожалуй, сумею убедить деканат и ректорат, что вам должны быть предоставлены более солидные средства. Барышню из издательства можно поддержать и из каких-нибудь других денег, не за счет вашего гранта. Возможны и другие «великие дела». Памятник, которому посвящено стихотворение… Неплохо бы его поискать.

- Статуя исчезла в войну, - устало сказал Роман, - Предположительно, вывезена в Германию.

- Тем лучше, мой мальчик! Значит, поиски надо проводить на немецкой территории. Вы составите очередной проект, мы получим деньги… Немецким владеете?

- Слабо, - откликнулся Роман. Его уже шатало.

- Справитесь, - отмахнулся шеф, - Сами видите, какие перспективы. Решайте, мой милый, хотите ли вы стать…одним изпервооткрывателей пушкинского стихотворения, или предпочтете… Ну, вы меня поняли, - шеф поднялся. Поглядел на низко склоненную голову Романа и укоризненно покачал головой, - Торопитесь вы. Подвернулась удача и сразу в великие исследователи охота. А вы как все, поэтапно: сперва статьи, потом кандидатская, книга, докторская, а уж потом придет время великих открытий. А пока оставьте их тем, кто заработал это право годами труда, - и шеф вновь направился к двери. И вновь остановился у порога в ожидании. Роман молчал – что он мог сказать? Тогда сказал шеф:

- Кстати, мне понравилась речь, которую вы тут произнесли, - он махнул рукой в сторону компьютера, - Хотя мне кажется лишним впутывать в серьезное исследование непрофессионалов, поэтому не станем больше вспоминать этого молодого человека, книготорговца… Как там его фамилия – Внук?

- Фамилия Внук? – растерялся Роман, - Ах, вы про Валика? Нет, внук – это, пожалуй, должность.

- Шутите, - утвердительно кивнул шеф, - Рад вашему хорошему настроению, сохраняйте его и дальше. Я не тороплю вас. Но если в течении недели я не получу, скажем так, главную часть открытия, - он похлопал себя по карману с флешкой, - то буду считать, что вы опять не слушаетесь моих советов, и тогда… приму соответствующие меры. Будете уходить, кафедру запереть не забудьте.

Дверь захлопнулась, Роман остался один.

- Интересно, это теперь в моей жизни закономерность такая – стоит мне отыскать выход из лажи, тут же оказывается, что это вовсе не выход, а еще большая лажа? – спросил Роман в пустоту кафедры. Ответом ему было молчание, лишь темными провалами глядели громадные окна. Роман поднялся и принялся бродить по проходу, слепо натыкаясь на кафедральные столы:

- Ну вот, внучок Валик, мы с тобой в одной лодке, - тихо бормотал Роман, - Никто никогда не узнает, что ты нашел пушкинский автограф, о тебе даже упоминать запретили. И со мной будет то же самое, потому как стихотворения у меня нет, и где его искать, я понятия не имею. Господи, ну что они все впились в этого многострадального Пушкина? - Роман готов был завыть.

Сплошные пушкинисты вокруг! А впрочем, все закономерно. Старушонка в белом потому и явилась на их кафедру, что там изучали Пушкина. И Роман влез в темную историю с убийствами потому что Пушкин – его научная тема. Пожалуй, единственная случайность во всей этой пушкинской истории, что его давние знакомые жили в одном доме с убиенной Анной Степановной. Но и в подобном совпадении коренной екатеринославец углядел бы всего лишь привычную для города закономерность. Такая уж особенность у миллионной громады Днепропетровска. Заходишь в незнакомый дом, встречаешься с незнакомыми тебе людьми, а через несколько минут выясняется, что твой лучший друг детей у них крестил, а двоюродный дядя десять лет назад им физику преподавал. Видишь на улице первого попавшегося прохожего и точно знаешь: если поискать – общие знакомые обязательно найдутся. Вполне обычно для города, что милая Танечка со своим никчемным муженьком, любителем пушкинского порно, живут этажом ниже владелицы подлинного пушкинского автографа. Странно как раз, что бабка пошла к ним на кафедру, вместо того, чтобы с Павлом посоветоваться. Он ведь, несмотря на эротический уклон, неплохо в пушкинской теме ориентируется, и Анна Степановна об этом знала. Соседу все же довериться проще, чем совсем неизвестным людям.

А почему, собственно, он решил, что покойная с Павлом не советовалась? Только потому, что Павел ничего об этом не рассказывал? А сам Роман разве трепался о своих поисках? Тут Роману стало так стыдно, что он даже застонал. Вот он-то как раз трепался. Иначе фиг бы шеф про пушкинский автограф дознался. Выдрючивался перед компьютером, великого мэтра изображал! Доизображался.

Роман мучительно посопел, чувствуя, что сейчас для вящего позора он еще и по-детски разревется. Так, не расслабляться, думать, а не хныкать. Вот он приходит к Танечке, вот появляется заспанный Павел… Было же что-то такое сказано, что его тогда насторожило! Он спросил, ходил ли кто к старушке, а Танечка занервничала, на мужа стала странно поглядывать, даже кофе у нее убежал… Нет, раньше, до этого, что-то такое Павел сказал, а он пропустил мимо ушей, не стал задумываться, весь ушел в поиски внука Валика. Так, что ж Павел тогда сказал?

Роман сосредоточился, фраза за фразой пытаясь воспроизвести разговор. Павел говорил о своем знакомстве с Анной Степановной, жалел старушку, а потом спросил, за что, мол, ее. А Роман ответил… Он тогда сказал, что в ее квартире искали ценности. И вот тут… Точно! Роман стремительно вскочил, сдернул куртку с вешалки и едва попадая в рукава, бросился к выходу. Он вылетел на пустынный, словно вымерший ночной проспект и быстро пошел вниз, в сторону серого старого дома на улице Клары Цеткин. Ночная наледь слабо похрустывала под подошвами. Время от времени Роман оглядывался в надежде подкараулить позднюю маршрутку. Он шел, почти бежал и корил себя не переставая. Идиот! Сидеть за одним столом с человеком, в чьих руках как раз и был пушкинский автограф – и не догадаться!

Он должен был сразу сообразить, как только Павел вообще произнес слово «ваза». Будто наяву он слышал, как Павел говорит: «Да какие у нее ценности. Пенсионная книжка? Разбитая ваза?» и видел тошнотворно-праздничный блеск хрустальных осколков возле мертвого тела старухи. Вряд ли ваза всегда была в осколках, вряд ли эти осколки всегда, год за годом, лежали на ковре. Скорее всего вазу расколотил убийца или сама Анна Степановна, в безуспешных попытках спастись. Так почему же Павел назвал вазу разбитой? Откуда ему знать, что она разбита, если, конечно, Танечка не лгала, говоря, что они не ходили к Анне Степановне. Если это не Павел переворошил шкафы бедной бабки в поисках заветного конверта, скрывающего бесценный листок! Если вообще не сам Павел… По Бернарду Шоу: «Кто шляпку спер, тот и тетку пришил!»

Ну если только это Павел… Роман чувствовал, как ярость дурманит голову. Загадочный Рико отлупил, совсем не загадочный собственный шеф – обломал, но уж рисователь пушкинских панталон ответит Роману за всех!

Естественно, маршрутка догнала его уже возле самого дома Павла. Еще и притормаживать стала, надеясь прихватить позднего пассажира. Роман лишь злобно зыркнул на водителя, и свернул во двор. Он в очередной раз споткнулся о развороченный асфальт вокруг открытого канализационного люка – починят они его когда-нибудь? – и остановился. На скамейке возле детской площадки, той самой, где вчера утром – неужели только вчера? – сидели Рико и его спутница, и сейчас тоже виднелась темная, сгорбленная фигурка. И слышался тихий, задушенный плач.

- Танечка? Что случилось, Танечка? Почему ты здесь?

Она подняла мокрое лицо с заплывшими от долгого плача глазами, шморгнула носом и безнадежно ответила:

- Не нашла. Искала, искала, все вокруг оббегала – и не нашла. Ведь я же не знаю, куда он пошел, - и она снова заплакала.

Роман бессильно опустился рядом на скамейку. Он просто чувствовал как ярость выходит из него с тихим свистом умирающего воздушного шарика. Он вытащил сигарету, потом неловко покосился на Танечку и воткнул сигарету обратно в пачку.

- Давно ушел?

Танечка покачала головой.

- Около одиннадцати. И оделся, будто на прием – костюм, галстук, туфли итальянские, он их и не носил никогда, они ему жали.

- Так может он и правда на прием, или в ночной клуб?

- Один? Без меня? Что ты говоришь? – Танечка возмущенно взглянула на Романа. Потом гневный блеск ее глас потемнел, она нервно теребила полу своего зимнего пальто, - А хоть бы и в клуб… Я на все согласна. Лишь бы… – тихо пробормотала она, - Думаешь, я зря волнуюсь? Но ведь ночь, а еще грохот этот…

- Какой грохот?

- Ну как Павел ушел, сразу треск на улице, будто ломают что-то, а потом бух-бух, вроде сваи забивают. Под окнами у нас бухнуло, а потом все слабее и слабее, словно ушло.

- Ушло, - задумчиво повторил Роман, вспоминая ступеньки к квартире Анны Степановны, растрескавшиеся под невыносимо тяжкими шагами, - Не иначе как «Тайд» приходил.

- Какой еще «Тайд»! – снова рассердилась Танечка, - Павел не взял денег! – она резко вскочила, - Разве в клуб ходят без денег!? Да и вообще, что за глупости – не мог он пойти в клуб и мне не сказать, он же знает, что я волнуюсь!

Роман поймал ее за рукав и почти силой усадил обратно на скамью.

- Танечка, - осторожно начал он, - А вообще-то Павел тебе все рассказывал?

Он не столько увидел, сколько почувствовал как жалко и смущенно она улыбнулась.

- Ты насчет Анны Степановны, да? Ну был у нее Павел в ту ночь. Я проснулась, сама не знаю от чего, чувствую, дом прямо трясется весь. Я со сна не соображаю ничего, в коридор выбралась, подошла к двери. А потом мне показалось, что наверху, от Анны Степановны, вроде вскрикнули. И снова по лестнице – бух-бух. Мимо глазка что-то темное проплыло, непонятное. Я не выдержала, Павла растолкала. Все-таки она наша соседка, одинокая женщина. Он пошел проверить, что там с ней – ты же знаешь, какой он храбрый. Его долго не было, а вернулся он совершенно невменяемый.

- В руках у него ничего не было? – быстро спросил Роман.

- Ты что такое говоришь, Роман? Ты что думаешь, Павел мог ограбить мертвую старуху? Павел стал бы брать у нее ее нищие гроши? Или, может, вещи?

- Ну что ты, Танечка, я так совершенно не думаю. Я просто хочу тебе помочь.

- Извини, Рома, я сама не своя. Павел стал такой странный. Велел никому не рассказывать, что он подымался к Анне Степановне. Я думал, он не хочет с милицией разговаривать, но он, кажется, совсем не думал про милицию. Говорил странные вещи, просто бредил. Что мы теперь по-другому заживем, купим все, что я пожелаю, поедем в какие-то невозможные заграницы, я смогу бросить работу, он больше не будет сидеть у меня на шее… Я просила его замолчать, он ведь вовсе не сидит у меня на шее! Но он только смеялся и все время названивал кому-то. Вечером дозвонился и вот – ушел. Нет его и нет. Ты не знаешь, куда он мог пойти?

Роман почувствовал как охотничий азарт снова горячими волнами вспыхивает в крови. Конечно, Павел не стал бы брать у мертвой соседки ни денег, ни вещей, но вот пушкинский автограф… Ради него стоило переворошить шкафы. И похоже, Павел не зря рылся в штопаном старушечьем бельишке.

Хорошо, что большой Днепропетровск на самом деле такой маленький город. Хорошо, что в нем все всех знают. Роман совершенно точно знал, куда Павел мог отнести пушкинский автограф, если желал обратить его в деньги. А Павел желал, уж это несомненно. Значит, он ушел совсем недалеко, через площадь и сквер, к парку Шевченко, туда, где высились громады новых элитных домов. К единственному человеку в городе, который всерьез интересовался Пушкиным и при этом имел достаточно денег, чтобы купить подлинный пушкинский автограф, да еще неизвестного стихотворения. Когда-то этот человек купил у Павла его единственную стоящую картину. Называлась она длинно: «Семья генерала Раевского находит больного Пушкина в доме на Мандрыковке», а изображен на ней был нынешний, современный массив Победа, сменивший старую Мандрыковку. В ярко освещенном окне обычной блочной многоэтажки виднелся хрестоматийно известный пушкинский профиль – курчавая голова и бакенбарды. А по асфальтовой дорожке мимо мусорных баков к подъезду шагало семейство Раевских. Кринолины, шляпки, мундиры, блеск пышных эполет.

Роману эта картина ужасно нравилась, вот он и повесил ее в зале международной конференции пушкинистов, что проводила Романова кафедра. Меценатствовал конференцию как раз тот самый человек, а организовывал шеф. То есть шеф давал ценные указания и любезно порхал вокруг богатого спонсора, а Роман носился бешенной колбасой, выполняя, утрясая и согласовывая все, в том числе и покупку спонсором приглянувшейся ему картины. Но нет худа без добра, личный, закрытый телефон того человека теперь был у Романа в контактах.

- Так ты не знаешь? – спросили сбоку.

Роман чуть не подскочил на месте. Он совершенно позабыл о сидящей рядом Танечке. Ему стало стыдно – у него охотничий азарт, а у нее любимый человек пропал, ей больно и страшно. Он крепко взял Танечку за влажную, холодную руку.

- Иди домой, Танюша, а я кое-что проверю. Я не знаю точно, но я постараюсь найти Павла, честное слово.

- Я с тобой, - быстро сказала Танечка.

Роман покачал головой:

- Нет. Если он пошел туда, куда я думаю, то там серьезный человек, к нему нельзя вот так всей толпой и в растрепанных чувствах.

Танечка испуганно вскрикнула, видно, тут же вообразив Павла в руках мафии.

- Ты не волнуйся, этот человек – он не агрессивный, - поторопился успокоить ее Роман, - Просто серьезный. К тому же Павла у него может и не быть. Иди, пожалуйста, Танечка. Ты Павлу ничем не поможешь, а я… попробую.

Она кивнула и неверными шагами пошла к подъезду. Роман с жалостью смотрел как невыносимо долгими, каким-то старушечьими движениями она нашаривает кнопки замка. Наконец дверь за ней клацнула, закрываясь, и Роман медленно вытащил из кармана старенькую мобилку с треснувшим стеклом. И нашел в списке контактов заветный номер.

Ему ответили сразу, словно ждали звонка.

- Здравствуйте, - Роман вдруг растерялся, не зная, что говорить, - Я… Меня зовут Роман. Вы меня, наверное, не помните. Мы встречались почти год назад, на конференции пушкинистов…

- Почему же, помню. – ответила трубка, - Вы все организовывали.

Роман вдруг испытал мгновенный прилив любви к человеку по ту сторону телефонного провода. Надо же, хоть кто-то заметил! Заметил, что всю работу волок он! Приободрившись, Роман продолжал:

- Извините ради бога, но… Мой друг Павел, художник… Вы еще купили у него картину… Скажите, он с вами ни о чем не договаривался? – и тут же подумал, что подобный вопрос, пожалуй, изрядная наглость. Особенно когда имеешь дело с бизнесменом. Вот сейчас пошлют его… дальше чем видно. И он торопливо добавил, - Ответьте, пожалуйста, это очень важно! – и видно, столько было в его голосе убедительности и мольбы, что после долгой паузы его собеседник пробурчал:

- Я его ждал. Сегодня. Но он не явился.

- И вы о нем ничего не знаете? – осторожно поинтересовался Роман.

В трубке длинно вздохнули.

- Павел мне звонил, - кажется, тот человек тоже испытывал некоторое смущение, - Вроде бы.

Роман молчал, ожидая продолжения. Наконец его собеседник выдавил.

- На мобилке его номер высветился. Только разговаривать он не стал. Я ответил и… молчание. Поймите меня правильно, я… не очень хотел ему перезванивать, ведь это он меня нашел, но… Потом не выдержал. Но мобилка Павла больше не отвечала.

- Ага, - растерянно буркнул Роман. Если то, что он услышал – правда, получается, Павел просто исчез где-то на невеликом пространстве площади и сквера. Но только правда ли это? Покупка пушкинского раритета не та сделка, о которой станут кричать на всех перекрестках.

- Молодой человек, - решительный голос в трубке прервал лихорадочные раздумья Романа, - Если то, с чем шел ко мне Павел, у вас, я готов встретиться.

Роман покачал головой, потом сообразил, что видеть его собеседник никак не может и хрипло выдавил:

- Нет, у меня этого нет.

- Жаль, - голос звучал разочарованно, - Но если этот… скажем так, предмет… вдруг окажется у вас – мой номер вы знаете.

- Да, конечно, - пробормотал Роман. Он понимал, что сейчас должен идти к площади и скверу, но вместо этого застыл, прижав ко лбу прохладный пластик телефона. Тошнотворное предчувствие шевелилась где-то на краешке сознания, но Роман гнал его прочь, одновременно ясно понимая, что не хочет искать Павла. Не хочет его… находить.

- Ну допустим, - с хорошо знакомой безапелляционностью заявили сзади, - Допустим, стихотворения у вас действительно нет. Но теперь-то вы знаете, где его искать?

Роман устало обернулся и уставился в возбужденно-жаждущую физиономию шефа. Ну надо же, как человеку славы и денег хочется! Не случайно ведь он здесь очутился. Небось в засаде сидел, не поленился. Видел, как Романа из университета будто вихрем вынесло. Жаль, он по дороге своими мыслями занят был, не оборачивался, а то наверняка бы шефа засек. Или тот по-шпионски двигался – короткими перебежками, прячась в тени домов? Да ладно, на такое пузо, как у шефа, никакой тени не хватит, все равно торчать будет. Коротко хмыкнув, Роман выбрался из-под козырька таксофона.

- Не рыскали бы вы тут, Иван Алексеевич. Несолидно.

Даже в неверном свете фонаря видно было как лицо шефа налилось дурной кровью. Он открыл рот, намереваясь стереть в порошок обнаглевшего аспиранта, но вдруг замер, а потом захлопнул рот с глухим звуком, с каким опускается крышка чемодана. И на его физиономии даже проступила неуверенная и чуть заискивающая улыбка. Конечно, наорать на подчиненного всегда можно, а тот возьмет, да и взбрыкнет, и не видать желанного открытия, как своих ушей. Нет уж, сперва шеф доберется до стихотворения, а уж потом, только потом – до Романа. Самому Романы шефовы расчеты были ясны, как божий день, но почему-то нисколько не волновали. Он смотрел туда, где, за площадью начинались деревья старого сквера, где даже во тьме золотился купол Преображенского собора. Ему предстояло идти туда, в темноту аллей, зловещих, словно пасть чудовища. Ему предстояло найти Павла. А потом сказать об этом Танечке. Перед этой перспективой все шефовы хитрые расклады были всего лишь ничего не значащей ерундой.

Роман на мгновение прикрыл глаза, собираясь, будто перед схваткой, и двинулся вперед – через трамвайные пути, через площадь, к скверу. Пухлые пальцы шефа ухватили его за локоть.

- Роман, не пытайтесь меня обмануть! – неотвязный шеф мерной трусцой следовал за Романом, - Вам не удастся присвоить себе всю честь открытия! Это стихотворение, оно не ваше! Вы всего лишь знаете, где его искать!

- Знает? О, как мило! Говорил я тебе, Янка, весьма многообещающий юноша!

- Авжеж, прыткий!

Роман не слышал ни шагов, ни движения, будто сама окрестная тьма выпустила Рико и его пепельноволосую спутницу прямо на плиты площади. Они просто вдруг очутились у Романа за плечом, оба в наглухо застегнутых темных куртках и с тяжелыми рюкзаками на плечах, и бесшумно зашагали рядом.

Роман встал как вкопанный. Он и сам не знал, чего в его душе было больше – обреченности или облегчения. Ну вот, все и закончилось. Мафия, спецслужбы или просто маньяки-пушкинисты, сейчас они сделают с ним то же, что и с предыдущими жертвами. Но с другой стороны – мгновение боли, и все! Павла ему не находить, Танечке в заплаканные глаза не смотреть. И шефа, шефа тоже больше никогда не видеть! Но пока еще шеф был рядом:

- Кто это такие, Роман? Ваши друзья?

- Знакомцы, - пепельноволосая Янка зло усмехнулась, а Роман неожиданно для себя усмехнулся ей в ответ, подумав, что в обтягивающих черных брючках она выглядит даже эффектнее, чем в облике элегантной дамы.

- Попросите их оставить нас, - раздраженно потребовал шеф, - Мы заняты, мы работаем.

- Изволите ли видеть, сударь, мы тоже работаем, - грассируя сильнее, чем обычно, процедил Рико. Видно было, что шеф не нравится ему также сильно, как он – шефу.

Во второй раз за последние десять минут шеф готов был взорваться, и сдержался. Не добился бы он ни профессорства, ни должности завкафедрой, если бы нутром не чуял, с кем можно давать волю темпераменту, а с кем не следует. От Рико же исходила такая спокойная, безусловная уверенность, что хамить ему поостерегся бы и более отважный человек.

- Да поймите же, речь идет о культурных ценностях, интересных только профессионалу! – шеф изрядно волновался, неожиданные, и похоже, весьма опасные конкуренты начали пугать его.

- Вы ошибаетесь, милейший, - обронил Рико, - Речь идет об опасности. Справиться с которой способны только профессионалы. А вы что стали, юноша? Извольте продолжать движение!

- Куда? – изумился Роман. Им что, для расплющивания жертвы площади мало или они случайных свидетелей опасаются? Так, может, они тогда и шефа придавят? То-то удача для следующих поколений аспирантов!

- А вот куда двигались, туда и продолжайте, - склочно потребовал Рико.

- Шагай соби, хлопче, а мы компанию составим, - добавила Янка.

- Что за крайняя невоспитанность! Да поймите же, мы не нуждаемся в вашей компании! – кипятился шеф.

- Замолчите, вы! – с досадой прикрикнул Роман. Голые ветви деревьев пропускали неверный свет далеких фонарей, но в простирающейся перед ним аллее было темно, словно там жил собственный, только ей присущий мрак. Роман с тоской глянул влево, на открытое пространство мемориального кладбища, потом так же тоскливо покосился вправо, где сквозь сплетение ветвей виднелась старая военная техника на открытой площадке перед диорамой «Битвы за Днепр». Но обманывать себя не имело смысла, он слишком давно и хорошо знал Павла. Тот всегда, принципиально ходил короткой дорогой, срезая все возможные углы. Наверняка вместо освещенного обходного пути он выбрал короткую темную аллею. Роман вздохнул и медленно ступил под сень ветвей.

Он шел, настороженно оглядываясь по сторонам, но все равно, чуть было не прошел мимо. Темная груда на краю аллеи была почти не различима. В руках Рико вспыхнул мощный фонарь, усач молча склонил голову и перекрестился – двоеперстным католическим крестом.

Павел лежал на спине и лицо его было искажено гримасой ужаса. Окрашенные кровью зубы жутко белели между мучительно раскрытых губ. Присохшая кровавя струйка тянулась из угла рта за ворот куртки.

Роман присел на корточки рядом с телом и преодолевая страх и отвращение, потянул молнию на куртке Павла.

- Что вы делаете? – возмущенно взвизгнул шеф, - Как вы можете?

- Оставьте его, - коротко буркнул Рико, и передвинул фонарь так, чтобы Роману было лучше видно.

Под курткой у Павла действительно оказался темный вечерний пиджак и сорочка с галстуком. Бедняга, он очень хотел произвести впечатление на покупателя. Кончиками пальцев Роман развел в стороны полы пиджака и намертво прикусив губу, потянулся к пуговицам рубашки.

- Та не мучай сэбэ так, - Янка присела рядом, и со сноровкой старого патологоанатома принялась расстегивать пуговицы. Кончик ее толстой пепельной косы скользил по груди мертвеца. – Ну той що, довольный? – она распахнула на Павле рубашку.

Роман смотрел и понимал: то, что лежало перед ним, уже не было человеческим телом. Это был мешок беспощадно переломанных костей. Поперек груди, словно перевязывая этот мешок, проступала темно-бордовая полоса.

- Будто передавили чем-то, - заметил шеф. От его возмущения не осталось и следа, даже очки поблескивали любопытно.

Роман бешено глядел на Рико:

- У него жена осталась. Она весь вечер вокруг дома бродит, все надеется его найти. Пьяного, избитого, какого угодно, лишь бы живого! Ей шаги мерещатся…

- Тяжелые, гулкие? – быстро спросил Рико. – Ну отвечайте же – жена покойного слышала тяжелые гулкие шаги? Она сможет определить, с какой примерно скоростью они перемещались?

- Вы с ума сошли! – Роман уже орал, - У вас совесть есть?

Рико успокаивающим жестом коснулся плеча Романа:

- Поверьте, молодой человек, самое страшное из проклятий – приходить вот так, слишком поздно! Но если мы не разберемся, будут еще жертвы…

- Прекратите морочить мне голову, - теперь Роман уже не кричал, он ненавидяще шипел, - Вы убиваете людей ради клочка бумажки…

- Как вы смеете! – крикнули все трое: Янка, Рико и шеф. Только повод для возмущения у них был разный.

- Как вы смеете называть пушкинский автограф клочком бумажки? – вопил шеф, - Я начинаю подозревать, что вы не столь уж профессиональны, Роман!

Но Роман не обращал внимания на шефа. Он смотрел лишь на высокомерно вздернутый подбородок Рико:

- Вы меня с кем-то путаете, юноша. Давленные сливы, давленная картошка, давленные люди одинаково не в моем вкусе.

Роман перевел взгляд на багровую полосу на теле Павла. И вдруг все, что он видел, слышал и узнал за последние два дня сложилось в единую картину – абсолютно логичную, абсолютно невероятную.

- Его не передавили, - прошептал Роман, - Его обняли! Шаги, растрескавшиеся ступени, и теперь – это! Проспер Мериме!

- Какой еще Проспер Мериме? – брюзгливо спросил шеф.

- Бог мой, да рассказ Мериме! Ну помните, где парень надел кольцо на палец статуи Венеры, а ночью она пришла и обняла своего жениха! – и Роман ткнул в пересекающую грудь Павла полосу, - Это не вы! – он ошеломленно поглядел на Янку и Рико, - Это вовсе не вы всех убивали! Это все статуя, пушкинская статуя! Памятник Екатерине! Медная бабушка!

Губы Рико под полоской усов искривились в усмешке:

- Certes*. Давай простим его, Янка. За храбрость. Люди редко осмеливаются на подобные догадки.

- Меня вы тоже удивляете, Роман! Похоже, научная работа оказалась для вас слишком большим напряжением. При чем тут Проспер Мериме и статуя? Мы, кажется, разыскиваем стихотворение Пушкина. А кстати, вот и оно. - и прежде чем кто-то успел его остановить, шеф нагнулся, и из внутреннего кармана распахнутого пиджака покойника выхватил старинный пожелтевший конверт.

- Какое замечательное мгновение, - почти сладострастно промурлыкал шеф и его пухлые пальцы скользнули внутрь конверта.

- Не открывайте! Не откры… - крикнул Роман, но было уже поздно. Дрожащими от нетерпения руками шеф развернул спрятанный в конверте листок. Роман успел увидеть неровные ряды выцветших строк, небрежно выведенную дамскую ножку в уголке…

Гулкий медный звон пронесся по аллее. Тяжелая крышка канализационного люка глухо свистнула, проносясь над их головами.

Из открытого зева люка медленно вздымался бронзовый императорский венец.

Роман сам не понял, почему он не бросился бежать, почему шагнул вперед, становясь между Рико и Янкой. Втроем они напряженно вглядывались в нереальное, нечеловечески жуткое зрелище – бронзовая женская голова, торчащая из канализации.

- Прекратите! Прекратите немедленно! Что это? Что? – за их спинами истошно завизжал шеф.

- Не кричите, - оборвал его Роман, - Видите, бомжует императрица, - ему было страшно и почему-то весело. Мир обрел необыкновенно яркие и отчетливые очертания.

- Достоинство монарших особ – не повод для шуток, юноша, - отрезал Рико.

Роман лишь хмыкнул, пляска адреналина в крови продолжалась. Асфальт вокруг люка начал вспучиваться, ломаясь под давлением бронзовых плеч статуи.

- Бежать будем? – деловито спросил Роман.

- Сенс? – поинтересовалась Янка. Она стряхнула с плеч рюкзак и совершенно хладнокровно принялась извлекать детали из металла и пластика.

- Ну-у, она сперва вон там, на аллее перед собором стояла, а потом на площади, напротив Горного университета. Ареал ограниченный. Может, она за него не выйдет?

- Оригинальная догадка, молодой человек. Но, увы, в корне неверная. – Краем глаза наблюдая, как взломав асфальт, бронзовая императрица воздвигается все выше и выше, Рико свинчивал между собой поданные Янкой детали, - Против подобных големов известно только два метода. Нарушить целостность самого голема… то есть разбить, разрезать, взорвать, отпилить любую деталь. Либо уничтожить активатор.

- Активатор – это, в смысле, стихотворение? – Роман оглянулся на шефа.

- Нет! – нервно дернулся шеф и быстро сунул конверт в карман, - Не дам! – и на всякий случай прижал карман рукой.

- Так и нужды ж нет, – согласилась Янка, - Полковник навить просил и статую поберечь – у него до оригинала збереглыся теплые чувства.

- Уж как доведется, - с сомнением покачал головой Рико, - Големы – они, конечно, медлительные, да и умом не блещут, но все же бронзовый голем – не глиняный, и даже не мраморный. Там-то все просто: вон, Венеру Милосскую – по пальчикам кувалдой тюк, и отлично: хоть поэмы ей посвящай, хоть рэп исполняй! – Рико закончил сооружать свою сложную конструкцию и в руках у него оказалась некая помесь газосварочного аппарата с огнеметом времен второй мировой. Янка присоединила гибкую трубку аппарата к спрятанному в рюкзаке Рико баллону. Усатый повел плечами, проверяя, надежно ли сидит снаряжение, удовлетворенно кивнул и добавил, - Ничего, в самом крайнем случае из любой статуи можно сделать миленький бюст. Тем паче, что бюст у нее и впрямь – миленький!

- Пхе! – презрительно фыркнула Янка.

Статуя была видна уже по колено. Она лишь ненамного превышала человеческий рост, но казалась гигантской, подавляющей. Роману чудилось, что пустые бронзовые глазницы глядят прямо на него, а пальцы простертой левой десницы неумолимо тянутся к его горлу:

- Чего же вы ждете? – нетерпеливо вскричал он.

- Рано, - сквозь плотно сомкнутые губы выдавил Рико, - Опять в канализацию уйдет. – он пристроил раструб аппарата на сгиб локтя, – Пусть вылезет целиком.

Словно услышав его пожелание, статуя дернулась вверх. Складка бронзового одеяния коснулась асфальта.

- Пора! – гаркнул Рико и во мраке аллеи ослепительно вспыхнула искристая дуга пламени. Нацеливаясь пылающим раструбом на простертую левую ладонь статуи, Рико прыгнул…

Но статуя оказалась быстрее. Воздух раздался под напором бронзового тела, и она метнулась вперед. Мимо Романа, мимо Янки с Рико – прямо к шефу. Струя пламени из аппарата Рико лишь бессильно лизнула бронзовое бедро. Истошно взвизгнув, шеф рванулся прочь, стараясь спрятаться Роману за спину.

- Отстань от меня! Фу! Фу! – вопил он.

- Сударь, императрицы не знают команды «фу»! – расхохотался Рико и Роман неожиданно почувствовал, что он понимает и этот смех, и это неистовое веселье, охватывающее в минуту опасности.

Промахнувшись, медная бабушка остановилась и принялась медленно, всем телом поворачиваться. Ее бронзовые глаза были неподвижны, но мечущиеся по аллее люди ощущали, как взгляд чудовища шарит по ним. Вот он уперся в круглое, дрожащее от ужаса лицо шефа. Императрица нашла свою цель.

- Чего она ко мне привязалась? Что ей надо? – завизжал несчастный завкафедрой.

- Дама желает свой мадригал! – крикнул Рико. Повинуясь движению ловких пальцев, пламя в его аппарате чуть пригасло и Рико мягким кошачьим шагом двинулся в обход статуи, намереваясь подобраться поближе, пока императрица занята погоней за шефом. Увы, шефа не интересовали расчеты Рико.

- Она хочет стихотворение? – завопил он, - Так заберите, заберите его, оно мне не нужно!

В руку Романа ткнулась бумажка. Он изумленно глянул. В его кулаке был зажат измятый старинный конверт. И тут же бронзовая громада ринулась на него. Неподвижное лицо с навеки запечатленной на губах милостивой улыбкой нависло над ним.

- Кувырок! – крикнул Рико, и Роман автоматическим, почти невольным движением выкатился из-под статуи. Теперь медная бабушка оказалась между ним и Рико. Она жутко разворачивалась всем телом – туда-сюда - не упуская из виду ни пылающий аппарат в руках Рико, ни стихотворение в кулаке у Романа.

- Спрытна яка! – с тревогой заметила Янка. – Та ще и надто розумна!

- Она и при жизни была такой! – откликнулся Роман. Не спуская глаз со статуи, он пятился к выходу из аллеи. Рико скомандовал:

- Беги к площади, там простора больше!

Роман повернулся и побежал, а через мгновение за его спиной гулко загрохотали бронзовые шаги. Тяжкий топот становился все ближе, ближе, на него пахнуло неистовым жаром горячего металла, в спину словно саданули раскаленным металлическим штырем. Роман рухнул на четвереньки, зажмурил глаза, предчувствуя хватку бронзовых пальцев…

Живые человеческие пальцы коснулись его накрепко стиснутого кулака. Роман глянул на свою ладонь – конверта не было. Рико уже бежал прочь, а то, что приближалось сзади, пронеслось мимо, оставив задыхающегося Романа лежать на ледяных плитах площади.

Роман поднял голову. Рико пятился, бронзовая статуя надвигалась на него. Конверт мешал, Рико ткнул его за отворот рукава… Этой секунды императрице оказалось достаточно. Она развернулась всем телом и пальцы бронзовой руки ударили по нацеленному на нее аппарату. Рико отчаянно закричал, зажимая окрасившуюся кровью кисть, а его аппарат, обрывая связывающую с баллоном трубку, отлетел прочь. Статуя надвинулась на скорчившеюся от боли жертву, она теснила Рико к выходящей на площадь стене исторического музея. Роман крикнул:

- Прячься за Яворницкого! За памятник давай!

Недолго думая, Рико рванул к невысокому бронзовому мужичку в запорожских шароварах – памятнику одному из основателей исторического музея Дмитру Яворницкому – и втиснулся между ним и стеной музея.

Императрица замерла, нерешительно глядя на склоненную голову бронзового собрата.

Между двумя статуями мелькнул стремительный силуэт. Императрица с глухим скрежетом повернулась. Янка стояла неподалеку, и в желтых моргающих огнях светофоров хорошо был виден старый пожелтевший конверт.

- Ты обезумела, Янка! – крикнул Рико.

- До биса, вона мэни надоела, - ответила та и дразнящим движением подняла конверт над головой, - Иди сюды, курва медна, немецка!

Роман вскинул руки к ушам, потому что императрица закричала. В этом крике неистовый гнев оскорбленной монархини сливался с боем тысяч колоколов, и яростным метанием огня в плавильной печи, и буханьем литейного пресса. Потом статуя повернулась и мерно зашагала вслед за осмелившейся оскорбить ее козявкой. А козявка словно бы задалась целью окончательно разозлить бронзовую царицу. За какую-то долю мгновения Янка метнулась к памятнику Ломоносова – памятников старой Октябрьской площади было не занимать – легко взбежала по ступенькам постамента и остановилась, издевательски помахивая бумажкой.

Императрица снова взревела и зашагала по ступеням. Одним прыжком Янка соскочила с постамента и смазанной тенью пронеслась вдоль бульвара, туда, где вдалеке виднелся поднятый на пьедестал старый танк. Но медная бабушка не сразу последовала за ней. Она на мгновение замерла, и вдруг ее вытянутая рука с силой ударила в гранит, так что бронзовая фигура Ломоносова содрогнулась.

- Чего она бесится? – деловито поинтересовался у Романа выбравшийся из-под защиты Яворницкого Рико. Он уже подобрал свой аппарат.

- Вообще-то, это ее постамент. Она здесь раньше стояла, - пояснил Роман, торопливо помогая подсоединить трубку к баллону.

- Что ж, у мадам резонный повод для возмущения. – Рико нажал кнопку, выпуская искрящую дугу, и недовольно поморщился, заметив какой слабой и неровной она стала, - И нам лучше – с такими эмоциями ее величество быстрее разогреется до точки плавления. За ней!

Они мчались по бульвару – впереди Янка, следом разъяренная бронзовая императрица, а позади Роман и Рико. Краем глаза Роман успел заметить, что за ними осторожной трусцой поспешает шеф. Роман мимолетно удивился – надо же, не сбежал, - но потом ему сразу стало не до профессора.

Янка выскочила на широкий перекресток, повернулась навстречу настигающей Екатерине и принялась медленно пятиться, пока не уперлась спиной в высокий пьедестал старого победного «Т-34». Увидев, что оскорбительнице бежать некуда, статуя в третий раз взревела – теперь уже торжествующе.

Роман ясно видел лицо Янки. Страха на этом лице не было, оно было торжественным и строгим. И так же торжественно и строго Янка показала статуе язык.

И тогда неподвижная рука медной бабушки вдруг шевельнулась, пять бронзовых пальцев распрямились с металлическим скрежетом и хищно потянулись к девушке… Струя искристого огня вонзилась в запястье императрицы, восторженно вопящий Рико повел своим аппаратом, взрезая плавящуюся бронзу… И вдруг ослепительный фейерверк огненной дуги, дернулся и… погас. Аппарат тихо шипел в руках Рико, время от времени выбрасывая коротенькие, безобидные язычки пламени.

Мертвая хватка бронзовых пальцев сомкнулась вокруг груди девушки.

- Ты не можешь! Не смиешь! – отчаянно кричала Янка. Она бессильно билась в кольце медных пальцев, окрашивая металл кровью из разбитых кулачков.

Роман поднырнул императрице под локоть, и одним быстрым движением выдернул причину всех несчастий – старый желтый конверт – из руки Янки. И прыгнул в сторону.

- Эй, бабка бронзовая, стихотворение у меня!

Но императрице уже было не до стихотворения, теперь у нее с Янкой были личные счеты. Бронзовый кулак продолжал сжиматься, Янка страшно закричала.

И тогда Роман сделал единственное, что оставалось. Он выхватил из кармана зажигалку. Язычок синего пламени лизнул угол старого пожелтевшего конверта и тот занялся враз, весело, как вспыхивают свечи на именинном торте. Роман изо всех сил старался не думать о корчащихся в огне бесценных строчках. Он лишь смотрел как черное кружево горелой бумаги бессильно опадает на мокрый асфальт.

Послышался долгий протяжный вздох, так вздыхает при первом толчке раскачиваемый медный колокол, и наступила тишина. Статуя стояла абсолютно неподвижно, как и положено любой уважающей себя медной статуе. От своих собратьев она сейчас отличалась одним – в крепко сжатом кулаке ее вытянутой руки, бессильно свесив голову, болталась пепельноволосая девушка.

- Ignis locutum, causa finita*. - пробормотал Рико и сел прямо на асфальт, устало привалившись к еще теплому боку медной бабушки.

Тело Янки пронзила длинная дрожь… и она судорожно закашлялась. Обтерла рот, а потом горестно оглядела оставшуюся на ладони полоску крови:

- Здаеться, у мэнэ ребро сломано. А може и два. - Янка взбрыкнула ногами, пытаясь вывинтиться из императорского кулака, подергала статую за намертво застывшие пальцы. - Да помогите ж выбраться, панове!

- Извини, mon cherie, ничего не получится! – злорадно сообщил Рико, - Монаршая длань – это серьезно. Сидеть тебе у ее величества в кулаке, пока полковник чистильщиков не пришлет. Тогда, может, выпилят. Или так увезут. – Рико принялся набивать номер на мобилке, - Все кончено, надо прибрать. – бросил он в трубку и уже пряча мобилку в карман куртки, назидательно заметил, - Я бы тебе как при Конвенте: «Point de grace, point de quartile»*. Сто лет уже твержу, укроти свой язычок, Янка! Оскорблять наших э-э …клиентов – смерти подобно! Из-за тебя нашему молодому другу пришлось пушкинский раритет жечь!

- Что? – будто раненый бизон взревел у Романа над ухом. Его рванули за локоть и пухлые пальцы принялись бесцеремонно ощупывать его карманы, - Этого не может быть! Нет! Только не это! Вы не могли..! Где стихотворение? Где конверт?

Глядя в налитое кровью лицо шефа Роман виновато развел руками и посмотрел на асфальт, где у его ног валялись обгоревшие клочки. Отчаянно взвыв, шеф рухнул на колени и принялся лихорадочно перебирать жалкие останки своего блистательного будущего, но они лишь рассыпались в его руках черным пеплом.

- Вы его сожгли!

- Но вы же сами сказали, что он вам не нужен! – пробормотал Роман. Сегодня старая площадь слыхала много страшных криков, но вопль, исторгнутый из шефовой груди, пожалуй, превосходил все.

- Сожгли! Вы! – прянув с колен, шеф подскочил к Роману и вцепился ему в горло.

- Так что же, пусть бы эта нечисть раздавила девушку? – с трудом оторвав от своего горла неожиданно цепкие пальцы, Роман отбросил шефа прочь.

- Да хоть десять, хоть сто девушек! – брызгая слюной, шеф надвигался на Романа, - Я доверил вам творение гения! – похоже, шеф уже успел напрочь позабыть как лихорадочно спешил отвязаться от этого самого творения, - Вы должны, вы обязаны были сберечь его! Из-за вас все мои надежды – в пыль! В черный пепел! Вы-ы! – шеф потряс кулаками перед лицом Романа. – Я вас… уничтожу! Из университета – вон! Грант ваш американский – другому! Найдем как! Диссертация вам? Вот вам диссертация! – и под нос Роману ткнулась пухлая фига, - Сортиры мыть будете! Вы-ы! –шеф еще раз потряс у Романа перед носом кулаками и пошатываясь, побрел по бульвару, - Вся жизнь, вся жизнь – пепел! Уничтожу! – рыдающе донеслось до них и стихло.

- Что, может? – сочувственно поинтересовался Рико.

- Обязательно! – с полной уверенностью кивнул Роман и вот тут ноги перестали его держать. Они просто предательски подломились в коленях, Роман плюхнулся рядом с Рико и уткнулся лицом в ладони.

- Кстати, хотел поинтересоваться, юноша: как вы догадались, что за памятником этого вашего Яворницкого можно отсидеться? – Рико говорил фальшиво-бодрым тоном, каким обычно говорят с безнадежно больными.

- Когда в 24-м году ее, - Роман похлопал статую по медному бедру, - сбросили с пьедестала, настоящий, живой Яворницкий ее спрятал.

- Как мило! А если бы бронзовая мадам оказалась неблагодарной – меня бы уже давно расплющило?

- Но ведь не оказалась же. В конце концов, Яворницкий из-за нее жизнью рисковал. Лучше бы он ее своими руками в печку затолкал! И откуда она взялась на наши головы?

- Откуда все они берутся, - небрежно пожал плечами Рико, - Феномен оживления статуй давно известен, вспомните хотя бы Галатею.

- Галатея людей в лепешку не давила!

- Да что вы, юноша, эта барышня половину Афин разнесла, пока ее пращами не раздробили. Скульптора потом родственники убитых на части разорвали, и воля ваша, я не могу их слишком осуждать. Думать все же надо, когда третий элемент добавляешь.

- Третий элемент?

- Ну посудите сами. Элемент первый – личность того, кто позирует, особенно если это мощная, значимая личность. Добавьте талант скульптора – и вот два элемента сошлись. Публика восхищается – ах, гениальное творение! А в нем просто уже тлеет огонек псевдо-жизни. Достаточно ввести третье, равное по силе воздействие – и все, пошагал голем. Для Галатеи третьим элементом было плотское вожделение ее создателя, а для вашей красотки, - Рико тоже похлопал статую по бедру, - посвященное ей стихотворение Пушкина.

- Нет, погодите, не сходится, - Роман помотал головой, - Если все так, то Пушкин же «Медного всадника» написал, а памятник Петру как стоял…

Дружное «о-о-о!», выданное Рико и Янкой, заставило Романа оборвать свою речь.

- «Медный всадник» и памятник Петру! – почти простонал Рико, - Так это же хрестоматийный пример, юноша! Знаете ли вы, что натворила в Петербурге изысканная фантазия гения? Описал он погоню монумента за человеком, и что же? Каждое наводнение, да что там – каждый паводок растерзанные, растоптанные тела молодых мужчин! И всех, строго по Пушкину, звали Евгениями! Имя Евгений стало смертным приговором! Группа Якова Брюса почти вся полегла, пока они этот шедевр Фальконе скрутили!

- Наша статуя ще не самая страшная, - Янка повозилась, удобнее устраиваясь в медном кулаке, - У нее хоть коня нема.

- У мсье Пушкин… - делая ударение на французский манер на последний слог, продолжал Рико, - …сложные отношения с монументальной скульптурой. То у него «Каменный гость» заглядывает на огонек по приглашению, то бронзовые гости – без оного. Монархи, им все позволительно… - он звучно щелкнул ногтем по еще теплому боку статуи, - Хотя должен заметить, мадам и месье, что в целом с Александром Сергеевичем нам еще весьма повезло.

- Чем же это?

- А тем, что когда он написал «Я памятник себе воздвиг…», то на наше счастье, не забыл добавить – «нерукотворный». Не будь этого единственного, столь нужного слова, сейчас бы за нами гонялись все бюсты и памятники Пушкину. Не исключено, что вместе с вот этим самым танком!

Роман поднял глаза к пьедесталу, на котором возвышался старый грозный танк. В неверном свете фонарей четко просматривались табличка: «Памятник Пушкину».

А когда Роман, наконец, оторвал взгляд от завораживающей надписи, рядом с ним никого не было: ни Рико, ни Янки, ни медной бабушки. Он сидел один, на асфальте, у памятника генерал-лейтенанту Ефиму Григорьевичу Пушкину, чей танк в 43-ом году первым ворвался в освобожденный город.

* Я кончил (лат.)

* Конечно (лат.)

* Огонь сказал свое слово, дело закрыто. (лат.)

* Ни милости, ни пощады (франц.)

АВТОРЫ БУДУТ ОЧЕНЬ, ОЧЕНЬ РАДЫ ЛАЙКАМ, РЕПОСТАМ И ПОДПИСКЕ!

Content

Хроники провинциальной инквизиции. Медная бабушка

Хроники провинциальной инквизиции. Медная бабушка