Оксана Саидовна Мутиева

Повседневность дагестанской женщины. Кавказская война и социокультурные перемены XIX века

Гендерные исследования

Оксана Мутиева

Повседневность дагестанской женщины

Кавказская война и социокультурные перемены XIX века

Новое литературное обозрение

Москва

2024

УДК [316.346.2-055.2](091)(470.67)«18»

ББК 63.3(2Рос.Даг)-284.3

М91

Редактор серии М. Нестеренко

Ответственный редактор:

доктор исторических наук, профессор Н. Л. Пушкарева

Рецензенты:

доктор исторических наук, профессор М. А. Текуева,

доктор исторических наук, профессор Н. Н. Гарунова,

кандидат политических наук С. В. Сиражудинова

Оксана Саидовна Мутиева

Повседневность дагестанской женщины: Кавказская война и социокультурные перемены XIX века / Оксана Саидовна Мутиева. – М.: Новое литературное обозрение, 2024. – (Серия «Гендерные исследования»).

Кавказская война оказала огромное влияние не только на политическую судьбу региона, но и на повседневный быт проживающих в нем народов. В своей книге Оксана Мутиева исследует влияние этого конфликта на внутрисемейную и общественную жизнь дагестанских женщин. Как в ходе Кавказской войны изменились их привычки и поведение, личный, социальный и правовой статус? С какой целью и в каких формах женщины принимали участие в военных действиях? Как повлияли на их положение общероссийские реформы середины и конца XIX века? Опираясь на самый разнообразный материал – от правовых актов и эго-документов до фольклора и местной прессы – автор исследует опыт местных женщин, вынужденных адаптироваться к острому политическому и военному кризису в регионе. Героини этой книги – это и рядовые дагестанки, и представительницы семей кавказской администрации, жены военных и государственных чинов, волею судеб ставшие участницами тех событий. Оксана Мутиева – доктор исторических наук, профессор кафедры отечественной истории Дагестанского государственного университета.

В  оформлении обложки использованы фрагменты картины Ф.  Рубо «Пересекая реку» и  акварели Г.  Гагарина из книги «Костюмы Кавказа» (Париж, 1840).

ISBN 978-5-4448-2423-8

© О. С. Мутиева, 2024

© Д. Черногаев, дизайн обложки, 2024

© ООО «Новое литературное обозрение», 2024

Введение

Быт народов Кавказа находился в фокусе ученых в течение двух веков, но исследование женского быта было тематизировано лишь недавно.

Изучение женской истории и гендерной антропологии предполагает исследование женских повседневных практик прошлого, их особенности и отличительные черты, механизмы передачи традиционного и адаптации к новому. Антропология женской повседневности требует особого эмпирического материала, применения специфических приемов и методов анализа.

Российской антропологии очевидным образом недостает исследований по истории женской повседневности народов Кавказа. Поэтому обращение к быту дагестанок, сложившемуся полтора века назад в условиях социально-политического кризиса региона, Кавказской войны и буржуазных реформ второй половины XIX века, позволит выявить специфику обыденности женской части дагестанского социума, очертить особенности и тенденции развития женских общностей (семейных, родовых, дружеских) у народов Дагестана.

Можно проанализировать, как под влиянием военного фактора и политико-административных изменений трансформировались в ходе и после войн привычки и социальное поведение, личный и общественный статус женщин, содержание их повседневного быта, внутрисемейных и общественных отношений. Без такой оценки невозможно объективно понять современные перемены в жизненном укладе людей, равно как понять место и роль «женского вопроса» в нынешних дискуссиях в Дагестане.

Изучение быта дагестанок – тема, присутствовавшая в работах российских и зарубежных бытописателей уже в XIX веке. Много интересного, разнохарактерного материала о жизни и быте (в том числе женском) дагестанских народов содержится в трудах И. Н. Березина, Д. И. Свечина, А. П. Берже, Н. П. Глиноецкого, П. Г. Пржецлавского, П. С. Петухова, Н. И. Воронова, А. Захарова, Н. Львова, Н. С. Семенова, П. Ф. Свидерского, А. К. Сержепутовского, В. В. Лиль-Адама, И.‑Г. Гербера, К. Ф. Гана и др.[1] Главный пробел в их публикациях – неизученность влияния военного фактора и военно-политических событий, равно как административных и социальных реформ, на женскую повседневность исследуемого периода. Имеющиеся в этих работах сведения о женщинах носят фрагментарный характер, даются в контексте общих данных. Женский быт даже мирного времени никогда не был в центре интереса советской и постсоветской исторической и этнографической науки. Тем более не исследован вопрос о превращении экстремального в привычное, повседневное, рутинное. Настоящее исследование призвано восполнить данный пробел.

Его объектом являются женское население Дагестана с первой четверти до конца XIX века, представительницы всех национальностей и конфессий, разного социального положения, чья жизнь подверглась влиянию военных событий и общественных реформ второй половины XIX века. Это не только рядовые дагестанки, но и представительницы семей кавказской администрации, жены военных и государственных чинов, волей судеб ставшие участницами событий того периода.

Предметом исследования является женская повседневность в годы Кавказской войны в Дагестане и вообще в пореформенный период, влияние военного фактора на трансформацию социально-экономического и правового положения женщин, женское восприятие экстремальной жизни, женский опыт участия в военных событиях, приобщения к политической жизни, динамика изменений менталитета и моделей поведения женщин.

Рабочей гипотезой исследования является предположение о том, что обстоятельства экстремальности, выхода за привычные рамки повседневной жизни воспринимались женщинами региона как неизбежность и данность, которая требовала привыкания и совладания с ситуацией. Поэтому цель – выявить воздействие фактора войн и социальных реформ на повседневную жизнь женщин Дагестана.

Мы сформулировали конкретные задачи, выходящие за рамки собственно этнологического исследования и расширили их до исторических:

1) выяснить, как социально-политический кризис, вызванный Кавказской войной, повлек изменения в политической, социально-экономической и духовной сферах дагестанского общества наложили отпечаток и на женскую повседневность;

2) реконструировать повседневную жизнь дагестанок в условиях военных лихолетий, изучить трансформации женского труда, изменения во внутрисемейных отношениях, проанализировать личный социальный статус отдельных представительниц дагестанского социума, взаимоотношения образованных дагестанок с властями. Не меньшее значение имеет выявление паттернов эволюции этнокультурных традиций и ментальности под влиянием военного фактора;

3) проанализировать мотивы и формы участия женщин в политической жизни в годы и после Кавказской войны; роль женщин в межкультурных коммуникациях, модели их отношений с властью;

4) проанализировать влияние буржуазных реформ на развитие женского светского образования и на интеграцию женщин в профессиональную деятельность;

5) проанализировать специфику женского труда в условиях капиталистической модернизации; трансформацию женских домашних ремесел и промыслов в пореформенный период;

6) проанализировать общую эволюцию правового положения женщин в контексте реорганизации правовой системы Дагестана; опыта сопротивления пенитенциарной системе и обретения женщинами навыков защиты своих прав.

Конкретный список решаемых в данном исследовании задач включает характеристики:

1) самих женских повседневных практик в Дагестане в мирное время с учетом локальных и этнокультурных традиций дагестанских народов;

2) воздействия военного фактора на трансформацию повседневных занятий женщин, новых трудовых женских практик, особенностей эксплуатации женщин имаматом и русской администрацией в годы квартирования военных гарнизонов;

3) своеобразия брачно-семейных отношений в контексте обстоятельств военного характера, их изменений;

4) трансформаций социального поведения женщин при воздействии военного фактора на эмансипацию женщин и изменение их менталитета; традиционных обычаев и нравственно-этических норм; эволюции культурного досуга женщин в контексте модернизации общественной жизни;

5) специфики социальной поддержки женщин со стороны государства и общества, равно как форм социальной поддержки вдов и их семей со стороны российского правительства и имамата, выявление критериев и механизмов оказания помощи;

6) опыта участия женщин в оборонительных сражениях;

7) опыта адаптации женщин к экстремальным условиям военного времени; реакции общества на участие женщин в военных действиях, в том числе особенностей поведения матерей в осадных условиях, отношения женщин к практикам пленения детей, к собственной возможности оказаться в плену, участия женщин в судьбах детей-аманатов.

Хронологические рамки исследования охватывают период с 1817 года до конца XIX века. Нижняя хронологическая грань исследования соотносится с началом Кавказской войны (1817–1864) и назначением главнокомандующим кавказским краем генерала А. П. Ермолова. С него началось активное наступление России на Северном Кавказе. Данный временной отрезок характеризуется многолетним сопротивлением горских народов Дагестана вхождению в состав Российской империи и расширением русского влияния на Кавказе. Окончание Кавказской войны совпало с проведением в Дагестане множества административно-судебных и экономических реформ, определивших ход его дальнейшего социально-экономического и культурного развития. Верхняя хронологическая грань связана с началом капиталистической модернизации Дагестана. Именно этот период отмечен изменением образа жизни всех социальных слоев и этносов, проживавших на его территории и, следовательно, новый этап в повседневной жизни дагестанских женщин.

Территориальные рамки исследования определены в соответствии с историческими границами расселения дагестанских народов, в пределах которых развивалась соответствующая этнокультурная традиция в XIX веке. В границах имамата мы рассматриваем весь Нагорный Дагестан, на населении которого существенным образом сказались последствия войны и шамилевского правления. В то же время, учитывая, что реформами был затронут весь Дагестан, мы рассматриваем не только население Дагестанской области, но частично и Терской области (Кизляр, Хасавюрт, Засулакскую Кумыкию).

Автор выделил несколько тематических групп историографии, дающие возможность детально осветить круг проблем данного исследования.

В дореволюционной историографии (XIX в. – 1917 г.), в трудах военных историков, свидетелей и участников Кавказской войны Д. А. Милютина, Д. И. Романовского, Н. Ф. Дубровина, А. Л. Зиссермана, В. А. Потто, Р. А. Фадеева, Л. А. Богуславского, С. Н. Шульгина, К. И. Прушановского и др.[2], в контексте описания военных сражений нашли отражение отдельные аспекты. Интерпретируя богатый фактический материал по Кавказской войне, авторы рассматривали особенности женского быта, опыт участия женщин в оборонительных сражениях, поведение матерей в отношении детей, различные аспекты пленения женщин. Являясь представителями официально-монархического направления, эти авторы в своих трудах оправдывали методы завоевания Кавказа, считая их необходимыми и исключительно правильными. Только такими методами, по мнению авторов, можно было искоренить «дикие» средневековые предрассудки горцев и бесправное «рабское» положение дагестанских женщин. Так, например, Н. Ф. Дубровин, характеризуя специфику женского труда у дагестанских народов, проводил причинно-следственную связь между непосильным трудом, здоровьем и красотой женщины.

Освобождение из горского плена француженки А. Дрансе способствовало появлению первой публикации, где нашла отражение тема женской повседневной жизни в плену, психологические переживания женщин-пленниц[3].

Различные аспекты пленения женщин в годы Кавказской войны, их судьбы, личные переживания зафиксированы в работах С. М. Броневского[4], Ф. Ф. Торнау[5], М. Я. Ольшевского[6]. По оценке авторов, для турецких купцов кавказские пленницы являлись источником быстрого обогащения. В контексте исследуемой темы следует отметить работу М. Н. Чичаговой[7], где нашло отражение пленение имамом Шамилем весной 1854 года грузинских княгинь Чавчавадзе и Орбелиани. Мы не можем не доверять этому источнику, так как автор в описании повседневной жизни пленниц ссылалась на материал книги Е. А. Вердеревского[8], который услышал трагическую историю княгинь из их собственных уст. В работе М. Н. Чичаговой нашли отражение пленение Шамиля в 1859 году, повседневные будни калужской ссылки семейства имама, специфика внутрисемейных отношений.

Примечательно, что авторы, непосредственные участники и свидетели Кавказской войны, не преминули отметить многочисленные факты самоотверженности женщин-горянок, проявленные при обороне аулов, акцентируя внимание на особенностях материнского поведения в экстремальных реалиях войны.

В некоторых работах дореволюционных авторов исследован опыт участия матерей в судьбах детей-аманатов (заложников), различные аспекты взаимоотношений военных властей с семьями знатных горцев[9].

Н. А. Волконский[10], Ф. П. Скалон[11] и др., интерпретируя богатый фактический материал по Кавказской войне, осветили в своих работах вопросы, связанные с участием женщин знатных сословий в политической жизни дагестанского общества. В их работах содержатся интересные наблюдения, психологические характеристики влиятельных женщин, мотивы их участия в политике и др.

Кавказская война нашла отражение в работе английского ученого, кавказоведа Дж. Баддели, который осветил хронику завоевания Кавказа русскими, с 20‑х годов XVIII века и до 1860 года[12]. Мы в своей работе использовали перевод его исследования[13].

В книге, вышедшей в свет в 1908 году, автор представил весьма интересные факты, свидетельства и оценки событий Кавказской войны. Баддели преимущественно опирался на документы, опубликованные Кавказской археографической комиссией, а также Кавказские сборники. Говоря о военных кампаниях, отдельных карательных экспедициях русских войск против горцев, историк приводит интересные сведения, отражающие женскую военную повседневность, участие женщин-горянок в оборонительных сражениях Кавказской войны.

Окончание военных действий расширило проблематику исследования, появилось большое количество публикаций о дагестанских народах этнографического характера. Это было вызвано тем, что одной из главных задач, вставших перед правительством, был вопрос об управлении покоренными народами, с учетом их вековых традиций и обычаев. Во второй половине XIX века для сбора материала были командированы исследователи-специалисты, а также чиновники и военные. Обширные сведения об общественном и семейном быте дагестанских народов были собраны в эти годы П. Г. Пржецлавским, Н. П. Глиноецким, П. С. Петуховым, Н. И. Вороновым, Н. Львовым, Н. С. Семеновым, А. А. Бестужевым-Марлинским, Г. Ф. Чурсиным[14]. Благодаря их усилиям был собран ценный материал и были сделаны оригинальные наблюдения из жизни дагестанских народов.

В то же время они не лишены определенного субъективизма и идеологических установок, вследствие чего исказилась реальная картина повседневной жизни горцев: в самых темных красках описывалась их семейная жизнь и положение женщины. Было бы неверным обобщать отдельные примеры, которые могли иметь место в реалиях того времени.

У всех без исключения дореволюционных авторов сложился стереотип восприятия женщины Дагестана как человека, лишенного элементарных прав и находящегося в домашнем рабстве. Жизнь в естественном ее течении представлялась этим авторам чем-то ужасным и тягостным. Характеризуя женский повседневный труд, некоторые авторы подчеркивали природную лень и праздный образ жизни горских мужчин[15].

С окончанием Кавказской войны началась работа местной администрации по сбору и систематизации материалов по дагестанским адатам. На самом высоком уровне Российской империи были даны распоряжения по изучению адатов народов Дагестана, их переводу на русский язык, в связи с чем были задействованы русские специалисты: этнографы, лингвисты, правоведы, историки. Результатом работы стали труды А. В. Комарова, Ф. И. Леонтовича и М. М. Ковалевского[16]. В их работах содержится фактический материал, отражающий правовое положение женщин у народов Кавказа, соотношение адатного и мусульманского права, судоустройство и судопроизводство в пореформенный период.

Большой интерес представляет работа А. В. Комарова «Адаты и судопроизводство по ним», где автор детально исследует нормы обычного права дагестанских народов, различные аспекты судопроизводства. В частности, большое внимание уделено анализу судебной практики, касающейся женщин: наказания за похищение женщин, прелюбодеяние. Работа позволила отследить эволюцию норм обычного права, динамику изменений правового положения женщин Дагестана.

В работе Р. И. Леонтовича «Адаты кавказских горцев: Материалы по обычному праву Северного и Восточного Кавказа» был дан анализ большого фактического материала по обычному праву народов Северного Кавказа. Большое внимание уделялось институту кровной мести, который был широко распространен в исследуемый период во всем Дагестане. Общим для всех кавказских народов являлось то, что оскорбление женщины всегда было чревато кровной местью. Ф. И. Леонтович, указывая на это, подчеркивал: «преступления большой важности, как то: убийство, ранение, насилия над женщинами и даже некоторые оскорбления, побои и т. п., чаще решались правом мщения»[17].

В работе социолога и юриста М. М. Ковалевского «Закон и обычай на Кавказе» были проанализированы вопросы, касающиеся имущественных и наследственных прав женщин в контексте норм обычного права. Детально изучив эти аспекты, автор выявил сходство и различие в правовых системах кавказских народов. Ковалевский пришел к выводу, что, в отличие от женщин других народов Российской империи, женщины в традиционных обществах Кавказа были наиболее защищены в имущественном плане.

Различные аспекты семейной жизни периода Кавказской войны рассматривались в статьях дореволюционных дагестанских авторов Д.‑М. М. Шихалиева, Г. М. Дебирова, А. М. Алиханова-Аварского, С. Габиева[18]. Авторы стремились дать правдивую картину повседневной жизни женщины. Вступая в полемику с русскими исследователями, в своих публикациях авторы опровергали тезис о «забитости» и «рабском положении» дагестанок.

Так, в работе Д.‑М. М. Шихалиева «Рассказ кумыка о кумыках», публиковавшейся частями в газете «Кавказ» (1848), приводились интересные сведения по этнографии кумыков и соседних народов. Характеризуя семейный и общественный быт кумыков, автор отрицал факт закабаления женщины и бесправия.

Ценные сведения о быте горских народов содержатся в работах очевидцев Кавказской войны Мухаммед-Тахира аль-Карахи, Хайдарбека Геничутлинского, Гаджи-Али, Абдурахмана из Газикумуха[19]. Будучи современниками тех военных и политических событий, летописцы и секретари Шамиля Мухаммед-Тахир аль-Карахи и Гаджи-Али фиксировали собственные наблюдения. Авторы приводили интересные сюжеты, затрагивающие политику трех имамов в отношении женщин. Однако в оценке реформатской деятельности имама Шамиля они стремились нивелировать характер шариата в отношении женщин.

В целом, несмотря на то что в дореволюционной историографии не было ни одной специальной работы, посвященной изучению влияния военного фактора на повседневную жизнь дагестанской женщины, фактический материал, содержащийся в их трудах, является важным источником для нашего исследования.

Советский этап в развитии историографии ознаменован выходом трудов о Кавказской войне, для которых характерен классовый подход и сильное влияние государственной цензуры[20]. Одной из первых работ, посвященных Кавказской войне, был труд М. Н. Покровского, где нашли отражение некоторые вопросы, касающиеся повседневной жизни дагестанских женщин. В частности, в своей работе автор привел интересные сведения об аварской ханше Паху-бике, ее взаимоотношениях с мюридами и русскими властями. В истреблении Гамзат-беком ханского семейства во главе с Паху-бике автор усматривал справедливое возмездие, следствие «русофильской политики аварских ханов». Покровский полагал, что ханша Паху-бике стала жертвой этой политики.

Тема Кавказской войны нашла отражение в зарубежной западной и восточной историографии этого периода. Для этих работ характерен альтернативный подход в интерпретации термина «Кавказская война», ее характера и хронологии. Так, в работе Поля Хенца исследована специфика борьбы народов Северного Кавказа против агрессивной политики Российской империи[21]. Работа турецкого исследователя Яхъи Канболата (Yahya Kanbolat) посвящена хронологии войны, которую он называет «черкесско-русской»[22].

Определенную ценность для нас представляют художественные произведения, которые в отсутствие дневников и писем женщин фиксируют исторические, повседневные заботы людей, их переживания. Среди таких произведений следует отметить исторический роман английской писательницы Лесли Бланч «Сабли рая»[23], вышедший в 1960 году. Эта книга видится нам важной как часть исторического восприятия эпохи в западной историографии. Автор осветила события, связанные с пленением княгинь Чавчавадзе и Орбелиани, жизнь Шамиля после пленения, атмосферу, царившую в семействе имама Шамиля.

Среди художественных произведений особое место занимает роман-трилогия М. И. Ибрагимовой «Имам Шамиль», работе над которой писательница посвятила тридцать лет жизни. На наш взгляд, учитывая, что автор долгие годы изучала первоисточники, мемуарную литературу и архивные документы по Кавказской войне и ввела в оборот большой исторический материал, ее роман можно оценить как весьма достоверную работу.

После 1991 года отсутствие идеологического давления способствовало возрождению интереса к теме Кавказской войны и новой ee интерпретации в работах Р. М. Магомедова, А. М. Халилова, М. М. Блиева, В. В. Дегоева, Г.‑А. Д. Даниялова, А. Х. Рамазанова, Х. А. Омарова, М. Гаммера, А. Т. Урушадзе[24].

Так, в работах А. А. Цыбульниковой, Ю. Ю. Клычникова и Е. И. Иноземцевой[25] нашли отражение различные аспекты, связанные с пленением женщин в годы Кавказской войны. Однако согласиться с выводом, скажем, Цыбульниковой о том, что «большинство кавказских женщин лояльно относились к возможности быть проданными в рабство»[26], нельзя.

Иноземцева в своей фундаментальной работе отмечала несостоятельность доводов дореволюционных и современных исследователей, утверждающих, что торговля пленными являлась привычным укладом жизни исключительно горских народов Северного Кавказа.

В зарубежной историографии освещались различные вопросы, связанные с политикой Российской империи на Кавказе, военные события, сопротивление народов Кавказа, идеология мюридизма[27].

Большую ценность для нашего исследования представляет работа израильского кавказоведа М. Гаммера, написанная на основе богатого фактического материала, извлеченного из архивов Англии, Франции, Германии, Австрии, Турции[28]. Автор много внимания уделил повседневной жизни населения имамата: семейно-брачные отношения, контакты с русскими пленными, межэтнические браки, моральные устои общества.

В дореволюционной историографии истории буржуазных реформ мы старались обнаружить упоминания по интересующей нас проблеме. В массе работ, посвященных истории Дагестана второй половины XIX века, описаны особенности социально-экономического развития отдельных регионов Кавказа, в том числе развитие традиционных женских ремесел и промыслов[29]. Учитывая тот факт, что многие авторы-путешественники побывали в Дагестане как в годы Кавказской войны, так и после ее окончания, их сведения отражают трансформацию женских домашних ремесел. В этих работах уделяется внимание аспектам, связанным с развитием женских ремесел и промыслов в условиях капиталистической модернизации Дагестана в 60–90‑е годы XIX века. О. В. Маргграф справедливо отметил, например, центры обработки шерсти[30], a это было дело исключительно женское.

Многие дореволюционные авторы рубежа XIX–XX веков интересовались историей становления женского светского образования периода буржуазных реформ второй половины XIX века, динамикой ее развития и влиянием на социально-экономическое и правовое положение дагестанской женщины[31]. Е. И. Козубским внесен вклад в изучение женского светского образования[32], составившего конкуренцию религиозному[33].

В советской историографии влияние буржуазных реформ второй половины XIX века на дагестанское общество рассматривалось в основном как прогрессивное явление.

Одной из первых работ, отражающих положительные преобразования в повседневной жизни дагестанского общества в пореформенный период, была монография И. Р. Нахшунова[34]. В этом же ключе были написаны работы Х.‑М. Хашаева, Г. И. Милованова, С. Ш. Гаджиевой, Х. Х. Рамазанова, Р. М. Магомедова[35] и др., где в контексте социокультурных преобразований, реформ управления и судопроизводства освещались вопросы, связанные со спецификой женского труда, образования, правового положения женщины. Авторами фрагментарно были представлены сведения о женщинах, занятых на промышленных предприятиях, отмечены тяжелые условия их труда[36].

В историографии последних лет [37] были рассмотрены вопросы, связанные с влиянием реформ на сельское хозяйство, промышленность, социокультурную жизнь Темир-Хан-Шуры, Дербента, Порт-Петровска. Большинство работ носило описательный характер, тема модернизации жизни женщин в них едва затрагивалась. В указанных работах А. Г. Мансуровой и Э. М. Далгат имеются данные о доле женщин в производстве, об условиях их труда и социального обеспечения. Выходили специальные публикации, посвященные женскому труду в условиях капиталистической модернизации края. В указанной работе В. П. Егоровой показана модернизация культурной жизни дагестанских городов Темир-Хан-Шуры, Дербента, Порт-Петровска в пореформенный период. Автор осветила роль женщин-горожанок, отметив благотворительную направленность многих мероприятий, которые ими проводились.

В специальных публикациях, посвященных женскому труду в условиях капиталистической модернизации края (см., например, статьи Н. Н. Гаруновой), говорилось о какой-то отдельной стороне экономического положения дагестанок, иногда рассматривался вопрос появления в крае женщин-предпринимательниц[38]. В частности, автором был исследован женский труд в винодельческой отрасли Кизляра и окрестных казачьих станицах. Меньше всего говорилось в них о женском быте.

Тема трансформации социального и правового положения женщин Северного Кавказа, и дагестанок в частности, получила освещение в квалификационных работах А. К. Халифаевой, А. М. Адуховой, О. И. Шафрановой[39].

В исследованиях С. Ш. Гаджиевой, М. А. Агларова, С. Х. Асиятилова, В. К. Гарданова, А. Х. Магометова, А. Г. Булатовой, К. Э. Курбанова, Я. С. Смирновой, С. А. Лугуева, Б. М. Алимовой[40] женская повседневность представлена в контексте общих этнокультурных традиций, но совсем не изучены ee трансформации в условиях войн и реформ. Отдельные стороны социально-экономического, правового положения женщины в дагестанском обществе изучались в контексте этнокультурных традиций, семейного быта, обрядности и досуга.

В современной историографии среди региональных исследователей по-прежнему превалировал материал по этнографии дагестанских народов[41]. Тема женской повседневной жизни в этих работах практически не рассматривалась.

В то же время тема женской повседневности – одно из самых востребованных направлений современной историографии[42]. Новейшие разработки в области направления сместили акценты на эмоциональные переживания женщин. Появились исследования, затрагивающие вопросы повседневности женщин в военную пору. Е. С. Сенявская одна из первых начала изучать человека на войне, в том числе сквозь призму женского восприятия, особое внимание уделяя эмоциональному состоянию[43].

К числу работ, объектом внимания которых стало изучение женской повседневности, отягощенной войной, следует отнести труды П. П. Щербинина[44]. Автор в своей фундаментальной работе[45] комплексно рассмотрел воздействие военного фактора на повседневность россиянок на протяжении XVIII – начала XX века. Он воспроизвел фронтовой быт сквозь призму женского восприятия войны, рассмотрел женский опыт (сестер милосердия, женщин-солдаток), модели социальной адаптации женщин к условиям военного времени.

Женская повседневность в проблемном поле Великой Отечественной войны стала предметом исследования М. А. Нанаевой[46] и И. В. Ребровой[47]. Авторы, рассматривая повседневный труд населения в годы войны, переместили акцент на сложности, с которыми сталкивалась женщина, уделили внимание специфике и условиям труда, социальной политике государства в отношении женского населения.

На примере народов Северного Кавказа это направление женской повседневности исследовали М. А. Текуева[48] и М. Х. Гугова[49], сделав акцент на психологические переживания женщин, на стратегию поведения в экстремальных условиях.

Несмотря на то что объектом исследования этих авторов являлась повседневная жизнь женщин в годы Великой Отечественной войны, для нашего исследования их подход имеет большую ценность как в теоретическом, так и в методологическом плане.

Женское пространство в традиционной культуре народов Северного Кавказа стало предметом специального исследования в работах Ю. Ю. Карпова, Б. Р. Рагимовой и М. Б. Гимбатовой[50]. Авторами освещены роль и место дагестанской женщины в семье и обществе, специфика женского труда, специфика семейных отношений, участие женщин в миротворчестве, показана трансформация имущественного и правового положения женщины в ходе эволюции традиционного общества.

В частности, в монографии «Женское пространство в культуре народов Кавказа» Ю. Ю. Карпов не обошел вниманием вопросы, связанные с участием женщин в обычае кровной мести, обратив внимание на истоки женской воинственности. Автор усматривал в этом отголоски эпохи матриархата, через которую в далеком прошлом прошли народы Дагестана. Примечательно, что Ю. Ю. Карпов обратил внимание на то, что женская субкультура кавказских народов, в отличие от мужской субкультуры, всегда находилась в тени и не была объектом исследования. Автор полагал, что именно кавказские женщины являлись носителями культурных традиций. Повседневная жизнь женщин в контексте трансформационных процессов советского общества нашла отражение и в работах Ю. Д. Анчабадзе и А. П. Скорика[51].

Проблемы гендерного равноправия, домашнего и сексуального насилия, женского обрезания стали предметом специального исследования в работах М. А. Бутаевой[52] и С. В. Сиражудиновой[53].

Общие сведения об источниковой базе исследования

Источниковая база исследования представляет собой архивные и опубликованные материалы.

Архивные материалы хранятся в Российском государственном историческом архиве (РГИА), Российском государственном военно-историческом архиве (РГВИА), Государственном архиве Краснодарского края (ГАКК), Центральном государственном архиве Республики Дагестан (ЦГА РД), Научном архиве Института истории, археологии и этнографии Дагестанского НЦ РАН. Фонды содержат богатейший архивный материал, включающий в себя следующие источники: документы официального характера (приказы, донесения, переписка военных и гражданских властей, ходатайства) и личного характера (мемуары, дневники, письма).

В деле за № 126 «О предоставлении вдове Надворнаго Советника Смирновой в пожизненное пользование участка казенной земли в Кайтаго-Табасаранском округе в количестве 130 десятин 94 саженей. Н.7 июля 1873 г. – К.20 июля 1873 г.» этого же фонда были обнаружены ходатайство вдовы и кавказских властей к военным властям Российской империи.

Ценнейшие документы, отражающие события Кавказской войны, военно-политическую обстановку, политику царизма в отношении народов Кавказа, были обнаружены в фондах Российского государственного военно-исторического архива (РГВИА). При исследовании архивных дел главное внимание уделялось материалам, связанным с темой исследования. Сложность заключалась в том, что в материалах дел почти не отразилась повседневная жизнь женщин.

Большую ценность для исследования представляют материалы, хранящиеся в рукописном фонде Института истории, археологии и этнографии Дагестанского научного центра Российской академии наук (Рук. фонд ИИАЭ ДНЦ РАН).

Сочетание в источниковой базе документов из архивов федерального значения с документами, выявленными автором в архиве Республики Дагестан, помогло оценить специфику воздействия военного фактора на женскую повседневность. Несмотря на то что эта тема отражена фрагментарно, находки представляют большую ценность.

Что касается опубликованных источников, то основную их массу составили сборники официальных документов, письма и воспоминания очевидцев и участников событий Кавказской войны, периодическая печать; законодательные источники, справочные издания, публицистика.

Проанализированы также приказы, донесения, переписка военных и гражданских властей, которые отражают политику русских властей в отношении кавказских народов, специфику повседневной жизни[54].

ГЛАВА 1

Война и ее влияние на повседневную жизнь женщин Дагестана (1817 – конец XIX века)

Женская повседневность в реалиях военного времени: практики выживания

Кавказская война оказала колоссальное влияние на повседневный быт дагестанских народов. Общество искало способы и стратегии выживания, приспосабливаясь к реалиям военного времени. Непреодолимому воздействию военного фактора подверглась женская повседневность: домашний и общественный труд. В поисках путей адаптации к экстремальным условиям у женщин сформировалась новая жизненная стратегия, а вместе с ней и опыт выживания.

Требует уточнения ряд социально-экономических и культурных факторов, которые определяли своеобразие развития Дагестана в исследуемый период.

1. Дагестан представлял собой регион, где сложились историко-географические области: горный, предгорный и низинный, каждый из которых характеризуется своим типом хозяйственно-экономической деятельности, гендерной спецификой труда.

2. Территориальные признаки края, этническое и культурное своеобразие сказывались на облике семейного и общественного быта дагестанских народов.

3. На специфику повседневной жизни людей существенно воздействовал фактор, под чьей властью находилось население – русской военной администрации или имамата (военно-теократическое государство). На территории, подвластной русским войскам, важным определяющим критерием являлась лояльность населения к Российской империи, а имамата – поддержка идеологии мюридизма и соблюдение законов шариата.

Проявляя лояльность и сотрудничая с властями, а нередко и умело лавируя между ними, люди находили оптимальные пути адаптации к новым реалиям. Приспособленность отражает «базовые ценности и механизмы повседневности»[1]. Ценности, в свою очередь, определяют стратегию поведения людей в повседневной жизни, в том числе в экстремальных условиях войны.

Обстоятельства военного времени существенным образом сказывались и на повседневности женщин Дагестана. Общей тенденцией для дагестанских семей было ухудшение качества быта, часто попросту выживание. По имеющимся сведениям, все ресурсы были направлены на нужды многолетней кровавой войны, а тяготы повседневного быта тяжелым бременем ложились на плечи женщин[2]. По справедливому замечанию С. Н. Шульгина, особенно тяжело приходилось женскому населению в период активных военных действий, в условиях многодневной осады аулов[3]. Чтобы выжить в этих неимоверно тяжелых условиях, они были вынуждены умерить и без того неприхотливые потребности своей семьи в еде, в одежде, в предметах домашнего обихода.

В условиях социально-экономического кризиса, вызванного Кавказской войной, существенным образом трансформировалось содержание ежедневного женского труда. С одной стороны, для женщин сохранялся привычный объем хозяйственных работ, где существовало четкое разделение труда по признаку пола. Этот порядок, по мнению многих исследователей, был следствием адаптации к климатическим условиям и не вносил особых противоречий в процесс труда[4]. С другой стороны, в силу объективных причин некогда четкие гендерные границы труда стали нарушаться. Из-за ограниченности средств пропитания и недостатка мужской поддержки женщины были вынуждены взваливать на свои плечи все заботы по хозяйству. Чтобы обеспечить минимальные потребности семьи в хлебе насущном и сохранить самый скромный достаток, женщины проявляли удивительную изворотливость и смекалку.

В исследуемый период гендерное распределение хозяйственных обязанностей разнилось на территории расселения дагестанских народов, получив этическое и психологическое закрепление в традициях и обычаях. Так, существовали женские работы, которые ни при каких обстоятельствах дагестанские мужчины не выполняли, а также существовали сугубо мужские работы.

Наиболее точно причину разделения труда между мужчинами и женщинами выразил известный русский этнограф и кавказовед Г. Ф. Чурсин. Автор полагал, что военизированный уклад жизни дагестанских народов способствовал тому, что у них в хозяйстве больше были загружены женщины, нежели мужчины[5].

Вместе с тем в семейном быту обязанности распределялись таким образом, что мужчина не вмешивался в домашние дела женщин. Многие дагестанские этнографы отмечали, что женщина доминировала дома как полноправная хозяйка[6].

Круг повседневных обязанностей женщины, в силу сложившихся традиций, был очень обширным: приготовление еды, обеспечение семьи водой, стирка, поддержание порядка в доме, уход за скотом и птицей и пр. Кроме того, женщины занимались заготовкой топлива, сена, продуктов впрок. За воспитание детей и уход за родителями мужа тоже были ответственны женщины.

Каждодневной обязанностью женщины являлось стряпанье на всю большую семью. Особое значение придавали выпечке хлеба, одновременно являвшейся давней культурной традицией. Хлеб пекли в глиняных печах (къара, корюк), которые имелись практически в каждом дворе. Если таковой печи не было, то хозяйка, как правило, отправлялась к родственницам или к ближайшей соседке. Кроме того, существовали и общественные печи, где раз в неделю собирались женщины со всего села. Выпечка хлеба предполагала подготовительный процесс: муку нужно было предварительно намолоть на мельнице, принести домой. Как правило, технология приготовления теста (на сыворотке или простокваше) давала возможность не выпекать его каждый день. Длительное время хлеб не черствел и не прокисал. Общественная печь в селе являлась также местом общения женщин разных возрастов и обсуждения последних новостей.

Безусловно, война изменила привычный уклад жизни людей. Неизменными оставались повседневные обязанности женщин, которые они привычно выполняли в самых экстремальных условиях. Так, например, все женщины в осажденных аулах должны были готовить хлеб для мюридов. По сведениям М. И. Ибрагимовой, во время осады Ахульго даже старые женщины помогали в меру своей возможности: они «мололи зерно вручную»[7], чтобы обеспечить скудной едой мюридов и их семьи.

С. Н. Шульгин, ссылаясь на Сейида Абдурахима, также отмечал, что женщины осажденного Гуниба как ни в чем не бывало готовили еду для мюридов, чтобы те могли восстановить силы после кровавого боя[8]. Этим атрибутом мирной жизни женщины, безусловно, вселяли надежду всем, кому предстояло пережить долгие месяцы осады.

Обычная повседневная обязанность женщины – снабжение семьи водой из родника – в условиях военного конфликта превращалась в экстремальность. У дагестанских народов такое занятие традиционно являлось исключительно женской работой. Джон Баддели подчеркивал, что для горцев набрать воды из родника было крайне недостойным занятием[9].

Н. Львов, характеризуя хозяйственные обязанности женщин горных аварских сел, отмечал, что обязанность доставлять воду из родника возлагалась преимущественно на женщин, «занимающихся стряпаньем»[10].

Для самих женщин это было не «недостойным», а, скорее, желанным действием, так как оно давало возможность вдоволь пообщаться в кругу аульских женщин у родника. Если местом для общения у мужчин был аульский годекан, то для женщин таким местом был родник[11]. В каждом ауле можно было по утрам и вечерам увидеть, как женщины с медными кувшинами на спине направляются к роднику за водой, который находился в центре аула. Здесь обсуждались новости, проблемы семейной жизни, девушки рассказывали свои сердечные тайны.

Н. Львов, находившийся долгое время в горных аварских аулах, запечатлел в своих этнографических заметках неповторимую атмосферу женского общения у родника. По наблюдениям автора, здесь имело место и обсуждение аульских новостей (хабаров), проклятие недругов и сплетни, злословие и хвастовство[12]. Общение у родника хоть на какое-то время давало женщинам и девушкам возможность отвлечься от повседневных домашних хлопот.

С бытовой точки зрения в военных условиях снабжение семьи водой из родника усложнялось. Учитывая, что источник, как правило, находился достаточно далеко от дома, то женщинам приходилось прикладывать неимоверные усилия, чтобы обеспечить хозяйство водой. Как отмечал Дж. Баддели, важным обстоятельством для осажденного аула был источник на территории, защищенной от неприятеля[13]. При осаде аулов в местах, где проходили военные сражения, женщины рисковали быть убитыми во время похода за водой, так как это место обстреливалось со всех сторон. Усугублялась ситуация во время многодневного непрекращающегося обстрела аула, когда все подступы к роднику были перекрыты. Единственной возможностью избежать огня были пещеры. Набрать воды в этих условиях было героическим поступком даже для мужчин. По имеющимся сведениям, женщины, чтобы обеспечить водой всех, кто находился в осажденном селе, под обстрелом спускались к бурной реке, а затем по труднопроходимой тропинке карабкалась вверх[14]. На помощь матерям спешили дети. Так, в осажденном ауле Ахульго, не страшась опасности, «малые дети с кувшинами воды подползали к передовым позициям», чтобы утолить жажду защитников селения[15].

Противник, понимая, что вода необходима для выживания, пытался усложнить эту задачу. Так, по сведениям М. Р. Хайбулаева, защитники Ахульго, чтобы снабдить осажденный аул водой, выставляли кувшины в плетеные корзины, а вокруг засыпали землей[16]. Только такими мерами, по мнению автора, женщины могли донести сосуды, которые царские солдаты обстреливали и дырявили[17]. По сведениям автора, женщинам приходилось по лестнице из колышков, вбитых в скалы, спускаться за водой, а затем проделывать опасный путь обратно с полными кувшинами воды на спине, рискуя в любой момент сорваться с отвесных скал и погибнуть[18].

Любая минута у источника могла оказаться для женщины последней. По сведениям М. Р. Хайбулаева, у реки трагически погибла девушка Патимат – ее закололи штыками[19]. Так как она была в мужской одежде, солдаты не поняли, что перед ними женщина и сильно удивились, когда шапка скатилась с ее головы[20].

Одну из таких трагических историй описала в своем историческом романе и М. И. Ибрагимова. Она пишет, что в одну из ночей не дошли до источника и были сражены пулями неприятеля жена ашильтинского Юнуса Маазат и его мать Залму[21].

Несмотря на риск быть убитыми или попасть в плен, женщины ежедневно преодолевали опасный путь к роднику, который был источником жизни для защитников осажденных аулов.

Кроме того, вода выполняла сакральную функцию: была необходима для ритуального омовения во время молитвы, а также для омовения убитых мюридов. Несмотря на тяготы осады, постоянные обстрелы, как только наступала ночь, всех убитых жителей спешили похоронить. Пока мюриды рыли могилы на аульском кладбище, «женщины носили воду для омовения усопших»[22]. В случае, если не было никакой возможности добыть воду, совершали омовение землей (таяммум), которое было допустимо по исламу.

Другой, не менее важной обязанностью женщин являлась заготовка топлива, характер которого зависел от особенностей местности и традиций. Так, по имеющимся сведениям, обязанностью женщин в горных аулах была заготовка таких видов топлива, как кизяк, бурьян, хворост, даже дрова[23]. Основной вид топлива в горах был кизяк, который заготавливался исключительно женщинами. Популярность данного вида топлива объясняется тем, что кизяк изготавливался из навоза и был доступен для большинства населения аула. О хорошей хозяйке в горах судили по количеству заготовленного кизяка, который она, как правило, выставляла на общее обозрение на крыше своего дома.

В отличие от кизяка заготовка бурьяна, хвороста и дров была более трудоемким процессом, которым в горах занимались также, как правило, женщины. В военных условиях из‑за больших потерь мужского населения переноской разного рода тяжестей, в том числе дров, разумеется, тоже приходилось заниматься женщинам.

Так как лес находился далеко от аула, то женщине приходилось приложить немало усилий, чтобы обеспечить семью дровами. Кроме того, примечательно и то, что ишака как помощника в хозяйстве могла позволить себе не каждая семья горца. Многие современники, описывая нравы и обычаи горских народов, запечатлели в своих работах тяготы дагестанских женщин по заготовке дров. На примере жителей аварского аула Орода Н. И. Воронов отмечал, что иногда весь день уходил у женщины, чтобы доставить дрова домой. По наблюдениям автора, выйдя утром из дому, только к вечеру женщины успевали вернуться назад с вьюком дров[24].

Привычные к каждодневному рутинному труду, женщины порой и не замечали этих сложностей. Добавим к этому и домашние обязанности женщин, от которых они не были освобождены.

Аналогичные наблюдения можно встретить у военного историка Н. Ф. Дубровина, который отмечал тяжелую участь женщины-горянки, на которую возлагалось снабжение хозяйства дровами[25]. При этом он особо подчеркивал, что в домашнем быту горца женщина и ишак одинаково нагружаются[26]. По глубокому убеждению автора, дагестанская женщина есть не что иное, как рабочий скот, не имеющий ни минуты отдыха[27].

Описывая нравы и обычаи горских народов, П. Г. Пржецлавский также обратил внимание на многочисленные хозяйственные обязанности женщин, подчеркнув, что на протяжении всего трудового года, от весны до глубокой осени, женщины и рабочий скот одинаково эксплуатируются[28]. Наблюдая за повседневной жизнью горного аула, автор отмечал, что всю тяжелую работу по хозяйству выполняли женщины и ишаки[29].

Конечно, такие повседневные обязанности женщины-горянки для человека, воспитанного в иной культуре, могли показаться слишком суровыми, даже экстремальными. Однако для традиционного мировоззрения ничего необычного в этом не было.

Как уже отмечалось выше, гендерные сферы труда отличались в силу территориальных и культурных традиций народов. Имелась своя специфика женского труда у равнинных и горных народов. Например, в отличие от горного Дагестана, на равнине женщины никогда не занимались переноской тяжестей. Устоявшийся экономический уклад жизни населения низинных районов Дагестана способствовал тому, что заготовкой дров там повсеместно занимались мужчины. Кроме того, для перевозки использовали обычно арбу, что существенно облегчало процесс труда.

В силу объективных причин мужчинам горных аулов нередко приходилось самим заниматься заготовкой и перевозкой дров. Например, в аулах Анди и Ботлих, которые граничили с территорией Чечни, запасало дрова исключительно мужское население. Лесные массивы были расположены далеко от поселений, что исключало привлечение женщин к заготовке дров.

На территории, подконтрольной имамату, заготовка дров проходила под надзором[30], разрешением и строгой регламентацией количества[31]. В имамате сурово наказывали за бездумное уничтожение деревьев[32]. Для жителей даргинских и лакских аулов, проживавших в безлесных местах и в горных долинах, для сбора дров и хвороста женщинам назначались специальные дни[33].

Такие запретительные меры объясняются нехваткой дров – следствие массовой вырубки лесных массивов со стороны русской армии. Среди военного командования утвердилось мнение, что без уничтожения лесов, которые во время военных действий являлись надежным убежищем для местного населения, завоевание края было бы невозможно. Видя эффективность таких мер, русские систематически прибегали к этой практике, чтобы принудить дагестанцев к покорности.

Последствия массовой вырубки лесных массивов население горной части Дагестана испытывало на себе еще долгое время после окончания военных действий. Н. И. Воронов, оказавшись в Дагестане после Кавказской войны, писал, что жители аула Тилетль Гунибского округа жаловались, что для их нужд не хватало лесных угодий. При этом автор подчеркивал, что лесных массивов и до войны не было много, но в период военных событий и те скудные леса «солдаты вырубили»[34]. Описывая в своих этнографических очерках Гуниб и его окрестности, Воронов обратил внимание, что жители отапливали свои сакли саманом или кизяком и очень редко – дровами[35]. По мнению автора, в силу того что вязанка дров стоила 20–25 копеек, население было вынуждено довольствоваться подручными средствами[36].

Жители аула Хоточ Гунибского округа сетовали на то, что русские истребляли леса, и им в скором времени «топить будет нечем»[37]. Эти обстоятельства приводили к тому, что единственной возможностью обеспечить семью топливом оставался кизяк. Но массовый убой скота на нужды войны сказывался и на нехватке навоза для изготовления кизяка, что, очевидно, и вызывало беспокойство жителей Хоточ.

При таких обстоятельствах проблема заготовки топлива для женщин многократно усиливалась. При хроническом дефиците древесины жители приграничных селений были вынуждены переходить на подручные средства. Помимо дров и кизяка, в качестве топлива широко использовали хворост и бурьян. В процесс заготовки вовлекалось все женское население аулов, а также дети. Так, например, по свидетельству А. Омарова, сбором бурьяна у лакцев в течение нескольких недель занимались все женщины, независимо от возраста[38].

Учитывая, что заготовка топлива происходила далеко от аула, женщины рисковали своей безопасностью. По данным горской криминалистики второй половины XIX века, были случаи, когда женщины становились жертвами насилия со стороны военных, живших в близлежащих гарнизонах. В частности, одной из пострадавших стала жительница аула Бахлух Аварского округа Парида[39]. Из материалов дела следовало, что когда она вместе с односельчанками пришла в лес за дровами, один из солдат, пасших казенных лошадей, толкнув Париду локтем, показал ей неприличное место[40].

Очевидно, что, пользуясь беззащитностью женщин, находившихся далеко от села, военные гарнизона допускали фривольные шутки, оскорбления, унижения. В данном случае, по имеющимся сведениям, Париду изнасиловали военные[41].

Другой, не менее важной обязанностью женщин была заготовка и доставка сена для домашней скотины. От заготовленного впрок корма зависели зимовка скота и благосостояние самой семьи. При нехватке сена не было возможности держать крупный и мелкий рогатый скот, от которого получали мясо, шкуру, шерсть и т. д. Безусловно, заготовка зависела от местности. Так, например, в горных аварских аулах сено заготавливалось женщинами с помощью небольших серпов, которые давали возможность скосить сено на труднодоступных участках горных склонов. В некоторых горных аулах женщины также использовали косу[42]. Обычно косьба занимала несколько месяцев, а затем засушенное сено доставлялось женщиной домой на своей спине или на осле, если он имелся в хозяйстве. В условиях военного времени, когда шли боевые действия, женщинам приходилось прикладывать немало усилий, чтобы обеспечить необходимым запасом сена домашнюю скотину.

Надо сказать, что и в наше время в некоторых горных районах Дагестана можно наблюдать аналогичную картину: женщины на собственной спине или на осле возят сено домой. Косьба являлась преимущественно мужским занятием у равнинных народов, кумыков, ногайцев. Так, по сведениям С. Ш. Гаджиевой, у кумыков заготовкой сена, как и большинством полевых работ, занимались мужчины[43].

Характер женских полевых работ варьировался на территории расселения народов Дагестана. Отчасти это было связано с географическим фактором, а также с многообразием культурных и семейных традиций дагестанских народов. В частности, у тюркских народов на равнинной части Дагестана женщины практически не привлекались к полевым работам, как правило, их труд ограничивался домашними работами и воспитанием детей[44]. Женщины-кумычки, будучи освобожденными от полевых работ, большую часть времени отводили уходу за домом, готовке пищи, отчего слыли искусными хозяйками.

У населения южного Дагестана сфера женского труда также ограничивалась обязанностями по дому и домашними промыслами[45], в то время как женщины горных районов Дагестана повсеместно выполняли все полевые работы. Это настолько плотно вошло в сознание народа, что даже бытовало мнение, что, по обычаям, мужчине не подобало заниматься полевыми работами. А если такое встречалось, то становилось предметом пересудов.

Так, Н. Львов, наблюдая за повседневной жизнью аварских аулов, обратил внимание, что традиционное общество с пренебрежением относилось к мужчинам, которые брались выполнять женские работы[46]. По мнению автора, даже если мужчина был вынужден заниматься полевыми работами в силу объективных причин, в народе о нем шла слава как о «бедном дураке»[47].

Вклад женщины в экономику горных районов был существенным, это поднимало авторитет женщины-горянки в глазах общества. По оценке К. Ф. Гана, в горных поселениях женщины обладали большей самостоятельностью и свободой, чем «на равнинной части у других магометанских народов»[48]. Осознание того, что от ее каждодневного труда зависело благосостояние всей семьи, давало женщине чувство морального удовлетворения.

В реалиях войны, когда мужское население было призвано на военную службу, на женщин и детей возлагались и мужские работы.

Учитывая, что во время военных событий многие пахотные земли пришли в непригодность, женщинам приходилось изыскивать любую возможность для обработки земельного участка, чтобы иметь минимальные средства для пропитания семьи. Причины такого бедственного положения горцев участник военных событий Р. А. Фадеев видел в непрерывных наступательных операциях русских, что в итоге вынудило людей покориться им.

Постоянно оттесняемые нашим наступлением, – писал автор, – не имея времени работать в поле, теряя, каждый месяц часть своих пашен и пастбищ, выгоняемые зимой на мороз с семействами <…> у людей не оставалось другого выбора, как покориться[49].

При неимоверных усилиях, затрачиваемых женщинами на обработку земли, продуктивность была очень низкая. Указывая на скудность урожая в годы войны, офицер Генерального штаба Мочульский отмечал, что продуктов, получаемых жителями, хватало на несколько месяцев[50]. В остальное время, по сведениям автора, население выменивало провизию у своих соседей[51].

На трудности, с которыми сталкивалось население в повседневных условиях военного времени, указывали и другие очевидцы. Генерал Р. Ф. Розен в 1830 году, будучи начальником дивизии и левого фланга Кавказской линии, при описании экономического состояния Аварского ханства, отмечал особую бедность ее жителей[52]. По мнению автора, скудное хлебопашество было недостаточным для прокормления населения ханства[53].

В Аварском ханстве по поручению генерала И. Ф. Паскевича много времени провел Ф. П. Скалон. Наблюдая за жизнью жителей ханства, Скалон обратил внимание на нехватку плодородной земли, бедность и нужду населения[54]. По сведениям автора, жителям Аварии приходилось прикладывать немало усилий, чтобы обработать каменистую почву, а урожая не хватало на прокормление самих жителей, не только на продажу[55].

На тяжелые условия жизни и нехватку средств на пропитание у аварцев указывал и штабс-капитан А. П. Щербачев, находившийся долгое время здесь на службе. По его сведениям, небольшое количество продуктов земледелия едва обеспечивало бедных жителей дневным пропитанием[56].

Кроме того, недостаток пахотной земли объяснялся еще и тем, что военная администрация изымала часть земель для своих нужд. Например, на землях местного населения прокладывались стратегически важные дороги, о чем имеются сведения в архивных делах[57]. Архивные материалы свидетельствуют, что при строительстве дорог обычной практикой стал захват земель местного населения[58]. Власти сносили с линии дорог фруктовые деревья, пахотные поля, заборы, имущество местных жителей[59]. Предвидя возмущение местного населения, начальник Дагестанской области Л. И. Меликов приказал чиновникам в случае крайней необходимости вознаграждать хозяев[60].

Такая ситуация была повсеместной везде, где происходило строительство дорог. В частности, имеются сведения о том, что во время строительства дороги из Темир-Хан-Шуры на Гуниб был отчужден фруктовый сад жителей аварского селения Кудали[61].

В этом же архивном деле отмечается, что в 1860–1861 годах при строительстве дороги от Темир-Хан-Шуры до Гуниба были изъяты земли жителей Мехтулинского ханства и Даргинского округа[62]. В их числе были отобраны земли двух жителей селения Хаджалмахи, с посевами и разбитыми на них фруктовыми садами[63].

Следует также отметить, что в селах, которые находились под властью русских, населению не дозволялось засевать пустующие поля[64]. Вместо этого им предлагалось очищать лесные массивы для этих целей. Очевидно, что в этих лесных дебрях русские власти видели опасность для себя: они могли стать убежищем для немирных горцев.

Разумеется, что такими методами царские власти пытались принудить население к покорности.

С другой стороны, женщины физически не могли выполнить весь объем полевых работ, отчего многие земли приходили в запустение. Кроме того, в реалиях военного времени полевые работы становились опасным занятием для женщин. Земельные наделы обычно находились за пределами аула, поэтому женщины рисковали быть убитыми во время обстрела. Несмотря на опасность и возможную смерть, женщины спешили на полевые работы при малейшей возможности.

Описывая экстремальные условия жизни, Джон Баддели отмечал, что поля не были защищены[65]. Только если края пашни примыкали к лесным массивам, женщинам и детям удавалось укрыться от пуль[66].

Тактика ведения военных действий приводила к изменению природного ландшафта, что увеличивало тяготы людей. К сожалению, леса, которые были спасением от обстрелов, и те подлежали вырубке.

К трудностям повседневной жизни в период Кавказской войны следует отнести и запрет товарообмена между горными и плоскостными народами. На плоскости население преимущественно занималось земледелием, а верхнее предгорье и горная часть – животноводством[67]. Животноводство в горах в исследуемый период было выгодной товарной отраслью хозяйства. По мнению кавказоведа Е. Н. Кушевой, разница в хозяйственной жизни нагорных и равнинных областей Дагестана исторически обусловила обмен между народами[68]. Автор отмечала, что нехватка хлеба у горцев вынуждала их обменивать на него скот у равнинных народов[69].

О важности товарообмена для жизнедеятельности горных аварских обществ писал дагестанский историк Р. М. Магомедов, отмечая давний товарообмен между горными и низинными народами: животноводческие продукты меняли на продукты земледелия[70].

Роль товарообмена между жителями равнины и горными аварскими районами отмечалась и в донесениях русского командования, которые понимали, что без товарообмена горские народы существовать не смогут[71]. В частности, в донесении генерала Паскевича особо выделялись аварские народы, чьи жизненные условия были скудными, и окружены они были «подобно им бедными соседями»[72]. По мнению генерала, все эти обстоятельства делали крайне необходимым обмен аварцев с плоскостными народами[73].

В условиях начавшихся военных действий российские власти решили воспрепятствовать товарообмену между нагорными и равнинными народами. По мнению историка Г.‑А. Д. Даниялова, чиновники, используя дефицит продуктов у населения, оказавшегося по разные стороны военного конфликта, такими запретительными мерами пытались оказать давление на людей[74].

Одним из первых к таким запретительным мерам прибегнул наместник генерал Ермолов, издав соответствующие приказы. От запретительных мер со стороны военной администрации страдали как жители горной части, так и плоскостных земель, для которых товарообмен был существенным подспорьем для семьи.

Очевидно, что политика военной администрации, нарушая существовавшие традиции торговых отношений между разными районами Дагестана, усугубляла и без того тяжелые жизненные условия населения. В первую очередь все бремя запретов на себе испытывали женщины, традиционно обеспечивавшие семью продуктами. В условиях запрета товарообмена все их усилия были неспособны обеспечить хозяйство даже минимальными средствами, необходимыми для содержания семьи.

Кроме того, под запрет попали изделия женских домашних промыслов и ремесел: кубачинских, гоцатлинских, унцукульских мастериц, балхарских мастериц гончарного ремесла и др. Например, продукты земледелия могли обменять не только на продукты садоводства, но и на ремесленные изделия, которые в горных аулах являлись источником благосостояния населения. Дагестанский историк Х.‑М. Хашаев, указывая на значение кустарных промыслов в товарообмене, отмечал, что благодаря им население ремесленных районов удовлетворяло свои запросы на питание и другие нужды, особенно хлеб[75].

Были запрещены любые контакты ремесленников из сел, подвластных русским, с населением, подчиненным мюридам. За соблюдением этих запретов следили сами владельцы дагестанских земель, которым эти обязанности были поручены кавказскими военными властями. По имеющимся сведениям, на нарушителей возлагалась «строжайшая ответственность», а запрещенные товары изымались[76].

Абдулла Омаров в своих этнографических очерках, которые относятся к исследуемому периоду, приводил сведения, что за связь с мюридами «были подвергнуты безобразным наказаниям» жители селения Балхар, среди которых было много женщин[77]. Будучи очевидцем этого зрелища, автор описывал в своей работе, как мюриды наказали жителей Балхар, женщин и стариков. Им подвесили куски разбитой глиняной посуды на нос и на губу[78]. Очевидно, что такая показательная расправа над людьми, которые продавали на подконтрольных русским селениям посуду, была в назидание остальным.

Надо отметить, что для жителей селения Балхар, которое с давних пор занимались гончарным ремеслом, изделия из глины были единственным средством жизнеобеспечения. Весь процесс производства – заготовка глины, перевозка, работа на гончарном круге, шлифовка, разрисовка, обжиг – выполнялся исключительно женщинами[79], которые прославили это ремесло далеко за пределами своего селения. В то же время сбытом гончарных изделий занимались их мужья. Среди наказанных жителей Балхара автор упоминал лишь женщин и стариков. Видимо, в силу объективных причин сбытом изделий приходилось заниматься и женщинам.

Резюмируя вышесказанное, очевидно, что, не имея больше источников для пропитания своих семей, балхарцы были вынуждены нарушать суровые предписания военного командования. Как видим, торгуя гончарными изделиями на «запретных территориях», их не останавливали и такие позорные наказания, к которым прибегали власти.

Несмотря на страх расправы и препятствия, чинимые царскими войсками, экономические контакты горцев с жителями равнины повсеместно продолжались на протяжении всего периода Кавказской войны. Об этом можно судить из опасений, который высказывал в своем письме к военным властям на Кавказе министр финансов Канкрин. Он писал о нарушении запретительных мер со стороны населения Кизляра, которые не только передавали товары непокорным жителям аула Анди, но и получали от них взамен бурки[80]. Отмечая важность запретительных мер, министр полагал, что без них русские рискуют потерять власть над горскими народами. Резонно замечая, что у местного населения в случае отказа от запретительных мер «не будет… надобности и покоряться нам»[81].

В период Кавказской войны запретительные меры имели место и со стороны имамата, что негативно отражалось на жизни населения подвластной мюридам территорий. Как уже отмечалось выше, скотоводство было ориентировано исключительно на нужды войны, что сказывалось на дефиците продуктов животноводства. Например, жителям горного Дагестана, входившим в имамат, также строго запрещалось вести товарообмен с плоскостными народами на землях, подвластных царским властям. В имамате суровая участь, независимо от пола, ожидала тех, кто шел на сотрудничество с противником. Например, кумыки, жившие на плоскости, вынуждены были сотрудничать с русской администрацией, в противном случае их ожидали карательные действия со стороны армии. С другой стороны, такие же санкции местное население ожидало со стороны мюридов за связи с русскими[82]. В этих реалиях жителям приходилось постоянно нарушать предписания. Нередко нарушительницами запретительных мер выступали женщины, которых за сотрудничество с русскими властями ожидали самые суровые наказания.

Так, например, одну из женщин, уличенную в пособничестве русским, Шамиль приказал своему наибу Гаджи покарать. Желая опозорить женщину, ее лицо намазали сажей, посадили на осла и провели по аулу[83]. Мало того, наиб должен был потоптать ее ногами и выгнать из селения[84].

В то же время за сотрудничество с Шамилем лояльный к русским властям Агалар-хан Каизкумухский строго покарал жителей собственного аула. По сведениям С. Габиева, одному из жителей Агалар-хан приказал проколоть шилом язык и так идти до аула Куркли, а другому достались «полсотни палочных ударов»[85].

Безусловно, запретительные меры наносили большой урон экономике, которая и без того держалась за счет женского труда. Не имея возможности получить дополнительные доходы в условиях торговой блокады, женщины были вынуждены изыскивать другие источники пропитания.

Усугубляло положение и то обстоятельство, что на население возлагались разные повинности: как со стороны русских властей, так и со стороны мюридов. Разница лишь в том, кому были подвластны облагаемые податями территории: русским властям или имамату. И в том и в другом случае население вынуждено было платить подати, которые были весьма обременительны для них в реалиях военного времени.

Так, например, на подвластных имамату территориях Шамиль обязал население платить в государственную казну «бейтул-мал» натуральные подати: зерно, мясо, молоко и другие продукты[86]. Кроме того, войско имамата также кормилось за счет жителей окрестных сел, которые должны были обеспечивать провиантом воинов, расквартированных «в домах местных жителей»[87].

На особом счету находились муртазеки, наемные воины Шамиля, которые освобождались от всех обязанностей и содержались за счет населения на время несения военной службы. По мнению М. Гаммера, вся семья муртазека, а также обработка поля и уход за скотом переходили на полное содержание девяти других семей[88].

Согласно сведениям Р. М. Магомедова, население не только обрабатывало поля муртазеков, но и обеспечивало их на постоянной основе жильем, питанием, в том числе продовольствием для лошадей[89].

Безусловно, все эти тяготы ложились тяжелым бременем на женщин, которые изыскивали и из без того скудного хозяйства провиант для воинов и натуральные подати в казну имамата. Они должны были, помимо своих земельных участков, обработать наделы муртазеков[90], собрать урожай, обеспечить корм для их лошадей, находить для казны имамата излишки молока, мяса, сыра и т. д.

Очевидно, что ни о каких излишках и речи быть не могло, как правило, отдавали последнее. Живя впроголодь, не имея возможности накормить досыта своих детей, женщины должны были обеспечить муртазеков, расквартированных в их домах, едой и всем необходимым. Указывая на голод, который царил в то время в аулах, очевидец, секретарь Шамиля Гаджи-Али, отмечал, что нередко горцы по десять дней ничего не ели, отчего ели траву[91].

Женщины из бедных семей, чтобы прокормить семью, были вынуждены наниматься за определенную плату к соседям по хозяйству или на полевые работы. Указывая на эту практику, Н. Львов объяснял это тем, что земли было мало, детей в семье было много, а кормить их было нечем[92]. При этом автор резонно замечал, что муж землю не обрабатывал, «как должно порядочному хозяину»[93].

Конечно, в тяжелом материальном положении женщины, чтобы прокормить большую семью, были вынуждены идти в наемные работницы к соседям. Как правило, работницу нанимали во время покоса или жатвы. По сведениям Н. Львова, работница вместе с хозяйской пищей могла получить от 15 до 20 копеек, но бывало и так, что она довольствовалась лишь обедом или ужином[94].

Нередко хозяева ограничивались только кормежкой женщин, пользуясь их беззащитностью. Как показывают источники, имели место и жалобы со стороны работниц, которым хозяева не выплачивали причитающийся им заработок. Надо отметить, что на территории имамата такие факты не оставались безнаказанными. В частности, об этом говорится в письме Шамиля за 1847 год к своему наибу Османилаву. Имам указывает на женщину, которая обратилась к нему за помощью, жалуясь на некоего Гаджи Гусейна, поступившего с ней жестоко[95]. Он не только не выплатил женщине заработок, который причитался за работу, но и избил ее, отняв платье[96].

После обращения женщины в письме к имаму с жалобами на своего обидчика последовала незамедлительная реакция. Наибу было поручено разобраться с хозяином, предложив ему уплатить ей заработок и вернуть ее одежду[97]. Шамиль также написал о необходимости наказания обидчика, чтобы другим не было повадно[98].

Безусловно, таких историй было больше, но женщины в силу разных обстоятельств старались не предавать данный факт огласке.

В условиях затяжной войны военная администрация возложила на местное население выполнение натуральных податей, которые должны были обеспечить нужды армии в пропитании[99]. Попытка уклониться грозила санкциями, нередко власти прибегали к силе оружия.

Безусловно, чтобы как-то уменьшить эти тяготы, люди должны были приспосабливаться к новым реалиям, изыскивая новые источники для пропитания. На территории, подвластной имамату в 40–50‑е годы XIX века крестьяне начали возделывать кукурузу, которая, став основной пищей, спасала в военное голодное время. По сведениям В. В. Лапина, благодаря кукурузе, которая давала существенный урожай, обеспечивались необходимым пропитанием не только население, но и домашний скот[100]. Руководствуясь такими практическими соображениями, Шамиль после уничтожения Нового Дарго решил обосновать столицу имамата на территории Чечни, в Ведено. Выбор был неслучайным: как объяснял сам имам,

<…> место благое, благословенное по части всего. Например, выше нашего селения лес для дров – сколько хочешь. Еще выше – корм (для скота), а ниже селения – пахотные земли для кукурузы – это корм лошадям и нам, когда созреет[101].

Судя по источникам, посевы кукурузы не только обеспечивали население Ведено, но и приносили доход после продаж избытков в соседние высокогорные аварские аулы[102]. Женщины мололи из кукурузы муку, заменившую пшеничную и ржаную. Практически все блюда стали готовить из кукурузной муки, в том числе традиционный хинкал, который в разных вариациях встречается у всех народов Дагестана. Стебли кукурузы хозяйки использовали как корм для скота.

Военный фактор отразился не только на сельском хозяйстве и ремеслах, но и ввел новые трудовые практики в жизнь местного населения. Русские власти создавали необходимую инфраструктуру – строили крепости, обустраивали гарнизоны, прокладывали дороги, которые соединяли различные районы Дагестана, – и привлекали местное население для выполнения всех этих работ.

Традиционные патриархальные отношения, сложившиеся в Дагестане, привели к тому, что русской администрацией в качестве рабочей силы эксплуатировалось женское население. Обычным явлением стало использование женского труда для нужд русских войск и гарнизонов. С учетом военно-стратегических задач и потребностей армии женщин наряду с остальным населением аулов стали привлекать к различным повинностям. Женщин наравне с мужским населением обязывали расчищать лесные просеки, прокладывать дороги, следить за их исправностью, строить укрепления, мосты. На женщин была возложена обязанность по доставке провианта и фуража в гарнизоны. Отмечая хозяйственные тяготы населения, один из русских генералов отмечал, что все обязанности по обеспечению завоевания Дагестана «лежали на маленьких усмиренных обществах»[103].

Так, по сведениям Г.‑А. Д. Даниялова, жители Даргинского округа должны были выполнять натуральные повинности: аробную, дорожную, подобно как прочие жители Северного Дагестана, поставлять дрова для войск, расположенных в округе[104]. На салаватские деревни возлагались обязанности по снабжению гарнизона Черкесского замка водой и дровами[105].

В одном из архивных документов говорилось о перечне повинностей и податей, которые население обязано было выполнять, снабжая продовольствием, дровами, конной тягой и двухколесными телегами-арбами гарнизоны[106]. Судя по архивному документу, на жителей сел возлагалось содержание в исправном состоянии дорог[107].

Как видим, перечень повинностей был обременительным, что не могло не вызывать недовольство населения. По сведениям Дж. Баддели, под бременем этих податей население не только роптало, но и «при первой же возможности переходило на сторону врага»[108]. Безусловно, такие мятежи подавлялись властями. В частности, в бытность генерала Ермолова было строжайшее его наставление военному руководству на местах подавлять любое неповиновение со стороны местного населения, не щадя женщин, детей и стариков[109].

Так, например, мятежники селений Эрпели и Каранай, по требованию генерала Вельяминова, должны были быть наказаны[110]. При этом Вельяминов указывал в своем письме к князю Эристову от 10 декабря 1821 года за № 4041 на возможность прощения мятежников, если последние будут просить[111]. Подчеркивая при этом, что прощение не должно исключать штраф, в том числе скотом, продовольствием для войск и другими потребностями[112].

Кроме того, генерал Вельяминов предлагал князю Эристову всех мятежных жителей сел Эрпели и Каранай использовать для работ по строительству крепости Бурной, подчеркивая, что это ускорит работу «при теперешних страхах жителей»[113]. В итоге все жители двух мятежных сел Эрпели и Каранай были задействованы при строительстве крепости Бурной, в том числе женщины и дети.

Самое пристальное внимание военная администрация в годы Кавказской войны уделяла состоянию дорог. Дороги связывали стратегически важные для российского командования пункты, гарнизоны и укрепления, разбросанные на огромной территории, с их помощью осуществлялась быстрая переброска войск. Разумеется, не только вести военные действия в таких условиях было практически невозможно, были большие трудности и по доставке провианта и фуража в гарнизоны. По мнению современников, хорошие дороги должны были стать «живыми артериями, посредством которых глухие дебри Кавказских гор срастутся с сердцем великого царства русского»[114]. Учитывая тот факт, что местное население издавна довольствовалось проложенными путями сообщения, как правило, опасными тропами[115], то строительство дорог, безусловно, было делом нужным.

В первой половине XIX века были построены новые дороги военно-стратегического значения, которые ко времени окончания военных действий составляли 443 километра[116]. Из архивных материалов следует, что в 40‑е годы XIX века в Дагестане было начато строительство дорог, которые должны были связать различные районы. В частности, в одном из архивных дел говорилось о строительстве дороги от горного селения Хосров до селения Кази-Кумух протяженностью 140 верст[117]. Кроме того, от этой главной дороги были проложены побочные, соединявшие Кумух и Чох, селения Южного Дагестана, Рича, Хивы, Курах и Касумкент, Чирах и Кайтаг[118].

Очень важно было, чтобы дороги находились в исправном состоянии. Это входило в функции военной администрации. Для того чтобы обеспечить содержание дорог, к дорожным работам регулярно привлекались местные жители[119]. Конечно, в военных реалиях мужчин, которых можно было бы привлечь к таким работам, в аулах практически не было, а значит, эксплуатировали преимущественно женщин. Если была необходимость, то к дорожным работам могли привлечь детей и немощных стариков. Круглый год на женщинах лежала обязанность по освобождению пути от образовавшихся после камнепада завалов, после таяния в горах снегов и разлива вод. Вместе с тем и в мирное время такие работы возлагались исключительно на женщин. Мужчины считали подобный труд зазорным.

Необходимо отметить, что большинство дорожных работ выполнялись населением бесплатно. По имеющимся сведениям, привлекались преимущественно женщины Казикумухского и Кюринского ханств, а также Дербентской губернии[120]. К тому же военной администрацией не были точно определены нормы повинностей, нормативы, а также сроки их выполнения[121], в связи с чем мирное население, большей частью состоявшее из женщин, было вынуждено безропотно выполнять работы. От военной администрации женщины не получали даже скромные денежные средства, которые могли бы удовлетворить самые малые потребности семьи.

Судя по архивным данным, такая тенденция продолжалась и по окончании военных действий.

О масштабах привлечения местного населения к строительству дорог свидетельствуют данные из архивных дел. В частности, в одном из них имеются сведения о том, что в 1868 году от общего количества населения области, которое составляло порядка 462 тыс. человек, было выставлено на выполнение дорожных работ около 335 тыс. человек[122]. Судя по этим цифрам, к работам было привлечено практически все население, не считая детей и стариков. Кроме того, для выполнения работ население должно было предоставить несколько тысяч подвод и сотни лошадей[123].

На женское население в период военных действий возлагалась и обязанность по доставке в русские гарнизоны провианта и фуража. Учитывая, что в реалиях военного времени элементарно не хватало подвод, женщины были вынуждены на себе доставлять продовольствие и фураж для гарнизона. Впрочем, учитывая, что в горах, согласно устоявшимся традициям, переноской тяжестей занимались исключительно женщины, то для местного населения в этом не было ничего удивительного. По сведениям Дж. Баддели, для женщин это было очень сложной обязанностью, за выполнение которой платили лишь 1,25 копейки за версту, и только позже плата выросла до двух копеек [124].

По мнению Н. Ф. Дубровина,

горянка так привычна к тяжелой работе, что при транспортировке провианта для наших войск, многие из них добровольно являлись и за положенную плату переносили на своих плечах, на расстоянии до тридцати верст, кули муки в три пуда весом, и притом по трудно доступным дорогам[125].

С целью организации бесперебойной доставки продовольствия и фуража к местам дислокации армейских частей был издан специальный приказ М. С. Воронцова. Генералу В. О. Бебутову и шамхалу Тарковскому поручалось выделить соответствующий транспорт в количестве 500 подвод[126], которые должны были доставлять грузы в гарнизоны. Но несмотря на это, для переноса на себе тяжелых грузов все чаще стали привлекать местных женщин.

По сведениям П. Г. Пржецлавского, местных женщин использовали для доставки продовольствия в гарнизоны[127]. Отмечая тяготы их труда, автор писал, что женщины по гористым, едва проходимым тропинкам переносили на своей спине за 30 верст тяжести весом в 3 пуда[128]. По сведениям автора, такой вес подрядчики по перевозке казенного провианта для войск определяли на одного ишака[129]. За такую работу женщинам платили 40–60 копеек серебром[130].

С другой стороны, объяснить столь неприглядную практику можно объективной ситуацией: с углублением царских войск в высокогорные районы доставка грузов обозами была практически невозможна. Во-первых, узкие горные тропы не были приспособлены для подвод, во-вторых, не хватало ишаков и лошадей для вьючных доставок. Учитывая, что экономика хозяйства была переориентирована на военные нужды, выполняя воинскую повинность, население снабжало лошадьми войско Шамиля. В «Актах Кавказской археографической комиссии» содержатся сведения о том, что Шамиль обязал население имамата предоставлять от каждого из 10 дворов по одному конному воину и в придачу от каждого двора денежную плату в казну имамата размером 1 рубль в год[131].

С другой стороны, и с экономической точки зрения было невыгодно использование лошади для вьючных перевозок[132]. В силу всех этих причин основным ресурсом оставалось женское население, которое таким неприглядным образом эксплуатировалось. Учитывая, что в голодное время все усилия женщин не могли обеспечить хозяйство даже минимумом средств, необходимых для содержания семьи, они были вынуждены соглашаться на такие тяжелые работы.

Помимо провианта и фуража, женщины должны были обеспечивать гарнизоны необходимым топливом. Как правило, это были дрова, которые заготавливались женским населением близлежащих к гарнизонам аулов. Указывая на эту практику, Дж. Баддели отмечал, что «поставка топлива в Аварском ханстве была возложена на жителей общества Койзубу, а платили им лишь по 25 копеек за повозку дров, которые они с большим трудом собирали в 30–40 верстах от своих домов. Когда ослы не могли везти эти повозки, часто случалось, что женщины несли вязанки на спине – за ту же плату[133].

По имеющимся сведениям, такая эксплуатация женщин гарнизонами имела место и после окончания военных действий. По-прежнему женщины перевозили на своих плечах тяжелые грузы из одного военного гарнизона в другой. Столь неприглядную картину привел в своей работе Н. Ф. Дубровин, сославшись на Н. Львова. Читаем в источнике:

В 1862 году, писал Н. Львов, в проезд через Цунта-Ахвахское общество мне нужно было перевезти два вьючных сундука весом около восьми пудов из одного аула в другой, именно: из селения Тлиссы до селения Тад-Махитль (15 верст расстояния) по очень дурной горной тропе. В ауле не оказалось лошадей, годных под вьюк, а ишаков пожалели послать и решили джамаатом (обществом) навьючить двух женщин, которые, по приказанию мужей, благополучно донесли сундуки до назначенного, а прогоны получили мужья[134].

По мнению Н. Ф. Дубровина, тяжесть этой ноши привела бы в ужас любого дюжего работника, но такая эксплуатация собственных жен не удивляла их мужей[135]. Автор полагал, что мужья больше жалели ишака, тем самым заменяя в хозяйстве им свою жену и безжалостно ее используя[136].

Дубровин приводил необычные доводы мужа по поводу такого рабского положения собственной жены. Муж полагал, что женщина, евшая чистый хлеб, может перенести гораздо больше трудностей, чем ишак, который питается рубленой соломой[137].

Не думаем, что можно принимать всерьез такие доводы. Скорее, сказанные с сарказмом слова следует воспринимать как попытку в шутливой форме оправдать данную практику. В силу сложившихся патриархальных традиций такой тяжелый физический труд женщин им представлялся вполне привычным, «уместным и легким делом». В то время как для дореволюционных авторов, очевидцев данной практики, такое положение дел выглядело «безобразно и тяжело».

Вместе с тем в силу сложившихся вековых традиций мужья не могли бы себе позволить прилюдно помочь жене в такой работе. Их бы высмеяли сельчане. В соответствии с горским этикетом мужья считали своим долгом сопроводить женщину до места назначения груза, дабы она не стала жертвой насилия или похищения. Мало того, мужья не упускали случая извлечь для себя материальную выгоду, получая от гарнизонного начальства плату за выполненную женщинами работу. Очевидно, что у русских такие традиции горцев в отношении женщин вызывали недоумение, что отразилось во многих публикациях тех лет. Многие авторы изображали горцев как ленивых и праздных людей[138], с утра до ночи сидящих на годекане. В частности, их природную леность отмечал Дж. Баддели, полагая, что мужья большую часть времени предпочитали греться на солнышке[139].

Декабрист А. А. Бестужев-Марлинский, оказавшись в кавказской ссылке в Дагестане, запечатлел в своих воспоминаниях горских мужчин, которые только и делали, что ездили на грабеж, курили трубку или целый день стругали кинжалом палочку[140].

Вместе с тем несправедливо было бы говорить о том, что мужчина совсем не помогал жене по хозяйству. Очевидно, что мужья не говорили об этом на людях, руководствуясь традиционными нормами. Кроме того, мужчина был ответственен за большой круг дел: строительство дома, изготовление орудий труда, выпас скота, отгонное животноводство и пр. Конечно же, в реалиях военного времени все эти мужские работы ложились на плечи женщин.

Таким образом, под влиянием военного фактора существенной трансформации подверглась хозяйственная повседневность женщин. Традиционные гендерные сферы труда были нарушены, а новые практики были адаптированы исключительно к специфическим условиям военного времени. Женщины осваивали новый опыт выживания, новые модели поведения, формировали новую жизненную стратегию.

Историко-этнографические особенности, традиционные патриархальные отношения, а также объективные причины, вызванные сокращением мужского населения вследствие длительной Кавказской войны, способствовали трудовой эксплуатации дагестанских женщин со стороны имамата и русской администрации.

Влияние военного фактора на брачные отношения и семейную жизнь дагестанок

Уклад семейной жизни исследуемого периода характеризовался устоявшимися патриархальными отношениями, которые отражали особенности социально-экономического и культурного развития дагестанских народов. Общее, что характеризовало специфику взаимоотношений между всеми членами семьи, – это строгая иерархия норм поведения[141]. В патриархальном семейном быту дагестанцев главенствующая роль принадлежала отцу семейства. Господство мужа в традиционной семье воспринималось не как деспотическая власть, а как легитимное главенство.

Традиционными были и представления о женщине как о домашней хозяйке и воспитательнице детей. Такая модель не являлась характеристикой исключительно кавказского общества, а в разных вариациях была присуща любому традиционному обществу исследуемого периода[142].

Внутрисемейная позиция дагестанской женщины зависела от многих факторов. Среди них, безусловно, ее социальный статус, возраст, особенности семейного уклада жизни, культурные традиции народа и т. д. Вся семейная жизнь дагестанской женщины – восхождение по ступеням этой иерархии. Существенное влияние на уклад семейной жизни оказала сама форма семьи – большая неразделенная семья или малая семья. По мнению Б. Р. Рагимовой, именно форма семьи, большая или малая, определяла положение женщины в семейной жизни[143]. В отличие от большой неразделенной семьи, где господствовали патриархальные порядки и власть старшей по возрасту женщины, в малой семье молодая невестка была сама хозяйкой[144].

Отмечая тяжелую долю молодой снохи в большой неразделенной семье, С. Ш. Гаджиева подчеркивала, что женщина и минуты не сидела без дела[145]. Автор полагала, что только с появлением в доме новой молодой невестки положение предыдущей невестки улучшалось[146].

Безусловно, статус женщины менялся на протяжении всей семейной жизни. Б. Р. Рагимова отмечала факторы, определяющие его: замужество, рождение ребенка, женитьба сына[147]. При этом с женитьбой сына женщина, будучи в статусе свекрови, начинала проявлять свои властные качества в отношении членов семьи[148].

По мнению М. М. Ковалевского, в семейной жизни кавказских народов все молодые невестки повторяли путь своих свекровей[149]. Отмечая эту особенность, автор подчеркивал, что именно мать подстрекала сына к суровому обращению с женой, как с ней обходился его отец[150]. Автор полагал, что все эти советы не пропадали даром, а чаще всего исполнялись буквально[151].

Для замужней женщины в неразделенной семье существовал целый комплекс предписаний, которые должны были неукоснительно соблюдаться. Такая модель доминирования и подчинения полов в соответствии с вековыми традициями дагестанских народов поддерживалась институтами этнокультуры. Надо сказать, что у каждого народа имелись свои национальные особенности, которые сказывались на семейной жизни. Так, по сведениям Маная Алибекова, по кумыкским адатам порядочным женам предписывалось не есть при мужьях и воды не пить на их глазах[152]. Нарушившие же данные адатные установки слыли в обществе «нерадивыми женами», бросавшими тень на своих мужей[153].

Свои особенности имел и институт брака. При выборе жениха или невесты руководствовались общепринятыми в традиционном обществе запретами и ограничениями, которые допускали только внутрисословные браки. Были распространены преимущественно эндогамные браки, за исключением кумыков и ногайцев, у которых практиковалась экзогамия, имевшая место на Северном Кавказе.

Анализ источников свидетельствует, что традиции сословной эндогамии в народе соблюдались самым строгим образом[154]. А нарушение эндогамных порядков всегда встречало осуждение в обществе. Прежде всего этому препятствовал тухум (род), основу которого составляли эндогамные внутритухумные браки, родственные или кузенные. Глава тухума принимал участие во всех семейных делах, обсуждая с родителями брачующихся вопросы, связанные с выбором брачного партнера. Так, например, в Кайтаге (Уркарахское наибство) женились преимущественно на членах своего тухума, особенно в больших тухумах[155]. Лишь в исключительных случаях, когда не было собственной пары в своем тухуме, женили пары из различных тухумов[156].

По мнению М. А. Агларова, предпочтение внутритухумных браков среди дагестанских народов не дает основания утверждать об абсолютной эндогамии, это, скорее, обусловлено спецификой общественно-политического строя[157].

Среди аварских народов предпочтение также отдавали сословным бракам. Вместе с тем на женитьбу юноши на девушке низкого сословия в тухуме смотрели более снисходительно, чем на выдачу дочери за представителей этого сословия[158].

Более принципиальны в вопросах брака были жители Келебского общества. Так, например, если женщина выходила замуж за пределы своего села с согласия ее опекуна, то с жениха и невесты взымался штраф в размере пахотного участка[159]. В условиях малоземелья это было существенным наказанием, и заставляло сообщество соблюдать внутритухумные порядки.

Предпочтительность эндогамных браков многие исследователи объясняют причинами социально-экономического характера: малоземелье, кровная месть, калым, имущество и т. д.[160] Принималось во внимание то обстоятельство, что в условиях малоземелья горных районов эндогамные браки исключали отчуждение земли, которая у части народов давалась девушке в качестве приданого.

По замечанию С. Ш. Гаджиевой, женщина, отданная в замужество в более низкое сословие, как бы становилась потеряна для собственного сословия[161].

С. С. Агаширинова видела в жене, взятой из другого тухума, определенную опасность для ее собственного тухума, особенно в условиях постоянных распрей и кровомщения[162].

Предпочтение эндогамных браков нашло отражение и в фольклоре дагестанских народов. Так, в пословицах ярко проявляется отношение семьи и общества к выходу девушки в иноэтническую среду. В частности, кумыкская пословица «Чистое золото реку не переплывет, хорошая девушка село не оставит»[163], пословица гунзибцев «Хорошая корова за реку не уйдет»[164], у чародинцев – «Хорошая девушка свое село не оставит, хорошая кобыла реку не перейдет!»[165]

Важной составляющей в эндогамных браках была сумма калыма, которая могла быть оговорена между родственниками. Не вызывает сомнения, что при необходимости родственники со стороны жениха и невесты могли договориться между собой о предполагаемом минимальном размере выкупа. Существенным было обстоятельство, что в таких браках редким явлением были разводы. Желая сохранить семью, все члены тухума всячески старались примирить стороны семейного конфликта.

Безусловно, в условиях начавшейся Кавказской войны тухумные отношения и эндогамные браки давали преимущество в добывании хлеба насущного. Большому родственному коллективу легче было обеспечить себя необходимым и легче переносить тяготы военного времени.

При выборе невесты самое пристальное внимание уделяли ее нравственным качествам: целомудрие, кроткость нрава, уважение к старшим, мнение окружающих о девушке и др. О том, какое значение придавали в обществе чести девушки, свидетельствуют пословицы и поговорки: «Достойная жена дом украшает», «Посмотрев на мать, бери в жены дочь», «По чистоте чашки суди о пище, по матери выбирай невесту», «Не женись, если расхваливает мать, а уважают соседи – не упускай» и др.[166]

Заметим, что нравственным качествам матери девушки придавали большое значение. Сложился стереотип в патриархальном дагестанском обществе, что мать, слывшая в народе безнравственной, не могла воспитать достойную дочь. Поэтому, прежде чем прийти сватать девушку, смотрели, какая у нее мать.

Начавшаяся Кавказская война отразилась на привычных формах жизнедеятельности дагестанских народов. По замечанию М. М. Блиева, «война сдвинула с места все пласты традиционного, переступив все мыслимые и немыслимые пороги привычной жизни»[167]. В том числе под влиянием военных событий происходила трансформация повседневного семейного уклада жизни дагестанского общества.

Существенным образом военный фактор отразился на повседневной семейной жизни населения Нагорного Дагестана и Чечни, которые вошли в состав теократического государства – имамат. Все сферы жизнедеятельности людей на подконтрольных имамату территориях подчинялись исключительно шариатским законам: общественная и личная жизнь, отношения между полами, воспитание детей и др.

Наиболее ревностным сторонником нововведений в имамате был имам Шамиль, который, реформировав некоторые положения шариата, создал свой свод военных и гражданских законов – низам.

Под влиянием шариатских веяний происходило ослабление адатных норм, что не могло не отразиться на брачно-семейных отношениях. Шариат, с одной стороны, давал женщине намного больше семейных прав, чем патриархальные адаты, но, с другой стороны, шариат способствовал ужесточению сегрегации полов[168]. Несмотря на то что в традиционном обществе гендерные отношения базировались на доминировании мужчин во всех сферах жизни, строгой гендерной регламентации не существовало. Особенно это ощущалось в горной части Дагестана, где женщины были наделены большей свободой в семейной жизни, в то время как у равнинных народов, в частности у тюркских, имела место существенная ограниченность женщин в семейном быту. По мнению С. Ш. Гаджиевой, это объяснялось сравнительно скудным участием женщин тюркских народов в хозяйстве[169]. В результате положение женщины в семье неизбежно становилось более зависимым и подчиненным мужу[170].

Семейная жизнь дагестанцев изучали многих русские дореволюционные авторы, которые представили ее исключительно с позиции дискриминационной практики в отношении женщин[171].

Именно в таком контексте их семейную жизнь запечатлел военный историк Н. Ф. Дубровин. По мнению автора, в семейной жизни горских народов не было ничего такого, что можно было назвать счастьем[172]. Причину этого автор видел в бедности, отсутствии любви, а также частых ссорах между супругами[173]. При этом Дубровин выделял две полярные стороны семейной жизни: с одной – безграничная лень мужа, а с другой – невыносимо тяжкий и беспредельный труд жены[174]. Автор полагал, что такое положение вещей говорит не в пользу семейного счастья[175].

Интересные наблюдения, отражающие семейную жизнь аварского аула Ботлих, оставил в своем этнографическом очерке Н. Львов. Он утверждал, что власть мужа над женой была деспотической, а женщина всегда должна была заслужить благосклонное внимание со стороны мужа. В противном же случае ее доля была несравненно хуже, чем у раба. Главную причину такого положения женщины автор видел в духовенстве, которое не упускало случая внушить горянкам, что их главная религиозная обязанность состоит исключительно в угождении мужьям[176]. По сведениям Львова, проповеди дибиров, которые по четвергам читались для женщин у мечети, многим горянкам казались скучными, а некоторые – смешными[177]. Автор отмечал, что, посылая и десятнику и дибиру тысячи проклятий, женщины отправлялись к мечети, куда их призывал страх наказания[178].

Желая узнать причину нежелания женщин ходить на эти проповеди, Львов спросил их, почему они проклинают дибира, который учит добру. Самая смелая из них ответила, что добро лишь мужьям, а не женам, которым жутко от этих проповедей[179].

Отчасти авторы правы, так как по исламской традиции послушание мужу является краеугольным камнем семейных отношений. Такая модель, по мнению социолога И. С. Кона, была характерна для любого традиционного общества[180]. Различия между супругами освещались религией, а женщине всегда отводилась зависимая, подчиненная роль[181].

Но это вовсе не означает, что женщина находилась на положении бесправного раба. В частности, такое твердое убеждение о бесправности жен сложилось у офицера русской армии Д. И. Свечина, который полагал, что дагестанец смотрит на хозяйку дома как на рабочее животное, а женщина в Дагестане находится «в совершенном рабстве»[182].

Очевидно, что, наблюдая за повседневной жизнью жителей аула, автор мог видеть лишь внешнюю сторону семейных взаимоотношений, а не то, что происходило в стенах дома. Традиционный этикет дагестанских народов исключал внешнее проявление к женщине особых чувств, в том числе сострадания, что, безусловно, давало почву для такой оценки: муж – вечный деспот, а жена – его жертва. Выразительна в этом плане оценка семейного быта М. О. Косвена. Досконально изучивший традиционное общество народов Кавказа, автор отмечал, что власть главы семьи не была неограниченной[183]. По мнению автора, глава всегда считался с мнением домодчацев, советовался с ними во всех серьезных случаях[184]. Кроме того, автор подчеркивал, что наиболее важные вопросы решались семейным советом[185].

Надо заметить, как бы ни складывались отношения внутри семьи, прилюдно ни женщина, ни мужчина не позволяли себе проявить неуважение друг к другу. В первую очередь, они тем самым заботились о репутации своей семьи и своего тухума. Не следует забывать, что в общественном и семейном быту дагестанских народов существенная роль отводилась тухуму как регулятору семейных и общественных проблем[186]. При необходимости многочисленный тухум улаживал семейные конфликты, не давая им преодолеть порог приватного пространства. Запятнанная репутация членов семьи зеркально отражалась на репутации всего тухума. Это в определенной степени заставляло людей соблюдать нормы семейного этикета.

Не опровергая патриархальность традиционного семейного быта, дореволюционные авторы отмечали, что дагестанская женщина занимала в семейной иерархии достойное место. Так, Б. К. Далгат, указывая на подчиненное положение женщины-дагестанки на людях, считал, что зачастую внутри семьи она – полная хозяйка в доме[187]. Мало того, с ней считается муж, который очень ею дорожит[188]. По мнению автора, суровый горец даже находится под башмаком своей половины[189]. Автор полагал, что только общественное мнение заставляет мужа перед другими проявлять властные качества и грубо обращаться с женой[190].

В свете сказанного представляют интерес материалы Г. М. Дебирова, характеризующие особенности внутрисемейных отношений дагестанских народов. По мнению автора, покорное поведение жены объясняется не столько сохранением репутации мужа, сколько сохранением авторитета семьи[191]. Автор полагал, что для дагестанской женщины было важно прилюдно представить именно мужа, даже не слишком одаренного способностями, главой семьи, а значит, и хозяином положения[192].

Как видно из примера, поведение женщины было продиктовано в первую очередь заботой о репутации семьи, которой она дорожила. В свою очередь, и муж дорожил семьей, о чем свидетельствует широко распространенная среди горцев кебинная клятва – присяга именем жены (кебин-талах или хатун-талах). Так, указывая на значимость присяги в обществе, Г. М. Дебиров отмечал, что для любого горца она была самой тяжелой клятвой[193]. Муж прибегал к ней лишь тогда, когда хотел вызвать доверие у кого-либо[194]. Если присяга мужа оказывалась ложной, то брак признавался незаконным и не имел никакой юридической силы. В свою очередь, если клятва жены оказывалась ложной, то и жена должна была уйти от мужа, забрав с собой все, как в случае добровольного развода[195].

По сведениям А. К. Халифаевой, присяга именем жены, то есть кебинная, была связана с брачным договором, ее использовали только в том случае, если свидетели вызывали сомнение[196]. При этом, если у мужа было несколько жен, то присягатель обязательно должен был предварительно указать, на которую из жен он намерен присягнуть[197].

Повседневный быт дагестанских народов, в том числе семейные взаимоотношения, освещался в периодической печати тех лет. Так, на страницах газеты «Кавказ» нередко публиковались материалы, отражавшие различные аспекты семейной жизни, положение женщины в семье и обществе, взаимоотношения между супругами и пр. Учитывая тот факт, что на страницах газеты о кавказских народах писали очень много как русские авторы, так и кавказцы, то публикации авторов нередко становились предметом дискуссий.

Одним из поводов для такой дискуссии стал очерк Н. Львова о семейных взаимоотношениях аварцев аула Хунзах. По сведениям автора, обладая по адату неограниченной властью, муж нередко употреблял ее во зло, бил жену до полусмерти, рассердившись без всякой основательной причины, рубил кинжалом или стрелял в нее из пистолета[198]. По мнению автора, если жена не успевала уклониться от наносимых мужем ударов, то могла стать жертвой «необузданной выходки мужа»[199].

На наш взгляд, данную практику было бы неверно считать общераспространенной, скорее, это частный случай, который характеризует внутрисемейные отношения конкретной семьи, а не всего народа. Конечно же, такие примеры могли иметь место у отдельных дагестанских народов, «по устарелым адатам». В частности, на примере даргинцев Б. Далгат допускал, что в давние времена по адатным нормам муж мог поступать с женой, как «с рабыней», со всеми вытекающими обстоятельствами[200].

Кроме того, ни один адат не оставлял безнаказанным убийство жены мужем. Жестокость по отношению к женщине пресекалась и мужчинами-родственниками, и обществом в целом, так как могла послужить причиной кровомщения. Как отмечал М. М. Ковалевский, публичное избиение жены у кавказских народов считалось позором для самого мужчины[201].

Положение женщины в семье и обществе, гендерная специфика самобытной культуры дагестанских народов нашли отражение в таком уникальном источнике, как фольклор[202]. Анализ фольклорного материала показывает патриархальный характер взаимоотношений в семье, приоритет власти мужа и отца в семье[203].

Вместе с тем дагестанские пословицы и поговорки, притчи и сказки свидетельствуют о значимости женщины в семейной жизни, в воспитании детей и т. д. Об этом красноречиво говорят пословицы и поговорки народа: «Отец умрет – полусирота, мать умрет – круглый сирота», «Достойная жена дом украшает», «Нет ничего на свете лучше хорошей жены», «Муж хорош – и жена хороша, жена хороша – и муж хорош» и др.[204]

Вместе с тем на страницах периодической печати представители кавказских народов старались опровергнуть тезис о рабском положение женщины. Так, в 1865 году в газете «Кавказ» вышел очерк князя Хамзаева, в котором он оценивал семейный быт кумыков[205]. Автор отмечал, что в домашнем быту женщина-кумычка – полноправная хозяйка[206]. Князь Хамзаев особо подчеркивал, что жена повинуется своему мужу не от страха, а из уважения к нему, которое в ней воспитали родители[207].

По мнению автора, будучи даже более умственно развитой, женщина никогда бы не позволила себе показать это перед посторонними людьми, поскольку она заботилась о репутации своей семьи[208].

Уже вскоре публикация вызвала полемику. Н. И. Воронов, будучи в 60‑х годах XIX века редактором-издателем газеты «Кавказ», не замедлил ответить на очерк князя Хамзаева. Он обвинял князя в приукрашивании семейного быта кумыков, и в частности – положения женщин[209]. Как видим, Н. И. Воронов, ставя под сомнение доводы князя Хамзаева, исходил из устоявшихся стереотипов: женщина у кавказских народов всегда угнетена, унижена и бесправна.

Полемика на страницах газеты «Кавказ» продолжилась и в конце XIX века, о чем можно судить по публикации А. М. Алиханова-Аварского (1896). Автор, опровергая тезис о бесправном положении женщины-горянки в семейном быту, писал, что женщина несла на своих плечах лишь законные, установленные вековыми обычаями тяготы[210]. А «лишения горской жизни», по мнению автора, были красочно приукрашены теми, кто весьма субъективно оценивал семейный быт дагестанских народов[211].

Поэтому неубедительными являются устоявшиеся стереотипы о семейной жизни дагестанских народов, где муж – вечный деспот, а женщина – бесправное, забитое существо. Это свидетельствует о неверном понимании исторически сложившихся семейных отношениях и той миссии, которую женщина выполняла в браке.

Вместе с тем, отмечая важность женщины в семейной жизни, современный исследователь Ю. Ю. Карпов отмечал ее прозаичность. По мнению автора,

…то, что делает женщина в семейном и около семейном пространстве – приносит, кормит и воспитывает наследников, хранителей фамильного культа мужа и защитников общины, что гораздо прозаичнее, каждодневно ухаживает за мужем (тем самым, согласно притчам, продлевая ему жизнь) и всеми домочадцами, – наделяет ее образ тихим героизмом[212].

От женщины в целом зависел психологический климат в семье. В мировоззрении народа, в его притчах утвердилось мнение, что «каждодневно ухаживая за мужем, жена тем самым продлевала ему жизнь»[213]. Следовательно, долголетие мужа положительным образом отражалось на жизни всей большой семьи. Очевидно, что многие авторы, имея неизбежный идеологический штамп, обосновывая и оправдывая Кавказскую войну, невольно искажали реальную семейную жизнь дагестанских народов. Единичные факты преподносили как повсеместную тенденцию, характерную для семейных взаимоотношений.

Конечно, экстремальные условия военной повседневности вносили перемены в семейный уклад. Так, на подвластных имамату территориях посредством введенных имамом правил регламентировались брачно-семейные отношения. Новые шариатские нормы регулировали отношения между членами семьи как дома, так и в общественном месте. Например, мужу запрещалось разговаривать с женой при посторонних, родителям – свободно общаться с детьми. По имеющимся сведениям, несоблюдение этих правил грозило наказанием со стороны муртазеков (воины Шамиля) вплоть до арестов[214].

С помощью шариатских норм были регламентированы многие положения адатов об институте семьи и брака: вопросы, касающиеся похищения девушек, заключения брака, калыма, развода, наследования и др.

В силу того что большинство конфликтов в традиционном обществе дагестанских народов были связаны с женщинами, пристальное внимание стали уделять вопросам брака путем похищения. В традиционном дагестанском обществе похищение девушки было обычным явлением, в котором народ видел соблюдение древнего обычая[215]. В различных вариациях похищение девушки с целью женитьбы встречается у многих народов Кавказа[216].

Похищение будущей невесты предполагало два варианта: насильственное – несогласие девушки на брак и добровольное – несогласие ее родителей на брак. Тем не менее общество не оставляло похищение безнаказанным как деяние, затрагивающее честь всего многочисленного коллектива родственников. По мнению А. К. Халифаевой, общество усматривало в этом не только посягательство на честь женщины, но и на честь тухума[217]. С точки зрения М. М. Ковалевского, похищение девушки являлось вызовом ее родственникам-мужчинам даже при добровольном уходе девушки[218].

Учитывая, что тухум был регулятором всех сфер жизни патриархальной семьи[219], то и ответственность за содеянное похититель должен был нести в первую очередь перед всем большим родом оскорбленной девушки.

В каждом ауле имелись свои нюансы, которые были прописаны в адатных нормах, касающихся похищения женщины. В адатах дагестанских обществ похищению женщин были посвящены целые главы: в адатах Тиндальского наибства Хваршинского общества в главе VI «Об увозе женщин», в адатах Каратинского наибства в главе VII «Об увозе девушек или вдов», в адатах Ункратль-Чамалальского наибства в главе VIII «Об увозе женщин и прелюбодеяниях», в адатах Гумбетовского наибства в главе VII «Об увозе девушек» и др.[220]

Рассматривая дела по похищению девушек, адаты предполагали два возможных выхода из ситуации – кровомщение или брак с похитителем[221]. При этом бралось во внимание обстоятельства похищения девушки, что существенно сказывалось на участи преступника. Так, без согласия девушки – похититель изгонялся кровником (канлы), по обоюдному согласию – изгонялись оба.

В случае, если семья похищенной девушки или вдовы не соглашалась на брак с похитителем, его могли ожидать самые разные последствия: денежный штраф или изгнание в канлы[222]. Размер штрафа зависел от желания обиженной стороны.

По сведениям Н. Львова, у аварцев похититель должен был заплатить штраф в виде скотины для джамаата, 100 овец или 30 рублей серебром для хана, изгнание из аула на трехмесячный срок для родственников похищенной[223]. Как видим, похититель нес ответственность за содеянное не только перед семьей девушки, но и перед обществом и самим правителем ханства. По возвращении из изгнания похититель должен был угостить всех родственников похищенной девушки[224]. Надо заметить, что за похищение замужней женщины в обществе карали как за убийство[225]. Похититель наносил двукратное оскорбление – мужчинам рода женщины и мужу, будь даже он членом этого рода.

Что касается похитителя, из‑за возможных материальных последствий он все усилия прилагал для признания брака родственниками девушки, что было возможным в случае совершенного в отношении девушки насилия.

Вместе с тем и семья девушки, как правило, старалась склонить ее к браку с похитителем. С одной стороны, для семьи очень важно было сохранить репутацию, а брак в какой-то мере такую возможность давал. С другой, выдав дочь за похитителя, семья не наживала себе очередного кровника. В реалиях времени это было очень важным обстоятельством. В случае кровомщения виновницей стала бы похищенная девушка.

Что оставалось девушке в этих обстоятельствах? Единственно правильный путь смыть позор с семьи и с себя – выйти замуж за похитителя. При этом никого не волновали моральные переживания и эмоциональное состояние девушки.

Шариатские законы стали искоренять эти адаты, вводя разного рода наказания для тех, кто нарушает запрет. По сведениям Н. Львова, обычай похищения женщин, сильно распространенный в дошариатское время, при дагестанских имамах был весьма редким, даже забытым[226]. Мулл, которые оформляли брак между похитителем и похищенной девушкой, ожидало самое суровое наказание. В лучшем случае они могли рассчитывать на тюремное заключение, но не исключалась и смерть[227]. Кроме того, эти санкции распространялись не только на случаи насильственного похищения девушки, но и в случае побега по обоюдному согласию.

Шариатские нормы делали упор на санкции, преимущественно денежные штрафы[228]. С одной стороны, имам вроде и смягчил наказание, что давало избежать кровной мести, но, с другой стороны, финансовые штрафы становились весьма затруднительными в условиях тяжелого материального положения горцев. По мнению Дубровина, несмотря на успех, которого достиг Шамиль путем жестоких мер, горцы с большим трудом свыкались с идеей «об удовлетворении обид путем коммерческим»[229]. Безусловно, Шамиль прибегнул к этим мерам, руководствуясь условиями военного времени, стараясь не допустить человеческих жертв, что могло спровоцировать кровную месть[230].

Тем не менее, несмотря на все эти запреты и жестокие наказания, случаи похищения девушек повсеместно происходили, поскольку «шариатская норма привилась слабо»[231].

После окончания Кавказской войны вопросы похищения регламентировались российскими властями. По имперскому закону («Уложение о наказаниях уголовных и исправительных 1845 года и в новой редакции от 1885 года»), были существенно упорядочены и дополнены нормы, касающиеся преступлений против семьи. В частности, в главе I «О противозаконном вступлении в брак» отдельный раздел «О преступлениях против прав семейственных» касался преступлений, связанных с принуждением к вступлению в брак[232]. В статье 2040 «Похищение женщины» кража невесты рассматривается как преступление против брака[233], в связи с чем российские власти придерживались принципа, что похищение девушки ни при каких обстоятельствах не должно быть урегулировано примирением сторон[234].

Так, например, только в Даргинском окружном суде за 1861 год было рассмотрено 94 судебных дела по факту похищения девушек[235]. Обычно на похитителя налагали штраф, после чего могли отправить на каторжные работы в Сибирь.

Анализ применения наказания по фактам похищения в округах Дагестанской области свидетельствовал, что при вынесении наказания похитителю власти апеллировали к нормам адатного права. Размер выплаты семье похищенной разнился в зависимости от ее семейного достатка и статуса женщины: замужняя, девушка или вдова.

По адатам южно-дагестанских обществ Кюринского округа похищение женщины приравнивалось к убийству мужчины[236]. Мало того, родственники похищенной женщины имели полное право убить похитителя, не понеся за это никакой ответственности[237].

Судя по архивным данным, были нередки случаи убийства похитителя, о чем имеются сведения в материалах «Годовых отчетов начальников округов Дагестанской области»[238]. Так, например, из материалов дела следует, что из ответчиков 99% составляли мужчины от 15 до 40 лет, небольшой процент – женщины того же возраста. В то же время потерпевших мужчин от 15 до 40 лет было 85%, а молодых женщин всего 15%[239].

Более строго к похищению девушки относились в Самурском и Кюринском округах, где ответственность за похищение приравнивалась к смерти женщины. Так, например, по адатам южнодагестанских обществ похититель девушки должен был заплатить ближайшим родственникам девицы сумму в 150 рублей[240]. Как следует из адата, сумма выплаты была аналогичной сумме за убийство женщины, что явно свидетельствовало о строгости наказания за похищение.

Свои отличия имелись в Даргинском округе, где сумма материальной компенсации зависела от семейного положения похищенной. Так, например, за увоз девушки с похитителя взыскивалась сумма в размере 30 рублей в пользу родственников похищенной, а за увоз замужней женщины – 50 рублей в пользу мужа[241].

Аналогичную сумму взыскивали с похитителя и в Кумыкском округе[242]. В Гунибском округе похититель, обвиненный в насильственном похищении девушки, платил в общественную казну штраф в сумме 25 рублей, а за похищение замужней женщины – 50 рублей[243].

Как же общество санкционировало факты похищения женщин? По имеющимся сведениям, дагестанцы часто принимали участие в примирении сторон. В частности, по адатам южнодагестанских обществ джамаат села прилагал немало усилий для примирения сторон, в том числе обеспечивал похитителю безопасность до разрешения конфликта[244]. Как мы видим, общество, учитывая обстоятельства похищения, старалось примирить враждующие стороны. Налицо доминанта адатного права над шариатом в наказаниях за похищение девушек.

Наряду с похищением с целью женитьбы был распространен еще один обычай, который многими исследователями называется – брак прикосновением. По имеющимся сведениям, в исследуемый период этот обычай был распространен у многих народов Дагестана[245]. По дагестанским адатам прикосновение постороннего мужчины к женщине означало для нее бесчестие и могло стать причиной кровомщения. Нередки были случаи, когда мужчины прибегали к прикосновению из‑за озорства, но чаще причиной являлась месть девушке.

По сведениям Абдуллы Омарова, общество рассматривало прикосновение как похищение, поэтому и наказывало виновного так же строго, как похитителя[246].

Безусловно, у каждого народа имелись свои различия в видах прикосновения-оскорбления, что нашло отражение в адатных нормах. Так, по адатам Тиндальского общества мужчина преднамеренно, с дурной целью обнимет или тронет женщину[247], по адатам Ункратль-Чамалальского наибства, адатам шамхальства Тарковского и ханства Мехтулинского – мужчина с головы женщины снимет платок[248]. При этом виновному грозило за содеянное не только материальное возмещение за бесчестие девушки, его также изгоняли на три месяца в канлы[249].

По адатам Технуцальского наибства, если женщина заявляла, что к ней прикоснулся мужчина, виновник должен был очиститься 12 соприсягателями[250]. При этом не бралось во внимание то обстоятельство, что два свидетеля, которые находились на месте происшествия, отрицали факт прикосновения к женщине[251].

У аварцев аула Бежта, если до родителей доходили слухи, что их дочери преднамеренно коснулся мужчина, то они требовали взять ее в жены[252]. В противном случае оскорбленные родители воспринимали это как повод к кровной мести[253].

По новым шариатским нормам была скорректирована форма наказания за прикосновение постороннего мужчины к женщине. В отличие от адатных норм Шамиль запретил признавать прикосновение к женщине бесчестием и заменил его трехмесячным арестом и денежным штрафом[254]. По сведениям очевидца Гаджи-Али, такими мерами Шамилю удалось существенно уменьшить междоусобицы, родовую вражду и в итоге объединить народ[255].

Существенной трансформации подверглись вопросы, касающиеся калыма. Как известно, у многих народов Дагестана брак был покупным, традиционно за невесту давали выкуп в денежной форме. Широко распространен был калым у тюркских народов и народов Южного Дагестана.

По сведениям С. Ш. Гаджиевой, калым давали за девушку у кумыков, ногайцев, дагестанских азербайджанцев, табасаранцев, агулов, рутулов, цахуров и у некоторых лезгин[256]. В горном Дагестане калым за девушку, как правило, не предполагался. Обычно обходились подарками со стороны жениха и его родственников.

Размер калыма мог варьироваться в зависимости от достатка брачующихся, от их сословной принадлежности, а также от договоренности сторон[257]. Чем выше статус жениха, тем больше ему приходилось потратить средств на свадьбу, включая калым невесте. По сведениям М. М. Ковалевского, по древним дагестанским обычаям беки шамхальской крови должны были дать на калым невесте от 600 до 1000 рублей[258], что становилось собственностью девушки.

По сведениям Д. М. Шихалиева, у кумыков женитьба вместе с калымом и другими расходами обходилась князю в 720 рублей серебром. Уздень (представитель свободного сословия) на калым невесте должен был дать от 200 до 100 рублей, а представитель среднего класса от 100 до 50 рублей серебром[259].

В бытность Шамиля само понятие «калым» претерпело изменения, что выражалось в его двойственности: одна часть калыма полагалась родителям невесты, а другая часть (кебин) была предназначена самой девушке. Кебин был неприкосновенен и служил гарантом материального обеспечения женщины в случае смерти мужа или же развода, инициированного мужем. В адатах Самурского округа можно прочитать, что «кебинные деньги – неприкосновенная собственность женщины»[260].

Величина кебина зависела от многих факторов, в том числе от личного статуса женщины – девушка на выданье, разведенная женщина или вдова. При этом устанавливался твердый размер калыма и кебина как для девушек, так и для вдов.

По сведениям С. Ш. Гаджиевой, в денежном эквиваленте размер кебина у разных народов составлял от 3 до 100 рублей. Так, по сведениям автора, размер кебинных денег у аварцев составлял от 3 до 5 рублей, у табасаранцев был более существенным – от 15 до 40 рублей, а у лакцев и у кумыков был самый высокий – от 30 до 90–100 рублей[261]. Как видим, самый высокий размер кебина был у лакцев и кумыков, а самый незначительный – у аварцев. С. Ш. Гаджиева также обращала внимание на тот факт, что у лезгин девушке полагалось 15 рублей кебинных денег, а вдове – не менее 7 рублей 50 копеек[262].

Вместе с тем у некоторых народов сумма кебина могла быть и более существенной. Так, в архивном деле имеются сведения о том, что в селении Цмур Кюринского округа девушке полагался кебин в размере 200 рублей и калым в размере 60 рублей[263]. Что касается вдовы, то размер кебина и калыма был вдвое ниже: кебин – 100 рублей, калым – 30 рублей[264].

Как видно из материалов архивного дела, за вдову платили в два раза меньше, чем за незамужнюю девушку. Разумеется, невинность девушки в данном примере определила существенную разницу суммы ее кебина и калыма.

Нередко сумма кебина становилась предметом обсуждения сторон еще в процессе сватовства. Так, в Южном Дагестане, по сведениям С. Ш. Гаджиевой, имели место случаи, когда сумма кебина записывалась в брачный договор во время бракосочетания при двух свидетелях сторон[265].

Безусловно, архаическая плата семье невесты, закрепленная в нормах адата, являлась нередко существенным препятствием на пути к браку. Особенно остро стояла эта проблема в период военных событий в имамате, в связи с чем Шамиль был вынужден регламентировать размер кебина.

На подконтрольных имамату территориях Шамиль ввел твердый размер калыма – в пределах от 10 до 20 рублей. По мнению А. В. Комарова, Шамиль, видевший в крепкой семье залог благосостояния горцев, всячески старался облегчить заключение браков, уменьшив калым и кебин[266]. По сведениям автора, в селениях Гимры, Харикуни и других, бывших вблизи русской передовой линии, кебин-хакк был установлен в весьма незначительном размере – от 25 копеек до 1 рубля[267]. А. В. Комаров полагал, что Шамиль был вынужден регламентировать размер кебина в этих селах, потому что число женщин значительно превышало число мужчин, которые попадали в плен или были убиты при набегах[268].

Конечно же, такая символическая сумма калыма являлась следствием сложной демографии в период Кавказской войны. По мнению М. Гаммера, это не могло не заботить Шамиля[269]. Поэтому все, что касалось вопросов кебина и калыма, находилось в поле зрения имама и его наибов.

А. М. Халилов утверждал, что по соглашению сторон сумма калыма могла сокращаться бесконечно[270]. Кроме того, в случае нарушения предписаний низама, если сумма выкупа превышала установленную норму, то разницу следовало изъять в доход общественной казны имамата (байтулмала). Специальные комиссии строго следили за соблюдением этого порядка, а обнаружив нарушение, виновных наказывали, невзирая на их социальное положение.

Так, наиб Шамиля Ахверды Магома нарушил прописанные в низаме требования к калыму: вместо положенных 20 рублей он решил заплатить невесте 90 рублей серебром[271]. Заметим, что это был уже четвертый брак наиба.

Разумеется, такое самоуправство пришлось не по душе имаму Шамилю: узнав об этом, он велел наказать наиба, отняв всю сумму калыма в пользу казны имамата[272]. Этот пример – показатель того, что в имамате наказания не могли избежать и влиятельные люди, такие как наиб Ахверды Магома.

После пленения Шамиля размер калыма перестал быть строго регламентированным[273]. Он зависел от многих факторов: сословной принадлежности жениха и невесты, условий заключения брака, традиций народа. Например, самый большой размер калыма был у кумыков и ногайцев, который к концу XIX века доходил до внушительных сумм.

Русские власти неоднократно пытались выработать специальные правила, регламентирующие уплату калыма, но все было безуспешно. С другой стороны, было очевидно, что материальные издержки на калым являлись существенным препятствием разводам среди народов Дагестана.

Распространение шариатских норм отразилось и на разводе. Парадоксально, но в дошариатское время расторжение брачных союзов было нередким явлением в семейном быту дагестанских народов. Веками сложилась практика, когда муж без особых на то причин имел право дать развод своей жене[274]. По мнению А. А. Руновского, легкость, с которой совершались разводы, зависели от постановлений религии, «окружившей мусульманскую женщину самыми неблагоприятными условиями»[275].

Безусловно, это приводило к злоупотреблению со стороны мужчин, которые с этим правом нередко обращались очень легкомысленно, не задумываясь о последствиях. Разумеется, меньше всего мужа волновали чувства жены. Поводом к разводу могли послужить ничтожные, очень редко основательные причины. Часто муж произносил известные слова «талак, талак, талак» бессознательно, будучи в нетрезвом виде, после чего свершался разводный акт. Конечно же, отрезвев, муж сожалел о содеянном поступке. Мало того, он спешил повторно заключить брак со своей прежней женой. Женщина не имела возможности противиться данной практике. По справедливому замечанию А. А. Руновского, такой практикой «женщина получала доказательство своего бессилия и беззащитности»[276].

Наиболее распространенным видом развода считался талак. По сведениям Г. М. Керимова, у кумыков, для того чтобы развод признать действительным, муж обязан был трижды произнести вслух «жена моя (имярек) свободна»[277]. По сведениям Ю. М. Гусейнова, у кумыков в XIX – начале XX века муж мог произнести и другие слова: «ты отрезана», «ты запретна», «поводья брошены на твою шею», «я отдаю тебя твоему семейству», «твои дела в твоих руках», «соединись со своим родом», «иди к себе домой» и др.[278]

М. Ш. Ризаханова утверждала, что у лезгин при разводе инициатором всегда выступал мужчина, который вправе был дать развод жене без всякого повода[279]. Мужу достаточно было произнести в присутствии свидетелей трижды «талак», а также сказать слова «ты мне больше не жена, а сестра», и развод считался совершенным[280]. После этого женщина считалась разведенной и могла уйти в дом своего отца, оставив детей в доме мужа[281].

С введением шариатских норм предусматривались четыре вида развода: хуль, фасх, лиан и талак. Здесь, в отличие от адатов, женщина получила защиту во время развода. Во-первых, была пресечена инициатива развода со стороны пьяного мужа. Со стороны имамата жестко пресекалось пьянство, что повлияло на сокращение разводов среди населения. Но говорить о том, что их не было совсем, было бы неверным.

Что же это давало женщине? По мнению А. Руновского, одним из положительных последствий шариата было избавление женщины от пьянства мужа[282]. Автор полагал, что это приносило ей надежду на улучшение ее положения в будущем[283]. Не вызывает сомнения, что это была маленькая, но победа для дагестанских женщин.

По новым шариатским нормам оговаривалась сумма калыма, которая должна была быть возвращена жене после развода. По шариатским нормам при бракоразводном процессе непременно учитывалось важное обстоятельство – по чьей инициативе происходил развод. В случае если развод происходил по инициативе мужа, то за женщиной закреплялось право возвращения ее кебина и приданого, которое она принесла с собой из отцовского дома, без препятствий со стороны мужа[284].

Многие мужья, ссылаясь на правила шариата, по которым жена, нетронутая мужем на брачном ложе, при разводе должна была получить только половину калыма. Нечестные мужчины старались любыми способами получить свою половину[285]. Указывая на эти обстоятельства, А. Руновский писал в своем дневнике, что многие горцы пользовались природной стыдливостью своих невест, чтобы не возвращать всю сумму[286]. При этом он подчеркивал, что свидетельствование о растлении девушек, которое существовало среди русских, у горцев не допускалось[287]. В том числе и по этой причине, как полагал Руновский, бедные женщины вынуждены были отказаться от права на единственное свое состояние – половину калыма[288].

Разумеется, девушка в силу своей скромности не старалась публично доказать факт потери невинности в первую брачную ночь, чем и пользовался муж.

В противовес этой практике Шамиль, «вооружившись против плутовского своевольства мужей»[289], обязал мужа возвращать жене весь калым, даже в случае, если муж был с женой наедине только несколько минут[290].

В том случае, если имелись жалобы со стороны жены на попытки мужа лишить ее части калыма, следовали санкции по отношению к мужу. Так, например, имаму Шамилю пришлось разбирать жалобу женщины, которая, прожив с мужем восемь лет, была лишена части калыма, как не имевшая от него детей[291]. Реакция имама была незамедлительной: он не только разрешил это дело в пользу женщины, но и не исключал наказание мужа в случае ложных показаний[292].

Кроме того, Шамиль специальным низамом обязал горцев, инициировавших развод, возвращать женам их калым, а также принадлежащее им имущество[293]. В случае, если после развода наступала смерть жены, все ее имущество, в том числе кебинная сумма, переходило к ее детям.

Если же жена получала развод, будучи беременной, то муж был обязан обеспечивать ее материально до рождения ребенка[294]. Этими мерами имам не только укрепил имущественное положение женщины, но и дал ей определенную самостоятельность и моральную поддержку.

С целью защиты разведенных горянок Шамиль принимал и другие меры: дети разведенной жены, по желанию отца, могли остаться при нем или же уйти с матерью[295]. В случае, если дети оставались с матерью, муж должен был обеспечивать их до достижения совершеннолетия[296]. Мало того, на мужа возлагалась обязанность обеспечивать и мать детей до ее нового замужества[297].

В частности, по адатам келебских селений, в случае спора о содержании ребенка после развода мать имела право содержать его у себя, пока он не достигнет годичного возраста[298]. При этом отец ребенка был обязан дать на его содержание «8 мерок пшеницы и 6 фунтов внутреннего жира»[299].

По адатам Ункратль-Чамалальского наибства, если у разведенной женщины оставался грудной ребенок, то его в течение двух лет обязана была содержать мать, а по адату муж должен был давать ей все необходимое на содержание[300].

По адатам Технуцальского наибства, после развода родителей ребенок находился на содержании матери до трех лет. А муж обязан был давать в месяц малолетнему ребенку разведенной жены «по 1 сабе зерна и ¼ ратла сала или курдюка в течение 3 лет»[301].

Надо отметить, что в рассматриваемый период у многих народов Дагестана дети, как правило, после развода оставались с отцом: исключение делалось лишь для детей, находящихся на грудном вскармливании. На примере тюркоязычных народов такую практику описывала М. Б. Гимбатова[302].

Муж мог проявить инициативу развода по двум существенным обстоятельствам – нарушение целомудрия и бесплодие женщины. Например, по адатам шамхальства Тарковского и ханства Мехтулинского муж имел право инициировать развод, если новобрачная не была девственницей[303].

Учитывая, что кровная месть на женщин не распространялась, виновную изгоняли из аула, как порочащую своим недостойным поведением моральные устои не только семьи, но и всего общества.

В случае если муж инициировал развод по причине измены жены, то у кумыков и терекеменцев женщина, помимо имущества и кебина, лишалась и волос с головы[304]. Желая опозорить женщину, уличенную в прелюбодеянии, муж прибегал к этому наказанию.

Учитывая, что в культуре народов Кавказа женские волосы обладали определенной магической силой, лишение которых свидетельствовало о ее потере, то такое наказание было морально тяжелым. Желая публично наказать женщину за недостойное поведение, мужья прибегали к такой унизительной практике. Безусловно, общественное мнение порицало блудниц, положительно санкционируя поступок мужа. При этом женщина-блудница, получившая развод, должна была выйти замуж за мужчину, с которым у нее была любовная связь. У некоторых народов отказ женщины мог восприниматься общественным мнением как оскорбление. Так, в селении Терекем Кайтаго-Табасаранского округа, если женщина после получения развода не желала выходить замуж за человека, к которому убежала, то она считалась кровником всему обществу[305].

Заметим, что при любых причинах развода женщина не могла долго оставаться одной. Семья старалась повторно выдать ее замуж.

По новым шариатским нормам женщины получили право инициировать развод. При этом женщина не имела права сказать мужу лично о желании развестись, за нее это должны были сделать ее братья или старшие родственники-мужчины.

Что касается причин, по которым женщина могла потребовать развод, они практически у всех дагестанских народов были схожими. Инициатива женщины была ограничена тремя случаями: жестокое обращение, измена мужа, неспособность к брачному сожительству[306]. Так, по адатам Кайтаго-Табасаранского округа женщине дозволялось подать на развод при следующих обстоятельствах: 1) муж не выполняет своих супружеских обязанностей; 2) муж заражен «прилипчивою» болезнью; 3) муж по причине бедности не может содержать свою жену[307].

По адатам шамхальства Тарковского и ханства Мехтулинского женщине дозволялось подать на развод в следующих случаях: нерасположение к ней мужа, утрата супружеских способностей, сумасшествие, чесотка, проказа или другое заболевание[308].

По сведениям С. Ш. Гаджиевой, у кумыков жена могла подать на развод как по причине импотенции мужа, так и по причине его бедности, и, как следствие, невозможности содержать семью[309]. Как видим, жестокое обращение мужа не учитывалось в качестве серьезного обстоятельства для развода у кумыков.

Грубое отношение мужа как повод жене подать на развод отмечается исследователями у ногайцев. В частности, среди причин, по которым ногайские женщины могли инициировать развод, М. Б. Гимбатова отмечала безосновательные обвинения жены в измене со стороны мужа, что должны были подтвердить свидетели[310]. При этом ногайская женщина, получившая развод, не возвращала мужу калым. Как правило, таких случаев было очень мало. Редко кто мог выступить в качестве свидетеля, рискуя попасть под гнев супруга.

По дагестанским адатам, если же кто-то из супругов требовал развод без всякого на то основания, то они подвергались денежному штрафу в размере 80 рублей[311]. По сведениям Ф. И. Леонтовича, покидая дом мужа, жена должна была оставить там все, что ей полагалось по кебину, в том числе и свое личное имущество[312].

По адатам шамхальства Тарковского и ханства Мехтулинского, в случае нежелания жены сожительствовать с мужем без уважительных причин она лишалась всего личного имущества[313]. Подарки жениха (альхам), приданое, кебинные деньги, калым и даже верхняя одежда переходили «в полное владение оставленного ею мужа»[314].

В этих же адатах говорилось, что муж имел право отрезать прядь с волос уходящей от него жены[315]. Так как волосы обладали сакральной силой, то это воспринималось и женщиной, и обществом как оскорбление чести женщины.

Следует обратить внимание, что женщина должна была в шариатском суде привести убедительные доводы, которые могли удовлетворить ее желание развестись. Если таковых у женщины не имелось, то развод она не получала. Единственное, что ей оставалось, – уйти без согласия мужа, заплатив ему вознаграждение. Так, например, в адатах шамхальства Тарковского и ханства Мехтулинского говорилось, что мужу, от которого без его согласия на развод уходила жена, дозволялось требовать вознаграждение за его согласие на совершение развода[316]. Форма вознаграждения могла варьироваться у разных народов.

Так, по адатам южнодагестанских обществ, в случае развода по инициативе жены мужу полагалась моральная компенсация в денежном выражении. Например, терекеменские женщины, помимо своего имущества и кебинных денег, должны были уплатить мужу 25 рублей за моральный ущерб[317].

По адатам Ункратль-Чамалальского наибства, не любящая своего мужа женщина могла получить развод от мужа, уплатив ему в качестве компенсации денежную сумму, равную стоимости семи коров, а также отказавшись от кебинных денег[318]. Если развод происходил в зимнее время по требованию жены, муж «по суду обязан был дать ей платье»[319].

Несмотря на разрешение бракоразводной инициативы женщины, в традиционном дагестанском обществе разводы были крайне редким явлением. Во-первых, развод, инициированный женщиной, лишал ее возможности получить причитающееся ей имущество. Во-вторых, сдерживающим фактором являлись дети, которые в большинстве случаев оставались с отцом. По справедливому замечанию М. Б. Гимбатовой, женщина, рискуя потерять детей, была вынуждена мириться с грубым отношением мужа и не подавать на развод[320].

Кроме того, учитывая отношение в обществе к разведенным женщинам, они нелегко решались на этот опрометчивый шаг. Семья жены также всячески старалась отговорить ее от развода, заботясь в первую очередь о репутации. Как правило, женщины были вынуждены покориться воле своих родителей, терпя и дальше тяжелую жизнь в доме мужа.

Под влиянием военного фактора возрождались некоторые архаические традиции дагестанского народа, обусловленные патриархальными, религиозными и военными обстоятельствами. Одной из таких традиций в брачной политике имамата стало многоженство, которое было санкционировано и одобрено шариатом. Несмотря на все меры, многоженство широкого распространения так и не получило, люди по-прежнему придерживались моногамии.

Главным препятствием был калым за невесту, размер которого, в условиях многоженства, был эквивалентен количеству жен. Следовательно, только способность уплатить выкуп давала возможность мужчине завести несколько жен. Только состоятельный человек мог позволить себе это. Указывая на это обстоятельство, Б. К. Далгат отмечал, что многоженство было присуще зажиточным мужчинам[321].

Указывая на обстоятельства экономического характера, Н. Львов также полагал, что в ауле Ботлих многоженство мало распространено по причине бедности населения[322]. По мнению автора, среди горцев едва ли находилась десятая часть тех, которые за всю свою жизнь не женились бы хоть три раза[323]. При этом он резонно замечал, что были среди них мужчины, которые разновременно женились «на десяти и более женах»[324].

Характеризуя семейные отношения у лакцев, С. Габиев отмечал, что они не имели понятия о многоженстве, а мужья с женами обращались очень хорошо[325]. По мнению автора, численное превосходство женщин над мужчинами должно было привести к полигамии или проституции, но этого в народе не наблюдалось[326].

Одной из неприглядных сторон многоженства, по мнению Н. Львова, были склоки между женами[327].

Описание семейных отношений многоженца на примере даргинской семьи приводит в своем очерке Г.‑М. Амиров. По сведениям автора, привод в семью второй жены Рокие стал причиной страшной ненависти к мужу со стороны первой жены Айши[328]. По мнению Амирова, муж не уделял женам одинакового внимания и заботы, что приводило к недовольству со стороны первой жены Айши, к постоянным скандалам[329]. Одна из таких семейных ссор закончилась трагически. Айша решила высказать мужу все, что успело накопиться в ее сердце за двадцать лет совместной жизни, но разъяренный муж вонзил в грудь несчастной кинжал[330]. По сведениям Амирова, убийство первой жены не осталось безнаказанным: Саид был изгнан в канлы из аула и вскоре умер[331].

Кроме того, военная администрация с момента утверждения в крае не оставляла без внимания вопросы, связанные с многоженством. Представляет интерес письмо генерала Ермолова Мехти-Шамхалу Тарковскому от 1 февраля 1824 года за № 24, где он сообщает, что некий прапорщик

Мирза-Исмаил, имея 4‑х жен, хочет еще взять 5‑ю из Карабудага. Всякими плутовствами содержал он прежних, ибо бедное состояние его было мне неизвестно, – следовательно, на те же и теперь надеется плутовства, если число жен умножить[332].

Ермолов просил Мехти-Шамхала Тарковского не допустить сего примера разврата в земле, где люди, подобные ему низким состоянием, «доселе многоженства не терпели»[333]. Мало того, генерал наказывал взять этот вопрос под контроль полковнику князю Бековичу-Черкасскому и поставить в известность родственников невесты, что Мирзе-Исмаилу запрещено жениться[334]. Самым строгим образом предупреждались родители невесты: если они выдавали дочь, то сразу же изгонялись из селения[335]. Что касается Мирзы-Исмаила, в случае ослушания его должны были посадить в крепость «как подающего пример неповиновения»[336].

Как видно из текста письма, генерал Ермолов не был против многоженства. Главным условием было, чтобы мужчина был в состоянии, как ему полагалось по обычаям, достойно содержать своих жен. А за неповиновение власти наказание ожидало всех участников – незадачливого жениха и меркантильных родственников невесты.

В реалиях сложной демографической ситуации, которая усугубилась многолетней Кавказской войной, требовалось волевое решение данной проблемы. Многоженство должно было эффективно сказаться на демографии. В имамате понимали, что несколько жен гарантировали увеличение потомства.

Несмотря на все усилия, которые прилагались для утверждения этого института в Дагестане, оно так и не получило распространения, в связи с чем в имамате были предприняты более радикальные меры – «принуждение к замужеству засидевшихся в девках». Что в итоге и предполагало двоеженство. К категории «засидевшихся» были причислены все женщины детородного возраста: юные девушки, старые девы, вдовы, проживающие на территории имамата.

В Военном сборнике за 1859 год вышла статья «Шамиль и Чечня», где такая политика Шамиля была названа насильственной и объяснялась сложной демографической обстановкой[337]. Автор статьи, указывая на эти обстоятельства, писал:

Мера эта, принятая Шамилем по случаю значительного уменьшения народонаселения, вследствие истребительных войн, носила характер чисто вынудительный, и состояла в том, чтобы каждая девушка в известное время года, по достижении совершеннолетия, должна была избирать себе жениха и выходить замуж[338].

Безусловно, сложившийся дисбаланс между мужчинами и женщинами являлся следствием демографического кризиса, вызванного Кавказской войной. Одинаково сложная ситуация была в наибствах Дагестана и Чечни, которые в ходе военных событий потеряли значительное количество мужского населения.

В опустевших аулах сплошь и рядом оставались вдовы, возраст которых составлял от 18 до 30 лет. Учитывая, что вдовы находились в детородном возрасте, то в имамате стали проводить политику, направленную на улучшение демографии.

Оправдывая такую радикальную политику, имам Шамиль приводил веские аргументы, среди которых – человеческие потери за более чем тридцать лет. М. И. Ибрагимова в своем историческом романе не скупится на краски, описывая атмосферу, при которой осуществлялись мероприятия по улучшению демографии имамата[339]. По сведениям автора романа, главным аргументом Шамиля было то, что вскоре в имамате подрастающим девицам не за кого будет выходить замуж[340].

Первым делом во всех наибствах была проведена перепись населения, которая показала, что мужского населения было в три раза меньше, чем женского. Следующим шагом, после широкого обсуждения на меджлисе сложной демографической ситуации в имамате, начали внедрять в жизнь практику «принуждения к замужеству».

Безусловно, такое вмешательство в личную жизнь не могло понравиться ни женщинам, ни тем более мужчинам. Несмотря на недовольство, оспорить законы меджлиса никто бы не осмелился. Вся ответственность за выполнение этих предписаний была возложена на представителей общинной администрации. В их обязанности входил контроль над девушками брачного возраста, незамужними женщинами и вдовами.

В некоторых аварских и цезских селениях местные власти должны были регулярно устраивать опрос, за кого они желали бы выйти замуж. При этом не исключалось, что женщины могли выбрать и женатого мужчину. Учитывая, что шариат допускал мужчине иметь и четырех жен, то такой выбор считался вполне нормальным явлением. Заметим, что желание мужчины тоже никого не волновало.

Но не только демографические проблемы вынудили Шамиля прибегнуть к таким радикальным мерам. По сведениям А. Руновского, причина заключалась в стремлении улучшить нравственные устои общества, которые в период войны пошатнулись. А. Руновский полагал, что Шамиль хотел спасти девушек, которые были замечены в предосудительных связях, и их семьи от бесчестия[341].

М. Гаммер в причинах, побудивших Шамиля прибегнуть к столь радикальной практике – «принуждение к замужеству», усматривая также стремление Шамиля оздоровить мораль горской молодежи, не исключал и причин демографического характера[342].

Отдельным пунктом в политике имамата был вопрос относительно замужества вдов. В объективных исторических реалиях это был гуманный шаг со стороны имама. Шамиль постановил, что ни одна вдова не могла больше трех месяцев находиться в статусе вдовы. По истечении этого срока он обязал их выбирать себе мужей. При этом выбранные вдовами мужчины в обязательном порядке должны были заключить с ними брак. Этот процесс находился под контролем специальной комиссии имамата. Совет старейшин аула, руководствуясь этими списками вдов и вдовцов, рекомендовал вдовствующей паре вступить в новый брак[343].

Если же по каким-то причинам мужчины, которых назвали в ходе подобного опроса, отказывались от брака с вдовами, то они были обязаны уплатить солидный штраф в пользу казны имамата. Этим штрафом могли быть как деньги, так и зерно, мука или курдючное сало. Такие штрафы были довольно обременительны для мужчин, а чтобы избежать штрафных санкций, мужчинам ничего не оставалось, как заключить брак с нежеланной женой.

В то же время в качестве поощрения мужу полагалось выплатить в момент заключения брака двадцать туманов[344]. Очевидно, что такими мерами в имамате пытались уменьшить число недовольных мужей. Учитывая тяжелое материальное положение, меркантильные интересы брали верх. Кроме того, по нормам шариата, по прошествии оговоренного срока, мужчинам предоставлялось право на развод.

Вместе с тем мужчинам из бедных слоев, которые не могли себе позволить взять в жены девушку, за которую нужно было уплатить внушительный калым, перспектива женитьбы на вдове пришлась по душе.

Так, по сведениям Н. Львова, мужчины, не имея возможности жениться на юных девушках, особые чувства испытывали к вдовам[345]. Отмечая влечение пожилых горцев к вдовам, автор приводил поговорку: «Можно печь куриные яйца в пазухе вдовы и даже зажарить голубя»[346].

Как же общество воспринимало вмешательство имамата в дела семейные? Конечно, это было не по нраву горскому обществу. Народ не желал такого рода перемен, которые грозили потрясти вековые устои общества. Учитывая менталитет девушек-горянок и их природную скромность, они и сами не спешили переступать через адаты. Новые правила встречали сопротивление как со стороны женщин, так и мужчин. Несмотря на то что специальные комиссии строго следили за соблюдением новых правил, нередкими были случаи неповиновения. Безусловно, это вынуждало имама Шамиля прибегать к силовым методам. Так, по сведениям Д. Хожаева, в случае отказа ослушницам грозило заключение в яму, где они должны были находиться, пока не произнесут имя мужчины, за которого согласны выйти замуж[347]. Если девушка не называла имя избранника, то ей подыскивали другую кандидатуру; если она соглашалась, то заключали брак[348].

Указывая на такую практику в чеченских наибствах, Д. Хожаев описывал инцидент, имевший место между родителями девушки и муллой мечети. По сведениям автора, мулла Шоаип принял решение насильно выдать девушку замуж, несмотря на отказ ее отца. Мало того, угрожая ему, что не отпустит ее до тех пор, пока она не выйдет замуж за того, кого он ей указал, мулла приказал ее посадить в яму[349]. Пойдя на такие радикальные меры, имам мечети, безусловно, нарушил вековые чеченские обычаи, чем дал повод для кровной мести, которая была неминуема со стороны тейпа (рода) девушки.

В результате «принципиальный» мулла мечети был убит весной 1844 года мужчинами тейпа девушки, не желавшими «навлекать позор на свой род»[350]. При этом автор подчеркивал, что сам Шамиль извлек урок после убийства муллы. Он был вынужден пересмотреть некоторые положения низама. В частности, по новым правилам вся ответственность за проступки дочерей была возложена на отцов или мужчин рода[351].

По сведениям А. Руновского[352], Шамиль отрицал тот факт, что в случае неповиновения наибам со стороны родителей последние подлежали аресту и заключению в тюрьму, как писали об этом некоторые авторы. Понимая важность данных мероприятий, Шамиль решил учитывать мнение брачующихся и их родителей[353]. По сведениям А. Руновского, все это достигалось только «благоразумными увещаниями»[354]. Автор отмечал, что в яму ослушниц никогда не сажали и никаких других принудительных мер не принимали[355]. Он резонно полагал, что этого «никто бы и не позволил»[356].

Разумеется, стремясь заключить как можно больше браков, наибы могли переусердствовать в своих стремлениях, вызывая тем самым недовольство у населения. Указывая на эти нарушения, А. Руновский отмечал в дневнике, что некоторые наибы слишком старались, особо не вникая в суть распоряжения имама[357]. По сведениям автора, требовали от родителей заключения брака с их юной дочерью, ссылаясь, что она уже созрела для брака[358]. А. Руновский полагал, что выведать, насколько девушка созрела для брака, могли через сельских старух[359].

Иллюстрацией этого тезиса являются материалы архивного дела (РГВИА), где содержится обзор сведений о Дагестане, составленный генералом штаба капитаном А. Вранкеном. Он пишет, что «тленсерухцы неохотно повинуются Шамилю, иногда даже не исполняют его приказаний»[360]. Мало того, жители аула Тленсерух проявили свое неповиновение, когда «в 1842 году Шамиль потребовал от них девушек для замужества для своих мюридов. Тленсерухцы объявили, что в домах остались только малолетние. Посланники Шамиля тому не верили и хотели убедиться в зрелости девушек осязанием их грудей, но за такую остроумную выходку были прогнаны палками»[361].

Здесь явно прослеживается отступление от адатных норм, согласно которым женщины не должна была касаться рука постороннего мужчины, что для него было чревато кровной местью. Разумеется, общество оказывало сопротивление, рискуя навлечь гнев Шамиля. Честь семьи была важнее страха и даже смерти.

Когда до Шамиля доходили слухи о злоупотреблениях и превратных действиях наибов, их ожидали взыскания и строгое предписание «исполнять его приказания в настоящем смысле»[362].

Возвращаясь к практике принуждения девушек к замужеству, следует отметить, что проявление женщиной инициативы в выборе мужа не могло появиться спонтанно. Очевидно, что данный обычай имел место в культуре некоторых дагестанских народов в архаичные времена, а в реалиях военного времени он возродился в новой форме.

Описанные обычаи и обряды были зафиксированы исследователями преимущественно в горном Дагестане. В частности, сохранившиеся реликты древнего обычая отмечались у аварцев, андийцев, даргинцев и, за редким случаем, у лакцев[363]. Некоторые исследователи усматривали в этих обычаях отголоски материнско-родового культа, где была сильна брачная инициатива девушки[364].

Сохранившиеся обычаи имели форму игры. Так, например, в селении Тлалух Чародинского района в старину бытовал обычай, по которому ежегодно в центре аула собирали всех незамужних девушек и женщин, а также мужчин брачного возраста. Обряд начинался со слов ведущего. Он вызывал девушку, которая должна была произнести имя избранника из числа присутствующих мужчин. Если же девушка долго не решалась, то толпа закидывала ее мелкими камушками до тех пор, пока она не скажет имя жениха[365]. Без сомнения, девушки стеснялись, не каждая могла осмелиться на такой шаг. Единственное, что смягчало проведение обряда, – это игровая атмосфера.

Представляет интерес обряд, распространенный у аварцев селения Цада Хунзахского района, в котором принимали участие все молодые юноши и девушки. Суть обряда, который также проводился в игровой форме, заключалась в том, что юноши должны были закидать папахами дом девушки, пока она не выберет одну из них. Если выбор девушкой был сделан, дальше следовало сватовство. Аналогичный обычай тIагърал рехи («забрасывание папах») был широко известен и у ахвахцев[366].

Нередко выбор девушки мог пасть на того мужчину, который уже имел семью. И в этом случае он был обязан на ней жениться. Нередко мужчина до последнего был не в курсе, что он стал избранником девушки, – эту новость ему приносили сельчане.

Ю. Ю. Карпов, исследовавший обычаи цезов, отмечал, что при выборе избранника женщины должны, произнося имя мужчины, бросить в него свою вязаную обувь гедоби[367].

Очевидно, что к такому обычаю, сохранившемуся реликту эпохи матриархата, в объективных реалиях военного времени рационально прибегнул имам Шамиль.

Мнения исследователей разнятся в оценке этой практики. По мнению А. Руновского, она была направлена на борьбу с распущенностью. Кроме того, она распространялась исключительно на легкомысленных девушек, одаренных веселым характером[368]. Руновский полагал, что такие радикальные меры должны были избавить семьи девушек от бесславия, а их самих от неминуемого наказания[369]. Необходимо отметить, что автор в своих доводах ссылался на имама Шамиля, с которым провел длительный период в Калуге.

Заботясь о моральном облике общества, Шамиль не только предписывал своевременно выдавать замуж веселых девиц «во избежание блудства», но и обязывал родителей это делать по первому же указанию наибов. Но, с другой стороны, это противоречило нормам шариата, согласно которым судьбой дочери имел право распоряжаться только ее отец. Только отец мог совершить действия в отношении своей «легкомысленной дочери», желая смыть позор с семьи и тухума.

Как писал Руновский, Шамиль и сам понимал, что из‑за столь радикального вмешательства в семейные дела горцев он рисковал нажить себе очень много врагов[370]. Имам понимал, что таким образом он подвергал свою жизнь риску[371].

После пленения Шамиля новые брачные нормы были забыты, за исключением двоеженства, которое у некоторых народов Дагестана сохранилось. Но опять-таки это зависело от множества факторов: сословной принадлежности брачующихся, материальных возможностей, менталитета.

Влияние военного фактора на изменения во внесемейной повседневности и социальном поведении дагестанок

Традиционное мировоззрение народа предполагало множество запретов для женщин, а также неукоснительное их соблюдение. В то же время и мужчина был обязан соблюдать общественные нормы приличия.

Несоблюдение женщиной общепринятых запретов и ограничений неизбежно сопровождалось осуждением семьи и общества и было чревато для нее различными санкциями. Безусловно, в первую очередь такое поведение женщины у всех народов Кавказа пресекалось со стороны ее семьи и рода[372]. По мнению Ю. Д. Анчабадзе, в традиционном обществе род являлся «мощным органом контроля за социальным поведением женщины»[373].

И сама женщина, чтобы получить социальное одобрение и избежать порицания общества, всегда старалась соответствовать гендерной модели.

Ситуация длительной военной угрозы повлекла за собой изменения менталитета дагестанок (независимо от их социального происхождения), трансформировала традиционные нравственно-этические нормы. Под влиянием военного фактора у женщин сформировались новые модели поведения, которые нередко были нетипичными для традиционного канона. Несмотря на то что поведение женщин не соответствовало общепринятым патриархальным нормам, при определенных обстоятельствах оно оказывалось весьма эффективным.

Так, например, в реалиях военного времени наиболее рельефно проявилось поведение жен в отношении мужей – уклонистов от воинской службы и дезертиров. Учитывая, что Кавказская война имела затяжной характер, то уклонение от службы и дезертирство было нередким явлением. Объективными причинами дезертирства было тяжелое материальное положение. Наряду с ними играли роль и субъективные факторы: деспотизм, произвол и насилие со стороны руководства имамата[374].

Для борьбы с уклонистами и дезертирами в имамате прибегали к низаму «За уклонение от воинской повинности». Низам не имел к женщине прямого отношения, но косвенно он затрагивал ее интересы.

В низаме были прописаны санкции, которые ожидали виновных за уклонение от военной службы и за побег с поля боя. Поначалу тех, кто уклонялся от воинской повинности, приговаривали лишь к тюремной яме сроком на три месяца[375]. Однако такие меры особого результата не принесли. По мнению Н. Ф. Дубровина, беспрерывная война изнуряла людей и способствовала дезертирству[376]. Неслучайно у горцев в обиходе была поговорка «Лучше просидеть года в яме, чем пробыть месяца в походе».

По сведениям Н. Ф. Дубровина, в качестве наказания виновных Шамиль предложил взыскивать с этого преступника 20 копеек за каждую ночь, проведенную в яме[377]. Такая мера наказания дезертира действительно оказалась очень эффективной и привела к сокращению числа дезертиров.

Очевидно, что в условиях затяжной Кавказской войны, которая была сопряжена ухудшением жизненного уровня дагестанских семей, муж-дезертир еще более усугублял эту ситуацию. Все материальные тяготы ложилось бременем на семью мужчины, то есть на его жену. Следовательно, чтобы облегчить собственное положение, женщине приходилось прибегать к таким мерам, оказывая на мужа-дезертира психологическое давление. С одной стороны, руководствуясь практическими соображениями, она старалась минимизировать финансовые убытки. С другой стороны, учитывая, что дезертирство расценивалось общественным мнением как трусость, женщина пыталась оказать на мужа моральное воздействие и пробудить в нем воинский долг. Конечно, такое решение давалось ей нелегко.

По мнению Н. Ф. Дубровина, эта мера оказалась весьма эффективной, женам, которые боялись разорения хозяйства, удавалось убедить своих мужей-уклонистов отправиться в военный поход[378]. Если же муж сопротивлялся, то жены могли пойти на крайние меры – сдать тайное пристанище мужей-дезертиров[379].

В мирное время такое решение общество вряд ли бы одобрило, но во время войны женщин не решались осуждать. Наоборот, хозяйке дома сочувствовали, видя тяжелое положение ее семьи. Не вызывает сомнения, что в спокойной обстановке такое поведение жены расценивалось бы как неподобающее, подрывающее авторитет мужчины. Неслучайно у кавказских народов бытовали такие поговорки: «Муж, сваленный женой, не встанет», «Лучше быть вдовою героя, чем женою труса», – говорят горянки[380].

Нередко женщина могла выразить свое отношение к недостойному поведению мужчины, публично пристыдив его. Как правило, это могла позволить себе замужняя женщина или вдова. При этом женщины часто делали это в весьма фривольной форме.

Так, современники описывали сюжеты из повседневной жизни горских обществ Унцукуля и Гимры. По сведениям секретаря канцелярии Шамиля Мухаммед-Тахира, во время вооруженного конфликта между обществами Унцукуль и Гимры женщина-унцукулька, работающая в поле, пристыдила мужчин своего аула, бегущих от противника: «Ну как – посчастливилась дорога?» Те прошли молча. Она спросила вторую группу мужчин – те тоже не удостоили ее ответом. Третья группа также ответила ей на вопрос гробовым молчанием. Тогда она не выдержала и крикнула: «Эх вы, богатыри, вояки на боях с врагами! Вам только воевать в постелях со своими женами! Для чего вы носите усы и папахи, раз вы не умеете носить их как ваши отцы и деды!»[381]

Заметим, что в этом сюжете женщины не боялись последствий, выражая отношение к бегущим с поля битвы мужчинам.

На свободу нравов указывали и другие обычаи, бытовавшие в некоторых аулах горного Дагестана. По сведениям некоторых авторов, девушки из лакского селения Кули отличались смелостью и дерзостью и редко в чем уступают мужчинам[382]. Про таких «мужеподобных» женщин в лакском народе говорят: бурхьни къур кунна – «как морковь мужского пола». Традиционное общество положительно воспринимало такое необычное поведение девушек-кулинок, усматривая в этом сходство с легендарной Парту Патимат.

Маскулинные черты характера были свойственны женщинам и других дагестанских аулов. Надо отметить, что, в отличие от мужественности, которая в специфических условиях времени выражалась в стойкости и отваге женщин, маскулинность проявлялась в нарочитой мужеподобности – в дерзости, состязательности, агрессии, воинственности. Женщины перенимали мужские паттерны поведения.

Среди дагестанских народов сложился стереотип об особом нраве женщин аварского селения Ругуджа, отличавшихся задиристостью. Нередко, стараясь подчеркнуть свое превосходство над мужчинами, они вызывали последних на единоборство. При этом их нисколько не смущало, что мужчины были из чужих сел и могли не одобрить такое проявление женского самоуправства. Мало того, самого строптивого мужчину женщины, донимая своими шутками, заставляли выполнять свои прихоти.

Нередко в повседневной жизни ругуджинские женщины демонстрировали физическую силу, кулаками отстаивая свои интересы. Примечательно, что сами ругуджинки с гордостью сообщали, как дрались их женщины. Мало того, с проигравшей женщины могли в качестве трофея снять штаны, что являлось позором для всего тухума.

Исследователями отмечались маскулинные качества ицаринских и кайтагских женщин. Так, по сведениям дагестанского историка Р. М. Магомедова, девушки аула Ицари, встретив в окрестностях селения постороннего мужчину, с шутками начали донимать его, как словами, так и действиями[383]. Мало того, когда «жертва», думая напугать озорниц, вытащил пистолет, девушки обезоружили его и стали хлестать крапивой по оголенным местам[384].

Надо сказать, что такое поведение женщин не осуждалось старшими, а, наоборот, даже приветствовалось. Во время полевых работ по инициативе пожилой женщины всадника, ехавшего верхом мимо поля, с шутками и смехом женщины пытались стащить с коня – ему еле удалось ускакать[385]. Очевидно, что небезосновательны широко распространенные представления об особом менталитете женщин-ицаринок.

Исследователь П. С. Петухов, побывавший в Дагестане в годы Кавказской войны, невольно оказался свидетелем похожего поведения кайтагских женщин. По сведениям автора, в магалах Тау горного Кайтага мужчины нередко могли стать предметом недвусмысленных шуток и острот местных женщин[386]. Женщины могли принудить мужчину, который попадался на их пути, исполнять все свои прихоти, и лишь сполна натешившись, отпускали его[387]. При этом жертва мог уйти от женщин, только выплатив символический выкуп[388].

Безусловно, такие поведенческие особенности женщин не следует рассматривать как общепринятые нормы поведения в кайтагском обществе, скорее, они являются проявлением коллективного менталитета. Вместе с тем отношение к таким поступкам не везде было однозначным.

Этнограф-кавказовед Е. М. Шиллинг отмечал следы этого обычая, сохранившегося до недавнего времени в ауле Кубачи. По сведениям автора, женщины-кубачинки, работающие в поле, могли в шуточной форме принудить постороннего мужчину, проходившего мимо поля, выплатить им выкуп[389].

Маскулинность женщин нашла отражение не только в повседневной жизни, но и в свадебной обрядности. В частности, особенно рельефно это проявляется в свадебных обрядах аула Ругуджа. У ругуджинцев существовал интересный свадебный обычай, который традиционно исполнялся в брачную ночь между молодоженами. По сведениям О. Каранаилова, суть этого обряда сводилась к специфическому ритуалу – новобрачная должна была вступить в единоборство с женихом. При этом соблюдались определенные правила: невесте перед брачной ночью выбривали голову, смазывали ее жиром, чтобы жених во время схватки не мог схватить ее за волосы[390]. Только в случае победы над новобрачной муж мог получить право на обладание ею. В свою очередь, в случае победы девушки над женихом это положительно санкционировалось родственниками жениха, и вызывало уважение ругуджинцев.

В бытность Шамиля и его предшественников, имамов Гази-Магомеда и Гамзат-бека, такое поведение женщин не приветствовалось. Особо пристальное внимание уделялось нормам поведения в обществе как женщин, так и мужчин. Так как общественная нравственность, по замечанию имама Шамиля, «не могла похвастаться своей чистотой»[391], на территории, подвластной имамату, новые шариатские нормы в декларированной форме регламентировали социальное поведение. Во внесемейной повседневности эти нормы коснулись сфер деятельности, предполагавших совместное нахождение мужчин и женщин в общественном месте. В частности, запреты коснулись совместных работ-помочей, которые в повседневной жизни являлись отражением традиционного кавказского института взаимопомощи.

У дагестанских народов нередко проводились совместные помочи, на которых могли свободно присутствовать мужчины, замужние женщины или вдовы[392]. Н. С. Семенов отмечал царящую во время совместных помочей шуточную фривольность между девушками и юношами: участники трудового процесса исполняли песни по преимуществу эротического свойства[393].

У тюркоязычных народов совместные помочи проводились только у кумыков[394].

По свидетельству П. Г. Пржецлавского, у кумыков существовал обычай былкха, когда хозяин приглашал на всю ночь девиц и юношей селения для лущения кукурузы[395]. Автор указывал на фривольные шутки между юношами и девушками, которые происходили во время былкха[396]. По мнению автора, эти шутки были безобидными и вызывали лишь одобрение у присутствующих людей[397].

По мнению дагестанского этнографа А. Омарова, молодые люди отправлялись на совместные помочи не для работы, а «для развлечения и удовольствия женщин»[398].

Во время сельскохозяйственных работ нередко проводили обряды, связанные с трудовым циклом. В частности, А. Г. Булатова описывала календарный обряд с характерной для него эротичностью, который проводился в период жатвы у горных народов Дагестана. Суть обряда заключалась в том, что вокруг каменного столба, устанавливавшегося весной в центре поля и символизирующего мужской фаллос, мужчины и женщины танцевали ритуальный танец сапа, при этом мужчины совершали откровенно «неприличные движения»[399].

Самые свободные нравы царили в ахвахских селениях. У дагестанцев сложился стереотип об особом свободном поведении ахвахских женщин, в том числе незамужних девушек. На такое поведение спокойно смотрели в семье, да и общество особо не осуждало. Так, характеризуя ахвахских девушек, М. Алиханов-Аварский писал, что во время сельскохозяйственных работ молодежь практически не ночевала дома, а оставалась где-нибудь в поле, на мельницах и близлежащих хуторах на совместный ночлег.

Юноши могли свободно прийти к девушке, и остаться с ней на ночь, но от выбора девушки зависело, кто из юношей с ней оставался. Оригинальный обычай выбора сводился к следующему: к месту ночлега девушки собиралась группа юношей, которые бросали в окно свои шапки, и право на ночлег с девушкой получал тот, чья шапка оказывалась не выброшенной на улицу[400].

По сведениям М. Алиханова-Аварского, ахвахские девушки до замужества могли проводить время и даже ночевать с кем угодно[401]. Автор полагал, что совместные ночлеги не обязывали юношу жениться на этой девушке, поэтому он мог посвататься к другой[402].

Безусловно, такое свободное поведение строго регламентировало границы дозволенного между молодыми людьми. Дальше этой допустимой границы молодые люди никогда не переступали, зная последствия, которые могли ожидать обоих. Что касается общественного мнения, то в дошариатское время общество лояльно относилось к такому поведению молодых людей. Как полагал М. Алиханов-Аварский, ахвахские женщины, несмотря на вышеописанное, имели в Ахвахе репутацию «образцовых, высоконравственных матрон»[403].

По сведениям М. М. Ковалевского, свободные нравы были характерны для многих кавказских народов, что, по его мнению, отражало сохранившиеся реликты матриархата[404]. Автор связывал такое поведение с религиозным гетеризмом и архаическими формами брака, которые сохранились у народов Кавказа в исследуемый период.

С реликтами матриархата связывают и некоторые исключительно девичьи посиделки, которые с различными вариациями существовали у дагестанских народов. Общим для них был запрет на посещение их представителями мужского пола.

В частности, на существование таких «бесед» у кубачинцев указывал Е. М. Шиллинг [405]. По сведениям автора, у них существовали юсбала-кал – «девичьи дома», где девушки проводили время в развлечениях и в работе[406]. Шиллинг отмечал, что юноши Кубачи заходить внутрь юсбала-кал не имели права[407]. Наряду с девичьими посиделками у кубачинцев существовали и женские посиделки, которые проходили в хунала-кал – «женских домах»[408]. По сведениям автора, на посиделки к замужним женщинам могли приходить и мужчины[409].

Этнографические данные свидетельствуют, что аналогичные примеры поведения женщин встречались и у других народов Дагестана[410], которые имели существенные различия между горными и плоскостными народами. Так, по мнению А. Захарова, женские бани Дербента являлись местом досуга[411]. Даже среди горных народов свою специфику имели привилегированные сословия, где для женщин предполагалось затворничество[412].

С введением шариатских норм такое вольное поведение женщин пресекалось обществом и властью, так как считалось предосудительным. В повседневном быту нарушивших предписания шариата ожидали наказания, в том числе физические.

Подтверждение мы встречаем у Мухаммед-Тахир аль-Карахи, свидетеля многих нововведений. Так, он описал сюжеты из повседневной жизни высокогорного аварского аула Ашильта, который оказался во власти новых шариатских норм. По сведениям Мухаммед-Тахира, имам Шамиль и его сторонники старались пресечь совместные помочи жителей аула. Кроме того, нередко сами жители доносили на нарушителей общественных нравов. Так, аульский мальчик донес имаму Шамилю, что у вдовы собрались мужчины и женщины[413].

Разъяренный Шамиль, узнав об этом, пошел к месту этого сборища и разогнал нарушителей шариата[414]. При этом мужчины были поколочены палкой, а женщины, в том числе хозяйка дома, обошлись упреками[415]. По законам шариата все должны быть наказаны, независимо от пола[416].

Конечно, самоуправство Шамиля пришлось не по душе участникам происшествия, особенно мужчинам. Двое из них громогласно об этом заявили жителям Ашильта, вызвав тем самым сочувствие у некоторых односельчан. Реакция Шамиля была незамедлительной: в обращении к жителям аула он сказал, что прекрасно видит, кто враги и друзья шариата[417]. А затем потребовал от ашильтинцев наказания нарушителей божьего закона и сочувствующих их безобразиям[418]. При этом он предупредил, что в противном случае собственной властью накажет и тех и других[419].

Безусловно, угрозы имама подействовали на жителей Ашильта, которые поспешили осудить «нарушителей» нравственности, а сами «бунтари» и «смутники» подверглись телесному наказанию[420].

Такими радикальными мерами Шамиль и его мюриды хотели укоренить в обществе нормы шариата, которые существенным образом усилили гендерные границы. Как правило, самоуправство имама встречало сопротивление со стороны людей, которые в своем поведении руководствовались давними привычками.

Современники отмечали, что Шамиль, насаждая новые нормы, не делал различия между молодыми и старыми.

Согласно сведениям Мухаммед-Тахира, имам лично применял санкции в отношении жителей аварского аула Гимры, которые вели себя не так, как было прописано в шариате. Так, по сведениям автора, застав группу женщин с открытыми лицами и обнаженными ногами за работой (они чесали шерсть), он страшно рассердился[421]. Упрекнув женщин в бесстыдстве, Шамиль мимоходом заметил, что их поведение не соответствует благочестию[422].

Женщины не особо внимали нравоучениям Шамиля, продолжая заниматься той же работой. Мало того, когда Шамиль возвращался из кульи, он увидел еще и старика, который сидел рядом с женщинами[423]. Надо сказать, что правила межполового общения в традиционном обществе были подчинены требованиям этикета, но в отношении стариков делалось исключение. Мужчины преклонного возраста могли позволить себе шутить с женщинами в общественном месте. Такую картину и мог наблюдать имам Шамиль, возвращаясь из кульи. Но имама возмутил внешний вид старика, который сидел возле женщин с открытым пахом без шаровар[424]. Все были наказаны, старик получил разнос от Шамиля, а женщины были избиты[425].

Следует отметить, что сам Шамиль переступил через горский принцип, который был закреплен в дагестанских адатах: «Женщина считается неприкосновенной для постороннего мужчины»[426].

Мухаммед-Тахир описанный сюжет в книге назвал «Бесстыдник среди бесстыдниц», причислив тем самым и женщин, и старика к нарушителям нравственных общественных норм. Конечно, не вызывает сомнения, что автор, как сторонник идеологии мюридизма, явно приветствовал все мероприятия имама Шамиля, считая их исключительно благими для общественных устоев.

Мало того, после этого случая, по сведениям очевидца Гаджи-Али, имам заставил на подконтрольной имамату территории добавить в традиционный женский костюм штаны[427], закрывающие ноги. Автор отмечал также, что в аварских аулах Гидатле, Боголале, Цунте, Чамалале и других женщины до Шамиля не носили штанов[428], а при нем это стало обязательной частью одежды. В частности, по сведениям А. Руновского, свободные нравы женщин в определенных дагестанских обществах объясняли тем, что они не носили шаровары[429]. В связи с чем одним из первых указаний Шамиля было «учреждение строгих мер к восстановлению полноты в женском костюме», то есть введение шаровар[430]. Как же относилось общество к таким мерам? По сведениям А. Руновского, со ссылкой на Шамиля, большинство населения считало эту деталь женского костюма такой же обязательной, как их природную скромность[431]. В то же время, видя пренебрежение самих женщин к шароварам, Шамиль в этом не только усматривал «явную порчу нравов», но и неповиновение. Что же ожидало нарушительниц? По имеющимся сведениям, виновных должны были на долгое время заточить в яму, взыскав с них денежный штраф[432]. Как уже отмечалось выше, общественное мнение в целом такие взгляды имама разделяло, считая санкции справедливыми. В результате шариатские нормы обязали всех женщин имамата не только носить шаровары, но и скрывать лицо[433].

Что касается женщин, то они исполняли предписания норм шариата, боясь наказания. Но тем не менее потребовалось время, прежде чем в сознании женщин твердо укоренилась необходимость шаровар как неотъемлемой части женского костюма. В связи с этим представляет интерес сюжет из жизни одного из горных аулов Инхиль, в котором особо не придерживались шариатских предписаний. Ссылаясь на Шамиля, А. Руновский отмечал, что инхильские женщины имели обыкновение забывать свои шаровары на берегу реки, куда приходили купаться[434]. По мнению автора, в этой забывчивости Шамиль усматривал продолжительный период безнравственности, в котором пребывали жители Инхиля[435].

Надо заметить, что на штаны, как характерную особенность женского костюма, обратили внимание и русские. По сведениям того же Руновского, среди горского населения был даже панический страх, что русское правительство может запретить горянкам носить шаровары[436]. В частности, генералу Пулло приписывают высказывание, «отняв у них оружие, нам осталось снять с женщин шаровары»[437]. В какой степени это соответствует действительности, трудно сказать.

Утверждая шариатские нормы поведения в быту, Шамиль встречал неповиновение среди мужей, которые вставали на защиту своих жен. Один из таких примеров из жизни аула Гимры описал в своей книге Мухаммед-Тахир. В сюжете, который автор назвал «Неугомонная жена и ее муж», говорится о том, что Шамилем были побиты женщины за неподобающее их поведение в общественном месте[438]. По сведениям автора, одну из них Шамилю пришлось побить дважды, так как она его ослушалась. Мало того, Шамиль наказал и мужа, который, заступившись за свою жену, обратился с жалобой к мулле, требуя наказания имама[439]. Безусловно, в реалиях времени мулла был вынужден наказать не Шамиля, а мужа-заступника. Муж получил двадцать палочных ударов за то, что распустил свою жену[440].

Как можно заключить, Шамиля не только возмутило поведение женщин, которое шло вразрез с нормами шариата, но и заступничество мужа.

Вызывало возмущение у народа и то обстоятельство, что Шамиль не допускал досвадебное общение молодых людей, считая это распущенностью. Запреты Шамиля коснулись и встреч юношей и девушек у водных источников. Обычно их единственной возможностью увидеть друг друга был родник, куда девушки ежедневно приходили за водой. Но и эту возможность Шамиль исключил, считая ее нарушением шариатских норм. В частности, обращаясь к аксакалам чеченского наибства аула Центорой, имам обвинил их в том, что они отступили от шариата и от мусульманской веры. «Вы хуже, чем неверные», – сказал Шамиль, обвиняя старцев[441]. Несмотря на угрозы, центороевцы не испугались Шамиля, а ответили ему с достоинством, что пускали своих дочерей к источнику и впредь будут пускать[442].

Безусловно, такая реакция не могла не вызвать у Шамиля негодование, но тем не менее он был вынужден прислушаться к уважаемым мюридам во избежание смуты.

В бытность трех имамов, заботясь о моральном облике общества, они запретили многие увеселительные мероприятия, особенно совместное проведение досуга мужчинами и женщинами, песни, танцы, шутки, ряженых и пр.

Реформатором в этом деле стал второй имам – Гази-Магомед. Указывая на это, Абдурахман из Газикумуха писал, что при Гази-Магомеде начали запрещать мужчинам танцевать с женщинами, что вызвало недовольство среди части населения[443]. По сведениям автора, недовольные считали такие меры слишком суровыми, а сторонники Гази-Магомеда безропотно подчинились ему[444].

Учитывая тот факт, что в традиционном дагестанском обществе существовали многовековые танцевальные, песенные и свадебные обряды, то такого рода запреты, безусловно, встречали протест со стороны общества.

Несомненно, что в имамате такие нормы приходилось насаждать силой. Кроме того, непослушание грозило нарушившим приказ жителям суровой расправой. Так, например, в бытность Гамзат-бека провинившихся людей «сажали в яму и наказывали 70 ударами по пяткам»[445].

Еще более ревностным сторонником шариата бы имам Шамиль, который еще дальше пошел в запретах «дурных занятий», приложив немало усилий, чтобы это зло искоренить из народа. По мнению М. Н. Чичаговой, все эти «пороки» сдерживались в границах лишь благодаря страху наказания, неумолимости суда и казни виновных[446]. В противном случае пороки могли охватить все население поголовно[447].

Не только за совместные пляски горцев ожидали наказания, но и за игру на музыкальных инструментах и песни[448]. По свидетельству современников, уличенных в «грехотворении» Шамиль не только наказывал телесно, но и изгонял из аула[449].

В значительной степени запреты коснулись женщин. В частности, им запрещено было принимать участие во многих свадебных мероприятиях: танцевать в кругу, исполнять песни под бубен, быть ряжеными. Обычным явлением для аульской свадьбы было присутствие на ней ряженых обоего пола[450].

Так, в послесвадебном обряде вывода невестки к роднику в селении Харахи сопровождавшие ее женщины переодевались в мужскую одежду, а мужчины – в женскую[451].

У аварцев в селениях Бацада и Ругуджа Гунибского округа ряженые обоего пола веселили публику. Мужчины в шутку обнимали ряженую-«женщину» и танцевали с ней[452]. Как правило, ряженые позволяли себе некоторые вольности, которые были недопустимы в будни[453].

По мнению дагестанского этнографа Р. И. Сефербекова, обрядовое ряжение являлось своего рода реакцией на жесткую регламентацию гендерных ролей в традиционном горском обществе, где поведение ряженого – яркий пример преднамеренного нарушения всевозможных предписаний и табу[454].

По шариатским нормам в таком поведении заключалось нарушение норм мусульманской этики.

Любые трансформационные процессы, как правило, существенным образом затрагивают женское сообщество. Даже положительные нововведения являлись стрессом. Так, по мнению Ю. Д. Анчабадзе, трансформационные процессы 20‑х годов XX века в адыгском обществе стали травмирующими для женского сознания[455]. Как справедливо отмечал исследователь, это было «напористое и агрессивное вмешательство»[456].

Оценивая такую политику Шамиля, М. Н. Покровский сравнивал ее с режимом Кромвеля в Англии XVII века, которая вызвала у населения «антиреспубликанскую и антипуританскую реакцию»[457]. Действительно, все «благие» намерения Шамиля редко находили поддержку в обществе, в связи с чем допускались некоторые послабления. Так, мужчинам разрешили играть на музыкальных народных инструментах и танцевать «без участия прекрасного пола»[458]. Мужчины, как правило, «мало пользовались этим исключением, не доставлявшим им особенного удовольствия»[459], а при каждой удобной возможности нарушали запреты мюридов. Как правило, такое было возможно на свадьбе, которая традиционно не обходилась без песен и танцев.

По мнению Н. Ф. Дубровина, несмотря на все усилия, Шамилю так и не удалось вывести пляску[460]. По наблюдениям автора, на аульской свадьбе присутствовали как мужчины, так и женщины[461].

Территория присутствия мужчин и женщин была строго регламентирована. Только в танцевальном кругу могли находиться рядом представители полов. При этом существовали определенные нормы поведения для танцующих. Так, мужчине считалось неприличным приглашать одну и ту же женщину на танец; как правило, в танцевальный круг приглашали женщин-родственниц. Засватанную девушку обязательно приглашали родственники жениха, в том числе и сам жених. Женщины старшего поколения являлись наблюдателями свадебного торжества, как правило, в танце участия не принимали. Исключение делалось для самой старшей женщины рода, которую могли в знак особого уважения пригласить на танец мужчины-родственники.

После пленения Шамиля, судя по источникам, общество возрождало традиционные досуговые практики, допуская совместные увеселительные мероприятия мужчин и женщин. По свидетельству Н. Львова, танцы и песни опять входили в народную традицию, что особенно радовало молодежь, большей частью незнатную[462]. На свадьбах присутствовали и женщины-певицы, которых приглашали исключительно для развлечения гостей[463].

По сведениям автора, женщины за свое исполнение материального вознаграждения не получали, хозяева свадьбы могли лишь угостить певиц на свое усмотрение[464].

Не вызывает сомнения, что женщин привлекала сама атмосфера праздника. В отличие от будничной жизни женщины могли позволить себе некоторые вольности. Так, описывая свадебную атмосферу аварского села Ботлих, Н. Львов отмечал, что женщины вели себя свободно, наслаждаясь послаблениями, недопустимыми в будничные дни[465].

Вместе с тем следует отметить, что в традиционном обществе отношение к женщинам, которые исполняли песни в общественных местах, было неоднозначным. Это зависело от самой семьи, ее статуса, традиций, отношения мужа и пр. Чем выше был статус семьи, тем меньше было возможностей для женщины вести себя подобным образом. Женщины знатного происхождения вообще не могли себе такое позволить.

К исследуемому периоду среди дагестанских народов получили известность исполнительницы народных песен Анхил Марин из аварского аула Ругуджа, Залму из Чоха, Патимат из Кумуха и Шаза из Куркли. Девушки принадлежали к неимущим семьям, и в своих песнях они нередко затрагивали вопросы, связанные с правами женщин, личной свободой, выступали против духовенства, которое существенным образом ограничивало их волю. Нередко такой вызов обществу мог стоить им жизни.

В частности, много легенд сложено об авторе и исполнительнице лирических песен, уроженке аварского аула Ругуджа Гунибского округа Анхил Марин. По одной из легенд, песни, которые она пела, очень не нравились мюридам. Один из наибов – Хуршил Магомед, перед домом которого она пела, – не смог обуздать свою ярость и ненависть. Боясь народного гнева, он приказал зашить рот горянке, решив показать тем самым, что никому не позволит петь свободолюбивые песни. Как гласит легенда, Анхил Марин страшным усилием воли разорвала губы и плюнула в лицо тирану. Насколько это соответствует истине, трудно судить. Но согласимся с доводами дагестанского историка П. И. Тахнаевой, что такое жестокое наказание Анхил Марин не могло быть в вольном обществе Андалал, куда входил аул Ругуджа. Традиции селения не допускали жестокое обращение с женщиной, что было бы чревато для обидчика в том числе и кровной местью. По мнению Тахнаевой, скорее, ей было велено «закрыть рот», а народная молва разнесла это как «зашить рот»[466].

Трагически оборвалась жизнь жительницы аварского аула Чох, исполнительницы лирических песен Залму. В материалах архивного дела имеются сведения о том, что молодая женщина была убита на почве ревности своим мужем. Как следует из материалов архивного дела, 8 сентября 1900 года житель селения Чох Курбан Абдула-оглы в ссоре нанес своей жене Залму Омар-кизы кинжальное ранение, от которого она скончалась 12 сентября[467]. К убийство исполнительницы относились по-разному – от сочувствия до осуждения. Большинство негативно оценивало поведение Залму: они полагали, что женщина спровоцировала убийство. Как видим, нарушение женщиной общепринятых этических норм всячески пресекалось членами семьи, не исключая убийство нарушительницы морали.

Надо заметить, что ко времени пленения Шамиля в повседневной жизни населения горного Дагестана заметно ослабели шариатские нормы. П. Г. Пржецлавский обратил внимание, что люди, пользуясь тем, что шариатские нормы постепенно уходили в прошлое, возвращались к дошариатским традициям[468]. Так, по сведениям автора, обычным явлением у жителей горных аулов стали увеселительные мероприятия[469].

В качестве примера автор привел праздник, приуроченный к началу посевов в Улли-Кале, на котором присутствовали переодетые в женское платье молодые мужчины[470]. Автор связывал такое поведение с правилами мюридизма, которые запрещали танцевать с женщинами[471]. Но, желая угодить русским гостям, писал автор, «почтенные амфитрионы употребили хитрость»[472].

Новым явлением для местных было присутствие на свадьбах в качестве гостей представителей военной администрации, нередко высокопоставленных военных чинов. Как правило, это были свадьбы знатных дагестанских семей, куда в качестве почетного гостя хозяева считали за честь пригласить русского. Визитеры, как правило, не зная особенностей национального этикета, нередко допускали слишком фривольное поведение в отношении присутствующих на свадьбе женщин. Конечно, во многих случаях это могло закончиться для чужака драматически, так как присутствующие на свадьбе мужчины пресекали такое поведение.

Одну из таких историй, связанную со свадьбой правителя Аварии Ибрагим-хана, описал в своей этнографической работе С. И. Габиев.

Полковник Лазарев, тогдашний начальник Дагестанского округа, держал себя на свадьбе развязно, – писал автор, характеризуя поведение полковника. – Приглашено было много именитых гостей: ханов, беков и военачальников. Все держали себя корректно, только один Лазарев был настолько бестактен, что подходил к женщинам и за рукав выводил их танцевать[473].

По мнению С. И. Габиева, местные были вынуждены терпеть подобное оскорбление со стороны русского офицера[474]. При этом автор подчеркивал, что Казикумухский Агалар-хан «не мог переварить в себе это. Он ежеминутно бросал грозные молниеносные взгляды на дерзкого гостя, давая этим понять о своем недовольстве»[475]. Но, видимо, Лазарев не принимал всерьез недовольство Агалар-хана и продолжал в том же духе. В результате для самого почетного гостя все это закончилось тем, что Агалар-хан схватил за шиворот и вышвырнул Лазарева в окно[476]. К счастью, Лазарев не пострадал, так как «окно находилось над землей»[477].

Не каждый мог пойти на такой смелый поступок, опасаясь санкций со стороны русских военных властей. Мало того, Агалар-хан не только не испугался, но, уезжая со свадьбы, он высказал всем присутствующим мужчинам, что «они струсили перед Лазаревым»[478]. Кроме того, на прощание нанес оскорбление жене самого Ибрагим-хана[479]. Очевидно, что, оскорбив жену Ибрагим-хана, Агалар-хан желал преподнести ему урок, показав тем самым, каково было терпеть оскорбления генерал-майора Лазарева другим женщинам.

Влияние военного фактора на возникновение регулярной социальной помощи женщинам в их повседневной жизни

Социальная помощь женщинам как самой незащищенной категории населения имела в дагестанском обществе давнюю историческую традицию. Особое внимание уделялось вдовам, одиноким женщинам, которые в силу разных обстоятельств не имели семьи. В связи с бесконечными войнами, которые неминуемо приводили к гибели мужского населения, вдовство являлось распространенным жизненным сценарием. Добавим к этому и традиционный институт «кровной мести», из‑за которого сотнями погибали мужчины, а нередко и целые аулы. Все это, разумеется, приводило к увеличению числа вдовствующих женщин, которые нуждались в социальной помощи. Надо отметить, что денежное обеспечение вдовам и их семьям не полагалось в отличие от социальной помощи вдовам и их семьям в Российской империи[480]. Социальное благополучие дагестанок, оставшихся без кормильца, зависело от содействия родственников и общины. В традиционном дагестанском обществе, по нормам обычного права, исторически сложилась норма – устанавливать над вдовой опеку и попечительство до ее смерти или до повторного замужества[481].

Судьба вдовы зависела от многих факторов, ее социальный и правовой статус обладал высокой степенью вариативности. Так, большое уважение в обществе имела вдова, которая после смерти мужа-кормильца осталась одна с несовершеннолетними детьми. О ней заботились как родственники, так и общество, стараясь взять на себя часть хозяйственных хлопот, обеспечить пропитанием и пр. Менее высоким был статус вдовы, имевшей уже женатых или замужних детей, которые сами могли о себе позаботиться. В отличие от первых двух категорий статус бездетной вдовы был самым низким в обществе. Тем не менее было бы неверно утверждать, что она оставалась без внимания. Семья бездетную вдову не бросала на произвол судьбы, а, оказывая о ней заботу, старалась выдать замуж повторно. Так, у некоторых дагестанских народов был обычай заключать брак с вдовой покойного брата (левират). При этом желание самой вдовы было необязательным. Кроме того, несогласие женщины на брак было для нее еще и чревато последствиями.

Так, по сведениям Б. К. Далгата, в Даргинском округе была лишена надела земли дочь-вдова за отказ выйти замуж за родственника покойного мужа[482]. В Мехтулинском ханстве вдова, не изъявившая согласие выйти замуж за брата умершего мужа, лишалась личного имущества, в том числе и приданого, и изгонялась из дома[483].

Очевидно, что такая практика, несмотря на необязательный характер, вынуждала вдов соглашаться на брак с братом покойного мужа. Лишь единицы оказывали сопротивление, не боясь общественного мнения и лишения имущества.

Наряду с левиратом имел распространение сорорат – обычай жениться на сестре умершей жены, если после ее смерти оставались несовершеннолетние дети. Очевидно, что распространение левиратных и сороратных браков имело под собой экономическое основание. В условиях малоземелья и ограниченных средств для существования семья, желая сохранить имущество, практиковала такие браки.

Статус вдовы-хозяйки зависел от формы семьи – большая неразделенная или малая.

По свидетельству Б. Р. Рагимовой, женщина-вдова не могла считаться полноценной хозяйкой дома, а эти обязанности возлагались на ее старшего сына, который фактически становился главой семьи[484]. Несмотря на то что с этого момента вдова лишалась права самостоятельно принимать какие-либо серьезные решения, касающиеся семейного имущества, тем не менее негласно сын многие серьезные шаги не предпринимал без участия или совета матери.

Рассматривая этот же вопрос, М. И. Гаджиева и А. О. Омаршаев указывали, что, оставшись вдовой, женщина брала в свои руки все бразды правления в доме, и только после ее смерти власть переходила к старшему сыну и его жене[485]. Положение вдовы после смерти мужа во многом зависело от того, насколько ей удалось реализоваться как матери. Так, женщина, родившая несколько сыновей, пользовалась в обществе особым уважением. Традиционное мировоззрение людей воспринимало сыновей как продолжателей рода, в то время как рождение дочери встречалось более прохладно.

Рассмотрим особенности системы социальной помощи женщинам в годы Кавказской войны. Изучение правовых аспектов и форм социальной поддержки вдов свидетельствуют о том, что в исследуемый период личностную защиту вдовам гарантировали как нормы обычного права и шариата, так и российские законы. Социальные гарантии зависели от многих факторов, которые в реалиях военного времени имели свою специфику. Помощь населению на территориях, подконтрольных имамату, отличалась от помощи населению на подконтрольной русской администрации.

В связи со значительным сокращением мужского населения существенно увеличилось количество вдов и сирот. Не было в дагестанских аулах семьи, которая не потеряла бы кормильца.

Рассмотрим, какие социальные гарантии предполагались женщинам в период Кавказской войны со стороны имамата. Как и любое государство, имамат представлял собой организацию, которая решала военные, политические, административные и социально-экономические задачи. Материальной базой имамата служили финансы и налоговая система, узаконенная шариатским законодательством. Из этих средств значительная сумма шла на реализацию социальной политики в имамате.

Анализ социальной политики Шамиля показывает, что особая забота проявлялась в отношении вдов, осиротевших детей и инвалидов, которые олицетворяли собой самую нуждающуюся категорию населения.

Механизмы и формы социальной поддержки семьи были разными и зависели от конкретной ситуации в имамате. Приоритетным направлением в социальной политике имамата была поддержка женщин, чьи мужья воевали против русских войск. Если муж погибал, то его семья оказывалась под защитой имамата: вдова и дети погибшего мюрида получали регулярную помощь из казны имамата. Так, например, для поддержания вдов и сирот из шариатской казны бай-тулмал регулярно выделялись денежные средства[486]. Социальная поддержка нередко выражалась в натуральной форме, преимущественно продуктами питания. Так, по сведениям Г.‑А. Д. Даниялова, вдовам и их семьям регулярно оказывалась помощь из хлебных запасов, которые хранились в имамате для общественных и военных потребностей[487].

Все функции и ответственность по поддержке семьи погибшего мюрида возлагались на наибов, которые должны были держать ответ перед имамом. Имам Шамиль постоянно напоминал своим наибам о необходимости материальной поддержки семье погибшего мюрида, отмечая, что это есть святая обязанность имамата. Дагестанский ученый Р. М. Магомедов отмечал неравнодушие имама к проблемам нуждающихся, который старался вникать во все их нужды, чтобы облегчить тяжелое материальное положение[488].

Особое внимание уделялось семьям с инвалидами, получившими увечья на войне и потерявшими трудоспособность. Шамиль требовал от своих подчиненных, и в первую очередь от наибов, чтобы те оказывали всяческую помощь таким семьям. Между тем нередко сами бывшие бойцы обращались к имаму за материальной поддержкой для своей семьи, которая испытывала нужду. В частности, в одном из писем Шамиля к наибу Умару говорилось о необходимости оказать содействие семьям инвалидов, не оставлять без внимания их жалобы[489].

Преимущественно помощь людям, потерявшим дееспособность, оказывалась в натуральной форме – продуктами, сеном, дровами и пр. Так, обращаясь в 1846 году к согратлинскому наибу Мухаммаду, Шамиль настаивал на помощи зерном тем, кто в этом нуждался[490]. При этом в письме подчеркивалось, что это обязанность имамата[491].

Социальная помощь касалась и семей казненных преступников, изменников, которые перешли на сторону русских во время военных действий. По некоторым сведениям, имам, заботясь об их семьях, лично оказывал помощь «беспомощным сиротам»[492], забыв, что они дети изменников. Подобный подход, несомненно, свидетельствовал о том, что сироты казненных преступников не оставались без минимальной социальной поддержки имамата.

В имамате старались решить не только проблемы материальной поддержки вдов, но и нередко наладить их личную жизнь. Так, законодательно были закреплены некоторые установки, касающиеся замужества вдов. В имамате была специально утверждена комиссия, в функции которой входило соединять вдовцов брачного возраста. Такая инициатива сельской общины была продиктована, с одной стороны, стремлением как можно скорее найти надежную опору для вдовы и опекуна для детей-сирот. А с другой стороны, забота об овдовевших горянках объяснялась стремлением решить проблемы демографического характера.

По имеющимся сведениям, создать новую семью удавалось в подавляющем большинстве случаев[493]. Очевидно, что особо не противились замужеству и вдовы. Оказавшись в тяжелом экономическом положении, они видели в новом замужестве перспективу для себя. Что касается общества, то оно положительно санкционировало такие браки, снимая с себя часть ответственности за вдов и их семьи.

Рассмотрим практику социальной поддержки дагестанским женщинам и их семьям в годы Кавказской войны со стороны российского государства. Эта проблема была в центре внимания кавказской администрации, где имелись свои особенности, зависящие от конкретной политической ситуации. Главным определяющим фактором была лояльность главы семейства к царской власти. Надо сказать, что женщинам из неимущих слоев со стороны российского государства социальная помощь не оказывалась. Если солдатским вдовам из русских семей государством полагалась хоть минимальная социальная поддержка[494], то всего этого были лишены дагестанские женщины.

Особое значение придавалось социальным выплатам вдовам и семьям горских высокопоставленных особ. Соответственно, и размер пособия, который назначался из государственной казны, был весьма существенным. В архивных источниках содержатся материалы официальной переписки кавказского командования, касающиеся вдов высокопоставленных особ и их материального обеспечения. Вмешательство царской администрации в судьбы женщин гарантировало им возможность положительного решения многих ходатайств, с которыми они обращались к властям. Но опять-таки положительного решения можно было ожидать только при условии лояльности семьи просительницы к российским властям.

Интересна в этом плане судьба вдовы Хасан-хана Аварского, убитого царскими войсками за его попытки строить козни против России. После его смерти осталась вдова с детьми.

В «Актах Кавказской археографической комиссии» имеются сведения о ходатайстве вдовы русским властям. Об этом в августе 1823 года генерал Ермолов писал в письме к генералу Грекову, подчеркивая, что вдова просила майора князя Муса-Хасаева о покровительстве начальства ее детям[495]. Она уведомляла в письме, что подданные ханства будут преданно служить ее сыну, даже лучше, чем покойному Хасан-хану[496]. Главной ее целью было донести до русских властей, что ее сын по праву должен наследовать престол Аварского ханства[497].

Любопытна реакция русских властей на это ходатайство. Учитывая, что вдова и ее дети были наследниками изменника, отказ был вполне ожидаем. Кроме того, отказ объяснялся тем обстоятельством, что вдова не выполнила условий, выдвинутых властями. А именно: она не покинула Аварское ханство, на которое уже не имела права претендовать, как это требовали русские власти[498]. Очевидно, что невыполнение вдовой условий привело к тому, что наследником Аварского ханства стал назначенный российскими властями Сурхай-хан.

С ходатайством к генералу Ермолову тремя годами раньше обращалась мать Хасан-хана, о чем свидетельствовало письмо Ермолова к Нессельроде от 10 января 1820 года. В частности, в письме отмечалось, что мать просила у генерала покровительства, в котором он не мог ей отказать[499]. При этом, характеризуя ее, генерал Ермолов особо подчеркивал, что она «еще гнуснейших свойств, нежели они сами»[500]. По имеющимся сведениям, генерал Ермолов действительно не отказал пожилой женщине, «злую сею старуху отослал в Кизляр, назначив ей приличное содержание»[501].

Представляют интерес вопросы, касающиеся социальной помощи вдове и детям генерал-майора Ахмед-хана Мехтулинского, умершего в 1843 году. После смерти своего мужа вдова Нух-бике осталась с четырьмя детьми-сиротами: сыновьями Гасан-ханом, Ибрагим-ханом, Рашид-ханом и дочерью Умукусюм. Конечно, оставшись вдовой, ханша Нух-бике могла рассчитывать на все привилегии и материальное обеспечение, которые полагались ей по статусу покойного мужа. В материалах архивного дела (РГИА) имеются сведения, касающиеся социальной помощи вдове и детям Ахмед-хана Мехтулинского. В частности, говорится о том, что после смерти мужа русским правительством Нух-бике было назначено ежегодное жалованье в 1500 рублей серебром[502]. Примечательно, что спустя два года по указанию императора Николая I размер этого жалованья был увеличен.

В письме военного министра к главнокомандующему Отдельным Кавказским корпусом от 21 декабря 1845 года сообщалось, что император соизволил вдове генерал-майора Ахмед-хана Мехтулинского Нух-бике производить из казны то содержание, каким пользовался покойный муж[503]. В результате вместо 1500 рублей она стала получать из казны по 2000 рублей серебром в год[504].

Безусловно, такая внушительная социальная поддержка ханши была связана с заслугами ее покойного мужа Ахмед-хана Мехтулинского перед российским государством.

Так, в письме Военного министерства к управляющему делами Кавказского комитета В. П. Буткову, датированном за № 1 от января 1846 года, речь также шла о предполагаемой материальной поддержке Нух-бике[505]. В. П. Буткову была направлена копия Высочайшего послания о предоставлении вдове тех окладов содержания, какими пользовался ее покойный муж[506].

Однако после похищения ханши Нух-бике в декабре 1846 года наибом Шамиля Хаджи-Муратом вопрос о ее жалованье стал предметом специального обсуждения высокопоставленных чинов Российской империи. Кроме того, в сфере внимания военных и гражданских властей находились и малолетние дети ханши Нух-бике, которые нуждались в опеке и материальной поддержке.

В частности, такую заботу о Нух-бике проявлял генерал-лейтенант князь Бебутов, который был в то время командующим войсками в Северном Дагестане. Так, князь ходатайствовал о продолжении отпуска пансиона на их содержание[507]. Бебутов предлагал властям сохранить за ними денежное содержание, которое полагалось вдове, до возвращения ее из плена[508].

Более того, в случае смерти ханши князь Бебутов предлагал передать этот пансион детям как компенсацию за смерть их отца, покойного генерал-майора Ахмет-хана[509].

Сразу же после похищения Нух-бике был поставлен вопрос о месте содержания ее детей. В письме военного министра князя А. И. Чернышева к главнокомандующему Отдельным Кавказским корпусом предлагалось немедленно отправить их в учебные заведения[510]. Князем А. И. Чернышевым особо отмечалось, «чтобы оставшиеся в Дженгутае дети ханши Нух-бике были воспитаны приличным образом»[511].

Такое приличное воспитание для сыновей ханши Нух-бике военный министр видел в учебных заведениях Санкт-Петербурга, но вопрос оставался на стадии обсуждения с наместником, князем М. С. Воронцовым[512].

Судьба трех сыновей – Гасан-хана, Ибрагим-хана и Рашид-хана – а также дочери Умукусюм находилась в поле зрения князя М. С. Воронцова и в последующем. В Пажеский корпус, где обучались дети высших чиновников, был отправлен сначала старший сын ханши Гасан-хан, который умер в 1839 году, не перенеся сырого климата столицы, затем его младшие братья – Ибрагим-хан и Рашид-хан.

После возвращения Нух-бике из плена самим императором Николаем I было дано распоряжение о том, что пожалованный ей пансион должен сохраняться за ней[513]. Было направлено письмо к военному министру князю А. И. Чернышеву, где говорилось, что Нух-бике пожалован пансион 1500 рублей серебром, которыми она пользовалась до похищения[514].

Кроме того, на высочайшем уровне решался спор о деревнях Урма, Парааул и Доргели[515]. Из материалов архивного дела следовало, что после смерти Ахмет-хана Мехтулинского на них предъявили права брат Ахмет-хана Мехтулинского – подполковник Али-Султан и ханша Нух-бике[516].

Однако по разным причинам решение этого вопроса затянулось на долгое время. Вероятно, русское правительство посчитало те деньги, которые ежегодно получала вдова Ахмет-хана Мехтулинского, достаточными для нее, а со спорными деревнями решило повременить.

Представляют интерес вопросы, связанные с социальной поддержкой семьи покойного генерал-майора Агалар-бека Казикумухского. Высочайшим указом Николая I Агалар-бек был назначен в 1849 году правителем Кази-Кумуха. Свою лояльность к власти Агалар-бек доказал тем, что предал своего брата Абдул-Рахмана, который был правителем Кази-Кумуха до 1848 года. Абдул-Рахман, в свою очередь, проявлял лояльность к мюридам и даже собирался помочь имаму Шамилю в нападении на Кази-Кумух. По сведениям С. Габиева, узнав о намерениях брата, Агалар-бек донес о его намерениях князю М. З. Аргутинскому и наместнику М. С. Воронцову[517].

Это было оценено русскими властями. За свою преданность Российской империи Агалар-бек вскоре получил ханскую власть, но с незначительными ограничениями, и чин генерала. После своей внезапной смерти в 1859 году он был похоронен со всеми почестями, как генерал русской армии[518].

После смерти Агалар-бек остались вдовами три его жены. Они оказались в поле зрения русского правительства, так как им полагалось денежное жалованье.

Перед русскими властями стоял и вопрос, связанный с управлением в ханстве. Некоторое время ханством управляла вдова Шамай-бике, к которой для помощи был приставлен русский генерал. Но после своего повторного замужества Шамай-бике лишила себя права «престолонаследия»[519]. Очевидно, что русские не одобрили ее повторное замужество. Конечно, вдовой управлять было гораздо безопаснее, чем замужней. По требованию русских властей вдова Шамай-бике должна была покинуть навсегда Кази-Кумух, который полностью перешел под русское правление – ханство было преобразовано в Кази-Кумухский округ[520].

Оказавшись в сложной жизненной ситуации, Шамай-бике, вынужденная покинуть ханский дворец, не взяла с собой многого из личных вещей. Все принадлежащее ей имущество, в том числе деньги и драгоценности, перешли к наследнику Агалар-бека. Разумеется, Шамай-бике пыталась бороться за принадлежащее ей имущество. Имеются сведения, что она обращалась с прошением к управляющему ханством. Так, в Актах Кавказской археографической комиссии содержалась докладная записка от барона Врангеля к князю Барятинскому от ноября 1858 года, где говорилось о прошении вдовы генерал-майора Агалар-бека Казикумухского Шамай-бике к управляющему ханством[521]. В частности, Шамай-бике просила вернуть ей деньги и личные вещи, которые достались ей в наследство от отца и бабушки[522]. Учитывая, что составлялась опись имущества, которое должен был наследовать преемник Агалар-бека, Шамай-бике важно было убедить русские власти в правоте своих претензий на деньги и вещи.

В результате ее просьбы были удовлетворены, деньги и вещи ей возвращены, как не вызывающие сомнения в их происхождении[523].

Не осталась Шамай-бике и без социальной поддержки: ей и другим вдовам Агалар-бека Казикумухского были назначены из казны империи пожизненные пенсии. Так, в архивном документе имеется письмо председателя Кавказского комитета князя Орлова к наместнику кавказскому, князю Барятинскому от 9 декабря 1858 года за № 1825, где говорилось об оказании им помощи[524].

При этом отмечалось, что пенсия в размере шестьсот рублей серебром в год каждой должна была производиться за счет общественных доходов Закавказского края[525].

Кроме того, аналогичного содержания письмо было отправлено и министру финансов Российской империи, в котором говорилось о включении этих расходов в смету края до 1860 года включительно[526]. Разумеется, такое благосклонное отношение российских властей к вдовам Агалар-бека и материальная поддержка были связаны с лояльностью покойного к Российской империи.

Представляют интерес материалы, отражающие поддержку семьи генерал-майора Джамов-бека-Адиль Уцмиева, правителя Кайтага. После его смерти в центре внимания государства оказались вопросы социальной помощи его вдове Фатиме-бике и детям-сиротам. Учитывая, долгую и плодотворную службу генерал-майора Уцмиева, сам князь Барятинский ходатайствовал о назначении пенсии семье покойного. В частности, об этом князь писал в декабре 1858 года князю Орлову, председателю Кавказского комитета[527]. В письме особо подчеркивались заслуги генерал-майора Уцмиева перед Россией, которые до князя Барятинского были доведены в рапорте барона Врангеля[528]. Отдельным пунктом в письме стоял вопрос о сумме пенсии и условиях ее назначения.

В итоге вдове генерал-майора Джамов-бека-Адиль Уцмиева была назначена пенсия 860 рублей в год[529]. Деньги выделялись из 20 тысяч червонцев, которые в казне государства предназначались на ежегодные выплаты пенсий азиатам[530]. При этом было оговорено, что половина суммы предназначалась вдове, а другая половина шла детям до их совершеннолетия[531]. Кроме того, после нового замужества или по смерти вдовы пенсия не производилась[532].

Не только на семьи горских правителей распространялась социальная помощь царских властей, но и на ту часть населения, которая в период Кавказской войны открыто выступала на стороне русских. Надо справедливо заметить, что такого рода лояльность могла нередко стоить горцам жизни. Известно немало примеров, когда с изменниками жестоко расправлялись мюриды за пророссийские настроения.

В качестве примера можно привести случай Гасан Чуру-оглы, которого имам Шамиль казнил за то, что тот выступил на стороне русской армии, подтолкнув к мятежу население Ахты.

В 1848 году имам Шамиль подготовил военную операцию в Самурском округе против русской крепости у селения Ахты. На стороне Шамиля выступили хорошо организованные отряды из горных обществ[533], но имам был уверен, что его поддержат и жители селения Ахтов. Между тем, вопреки ожиданиям Шамиля, вместо поддержки ахтынцы во главе Гасан Чуру-оглы заняли сторону русских.

Такая лояльность Гасан Чуру-оглы не осталась незамеченной русскими властями, этому была дана соответствующая оценка. В архивном деле (РГИА) имеется письмо князя М. С. Воронцова, адресованное военному министру А. И. Чернышеву, где отмечалось, что нукер при Самурском окружном управлении, житель селения Ахтов, Гасан Чуру-оглы отличался особенной преданностью русским[534]. Будучи лояльным к русским, он открыто призвал актынцев, чтобы они бросили осаду и шли по домам[535].

Разумеется, такое предательство нукера Гасан Чуру-оглы имам Шамиль простить не мог, и расправа последовала незамедлительно. В том же письме М. С. Воронцова к А. И. Чернышеву сообщалось, что с Гасан Чуру-оглы поступили по шариату, по приказу имама Шамиля «за его поступок и была снята голова»[536].

Безусловно, российские власти не могли не оценить заслуги Гасан Чуру-оглы перед империей. Власти позаботились о его семье, вдова и дети не были брошены на произвол судьбы. На самом высоком уровне решались вопросы, связанные с социальной поддержкой семьи, о чем свидетельствуют материалы архивного дела «О назначении пенсии семейству казненного Шамилем Ахтынского жителя Гасан Чуру-оглы»[537]. Однако вопрос о назначении пенсии затянулся из‑за бюрократии.

Так, в письме князя Воронцова военному министру А. И. Чернышеву говорилось, что вдова, оставшаяся в бедном положении с шестью сыновьями, осталась «ненагражденной»[538]. Причину этого князь Воронцов объяснял тем, что местным начальством не было сделано формального предоставления правительству на семейство Гасана Чуру-оглы[539].

В конце концов семейству казненного Шамилем в 1848 году нукера Самурского окружного управления Гасан Чуру-оглы с одобрения со стороны императора Николая I была назначена пенсия, о чем в архивном деле имеется соответствующая запись[540].

В материалах имеется список членов семьи Гасана Чуру-оглы, которым полагалась пенсия[541]. Ниже представлена таблица.

В сфере внимания российских властей были и другие представители дагестанского общества, проявившие к ней особую лояльность.

В архивных материалах также имеются сведения о производстве в 1851 году пенсии семейству умершего Керим-хана Ширванского[542], о назначении в 1852 году пособия семейству находящегося в плену у горцев письмоводителя Хазринского участкового управления канцелярского служителя Юзбашева[543]. Учитывая лояльность Керим-хана Ширванского и Юзбашева к русским, правительство не оставило без поддержки их семьи, выплатив им соответствующее денежное пособие.

В частности, в 1857 году пенсия в размере 30 рублей серебром в год была назначена семье жителя Самурского округа Уста Сенда Сенд-оглы[544]. Деньги выделялись из 20 тысяч червонцев, которые ежегодно направлялись Кавказскому начальству для пенсии «азиятцам»[545].

После окончания военных действий социальная политика российских властей была сосредоточена на сохранении экономических привилегий дагестанской аристократии из числа бывших феодальных владетелей. Государство регулярно выплачивало им и их семьям денежные пособия и пожизненные пенсии[546], размер которых варьировался в зависимости от их нового статуса.

В период Кавказской войны в поле зрения русского правительства находились вопросы, связанные с государственной поддержкой вдов и сирот военных чинов, погибших во время службы на Кавказе. Согласно сведениям князя А. М. Дондукова-Корсакова, помощь вдовам осуществлялась как по инициативе официальных лиц, так и частных лиц[547]. Автор в своих воспоминаниях упоминал о том, что в 1848 году лично обращался с ходатайством к наместнику князю М. С. Воронцову о материальной поддержке вдовы штабс-капитана Апшеронского полка. Так как наместник в это время находился в Темир-Хан-Шуре, где был расположен Апшеронский полк, то ходатайство за короткие сроки было удовлетворено.

А. М. Дондуков-Корсаков сообщал, что князь М. С. Воронцов, принимая во внимание тяжелое положение вдовы, которая осталась без средств к существованию с двумя малолетними детьми, распорядился выдать ей щедрое денежное пособие[548].

Участие наместника в судьбе вдовы штабс-капитана на этом не закончилось. Благодаря его инициативе, а также супруге, княгине Е. К. Воронцовой, женщина была определена в Ставрополь, а ее дети устроены в учебные заведения[549]. Заметим, что особую роль здесь сыграла именно жена князя. По мнению А. М. Дондукова-Корсакова, благодаря княгине судьбы многих детей-сирот, чьи отцы погибли на Кавказе, не остались без внимания властей[550]. Учитывая, что княгиня была попечительницей женских учебных заведений на Кавказе, многие дочери русских офицеров получили возможность обучаться в гимназиях столичных кавказских городов.

А. М. Дондуков-Корсаков в своих воспоминаниях упоминал об Анне Ефимовне Клюгенау, супруге полковника командующего войсками в Темир-Хан-Шуре. По сведениям автора, она оказывала материальную помощь и содействие офицерам в Темир-Хан-Шуре, помогала семьям в случае гибели кормильцев, ухаживала за ранеными[551].

После завершения военных действий в 1860 году была образована Дагестанская область. На территории области было введено военно-народное управление с начальником из числа царских генералов. В ведении руководства были и вопросы, касающиеся социальной поддержки населения, в том числе и вдов.

Существенную социальную поддержку оказывали вдовам государственных чинов разного ранга, выплачивая им денежное содержание, а нередко и пожизненно обеспечивая земельными угодьями на Кавказе.

В архивных делах сохранилась переписка военной и гражданской администрации, касающаяся вопросов о выделении вдовам земельных наделов на Кавказе. Так, в архивных материалах (РГИА) содержатся сведения за 1873 год о предоставлении вдове надворного советника Смирновой в пожизненное пользование участка казенной земли в Кайтаго-Табасаранском округе в количестве 130 десятин 94 сажени[552]. Проживающая в Дербенте Дагестанской области, вдова обратилась к начальнику области с просьбой о пожаловании ей в потомственное владение небольшого участка казенной земли в Курчах Кайтаго-Табасаранского округа[553].

В своем ходатайстве вдова отмечала, что она осталась с двумя дочерями без средств к жизни и находится в крайне стесненном положении[554]. Она писала, что это стало следствием того, что она лишилась сына, служившего прапорщиком и погибшего от нападения горцев[555].

В письме начальнику Дагестанской области генерал-адъютанту князю Меликову за подписью начальника Кавказского областного управления содержалось ходатайство о возможном положительном решении вопроса вдовы Смирновой. Автор письма указывал на важные обстоятельства, которые следовало учесть. В частности, отмечалось, что вдова Смирнова содержала себя на незначительную пенсию, получаемую ей за службу мужа[556]. Кроме того, автор письма полагал, что просимый ею участок земли в Курчах не приносит казне никакого дохода, и следовало предоставить его ей в пожизненное пользование[557]. В итоге ходатайство вдовы Смирновой было удовлетворено. В выписке из журнала Кавказского комитета от 17 июля 1873 года отмечалось, что вдове Смирновой в пожизненное пользование без платы за это в доход казны предоставить земельный участок в Курчах[558].

Вместе с тем следует отметить, что при социальной поддержке царские власти исходили из конкретной ситуации, учитывая многие факторы и строго следуя законам Российской империи. Нередко ссылаясь на российские законы, ходатайство вдов военных чинов отклонялось.

В этом плане представляет интерес архивное дело вдовы генерала-лейтенанта Мадатова, из которого следует, что ходатайство вдовы Софьи Мадатовой о пожаловании ей участка земли на Кавказе за военные заслуги покойного мужа было отклонено[559]. Конечно, для отказов должны были быть формальные причины.

Так, в письме статс-секретаря Его Императорского Величества Н. Гулькевича к Софье Александровне Мадатовой говорилось о том, что просьбу о пожаловании ей участка земли на Кавказе удовлетворить в данное время невозможно[560]. Отказ объяснили тем, что свободные казенные земли на Кавказе в количестве 43 400 десятин всемилостиво были пожалованы лицам 1‑х и 2‑х разрядов[561]. Что касается лиц 3‑го разряда, то предполагалось, что они получат земли только в случае, если откроются на Кавказе еще свободные[562].

Как видно из документа, руководствуясь российским законодательством, социальную поддержку в первую очередь получали лица 1‑х и 2‑х разрядов, а затем по возможности удовлетворяли ходатайство лиц меньших разрядов, к каковым относился и покойный муж Софьи Мадатовой.

В этом же письме статс-секретарь Н. Гулькевич писал Мадатовой, что по мнению Комитета оказалось невозможным в тот момент удовлетворить ее ходатайство[563]. Приняв, однако, во внимание важные военные отличия, связанные с покойным супругом во время службы его за Кавказ, Комитет обещал при возможности удовлетворить ходатайство[564]. При этом особо подчеркивалось, что решение будет зависеть от усмотрения Его Высочества главнокомандующего Кавказской армией[565].

В итоге дело вдовы Софьи Мадатовой, начатое 7 марта 1873 года, через 20 дней было завершено, но положительного решения так и не получило.

Аналогично во всех кавказских губерниях имперскими властями оказывалась социальная поддержка семьям офицерских чинов, чьи мужья погибли на Кавказе. Об этом свидетельствуют архивные документы, содержащие многочисленные прошения от вдов.

В частности, имеются прошения от вдовы надворного советника Брискорн о назначении ей пособия за службу умершего за Кавказе отставного капитана Брискорна[566].

Прошение о назначении в 1845 году вдове убитого прапорщика князя Тагу Дзапшипа княгине Екатерине пенсии[567].

Прошение вдовы убитого кутаисского губернатора, генерал-лейтенанта князя Гагарина, которой в 1858 году была назначена пенсия в 3 тысячи рублей серебром в год[568].

Заметим, что все эти прошения были удовлетворены властями, несмотря на бюрократическую волокиту: многие ожидали положительного решения долгие годы.

Так, например, около восьми лет, судя по архивным материалам, рассматривалось прошение вдовы полковника княгини Софьи Челокаевой, по которому было вынесено положительное решение[569]. По архивным данным, Челокаевой было назначено два пансиона, один из которых – за службу мужа, второй определен из 2000 рублей серебром, производившихся покойному взамен доходов[570].

В другом архивном документе содержатся сведения, судя по которым вдове капитана Екатерине Геттинг не только было назначено единовременное пособие в размере 300 рублей серебром, но и назначена впоследствии пожизненная пенсия 350 рублей серебром в год. Кроме того, вдове выделялось в год 114 рублей серебром на квартиру и отопление[571].

В материалах архивного дела № 305 имеются сведения о том, что в 1862 году вдове бывшего владетеля Шекинской провинции генерал-майора Исмаила-хана Туте Ханум были выданы на три года из казны производимого ей содержания по 4500 рублей серебром[572]. Кроме того, в материалах дела имеется ходатайство об освобождении жены полковника Хана Садат Бегум от платежа в казну долга ее матери Тути Ханум и о возобновлении Садат Бегуме производившегося ее матери содержания по 1500 рублей серебром в год[573].

Данные архивные источники характеризуют специфику социальной поддержки семьям офицерских чинов, оставшимся без кормильца.

Социальная политика городских властей Дагестанской области была направлена на поддержку малоимущих, инвалидов, вдов и сирот. В городах социальное призрение этой группе осуществлялось с указания градоначальника г. Дербента, полицмейстера г. Темир-Хан-Шуры и военного начальника г. Порт-Петровска (с 1886 года полицмейстер. – О. М.)

Заметим, что с 1877 года в Российской империи повсеместно действовали новые правила оказания социальной помощи семьям военных чинов, которые были прописаны в указе Александра II «Временные правила о призрении семей запасных, призванных на действительную службу». На основе этих правил осуществлялась и социальная поддержка семей военных чинов и в Дагестанской области. Градоначальники ежегодно закладывали в смету расходы на социальную помощь вдовам и их семьям. Несмотря на нехватку денежных средств в бюджете города, выплата пособий вдовам проводилась.

Анализ социальных пособий вдов свидетельствует, что на рубеже XIX–XX веков сумма варьировалась от 15 до 40 рублей в зависимости от звания мужа. Лишь в начале XX века встречалась существенная разница в сумме денежного пособия, которое превышало 100 рублей.

Так, по сведениям Е. И. Козубского, в Дербенте в 1898 году городскими властями было выдано денежное пособие вдове Р. Свидинской в размере 20 рублей[574]. В 1899 году денежные пособия получили уже три женщины: вдова Хан-Пери в сумме 15 рублей, вдова штабс-капитана Газалова в сумме 25 рублей и вдова пристава Псалтырова в сумме 40 рублей[575]. Заметим, что вдове пристава Псалтырова в 1903 году было назначено пособие в сумме 120 рублей, которая значительно была выше предыдущей[576].

ГЛАВА 2

Женская военная повседневность и гендерный фактор в военно-политических событиях Кавказской войны 1817–1864 годов

Обыденность женского участия в оборонительных сражениях в Дагестане. Мотивы и формы участия дагестанок в политической жизни

В повседневной жизни в годы Кавказской войны обыденным явлением стало участие женщин в оборонительных сражениях. Отметим тот факт, что постоянного театра военных действий не было. Локальные военные столкновения между русскими войсками и горцами происходили на протяжении всего периода войны, а по мере продвижения русских войск в глубь Дагестана эпицентром сражений могла стать любая территория, население которой оказывало сопротивление.

Кавказская война не только изменила уклад жизни дагестанских народов, но и стала фактором небывалого подъема героизма и самопожертвования. По мнению участника Кавказской войны Р. А. Фадеева, на Кавказе русские встретили такое ожесточенное сопротивление, какое только можно себе представить: людей, природы, неприступных аулов[1]. В самые напряженные периоды на защиту своих аулов вставали все жители, способные держать в руках оружие, от малых детей до дряхлых стариков[2].

Учитывая, что многие авторы сами были непосредственными участниками описываемых сражений, они своими глазами наблюдали героизм и доблесть людей. Авторы стали свидетелями самоотверженности горских женщин, которые стояли насмерть, защищая свои аулы: Гимры, Ашильта, Аргвани, Ахульго, Телетля, Гергебиль, Хунзах, Салта, Чох, Гуниб и др.[3]

Женщина иначе воспринимала военную реальность, иначе ее переживала. По мнению Е. С. Сенявской, высший человеческий дух, который редко проявляется в мирной жизни, при чрезвычайных обстоятельствах становится массовым явлением[4]. В военное время поступки людей оцениваются «по завышенному нравственному критерию»[5]. Именно в этих экстремальных условиях проявляются все качества человека, хорошие и плохие.

К женщине это относится вдвойне: ей приходилось смотреть в глаза смерти, она не могла избежать потери близких людей, собственных детей. Все это стократно умножало психологическую напряженность.

Какими были моральные переживания женщин, чем они руководствовались, принимая те или иные решения, каковы были мотивы поведения и практики адаптации к военной повседневности?

Исследуя поведение человека на войне, Е. С. Сенявская полагала, что война накладывала особый отпечаток на людей, заставляя адаптироваться к экстремальным условиям[6]. Нередко женское поведение характеризовалось выраженностью маскулинных черт – бесстрашием и воинственностью.

Женская маскулинность имела давнюю историко-этнографическую и культовую основу, являясь реликтом эпохи матриархата, отголоски которого по сей день сохраняются в культуре и быту дагестанских народов[7]. Исторические корни воинственности женщин-горянок некоторые авторы связывали с легендами об амазонках, некогда живших на Кавказе.

Следы женского культа, обнаруженные в разных частях Западного и Центрального Дагестана, свидетельствуют о преимущественном положение женщины в обществе. В частности, В. И. Марковин, исследуя культовую пластику Кавказа, обнаружил следы поклонения божествам-женщинам возле аварских селений Карата, Арчо, Гергебиль[8]. О существовании культа женщины свидетельствуют раскопки кургана Катарагач-тап недалеко от Дербента, Шаракунского поселения вблизи Касумкента, поселения Великент, Джемикент и др.[9]

М. О. Косвен, ссылаясь на данные исследователей, полагал, что в далеком прошлом у некоторых народов Северного Кавказа была широко распространена женская субкультура амазонок[10]. Исследовав быт, социальный строй и духовную культуру кубачинцев, этнограф-кавказовед Е. М. Шиллинг отмечал существование в давние времена сугубо женских сообществ – юсбала-кал («девичьи дома») и хунала-кал («женские дома»)[11]. По мнению Ю. Ю. Карпова, видоизменившись в течение длительного времени, эти женские сообщества олицетворяли собой субкультуру женщин-воительниц, предания о которых сохранились и поныне в духовной культуре кубачинцев[12].

С другой стороны, у дагестанских женщин, в силу частых войн, постоянной внешней угрозы, выработались прекрасные боевые навыки. В истории дагестанского народа имеется немало примеров, когда женщины с оружием в руках вставали на защиту родной земли. В многочисленных легендах и преданиях содержатся сведения о дагестанках, принимавших участие в борьбе против завоевателей: полчищ монголо-татар, Тамерлана, Надир-шаха и др.

Яркий след в памяти дагестанских народов оставила юная защитница Парту Патимат из лакского селения Кули. Согласно преданиям, героиня, надев доспехи своего погибшего брата, мстит Тамерлану. Парту Патимат своим примером не только вдохновила на борьбу против завоевателя, но и возглавила отряд мужчин-воинов. В народном историческом эпосе показано, как в итоге решающего сражения войско Тамерлана потерпело поражение[13] от бойцов под предводительством Парту Патимат. За бесстрашие ее прозвали дагестанской Жанной д’Арк.

Память о ней до сих пор жива, а место ее захоронения, получившее название Партувалу, в наши дни стало местом паломничества. Легендарной Парту Патимат посвятил свою поэму дагестанский поэт Расул Гамзатов.

Женщины-горянки отличились и во время нашествия на Дагестан полчищ иранского тирана Надир-шаха. Так, во время кровопролитного сражения с Надир-шахом в сентябре 1741 года рядом со своими мужьями и сыновьями стояли женщины аулов Мегеб, Обох, Согратль, Кумух. По имеющимся сведениям, женщины, надев на себя мужскую одежду, вступали в бой с неприятелем[14].

Как писал дагестанский историк-востоковед Н. А. Сотавов, исход андаляльских сражений определил провал кампании Надир-шаха в Дагестане[15]. Не увенчались успехом и дальнейшие попытки шаха взять реванш в 1742–1745 годы. Ему было оказано жестокое сопротивление населения в Табасаране, Кайтаге, Дербенте. Так, среди защитников селения Калакорейш было много женщин, которые убивали себя и своих детей, лишь бы не попасть в плен к иранцам[16].

Не вызывает сомнения, что патриотически настроенные дагестанки внесли свою лепту в эту победу над Надир-шахом. Именно женщины – матери, сестры и дочери – являлись нравственным примером.

Несмотря на примеры участия женщин в военных действиях, это не было обычным явлением для традиционного общества.

Исследователи отмечают неоднозначное отношение общества к участию женщин в военных событиях. По мнению Е. С. Сенявской, женщина с оружием в руках всегда порождала массу легенд, слухов и домыслов[17].

Что же побуждало женщин взяться за оружие? Природа женского патриотизма в условиях экстремальности естественна. Исследователями отмечается, что жестокая необходимость толкает женщин на этот шаг[18].

Что касается Кавказской войны, здесь обращает на себя внимание тот факт, что в наступательных военных операциях горцев женщины не участвовали. Как правило, женщин можно было встретить на оборонительных рубежах, на подступах к аулам. По имеющимся сведениям, женщины во время обороны аула не только оказывали вспомогательную помощь, поднося ядра и камни, но и сражались наравне с мужчинами, морально воздействуя на них[19]. В условиях осады аула боеспособная женщина становилась дополнительным шансом для спасения жизни всех, кто оказывался во вражеском кольце. Хотя женщины и не могли полноценно заменить воина-мужчину, но две-три горянки уже становились силой, и с нею врагам все же приходилось считаться.

По имеющимся сведениям, чтобы захватить самый маленький аул, русским приходилось потратить на это несколько месяцев[20]. Очевидцы военных сражений обращали внимание, что благодаря своему расположению аул становился неприступной крепостью[21]. Выбирая место для поселения, люди руководствовались прежде всего перспективой безопасности и обороноспособности. Отмечая трудности, связанные с покорением горных аулов, Р. А. Фадеев писал, что каждый дагестанский аул приходилось брать штурмом[22]. Русские солдаты, непривычные к горной местности, должны были под градом пуль и камней взбираться вверх по отвесной скале[23].

Несмотря на мужество и стойкость, которые женщины проявляли в осажденных неприятелем аулах, им сложнее было пережить войну психологически. Эмоциональные переживания женщин и их страхи во время карательных операций противника переданы авторами, многие из которых сами были очевидцами тех событий.

Описывая наступление русских войск на горные аулы, Дж. Баддели отмечал, что русские совершали набеги на аулы ночью[24]. По мнению автора, у застигнутых врасплох женщин и детей не оставалось никакой возможности спастись[25]. А ужасы, творившиеся под покровом ночи в домах жителей аула, по замечанию Баддели, не поддавались описанию[26].

Очевидно, что во время карательных экспедиций военные применяли самые изощренные методы покорения, не щадя женщин и детей. Несмотря на все страдания в осажденных аулах, женщины и дети наравне с мужчинами стойко переносили все тяготы осадного периода, до последнего не покидали своих домов. Как только они понимали, что избежать покорения аула не удастся, то были вынуждены, бросив все нажитое, уйти в более безопасное место.

Такое поведение Р. А. Фадеев объяснял тем, что люди, понимая, что главная цель похода – разорение, всегда до последнего защищали свое имущество[27].

Так, отмечая ожесточенное сопротивление жителей селения Чири-Юрт, где находился со своими мюридами Кази-мулла, генерал Вельяминов писал, что они не покидали своих домов[28]. В своем письме от 21 октября 1831 года барону Розену он сообщал, что мятежники, будучи уверенными, что русские не овладеют Чири-Юртом, не вывезли ни семейств, ни имущества[29]. По сведениям генерала Вельяминова, только услыша первые пушечные выстрелы, они стали «отправлять оныя»[30].

Уйти из осажденного аула получалось не у всех. В первую очередь самой уязвимой категорией были женщины и дети, которым редко удавалось избежать плена. Так, генерал Вельяминов писал барону Розену, что после покорения Чири-Юрта были взяты в плен 482 человека, разного пола и возраста[31]. Но большая часть из них были женщины и дети[32].

В итоге после пережитых тягот осады женщинам предстояло пройти еще и через моральные и физические трудности жизни в русском плену.

В истории каждого дагестанского аула, прошедшего через кровавую драму Кавказской войны, оставили свой след женщины-горянки. Так, по замечанию участника военных сражений Д. И. Романовского, дагестанские женщины редко сдавались в плен, до последнего оказывали сопротивление[33]. По сведениям автора, можно было наблюдать картину, как отчаявшиеся женщины в последнем порыве бросались на неприятеля с пистолетами или кинжалами[34].

Английский кавказовед Дж. Баддели, отмечая множество интереснейших фактов героической борьбы горцев за свою землю, сострадал и сопереживал им. Особенно выделял автор среди защитников осажденного аула женщин, которые ничем не уступали мужчинам, а нередко в своей решительности превосходили их[35].

Другой участник военных действий Л. И. Богуславский также отмечал, что горцы сражались с необыкновенным ожесточением[36]. По мнению автора, они предпочитали погибнуть под завалами саклей, но никогда не оставляли своих аулов[37]. Автор обратил внимание на поведение женщин в осажденном ауле: одни из них, переодевшись в мужскую одежду, сражались на подступах к аулу, а другие выводили маленьких детей под обстрел русских орудий[38]. Богуславский полагал, что таким экстремальным способом женщины удерживали более робких мужчин от желания бежать[39].

Одно из самых кровопролитных сражений Кавказской войны, в котором отличились женщины-горянки, – это оборона Ахульго в 1839 году. Для русских властей, в том числе и самого императора Николая I, взятие Ахульго было принципиальным вопросом. Об этом особо отмечалось в письме императора к генералу Е. А. Головину. Отмечая важность этой военной операции для русских, император подчеркивал, что без покорения и усмирения Горного Дагестана ни покоя, ни верного владычества достичь на Кавказе невозможно[40].

Генерал Головин сообщал военному министру генерал-адъютанту Чернышеву, что Ахульго непременно должен быть взят или приступом, или продолжительным «тесным обложением»[41]. В письме особо подчеркивалось, что взять Ахульго необходимо любой ценой, что в итоге должно окупиться взятием самого Шамиля[42].

Военная операция тщательно готовилась под командованием генерал-лейтенанта П. Х. Граббе. Военный историк, участник военной кампании 1839 года, Д. А. Милютин также отмечал необходимость покорения Ахульго любыми средствами[43]. По его мнению, чтобы достигнуть окончательной победы, нужно было нанести сокрушительный удар горцам повсеместно, не страшась неминуемых кровопролитных встреч[44].

На пути к Ахульго стояли небольшие горные аулы Аргвани, Ашильта, которые самоотверженно оборонялись, несмотря на неравные силы. Во время атаки русских войск все жители аула, от детей до стариков, выходили на защиту селения. Особенно выделялись женщины, которые, оказывая сопротивление неприятелю, ничем не уступали своим мужьям и братьям.

По мнению Милютина, успех всей военной экспедиции зависел от взятия укрепленного аула Аргвани[45]. Отмечая его неприступность, генерал подчеркивал, что каждая сакля могла служить блокгаузом, а каждый квартал – цитаделью[46]. Оказав трехдневное сопротивление русским, аул Аргвани пал, более 500 жителей аула погибли под развалинами, большая часть из них были беззащитные женщины и дети[47].

Такая же страшная участь была уготована аулу Ашильта, который был практически стерт с лица земли. В источниках имеются сведения о трагической судьбе ашильтинцев, о мужестве и стойкости доведенных до отчаяния женщин. О защитниках аула Ашильта оставил свои воспоминания участник штурма, адъютант генерала П. Х. Граббе Я. И. Костенецкий[48]. Среди его воспоминаний есть интересный сюжет о юной девушке.

Вы знаете, чего нам стоило овладеть каждой террасой, – писал автор, – и когда мы поднялись уже почти до середины, вдруг в стороне, между густым виноградником мелькнула какая-то странная фигура. Я бросился туда – и что же вижу! Молоденькая, прелестной наружности девушка, как безумная стояла и держала на плечах своих окровавленный труп юноши. Едва увидела меня, она выхватила кинжал и стала в своем грозном положении <…> Я посмотрел вниз и увидел, что несколько солдат напали на девушку, вышедшею на чистое место. Она придерживала одной рукой труп, другой с остервенением защищалась <…>. Труп все ниже и ниже, она ловит его руками, но тщетно <…> вот он на краю пропасти, вот полетел в бездну, и несчастная туда же за ним бросилась <…>. Она схватила его в воздухе и навеки скрылась с ним на дне пропасти[49].

Трагедия покоренного Ашильта как свидетельство жестокости по отношению к беззащитным женщинам и детям нашла отражение в работе дагестанского историка Г.‑А. Д. Даниялова. По сведениям автора, узкие улицы и сакли аула были завалены трупами, среди которых было немало женщин и детей[50]. Автор полагал, что многие доведенные до отчаяния женщины совершили самоубийство: от безысходности шли на самый крайний шаг, предпочитая мучительную смерть позорному плену[51].

Мало кому из женщин Ашильта удалось избежать плена. По сведениям Дж. Баддели, из всего аула в живых осталось лишь 78 человек, которые были взяты в плен[52], среди них большинство составляли женщины и дети.

Уйти из Ашильта удалось лишь имаму Шамилю и немногим мюридам с их семьями. Их путь лежал в Ахульго. По сведениям Дж. Баддели, после падения Ашильта имам стал усиленно укреплять аул Ахульго, который должен было стать его убежищем[53]. Автор полагал, что это место Шамиль считал безопасным, с ним находились его жены и дети, а русские были еще далеко[54].

Героическая оборона аула Ахульго в 1839 году – одно из наиболее трагических событий в истории Кавказской войны. По разным источникам, на защиту нового оплота мюридов встало от 1000 до 5000 человек. Согласно сведениям современного дагестанского историка Ш. М. Казиева, обороняли Ахульго около 5000 воинов. Очевидно, что среди защитников Ахульго были жители близлежащих хуторов и соседних аулов, так как в самом ауле такого числа не могло быть. В историческом очерке об имаме Шамиле Н. Кровяков приводил гораздо более скромную цифру, полагая, что «защитников Ахульго было немногим более тысячи человек»[55]. Заметим, что среди них было много переодетых женщин[56]. Не без основания можно полагать, что это был один из примеров массового участия дагестанских женщин в оборонительных сражениях.

Мужество женщин, доведенных до отчаяния, их самоотверженность на пути к неминуемой смерти не оставляли равнодушными даже неприятеля. Так, например, в своем письме от 24 августа 1839 года к наместнику Кавказа Ф. А. Головину командующий войсками Граббе докладывал, что во время ужасного боя в Ахульго самое деятельное участие принимали женщины с оружием в руках[57]. Отмечая храбрость женщин, генерал писал, что матери с детьми бросались в реку, чтобы только не попасть в плен[58]. По сведениям Граббе, под развалинами саклей оказались погребены живыми целые семьи, которые не сдались в плен[59].

Поведение женщин во время штурма Ахульго не оставило равнодушным генерала Д. А. Милютина. Генерал писал об отчаянии горцев, которые, предвидя свою неминуемую гибель, не сдавались неприятелю, защищались до последнего[60]. По сведениям автора, даже женщины с детьми, взяв в руки камни или кинжалы, бросались на штыки русских, а если не было другого выхода, то и в пропасть[61].

В состоянии сильного психологического стресса, вызванного эмоциональным напряжением экстремальной обстановки, формировались девиантные модели поведения матерей (в том числе связанные с детоубийством).

Аул Ахульго пал спустя три месяца ожесточенной осады, что стало переломным моментом в войне. Но и после падения Ахульго бои не прекращались еще больше недели. В разваленных саклях находились изможденные люди, из последних сил пытавшиеся оказать сопротивление врагу.

В покоренном Ахульго практически не осталось жителей. По описанию Дж. Баддели, скала на подступах к аулу была усеяна телами погибших и раненых, а среди выживших было несколько голодных женщин и детей[62]. Но даже здесь оставшиеся в живых демонстрировали бесстрашие и непреклонную волю. По сведениям автора, 900 жителей Ахульго были взяты русскими в плен, преимущественно истощенные или раненые женщины, дети и старики[63]. Отчаявшиеся люди, предпочитая смерть позорному плену, выхватывали штыки у своих стражей и бросались на них[64]. Плач и крики детей и женщин, физические страдания раненых и больных довершали страшную картину покоренного Ахульго[65].

Объяснение такому отчаянию мы находим у очевидца событий Мухаммед-Тахира из Караха. Автор полагал, что люди не берегли жизнь, не цеплялись за нее, так как она потеряла для них смысл[66]. Он считал, что люди не избегали смерти, а, наоборот, искали ее, видя в ней высшее благо, окончание всех мук[67].

Среди многочисленных жертв аула Ахульго оказалась и семья имама Шамиля – жена Джавгарат и грудной сын. Они находились в осажденном ауле до последних минут жизни. Моральные и физические страдания, которые пришлось пережить Джавгарат и ее ребенку во время штурма Ахульго, Мухаммед-Тахир описал в книге. По сведениям автора, Джавгарат была тяжело ранена в голову и после трехдневных мучений, без воды и еды, она умерла[68]. Грудной ребенок пережил ее на несколько дней, находясь голодным рядом с мертвой матерью. Описывая последние дни жизни ребенка, Мухаммед-Тахир писал, что он, не понимая, что мать мертва, то жадно присасывался к холодной груди материнского трупа, то нарушал тишину своим криком[69].

По сведениям очевидца Гаджи-Али, после покорения Ахульго русскими Шамиль со своим семейством и семью приверженцами бежал ночью в Шубут[70]. В это время русские, получив в добычу всю казну Шамиля, а также захватив пленников, возвратились через Чиркей в Шуру[71].

Трагическая оборона Ахульго нашла отражение в поэме дагестанского поэта Расула Гамзатова «Сказание об Ахульго», где она передана через образы женщины и ребенка: «Ахульго, бесстрашный образ твой – Это образ женщины суровой <…> Ахульго, бесстрашный образ твой – Это образ гордого ребенка»[72].

Яркой иллюстрацией упорной и героической борьбы защитников Ахульго стала картина русского художника-баталиста Франца Рубо «Штурм аула Ахульго». В одном из фрагментов картины символами этой борьбы неслучайно выступают женщины – защитницы Ахульго.

В песенном фольклоре запечатлен подвиг защитницы Ахульго ашильтинки Ханзадай, которую в народе прозвали – кавказская львица. Она мстила за смерть своего мужа Нурмагомеда и героически погибла на поле боя.

Подобным же образом защищали аулы женщины Гимры, Телетля, Гергебиля, Хунзаха, Салта, Чоха, Гуниба и др.

Ярким примером мужества и стойкости дагестанских женщин стала защита аулов Гергебиля и Салта в 1847–1848 годах, которые стали оплотом власти Шамиля. Описывая осаду аула Гергебиль в 1847 году, Джон Баддели писал, что аул был прекрасно защищен и самой природой, и людьми[73]. По сведениям автора, внутри аула были построены баррикады, вырыты окопы и внутренние переходы, а плоские крыши своих домов находчивые жители еще до штурма заменили хворостом, густо пересыпанным землей[74]. По мнению автора, в результате такой подготовки каждый дом в Гергебиле для русских войск оказался смертельной ловушкой[75].

Русское командование предпринимало две попытки штурма аула, которые закончились неудачей. По сведениям М. Н. Покровского, первый штурм Гергебиля стоил русской армии тяжелых человеческих потерь[76]. Вторая осада Гергебиля в 1848 году была более успешной и подступы к аулу были разрушены, но, несмотря на это, удержать аул за собой русским так и не удалось[77].

По мнению некоторых исследователей, одной из причин, по которой русские не стали удерживать Гергебиль, была начавшаяся в ауле холера, вынудившая жителей покинуть свое неприступное гнездо после двадцатитрехдневной осады[78]. А безлюдный аул удерживать, безусловно, не имело смысла.

Много сил было потрачено в 1847 году русскими и на захват аула Салта: на протяжении 2,5 месяца шла оборона, которую стойко держали муртазигеты (постоянное войско Шамиля). На помощь им вышло все население, включая седобородых стариков, женщин и детей. Отмечая мужество жителей Салта, генерал М. С. Воронцов писал в своих мемуарах, что за весь его долголетний военный опыт ему редко встречались такие стойкие и храбрые люди, как в гарнизоне Салты[79].

Как следует из материала, в 1848 году аул Салта пал, не выдержав длительной осады. От аула, в котором горцы видели надежный оплот своей независимости, не осталось камня на камне, там, где прежде возвышалось укрепление, были руины. По имеющимся сведениям, смогли покинуть Салта порядка 400–500 человек. Безусловно, среди погибших было большое число женщин и детей, тех, кто не смог покинуть аул до начала штурма.

Примером героического сопротивления горцев стал последний оплот Шамиля – высокогорный аул Гуниб. По сведениям Гаджи-Али, на съезде в Гиничутле имам Шамиль, опасаясь предательства, заставил наибов и других влиятельных лиц покляться на Коране, что они до последнего вздоха будут сражаться с русскими[80]. Кроме того, по сведениям Абдурахмана-ал-Газикумухи[81] и А. А. Руновского[82], наибы произнесли и кебинную клятву, нарушив которую они обязаны будут развестись со своими женами.

С июля по август 1859 года Гуниб готовился к обороне, укрепляя по приказу Шамиля слабые места, исправляя завалы[83]. По сведениям Гаджи-Али, жители из близлежащих аулов Ругуджа, Хиндах, Кудали приносили в Гуниб продукты питания, особенно соль, которой не было у гунибцев[84]. После начала блокады Гуниба войсками генерала А. И. Барятинского помощь от жителей прекратилась[85].

Что касается человеческих ресурсов, по некоторым сведениям, защитников Гуниба было от 200 до 300 человек[86].

В августе 1859 года вместе со своими мужьями оборону против 40-тысячной армии генерала А. И. Барятинского держали и женщины Гуниба. Отмечая участие женщин в защите Гуниба, современники писали, что женщины всех близлежащих аулов помогали мюридам, чем могли. Так, находящийся на месте обороны секретарь Шамиля Абдурахман отмечал, что по причине отсутствия у защитников артиллерии на головы русских сыпался град камней, которые в большом количестве подносили женщины и дети[87]. При этом автор подчеркивал в своих воспоминаниях, что для женщин такая помощь не была в тягость. Наоборот, помогая мюридам, они участвовали в джихаде[88].

Во время наступления русских войск на Гуниб погибло, по сведениям Дж. Баддели, 300 женщин, которые, пытаясь сдержать натиск Апшеронского полка, ничем не уступали своим мужьям и братьям, сражаясь так же яростно[89].

По сведениям Л. А. Богуславского, только в одном коротком бою с апшеронцами погибли три женщины, а семеро были взяты в плен, несмотря на ожесточенное сопротивление[90].

Н. А. Волконский, непосредственный участник сражения, в своих воспоминаниях о повседневных военных реалиях Гуниба так описывал один из рукопашных боев:

уже сцепились не только оружием, но и просто голыми руками со своими врагами <…> озлобленно дерутся остальные горцы, в особенности трое из них: как фурии, как бешеные кошки кидаются они в лицо солдатам. Физиономии их искривлены, сухие пальцы хватают лезвие подставленного им штыка, и в то же время левая рука заносит кинжал над солдатом, одежда их в беспорядке, волосы открыты, рассыпались по плечам, груди обнажены[91].

Конечно, приведенный пример не был единичным, многие женщины, находясь до последнего рядом со своими мужьями и сыновьями, защищали так же неистово Гуниб[92]. Среди защитников Гуниба находилась семья имама Шамиля: две его жены Шуанет и Зайдат, дочери Нафисат, Патимат, Баху-Меседу, Саидат, Нажават, невестки Каримат и Аминат, которые по мере возможности участвовали в боевых сражениях[93].

В преданиях и песенном фольклоре аварского народа хранится память о двух слепых сестрах – близнецах Джавгар и Меседу, которые обороняли Гуниб. По сведениям Б. И. Гаджиева, маленькие дети подносили им камни, которые слепые девушки наугад швыряли в наступающих солдат[94]. Обе сестры погибли, защищая свой родной аул. По сведениям русского офицера Н. Н. Стреллока, даже в покоренном Гунибе женщины сбрасывали на головы идущих по узким улочкам солдат камни, раня многих из них[95]. При этом автор описывает реакцию женщин, жен и сестер мюридов, когда те узнали, что Гуниб пал: они рыдали и рвали на себе волосы, ругая солдат[96]. Конечно, сознавать, что Гуниб пал и погибли их близкие люди, для женщин было невыносимо. До последнего у них была надежда, что все закончится победой мюридов.

По мнению дагестанского историка П. И. Тахнаевой, единственным выходом для русских был штурм Гуниба, так как имам игнорировал ультиматум главнокомандующего, выдвинув свое встречное, заведомо невыполнимое условие – предоставить ему еще один месяц пребывания в Гунибе[97].

Одним из инициаторов мирного исхода событий был шейх Саййд Джамалудин ал-Хусайни. Среди доводов, которые, по мнению шейха, должны были заставить Шамиля покориться главнокомандующему, главный – это спасение женщин и детей, находившихся в осажденном Гунибе[98]. Шейх Саййд Джамалудин ал-Хусайни полагал, что Шамиль должен был сжалиться над ними[99].

Согласно бытующей по сей день точке зрения, Шамиль добровольно решил сдаться, приняв условие главнокомандующего князя Барятинского[100]. Среди причин, заставивших его пойти на такой компромисс, одни авторы объясняли это нежеланием населения Гуниба сражаться[101], а другие – заботой о женщинах, которых Шамиль не хотел подвергать опасности[102].

По мнению Дж. Баддели, это решение далось Шамилю непросто. Автор полагал, что Шамиль сражался бы с врагами до конца и погиб бы, как первый имам Кази-мулла в Гимрах, если бы был один, но, не желая ставить под удар людей[103], если начнется настоящий штурм, имам и решил сдаться[104]. Кроме того, Шамиль до последнего надеялся, что после выхода его из Гуниба к князю Барятинскому он получит возможность уйти из Дагестана, но этого не произошло. Как мы уже отмечали выше, более 300 женщин погибли при осаде Гуниба, став жертвами атаки Апшеронского полка[105].

Представляет интерес мнение Дж. Баддели о «гуманизации» методов покорения аулов в бытность генерала А. И. Барятинского.

В чем же выражалась «гуманизация» А. И. Барятинского? Так, по мнению Дж. Баддели, несмотря на ночной обстрел, люди, разбуженные выстрелами, имели шанс спастись[106]. Автор полагал такую тактику русских самой честной и открытой[107]. Кроме того, такие «гуманные» методы сокращали число жертв, особенно женщин, детей и стариков[108]. В то же время автор не отрицал, что сакли жителей, оказывающих сопротивление, обстреливались артиллерией или брались штурмом[109].

Такие методы покорения сложно назвать гуманными. Налицо попытка сгладить реальные масштабы уничтожения аулов и их жителей, которые на протяжении долгих месяцев осады оказывали ожесточенное сопротивление. Особенно цинично это звучит по отношению к беззащитным женщинам и детям, погибавшим в горящих осажденных аулах, откуда живыми выйти было практически невозможно.

Как же общество воспринимало участие женщин в оборонительных сражениях? В традиционном дагестанском обществе не приветствовалось нетипичное поведение женщины. Но война ломала сложившиеся стереотипы. В осажденных неприятелем аулах мужчины положительно относились к женщинам, активно участвовавшим в оборонительных сражениях. Характер Кавказской войны способствовал формированию у женщин комплекса особых ментальных характеристик, ярко выраженных маскулинных черт. Одним из таких проявлений, отражающих эмансипацию женщин, стал феномен женского переодевания.

На эмансипацию женщин оказал влияние и изданный в 1845 году Шамилем низам, который обязывал женщину брать в руки оружие. Пойти на столь радикальные меры Шамиля вынуждали объективные причины, обусловленные демографической ситуацией в имамате. Современники отмечали, что потери горцев были большими, в ходе кровопролитных сражений нередко целые аулы исчезали с лица земли[110].

В результате имело место повсеместное катастрофическое сокращение мужского населения. Безусловно, выходом из сложившейся ситуации и было принятие столь радикального низама Шамиля, дающего женщине право взять в руки оружие. Воспользовавшись этим низамом, многие горянки вставали на места убитых мужей, братьев и сыновей.

Оценив этот патриотический порыв, Шамиль заметил, что на поле сражения женщины редко уступают мужчинам, а иногда и превосходят их. Более того, переодетых в мужскую одежду женщин Шамиль использовал во время переговоров с русскими. Так, в воспоминаниях современников имеются сведения о переговорах имама Шамиля с генералом Пулло во время обороны Ахульго, на которые имамом были взяты переодетые в мужское одеяние женщины. Мухаммед-Тахир из Караха писал, что на переговоры с русским генералом Шамиль взял с собой переодетых в мужской костюм вооруженных женщин[111].

По сведениям автора, реакция на таких «воинов» со стороны противника была ожидаемой. Русских удивило количество безволосых пожилых мужчин. «Почему они не носят чалмы по примеру своих волосатых и бородатых товарищей?» – спросил генерал Пулло. Мюриды же ответили: «Мы обращаем внимание на сердце верующих, а не на наружность»[112].

Об участии вооруженных женщин в оборонительных сражениях упоминали многие очевидцы военных событий. По сведениям М. Н. Чичаговой, женщины, переодетые в мужские платья, упорно сражались на передовых позициях, не уступая в героизме мужчинам[113].

Так, по сведениям С. Н. Шульгина, среди защитников Гуниба нередко встречались переодетые в мужскую одежду и вооруженные женщины[114]. Автор, ссылаясь на Сейида Абдурахима, одного из сподвижников имама Шамиля, особо выделял среди защитников Гуниба женщину по имени Зайнаб, татку по национальности: она была переодета в мужское одеяние, вооружена и постоянно находилась на переднем крае[115]. По мнению С. Н. Шульгина, Зайнаб, ходившая по улицам аула с обнаженной шашкой, тем самым настраивала мужчин на бой с неприятелем[116].

Безусловно, видя такое воинственное поведение женщины, мужчины психологически настраивались на сражение. Они не могли допустить, чтобы инициатива патриотического порыва оставалась у женщины.

По мнению С. Н. Шульгина, защита Гуниба являлась не первым боевым крещением Зайнаб. Со слов Сейида Абдурахима, она прославилась еще во время обороны Ахульго[117]. Надо заметить, что между этими сражениями прошло двадцать лет (Ахульго – 1839 год), и данный факт вызывает все же сомнение. Вероятно, Сейид Абдурахим мог ошибиться в названии аула, который Зайнаб защищала.

Неизбежно возникает вопрос об отношении мужского сообщества к воинственному поведению женщин. По оценкам С. Н. Шульгина, патриотический порыв женщины с оружием в руках способствовал поднятию морального духа защитников последнего оплота мюридизма – Гуниба[118] и воспринимался мужчинами-мюридами положительно.

В свете сказанного представляет интерес сюжет, описанный в работе «Сабли рая» английской писательницы Лесли Бланч. По сведениям автора, во время пребывания в Санкт-Петербурге на Шамиля оказал сильное впечатление балет об амазонках. По мнению автора, амазонки напоминали ему женщин, защищавших Ахульго, Паху-бике, выступившую против него в Хунзахе с мечом в руках[119]. На вопрос: «Как сражались амазонки на сцене?» – Шамиль ответил с иронией: «Если бы был у меня полк таких амазонок, Гуниб не пал бы». Эти слова Шамиля, безусловно, выражают отношение его к женщинам, гордость за них, признание их заслуг перед имаматом.

Женщины в осажденных аулах являлись важным психологическим фактором усиления морального духа мужчин. Нередкими были случаи, когда женщины своим мужественным поведением воздействовали на мужчин, проявлявших нерешительность и малодушие.

Так, аварская ханша Паху-бике в 1830 году не испугалась открыто выступить против мюридов Гази-Магомеда. Мало того, увидев нерешительность мужчин Хунзаха, она с пламенной, гневной речью обратилась к ним, обвинив их в трусости[120]. Посчитав, что они недостойны носить оружие, Паху-бике предложила им отдать оружие женщинам, а самим спрятаться за их юбками[121]. После такого поступка ханша Паху-бике еще более возвысилась в глазах хунзахской общественности.

Весьма показательно поведение женщин при штурме аула Ахульго, когда они заставили мюридов, пытавшихся бежать, продолжать оборону аула, что, по мнению многих авторов, дало мюридам новый заряд энергии и уверенности[122]. По мнению М. Н. Чичаговой, именно мужественное поведение женщин Ахульго, бросившихся навстречу русским, которые ворвались на передовую часть укреплений, остановило мюридов, готовых было бежать[123].

Женщины находили и другие психологические формы воздействия на защитников аулов. Девушки из чеченского селения Дади-юрт – Дади Айбики и Амаран Заза – показали еще один яркий пример эмоционального воздействия на мужчин. По сведениям Д. Ходжаева, в начале Кавказской войны, в 1819 году, они вместе с другими девушками аула Дади-юрт вдохновляли защитников селения, играя на медной чаре и исполняя песни на площади перед мечетью[124].

Заметим, что чеченское селение Дади-юрт стало примером героического сопротивления народа, неиссякаемого героизма и стойкости женщин, проявивших себя во время обороны села. В 1819 году генерал А. П. Ермолов решил жестоко покарать богатейший чеченский аул Дади-юрт. Оказывая вооруженное сопротивление генералу, на защиту своей земли встали все жители аула Дади-юрт, как мужчины, так и женщины. Наставляя своих сыновей на подвиг, матери грозились проклясть их, если те проявят трусость. В воспоминаниях Ермолова нашли отражение трагические события тех дней. Так, отмечая многочисленные примеры героического поведения, генерал в своих записках вспоминал, что мужья умерщвляли своих жен, чтобы те не достались противнику.

По имеющимся сведениям, из аула Дади-юрт были взяты в плен 140 женщин и детей, они единственные, кто остался в живых. Всех женщин-пленниц солдаты забрали с собой. По сведениям генерала Ермолова, во время переправы через бурную реку Терек 46 девушек бросились в реку и погибли. Генерал понимал, что таким экстремальным поступком отчаявшиеся девушки, избежали надругательства в плену.

Чеченские женщины отличились и летом 1840 года, во время сражения между чеченским отрядом русской армии генерал-лейтенанта А. В. Галафеева и горцами наиба Ахберды Магомы у реки Валерик. По сведениям Д. Хожаева, вооруженные женщины и девушки становились на место убитых мужчин, отстаивая свою землю от неприятеля[125]. Кроме того, автор отмечал, что летом 1842 года в местности между Белгатоем и Дарго произошел бой, в котором принимали участие и чеченские женщины, нападая с кинжалами на солдат и даже забирая в плен целые подразделения[126].

Конечно, это не было массовым явлением. Физически слабые женщины редко одерживали победу над вооруженными, хорошо подготовленными солдатами. Чаще всего в жестоких условиях войны, во время карательных операций именно среди женщин были наиболее многочисленные жертвы.

Несмотря на то что в начальный период Кавказской войны жестокость по отношению к мирному населению была обычным явлением, это встречало осуждение. В том числе на самом высоком уровне российской власти старались это если не пресечь, то осудить. Представляет интерес резолюция императора Александра I к генералу А. П. Ермолову. Получив ходатайство генерала о награждении генерал-майора Власова и полковника Бековича-Черкасского, которые особо отличились во время боевых операций, император подчеркнул, что они проявили себя при уничтожении населения[127]. Император обратил внимание генерала А. П. Ермолова, что военная храбрость уважается, когда она употребляется против вооруженного неприятеля[128]. Император полагал, что месть обезоруженным женам и детям, истребив более 3000 семейств горцев, омрачает всякую славу победителей и не дает им право на награды[129].

Как видно из текста резолюции императора, жестокость по отношению к мирному населению на первом этапе военных действий не санкционировалась властью. Безусловно, власти понимали, что жестокими мерами невозможно было заставить население края повиноваться. В связи с этим стала меняться политика в отношении кавказских народов. В сфере особого внимания оказались так называемые мирные народы. Например, в 1839 году генерал Граббе издал приказ, который обязывал военные власти различать покорных горцев от непокорных[130]. Генерал объяснял это тем, что многие горские народы, устав от многолетней войны, хотят покоя[131].

Было запрещено употреблять вооруженную силу против безоружных, женщин и детей, а неповиновение сурово наказывалось властью[132].

Но это не означало, что все резолюции, приказы и предписания повсеместно исполнялись. Жестокость по отношению к мирному населению была обычным явлением во время карательных экспедиций.

Так, участник военных событий Полторацкий в своих воспоминаниях отмечал, что во время нападения в 1847 году на чеченский аул Дубы мало кому удалось увидеть восходящее солнце. Застигнутые врасплох полунагие, старые и молодые, женщины, дети утонули в своей крови[133]. Конечно, такая жестокость не могла привести народы к покорности, а наоборот, жестокость поднимала новую волну сопротивления среди кавказских народов.

Отдельной частью нашего исследования является вопрос об участии в военных сражениях женщин русских крепостей и укреплений, расположенных в стратегических точках на территории Дагестана и Чечни. Как показывает анализ источников, в военных гарнизонах женщины – жены, сестры, дочери военных – нередко становились участницами обороны.

Так, например, в 1842 году при защите укрепления Низовое, которое пытался захватить имам Шамиль со своими мюридами, в оборону включились женщины и мирные жители – более ста человек. По сведениям Л. А. Богуславского, за короткое время был сформирован специальный обоз для перевозки раненых, в том числе детей и женщин[134]. По имеющимся сведениям, за дни осады гарнизона Низового были ранены пять женщин[135].

Интересные сведения, связанные с участием женщин Апшеронского гарнизона в обороне Темир-Хан-Шуры, приводил в своей работе Е. И. Козубский, ссылаясь на публикацию В. Каченовского в «Московских ведомостях» за 1892 год. Каченовский, описывая ожесточенную оборону гарнизона Темир-Хан-Шуры в 1843 году от мюридов Шамиля, отмечал участие в этих событиях женщин: «Гарнизон, состоявший из одного батальона Апшеронского полка, нашел себе подкрепление: даже женщины с чанами горячей воды стояли на валу форштадта и обливали ею осаждавшие толпы изуверов»[136].

Надо сказать, что сам Е. Н. Козубский ставил под сомнения эти сведения В. Каченовского, объясняя это тем, что не встречал подтверждения участия женщин в обороне гарнизона в других источниках.

Под пристальным вниманием имама Шамиля находился Южный Дагестан, где он ставил задачу – взятие русской крепости Ахты. В крепости был сосредоточен гарнизон, насчитывавший более 500 человек – солдат и их семей[137]. Для начала имаму было необходимо склонить на сторону имамата Табасаран, в связи с этим Шамиль в 1844 году предпринял попытку покорить его[138], назначив там своих наибов. Видя угрозу для крепости Ахты и боясь распространения влияния мюридов на местное население, правительственные войска взяли под свой контроль население Верхнего Табасарана. В результате ожесточенного сражения, несмотря на сопротивление жителей, царским войскам под командованием Аргутинского удалось покорить селение Дювек, предав огню все дома жителей[139].

В сентябре 1848 года Шамиль предпринял новую попытку овладеть крепостью Ахты. Среди защитников крепости были члены семей военных, в том числе семья полковника Рота – жена и дочь. По имеющимся сведениям, Шамиль пообещал отдать дочь полковника тому, кто водрузит знамя мюридов на стенах крепости[140]. Понимая, что не могут выдержать наступление мюридов, защитники гарнизона взорвали крепость, погибнув под ее обломками[141].

Среди защитников Ахтынской крепости находилась жена поручика Богуславского, которая, будучи тяжело раненной, мужественно перенесла все тяготы осады гарнизона. Указывая на это, Н. Ф. Дубровин писал в своем обзоре, что она получила 24 раны, но осталась жива[142]. По сведениям Б. И. Гаджиева, ее мужество не осталось незамеченным – она была отмечена самим императором Александром II[143].

Вопреки ожиданиям Шамиля и его наибов Хаджи-Мурата и Даниель-бека, помимо гарнизона Ахтынской крепости, им оказали сопротивление и жители Ахты во главе с Гасан Чуру-оглы. По имеющимся в архивном деле РГИА сведениям, Гасан Чуру-оглы открыто выступил на стороне русских войск[144]. По другим сведениям, жители селения Ахты, не оказав сопротивления, поддержали Шамиля и его мюридов[145].

Впрочем, учитывая сложившуюся реальную политическую обстановку в 40–50‑е годы Кавказской войны, можно предположить, что местное население было вынуждено сотрудничать с русской администрацией, видя в этом единственную возможность сохранить себе жизнь.

По мнению Н. Кровякова, безустанное наступление русских, голод, гибель людей, а также очевидность того, что положение будет ухудшаться с каждым днем, сломили сопротивление горцев[146]. Чтобы довести население до понимания этого, русским понадобилось семь лет вести непрерывное наступление[147].

Кавказская война приблизила женщин к политической жизни. Несмотря на то что в традиционном дагестанском обществе политика находилась исключительно в руках у мужчин, история Дагестана знает немало примеров участия женщин в политике. В силу определенных обстоятельств женщины привилегированных сословий дагестанского общества невольно оказывались вовлеченными в политические события.

Н. Л. Пушкарева полагала, что, имея в руках немалые денежные средства, женщины могли участвовать в политических интригах, ведя самостоятельную линию во всех административных делах[148].

Каковы же были мотивы и формы их участия в политической жизни? Женщины из высших слоев дагестанского общества нередко оказывались втянутыми в политическую жизнь, выполняя обязанности правительниц и регентов. Будучи регентами при своих малолетних сыновьях, они нередко становились значимыми фигурами на политической арене. Кроме того, этому не препятствовали русские власти, оказывая женщинам всякого рода преференции, они давали им возможность проявить себя в административных делах. Женщины нередко выступали инициаторами переговоров между военными и гражданскими властями на Кавказе.

Заметим, что примеры участия женщин в политической жизни Дагестана имели место и в ранние периоды. В частности, в XVIII веке одной из таких женщин была Тути-Бике, жена дербентского правителя Фатали-хана. В сложной политической ситуации Тути-Бике смогла проявить самостоятельность, принять ответственность за важные политические решения. В отсутствие Фатали-хана Тути-Бике смогла организовать защиту Дербента от неприятеля, возглавив войско. Вся сложность ситуации была в том, что неприятелем, строившим козни правителю Дербента Фатали-хану, был родной брат Тути-Бике – Амир-Гамза.

О вышеприведенных событиях повествует в исторической хронике «Асари-Дагестан» Алкадари Гасан-эфенди, отмечая, что правитель Дербента Фатали-хан для укрепления своего политического положения долго пытался породниться с уцмием кайтагским Амир-Гамзой и в итоге женился на его сестре Тути-Бике[149]. По сведениям автора, в последующем отношения между Амир-Гамзой и Фатали-ханом ухудшились. Амир-Гамза в отсутствие Фатали-хана пытался вероломно завладеть Дербентом, для чего обманным путем под предлогом свидания с сестрой (Тути-Бике) проник в цитадель Нарын-кала[150]. При этом он тайно склоняет на свою сторону дербентского чиновника Ильяс-бека и с его помощью вводит в Дербент 2000 воинов[151].

В этой непростой политической ситуации вызывает интерес поведение Тути-Бике, которая, сбежав от брата Амир-Гамзы, смогла до прибытия Фатали-хана склонить горожан на свою сторону[152]. Далее Амир-Гамза вновь пытался завладеть Дербентом, распустив слухи о смерти Фатали-хана. Но, узнав о новом вероломстве брата, Тути-Бике вновь встала на защиту города.

Русские власти не остались в стороне от политической ситуации в Дербенте. После покорения местности русскими войсками в 1796 году наместником графом Зубовым дочь Фатали-хана Пери-Джихан-ханум была назначена правительницей города.

По сведениям П. Г. Буткова, к главнокомандующему в российский лагерь вместе с Шейх-Али-ханом добровольно верхом на лошади прибыла Пери-Джихан-ханум, дочь Фатали-хана[153].

В исторической хронике «Асари-Дагестан» об этом написано, что, завладев Дербентом, наместник граф Зубов пробыл в городе шесть дней, назначив там правительницей дочь Фатали-хана Пери-Джихан-ханум[154]. Кроме того, наместник приказал, чтобы Дербентское и Кубинское ханство также были переданы ей во власть[155].

По всей видимости, граф Зубов, выбирая между 18-летним Шейх-Али-ханом и Пери-Джихан-ханум, отдал предпочтение ей. Учитывая, что по ее просьбе ханом в Кубинский уезд был назначен ее брат Гасан-ага, не вызывает сомнения, что граф Зубов считался с мнением Пери-Джихан-ханум[156].

Определенную роль сыграла Пери-Джихан-ханум в контактах между Фатали-ханом и Умма-ханом Аварским после подписания между правителями мирного договора. Одним из условий договора являлось обещание Фатали-хана выдать свою дочь за Умма-хана[157] в ответ на обещание последнего не враждовать с Аварским ханским домом. Безусловно, этот брак укрепил связи Аварского ханства с Дербентом.

Вышеприведенные примеры – яркое свидетельство того, что женщины из знатных сословий нередко являлись важными фигурами исторических событий.

Не стала исключением Кавказская война. Анализ мотивов и форм участия женщин в политике свидетельствует, что при различных особенностях мотивы женщин были схожими: борьба за наследство, интриги, меркантильные интересы, желание отомстить и пр.

По имеющимся сведениям, начавшаяся вскоре после смерти Умма-хана Аварского борьба за власть в ханстве столкнула интересы его дочери Паху-бике и трех его жен – Гихили, Кистаман и красавицы-грузинки Дариджа, присланной в качестве подарка Умма-хану Великому грузинским царем Ираклием.

Невольным свидетелем интриг и склок, разворачивавшихся в Аварском ханском доме, оказался Ф. П. Скалон, находившийся там по поручению генерала Паскевича. По мнению автора, виной всех этих склок были ханша Паху-бике и Гихили, которые не только постоянно враждовали между собой, но и втягивали в конфликт мужскую половину ханского дома.

По свидетельству В. А. Потто, большее влияние в ханстве имела вдова Гихили, которая пользовалась особой поддержкой народа. По замечанию автора, ханша Гихили находилась в постоянной вражде с Паху-бике, но, умело управляя народом Аварского ханства, пользовалась половиной всех его скудных доходов[158].

Учитывая тот факт, что мужская линия Умма-хана Аварского пресеклась, то официально власть в ханстве перешла к вдове Гихили. Но фактически правителем являлся муж ее падчерицы Паху-бике – Ахмед-хан, к которому вдова Гихили испытывала сильную неприязнь. Как показывают источники, она не гнушалась никакими средствами, вплоть до убийства, стараясь убрать его со своего пути.

Так, по сведениям В. А. Потто, ханша Гихили через муллу обращалась к генералу Ермолову с просьбой содействовать в отстранении Ахмет-хана[159]. Таким «содействием», как писал автор, должно было стать отравление Ахмет-хана[160]. Очевидно, что просьба ханши Гихили вызвала у генерала Ермолова много вопросов. Пытаясь получить информацию о событиях, происходящих в ханском доме, и непосредственно о Гихили, в своем письме к генералу Грекову от 12 августа 1823 года Ермолов писал: «Какое имеет влияние на народ старшая жена умершего, бывшая жена Умай-хана (Умма-хана Аварского)»[161]. Как видно из письма, генерала Ермолова интересовало, какой властью Гихили обладала в Аварском ханстве.

Учитывая, что для русских властей было очень важно, чтобы Аварское ханство приняло российское подданство, генералу необходимо было назначить во главе ханства надежного человека. А для этого нужна была сильная политическая фигура, которая склонила бы к этому аварский народ. Генерал Ермолов спешил, и в качестве такой политической фигуры выбрал все же Ахмет-хана. Вероятно, в реалиях сложившейся политической ситуации генерал не рассматривал ханшу Гихили в качестве правительницы ханского дома.

Несмотря на то что Ахмет-хан сам принял подданство России, он вскоре впал в немилость у власти – ему так и не удалось склонить к этому же народ ханства. По мнению Максуда Алиханова-Аварского, Ахмет-хан без ведома и согласия народа принял подданство России и получил звание генерала[162]. Так как Ахмет-хан не сумел склонить к подданству аварцев, вся его затея кончилась тем, что Ермолов объявил его изменником[163].

Что касается ханши Гихили, она продолжала укреплять свои позиции в Аварском ханстве, не гнушаясь никакими методами. В частности, она оказалась причастной к смерти сводного брата Умма-хана – Гебек-хана, за которого она вышла замуж после смерти Умма-хана. Согласно одним источникам, Гихили руководствовалась местью, отчего, питая с давнего времени к Гебеку вражду, изъявила согласие на брак только для того, чтобы отомстить ему[164].

Женившись на вдове брата Гихили, несмотря на ее неприязнь к себе, Гебек-хан хотел упрочить свои позиции в Аварском ханстве[165]. Все закончилось трагически. По имеющимся сведениям, Гебек-хан был отравлен по приказу Гихили[166].

Надо сказать, что женщины из влиятельных семей не так уж нередко прибегали к убийству ради осуществления своих меркантильных целей. Так, причастной к убийству Хасан-хана, брата Аварского хана, оказалась его жена. Из письма генерала Ермолова к Нессельроде от 10 января 1820 года следовало, что Хасан-хан, бунтовщик, неоднократно действовавший против русских, умер, отравленный женой[167].

В центре внимания русского командования оказалась вдова уцмия Каракайтагского Адиль-хана. После убийства Адиль-хана в списке подозреваемых оказалась и его вдова, дочь Мехти-шаухала Тарковского. Известно, что Мехти-шаухал на протяжении более тридцати лет проводил лояльную политику в отношении России. Зная интриги, которые имели место в уцмийстве Каракайтагском, военные власти не исключали, что к борьбе за власть могла быть причастна и влиятельная жена уцмия. Неслучайно генерал Вельяминов характеризовал ее как «хитрейшую из женщин»[168].

Кроме того, в своем предписании к генерал-майору барону Вреде от 16 октября 1822 года за № 3307 по поводу убийства Адиль-хана уцмия Каракайтагского, Вельяминов отмечал, что она могла быть причастна к смерти мужа[169]. Указывая на свои подозрения, генерал считал необходимым ей «не давать покоя»[170].

Одной из наиболее влиятельных женщин своего времени была вдова Ахмед-хана Аварского Паху-бике. После смерти мужа сложившаяся политическая обстановка заставила Паху-бике приложить немало усилий для укрепления своих позиций в ханстве. Она отличалась необычайной энергией, талантом влиять на окружение, умением манипулировать людьми, подчинять их себе, использовать обстоятельства и достигать поставленной цели.

Каковы же были мотивы участия Паху-бике в политической жизни Аварского ханского дома? В первую очередь это было ее стремление укрепить свои позиции и позиции своих сыновей в ханском доме после смерти мужа Ахмет-хана. Эти старания ханши не прошли даром. Уже в 1828 году царские власти сочли целесообразным разделить Аварское ханство между двумя сыновьями Паху-бике. По сведениям Дж. Баддели, оба ее сына Абу-Султан-Нуцал-хан и Сурхай-хан получили от русских властей высокие чины полковников и жалованье в размере 2000 рублей[171].

Несмотря на все преграды, честолюбивой Паху-бике удалось добиться от императора Николая I признания своего сына Абу-Султан-Нуцал-хана наследником Аварского ханства. Фактической правительницей в ханстве была Паху-бике, которая, со слов Ф. П. Скалона, распоряжалась «в ханстве с общего совета и согласия»[172].

Отмечая влияние и авторитет Паху-бике в ханстве, Джон Баддели писал, что реальной властью обладала она, а не ее сын[173]. При этом автор особо подчеркивал, что ханша Паху-бике является одним из многочисленных примеров того, что мусульманские женщины не отстранены от власти[174].

Амбициозная Паху-бике неоднократно обращалась к русским властям за помощью. Так, в разгар военных событий ее письма с прошениями и жалобами были адресованы к высшим государственным и военным чинам. Эти письма позволяют интерпретировать некоторые события Кавказской войны, осветить военную повседневность: жизненные проблемы, специфику взаимоотношений с родными и властью.

Так, в своем ходатайстве к генералу Паскевичу она просила сохранить ей не только денежное жалованье покойного мужа, но и возвратить ее сыну Абу-Султан-Нуцал-хану земли, некогда отобранные генералом Ермоловым и переданные во владения шамхала Тарковского и Сурхая-хана[175]. Обращает внимание характерная особенность этих писем – перегруженность детальными описаниями личных переживаний и настроений, что, по мнению исследователя А. В. Беловой, было особенно характерно для женских писем[176].

В обмен на лояльность к Российской империи Паху-бике торговалась до последнего, отстаивая право Аварского ханства на отобранные Ермоловым земли. Несмотря на все усилия, требования Паху-бике относительно земель не были удовлетворены генералом Паскевичем. По имеющимся сведениям, ханше было отказано в связи с тем, что шамхал Тарковский и Сурхай-хан доказали своей преданностью России право на владение этими землями[177]. Отмечая важность лояльности шамхала Тарковского и Сурхай-хана к России, подчеркивалось, что было бы неудобно забирать деревни, данные за верную службу.

Несмотря на такой нежелательный для нее исход дела, Паху-бике сохранила за собой все привилегии мужа – Ахмет-хана. Понятно, что Паху-бике ничего не оставалось, кроме как привести в сентябре 1828 года Аварское ханство к присяге на верность государю императору.

В 1829 году Паху-бике вместе с Гихили инициировала переговоры с русским командованием о российском подданстве[178]. Представители хунзахской знати отправились на аудиенцию к императору в Санкт-Петербург. Переговоры через несколько месяцев закончились успешно – Аварское ханство приняло российское подданство. В знак признания от императора Николая I ханскому дому были отправлены щедрые подарки. Примечательно, что подарки были дарованы не только ханству – знамя с российским гербом, но и женщинам, представительницам ханского дома, – одежда, парча, атлас и меха.

Кроме того, Паху-бике предпринимала попытки наладить хорошие отношения с Турцией и Ираном, для чего отправляла туда для ведения переговоров делегации из Хунзаха[179].

В дальнейшем покровительство России Паху-бике умело использовала в борьбе с мюридами, которые пытались насаждать идеологию мюридизма в ханстве. Так, например, в 1830 году началось открытое противостояние с первым имамом Гази-Магомедом. Он считал ханшу воплощением зла.

По сведениям Дж. Баддели, Паху-бике проявляла свой сильный характер, изворотливость и гибкость, открыто выступив против мюридов[180]. Лояльность Паху-бике и аварского ханского дома к России отмечалась в донесениях барона Розена графу Чернышеву в 1831 году. Розен сообщал, что Нуцал-хан Аварский и его мать Паху-бике, проявляя русским преданность, выставили на границах своих караулы, чтобы не пускать «ни Кази-муллу, ни сообщников его»[181].

При Гамзат-беке Паху-бике умело лавировала между мюридами и царскими властями. Такое неопределенное поведение ханши, конечно, пришлось не по душе русским властям, последовала немедленная реакция. В письме Розена к Нуцал-хану Аварскому от 19 августа 1833 года за № 592 отмечалось, что ханша Паху-бике не проявляла усердия в истреблении Гамзат-бека[182]. Барон дал знать Нуцал-хану, что следующее жалованье от русских властей и он, и ханша получат лишь тогда, когда истребят Гамзат-бека[183].

По мнению барона, доводы ханши Паху-бике о том, что уничтожить Гамзат-бека, поборника и защитника исламизма, было бы нарушением шариата, звучали неубедительно[184]. При этом Розен особо подчеркивал в письме, что «жалованье Высочайшее даруется одним усердным подданным», дав тем самым понять, что ханша Паху-бике к их числу не относится[185].

Розен предупреждал Нусал-хана о том, чтобы ни он, ни его мать-ханша не совершали ошибку Кази-муллы, ибо их ожидает та же незавидная участь[186].

Аналогичное послание барон Розен адресовал и Федору Карловичу Нессельроде от 24 августа 1833 года за № 594, где выразил свое отношение к происходящему[187].

Будучи дальновидной женщиной, не желая лишиться российского пенсиона, Паху-бике вскоре открыто перешла на сторону России. Об этом красноречиво свидетельствует письмо барона Розена военному министру графу Чернышеву от 23 февраля 1834 года за № 135. В частности, в письме отмечалось, что Паху-бике и оба ее сына стали действовать против имама Гамзат-бека[188].

Лояльность ханши Паху-бике к Российской империи стоила ей очень дорого: она заплатила за нее ценой жизни своих сыновей и своей собственной[189]. Не желая преклоняться перед мюридами, она до последнего вела себя достойно, чем снискала к себе уважение своего народа.

В политической жизни исследуемого периода оставила свой след и ханша Нух-бике, вдова Ахмет-хана Мехтулинского. В 1843 году, после смерти мужа, ей было поручено управление ханством.

Ханша находилась под пристальным вниманием военной и гражданской администрации. По существовавшей тогда практике ей в помощники был приставлен русский штаб-офицер. Согласно архивным данным, действуя во всем как бы с ее согласия, на самом деле он был полным правителем ханства[190]. Надо отметить, что народ ханства изъявлял желание, чтобы управление ханством после смерти Ахмет-хана Мехтулинского было передано Нух-бике. Но, с другой стороны, народ опасался, что она может не справиться со своими полномочиями. Так, в рапорте генерал-лейтенанта князя Бебутова к генерал-адъютанту Нейдгардту, датированном 19 января 1844 года, докладывалось о положении в шамхальстве Тарковском и Мехтулинском ханстве. Обращаясь к русским властям, представители знатных семей ханства подчеркивали, что, лишившись хана, которого очень любили, они вынуждены повиноваться женщине[191]. При этом в письме отмечалось, что, уважая дом хана, они уважают и ее, правительницу, но они сомневались, что женщина сможет управлять Мехтулинским ханством[192].

В связи с этим было представлено ходатайство о назначении правителем старшего сына Гасан-хана, а до наступления его совершеннолетия приставить к нему одного русского офицера, которому народ обещал «служить очень хорошо и усердно»[193].

При этом сам князь Бебутов понимал, что женщине будет очень сложно управлять мехтулинцами, которые не только отличались буйным характером, но и относились неприязненно к русским властям[194].

Князь полагал, что в имеющихся смутных обстоятельствах самой Нух-бике будет сложно управлять Мехтулинским ханством, поэтому считал разумным поручить управление ее брату шамхалу Тарковскому до совершеннолетия ее сына[195].

В качестве альтернативы князь Бебутов предлагал предоставить управление ханством вдове Нух-бике, назначив к ней «одного опытного и благоразумного офицера»[196].

По имеющимся сведениям, объектом обсуждения в самых высоких правительственных кругах стали спорные земли, некогда переданные генералом Ермоловым во владения шамхала Тарковского и Сурхая-хана. После смерти Ахмет-хана Мехтулинского эти территории перешли к ханше Нух-бике.

В архивном деле содержатся материалы официальной переписки кавказского командования с царскими властями по вопросу касательно трех деревень, подаренных шамхалом Тарковским его племяннику Султану Амет-хану[197]. Отмечая лояльность покойного Амет-хана Мехтулинского к России, власти оставили этот вопрос без изменения.

Одним из предметов переписки кавказского командования стала личная жизнь ханши Нух-бике. После похищения ханши в декабре 1846 года наибом Шамиля Хаджи-Муратом судьба самой ханши и ее детей оказалась в поле зрения высокопоставленных чинов Российской империи и даже самого императора Николая I[198]. Мы уже писали о том, что социальная поддержка вдовы Нух-бике являлась предметом обсуждения военных и гражданских властей Российской империи.

Похищение ханши Хаджи-Муратом воспринималось российской стороной как дерзость. Учитывая, что он был врагом Ахмет-хана Мехтулинского вплоть до перехода на русскую сторону, отношение к нему оставалось негативным.

Судя по архивным данным, понимая, что на молодую вдову хана заглядывались многие мужчины знатных фамилий, русские власти опасались ее повторного замужества[199]. Кроме того, такой брак был нежелателен и для русских властей, так как они исходили из политической выгоды[200]. Женщиной легче манипулировать. Это настолько заботило русские власти, что в переписке военных чинов отмечалось, что после возвращения из плена ханши Нух-бике никто ей руку не предлагал[201]. Власти полагали, что и сама ханша вряд ли могла согласиться на новый брак[202].

В результате вплоть до назначения в 1855 году правителем Мехтулинского ханства сына Ибрагим-хана ханша Нух-бике оставалась у власти, хотя ее власть, как мы уже отмечали выше, была номинальной, а ведал всеми делами ханства пристав[203]. Несмотря на это, до конца своей жизни Нух-бике оставалась для русских властей вдовой Ахмет-хана Мехтулинского, генерал-майора царской армии, который заслужил своей преданностью России особое уважение.

В политической жизни Дагестана свой след оставила и вдова Аслан-хана Казикумухского – Умма-Гюльсум-бике. По имеющимся сведениям, после смерти мужа ей пришлось взять бразды правления в ханстве в свои руки, так как оба ее сына, Нуцал-Ага и Магомед-Мирза, были слабого здоровья и не отличались особыми способностями[204]. Умма-Гюльсум-бике же как «женщина весьма умная и имевшая большое влияние на казикумухцев»[205] могла в сложной политической ситуации умело лавировать между различными политическими силами. Заметим, что в тех сложных реалиях Кавказской войны это было крайне сложно и могло стоить ей жизни.

Несмотря на слабое здоровье, а главное, отсутствие способностей для управления ханством у Нуцал-Аги, кавказская администрация в лице генерал-адъютанта барона Розена назначила его ханом[206]. Вместе с ханской властью в новых политических реалиях Нуцал-Ага получил и звание полковника русской армии. Управлять ханством ему было суждено недолго, в том же 1836 году после непродолжительной болезни он скончался. Барон Розен вынужден был передать власть его брату Магомед-Мирза-хану, который в 1838 году после болезни также умер.

Все эти обстоятельства способствовали тому, что их мать ханша Умма-Гюльсум-бике упрочила свое положение на политической арене. К тому же русские власти усматривали в ней надежного политического союзника. В начавшейся политической борьбе за Казикумухское ханство у нее было самое выгодное положение, а главное – доверие народа. По имеющимся сведениям, большинство сочувствовали ее интересам и поклялись ей служить[207]. Указывая на особую расположенность казикумухцев к ханше Умма-Гюльсум-бике, С. Габиев подчеркивал, что именно ее они желали назначить ханшей[208].

Руководствуясь этими обстоятельствами и особой преданностью народа Умма-Гюльсум-бике, генерал Головин принял решение назначить ее правительницей Кази-Кумуха[209]. Кроме того, всяческую помощь ей должен был оказывать ее племянник Махмуд-бек. С. Габиев полагал, что фактическая власть была сосредоточена в руках у Махмуд-бека[210].

Начавшаяся борьба за власть между оставшимися наследниками – Абдурахман-беком и Гаджи-Ягъей (племянники Аслан-хана Казикумухского) – заставила Умма-Гюльсум-бике умело лавировать между ними, не забывая при этом о своих интересах. Несмотря на то что оба они были равноправными наследниками, влиятельная и хитрая Умма-Гюльсум-бике стала открыто поддерживать Абдурахман-бека[211]. Почему она желала видеть именно его наследником Казикумухского ханства? Объясняется это тем, что Умма-Гюльсум-бике, будучи противницей мюридизма, не желала видеть наследником Гаджи-Ягъю, который проявлял свою лояльность имаму Шамилю. Конечно, в реалиях военного противостояния такая политика Умма-Гюльсум-бике могла иметь для нее неприятные последствия.

Так, узнав о ее намерениях относительно Абдурахман-бека, майор Корганов всячески стал отговаривать ее от этого опрометчивого шага[212]. Более того, Корганов предупреждал Умма-Гюльсум-бике о том, что Абдурахман-бек может поступить с ней коварно[213]. В силу разных причин, несмотря на все усилия Умма-Гюльсум-бике, ей так и не удалось посадить на ханство своего любимца Абдурахман-бека. К тому же вскоре он оказался в изгнании, из которого Умма-Гюльсум-бике удалось его вернуть.

Цена этой победы была слишком высокой для жителей Кази-Кумуха, который пал в марте 1842 года под натиском мюридов Шамиля и стал частью имамата. Что касается ханши Умма-Гюльсум-бике, она по настоянию полковника Снаксарева оставалась до последнего в Кази-Кумухе, убежали только ее сыновья[214]. После вытеснения русскими Шамиля из Кази-Кумуха в ауле было восстановлено спокойствие, а управление передано Абдурахман-беку. Гаджи-Ягъя же открыто перешел на сторону имама Шамиля и его сподвижников и вскоре стал наибом[215].

По мнению С. Габиева, в новых политических условиях ханша Умма-Гюльсум-бике не была полностью отстранена от управления ханством[216]. Умма-Гюльсум-бике пользовалась среди народа любовью и уважением. Честолюбие Абдурахман-бека, который не отличался особыми управленческими способностями, отталкивало от него казикумухцев. Его попытки упрочить свои позиции с помощью брака с внучкой Аслан-хана и Умма-Гюльсум-бике, Шамай-бике, не имели успеха. Не удалось ему и выхлопотать себе звание хана через Умма-Гюльсум-бике – ее ходатайства были отклонены[217]. Русские власти, которые были в курсе ситуации в Кази-Кумухе, неоднократно получали жалобы на Абдурахман-бека, злоупотреблявшего спиртным. В итоге в 1847 году главнокомандующий, князь М. С. Воронцов отстранил его от управления, назначив на его место брата – Агалар-бека. Агалар-бек отстранил Умма-Гюльсум-бике от всякого управления ханством. Вскоре, в 1849 году, она умерла в родном Кази-Кумухе, оплакиваемая благодарным народом.

История Умма-Гюльсум-бике – это еще одна страница в женской летописи Кавказской войны. Без сомнения, она оставила след в памяти казикумухцев, еще при жизни снискав к себе уважение той части населения, которое не поддерживало идеологию мюридизма. Примечательно, что Умма-Гюльсум-бике не боялась проявить принципиальность, когда часть казикумухцев не одобрила ее особой лояльности к русским властям.

В политической жизни Кази-Кумуха незначительный след оставила вдова Агалар-хана Казикумухского – ханша Шамай-бике, внучка Умма-Гюльсум-бике. После смерти Агалар-хана ей было поручено недолгое управление ханством.

По мнению С. Габиева, ее повторное замужество лишило ее права на престолонаследие[218]. Определенные политические силы во главе с узденями настаивали на том, чтобы она так легко не отказывалась от правления и продолжала борьбу за власть[219]. Но, понимая, что у нее не было реальной возможности повлиять на политическую ситуацию в ханстве, Шамай-бике отказалась от борьбы за ханство. Кроме того, русские власти оказывали на нее давление, что вынудило гордую ханшу Шамай-бике вскоре покинуть Кази-Кумух[220]. Ее судьба и затем неоднократно становилась предметом обсуждения среди высших чинов военной и гражданской администрации. Мы уже упоминали о ходатайстве ханши Шамай-бике по поводу возвращения ей части наследства после изгнания из Кази-Кумуха.

В политических событиях Кавказской войны предметом обсуждения высокопоставленных чинов Российской империи оказались и судьбы женщин из семьи имама Шамиля. Сведения, имеющиеся в источниках, не говорят об их значительной роли в социально-политических процессах. К политическим событиям Кавказской войны волей судьбы оказалась причастной мать имама, Баху-Меседу[221]. Не по своей воле ей пришлось стать посредницей между Шамилем и представителями чеченских наибств.

По сведениям Дж. Баддели, чеченцы, терпя постоянные бедствия из‑за русских, решили просить Шамиля взять их под защиту или дать разрешение пойти на мир с Россией[222]. Опасаясь возможных последствий, предприимчивые просители решили действовать через мать Шамиля, к которой имам питал глубочайшую любовь и уважение[223]. В качестве вознаграждения за успех дела предполагалась сумма в 2000 рублей, о которой было сообщено в приватной беседе мулле Хасиму, которого очень ценила и любила Баху-Меседу[224]. Очевидно, что женщина и понятия не имела о денежном вознаграждении, а нечистые на руку посредники хотели нажиться на этом деле.

Хасиму-Мулле удалось уговорить мать Шамиля замолвить перед сыном слово за чеченцев[225]. Шамиль пришел в ярость от того, что представители Чечни обратились не к нему, а стали действовать через его мать[226]. Имам, возмущенный их действиями, предал все гласности, обвинив их в предательстве идей мюридизма[227].

По существующим в имамате законам Шамиль должен был наказать любого, кто нарушал общепринятые правила мюридов. Не стала исключением и его мать, по отношению к которой Шамиль был вынужден поступить жестоко[228].

По приказу Шамиля мюриды, схватив ее, стали наносить удары скрученной жгутом веревкой, но после пятого удара Шамиль, остановив мюридов, принял на себя оставшиеся 95 ударов[229].

Шамиль показал, что законы шариата писаны для всех и в условиях войны он не гнушается никакими средствами для достижения своих целей, даже если приходится поднять руку на собственную мать. Но как любящий сын, вынужденный пойти на этот поступок, он не смог выдержать до конца истязание матери.

Несмотря на трагизм этого случая, имам такой показной жестокостью преподнес урок всему населению имамата и его врагам. Всем было понятно, что так он поступит с любым, кто пойдет на соглашение с противником.

В числе женщин, оказавшихся волей судьбы втянутыми в политическую жизнь этого времени, следует назвать и невестку Шамиля – Каримат. Ее судьба оказалась в центре внимания высоких государственных чинов и военного министерства Российской империи.

Отношение к своей невестке Каримат у Шамиля было неоднозначным, что объяснялось несколькими причинами. Она была дочерью бывшего султана Елисуйского – Даниель-бека, который отличался своей лояльностью к царскому режиму, но после измены русским был лишен генеральского звания[230]. Отношения с мюридами у Даниель-бека также не сложились, а к 1856 году особенно обострились[231].

По имеющимся сведениям, Даниель-бек сдал русским укрепленный аул Ириб, чем вызвал гнев и ненависть мюридов. Другой причиной, по которой Шамиль испытывал неприязнь к своей невестке Каримат, была ее нелюбовь к его сыну Гази-Магомеду (Кази-Магомед)[232]. Характеризуя отношения между Гази-Магомедом и Каримат, М. Н. Чичагова подчеркивала, что Гази-Магомед к жене испытывал серьезные чувства, он ее страстно любил, но она не платила ему взаимностью[233].

Безусловно, такое отношение невестки к мужу не нравилось семье имама, которая при каждом удобном случае ставила это в упрек Каримат.

По сведениям А. Руновского, неприязнь к дочери Даниель-бека больше исходила от женщин большого семейства Шамиля, чем от него самого[234]. Но при этом семья всячески старалась не выносить сор из избы.

Представляет интерес объяснение этих сложных взаимоотношений в семье Шамиля самой Каримат. Заметим, что в рассматриваемый период, в отличие от русской традиции, где письма «были важным элементом дворянской повседневности»[235], практически не осталось писем дагестанских женщин. Письма Каримат – редкое исключение. Так, например, в письме к князю Барятинскому перед отъездом в Калугу она писала, что они с мужем Кази-Магомой не испытывали взаимной привязанности, так как практически не знали друг друга[236]. Она полагала, что этот брак был политическим жестом Шамиля, который теперь мог манипулировать ее отцом Даниель-беком[237]. Мало того, себя Каримат считала аманаткой – заложницей, взятой в семью под предлогом брака с сыном Шамиля[238].

Причину нежелания следовать за мужем в Калугу Каримат объясняла опасениями возможной мести со стороны Шамиля. Она полагала, что нелепо ожидать ей, дочери смертельного врага Шамиля, хорошего отношения в его семействе[239].

Молодую женщину, без сомнения, пугала необходимость жить в доме Шамиля[240]. Опасения ее были не напрасны, о чем свидетельствуют записи в дневнике А. Руновского. По сведениям пристава, при каждом удобном случае Шамиль обвинял Даниель-бека и его дочь Каримат в передаче русским сведений о положении гарнизона Гуниба во время осады князем Барятинским[241]. Князь Барятинский, узнав об этих обвинениях, опровергал их в письме в военное министерство[242].

Поскольку Даниель-бек был лоялен к русским, он мог передать сведения князю Барятинскому. На это указывает и письмо князя Меликова к генералу Филинсону, где говорилось о том, что раскаявшийся в измене Даниель-бек в январе 1858 года вступил с ним в переговоры. По мнению князя Меликова, искренность его раскаяния и неутомимая деятельность в пользу русских способствовали ускорению умиротворения Дагестана и удержанию большинства качагов, составляющих лучшее войско Шамиля, от следования за ним на Гуниб[243].

Тем не менее вызывает сомнение, что к этому каким-то образом была причастна дочь Даниель-бека Каримат. Конечно же, недоверие, которое имело место по отношению к ее отцу, автоматически отражалось и на ней. В повседневной семейной жизни она постоянно ощущала подозрительное отношение домочадцев.

Начальник Главного штаба Кавказской армии Д. А. Милютин писал А. Руновскому, что им получено письмо от Даниель-бека, где тот выражал опасения за будущее своей дочери в семействе Шамиля[244]. Он также просил пристава оказать свое влияние для устранения всех неприятностей, которых Каримат опасалась «по приезде ее с мужем в Калугу».

Отношение к ней А. Руновского действительно было хорошим, о чем можно судить из ее писем отцу, где она, отмечая симпатии к ней Руновского, просила написать приставу «хорошее письмо»[245]. Безусловно, Каримат не могла написать в письме всего того, что ее волновало и огорчало, но все ею недосказанное можно было прочитать между строк. Смиряясь со своей участью, живя и тоскуя по своим родным, Каримат могла лишь этими письмами облегчить хоть на время свое физическое и моральное состояние.

Доверительные отношения с А. Руновским давали ей возможность вести переписку с родными, не боясь огласки. Учитывая обстоятельства нахождения семейства Шамиля в Калуге, можно предположить, что письма, попав в руки чиновников, не доходили до своих адресатов. Такая участь постигла и послания Каримат к родным. Лишь спустя много лет в 1910 году эти письма были опубликованы в «Историческом вестнике». После того как они стали доступны широкой общественности, они вызвали пристальный интерес.

По всей видимости, отношения между Руновским и Каримат были не по душе властям. Так, в письме военного министра к главнокомандующему Кавказской армией отмечалось, что подобное поведение непозволительно с точки зрения азиатских обычаев[246]. Особо подчеркивалось в письме, что это не может способствовать воссоединению Каримат с мужем, к чему правительство приложило немало усилий[247].

Что касается имперской власти и военного министерства, то они умело лавировали между невесткой имама, которой «искренно сочувствовали»[248], и Шамилем, опасаясь причинить ему неприятность вмешательством в его семейные дела[249].

Небольшой след в политической жизни той эпохи оставили и жены имама Шамиля. Несмотря на то что они находились рядом со своим влиятельным мужем и обладали определенными привилегиями, они не могли оказать существенного влияния на ход политических событий. Да и сам имам Шамиль этого не допустил бы. Тем не менее отдельные эпизоды из их жизни и самые общие оценки их деятельности характеризуют их как неординарных личностей.

По имеющимся сведениям, в повседневной жизни, нередко используя интриги, женщины пытались упрочить свое положение в доме имама. По сведениям многих авторов, старшая жена Заидат, дочь воспитателя Шамиля, Джемаль-Эддина Казикумухского, отличалась деспотичным характером и нередко создавала почву для конфликтов[250]. Свой характер Заидат проявляла и будучи в Калуге, куда в 1859 году она прибыла вместе с Шуанет и другими членами семьи.

По мнению М. Н. Чичаговой, Заидат при каждом удобном случае своим смелым и самоуверенным тоном высказывала, что пользуется в семье правами распорядительницы[251]. Стараясь подчеркнуть свое особое положение в семье, Заидат нередко вступала в конфликты с другими женами имама.

По мнению М. Н. Чичаговой, Шамиль все же выделял любимую жену Шуайнат (Анна Улуханова)[252]. Ей единственной Шамиль давал право посещать его военную резиденцию, чего не дозволялось другим женам. Шуайнат разделила с имамом все тяготы длительной войны и калужскую ссылку, до последних его дней находилась рядом с ним.

Повседневность матерей в обстановке военного времени. Влияние биосоциального фактора детности на содержание военной повседневности женщин Дагестана

Учитывая, что Кавказская война была очень долгой, то экстремальность неизбежно превращалась в обыденность. По мнению исследователей, в стрессовой ситуации важнейшим фактором являлась поведенческая стратегия людей. Е. С. Сенявская утверждала, что война существенным образом сказывалась на сознании и поведении людей[253]. Стратегия поведения человека зависела от конкретной ситуации, где определяющим являлось человеческое совладение[254].

Безусловно, экстраординарные события Кавказской войны не могли не отразиться на повседневной жизни матерей.

Изучая влияние военного фактора на бытовую жизнь дагестанского общества, интересно понять психологию поступков матерей.

Следует напомнить, что война привела к значительному сокращению мужского населения, вследствие чего весь груз моральной ответственности за детей ложился на женщин. Повседневность матерей протекала в условиях постоянного стресса, инстинктивного страха.

Одна из характерных черт такой реальности – отсутствие детства как такового. Детская жизнь соотносилась с окружающей их суровой действительностью, которая была страшным испытанием и для взрослого человека. Рядом с матерями в пылающих, осажденных неприятелем аулах находились дети. Дети принимали самое активное участие в обороне, чувствуя свою сопричастность происходящему.

Очевидцы и непосредственные участники военных событий отмечали присутствие детей в оборонительных сражениях. Так, по сведениям участника Кавказской войны Р. А. Фадеева, на защиту своих аулов вставали дети от двенадцати лет[255].

Генерал Граббе сообщал в своем письме к наместнику Кавказа Ф. А. Головину, что во время атаки русских войск малые дети кидали камни в штурмующие войска[256]. Учитывая, что нападающим приходилось карабкаться вверх по скалистым горным тропам, то и град из камней был сродни оружейным залпам.

Рядом с детьми постоянно находились матери. Нередко в исключительных условиях осады заложенные в женщине природой материнский инстинкт и охранительные функции проявлялись в противоестественном поведении.

Обращая внимание на поведение людей в экстремальных ситуациях, зарубежные исследователи C. Holahan и R. Moos полагали, что определяющим фактором являются психологические особенности индивида[257]. Люди по-разному ведут себя в силу человеческой природы, собственного характера. По мнению ученых N. Нааn и J. Amirkhan, в подобных ситуациях очень важную роль играла личная диспозиция защитного поведения[258]. Так, например, в осажденных русскими войсками аулах женщины, понимая, что во время атаки в саклях находиться небезопасно, выводили с собой всех детей без исключения. На оборонительных рубежах матери инстинктивно держали рядом с собой даже младенцев в люльках, – таким сильным был страх.

С другой стороны, вопреки материнскому инстинкту в экстремальных условиях женщины нередко поступали противоестественным образом. Так, по сведениям участника Кавказской войны Л. И. Богуславского, женщины выводили под непрекращающийся обстрел противника малых детей, понимая, что в любой момент их могут убить[259]. Не исключено, что рискуя жизнью детей, женщины стремились вдохновить мужчин на бой.

По мнению Н. Л. Пушкаревой, подобное материнское поведение следовало рассматривать с позиции детерминизма – в связи с социально-историческими, этническими и конфессиональными особенностями[260]. Объективные условия реальности вынуждали женщин к неординарным поступкам.

В исключительных условиях войны под влиянием психотравмирующего фактора нередко происходила девиация в поведении матери: в осажденных аулах матери от отчаяния и безысходности убивали своих детей. Очевидно, что в состоянии сильного эмоционального напряжения, обуреваемая ужасом и отчаянием, мать не видела иного выхода из этой ситуации. Жестокая необходимость, совокупность всех факторов толкали мать на такой опрометчивый шаг. Находясь в пограничной ситуации между жизнью и смертью, матери уже теряли контроль воли и разума. Они шли на этот шаг в состоянии патологического аффекта, которое сопровождалось потерей рационального регулирования своими действиями. В женском сознании прочно сложился тандем «мать и дитя», который нельзя было уже ничем разделить.

Так, по сведениям Г.‑А. Д. Даниялова, доведенные до отчаяния женщины осажденного аула Ашильта от безысходности, ослепленные фанатизмом и ненавистью, на глазах противника убивали своих детей[261], а затем себя. Автор в своей работе описал одну из таких кровавых драм, когда жительница Ашильта по имени Алимат нанесла кинжалом смертельные раны своим детям[262]. В состоянии аффекта, с окровавленным кинжалом в руках обезумевшая мать бросилась на штыки солдат[263].

Описание такого поведения женщин встречается у очевидцев Кавказской войны, русских генералов. Описывая отчаяние матерей в покоренном Ахульго, генерал Граббе отмечал, что матери с детьми своими бросались с кручи, чтобы не попасть в плен[264]. В экстремальной ситуации от безысходности матери принимали для себя такое тяжелое решение – пойти на убийство собственных детей.

Генерал Д. А. Милютин также описывал в воспоминаниях, как обезумевшие матери убивали своих детей[265]. По мнению генерала, на этот шаг они шли осознанно, чтобы избежать русского плена[266].

Была ли для матери альтернатива? Да, была – плен. Плен для нее самой был позором, поэтому она выбирала смерть как доказательство стойкости и самоотверженности. Парадоксально, но такое материнское поведение было реакцией на неопределенность перспектив жизни детей в плену.

Однако в годы Кавказской войны плена не удалось избежать ни женщинам, ни детям. Пленение детей – это одна из трагических страниц в истории Кавказской войны. Детям-пленникам была уготована незавидная судьба кантонистов или аманатов (заложников). По имеющимся сведениям, детей мюридов из осажденных аулов брали в плен с целью принуждения горцев к покорности[267], отрывая их на долгие годы, а нередко и навсегда, от семьи и родины. По существующей практике детей-пленников отправляли в батальоны военных кантонистов. Объяснялось это тем, что в российском правительстве уделялось особенно пристальное внимание пополнению регулярной армии за счет кантонистов. Их число увеличивалось с каждым годом, в основном за счет солдатских детей[268]. Если в начале активных военных действий оно составляло не более 40 тысяч человек, то к 1856 году достигло порядка 400 тысяч человек[269].

По мнению П. П. Щербинина, некоторые солдатские дети изъявляли добровольное желание попасть в ряды кантонистов, так как это гарантировало им крышу над головой, пищу, а также возможность получить военное образование и профессию[270].

Наряду с солдатскими детьми в кантонисты отправляли и малолетних сыновей кавказских народов. В отличие от солдатских детей это были дети убитых во время зачистки покоренного аула мюридов.

Военные власти держали на особом контроле вопросы, связанные с горскими детьми-пленниками, регулярно докладывали статистические сведения в вышестоящие инстанции. Все несовершеннолетние дети, захваченные в плен, вскоре пополнили ряды кантонистов. Другой стратегии выживания у них не было.

Надо сказать, что указ Николая I от 1835 года, дозволяющий родителям содержать сыновей до достижения 20-летнего возраста, на сыновей кавказских народов не распространялся. Указом императора от 1836 года были специально прописаны правила, касающиеся детей из семей, враждебно настроенным к русским властям[271]. Это были дети из бедных горских семей, как правило, сироты[272].

В зависимости от политической обстановки в Кавказском крае число таких воспитанников менялось, а командир корпуса мог сам регулировать их численный состав[273]. Не вызывает сомнения, что в период активных военных кампаний число воспитанников в отрядах кантонистов росло.

По некоторым сведениям, только из Ахульго было взято в кантонисты детей мюридов в количестве 40 человек[274]. В рапорте генерала Е. А. Головина от 4 декабря 1839 года докладывалось военному министру графу А. И. Чернышеву, что все пленники младше двадцатилетнего возраста были отправлены в батальоны военных кантонистов[275].

Конечно, малолетние мальчики, которых забирали в кантонисты, тяжело переносили разлуку с родными, если таковые оставались. Добавим к этому и языковой барьер, что ограничивало возможности для адаптации в инородной среде. Тяжелым испытанием неизбежная разлука с малолетними сыновьями была и для матерей. Это были долгие годы ожидания, которые, как правило, не оправдывали их надежд.

Война породила и такое явление, как детское аманатство, которое стало своеобразным рычагом давления на кавказские народы. Практика детского аманатства, предложенная генералом А. П. Ермоловым императору Александру I, своей основной целью ставила «замирить» непокорных горцев, используя в качестве заложников их сыновей[276]. Главным образом, институт аманатства активно использовался российскими властями в качестве политической практики во взаимоотношениях с непокорными горцами. В первую очередь в отношениях с кавказской знатью. Это был канал, через который осуществлялись контакты российской администрации с национальной аристократией края[277].

Выдача в залог детей из знатных родов как одна из форм аманатства широко практиковалась российской стороной на протяжении XVII–XVIII веков. Архивные источники сохранили материалы, отражающие специфику политики властей в отношении детей-аманатов. Так, в одном из архивных дел (ЦГА РД) содержится рапорт о приеме в аманаты сына Андреевского владельца Айдемирова[278]. Обращаясь к кизлярскому коменданту, Темир Хамзин писал, что своего сына младшего давал на смену старшего сына[279].

С началом Кавказской войны правительство стремилось усилить контроль над аманатами и превратить аманатство в хорошо налаженную систему. Специальными распоряжениями несовершеннолетние аманаты с Кавказа должны были распределяться по всем военным частям. Первый транспорт с кавказскими детьми-аманатами отправился в Петербург еще в 1830 году. Учитывая, что шла кровопролитная война, число покоренных аулов постоянно росло, а вместе с ними росла и численность пленников. По имеющимся сведениям, ежегодно в столицу направлялось до 30 человек горских детей-аманатов[280].

В особую категорию правительство выделило аманатов из «неблагонадежных» семей горцев. Разумеется, отношение власти к ним существенным образом отличалось от отношения к детям-аманатам из числа «мирных горцев». Разнились вопросы, связанные с денежным содержанием, питанием, сопровождением до места назначения и пр. Так, например, малолетнего сына «изменника» Сурхай-хана Аварского Ермолов требовал «арестовав, отправить к генерал-майору Сталю»[281]. Кроме того, Ермоловым были определены расходы на его содержание в сумме по 1 рублю ассигнований в день[282], которая была очень маленькой. Желая еще больше усугубить положение малолетнего мальчика, находящуюся при нем прислугу Ермолов порекомендовал отправить на работу в Сибирь[283]. Оказавшись без женского присмотра, малолетний сын Сурхай-хана особенно болезненно переносил повседневные тяготы плена.

По сведениям В. А. Потто, за свое двуличное поведение уцмий Кайтагский Адиль-Гирей был вынужден отдать в аманаты своего сына Мамед-бека[284]. По замечанию автора, такие меры к Адиль-Гирею были предприняты генералом Ермоловым в наказание за то, что уцмий допустил нападение акушинцев на русский отряд в Башлах в 1818 году. Расплатой за содеянное уцмием стал его сын, которого определили на долгие годы в аманаты.

Вместе с тем нередко делались исключения и для сыновей изменников и «мятежников», которые не оставались без покровительства.

Так, например, в предписании генерала Ермолова полковнику Верховскому от 11 января 1820 года речь шла о судьбе детей «изменника» Хасан-хана, которых следовало принять в подданство государя императора, обеспечить им покровительство и сохранить их имущество[285]. Кроме того, Ермолов указывал в письме полковнику Верховскому, что если старший сын Хасан-хана пожелает явиться под покровительство императора, следует его принять и обнадежить[286]. А по достижении совершеннолетия он должен был получить все права владельца[287]. Таким образом, сын-сирота «изменника» получал не только возможность сохранить свои права на имущество отца, но и перспективу сделать в России военную карьеру.

С началом военных действий на Кавказе все вольные общества Дагестана также должны были регулярно предоставлять России своих аманатов. Так, в предписании генерала Ермолова к генералу Вельяминову от 25 декабря 1819 года за № 76 отмечалось, что из Акуша аманаты были представлены от всех обществ[288].

На особом счету у государства были дети-аманаты из семей дагестанских феодальных владетелей, которых выдавали как залог особой преданности Российской империи. На протяжении всей Кавказской войны детей-аманатов из знатных кавказских семей использовали как инструмент обеспечения лояльности горской знати к России. Так, указом императора Николая I от 1836 года дети горцев, воспитанники кадетских корпусов должны были привлекаться для службы на благо империи[289].

В архивных источниках сохранились материалы, отражающие специальные предписания русской администрации в отношении детей-аманатов. В одном из архивных документов рекомендовалось стараться искоренять в воспитанниках традиции своего народа и воспитывать в духе русской культуры[290]. Для этого дети-аманаты должны были чаще общаться с россиянами, обучаться русской грамоте[291].

При этом отмечалось, что все это необходимо делать с крайней осторожностью, по собственному желанию[292]. Власти выражали опасения, что в случае злоупотребления отцы и родственники могут встревожиться, что детей-аманатов будут наставлять в христианском законе[293].

Архивный материал свидетельствует, что дети-аманаты являлись своеобразными проводниками российской культуры на Кавказе, конечной целью такой политики было обеспечение пророссийских настроений в дагестанском обществе.

Для достижения поставленных целей власти старались продвигать аманатов на русской службе, давая им возможность сделать в России успешную военную карьеру. Специально для этих целей во многих городах Кавказа – Тифлисе, Гори, Владикавказе, Нальчике, Моздоке, Георгиевске, Дербенте, Кизляре – были открыты аманатские школы. Перед руководством учебных центров стояла главная задача – обучить и воспитать аманатов в лучших традициях российской культуры. После окончания школы аманаты продолжали обучение военному искусству в полках и военных училищах. Некоторые из них отправлялись также в столицу, где им оказывались особые знаки внимания как «почетным заложникам».

В высочайших указах императора содержались предписания в отношении детей почетных мусульман Кавказского, квота для их обучения в кадетских корпусах, от 20 до 30 человек в год, но не более[294].

Барон Розен в своей записке, адресованной императору Николаю I, особо подчеркивая важность данной политики, предлагал отправлять в аманаты детей из знатных родов Северного Кавказа, в их числе и из семей дагестанских феодальных сословий. Особо обращали внимание на преданность семьи России. Эти аманаты в перспективе должны были обеспечить лояльность Российской империи других жителей края.

На самом высоком уровне следили за вопросами содержания, образования и воспитания аманатов. Приоритетными являлись вопросы их материального обеспечения. Так, сумма содержания аманата зависела от условий соблюдения договоренности со стороны семьи. Нарушения договоренностей были чреваты сокращением денежного обеспечения аманата.

При этом, несмотря на существенные траты казны на аманатов, условия их жизни были недостаточными для поддержания существования на должном уровне.

По имеющимся сведениям, из‑за нехватки специальных помещений для аманатов их нередко содержали вместе с преступниками и арестантами на гауптвахтах[295].

Вопросы, касающиеся содержания аманатов, поднимались на разных уровнях власти. Так, например, генерал Вельяминов предписывал в своем письме к тифлисскому полицмейстеру от 6 января 1820 года находящегося в аманатах сына Сурхай-хана Казикумухского Джафар-агу отправить в Георгиевск[296]. При этом особо отмечалось, чтобы арестант был пристойно содержан в пути и обеспечен необходимой теплой одеждой, учитывая, что была зима[297].

Недостатки в содержании детей-аманатов из знатных семей нередко указывали и высшие военные чины. Так, в письме военному министру А. И. Чернышеву барон Г. В. Розен отмечал, что крайне необходимо улучшение содержания аманатов, «заложников народа»[298]. Отмечая недостаточное, скудное содержание аманатов, барон Розен полагал, что это вредит мерам, принимаемым к покорению горцев[299]. По его мнению, терпя бытовые тяготы, дети-аманаты оставляют в своей памяти самые негативные воспоминания о времени, проведенном в России[300].

В связи с этим барон Розен считал важным существенно увеличить расходы на аманата – вместо 25 копеек довести до 1 рубля ассигнациями, что должно было обеспечить сносные условия их жизни[301].

При этом барон Розен резонно замечал, что российской казне от ущемления аманатов особой выгоды не будет[302].

Несмотря на все предписания, аманаты не были обеспечены необходимой по сезону одеждой, а продовольственное обеспечение было самое скудное. Конечно, все эти тяготы были тяжелым испытанием для малолетних детей, которые страдали в физическом и психологическом плане. Оторванные от своих родителей в очень юном возрасте, дети испытывали страх перед неизвестностью. Негативные эмоции сопровождали их на протяжении долгого адаптационного периода. Только став взрослым, аманат начинал постепенно привыкать к чужбине.

Одним из таких аманатов был сын имама Шамиля Джамалуддин. Он был взят в заложники летом 1839 года в Ахульго. Ему на тот момент было всего девять лет. Шамилю это решение далось нелегко. По сведениям генерал-адъютанта Граббе, он до последнего не решался выдать своего сына аманатом, надеясь на возможность покинуть осажденный Ахульго[303]. Как писал Граббе, только поняв, что если он не отдаст сына, то с ним не вступят в переговоры, Шамиль пошел на это[304]. Шамиль был вынужден выдать своего сына в качестве аманата, так как это было одним из условий капитуляции[305].

Особенно тяжело горечь разлуки с детьми переживали матери, для которых это была незаживающая рана на всю оставшуюся жизнь. Как правило, они последними узнавали о том, что их сыновьям предстояло пойти в аманаты.

Так, жена имама Шамиля Патимат, узнав о том, что ее старшего сына Джамалуддина отправляют в качестве аманата в Петербург, не находила себе места. Убитая горем, она страдала от неизбежности расставания со своим любимым сыном. Но в минуты прощания постаралась не показать сыну своего душевного состояния[306].

Ей так и не суждено было увидеть Джамалуддина. Джамалуддин смог вернуться на родину лишь в 1855 году, спустя 15 лет. В слезах и тоске она прожила шесть лет в ожидании сына и умерла в 1845 году. Ей было всего лишь 35 лет.

В период Кавказской войны дети-аманаты являлись средством достижения целей и для мюридов. В бытность трех имамов Гази-Магомеда, Гамзат-бека и Шамиля, – принуждая население принять шариатские нормы в повседневной жизни, детей забирали в качестве аманатов. Понятно, что аманаты становились залогом выполнения условий договоренности. Как отмечал Р. А. Фадеев, «насаждая шариат в обществе, поборники мюридизма шли к своей цели кратчайшей дорогой»[307].

По свидетельству К. И. Прушановского, имам Гази-Магомед в качестве залога принятия шариата жителями селения Аракан Аксальского общества потребовал, чтобы те выдали ему в аманаты тридцать детей[308]. В противном случае это грозило араканцам жестокими санкциями со стороны мюридов. Страх наказания вынуждал население выполнять требования и обеспечивать аманатов.

Аналогичную тактику для достижения своих целей применял и имам Гамзат-бек. Так, например, принуждая ханшу Паху-бике принять шариат в Аварском ханстве, Гамзат-бек вынудил ее отдать в аманаты младшего сына Булач-хана. Указывая на эти обстоятельства, Дж. Баддели писал, что она согласилась принять условия мюридов и отправила к ним в заложники своего восьмилетнего сына Булач-хана[309]. Затем трагическую судьбу младшего сына повторили старшие сыновья Паху-бике. Отданные в заложники, все трое были коварно убиты по приказу Гамзат-бека.

По свидетельству современника Мухаммед-Тахир аль-Карахи, младший сын ханши малолетний Булач-хан был брошен в реку Аварское Койсу по приказу Шамиля[310]. По мнению автора, Шамиль, будучи правой рукой Гамзат-бека, в уничтожении наследников Аварского ханского дома видел лишь «справедливое социальное возмездие»[311].

Такая жестокость по отношению к сыновьям ханши, особенно к малолетнему Булач-хану, не смущала современников. По мнению Мухаммед-Тахира, тем самым был истреблен «последний из того народа, кто угнетал»[312].

От рук Гамзат-бека погибла и сама ханша Паху-бике.

В бытность имама Шамиля аманаты оставались средством достижения политических целей. Принуждая население к покорности, аманатов в большом количестве брали от тех обществ, которые не признавали власть Шамиля.

Очевидно, что дети-аманаты были разменной монетой в руках правительства, военной администрации и мюридов. Они являлись эффективным средством достижения политических целей, к которому часто прибегали обе стороны военного конфликта. Ни тех, ни других не смущало то обстоятельство, что для достижения для достижения желанного использовались беззащитные дети.

Повседневность матерей в обстановке военного времени была наполнена постоянными психологическими переживаниями за детей. Кавказская война привела к небывалому росту детей-сирот. В традиционном дагестанском обществе сироты не оставались без помощи. В повседневной жизни заботу о них брали родственники и общество. В первую очередь о них заботились родственники отца и матери, которые всячески старались поддержать семью погибшего. Как уже отмечалось выше, помощь вдове автоматически распространялась на ее детей-сирот.

Представляет интерес специфика и цели оказания помощи детям-сиротам со стороны правительства и военной администрации. В поле зрения военной администрации находились вопросы, касающиеся материального обеспечения, образования и воспитания детей-сирот из числа «почетных мусульман». Властями издавались специальные распоряжения и приказы, руководствуясь которыми в столичные города для учебы отправляли детей-сирот дагестанских владетелей. Власть старалась продвигать их на русской службе, давая им возможность сделать в России успешную карьеру. По мнению И. В. Торопицына, дети поневоле становились «важным связующим звеном между Россией и горской аристократией»[313].

Конечно же, особое внимание уделялось детям-сиротам из семей, лояльных к России. Им предоставлялась возможность получить образование в престижных военных заведениях, в том числе в Пажеском корпусе. Это было одно из самых привилегированных учебных заведений России, где обучались дети дворянской знати. Зачисление в Пажеский корпус производилось только указом императора. Воспитанниками этого заведения становились и сыновья-сироты из кавказских мест, в том числе Дагестана.

Так называемая забота о сиротах у матерей вместо благодарности постоянно вызывала чувство тревоги. Предвидя последствия разлуки, матери всячески препятствовали отправке сыновей на чужбину. Нередко они прибегали к разного рода хитростям. Так, по имеющимся сведениям, несмотря на требования генерала Ермолова выдать старшего сына Хасан-хана под покровительство империи, мать и бабушка «под видом болезни скрыли его»[314]. Разумеется, все их попытки были безуспешны, и такое поведение женщин вызвало только негодование властей[315]. Сын Хасан-хана был в принудительном порядке отправлен под покровительство империи.

Позаботилось правительство после смерти Ахмед-хана Мехтулинского о судьбе его малолетних сыновей Гасан-хана, Ибрагим-хана и Рашид-хана. Мы уже писали выше о том, что судьба ханши Нух-бике и ее детей являлась предметом обсуждения в высших военных кругах. В период ее похищения власти старались позаботиться о ее детях. В частности, военный министр князь А. И. Чернышев в письме к главнокомандующему Отдельным Кавказским корпусом рекомендовал отправить сыновей ханши в столичные учебные заведения[316].

Чернышев полагал, что дети, не имея отца и лишившись материнского попечения, не могли быть оставлены в родительском доме без всякого присмотра[317].

Особенно болезненно предстоящую разлуку с сыновьями переживала ханша Нух-бике. Из материалов архивного дела следует, что, несмотря на то что ханша была возвращена из плена[318], у нее не было возможности принять участие в судьбе своих детей. Переживания матери усугублялись тем, что она уже потеряла старшего из сыновей, который умер во время учебы в Пажеском корпусе. А предстоящая разлука с младшими была просто невыносима. Яркое тому свидетельство – письмо Нух-бике генералу М. З. Аргутинскому-Долгорукову, командующему войсками и управляющим гражданской частью в Прикаспийском крае.

Это был период завершающего этапа Кавказской войны, который ознаменовался интеграцией кавказских народов в российское общество. Важную роль в этом процессе должна была сыграть местная интеллигенция, как проводник российской культуры на Кавказе. Решающая роль отводилась детям «почетных мусульман», которые отличились своей преданностью Российской империи. Русские власти, продвигая детей высокопоставленных дагестанских владетелей на русской службе, давали им возможность сделать успешную карьеру. К таковым относились и дети покойного хана Мехтулинского и ханши Нух-бике, судьба которых решалась на самом высоком уровне. Так, М. З. Аргутинский-Долгоруков в своем письме сообщал вдове о намерении русского правительства и военного министра отправить ее сыновей в Петербург для учебы в Пажеском корпусе. На момент написания письма генерал состоял в чине командующего войсками и управляющим гражданской частью в Прикаспийском крае. В его ведении были многие вопросы, связанные с судьбами высокопоставленных дагестанских правителей, лояльных Российской империи, а также их семей.

Содержание ответного письма ханши Нух-бике к генералу отражало ее отношение к предполагаемому отъезду малолетних сыновей. Нух-бике благодарила генерала за участие в судьбе ее сыновей, за «благие намерения», которые содержались в его «благородном письме»[319]. Понимая, что такое решение – «обучение наукам и надлежащее их воспитание» – исходило от императора, ханша благодарила за милость, оказанную ее семье[320].

Среди причин своего нежелания отправить младшего сына в Петербург ханша Нух-бике называла суровые климатические условия, которые пагубно влияли на здоровье детей. В письме к генералу она напомнила о трагической участи ее старшего сына Гасан-хана, воспитанника Пажеского корпуса, умершего от чахотки в 1839 году в Петербурге. В надежде на милость и сострадание со стороны властей она ходатайствовала в письме к генералу, чтобы ее пожелания непременно были доведены до императора[321].

Письмо убитой горем матери осталось без должного внимания властей. В конечном итоге по высочайшему повелению императора при содействии правительства и военного министерства ее сыновья все же были отправлены в Пажеский корпус Петербурга.

Из письма очевидно, что в отношениях с семьей высокопоставленных владетелей Дагестана русские власти исходили из собственных соображений в силу конкретных исторических событий.

Судьба сыновей Ахмед-хана Мехтулинского сложилась весьма успешно. Они сделали прекрасную военную карьеру. Так, Ибрагим-хан состоялся в звании флигель-адъютанта царской свиты. Рашид-хан завершил свою службу в звании поручика лейб-гвардии Гродненского гусарского полка. Все эти годы легли тяжелым психологическим грузом на их мать, ханшу Нух-бике. Никакие почести и звания сыновей не значили ровным счетом ничего для матери. Для нее разлука с детьми была болью, растянутой на многие годы.

Многих детей, отправленных на учебу, ожидала участь сына ханши Нух-бике – Гасан-хана. Не привыкшие к сырому климату Петербурга, оторванные от матери в достаточно юном возрасте, они просто чахли, потеряв надежду когда-либо вернуться домой. Но даже вернувшись, они не находили себя. Настроенные пророссийски, оторванные от своей культуры, от своих родных корней, эти дети становились совершенно чужими на своей этнической родине.

По мнению Ю. Д. Анчабадзе, в процессе интеграции в среду Петербурга горцы приносили на родину новые поведенческие и мировоззренческие стратегии.

В процессе односторонней аккультурации дети-аманаты невольно становились проводниками российской культуры в своем крае. Безусловно, это был результат политики, которую российские власти целенаправленно проводили в отношении аманатов. На примере сыновей ханши Нух-бике, имама Шамиля можно говорить, что конечная цель властей была достигнута. В то же время в процессе длительного отрыва от этнической культуры они теряли свою национальную идентичность, а вместе с ней – весь потенциал носителей культурных традиций.

Это в полной мере относится и к Джамалуддину, который с трудом находил понимание в своей семье. Семья зачастую не принимала его мировоззрения и поступков, чуждых горскому менталитету. В своем письме к генералу Муравьеву князь Орбелиани писал об имеющихся сложностях во взаимоотношениях имама Шамиля с Джамалуддином, подчеркивая, что Шамиль недоволен сыном[322].

Вместе с тем Шамиль, проявляя терпение, не только старался найти общий язык с сыном, но и спокойно реагировал на то, как близко Джамалуддин воспринял смерть императора Николая I – «своего благодетеля»[323].

Судьба Джамалуддина закончилась трагически: через два года после возвращения чахотка подорвала его жизнь. В его судьбе – история сотен тысяч детей и матерей, которым пришлось пройти через кровавые события многолетней Кавказской войны.

Влияние биосоциального фактора детности на содержание военной повседневности женщин Дагестана показало, как в осажденных аулах формировались новые, зачастую девиантные модели поведения матерей (в том числе связанные с детоубийством). Это не факты проявления агрессии, а, скорее, формы девиантного поведения психики военного времени. В состоянии психологического стресса, вызванного эмоциональным напряжением экстремальной обстановки осады, дети нередко использовались инструментально. Такими мерами женщины пытались вдохновить своих мужей на бой.

Под влиянием военного фактора сформировались поведенческие реакции матерей в отношении детей-аманатов. Несмотря на перспективы для них получить материальное обеспечение, образование в русских столичных городах, матери встречали такой подарок военной и гражданской администрации без восторга. Реакция матерей на такую практику была отрицательной. Несмотря на тщетность своих усилий и чинимые сложности, матери старались препятствовать отправке детей на чужбину.

Женская экстремальная повседневность: жизнь в плену

На протяжении всего военного конфликта обе стороны использовали пленников как эффективное средство для достижения политических целей. Исследование показывает, что пленение в период Кавказской войны зачастую превосходило прочие стратегии. Пленники рассматривались как правомерная добыча военного времени, которая переходила из рук в руки[324]. По замечанию Ф. А. Щербины, заложники и были конечной целью войны[325].

По сведениям многих авторов, торговля людьми существовала на Кавказе с очень давнего времени и имела широкое территориальное распространение. Тем не менее было бы несправедливо рассматривать торговлю пленными как привычный уклад жизни горских народов Северного Кавказа, такая точка зрения характерна для многих дореволюционных и современных исследователей.

По справедливому замечанию современного дагестанского историка Е. И. Иноземцевой, было бы неверно видеть в работорговле своеобразную визитную карточку Кавказа наряду с буркой[326]. Автор полагала, что набеги горцев скорее носили спорадический характер и не имели всеобщего распространения[327].

По мнению Я. А. Гордина, набеги отражали скорее психологию и особую ментальность горских народов[328]. В то же время автор отмечал, что российская сторона считала такую традицию неприемлемой для себя[329], отчего и оправдывала этим начало военных действий на Кавказе.

На наш взгляд, справедливо по этому поводу замечание израильского историка М. Гаммера, который считал довольно циничным утверждение русских, что главной целью начала военных действий на Кавказе было прекращение работорговли[330]. При таком подходе российской стороне следовало бы начинать военные действия на любой территории, где имела место работорговля, а не только на Кавказе.

Кавказская война не привела к прекращению работорговли, а, напротив, способствовала ее развитию как одного из главных источников обогащения воюющих сторон. Все пленники, независимо от этнической, конфессиональной принадлежности, пола и возраста, становились объектом торговли. Особенной статьей дохода становились женщины.

Как нами уже было показано, видя существенную выгоду от продажи пленниц, их стали вывозить в большом количестве за границу, несмотря на запретительные меры со стороны российских властей.

Как же относилось государство к торговле «живым товаром»? На протяжении всего периода военных действий политика российских властей в отношении работорговли была непоследовательной. По мнению Г. А. Кокиева, русские власти не покровительствовали, но и не препятствовали работорговле[331]. Кроме того, по сведениям Е. И. Иноземцевой, нередко некоторые алчные представители российской администрации на местах выступали заинтересованной стороной в этом деле[332]. В период наместничества генерала А. П. Ермолова торговля «живым товаром» всячески пресекалась, а самих продавцов вешали. Тем не менее, несмотря на запретительные меры, работорговля продолжала иметь место на протяжении всей Кавказской войны.

В частности, в бытность наместничества М. С. Воронцова работорговля на Кавказе процветала особо. По мнению некоторых исследователей, такие меры отражали стремление наместника расположить к себе местных феодалов, для которых работорговля являлась существенным источником доходов[333]. Торговле живым товаром способствовала и практика выкупа русскими властями горских пленниц[334]. Горцы не упускали случая, чтобы выгодно продать или обменять своих пленников[335]. С другой стороны, для пленников-христиан такой вариант спасения из горского плена был единственным[336].

Заметим, что из государственной казны на выкуп пленников обоего пола выделялись денежные средства. В законодательных актах было прописано, что пленные христиане могли быть предоставлены российскому начальнику за определенную плату[337].

Кавказские женщины в период войны были существенным «товаром» в работорговле с Турцией. Мы не располагаем сведениями о национальной принадлежности женщин, так как происхождение пленницы определял географический фактор, а не этнический. Так, традиционно за пределами Кавказа все женщины-пленницы упоминались как кавказские. Редким исключением являлись женщины-черкешенки, о которых имеются сведения некоторых авторов. Нет отдельного упоминания о дагестанских женщинах из числа пленниц, отправленных в Турцию.

По сведениям Р. А. Фадеева, весь Кавказ представлял собой сплошной невольничий рынок, а турецкие гаремы были наполнены кавказскими женщинами[338]. По мнению автора, в этой практике следовало усматривать причины изменения физического типа турецких народов[339].

Русский офицер и дипломат, участник Кавказской войны Ф. Ф. Торнау также отмечал, что турецкие купцы, не страшась угрозы со стороны русских крейсеров, вывозили кавказских женщин[340]. По мнению автора, это был быстрый источник обогащения: совершив три или четыре рейса, турок мог стать богатым человеком и позволить себе безбедно жить всю оставшуюся жизнь[341].

По этой причине, полагал Ф. Ф. Торнау, у турецких купцов была такая жадность в отношении красивых девушек, которых они воспринимали как дорогой товар[342]. По замечанию автора, купцы нередко обменивали невольниц на товары, которые пользовались спросом у горцев, в том числе на соль и военные припасы[343].

Не остановило работорговлю и прописанное в 1845 году в «Уложениях о наказаниях уголовных и исправительных» наказание за похищение и продажу подданных Российской империи. Особое место в «Уложении» отводилось торговле женщинами. В частности, в «Уложении о наказаниях уголовных и исправительных 1885 года» был наложен запрет на продажу женщин в Турцию, а имеющийся факт рассматривался как уголовное преступление.

Во второй половине XIX века работорговцы, стараясь обойти российское законодательство, нередко вывозили девушек из Черкесии под видом собственных жен[344]. Приток пленниц-горянок на невольничьи рынки в силу спроса на «живой товар» был существенным.

Как же проходила повседневная жизнь кавказских пленниц в турецком плену? Насколько экстремальными были для них условия плена? Положение пленницы зависело от многих факторов: возраста, физических данных, характера и пр. Кавказских пленниц условно делили на три группы. В первую входили женщины, которых покупали для физической работы, и цена на них была невысока. Во вторую группу входили юные невольницы с миловидной внешностью, лет пяти–семи, купленные с целью последующей перепродажи.

По сведениям Е. И. Иноземцевой, нередко женщины из высших слоев османского общества покупали у работорговцев юных кавказских девушек, обучали их хорошим манерам, а затем перепродавали с большой для себя выгодой[345]. В третью группу входили самые красивые пленницы, лет двенадцати–шестнадцати, изначально предназначавшиеся для роли наложниц в гареме.

И только после запрета, введенного российским правительством на работорговлю с Турцией, «живой товар» стал средством натурального обмена между сторонами военного конфликта – русскими и горскими народами. Нередко обмен происходил между самими горцами. По мнению И. Ф. Бларамберга, не имея возможности продать пленных туркам, горцы продавали их друг другу[346].

В условиях Кавказской войны захват пленных, с одной стороны, стал служить гарантом их возвращения в результате обоюдного обмена, а с другой – средством наживы. Как уже отмечалось выше, к таким методам прибегали как горцы, так и русские, в том числе казаки. Женщины становились объектом обмена, предметом продажи, нередко в качестве рабынь – прислуги в хозяйство дворян.

Отмечая распространенную практику пленения женщин и детей в годы Кавказской войны, современники объясняли это тем, что они были самой беззащитной категорией населения[347]. И горцы, и казаки, жившие на кордонной линии, не гнушались продажей женщин-пленниц.

Так, исследователь О. В. Матвеев, отмечая схожие черты характера горцев и казаков, приводил сюжет из Кавказской войны, где одна из казачек вспоминала, что не только горцы их обижали, но казаки «не давали им спуска»[348].

Кроме того, военные власти на местах нередко использовали набеги на непокорных горцев, руководствуясь распоряжениями, которые давались свыше. Так, например, в бытность наместничества М. С. Воронцова генерал-майору Ковалевскому было дано право производить набеги на непокорные аулы[349].

Во время карательных операций против «непокорных аулов» захватывали большое число оставшихся в живых пленников, среди которых самой беззащитной и уязвимой категорией были дети и женщины. Так, во время карательной операции против Гази-Магомеда в селении Чири-Юрт было взято в плен 482 человека разного возраста. В письме к барону Розену в октябре 1831 года генерал Вельяминов докладывал, что большая часть пленных – это женщины и дети[350]. Безусловно, плененная женщина-горянка становилась для русской армии своеобразным трофеем, который являлся лишним свидетельством покорения горцев.

Карательные операции сопровождались мародерством и неоправданной жестокостью по отношению к населению, которая вызывала нередко негодование у самих русских. Так, например, в газете «Кавказ» за 1854 год были опубликованы воспоминания офицера, очевидца военных событий тех лет, где он писал о пленных горских женщинах.

Какое сильное сердечное волнение снова произвела во мне группа уцелевших полуобнаженных женщин! Некоторые из них не могли ни стоять, ни идти, потому что отморозили себе ноги. Одна мать старалась отогреть младенца на остывшей груди своей; другие с тихим прискорбием смотрели на трупы детей, прикрывая их своими рубашками: материнская любовь пыталась согреть холод смерти. Я приказал этих несчастных присоединить к прочим пленным; тогда две из них, молодые, с лицами, искаженными страхом и холодом, приползли ко мне на коленях, уцепились за мои стремена и говорили слова непонятные, между которыми я мог только различить «Боги милость», слова, которые легко узнать на каждом языке, потому что они заимствованы из словаря сердца и очей <…>[351].

Нередко в русский плен попадали женщины – непосредственные участницы военных сражений, – о чем имеются сведения в архивных документах. Так, например, в письме генерал-адъютанта графа Клейнмихеля, датированном 8 мая 1842 года, сообщалось о том, что в числе 24 пленных, захваченных во время сражения 15 апреля 1842 года близ урочища Большая Яндырка, находилась женщина по имени Тамахан Молова, одетая в национальный костюм[352].

Из материалов архивного дела следовало, что Молова руководила одним из отрядов ополченцев, принимая участие в набегах горцев более десяти лет, под предводительством наиба Ахверды Магомеда[353].

Как же сложилась судьба пленницы? По высочайшему указу императора Николая I Тамахан Молова была отправлена в Петербург. Кроме того, было дано особое распоряжение снабдить ее всем необходимым для дальней дороги, одеждой и питанием[354].

В архивном деле имеется «отчет о деньгах, употребленных на пленную азиатку Тамахан Молову, отправленную в июле 1842 года по Высочайшему повелению в Санкт-Петербург»[355], где были расписаны все статьи расходов, включая питание, ночлег и одежду. Сначала пленница была отправлена из Владикавказа в Ставрополь, а на дорожные расходы ей выделена сумма в размере 10 рублей ассигнациями, а также с учетом расстояния до Ставрополя еще 11 рублей 94 копейки серебром[356].

Кроме того, было предписано предоставлять ей необходимое жилье для отдыха в любое время суток, а также суточное содержание в сумме 28 копеек серебром на 39 дней дороги[357]. Среди прочих предписаний было кроткое и ласковое обращение с пленницей[358].

В материалах архивного дела имеются сведения о том, что по пути следования для пленной Тамахан Моловой были куплены: «рубаха и штаны холщовые, штаны бурметовые, чувяки, бешмет, бурка»[359].

Более того, по прибытии в Санкт-Петербург Тамахан Молову удостоили чести быть представленною государю императору и получить из рук императрицы драгоценную золотую цепь[360]. Затем по указу императора она была отправлена на родину с денежным довольствием 100 рублей серебром, которые были ей выданы на дорожные издержки[361]. Отмечалось также, что в качестве обмундирования ей был выдан мужской костюм[362].

Всех этих почестей пленница была удостоена в знак особого преклонения императора перед ее храбростью[363]. В то же время такое показательное радушие и такие знаки внимания пленнице не что иное, как пример для кавказских народов. Это должно было оказать влияние на мировоззрение людей, изменить их стереотипы, что от империи исходит только зло.

Дальнейшая судьба Тамахан Моловой также не была обделена вниманием, о чем свидетельствуют архивные данные. В частности, при обсуждении предполагаемого места постоянного жительства генерал-майор Фрейтаг в своем рапорте к генерал-майору Траскину писал, что желательно «предоставить ей свободное возвращение в Чечню»[364], не поселяя ее в крепости Грозный.

Приводя аргумент в пользу возвращения пленницы в Большую Чечню, генерал-майор Фрейтаг писал:

облагодетельственная Государем Императором, она может рассказами в Чечне о Высочайшей Императорской фамилии более принести нам пользы, чем пребыванием в Грозном, которое она будет считать для себя наказанием[365].

Как видим, царские власти и военная администрация не упускали случая для создания положительного имиджа среди непокорного населения, прибегая даже к таким методам.

Конечно, немногим из горских пленниц была уготована подобная честь. Повседневная жизнь тысяч пленниц проходила обыденно, в постоянных бытовых и моральных тяготах. Плен для женщин становился экстремальной повседневностью, сказывался на физическом и психическом здоровье. Лишь надежда на освобождение согревала их сердца.

Судьбы пленниц складывались по-разному. При определенном стечении обстоятельств они могли выйти замуж за иноверца. В частности, в фондах Главного штаба Кавказской армии имеются документы, содержащие сведения о том, что рядовые русские солдаты обращались с ходатайством к своему военному начальству, чтобы те разрешили им вступать в брак с пленницами[366].

Имели место случаи, когда девушка-горянка выходила замуж за иноверца, перейдя в его веру. Но это случалось крайне редко. В свете сказанного представляют интерес сведения русского офицера царской армии Палавандова, который поведал о судьбе пленницы горянки. По имеющимся сведениям, попав в русскую семью и со временем излечившись от раны, она смирилась со своей судьбой[367]. Мало того, приняв православие, удачно вышла замуж[368].

Учитывая масштабы пленения, стали издаваться специальные указы в отношении пленниц. Анализ этих актов позволяет нам выявить особенности политики государства в отношении пленных женщин.

Представляют интерес указы императора за 1833 и 1842 годы, которые касались пленниц с Кавказа. Учитывая, что это был период активных военных действий, то пленных было много. Указом 1842 года разрешалось пленниц с их личного согласия отдавать на воспитание тем, кто этого пожелает[369]. При этом большое внимание уделялось моральным качествам тех лиц, которые брали на воспитание девочек-пленниц, а возраст опекуна должен был быть не менее 25 лет[370].

В подтверждение сказанному можно привести историю, которую в своей книге поведала М. Н. Чичагова:

Во время взятия Гуниба случился трогательный эпизод. В пещере, около которой происходила схватка Ширванского полка с мюридами, нашли женщину с грудным ребенком. Женщина была убита, а ребенка спас прапорщик <…>. Командир полка, полковник Кононович, взял малютку к себе, окрестил ее, дал ей имя Св. Нины и положил ей на зубок значительную сумму денег[371].

По сведениям автора, участие в судьбе ребенка принимали и сослуживцы полковника Кононовича, а в полку ее стали называть Ниной Ширванскою[372].

Безусловно, в наиболее кровавые периоды в истории Кавказской войны, когда русская армия проводила успешные боевые операции, число горских пленниц многократно увеличилось. Как правило, пленниц сначала отправляли в Новочеркасск, а затем уже решалась их дальнейшая судьба.

Издавались специальные указы, которые касались только девочек аристократического происхождения. Так, например, указом Николая I от 5 мая 1842 года определялось будущее черкесских пленниц. В указе также было прописано, как поступать с несовершеннолетними черкешенками, в частности

тех из них, кои дворянского происхождения и коих пожелают взять на воспитание женатые офицеры, отдавать им, а всех прочих затем отправлять, как было назначено и прежде, в Московский Воспитательный Дом[373].

Помимо этого, в указе отмечено, что при достижении 25 лет девушки сами могли решить свою дальнейшую судьбу.

Восстановление в 1844 году кавказского наместничества позволило наместнику князю М. С. Воронцову с учетом местной специфики определить судьбу пленных. Безусловно, правила обращения с пленниками не должны были противоречить российским законам. Особое внимание в документе уделялось судьбам женщин, членам их семей и сиротам.

В частности, наместником были юридически оформлены правила попечительства над пленницами-горянками. По этим правилам разрешалось не отправлять пленниц в Новочеркасск[374]. При этом обязательно принималось во внимание согласие самих пленниц, а также особое значение придавалось моральным качествам попечителя, которому доверялись юные пленницы-горянки.

Что касается указа императора об отправке в Московский воспитательный дом, то здесь детально были прописаны все пункты. Особое внимание было уделено пленницам из семей знатных горцев.

1) Таковых детей отправлять из Новочеркасска в Московский Воспитательный Дом при уряднике или благонадежном казаке, с отпуском прогонных денег, как для сопровождающего, так и на каждых трех девочек на одну одноконную подводу.

2) Вменить в обязанность препровождающему уряднику или казаку сдавать сих детей в Воспитательный Дом по списку, в котором означать лета, имена и прозвания каждой девочки.

3) Для сокращения издержек отправлять означенных детей в летнее время, и именно: в мае и августе месяцах; а до того содержать их в богоугодных заведениях, подведомственных Войсковому Приказу Общественного Призрения.

4) Малолетним девочкам и препровождающему их уряднику или казаку производить в сутки на продовольствие по пятнадцати копеек серебром на каждое лицо, и сверх того снабжать девочек одеждою по табели, для сиротского дома установленной, с тем, чтобы одежда эта, если она не нужна будет для них в Воспитательном Доме, поступала обратно в ведение Войскового приказа Общественного призрения.

5) Всю издержку на этот предмет <…> отнести на счет казны[375].

В 1847 году наместником М. С. Воронцовым было подписано специальное распоряжение, согласно которому определялись правила в отношении пленных горцев, было рекомендовано отправлять их в губернии Российской империи[376]. В распоряжении особо оговаривались условия содержания пленных «женщин и девиц», которые могли оставаться при желании на попечении. А. Н. Маремкулов, давая оценку инструкциям в отношении пленниц, писал:

…нижним чинам дозволялось вступать с ними в брак при условии принятия христианства, причем прозелитизм не должен был носить насильственный или обольстительный характер[377].

В соответствии с «Правилами о поступлении с пленными и добровольными выходцами из горцев» важным пунктом являлся последующий обмен пленных горцев на русских пленных.

За всеми этими указами таится неприглядная практика государства, «благие намерения», мнимая забота о пленницах. Безусловно, никого не заботила их дальнейшая судьба. К сожалению, за редким исключением, нет сведений о том, как сложилась судьба пленниц на чужбине.

В годы Кавказской войны торговля пленными кавказскими женщинами становилась серьезным источником обогащения для офицеров – участников военных операций. Они не упускали возможности продать пленниц в качестве экзотического товара, на который был высокий спрос в первой половине XIX века среди столичной знати. Кроме того, большое количество пленниц отправлялось в русские губернии в качестве дворовой прислуги[378]. Князь С. М. Волконский отмечал в своих воспоминаниях, что в высшем свете была на них мода[379]. Кроме того, восточные женщины становились для русских дворян своеобразным финансовым вложением, их в последующем могли еще и очень выгодно перепродать[380].

По имеющимся сведениям, русские военные не гнушались и торговлей русскими женщинами, видя в этом возможность хорошо заработать. Так, по словам А. А. Цыбульниковой, такую неприглядную практику русские офицеры использовали в своих финансовых интересах[381].

В свете исследуемой темы интересны оценки исследователей в отношении участи пленниц. Так, в дореволюционной историографии сложилась точка зрения, что и сами пленницы, и их семьи к данной практике относились весьма спокойно. По мнению некоторых исследователей, плен не воспринимался как что-то унизительное, недостойное человека, а, наоборот, в период социальных потрясений давал кров и пищу. Так, по мнению Н. Ф. Дубровина, для женщин в самой продаже в рабство не было ничего оскорбляющего их человеческое достоинство[382].

Оригинальна точка зрения Е. П. Ковалевского, полагавшего, что родители не препятствовали продаже дочерей в Турцию, видя в этом единственную возможность для попечения своих детей. При этом автор полагал, что родители руководствовались меркантильными соображениями: проданные в рабство дочери могли попасть в гаремы могущественных пашей, а если повезет, то и султанов.

Еще более циничным является мнение Ф. Ф. Торнау, который проводил аналогию между пленением и замужеством кавказской женщины, указывая на то, что «у мусульман девушка, выдаваемая замуж, равномерно продается»[383]. Видимо, автор под продажей подразумевал калым (выкуп), который у народов Северного Кавказа принято было давать за невесту. Было бы неверным утверждать, что суть калыма сводилась к продаже девушки, учитывая, что одна часть калыма (кебин) в случае развода возвращалась женщине, тем самым обеспечивая ей материальный достаток в будущем.

Аналогичные оценки имеют место и в работах современных исследователей. Так, по мнению А. А. Цыбульниковой, большинство женщин с Кавказа лояльно воспринимали продажу в рабство[384]. Автор полагала, что во время продажи девушка-горянка лишь внешне выражала свое недовольство, а проявление горя в большинстве случаев носило сугубо обрядовый характер[385].

По мнению А. А. Цыбульниковой, горянки в основном положительно относились к возможности быть проданной в рабство, особенно в восточные гаремы[386]. Автор полагала, что там их ожидала лучшая доля, чем нищета после замужества у себя на родине[387].

В период Кавказской войны наряду с женщинами-горянками в большом количестве пленницами становились женщины соседних народов, в частности казачки кордонной линии. Так же, как и русские, горцы, захватив пленниц казачьих станиц, затем продавали их или обменивали на своих.

Характеризуя торговлю пленными среди горского населения Дагестана, военный историк А. Л. Зиссерман, отмечал, что горцы, получая за пленных значительные деньги, превратили работорговлю в источник доходов[388].

По мнению С. М. Броневского, наиболее привлекательным объектом набегов горцев в годы Кавказской войны являлась российская пограничная линия, в том числе «русские города, казачьи станицы, рынки, военные гарнизоны»[389]. По имеющимся сведениям, во время набегов горцев на русские укрепления в плен в большом количестве захватывали женщин разного возраста. Как мы уже отмечали выше, пленение являлось средством давления и последующего обмена. Так, по материалам архивного дела (ЦГА РД), во время нападения имама Гази-Магомеда на Кизляр в 1831 году мюридами захватили в плен много жителей города, среди которых большинство составляли женщины[390]. По имеющимся сведениям, число пленных женщин превосходило число мужчин: 106 женщин и 62 мужчины. В архивном деле имеется сведения об убитых, раненых и увезенных в плен жителях Кизляра, а также сумма ущерба, нанесенная городу от нападения Гази-Магомеда. Мюриды Гази-Магомеда в итоге вывезли с Кизляра 168 человек, большая часть которых были женщины.

В бытность имама Шамиля набеги на военные городки, приграничные станицы и хутора стали важным средством достижения политических целей. Все эти обстоятельства вынуждали казаков укреплять станицы, чтобы обеспечить безопасность мирного населения. По мнению А. А. Цыбульниковой, казаки старались обезопасить от горских набегов на станицу, в первую очередь женщин и детей[391].

Примечательно, что в военное время нередко в плен могли попасть «испытанные» кунаки, оказавшись в «немирном» ауле горца. Военный историк Н. Ф. Дубровин, указывая на данную практику, полагал, что даже традиционное кавказское гостеприимство не гарантировало кунаку спасение от смерти и плена[392].

Объектами горских набегов нередко оказывались кубанские казачки, о чем свидетельствуют архивные данные (РГВИА). Так, например, в архивном деле фонда «Штаб войск Кубанской линии» упоминается о том, что жертвами горских набегов были казачки хуторов[393], поскольку хозяйство находилось далеко от станицы. В этом же фонде имеются сведения о том, что в последующем казачек-пленниц обменивали на горцев или горянок, которые находились в плену у русских[394]. В материалах архивного дела упоминается о том, что казачки-пленницы нередко выходили замуж за пленных русских солдат, которые находились у мюридов[395].

По сведениям писателя и журналиста Е. Вердеревского, попавших в плен к горцам христианок старались выдать замуж[396]. Понятно, что согласия девушек на брак и принятие новой веры никто не спрашивал. Но не вызывает сомнения, что для пленниц это была единственная возможность выжить в плену.

В делах фонда «Штаб войск Кавказской линии и Черномории» имеются списки жителей казачьих станиц мужского и женского пола, взятых в плен в 1840–1842 годах «в разное время и при разных случаях горскими хищниками»[397]. Так, например, в 1840 году на Кисловодской линии были захвачены в плен 11 женщин разного возраста. Анализ архивного дела показывает, что некоторые женщины были семейные, многие – с малолетними детьми. Так, среди женщин-пленниц были:

<…> девицы – Аксинья Колесникова 14 л., Прасковья Шелкоплясова 15 л., вдова Меланья Гречихина 24 г., девица Анна Климова 19 л. <…> девица Марья Гитова, жинка – Акулина Уварова с сыном Михаилом Уваровым, жинка Матрена Федорова с 2 дочерьми, Дарьей и Ульяной, девица Акулина Белявинова, девица Екатерина Кейхлярова[398].

В этом же фонде имеется именной список жителей станицы Северской, захваченных в плен в результате набега, совершенного горцами в 1841 году, в том числе лиц «женского пола 12 человек»[399].

Как правило, всех своих пленниц мюриды содержали в Новом Дарго[400]. В журнале «Русский архив» за 1912 год были опубликованы материалы, описывающие события Кавказской войны в 1832–1859 годах[401]. В разнообразных документах имеются сведения о русских женщинах, которые бежали к непокорным горцам, а также о женщинах-пленницах. Живя в имамате, они могли выйти замуж на свое усмотрение[402].

Как же складывались судьбы пленниц? Как они переживали экстремальные условия плена, специфический быт, строили отношения с окружающими?

Следует сказать, что надлежащее обращение с пленницами было прописано в специальных правилах, которыми должны были руководствоваться в имамате. По сведениям А. Руновского, повседневный быт пленниц соотносился с их вероисповеданием[403]. По мнению автора, «целомудрие христианок было несколько более обеспечено религиозной нетерпимостью»[404].

Руновский отмечал, что если пленницы являлись добычей нескольких мюридов, то последние делили их поровну[405]. При этом до окончательного раздела пленница также «не должна была быть оскорблена ни словом, ни делом»[406].

Автор отмечал, что насилие в отношении пленницы было запрещено, а если оно имело место, то мюрида ожидало наказание[407]. При этом выбор наказания полностью зависел от кадия[408].

После того как пленница принимала ислам, ее целомудрие могло быть нарушено[409]. По мнению А. Руновского, мюриды старались любыми методами склонить пленниц к перемене религии, чтобы заполучить ее[410].

Некоторые положения шариата касались несовершеннолетних пленниц-христианок. В частности, по сведениям А. Руновского, пленницы до достижения семилетнего возраста должны были жить в семье горцев на правах собственных детей[411]. И только по достижении пятнадцати лет, после обращения в ислам девочка, вступала в статус взрослой пленницы[412].

Конечно, при удачном стечении обстоятельств пленниц независимо от возраста могли обменять на пленниц-горянок. Но для малолетних пленниц существовали обязательные условия: они должны были находиться в плену вместе с матерью. В противном случае их оставляли на постоянное жительство в горах, обратив в последующем в ислам.

Как же долго пленницы-христианки находились в ожидании обмена? Надо отметить, что судьба многих была неизвестна, а вопросы, касающиеся их освобождения, не могли быть решены без специального на то распоряжения. Об этом свидетельствует запись в архивном деле за подписью генерала-лейтенанта, которая касалась русских пленниц, находящихся в горском плену. Из материалов архивного дела следовало, что место нахождения пленниц не было известно, а без особого распоряжения освобождать их из плена не могли[413]. В этом же деле генерал-лейтенант сетовал на имеющиеся бюрократические преграды на пути освобождения женщин[414].

Не вызывает сомнения, что в результате бюрократических проволочек многие так и не возвратились на свою родину.

Так, в ведомости «Опись наших русских, возвращенных из плена за 1841 год» сообщалось об 11 жителях казачьих станиц женского пола, возраст которых от 8 до 46 лет[415]. В частности, в ведомости «О числе освобожденных от горских народов русских пленных» упоминалась казачка Авдотья Минеева с детьми[416]. По имеющимся архивным данным, в сентябре 1841 года из плена была возвращена казачка Татьяна Маслакова со своими малолетними сыновьями[417].

Имеются сведения о 17-летней дочери казака Рагункина Афросиньи из станицы Червленной, которая была взята в плен в 1858 году во время нападения горцев на станицу. Девушка была увезена в горы, где ее продали за 150 рублей. Освободить девушку смогли лишь после взятия Гуниба в 1859 году[418].

Как уже отмечалось, нередко пленницы становились предметом продажи. И. Ф. Бларамберг в своей работе «Кавказская рукопись» описывал сюжет, связанный с казачкой из станицы Калиновской, которая была похищена горцами во время набега. По сведениям автора, горцы требовали за нее 2000 рублей выкупа[419]. Более того, семье девушки пришлось выплатить горцам не только оговоренную сумму, но и деньги за лечение, за крышу над головой и даже цепи[420].

И. Ф. Бларамберг полагал, что чеченцы, живущие по соседству с казаками, назначая выкуп, исходили из достатка семьи пленника[421].

Нередко женщины после пленения становились объектом следующего похищения. В архивах (ГАКК) имеются сведения о похищенной в ходе набега на станицу Круглолесскую казачки Прасковьи Фандеевой. В последующем она же была повторно похищена и перепродана черкесам. И только спустя более десяти лет девушку выкупила российская сторона[422]. В материалах фонда имеются дела о казачках Кубани, которых обменяли на пленных черкешенок[423].

Обмену содействовали и российские власти, которые давали не только право атаманам казачьих войск избавлять людей из плена путем обмена[424], но и при определенных обстоятельствах выкупать пленных[425]. Собранные денежные средства находились на строгом контроле у правительства, что было прописано специальным указом императора Николая I, датированного 1833 годом.

После окончания Кавказской войны правительство всячески пыталось пресечь работорговлю. Значительное число пленников-христиан продолжали находиться на территории Дагестана. Участь их была жалкая, о чем в своей записке от 30 марта 1861 года к главнокомандующему Кавказской армией князю Барятинскому докладывал начальник Дагестанской области[426].

Русские власти нередко, руководствуясь принципом «цель оправдывает средства», прибегали к политике пленения. Например, после побега Сурхай-хана Аварского в Персию его семеро детей и женская половина ханского дома «48 девиц и женщин» находились в плену у Ермолова[427]. Лишь после возвращения в Аварию Сурхай-хана Ермолов дал согласие на их освобождение.

Безусловно, на жизнь знатных пленниц оказывали влияние многие факторы, обстоятельства пленения, условия договоренности, их статус и др.

В драматических событиях Кавказской войны политический резонанс получило пленение грузинских княгинь Чавчавадзе и Орбелиани в 1854 году. По имеющимся сведениям, Шамиль совершил дерзкий набег на имение Цинандали Телавского уезда Грузии и захватил более 600 пленников, из которых 349 были женщины, в их числе княгини Анна Чавчавадзе и Варвара Орбелиани со своими детьми и прислугой[428].

По мнению Дж. Баддели, пленение двух княгинь давало Шамилю возможность вернуть своего сына Джамалуддина[429].

Известие о захвате знатных женщин не оставило равнодушным никого, включая самого императора Николая I, которому новость сообщили в одном из рапортов российской администрации[430]. Император тотчас же потребовал освобождения пленниц, являвшихся «родными внучками последнего грузинского царя»[431]. По всей Грузии собирали денежные средства для освобождения княгинь. Видимо, в силу исторического опыта общения с горцами грузинское общество усматривало все же лишь финансовый интерес. Причина же, как отмечалось выше, изначально была в попытке Шамиля вернуть своего сына Джамалуддина[432]. По прошествии некоторого времени, как показывают источники, в деле мог появиться и материальный интерес[433]. Военный министр князь В. Долгоруков доложил Николаю I условия, выдвинутые Шамилем[434].

По имеющимся сведениям, переговорный процесс затянулся, так как Шамиль потребовал за освобождение женщин выкуп, что было его ошибкой[435]. Сумма выкупа в один миллион рублей стала предметом долгих переговоров, и лишь спустя месяцы она была сокращена до 40 тысяч[436].

Детальное описание переправы княгинь А. Чавчавадзе и В. Орбелиани из Грузии в резиденцию имамата Дарго – Ведено, имеется у Дж. Баддели. Автор писал, что переправа в горы проходила в экстремальных условиях, а с женщинами обращались жестоко[437]. В любой момент их могло унести сильное течение реки[438]. Страшным испытанием для женщин была трагическая гибель маленьких детей, четырехлетняя дочь княгини Чавчавадзе был затоптана лошадьми[439]. Матери были свидетелями, как их детей засовывали вниз головой в мешок, а обессиленную няню грудного малыша зверски убили[440].

Несмотря на строжайший приказ Шамиля не обижать княгинь и неминуемое наказание ослушавшихся, по сведениям М. Н. Чичаговой, мюриды все равно не исполняли его[441]. По мнению автора, они беспощадно обращались с княгинями во время всего путешествия до Дарго-Ведено[442]. Чичагова считает, что мюриды были уверены: об их жестоком обращении с княгинями Шамилю никто бы не донес, а сами пленницы об этом и не подумали бы[443].

После тяжелых испытаний переправы, княгинь доставили в резиденцию имама, в селение Ведено. Женщинам пришлось адаптироваться к новым условиям жизни, привыкать к быту, строить отношения с окружающими их людьми.

М. Н. Чичагова в описании повседневной жизни пленниц ссылалась на книгу Е. А. Вердеревского[444], опубликованную в 50‑е годы XIX века. Учитывая, что Вердеревский услышал трагическую историю пленения княгинь из их собственных уст, материал, изложенный в книге, у М. Н. Чичаговой не вызвал сомнений в достоверности[445].

Знатные пленницы не были обделены вниманием со стороны семейства имама, даже сам Шамиль проявил заботу: по его распоряжению в их комнате был переделан камин[446]. Скорее всего, под камином автор подразумевала традиционный очаг, которым отапливалось жилище горцев. Заботились и о надлежащем питании княгинь. По сведениям Чичаговой, имам Шамиль гневался, если видел, что для пленниц готовилась скудная еда[447].

Дж. Баддели, описывая пребывание пленных княгинь, отмечал, что отношение к женщинам не было жестоким, но кормили более чем скромно[448]. По мнению автора, княгинь больше тяготила долгая неопределенность их дальнейшей судьбы.

Описывая моральное состояние женщин, М. Н. Чичагова предположила, что бежать княгини не пытались, но не теряли надежду на спасение, которое должно было прийти от правительства[449].

Безусловно, тяготы пленной жизни скрашивало общение. Особую моральную поддержку княгини видели от жен имама Шамиля, с которыми у них сложились доверительные отношения. Вероятно, среди жен имама они выделяли Шуанет. Похожая среда, происхождение сближали их с Шуанет, которая и сама не упускала случая поговорить с грузинками. Душевный комфорт княгиням давало общение с гувернанткой детей Чавчавадзе, француженкой Анной Дрансе, которая напоминала им о привычной жизни в Грузии[450].

Надо отметить, что после освобождения из плена Анна Дрансе одной из первых в своих мемуарах поведала миру о долгих восьми месяцах плена. По сведениям Дрансе, участь княгинь была незавидной, им многое пришлось пережить в Ведено. Их не смогли сломить ни опасность пути из Цинандали в Ведено, ни смерть детей[451].

Анна Дрансе отмечала содействие в освобождении пленниц жен Шамиля Шуанет и Заидат. Так, по совету Шуанет княгиня Варвара Орбелиани обратилась к Заидат, чтобы та попросила своего отца шейха Джамалуддина вмешаться в переговоры об освобождении пленниц. Княгиня, желая вызвать сострадание у Заидат, ссылалась на ухудшение здоровья сестры, на мучения маленькой дочери[452].

Переговоры были сложными, среди мюридов не было единого мнения: одни были настроены враждебно, требуя большего выкупа, другие предлагали продать знатных пленниц. В итоге при содействии шейха Джамалуддина Казикумухского, которого имам Шамиль безмерно уважал, мюриды все же согласились за сумму в 40 тысяч рублей обменять княгинь на сына Шамиля – Джамалуддина.

Наконец 10 марта 1855 года состоялся долгожданный обмен. Княгини Чавчавадзе и Орбелиани с детьми и гувернанткой Анной Дрансе покинули столицу имамата Ведено и смогли вернуться к своей привычной жизни в родном имении Цинандали.

Провожать княгинь с их семейством вышли многие жители Ведено, в том числе жены имама. Особо выделялась среди провожающих Шуанет, которая нашла нужные слова для каждой из бывших пленниц, в том числе гувернантки Анне Дрансе. Шуанет, успокаивая ее, говорила, что та скоро увидит своих родных, оставленных в Париже, сына и старую мать[453]. Конечно, за долгие месяцы плена женщины привязались друг к другу.

Как отмечалось выше, среди пленниц, захваченных мюридами во время набега на Телавский уезд Грузии, было 349 женщин. Как же сложилась судьба этих безымянных пленниц в Ведено? Если судить по сведениям, которые приводил Н. Ф. Дубровин в своей книге, то отношение к ним было вполне достойное, и жизнь их в неволе особо не отличалась от жизни свободных женщин. Автор утверждал, что когда одна из женщин родила там сына, жители аула встретили эту весть выстрелами в воздух и даже зарезали барана[454]. Мясо прислали и княгиням, пленницам Шамиля[455].

Мюриды нередко похищали и представительниц дагестанской феодальной знати. Одно из резонансных похищений было связано с вдовой Ахмед-хана Мехтулинского – ханшей Нух-бике, которая была увезена из ханского дома наибом Шамиля – Хаджи-Муратом.

В материалах архивного дела (РГИА) имеются документы, касающиеся похищения вдовы Нух-бике. Указывая на факт похищения ханши, князь Бебутов сообщал Н. Н. Анненкову, командовавшему войсками в Дагестане, что вдова хана Мехтулинского похищена, но неизвестны обстоятельства похищения[456]. До определенного времени похититель ханши не был известен.

Но уже в письме князя М. С. Воронцова к военному министру А. И. Чернышеву сообщалось о деталях похищения ханши Нух-бике. Из письма следовало, что глубокой ночью с 13 на 14 декабря наиб Хаджи-Мурат прибыл в село Большой Джангутай. Убив караульных на подступах села, он подошел к дому ханши Нух-бике. По мнению князя М. С. Воронцова, ворота Хаджи-Мурату открыла служанка ханши Фатима, она же отдала ему все драгоценности[457].

Уже после возвращения ханши Нух-бике из трехмесячного плена в апреле 1847 года дело «О похищении из Дженгутая ханши Мехтулинской» было возвращено в канцелярию Военного министерства[458], о чем Анненков сообщал в своем письме к князю Бебутову[459]. Выяснилось, что ханшу обменяли на 11 мюридов, попавших в плен к русским, заплатив при этом 5000 рублей серебром.

В этой истории представляют интерес разные точки зрения о причинах и мотивах похищения ханши Нух-бике. Так, например, по заключению князя Орбелиани, управляющего Мехтулинским ханством, к похищению ханши Нух-бике были причастны конюх ханши и ее служанка Фатима, которая приходилась родной сестрой похитителю Хаджи-Мурату[460]. Уже в упомянутом заключении князя Орбелиани подчеркивалось также, что к служанке Фатиме когда-то испытывал чувства Ахмед-хан Мехтулинский, но после его смерти девушку возненавидела ханша Нух-бике[461].

Таким образом, одной из причин похищения ханши Нух-бике, по мнению князя Орбелиани, была личная неприязнь Фатимы, которая, будучи сестрой Хаджи-Мурата, посодействовала похищению. Учитывая, что в традиционном обществе сам факт похищения женщины отражался негативно на ее репутации, возможно, Фатима так попыталась унизить ханшу Нух-бике.

В отличие от князя Орбелиани князь Бебутов причиной похищения ханши видел совсем другие обстоятельства. Князь писал, что такое удачное похищение не могло произойти без участия самой ханши Нух-бике[462]. Он полагал, что она была благосклонна к Хаджи-Мурату[463]. Именно эта расположенность Нух-бике к Хаджи-Мурату, по мнению князя Бебутова, и была причиной ненависти к нему покойного Ахмед-хана Мехтулинского[464]. Как мы видим, главную причину похищения князь Бебутов усматривал в якобы имеющихся любовных отношениях между ханшей и Хаджи-Муратом[465].

Следует отметить, что князь М. С. Воронцов не разделял точку зрения князя Бебутова, отмечая, что ханша, будучи любящей матерью, не пошла бы на такой опрометчивый шаг. По мнению М. С. Воронцова, Нух-бике отличалась спокойным нравом, очень любила своих детей и никогда не решилась бы на разлуку с ними[466]. Последующее возвращение ханши из плена подтвердило доводы князя М. С. Воронцова.

Вместе с тем, согласно сведениям участника Кавказской войны Максуда Алиханова, Хаджи-Мурат вернул ханшу Нух-бике лишь по настоянию имама Шамиля, который не одобрил этого поступка и приказал развестись с пленной ханшей и отправить ее на жительство в Хини, хутор недалеко от Хунзаха. Максуд Алиханов полагал, что Хаджи-Мурат исполнил этот приказ Шамиля, не желая входить с последним в конфликт, однако не разорвал с Нух-бике отношения. Указывая на имеющиеся между Хаджи-Муратом и Нух-бике любовные отношения, автор писал, что хунзахцы были свидетелями, как Хаджи-Мурат ездил по вечерам в сторону Хини, недалеко от Хунзаха.

Учитывая, что Хаджи-Мурат оказался участником еще одного дерзкого похищения, связанного с семьей Шах-Вали-хана, брата шамхала Тарковского, нельзя не учитывать и материальный интерес. По сведениям Дж. Баддели, Хаджи-Мурат убил ШахВали на пороге его дома, а затем с целью выкупа забрал его жену и детей[467].

Надо сказать, что такое дерзкое похищение вдовы Шах-Вали-хана вызвало возмущение и негодование жителей ханства. По сведениям Ш. М. Казиева, жители ханства обещали поддержать Шамиля, если тот освободит вдову[468]. Как известно, вдове удалось убежать из плена, а ее дети вскоре были выкуплены шамхалом Тарковским[469]. По мнению Дж. Баддели, такими резонансными похищениями «наиб Хаджи-Мурат навечно вписал свое имя в историю Кавказской войны»[470].

Показательна судьба еще одной знатной пленницы – Анны Улухановой, дочери зажиточного армянского купца. В 1840 году, во время набега на Моздок, она была взята в плен наибом Ахверды-Магома и доставлена Шамилю. Попытки семьи выкупить девушку не увенчались успехом. Шамиль отказался вернуть им Анну, он был искренне в нее влюблен, и девушка отвечала ему взаимностью.

По сведениям Дж. Баддели, когда ее брат предложил Шамилю в качестве выкупа 10 тысяч рублей, то имам отказался вернуть девушку и за миллион. Шуанет передала родным, что не оставила бы Шамиля и за вдвое большую сумму[471].

Как могло получиться так, что юная девушка, воспитанная в инокультурной среде, добровольно согласилась принять новую для себя жизнь?

Этим вопросом, видимо, задавался Дж. Баддели, которого тронула судьба Шуанет[472]. При этом автор понимал, что, как ни странно, Шуанет действительно искренне любила Шамиля и была ему преданна[473]. Более того, она отреклась от своей веры, став мусульманкой[474].

В итоге Анна Улуханова прошла путь от пленницы до любимой жены имама. По мнению Анны Дрансе, Шуанет сначала была вынуждена смириться со своей участью ради семьи, тем самым пожертвовав собой, но потом искренне полюбила Шамиля, узнав его ближе[475].

После пленения Шамиля в августе 1859 года, в статусе пленниц оказались и женщины семейства имама, которые разделили с ним калужскую ссылку. Рядом с Шамилем находились его сыновья Кази-Магомед и Магомед-Шафи, зятья Абдурахман и Абдурагим, жены имама Заидат и Шуанет, невестки имама Аминат и Каримат, дочери Нафисат, Фатимат, Нажават, Баху-Меседу, Софият и внучка Магазат. Их повседневная жизнь протекала в доме местного помещика Сухотина, который был специально арендован царским правительством для семьи Шамиля.

Было бы неверно говорить о классическом пленении. У семейства, несмотря на их особое положение, сохранялись многие привычки. Что касается женской половины семьи, в статусе пленниц они чувствовали себя больше из‑за затворничества. Во всем остальном привычки, характер взаимоотношений с домочадцами, человеческие симпатии, привязанности сохранялись и в Калуге.

Так, П. Г. Пржецлавский, находившийся приставом при «почетном пленнике» в Калуге, оставил интересные наблюдения об их жизни в своем дневнике. В частности, автор обратил внимание на очень непростые отношения между женами Шамиля, его невестками. Характеризуя жен Шамиля, Пржецлавский отмечал особую доброту Шуанет и, напротив, властный характер второй жены Заидат. По наблюдениям автора, Шуанет всегда безропотно повиновалась Заидат[476].

В частности, женщины не были лишены возможности одеваться, как было принято до пленения. Кроме того, сам Шамиль благосклонно относился к этому, считая наряды женщин единственным утешением их калужской жизни. По сведениям А. Руновского, казначей Хаджио выговаривал Шамилю, что тот потворствует женщинам, угождает им, расходует на их одежду без всякой надобности деньги, когда последние никуда не выходят[477]. На что бывший имам ответил, что позволяет женщинам одеваться так, как они считают нужным, потому что это доставляет им удовольствие[478]. Шамиль полагал, что тем самым он облегчает их затворничество[479]. Отмечая тяготы ссыльной жизни женщин, Шамиль также подчеркнул, что фактически женщины находятся в двойном плену, и поэтому необходимо их освободить, хотя бы морально[480].

Разумеется, такие доводы Шамиля казначея не убедили. По сведениям А. Руновского, Хаджио, недовольный мотовством женщин, приехавших в Калугу почти нагими, жаловался, что по их вине нет денег «даже рис купить для плова»[481]. Деньги, выделяемые государством, решили проблему с трудностями быта[482].

Женщины постепенно свыклись с жизнью в Калуге. По сведениям М. Н. Чичаговой, по многочисленным просьбам калужских дам, Шамиль позволил снять портреты своих жен и дочерей[483]. Надо заметить, что такое решение далось Шамилю не сразу, а только после того, как А. Руновский представил ему женщину-фотографа[484]. Чичагова писала, что Шамиль с трудом согласился на портреты жен[485]. Когда же он увидел портрет Шуанет, то сказал, что предпочел бы увидеть жену с отрубленной головой[486].

Повседневные будни Калуги нашли отражение и в женских письмах. Так, в своем письме к брату в Моздок Шуанет отмечала, что жизнь ее в Калуге особо не отличается от жизни в Дагестане[487]. Она подчеркивала, что счастлива с Шамилем, но просила почаще ей писать, не скрывая, что письма доставляют ей удовольствие[488]. Конечно же, письма от родных скрашивали будни женщин.

М. Н. Чичагова в своей работе не оставила без внимания трудности повседневной жизни знатных пленниц на чужбине. По сведениям автора, женщины жаловались, что не переносят калужский климат, постоянно болеют, скучают, сидя дома[489]. Женщины особо подчеркивали свое затворничество, так как могли гулять только вечерами во дворе или в саду, которые были обнесены высоким забором, редко катались по городу в коляске[490]. Автор также писала, что женщины не любили выезжать зимой, так как не переносили калужских морозов[491].

Конечно, для людей, привыкших к сухому горному климату Дагестана, было очень сложно адаптироваться к природным условиям Калуги. Экстремальными для них были холодные зимы и сырость, которые приводили к чахотке. Особенно тяжело, в силу своей физиологии, приходилось женщинам. Каждая зима была для них тяжким испытанием, которая в любой момент могла закончиться летальным исходом.

Так, сырой калужский климат оказался губительным для невестки Шамиля Каримат. Видя ее тяжелое состояние, личный врач Шамиля доктор В. Е. Кричевский настоятельно рекомендовал срочно отправить ее на Кавказ. Шамиль был вынужден обратиться с такой просьбой к военному министру Д. Милютину.

В то же время, опасаясь, что Каримат может не вернуться обратно в Калугу, Шамиль настаивал, чтобы местом ее лечения был избран Тифлис. В силу различных обстоятельств решение вопроса затянулось. Здоровье Каримат ухудшалось с каждым днем. Она умерла в 1862 году в Калуге от усугубившейся чахотки. По сведениям М. Н. Чичаговой, ее тело за счет казны отправили в Бакинскую губернию, в г. Нуху, где на тот момент проживал ее отец Даниял-бек[492].

Безусловно, для здоровья женщины, как физического, так и психического, не могли пройти бесследно все эти переживания, которые она испытывала в семье имама Шамиля. Она сломалась под ударом обвинений, которые ей приходилось выслушивать в семье мужа. Предательство отца по отношению к имаму Шамилю не только тенью легло на нее, но и сказалось на семейных взаимоотношениях. Усугубила ситуацию и личная драма – ее нелюбовь к мужу. Возможно, отвечай она взаимностью Кази-Магомеду, то ее жизнь в семье имама была бы гораздо спокойней. В лице Кази-Магомеда она могла бы найти заступника.

Российская пресса не оставила без внимания трагическую кончину невестки Шамиля, отметив среди причин ее смерти резкую смену климата.

Примечательно, что спустя много лет, в 1910 году, в журнале «Исторический вестник» был опубликован материал с интригующим названием «Керимет, невестка Шамиля, жертва азиатской, а затем русской политики». Жизнь Каримат в Калуге описывалась в самых темных красках: нелюбовь к мужу, притеснение со стороны семейства Шамиля, обвинение в предательстве ее отца. В журнале были опубликованы письма Каримат к родным в Дагестан, полные тоски и безысходности.

Печально сложилась в Калуге судьба другой невестки Шамиля – Аминат, жены Мухаммад-Шапи. В 1860 году она вместе с мужем прибыла в Калугу, потеряв до этого своего малолетнего сына. По сведения А. Руновского, не успев прибыть в Калугу, она вскоре заболела «тоской по родине» (чахоткой), к которой имела склонность больше, чем кто-нибудь из остальных женщин.

Жизнь ее в Калуге проходила в затворничестве, без особого общения с членами большого семейства Шамиля. У нее не сложились отношения с женской половиной дома. Руновский полагал, что, в отличие от остальных женщин, у которых были семья и дети, Аминат была менее счастлива.

Усугубляло положение Аминат и непонимание со стороны мужа Мухаммад-Шапи, ее состояние он считал следствием женского каприза. По сведениям Руновского, Мухаммад-Шапи полагал, что она скучала по своим родным, отцу, матери, брату, а если бы увидела их, то тотчас же выздоровела бы.

Даже пребывание с мужем в Петербурге, во время его службы в кавказском эскадроне Собственного Его Величества, не дало ей особого успокоения. Это была та же повседневная рутина, та же тоска по родным, что угнетала ее и в Калуге. Долгожданная беременность давала ей надежду побывать у себя на родине в Дагестане, но этому не суждено было осуществиться. Ее отъезд затянулся на неопределенное время, и это существенным образом отразилось на ее здоровье: она потеряла ребенка и впала в депрессию. Лишь в 1864 году ее тяжелобольную наконец-то отправили на родину, где она после долгой болезни умерла в окружении родных.

Ее трагическую судьбу повторила и дочь Шамиля Написат, которая также не перенесла тяжелый калужский климат. По сведениям М. Н. Чичаговой, Нафисат тяжело заболела в 1864 году и вскоре умерла от скоротечной чахотки, ей было всего 22 года[493]. Было получено высочайшее дозволение императора Александра II на отправку ее тела на родину. Сопровождал тело Нафисат до Гимры муж Абдурахман.

Изменения в женской повседневности в процессе этнокультурного взаимодействия народов Дагестана и сопредельных этносов в начале – середине XIX века

В процессе этнокультурного взаимодействия народов Кавказа и сопредельных этносов происходило стремительное изменение женской повседневности. Очевидно, что, несмотря на весь трагизм многолетней, кровопролитной Кавказской войны, это было время складывания уникальных форм сотрудничества между кавказским миром и Россией. Характеризуя социокультурное пространство Кавказской войны, исследователь Я. А. Гордин полагал, что оно не сводилось лишь к жестокости и взаимной ненависти[494]. Повсеместно происходило мирное взаимодействие в различных сферах повседневной жизни.

Учитывая затяжной характер войны, народам Дагестана приходилось вступать во взаимодействие со многими пришлыми народами. В том числе повсеместно взаимодействовать с кавказской администрацией, русскими военными, интеллигенцией, российскими промышленниками и пр. По мнению С. С. Лазаряна, народы Кавказа не могли избежать взаимодействия с Россией, которая на протяжении длительного времени активно заполняла географическое и социальное пространство края[495]. Где не получалось мирно, применялась сила. Как в годы активных военных действий, так и после завершения войны отношения были неоднозначные.

Мирному взаимодействию между пришлыми и местными народами способствовали традиционные кавказские институты: куначество и гостеприимство, аталычество, где важную роль играли женщины. Именно здесь предусматривалась возможность выхода женщин за рамки традиционных гендерных ролей. Значение гостеприимства и куначества в укреплении межэтнических отношений отмечали многие русские исследователи, которые на себе испытали кавказское радушие. В частности, А. К. Сержпутовский полагал, что только благодаря священному кавказскому обычаю гостеприимства можно проникнуть в эту почти недоступную страну[496]. Учитывая давние горско-казачьи отношения, нередким явлением было, когда дом казака посещал человек мусульманского вероисповедания. Хозяева, оказывая уважение гостю, в первую очередь старались не задевать его религиозные чувства. По сведениям жительницы станицы Бороздинская Кизлярского округа Е. Бутовой, в казачьих станицах, где принимали горцев, спиртное на стол не подавалось, и гостю-мусульманину самому разрешалось зарезать скотину или птицу, по нормам ислама[497].

Аналогичным образом встречали в дагестанских селах гостей. О широком распространении данного института, а также о наличии у всех дагестанцев особой комнаты-кунацкой (тавхана, хъун къатта) для гостей писали многие исследователи[498].

Гостеприимство оказывали всем без исключения, даже военным, которые по своей службе оказывались в «мирных» аулах. Так как многие военные гарнизоны были расположены повсеместно, то населению, безусловно, приходилось взаимодействовать с военными.

В «Кавказском сборнике» за 1859 год говорилось, что жители Итум-Кале оказывали гостеприимство в саклях солдатам и офицерам[499]. По сведениям сборника, гостей, как людей давно знакомых, принимали в том числе и женщины[500].

У народов Дагестана гостя в отсутствие хозяина могла встретить и женщина – хозяйка дома. Во второй половине XIX века это было уже нередким явлением.

Так, К. Ф. Ган, посетивший Дагестан в конце 90‑х годов XIX века, писал в своем очерке, что в доме старшины селения Хосрех его встречала собственно жена хозяина[501]. Не оставил без внимания автор и свободно хлопочущих по хозяйству женщин семейства старшины, которые помогали хозяйке[502]. К. Ф. Гана удивило, что хозяйка, здороваясь с ним, подала ему руку[503].

У горских народов, в частности у лакцев, аварцев, даргинцев, женщины здороваясь, подавали руку и мужчине. У тюркоязычных народов это было недопустимо[504]

При этом, независимо от социального статуса, женщины могли радушно встречать гостей согласно дагестанским обычаям. Так, Н. И. Воронов, посетивший аул Кумух, оставил свои впечатления о посещении вдовы Агалар-хана Казикумухского Шамай-бике, которая гостеприимно его принимала и угощала. Автор отмечал, что ханша лично присутствовала за ужином, объясняясь через переводчика[505]. Затем автор, будучи в Кумухе, посетил дом второй вдовы Агалар-хана, которая также оказала гостю самое радушное гостеприимство[506]. По замечанию Н. И. Воронова, ханша, еще молодая женщина, принимала гостя, сидя на ковре, с поджатыми ногами[507].

Н. И. Воронов обратил внимание на внутреннее убранство ханского дома вдовы, которое представляло собой смесь туземного и русского стилей[508].

Безусловно, в процессе этнокультурного взаимодействия дагестанских народов с русскими происходило заимствование и элементов материальной культуры. Эти заимствования, очевидно, наблюдали и современники, посещая дома представителей знатных сословий.

Одной из форм, характеризующих межэтническое взаимодействие, безусловно, являлся традиционный институт куначества.

Куначество – отражение взаимодействий дагестанских народов с живущими по соседству терскими казаками. Надо сказать, что казачьи власти неоднократно поднимали вопрос в станицах о запрете куначества[509]. Очевидно, что этому способствовали и события Кавказской войны, когда горцы и казаки оказывались в центре конфликта. Опять-таки причина конфликта находилась в политической плоскости. Этому немало способствовала и российская администрация на местах. Особенно ярко это проявлялось в пореформенный период. Реформы, проводимые российской администрацией, необдуманная переселенческая политика царизма часто ущемляли интересы местного населения, что вызывало у последних недовольство.

Но несмотря на это, кавказский институт куначества оставался важным средством взаимодействия соседних народов в различных аспектах повседневной жизни. Уникальной спецификой этого периода является массовое заимствование традиций и обычаев горского общества.

Л. Н. Толстой, будучи на Кавказе в период Кавказской войны, отмечал в своих произведениях дружеские отношения, которые имели место между казаками и горцами[510].

Конечно, важную роль в этих взаимодействиях играла женщина. По сведениям Толстого, терские казачки стали на кавказский манер украшать коврами стены хат, а на них развешивали медные тазы и оружие[511].

Горское влияние заметно в материальной культуре, в частности в одежде казачек. Так, широкое распространение получило длинное до пят платье горского типа (архалук). По сведениям Е. Бутовой, казачки станицы Бороздиновской проявляли большую страсть к нарядам, особенно к азиатским костюмам[512]. По наблюдениям автора, эти костюмы носят во всех станицах Нижнего Терека, начиная с Червленной, и казачки называют их гребенскими[513].

Подражая горянкам, замужние казачки стали носить большие платки, повязывая их на горский манер, совершенно закрывая лоб[514]. Замужняя казачка без платка на людях не появлялась.

Горское влияние выразилось в обязательном включении в состав приданого и свадебных подарков ювелирных изделий, как это было принято у дагестанских народов, а также заимствования элементов свадебной одежды, украшений[515].

Отражением межэтнического взаимодействия являлась пища казаков. Казачки заимствовали у дагестанок технологии приготовления мучных изделий, например добавка в пресное тесто соленого творога или сыра.

В свою очередь, и дагестанцы заимствовали у соседей многие элементы материальной и духовной культуры. В процессе интеграции кавказских народов в состав Российской империи это было неизбежно. Конечно, более приверженными к таким изменениям оказались представители высшего и среднего сословия, которым приходилось чаще контактировать с русскими властями.

Под влиянием русских происходило заимствование предметов материальной культуры: мебель, одежда, утварь и др.

Женщины из состоятельных семей, подражая русским переселенцам, заменяли традиционные предметы внутреннего убранства европейской мебелью. По сведениям Т. А. Невской, обычным явлением в домах состоятельных кавказских семей стали металлические кровати, шкафы и комоды, а также зеркала[516]. Ранее мебель была местного кустарного производства, теперь это были фабричные предметы мебели.

Обычным явлением в гардеробе представителей кавказской аристократии стала европейская одежда. По сведениям военного писателя, генерала М. Я. Ольшевского, они очень быстро усвоили не только европейский костюм, но и образ жизни[517]. Особенно рельефно это проявлялось в одежде горожанок высшего сословия, наряды которых выделялись своим богатством и изысканностью. Женщины из столичных и уездных кавказских городов, подражая русским дворянкам, становились законодательницами моды. По замечанию М. Я. Ольшевского, в пышности туалетов кавказские женщины даже перещеголяли русских дворянок[518].

В городской среде Темир-Хан-Шуры, Дербента и Порт-Петровска особо выделялись жены и дочери из дагестанских аристократических кругов. Под влиянием города трансформировалось поведение дагестанских женщин. Их одежда соответствовала модным европейским тенденциям: корсеты, турнюры, трены, шляпки, обувь на каблуке. Наряду с европейской одеждой женщины носили и традиционные платья къабалай, имевшие распространение среди кумычек. Платья къабалай носились по особому случаю, были очень нарядными: приталенные, с облегающим лифом, с широкой длинной юбкой и рукавами на манжете. Другие народы Дагестана заимствовали платье къабалай, внося в него некоторые новые детали.

Среди горожанок пореформенного периода особо выделялись жены и дочери зажиточных кавказских купцов. Следует сказать, что кавказское купечество, как и дворянство, придерживалось в одежде сословности. С появлением капиталистических отношений местные купцы превратились в предпринимателей, что не могло не сказаться на их образе жизни, манере одеваться и т. д. Имея немалые финансовые возможности и стараясь подчеркнуть свой социальный статус, новоиспеченные предприниматели отдавали предпочтение европейской одежде. Особенно выделялись дербентские купцы, которые существенно разбогатели на торговле с Россией и Ираном.

Предметом их особой гордости и тщеславия были жены и дочери, которые одевались по последней моде. Купечество, стараясь не отставать от дворянского сословия, в повседневной жизни перенимало многие их привычки.

На рубеже XIX–XX веков одежда европейского типа получила распространение и среди представителей средних и бедных слоев городского населения: мещан, интеллигенции, рабочих. Обычным атрибутом повседневного гардероба женщин-горожанок стали модные платья, шляпки, сумочки.

Новое в повседневность вносили браки представителей русских народов с кавказскими женщинами. Несмотря на военный конфликт, посредством таких браков складывалось и родственное взаимодействие.

В частности, межэтнические браки были характерны среди казачества, в том числе терского. По мнению исследователей, такие браки «в мирное время твердо поддерживались»[519].

В более поздний период, как нами было показано ранее, такие браки встречались все реже[520]. По российскому законодательству запрещалось вступать в браки, если брачующиеся исповедовали разные религии. Такие меры применялись и к брачным союзам между казаками и дагестанскими народами[521].

По свидетельству А. А. Цыбульниковой, казачки обычно выходили замуж за горцев в результате похищения, а не сватовства, как это было принято традиционно[522]. По мнению автора, смирившись с похищением, каза́чки перенимали все обычаи горцев, учили язык, рожали детей[523].

В период Кавказской войны заключались браки между представителями знатных, влиятельных семей, завязывалась личная дружба между правителями[524]. Власти поощряли браки между русскими и кавказскими дворянскими семьями, так как видели в этом возможность для влияния на местную аристократию. Кавказская аристократия особо жаловала представителей русского дворянства, высших военных чинов, губернаторов, интеллигенцию.

В частности, русский военный и дипломат, герой Кавказской войны К. К. Бенкендорф в своих воспоминания приводил сведения о русско-грузинских браках[525]. В частности, он отмечал, что дочь М. П. Щербинина Марья Михайловна была замужем за М. Е. Чиляевым, грузином, очень известным и влиятельным на Кавказе человеком[526].

Генерал-лейтенант русской императорской армии князь А. И. Гагарин, занимавший в 1851–1853 годах должность кутаисского военного губернатора, был женат на юной грузинской княжне Анастасии Орбелиани. К сожалению, их счастливый брак продлился лишь четыре года – в 1857 году Гагарин был убит князем Сванетии. Князь А. И. Барятинский был женат на сестре Анастасии Орбелиани – Елизавете, которая до этого была замужем за адъютантом Барятинского. По сведениям графа С. Ю. Витте, ухаживание князя Барятинского за женой своего адъютанта Давыдова закончилось тем, что князь похитил чужую жену и уехал с Кавказа.

Барон П. А. Николаи был женат на Софье Чавчавадзе, младшей сестре Нино Чавчавадзе, в замужестве – Грибоедовой. Как видим, межэтнические браки были нередким явлением в аристократических кругах.

В годы войны имели место и браки между представителями русского военного командования и народами Дагестана. По имеющимся сведениям, в бытность наместничества Ермолова у генерала были жены из местных сел.

В 1884 году в журнале «Русская старина» вышла статья А. П. Берже, где он описал историю женитьбы генерала Ермолова на кебинных женах.

Так, по имеющимся сведениям, А. П. Ермолов прибыл в 1819 году в Тарки, где заключил кебин с девушкой Сюйдой, дочерью местного жителя Абдуллы[527]. Затем генералу пришлось выехать в Тифлис, оставив уже беременную на тот момент жену, на попечение жены шамхала Тарковского[528]. После рождения сына Бахтияра (Виктора) Сюйда переехала в Тифлис, забрав с собой свою служанку из Тарков[529].

По разным обстоятельствам отношения между генералом и Сюйду не оказались долгими. После того как ее сын Бахтияр был отправлен Ермоловым на родину, она вернулась в Тарки, где вскоре вышла замуж за местного жителя Султан-Али.

Следующей женой генерала А. П. Ермолова стала дочь узденя (феодала) из Какашуры – Тотай. Красивая девушка сразу приглянулась генералу[530].

Двое сыновей А. П. Ермолова от этого брака впоследствии стали генералами русской армии. Но сама Тотай, прожив семь лет в Тифлисе и не пожелав перейти в христианство, вскоре вернулась в Кака-шуру с дочерью Сатиат[531].

Третий брак Ермолов заключил с девушкой из Казанище по имени Султанум-Бамат-казы, где на стоянке находились войска генерала. Этот брак долго не продлился, после смерти новорожденного сына Султанум-Бамат-казы не захотела следовать за генералом в Тифлис и вернулась к родителям в Казанище[532].

Как же относились семьи девушек к браку с русским генералом? Очевидно, что для многих семей родство с Ермоловым, несмотря на конфессиональные и национальные различия, оставалось единственной возможностью смягчить отношение русских властей к себе. Что касается общества, то последующие замужества всех трех кебинных жен Ермолова говорят сами за себя.

По сведениям В. А. Потто, зимняя стоянка войск генерала Ермолова в мехтулинских селениях, в частности в Казанище, прошла на удивление весело[533]. За время, пока войско находилось на зимовке, многие офицеры, в том числе сам Ермолов, успели жениться на местных девушках, заплатив родителям калым[534]. По мнению В. А. Потто, этому способствовали слишком свободные нравы мехтулинцев[535]. По замечанию генерала Ермолова, стоянка превратилась в рай[536]. Дж. Баддели отмечал, что во время постоя войск в селении Мехтули зимой 1823 года военные, измотанные постоянными военными экспедициями, пытались украсить свой досуг, проводя время весьма приятно в обществе местных жительниц[537].

Было бы неверно говорить о каких-то особых «свободных» нравах населения Мехтулинского ханства. Как нами было показано ранее, лояльность дагестанского общества к данной практике была вынужденной мерой. В случае неповиновения властям это было чревато не только разорением, но и смертью. Особую жестокость генерала Ермолова отмечали и русские авторы. Так, по сведениям Н. Ф. Дубровина, мехтулинцы были предупреждены, что в случае неповиновения их дома будут разорены, а сами они физически наказаны[538].

Жестокость в отношении местного населения имела место и в бытность наместничества генерала И. Ф. Паскевича. Так, недобрую славу о себе оставил майор В. О. Корганов, назначенный в 1830 году генералом Паскевичем в Дагестан. Злоупотребляя своей властью, он вел себя вызывающе, унижал людей. В мемуарах о нем пишут как о безнравственном человеке, который одинаково устрашал бедных и власть имущих.

По сведениям В. А. Потто, феодальные владетели, боясь гнева Корганова, всячески старались его задобрить как деньгами и подарками, так и красивыми девушками[539]. По мнению автора, это оскорбляло нравственные устои и вызывало недовольство народа[540].

Н. П. Глиноецкий во время поездки в Дагестан в 1860 году запечатлел в своих путевых заметках интересные наблюдения из жизни местных жителей. В частности, по замечанию автора, семьи, выдавая свою дочь за русского офицера, руководствовались материальной выгодой, возможностью получить хороший выкуп[541].

Конечно, для семьи девушки было весьма важным признание ее законной женой со всеми вытекающими обстоятельствами[542]. Кроме того, обязательно оговаривались условия, согласно которым девушка не могла без своей воли перейти в православие[543], а ее дети должны быть переданы родственникам[544].

С другой стороны, лояльность семьи и общества к данной практике объяснялась разного рода привилегиями, которые могли ожидать семью девушки: деньги, влияние, власть. Не вызывает сомнения, что в противном случае власть имущие получали желанное силой, в том числе и невест.

С окончанием Кавказской войны браки русских офицеров с представительницами дагестанских народностей также имели место[545].

Так, интересные воспоминания о нравах и обычаях жителей Мехтулинского ханства оставил П. Г. Пржецлавский. По воле судьбы оказавшись в селение Дженгутай, где прожил целых шесть лет, он имел возможность наблюдать за местными нравами. В частности, он писал о браках военных с местными девушками и отношении к этому родителей девушек. По мнению автора, для большинства главным условием было строгое соблюдение свадебного обряда[546]. Таким образом, для семьи девушки важным обстоятельством было выполнение определенных формальностей, своего рода «очищение» в глазах общества.

Как же реагировало общество на такие браки? По мнению П. Г. Пржецлавского, женщины пользовались уважением, таким же, как их русские мужья, несмотря на то что последние не были мусульманами[547]. Однако, скорее всего, это были частные случаи, которые автор мог наблюдать у жителей Мехтулинского ханства. Очевидно, что такая брачная практика не была распространена повсеместно.

Межэтнические браки имели место не только в аристократической среде, но и среди рядовых людей, в том числе среди военных. Солдатам, пожелавшим вступить в брак с девушками-горянками, давалось на это право от военного руководства. В архивном деле (РГВИА) имеются сведения о том, что нередко солдаты писали прошения командирам о разрешении жениться на местных женщинах[548]. Как уже отмечалось выше, в 1842 году последовал Высочайший указ императора Николая I, дозволяющий пленным черкешенкам вступать в брак с нижними чинами[549].

В повседневной жизни, руководствуясь объективными причинами, имам Шамиль и его сторонники также были вынуждены отступить от брачных традиций, учитывая, что общим законом для всех правоверных мусульман был запрет на браки с иноверцами. По шариату такое действие являлось преступным. Что касается женщин, то нарушение закона покрывало позором весь их род.

По сведениям А. Руновского, Шамиль разрешал горянкам из числа беженок вступать в брак с обращенными в ислам пленниками[550]. Под беженками А. Руновский имел в виду женщин, которые вступали в связь с русскими пленными, находившимися у Шамиля[551].

Об имеющихся предосудительных связях горянок с русскими в аулах, где были расположены войска, писал Н. Ф. Дубровин. Автор отмечал, что женщины так скоро осваивались с русскими, что нередко сами подавали повод к отношениям[552]. Участь таких девушек была более чем трагична.

Весь тухум девушки также подвергался осуждению. Следовательно, меры Шамиля давали возможность и девушке, и ее семье «очиститься» и не стать изгоем общества. Разумеется, такого рода брачные нововведения не могли положительно санкционироваться общественным мнением. Тем не менее, не имея возможности открыто выразить свое недовольство, в обществе вынуждены были принять такие браки как данность военного времени.

По мнению А. Руновского, Шамиль понимал, что такой брачной практикой он может вызвать недовольство народа, тем не менее давал на это разрешение[553]. Что же заставляло Шамиля идти наперекор традициям? Очевидно, это не только демографические причины, о которых уже говорилось выше.

Распоряжения Шамиля распространялись и на перебежчиков, беглых русских военных, которых в годы войны было немало. Беглые русские своими трудовыми навыками могли принести пользу имамату. По сведениям А. Руновского, в которых он ссылался на Шамиля, в имамате стремились удержать беглецов, связав их узами брака[554]. По сведениям А. Руновского, руководствуясь рациональными соображениями, Шамиль сделал некоторые дополнения к основным правилам шариата, разрешив девушкам выходить за солдат замуж[555].

Так, например, по сведениям Хаджи-Мурата Доного, драгун Нижегородского полка Родимцев, перешедший осенью 1850 года на сторону Шамиля, поселился в Дылыме, а вскоре женился на местной девушке. За преданность и храбрость Шамиль наградил его серебряным орденом.

По мнению В. В. Лапина, пленные солдаты были вынуждены от безысходности своего положения вступать в такие браки, внимая уговорам мюридов, которые обещали за них любую невесту в ауле. Но было бы неверно утверждать, что такие союзы были распространенным явлением. Скорее, это исключения из правил, которые и были зафиксированы авторами.

Как же девушки относились к таким бракам? Судя по некоторым источникам, им нравилось быть замужем за русскими. А. Руновский объяснял это тем, что русские мужья предоставляли горянкам свободу и окружали их вниманием и почестями, которых они не знали до этого[556]. Видимо, горянки, не привыкшие к такому проявлению чувств со стороны соплеменников, симпатизировали русским солдатам и офицерам.

В годы Кавказской войны нередким явлением стало нарушение сословной эндогамии, которая у всех народов Дагестана самым строгим образом соблюдалась. Особенно ревностно к этим вопросам относилась феодальная верхушка. Так, дочь Нух-бике была выдана замуж за кайтагского уцмия Амир-Чопана[557]. У представителей Аварского ханского дома непременным условием считалось, чтобы наследник был рожден в равном браке[558]. Сословная эндогамия соблюдалась и среди первостепенных узденей.

В рассматриваемое время дагестанская феодальная знать вступала в брачные союзы с аристократическими семьями Кабарды, Черкесии, Крыма и др. Это было немаловажно в реалиях постоянных военных столкновений: в результате таких браков стороны получали надежного политического союзника. По имеющимся сведениям, феодальная знать нередко брала в замужество или выдавала своих дочерей из дома шамхалов Тарковских за кабардинских и брагунских князей[559]. Знатные кабардинские семьи роднились с феодальными сословиями Кумыкии, женив своих сыновей на дочерях кумыкских князей. Известно, что шамхал Чопан состоял в родстве со знатным кабардинским родом Анзоровых. Его внук Айдемир был женат на сестре кабардинского князя Мудара Алкасова. По сведениям С. Ш. Гаджиевой, дочь кумыкского князя Капланова была замужем за кабардинским князем Атажукиным[560].

В период Кавказской войны вразрез с традиционным укладом жизни горцев царские власти и имам Шамиль использовали в своих интересах межэтнические браки. По словам В. В. Дегоева, имам Шамиль, утверждая свою власть на всей подвластной ему территории, желал властвовать как независимый государь[561]. Шамиль в первую очередь стремился ограничить «власть и преимущество князей»[562], в связи с чем прибегнул к практике заключения браков среди представителей неравных сословий. При определенных политических обстоятельствах знать была вынуждена закрыть глаза на это.

По мнению А. Руновского, сыновья имама Шамиля, вступая в брак с дочерями из более влиятельных семей, упрочивали влияние своего отца и собственное положение в обществе[563]. Кроме того, по мнению автора, своих сестер они намеревались выдать замуж таким же образом[564].

Общественный резонанс имела женитьба черкесского наиба Магомед-Амина на княжне Болотоковой, сестре князя Карабека Болотокова из знатного черкесского аристократического рода. По мнению В. В. Дубровина, Магомед-Амин нанес сильное поражение брату жены – темиргоевскому князю[565]. По замечанию автора, брак имел резонанс в черкесском обществе, которое восприняло его как неравный союз черкесской княжны с дагестанским пастухом[566].

С религиозной точки зрения, в отличие от адатов, шариат не препятствовал таким бракам, исходя из предписаний Корана, где все равны перед Богом[567]. Сблизившись с влиятельной семьей, мюриды получали возможность манипулировать северокавказской знатью. В то же время северокавказская знать была вынуждена допускать такую брачную практику, желая восстановить свои былые права.

Аналогично знатные чеченские тейпы (роды) восприняли женитьбу наиба Хаджи-Мурата на дочери одного из владетелей Чечни. Отношение семьи девушки к этому браку, по мнению А. П. Берже, было негативным[568]. Автор полагал, что семья, породнившись с Хаджи-Муратом, долго терпела насмешки от своих соплеменников, несмотря на то что Хаджи-Мурат был человеком влиятельным[569].

Женитьба черкесского князя Султан Казы-Гирея на казачке Людмиле Лучкиной и последовавшее за этим принятие им христианства вызвало не меньший общественный резонанс в черкесских аристократических кругах[570]. Неодобрение черкесским обществом брака князя с безродной казачкой в большей степени было связано с его переходом в христианство. Обычно девушка, выходившая замуж за иноверца, переходила в его веру.

В период Кавказской войны нередки были случаи, когда кавказские власти высказывали свои пожелания дагестанским владетелям по случаю предполагаемого брачного союза. При этом военная администрация могла и не одобрить выбор семьи, рекомендовав свои кандидатуры.

В частности, предметом обсуждения стали вопросы, связанные с предстоящей женитьбой сына Мехти-Шамхала Тарковского. В своем письме от 21 марта 1822 года генерал Ермолов, выразив вначале соболезнование по случаю смерти жены Мехти-Шамхала Тарковского – Севдюк-бике, далее высказался по поводу предстоящей свадьбы сына шамхала. Несмотря на то что генерал одобрил предстоящую женитьбу сыновей шамхала на дочерях кумыкских князей, он посоветовал женить старшего сына Сулейман-пашу на дочери Аксаевского князя майора Мусы Хасаева[571]. По мнению Ермолова, породниться с такой знатной фамилией, как Хасаевы, было бы намного выгоднее Мехти-Шамхалу Тарковскому[572].

Ермолов в своем письме к полковнику Муравьеву от 11 июля 1822 года выражал недовольство по поводу того, что Мехти-Шамхал Тарковский намеревался женить сына на дочери убийцы князя Цицианова[573]. Оба письма – яркое свидетельство того, что браки дагестанских владетелей находились в поле зрения кавказской администрации.

Этнокультурному взаимодействию народов способствовал кавказский институт аталычества – когда ребенка отдают на воспитание в чужую семью. Межэтническое аталычество имело распространение среди знатных кавказских семей. Вплоть до начала XX века в семьях чеченцев, адыгов, черкесов, абхазов, кабардинцев воспитывались аталыки. Среди дагестанских народов аталычество имело место у кумыков и ногайцев. Примечательно, что в дагестанских семьях воспитывались аталыки – казаки. Так, живя у кумыков или ногайцев, сыновья казаков прекрасно осваивали их обычаи, в том числе язык. Указывая на это, исследователи отмечали, что терские казаки могли свободно говорить на языках соседних народов[574].

Безусловно, в этом институте существенная роль отводилась женщине, которая принимала непосредственное участие в процессе воспитания аталыка. Как правило, воспитание детей независимо от их пола входило в обязанность жены. Учитывая, что нередко девочек высшего сословия воспитывали вне своего дома, то большая ответственность лежала на женщине. Хозяйка дома, куда попадали девочки, должна была обучить ее не только хозяйственным обязанностям, но и тонкостям этикета.

На примере черкесов на это указывал Ф. И. Леонтович:

Черкесская княжна или дворянка отдается в аталыки, где остается до 12 или 13 лет, а иногда и до замужества. Обыкновенно княжна отдается на воспитание жене богатого дворянина. Аталычка учит девочку женским работам, объясняет ей будущее ее положение и обязанности[575].

Конечно, институт аталычества способствовал формированию дружеских, а нередко и родственных отношений между кавказскими народами. Вместе с тем исследователями отмечались и отрицательные стороны. По мнению адыгского просветителя Хан-Гирея,

унесенный под чужой кров младенец, не умеющий еще различать предметы, придя в юношеские лета, лишь по слуху узнает своих родителей, братьев и сестер, к которым, естественным образом, не всегда может питать нежную любовь[576].

Заметим, что к концу XIX институт аталычества уже не имел распространения среди народов Северного Кавказа. У некоторых народов сохранялись лишь его реликты.

Женщины играли существенную роль в миротворческих процессах. В частности, исследователями отмечалась посредническая функция женщин в конфликтных ситуациях. Один из таких обычаев заключался в том, что женщина, демонстративно сорвав с головы платок, вставала между враждующими мужчинами. Тотчас же конфликт прекращался.

Дагестанский этнограф С. А. Лугуев в действиях женщины усматривал скрытую символику эпохи матриархата[577]. По мнению автора, дагестанка таким образом призывала мужчин подумать о ее чести[578]. Этим действием женщина показывала, что она готова публично опозориться, «потерять» честь, лишь бы остановить неминуемое кровопролитие.

Описывая такой обычай у лакцев, С. А. Лугуев указывал на распространение в народе выражения карщи ласун, которое буквально означало – умолять, просить о чем-либо[579]. Произнося эти слова, лакские женщины непременно снимали с головы платок[580].

Нередко женщина могла предотвратить кровную месть, встав между схватившимися в поединке мужчинами. Один из таких примеров из жизни селения Джирабачи описал дагестанский историк Р. М. Магомедов. По сведениям автора, мать остановила своего сына при попытке убийства обидчика, сказав, что проклянет его, если тот не изменит своих намерений[581]. Она также пожелала, чтобы молоко, которым она вскормила сына, стало бы ядом (гатам)[582].

Аналогичные обычаи имели место и у других народов Северного Кавказа. В частности, такой обычай бытовал у адыгов. По сведениям И. Ф. Бларамберга, любое кровопролитие прекращалось, если в гущу сражающихся мужчин бросалась женщина с распущенными волосами[583]. Особо реагировали на действия женщин преклонного возраста или из уважаемых адыгских семей[584]. О почитании женщин адыгами свидетельствует и то, что никакое кровомщение не могло происходить в их присутствии[585].

Роль женщины-миротворца отражает бытовавший у лакцев обряд примирения – «пропускание через рубашку». Суть его сводилась к тому, что мать убитого должна была пропустить через свою рубашку убийцу, имитируя тем самым роды[586]. В результате «родившийся ребенок», то есть потенциальный кровник, становился ее сыном[587].

По замечанию С. А. Лугуева, такой обряд в давние времена имел место и у лакцев[588]. К нему прибегали очень редко, так как он не имел популярности в народе, его даже осуждали[589].

Были распространены среди народов Дагестана и другие интересные обычаи с незначительными вариациями, где миротворческая роль принадлежала исключительно женщинам. Так, по одному из обычаев, бытовавшему в давние времена у салаватских аварцев селения Гуни, убийца должен был прикоснуться рукой или губами к груди женщины из рода кровника[590]. Таким необычным ритуалом мать символично усыновляла убийцу и сохраняла ему жизнь. По мнению Ю. Ю. Карпова, во всех этих обычаях усыновление потерпевшей стороной своего врага явно прослеживался такой обычай, как молочное родство[591]. Мать в этом обряде примирения проявляла властные качества, всю ответственность за происходящее брала на себя.

Многими исследователями отмечалось, что добиться прощения от матери было крайне сложно. Так, по мнению А. В. Комарова, было практически невозможно уговорить к примирению женщин рода, особенно мать убитого[592]. Так, в южно-дагестанских обществах обязательным считалось получение прощения убийце от матери убитого. Примирение могло не состояться, если мать не давала на это добро[593]. В процессе примирения сложнее всего было уговорить женщин, особенно мать убитого, от решения которой зависела судьба кровника[594].

Несмотря на все сложности, примирение все же происходило. Нельзя забывать, что в реалиях сложной демографии к этому обычаю могли прибегать рационально. Понимая всю ответственность за предотвращение дальнейшей кровной мести, мать шла на примирение с кровником. Примечательно, что впоследствии примирившиеся таким образом семьи долгое время находились в отношениях, близких к родственным, что предотвращало дальнейшие конфликты[595].

Было бы неверным утверждать, что женщина всегда шла на примирение с кровником. Каждый случай был особым. В одних обстоятельствах женщина подводила мужчин тухума на примирение с кровником. В других, наоборот, подливала масла в огонь, подстрекая мужчин к кровной мести. Как видим, и в том и в другом случае женщина оказывала влияние на поступки родственников мужчин.

Исследование специфики женской повседневности в процессах этнокультурного взаимодействия в годы Кавказской войны и после ее окончания показало, что в результате различных форм взаимодействия сформировались связи между представителями разных этносов и конфессий. Традиционные кавказские институты (гостеприимство, куначество, аталычество, немыслимые без участия женщин) подвергались модернизации и в то же время играли существенную роль в миротворчестве. Складыванию этнокультурных контактов способствовали межэтнические браки, которые как средство достижения своих политических целей использовали противоборствующие стороны Кавказской войны.

ГЛАВА 3

Изменения в женской повседневности народов Дагестана под влиянием общероссийских реформ середины – конца XIX века

Трансформации женской повседневности у народов Дагестана под влиянием реформ в сфере образования во второй половине XIX века

Завершение Кавказской войны и окончательное вхождение Дагестана в состав Российской империи совпали с периодом проведения важных буржуазных реформ. В общем контексте преобразований пореформенного периода шел процесс становления и развития женского образования.

Первые шаги в этом направлении были предприняты еще в разгар Кавказской войны, несмотря на то что культурное развитие коренных народов еще не являлось первостепенной задачей российских властей. Однако для укрепления российского присутствия на Кавказе было очень важно внедрить элементы имперской образовательной системы. Генерал Клюки-фон-Клугенау, отмечая необходимость образования для местного населения, писал в 1844 году, что властям следовало обратить самое пристальное внимание на проблему образования в крае[1]. По мнению генерала, это было неизбежно, так как помогло бы прочно упрочить в Дагестане российскую власть[2]. При этом Клюки-фон-Клугенау особо подчеркивал, что это достойный для Российской империи путь[3].

В пореформенный период политика кавказских властей в этом направлении активизировалась. В архивных делах имеются сведения, отражающие различные аспекты образовательной политики в Дагестане. В частности – обращения военного губернатора Дагестанской области к главному начальнику гражданской части на Кавказе о необходимости открыть в селениях Ботлих и Хунзах «нормальные школы»[4]. Под «нормальными школами» губернатор, конечно, подразумевал светские школы, которые предоставляли населению возможность дать детям начальное образование. Безусловно, светское образование должно было стать альтернативой мусульманскому, позиции которого были очень сильны в дагестанском обществе.

Религиозное образование в исследуемый период было всеобщим и доступным, в том числе для девочек. Дифференцированная система представляла собой три основных уровня: начальная – коранская школа, школа низшего типа – мектеб и школа повышенного типа – медресе. В коранской школе срок учебы ограничивался 1–2 годами, в мектебе учебный курс продолжался от 3 до 4 лет, в медресе срок обучения составлял десять и более лет.

Обучение мальчиков и девочек в этих школах было раздельным. Мальчиков учил мулла в мечети, а девочки обучались, как правило, у себя дома или у женщины, которая владела арабской грамотой. Нередко, чтобы избежать общения с мальчиками, родители предпочитали дать девочкам домашнее образование. Девочки, помимо Корана, как будущие хозяйки должны были освоить искусство домоуправления. По сведениям А. Захарова, в женской школе Дербента учениц приучали к труду посредством привычных домашних работ[5]. Автор отмечал разделение обязанностей между ученицами, каждая из которых могла выполнять конкретную работу: готовка пищи, снабжение водой, разведение огня и т. д.[6] По сведениям А. Захарова, не выполнив хозяйственных работ, учительница не приступала к занятиям[7].

Таким образом, домоводство являлось приоритетным направлением в подобных школах, здесь ученицам прививали хозяйственные навыки, которые должны были пригодиться им в семейной жизни. Очевидно, что при таком подходе собственно образование оказывалось на втором плане. Это вполне объяснимо, учитывая тот факт, что девочек выдавали замуж очень рано, нередко и с 12–13 лет, а родители больше заботились об удачном замужестве дочерей. Надо сказать, что такая тенденция сохранялась вплоть до революционных событий октября 1917 года. Подобное отношение к женскому образованию приводило к тому, что число мальчиков в школах при мечетях во много раз превышало число девочек-учениц. Так, например, в Темир-Хан-Шуринском округе в 1891 году в 88 школах при мечетях из общего количества (925) учеников девочек было всего 142[8]. В 1896 году в этом же округе в 78 школах обучались 729 мальчиков и 198 девочек[9].

В 1896 году в Дагестанской области функционировали 724 школы, которые посещали 5091 человек, из них только 646 девочек[10]. Эти цифры отражают консерватизм, господствовавший в дагестанском обществе. Вместе с тем такой подход к женскому образованию был присущ в целом для всех регионов Российской империи, когда доминировало представление о необязательности образования для женщин.

Как уже отмечалось выше, альтернативой религиозным школам должны были стать светские учреждения для девочек. Первые шаги государство предприняло еще в эпоху Екатерины II. Специальным проектом «Генеральное учреждение о воспитании обоего пола юношества» были законодательно закреплены основы светского женского образования в Российской империи[11].

В 50‑е годы XIX века с целью увеличения количества светских женских учебных заведений была принята программа реформирования женского образования. О важности развития системы женского образования для государства докладывал императору Александру II в марте 1856 года министр народного просвещения А. С. Норов. В своем докладе министр особо отмечал, что открытие женских школ в губернских и уездных городах, а также в больших селениях является долгом государства.

Становление и развитие женского светского образования в Дагестане относится к концу 40–50‑х годов XIX века. Первые учебные заведения для девочек были открыты в уездных городах Дербенте и Темир-Хан-Шуре, где были расположены военные гарнизоны и сосредоточено русское население. В этих школах обучались дочери из семей военной и гражданской администрации. Со временем учебные заведения стали центрами распространения грамотности среди дагестанских женщин.

Военная администрация была заинтересована в развитии светского образования в крае. Находясь по долгу службы в различных населенных пунктах Дагестана, военные и гражданские чины кавказской администрации старались создать условия для своих детей, в том числе для образования.

В частности, в Темир-Хан-Шуре, которая, подобно другим штаб-квартирам на Кавказе, сделалась центром русской колонизации в Северном Дагестане, была открыта школа для детей военных Апшеронского полка.

В 1856 году известный врач И. С. Костемировский, будучи в Дагестане, открыл в селении Дженгутай при штабе Дагестанского конно-иррегулярного полка школу для обучения русской грамоте детей служащих полка[12]. По имеющимся сведениям, там обучались сыновья и малолетние братья всадников полка, а девочек в школе не было.

Учитывая, что светское женское образование развивалось параллельно с мусульманской системой духовного образования, служители религиозных учреждений также всячески препятствовали вовлечению женщин в русло светского образования. Очевидно, что родители по-прежнему были консервативны в вопросах образования дочерей, считая более приоритетным удачное замужество, ограничивались получением начального религиозного образования.

Кроме того, сказывалось и общественное мнение, которое не приветствовало распространение светских знаний среди женского населения. Отмечалось наличие причинно-следственной связи между грамотностью женщин и их распущенностью, поэтому на территории, подвластной имамату, было строжайше запрещено женщинам обучаться письму. По мнению самого Шамиля, этим запретом он «отнял у женщин возможность нарушать целомудрие»[13]. Видимо, исходя из этих соображений, во многих мектебах девочек не обучали письменности, а ограничивались лишь начальными навыками чтения. По мнению А. Захарова, родители шли на это для того, чтобы их дочери «не писали любовных писем молодым людям»[14].

Фактором, сдерживающим большее вовлечение женщин-горянок в светское образование, было и представление о чуждости всего русского, имперского. По мнению С. Фарфоровского, религиозное образование в Дагестане было направлено на противодействие русским путем всяческого возбуждения в людях мусульманского фанатизма[15]. Конечно, для российских властей было очень важно эффективно противостоять этому фанатизму при помощи светского образования. В образовании местного населения, в том числе женщин, кавказская администрация видела единственную возможность в создании новой социально-культурной среды, лояльной к российским властям. Важность этой миссии отмечал наместник, князь М. С. Воронцов, полагая, что вообще успех утверждения России на Кавказе зависит от образованности местного населения[16]. По замечанию князя, для полной победы над идеологией мюридизма главным оружием в руках правительства должно было стать воспитание[17]. Безусловно, наместник понимал, что одними репрессивными мерами достичь результатов было бы невозможно, поэтому принял самое правильное решение – пойти на сближение с мусульманским образованием[18]. В местную систему были внедрены некоторые светские элементы. Так, например, в мусульманской школе Дербента наряду с Кораном дети стали изучать русский язык[19]. По сведениям Е. И. Козубского, духовенство, видя такую политику российских властей, не препятствовало обучению детей светским наукам, а даже поощряло[20].

Уже вскоре результаты этих реформ дали о себе знать. По справедливому замечанию лингвиста и этнографа П. К. Услара, по количеству школ на процент народонаселения Дагестан опередил многие европейские народы[21]. Результатом такой политики в области образования стало открытие женских учебных заведений по всему Кавказу, в том числе в Дагестане. Главный упор делался на создание социальных школ для неимущих слоев. Конечно, это открывало доступ к образованию девочкам из небогатых семей. Так, например, только за 1849 год на Кавказе было открыто семь новых учебных заведений[22]. Примечательно, что из семи школ две были открыты в Дербенте[23].

Почетной попечительницей женских учебных заведений стала супруга наместника, светлейшая княгиня, статс-дама Е. К. Воронцова[24]. Учебные заведения для девушек в кавказских губерниях открывались при непосредственном ее содействии[25], в основном на благотворительные средства.

По сведениям М. В. Краснова, в 1846 году в Тифлисе было открыто женское учебное заведение Св. Нины, где обучались девочки из малоимущих семей[26]. В «Кавказском календаре» на 1847 год приводились сведения о членах этого благотворительного общества, среди них: председательница княгиня Елизавета Ксаверьевна Воронцова, вице-председательница Тамара Грузинская, члены правления – княгиня Саломея Ивановна Чавчавадзе, Елизавета Христофоровна Коханова, княгиня Варвара Багратовна Джамбакуриан-Орбельянова и др. В общей сложности членами благотворительного общества являлись более шестидесяти представительниц известных княжеских фамилий, среди которых Нина Александровна Грибоедова, Анна Павловна Дмитревская, Анна Ефимовна Клюки-фон-Клугенау и др.[27]

В Дагестане учебные заведения и попечительские советы также находились под покровительством жен государственных и военных чинов. Так, например, Анна Ефимовна Клюки-фон-Клугенау, супруга генерал-лейтенанта Ф. К. Клюки-фон-Клугенау, участника дагестанских военных экспедиций 1840–1845 годов, оказывала непосредственное содействие открытию школ для девочек в Дагестане[28].

Понимая, что казенных учебных заведений для девочек не хватает, жены военных и государственных чинов часто выступали инициаторами открытия частных школ. Необходимо отметить, что им это удавалось с большими трудностями, так как существовали разные бюрократические преграды. Например, нужно было не только получить разрешение командующего войсками и Кавказского учебного округа, но и убедить их в том, что такие учебные заведения необходимы.

В частности, через все эти трудности пришлось пройти Н. Есиповой, когда она пыталась получить разрешение открыть частную школу для девочек в Темир-Хан-Шуре. Ей пришлось обратиться с ходатайством к командующему войсками в Прикаспийском крае, а также к попечителю кавказского учебного округа. По имеющимся сведениям, попечитель отказался удовлетворить просьбу Н. Есиповой, так как полагал, что она должна была пройти испытания, которые позволили бы ей работать домашней учительницей[29]. И только после этого Есиповой удалось добиться положительного решения вопроса. Сам попечитель, принимая во внимание, что в столичном городе Темир-Хан-Шуре не было женской школы, вышел с ходатайством к наместнику[30]. Тем самым он помог просительнице открыть учебное заведение. По имеющимся сведениям, в ноябре 1858 года Н. Есипова получила долгожданное разрешение от наместника на открытие частной школы (пансиона) в Темир-Хан-Шуре[31]. По объективным причинам открытие стало возможным только в июле 1859 года; школа просуществовала до 1875 года[32]. По мнению Е. И. Козубского, с открытием в городе мужской и женской прогимназий школа-пансион Н. Есиповой не выдержала с ними конкуренции[33].

Надо отметить, что в пореформенный период государство значительно сокращало число частных школ и курсов, что было законодательно закреплено в «Положениях о женских училищах» за 1858, 1860, 1870 годы[34].

Этими правилами руководствовались и при открытии частных школ в Дагестане. Так, частная школа для девочек из всех социальных слоев была открыта в 1864 году в Темир-Хан-Шуре. Инициатором открытия была княгиня А. М. Меликова – супруга князя Левана Ивановича Меликова, первого начальника Дагестанской области. Е. И. Козубский сообщал, что первоначальные средства для открытия и содержания поступили от общественной благотворительности[35]. В 1865 году школой заведовала надзирательница Ульяновская, а в 1866 году – Лосева[36], которая оставалась в этой должности десять лет.

Следует отметить вклад в женское светское образование Е. Котляревской. Ей удалось получить разрешение от властей открыть в Темир-Хан-Шуре в 1872 году частное женское училище с пансионом. К сожалению, училище просуществовало недолго, всего лишь три года. По причине отъезда основательницы Е. Котляревской из Дагестана училище было закрыто[37].

Ввиду того что город Темир-Хан-Шура был главным культурным, политическим центром Дагестана и здесь жили военный губернатор Дагестанской области, дагестанская аристократия, военные, образованию здесь придавалось большое значение, городская элита была заинтересована в его высоком уровне.

С назначением в конце 1862 года наместником великого князя Михаила Николаевича Романова большое внимание стало уделяться подготовке специалистов. Ознакомившись с состоянием учебного дела в крае, князь счел необходимым открыть бесплатные школы.

В 1865 году великий князь утвердил в Темир-Хан-Шуре проект устава «Дома женской бесплатной школы». Школа содержалась на средства от частных пожертвований и ежегодных взносов членов общества-учредителя. Контингент обучающихся формировался в основном из детей малоимущих семей, у которых не было возможности учить детей в других учебных заведениях. По имеющимся архивным данным, в школе учились девочки от 8 до 12 лет, находившиеся на полном казенном обеспечении из расчета 50 рублей в год[38]. Из материалов архивного дела следует, что, помимо учебных дисциплин, девочек обучали рукоделию и ведению домашнего хозяйства[39].

Школа была на хорошем счету и даже была удостоена внимания самого государя императора Александра II, который во время пребывания в 1871 году в Темир-Хан-Шуре пожаловал на ее нужды 300 рублей[40].

В 1872 году учебное заведение с целью предоставить возможность «большему числу девиц получить более основательное образование» было преобразовано в бесплатную школу для приходящих, а с сентября 1874 года начало функционировать «высшее отделение для подготовки учеников прогимназического курса»[41].

Учитывая, что школа была самой большой в Дагестанской области по количеству учащихся и наиболее организованной, в 1874 году было получено официальное разрешение Министерства народного просвещения о преобразовании ее в прогимназию. В 1875 году бесплатная школа была преобразована в 4-классную прогимназию, на содержание которой из местных доходов Закавказского края ежегодно отпускалось по 1500 рублей[42].

По имеющимся архивным данным, число учениц этого заведения из года в год росло: если в 1875 году в школе обучалось 50 учениц, то в 1888‑м 4-классная прогимназия выпустила уже 79 учениц, в 1889 году – 89, а в 1890‑м – 114[43].

Начальницей была княгиня Аделаида Львовна Накашидзе, супруга статского советника Михаила Александровича Накашидзе. Он же являлся и председателем попечительского совета Темир-Хан-Шуринской прогимназии. Помощницей начальницы была Анна Ивановна Поликострицкая, которая преподавала французский язык. Имеются сведения, что после отъезда в 1895 году из Темир-Хан-Шуры княжеской четы Накашидзе А. И. Поликострицкая, как активная сторонница развития женского гимназического образования, являлась непосредственным инициатором открытия на базе женской прогимназии гимназии.

В отчете начальников округов Дагестанской области за 1895 год упоминается о ходатайстве А. И. Поликострицкой к властям об открытии женской гимназии в Темир-Хан-Шуре[44]. Поликострицкая в своем ходатайстве отмечала важность открытия женской гимназии, которая, став «рассадницей» высшего женского образования, могла бы решить проблему с педагогическими кадрами[45]. В 1897 году ходатайство было удовлетворено, и в Темир-Хан-Шуре наконец была открыта женская гимназия[46]. Значительную лепту в гимназическое образование Темир-Хан-Шуры внесли ее коллеги: Ольга Николаевна Яновская, учительница русского языка; Елизавета Ивановна Каширининова, учительница арифметики; Софья Иосифовна Сташевская, учительница географии; Марфа Ивановна Вишневская, учительница чистописания и рукоделия; Ольга Яковлевна Флавицкая, учительница приготовительного класса[47].

В гимназии учились дочери дагестанских аристократических родов и новой буржуазии. В частности, дочь купца второй гильдии Магома-Али Курахмаева Калимат окончила Темир-Хан-Шуринскую женскую гимназию на отлично. Она выделялась среди сверстниц хорошими манерами и проявляла большой интерес к литературе и языкам.

По сведениям Е. И. Козубского, из 79 выпускниц 25 смогли поступить в гимназии других городов, чтобы завершить курс обучения[48]. Кроме того, 21 выпускница получила свидетельство на звание учительницы начальных классов[49]. В Темир-Хан-Шуринской гимназии училась Тату Булач (первая горянка-комсомолка) и ее сестра Зулмут[50].

Существенная роль в сфере жизнедеятельности учебных заведений отводилась благотворительности. В материалах архивного дела (РГИА) «Об учреждении на счет частной благотворительности начальных женских школ в Дербенте и в укреплении Темир-Хан-Шуре» имеются сведения о том, что за счет частных благотворительных средств в 1865 году в Дербенте и Темир-Хан-Шуре были открыты бесплатные начальные женские школы[51].

Одним из немаловажных фактов, оказавших положительное влияние на развитие женского образования, безусловно, являлась деятельность попечительских советов. По архивным данным, попечительский совет Темир-Хан-Шуринской женской гимназии оказывал ей существенную материальную и финансовую помощь[52], ежегодно выделяя на благотворительность по 10 рублей[53].

Наряду с Темир-Хан-Шурой важную роль в становлении женского светского образования играл Дербент. При создании школ для девочек учитывались запросы разных слоев населения и разных конфессий, которые были заинтересованы дать своим дочерям образование.

Так, по инициативе Е. Г. Джемарджидзе, супруги градоначальника, в 1864 году была открыта женская школа в Дербенте. По сведениям Е. И. Козубского, перед школой стояла задача подготовить хороших жен и матерей, воспитав их в контексте традиций[54]. По мнению автора, главный упор в женской школе был сделан на полезный труд, девочек обучали рукоделию, ведению домашнего хозяйства, хорошим манерам и, конечно, грамоте[55].

Школой заведовала русская надзирательница, в помощь которой была поставлена женщина-мусульманка, обучавшая девочек Корану[56]. На учебное заведение, как центр образования женщин, возлагалась и задача объединения людей разных национальностей[57], в связи с чем в женский пансион были приняты шесть городских девушек, представительниц русской и армянской национальностей[58].

В разное время попечительницами этой школы были супруга градоначальника Дербента И. П. Мадатова, супруга начальника Кайтаго-Табасаранского округа Ю. Г. Макаева, жена генерала А. И. Араблинская, супруга отставного статс-советника М. П. Козляковского[59].

Училище содержалось за счет благотворительных средств: единовременных пожертвований, ежегодных взносов попечителей, сборов от спектаклей[60]. Хлебом и другими съестными припасами училище обеспечивала местная знать, в том числе Юсуф-хан Кюринский, кайтагские и табасаранские беки[61]. Несмотря на пожертвования и благотворительность, достаточных средств на содержание училища не хватало. В итоге это вынудило власти преобразовать ее в бесплатную школу для девушек всех сословий[62].

Среди веских причин преобразования училища прежде всего сыграл роль тот факт, что шестилетний курс воспитания местными девушками не выдерживался[63]. Видимо, родители девочек-мусульманок считали, что дочерям достаточно получить элементарные знания, а тратить шесть лет на обучение не имеет смысла, так как есть более важная цель – замужество. Новый статус училища, который давал возможность получить образование всем девушкам, независимо от сословной принадлежности, способствовал росту количества учениц.

По материалам архивного дела, по отчетам за 1883 год в Дербентском женском училище обучались всего 32 девочки[64]. Эта цифра особо не изменилась и за восемь лет, по отчету за 1891 год учениц было сорок, а спустя два года опять сократилось до 35[65]. Что касается педагогических кадров, то практически все были приезжие, из разных уголков Российской империи.

В 1899 году в Дербенте было разрешено домашней учительнице госпоже М. С. Циммер открыть начальную школу (подготовительные курсы), где из общего числа 16 учеников 8 были девочки. По сведениям Е. И. Козубского, городским собранием в том же году по ее ходатайству было назначено пособие от городских властей в размере 200 рублей[66].

В мае 1897 года в городском собрании Дербента обсуждались вопросы, касающиеся начальной женской школы. По данным источника, обратив внимание на плачевное состояние женского образования в Дербенте, исполняющий обязанности городского старосты поднял вопрос о необходимости открытия женского учебного заведения в объеме курса женской прогимназии[67]. При этом особо обращалось внимание, что в начальной школе всего одна учительница на 60 учеников[68]. По мнению старосты, существующая начальная школа не в состоянии дать образование всем желающим[69].

Кроме того, обсуждалась необходимость благоустройства школы за счет ежегодного материального обеспечения со стороны городских властей[70]. В итоге после долгой дискуссии появилось ходатайство губернатору о преобразовании существующей в Дербенте одноклассной женской школы в четырехклассную классную женскую прогимназию[71]. В ходатайстве особо подчеркнули важное значение прогимназии для воспитания и образования девочек как будущих матерей и хозяек[72].

Что касается материального обеспечения прогимназии, то планировалось отпускать из городских средств 1000 рублей вместо 300 рублей[73]. Остальную часть расходов должны были получать из казны и за счет благотворительности[74].

Несмотря на это ходатайство и ходатайство попечительского совета женской школы, вопрос о финансировании прогимназии несколько лет оставался нерешенным. По имеющимся сведениям, Министерство народного просвещения школе «в субсидиях 1000 рублей отказало»[75]. Кроме того, городские власти, в силу того что имелись разногласия с председательницей попечительского совета прогимназии, тянули с вопросом финансирования. А суть разногласий касалась состава попечительского совета, среди которых городские власти желали бы видеть представителей от города, для чего попечительский совет должен был освободить места[76].

В этой связи представляет интерес позиция председательницы попечительского совета, которая не желала принимать этих условий, несмотря на давление со стороны городских властей. Мало того, она за свою принципиальность была обвинена в том, что «превратно понимает разъяснение попечителя округа»[77]. И как следствие этого, вопрос о финансировании затянулся на несколько лет, и прогимназия была преобразована в гимназию лишь в 1904 году[78].

Известно, что с ходатайством к военному губернатору края обратился попечительский совет прогимназии, который отмечал важность открытия заведения. В ходатайстве также говорилось, что число желающих поступить в гимназию с каждым годом растет[79]. В итоге председательнице с определенными трудностями, но все же удалось решить вопрос положительно. По сведениям Е. И. Козубского, в 1906 году городское управление, решило это единственное образовательное учреждение для девочек передать в ведение города[80], что, безусловно, сказалось на материальном состоянии заведения.

Особо следует сказать о женских учебных заведениях Порт-Петровска. Поскольку Петровское укрепление в 1857 году получило статус города, темпы развития женского светского образования здесь были неплохие. Главной задачей светских школ было образование детей военных чинов и гражданской администрации города. Большую работу осуществляли женщины, чьими силами создавались эти учебные заведения и осуществлялся весь учебный процесс. Так, например, благодаря энтузиазму госпожи Дегаевой и госпожи Смирновой в 70‑е годы ХIX века в Порт-Петровске были открыты две частные школы для девочек.

Тогда же в городе госпожой М. Серпинэ был основан частный пансион, который содержался за счет благотворительности. Стараниями хозяйки заведение вскоре было преобразовано в частную женскую прогимназию, в которой обучались дочери из семей военной и городской администрации. Прогимназия просуществовала до 1881 года, и, по имеющимся сведениям, на момент закрытия в ее стенах обучалось 17 учениц.

Одной из причин закрытия заведения стала нехватка денег, несмотря на то что привлекались и благотворительные средства. Наряду с этим существенным фактором стал недостаток педагогических кадров. Учитывая, что персонал состоял из приезжих девушек, текучка кадров была ожидаемой: выходили замуж или не выдерживали местной специфики. В материалах архивного дела имеется отчет начальника Андийского округа за 1896 год, где говорилось о нехватке учителей[81]. Только за пять лет в школе Ботлиха сменилось четыре преподавателя, которые не проработали и года[82]. По мнению начальника округа, это отрицательно отражалось на учебном процессе – учитель толком и не знал своих учеников[83].

Строительство железной дороги в Порт-Петровске в 1897 году способствовало притоку в город населения из других губерний. Все это привело к открытию новых учебных заведений, которых к началу XX века насчитывалось уже шесть, а обучалось в них 166 девочек[84], преимущественно городских. К 1902 году женская гимназия Порт-Петровска занимала первое место по количеству учениц[85].

Кроме того, выпускницы гимназий, окончившие 8‑й дополнительный класс по специальности, по окончании получали не только аттестат, но и право преподавания[86], что в какой-то мере решало проблему с педагогическими кадрами.

В 90‑е годы ХIX века первые женские школы появились в горных селах Кази-Кумухе и Чохе, а также в предгорных селах Нижнем Казанище и Нижнем Дженгутае. Несмотря на это, небольшое число родителей стремилось отдать девочек в школу. По сведениям Е. И. Козубского и Г. Ш. Каймаразова, только 25 учениц приходилось на общее число обучающихся – 493 ученика сельских школ[87].

В 1871 году было ходатайство С. Я. Петровой об открытии в Дешлагаре (Сергокала. – О. М.) женского училища. В связи с нехваткой денег в казне ей было отказано. С. Я. Петрова тем не менее за счет личных средств и помощи друзей открыла частную школу в Дешлагаре. Содействие ей было оказано и со стороны супруга – начальника 21‑й пехотной дивизии генерал-майора В. А. Петрова. К сожалению, эта частная школа просуществовала недолго: после дислокации 21‑й пехотной дивизии в Порт-Петровск Петрова, закрыв школу, была вынуждена последовать за своим мужем. Это был обычный сценарий для того времени. Учитывая тот факт, что военные части постоянно меняли место своей дислокации, то и школы, безусловно, закрывались.

К концу XIX века общее число учащихся составляло 1896 человек, из них 495 девочек. По сведениям Е. И. Козубского, в Дагестанской области, «в 1892 году было 661 учебное заведение с 3805 учащимися мужского пола и 895 женского пола»[88]. Через год «учебных заведений уже насчитывалось 824 с общим количеством учащихся обоего пола 5029, из них 4368 мужского пола и 661 – женского пола»[89].

Несмотря на то что число девочек в школах и гимназиях Дагестанской области росло, доля горянок в них была по-прежнему незначительной. Как правило, получали образование в светских школах и гимназиях дочери дагестанской аристократии, а также девушки из офицерских и купеческих семей. Основной же контингент девочек, обучавшихся в школах и гимназиях, – из семей военных, русской интеллигенции и русских рабочих.

Надо отметить, что такая тенденция имела место и в последующие годы. Конечно, со временем в светских женских учебных заведениях росло число девочек местных национальностей, о чем имелись сведения в «Обзоре Дагестанской области» за 1915 год, где отмечалось, что 317 девочек-горянок обучались в светских школах[90] .

Небольшое количество горянок, посещавших светские школы, можно объяснить несколькими причинами. Во-первых, обучение в светских школах, в отличие от исламских при мечетях, было платным. Учитывая бедность жителей Дагестанской области, когда родители не в состоянии были оплатить обучение своих дочерей, можно понять, почему так было мало учениц светских школ из числа местного населения. Например, обучение в приготовительном и младших классах Темир-Хан-Шуринского реального училища обходилось родителям в 15 рублей в год, в старших классах – по 20 рублей, за содержание в пансионе – от 140 до 200 рублей[91]. Стоимость обучения в Темир-Хан-Шуринской женской гимназии равнялась 73 рублям в год[92]. Разумеется, такую плату за учебу могли себе позволить не все родители и, вследствие этого, предпочтение отдавали школам при мечетях. Кроме того, циркуляр 1887 года «О кухаркиных детях» ограничивал доступ в прогимназии и гимназии детей из необеспеченных семей, за счет повышения оплаты до 40 рублей, вместо 30 рублей[93].

Другая причина, на которую мы указывали выше, – это сложившееся консервативное мировоззрение общества и менталитет жителей, которые практически не поменяли своего отношения к женскому образованию.

Наряду с этими причинами существенным препятствием для получения светского образования девочками из семей местных народностей являлась форма одежды. Например, существовал запрет на ношение платка в гимназиях, что, по мнению женщин-преподавательниц учебных заведений, оказывало воздействие на родителей. В частности, на эти обстоятельства указывала Софья Ивановна Абасова, учительница Темир-Хан-Шуринской женской гимназии. Она полагала, что многие горянки не поступали в гимназию из‑за жестких требований администрации учебного заведения сидеть на занятиях без платков.

Тем не менее у дагестанского общества постепенно формировалось положительное отношение к светскому женскому образованию. В архивных делах имеются ходатайства от родителей, где они обращаются к начальникам округов за содействием определить их детей в учебные заведения[94]. По сведениям начальника Самурского округа, родители убеждены в необходимости образования для их детей[95].

Из архивного дела следовало, что ходатайства родителей в связи с ограниченностью денежных средств не могли быть удовлетворены[96]. Родители же в силу своей бедности не могли сами оплатить обучение детей[97]. В частности, о материальных трудностях докладывал военному губернатору Дагестанской области начальник Гунибского округа[98].

Между тем дочери из семей горских офицеров, администрации военно-народного управления, дагестанской милиции, купцов могли получить гимназическое образование. Кроме того, родители не препятствовали поступлению дочерей после окончания светских школ в уездные училища и гимназии.

Так, например, девочки из офицерских семей аула Чох Гунибского округа Патимат Маликова и Айшат Карнаилова получили образование в известном в то время Тагиевском женском училище в Баку. Известный нефтепромышленник Тагиев ежегодно предоставлял для девочек из Дагестана вакансии. Благодаря этому смогли получить образование в училище несколько девушек из разных уголков Дагестана – Ф. Табасаранская, Ш. Алкадарская, Казиханова, И. Гайдарова.

Деятельность городских властей также была направлена на поддержание учениц женских учебных заведений. По ходатайству попечителей из средств городской казны выдавались стипендии для особо отличившихся учениц для продолжения учебы в гимназиях. В частности, городскими властями Дербента на основании заявления госпожи Полетики от 30 июня 1900 года «было постановлено выдавать стипендию в 300 рублей С. Харазовой, окончившей курс в женской школе, для продолжения учения в Т.‑Х.-Шуринской женской гимназии с тем, чтобы по окончанию школы она отслужила городу учительницей»[99].

Имеются сведения о том, что С. Хазарова, окончив курс в Темир-Хан-Шуринской гимназии продолжила учебу во Владикавказе. Она просила о сохранении ей стипендии в 8–9‑х классах во время обучения во Владикавказе, но «уполномоченные в собрании <…> отказали, так как отец ее в настоящее время человек вполне зажиточный»[100].

Такая материальная поддержка давала девушкам не только возможность поступать в гимназии, но и в будущем гарантировала им работу. Вместе с тем, ввиду ограниченности казенных средств, власти не могли удовлетворить все прошения от желающих. Существовало негласное предписание военного губернатора Дагестана, по которому учитывалось сословное состояние просителя. В архивном деле имеются сведения, из которых следует, что «при определении в пансионы детей рассматриваются права по происхождению отца»[101].

Разумеется, такие установки закрывали доступ к образованию девочек из небогатых семей, так как не каждый мог позволить себе оплатить обучение. Имеющиеся средства благотворительных фондов тратились в основном на оплату учебы мальчиков в столичных учебных заведениях.

Надо отметить, что вплоть до установления советской власти, доля женщин-горянок среди учителей в Дагестане была мизерной, по сравнению с представительницами других национальностей.

В 70–90‑е годы XIX века стали создаваться условия для получения женщинами высшего образования на специальных курсах при университетах. Несмотря на характерную для государства дискриминацию женщин в сфере высшего образования, получить его могли уже дочери зажиточных и образованных людей. К уровню высшего образования относили Высшие женские курсы, которые открылись в 70‑е годы XIX века в Москве, Казани, Киеве, Петербурге[102]. В 1878 году в Петербурге были открыты Бестужевские курсы, окончание которых позволяло женщинам заняться преподавательской деятельностью – в женских средних учебных заведениях и младших классах мужских заведений.

Что касается университетского образования для женщин, то по Университетскому уставу 1863 года, оно было недоступно для них, что вынуждало наиболее прогрессивных девушек, получать университетское образование за рубежом. Лишь в начале XX века в университетских аудиториях можно было увидеть девушек из разных уголков Российской империи, в том числе Кавказа. Так, по некоторым сведениям, в высших учебных заведениях Российской империи обучалось «8117 душ мужского и 296 – женского пола» кавказцев. Примечательно, что среди их числа можно было встретить и девушек из дагестанских семей. Как правило, это были дочери состоятельных и образованных родителей. По сведениям А. Захарова, дочь из одной такой интеллигентной семьи воспитывалась в институте, в Тифлисе[103].

Первая женщина в сфере высшего профессионального образования XIX века – Дженнет Далгат. Она получила музыкальное образование за рубежом. Для девушки-горянки это было уникальным явлением. Большую роль в осуществлении мечты дочери стать пианисткой сыграли ее родители – отец Магомед Далгат, депутат IV Государственной Думы, человек высокой европейской культуры и мать Нисаханум, дочь персидского консула в России. Магомед Далгат принимал активное участие в общественной жизни Терской области и Владикавказа. В семье старались привить дочери не только хорошие манеры, но и дать отличное образование, в том числе музыкальное. Она брала уроки у известных музыкантов-темирханшуринок. После окончания школы по настоянию отца, закончившего в Германии Вюрцбургский университет, Дженнет поступила в Лейпцигскую консерваторию. Ее педагогами были талантливые музыканты, профессор Альфред Рейзенауэр и профессор Фриц Рейтер, которые высоко оценили способности девушки.

Результатом такого сотрудничества стало произведение «Дагестанская сюита», автором которой являлся композитор Фриц Рейтер.

После окончания в 1909 году Лейпцигской консерватории начались гастроли Дженнет Далгат по городам Европы и России. В журнале «Артист» за 1914 год была дана высокая оценка ее таланта.

Изменения в содержании понятия «женской работы». Повседневность женского труда в условиях капиталистической модернизации

Общероссийские реформы второй половины XIX века повлекли за собой кардинальные изменения в сфере женского труда. В дагестанском обществе изменилось само содержание понятия «женская работа». Традиционно оно включало в себя сферу домашнего труда и работы вне дома. В новых условиях наряду с традиционными занятиями женщин в сфере домашнего и общественного хозяйства появились области трудовой деятельности, ранее для женщин закрытые. В условиях капиталистической модернизации Дагестана женщины из бедных слоев общества стали осваивать труд наемных работниц на дагестанских фабричных предприятиях, а также в сфере услуг.

На рубеже XIX–XX веков дагестанки получили возможность проявить себя в сфере профессионального образования:

Если раньше общество заботилось только о том, чтобы воспитать «женщину для мужчины» (для замужества), то теперь дама, получившая образование, была востребована в медицине, просвещении и образовании[104].

Как правило, это были дочери из интеллигентных дагестанских семей, чьи родители, будучи людьми образованными, стремились дать хорошее образование и своим детям. Это были яркие, самобытные женщины, которые представляли собой наиболее просвещенную часть дагестанского общества, ориентированную на развитие науки и культуры.

В изучаемый период самой востребованной среди дагестанских женщин была учительская профессия, которую старались дать своим дочерям преимущественно состоятельные семьи.

Осознавая важность преподавателя в воспитательном процессе, государство всячески поддерживало распространение профессии педагога среди женщин. В постановлениях и распоряжениях Министерства народного просвещения, касающихся женского образования, рекомендовалось всячески поощрять женщин, занятых в воспитательном процессе в начальных школах и гимназиях[105]. Кроме того, предлагалось расширять круг их деятельности в сфере образования[106].

Быстрому росту численности женщин-учительниц в начальных и средних учебных заведениях способствовали как государственная заинтересованность в распространении среди женщин педагогической профессии, так и возможность реализации образованными женщинами своих профессиональных способностей. Безусловно, существенным стимулом для женщин выступала перспектива получить материальную самостоятельность. По мнению О. И. Шафрановой, образованная женщина могла не бояться остаться без мужа, так как она своими знаниями могла обеспечить себя и своих детей[107]. Образование давало женщинам независимость и небольшой материальный достаток.

На рубеже XIX–XX веков девушки имели возможность стать учительницами начальных классов, окончив педагогические курсы. Надо отметить, что специальные педагогические курсы были открыты в Порт-Петровском городском училище и Темир-Хан-Шуринском реальном училище. Главная задача этих курсов была решить проблему недостаточного числа «учительских семинарий»[108]. Попечитель Кавказского учебного округа, указывая на проблему с учительскими кадрами, писал, что лишь около 60% учителей имеют специальную подготовку[109]. Остальные претенденты или не имели достаточных знаний или стажа работы[110], в то время как спрос на учителей был очень велик.

Подготовку педагогических кадров осуществляли Тагиевское женское училище в Баку, Ставропольская гимназия, Темир-Хан-Шуринская женская гимназия. Одними из первых профессию учительницы получили дочери из офицерских семей аула Чох Гунибского округа Патимат Маликова и Айшат Карнаилова, окончившие престижное Тагиевское женское училище в Баку.

Вплоть до установления советской власти в Дагестане в педагогической профессии сохранялась гендерная асимметрия. Мужчины местных народностей составляли большинство среди педагогического состава учебных заведений.

В отличие от профессии учителя врачами или акушерками дагестанки становились крайне редко. Во-первых, медицинское образование для женщин в России было недоступно. Не только на Северном Кавказе, но и в столичных российских городах не было ни одного медицинского учебного заведения для женщин. Конечно, такая дискриминация, закрывая женщине доступ в профессию, лишала женское население квалифицированной помощи.

Во-вторых, медицинская профессия не считалась «женской работой». В общественном сознании людей прочно утвердился стереотип о том, что качественную квалифицированную помощь больному может оказать только мужчина-врач.

И лишь с открытием в 1872 году в Москве Высших женских врачебных курсов при Императорской медико-хирургической академии женщины получили возможность осваивать профессию медика. Главная цель этих курсов заключалась в подготовке «ученых акушерок»[111], которые должны были сократить уровень смертности среди рожениц. Курсы имели социальную направленность, основной контингент обучающихся – это девушки из малообеспеченных семей.

В Дагестане не хватало профессиональных акушерок, не говоря уже о женщинах-врачах. Заметим, что речь не идет о медицинском персонале из дагестанских народностей, которые в сфере профессиональной медицины появились лишь в советское время. Чтобы удовлетворить спрос на медицинские услуги для женской части населения, в Дагестан направляли медицинский персонал из российских городов. Такая практика была введена еще в период Кавказской войны. В связи с тем что катастрофически не хватало профессиональных акушерок, из повивальных институтов Москвы и Санкт-Петербурга в Дагестан стали распределять выпускниц. Для их содержания из казны государства выделялись подъемные в размере 200–300 рублей, а также акушеркам полагались сопровождающий и экипировка. Они обязаны были отработать шесть лет по месту назначения. В обязательном порядке было прописано, что, в случае замужества, девушки не имели права уезжать.

Первые профессиональные акушерки появились в дагестанских городах в 30‑е годы XIX века. Они направлялись по линии Военного министерства с целью предотвращения заразных заболеваний среди женского населения. Так, по сведениям Е. И. Козубского, министром внутренних дел в 1834 году в Дербентскую провинцию была определена повивальная бабка Анна Иванова, выпущенная из Московского повивального института с жалованьем 150 рублей в год[112]. В 1849 году повивальная бабка была принята в штат больницы Дербента, жалованье ей назначалось за счет городских доходов[113].

Для сравнения: в столичном городе Темир-Хан-Шуре должность профессиональной акушерки появилась лишь в пореформенный период. В 1860 году городскими властями в лазарет была определена акушерка. Несмотря на то что Порт-Петровск получил статус города еще в 1857 году, здесь должность повивальной бабки была учреждена лишь спустя десять лет после основания города – в 1867 году. В связи с чем в «Обзоре Дагестанской области» за 1867 год отмечалась нехватка в области акушерок-фельдшериц, повивальных бабок и необходимость неотлагательного решения данной проблемы[114]. Особо подчеркивалось, что отсутствие в медицинском персонале женщин негативно сказывалось на здоровье пациенток, которые в силу обычаев и религии к мужчине-врачу обращаться не хотели[115]. Особенно это касалось взрослого женского населения сельской местности, которые не только на осмотр к врачу-мужчине не обращались, но даже за советом в случае болезни[116]. Конечно, это лишало женское население края профессионального медицинского обслуживания.

Для решения этой проблемы в 1875 году Александром II был утвержден устав Закавказского повивального института, курс которого был рассчитан на два года. Спустя два года первые выпускницы в звании повивальных бабок были направлены в штат медицинских учреждений. Так, например, 25 выпускниц были определены в штат медицинского персонала по всему Кавказу[117].

Безусловно, наличие специалистов должно было положительно сказаться на качестве медицинских услуг для женского населения края. Но в силу разных обстоятельств этого не происходило. Уровень медицинского обслуживания оставался низким, по-прежнему не хватало акушерок. Объяснялось это тем, что не все выпускницы изъявляли желание отправиться в Дагестан. Кроме того, у местных женщин к приезжим акушеркам не было особого доверия, да и языковой барьер усугублял ситуацию. Так, в «Кавказском календаре» за 1880 год отмечалось, что приезжие акушерки, не зная местных языков, обычаев и нравов, оставались чужими для местного населения[118]. Конечно, повивальные бабки не оправдывали тех средств, которые затрачивала казна на их содержание. Многие, не выдержав условий, уезжали из Дагестана в другие российские губернии.

Все эти обстоятельства вынуждали рожениц обращаться к местным повитухам. Конечно, повитухи не всегда могли оказать качественную помощь, что было чревато разного рода осложнениями, в том числе смертельным исходом. Из 100 рожениц 95 находилось на попечении повитух, которые не всегда могли оказать квалифицированную помощь, что приводило к летальному исходу и матери, и ребенка[119]. Не обладая достаточными знаниями об устройстве тазовых органов женщины, положении плода в утробе, повитуха была бессильна в случае сложных родов[120].

Реформа здравоохранения должна была существенным образом изменить ситуацию с медицинским обслуживанием в крае. Предполагалось создание в округах приемного покоя с ежегодным финансированием из казны – 1100 рублей[121]. Кроме того, при каждом приемном покое должны были находиться один врач, два фельдшера и одна повивальная бабка[122]. К сожалению, из‑за отсутствия подходящего помещения и соответствующего персонала такие приемные покои открывались с трудом. Но тем не менее к началу XX века в Дагестане работало порядка 30 повивальных бабок[123], которые должны были оказывать квалифицированную помощь роженицам.

По имеющимся сведениям, должности акушерок в сельской местности Дагестанской области были определены лишь в 1895 году. В «Обзоре Дагестанской области» за 1895 год особо подчеркивалась важность решения проблемы с акушерством в крае. Заметим, что эти же проблемы фигурировали в «Обзоре» за 1867 год. За такой большой отрезок времени проблема почти не сдвинулась с мертвой точки. По-прежнему, отмечалось, что женское население было лишено медицинской помощи по причине отсутствия в больницах женского медицинского персонала, а к мужчинам-врачам обращаться не позволяли религиозные предрассудки и менталитет.

Женский медицинский персонал городов и сел Дагестанской области состоял из русских специалистов. Их наличие положительно сказалось и на здоровье младенцев, которые повсеместно подлежали вакцинации. В частности, новорожденные получали вакцину оспы. По архивным данным, в 1850 году оспа была привита 1157 младенцам, в 1851‑м – 1376, в 1852‑м – 2410, в 1853‑м – 1432, в 1855‑м – 2461.

С ростом населения города росло и число медицинских учреждений, которые должны были обеспечить медицинское обслуживание рабочих фабрик. Этому способствовал и закон от 1866 года, предписывавший всем владельцам крупных предприятий фабрично-заводского типа обеспечить для своих рабочих необходимые медицинские услуги. В частности, были прописаны условия для медицинского обеспечения рабочих – 1 койка на 100 человек. В соответствии с этим законом в Порт-Петровске в 1897 году для нужд рабочих были открыты: лазарет – для работников железной дороги на пять мест, больница – для рабочих бондарного завода на пять мест. В том же году была открыта частная больница для рабочих рыбного завода «Заморозка» на 16 мест, для рабочих рыбных промыслов – приемные покои на 10 мест[124].

Собственная больница на 20 коек, с родильным отделением на 3 койки имелась у фабрики «Каспийская мануфактура»[125]. Учитывая, что это была одна из самых крупных текстильных фабрик на Северном Кавказе, администрация предприятия уделяла большое внимание медицинскому обслуживанию своих рабочих.

В силу объективных причин весь медицинский персонал больниц и лазаретов состоял исключительно из мужчин, что для женщин-пациенток создавало определенные неудобства. Как мы уже отмечали, женщины с традиционным менталитетом и религиозными предрассудками стеснялись идти на прием к врачу-мужчине. Поэтому зачастую работницы предприятий оставались без квалифицированной врачебной помощи. Очевидно, что единственным выходом было обращение к местным знахаркам и лекарям. По мнению С. Б. Манышева, и после завершения Кавказской войны не только местные жители, но нередко и русские, живущие в крае, обращались за помощью к народным лекарям[126].

Одной из насущных проблем стал рост венерических заболеваний среди населения Дагестана, что стало следствием оттока мужского населения на отхожие промыслы за пределы края[127]. Об относительно больших масштабах отходничества свидетельствуют отчеты губернаторов Дагестанской области второй половины XIX – начала XX века[128]. В статистическом обзоре начала XX века отмечалось, что благодаря отхожим промыслам часть населения могла удовлетворить свои материальные нужды[129].

По имеющимся сведениям, на отхожие промыслы только за один 1892 год ушло 8707 мужчин, из них из Аварского округа – 1676, из Андийского округа – 5285 и из Гунибского округа 1746[130]. Отходников из Дагестана можно было встретить в столичных и уездных городах российских губерний: Ростове, Оренбурге, Нижнем Новгороде, Астрахани и т. д. Безусловно, вернувшись домой, мужья заражали своих жен, которые до последнего могли и не узнать о наличии у них сифилиса. По имеющимся сведениям, за период с 1891 по 1897 год число заболевших сифилисом обоего пола только в Кюринском округе составило 4705 человек[131]. В частности, в 1891 году было зарегистрировано больных сифилисом 173 человека, в 1892‑м – 230, в 1893 году – 452, в 1894‑м – 913, в 1895 году – 1027, в 1896‑м – 1134, в 1897 году – 771 человек[132].

В приемных покоях были предусмотрены койки для лечения больных сифилисом. Так, например, для лечения больных сифилисом в лечебнице Темир-Хан-Шуры был открыт приемный покой на четыре койки[133]. Учитывая, что в исследуемый период медицина была не в состоянии лечить венерические заболевания, то нередко болезнь запускали. При этом не исключалась опасность заражения всех членов семьи, что нередко заканчивалось летальным исходом. Широкое распространение имел в дагестанских селах и городах бытовой сифилис. Практические все население аулов Согратль и Чох Гунибского округа были заражены бытовым путем[134]. Как показывают архивные данные, уровень заболевших сифилисом не снижался, а, наоборот, увеличился вдвое к началу XX века, составив 2285 человек, многие из которых женщины[135].

С ростом населения и развитием промышленности в городах Дагестана в лечебных учреждениях среди медицинского персонала стали встречаться женщины – врачи, фельдшеры. Так, к началу XX века в Дербенте была построена Александринская городская социальная больница на десять бесплатных мест, из которых шесть мест были мужскими, а четыре были предназначены для женщин. Больница и амбулатория в основном принимали больных пациентов из Южного Дагестана, в том числе Дербента. По сведениям Е. И. Козубского, в штате больницы Дербента работали женщина-врач с окладом 1200 рублей и фельдшерица с окладом 600 рублей[136]. Городскими властями был издан приказ за № 95 от 4 июня 1902 года, где отмечалось, что было бы желательно открыть больницу ко дню рождения императрицы, а также назвать больницу Александринской, в честь Александры Федоровны[137].

Важным событием не только для женского населения Порт-Петровска, но и других населенных пунктов стало назначение в 1903 году в городскую амбулаторию для приема пациенток женщины-врача.

В медицинских учреждениях появляются профессии сиделок, кухарок, прачек, нянечек и пр., расширяя тем самым сферу «женской» деятельности. Эти работники входили в штат наряду с медицинским персоналом. Так, по сведениям Е. И. Козубского, в больнице Дербента имелись штатные сиделки, прачки и кухарки[138]. В смету на их содержание было заложено сиделке 144 рубля, а прачке и кухарке – по 150 рублей каждой[139]. Автор не приводит сведений о национальном составе медицинского персонала больницы, но можно предположить, что врач и фельдшер были не из числа местных народностей. Как правило, первые имеющиеся сведения о женщинах-врачах, представительницах дагестанских народов, относятся к первой четверти XX века, к периоду установления советской власти в Дагестане.

Так, например, Зейнаб Тамбиева (в девичестве Абдурахманова) одна из первых женщин-горянок получила высшее образование в престижном медицинском институте Петербурга. После окончания института Зейнаб по распределению попала в Баку, где начала работать женским врачом в больнице при фабрике нефтепромышленника Г. З. Тагиева. После революционных событий 1917 года Зейнаб вместе с мужем П. Тамбиевым уехала в Нальчик, где работала в общественной больнице для военных.

После окончания Петербургского женского института в 1917 году в Дагестане начала свою трудовую деятельность врач С. Х. Магомедбекова.

Таким образом, можно сделать вывод, что светское образование создало предпосылки для вовлечения женщин в сферу профессиональной деятельности. С ростом населения и развитием промышленности в городах Дагестана «женской работой» стала профессия учительниц младших классов, реже – профессиональная медицина. В лечебных учреждениях все чаще использовался женский труд, среди медицинского персонала можно было встретить акушерок и женщин-врачей, сиделок, кухарок, прачек, нянечек и пр., но представителей местных народностей среди них не было. Однако само присутствие женщин, выполнявших профессиональные обязанности, – редкое для того времени явление – служило образцом и примером внесемейной активности для всех женщин Дагестана.

Хозяйственное освоение Дагестана сопровождалось применением женского труда в сфере сельского хозяйства, промышленности и традиционных ремесел. При этом практиковалась существенная дискриминация в оплате, а также тяжелые условия работы.

Несмотря на все сказанное, было бы неверно утверждать, что женский труд применялся повсеместно. В соответствии со спросом рынка труда женский труд стал широко использоваться в возделывании технических сельскохозяйственных культур, в то время как в перерабатывающей промышленности доля женщин была намного меньше. В промышленности доля женского труда составляла всего 4%[140], что объяснялось привлечением в эту отрасль квалифицированных рабочих из Центральной России.

Спрос российской промышленности на технические культуры способствовал развитию сельского хозяйства как наиболее перспективной отрасли экономики, превратив Дагестан в важный источник сырья. Из культурных растений, возделываемых для получения технического сырья в хозяйствах равнинного Дагестана, можно было встретить марену, которая являлась основным источником доходов как для населения, так и для промышленников. Учитывая то, что марена имела широкий спрос на рынке как сырье для текстильных фабрик Российской империи, русские промышленники вкладывали в мареноводство большие капиталы[141]. Особенно преуспели русские фабриканты Барановы, Зубовы, Лепешкины[142]. Марену на больших площадях выращивали в Табасаране и Кайтаге, в Дербенте и его окрестностях. По сведениям М. К. Ковалевского и И. Ф. Бларамберга, еще в 30‑е годы XIX века марена, выращиваемая в окрестностях Дербента, приносила промышленникам существенные доходы и находилась под их контролем[143]. По материалам архивного дела, марена в огромном количестве отправлялась на ярмарки в российские губернии, в частности на Нижегородскую ярмарку и в Москву[144]. По имеющимся сведениям, марене удалось существенно вытеснить другие продукты земледелия, поскольку она приносила значительный доход[145]. В архивном деле отмечалось также, что для работы на маренниках весной в большом количестве привлекалось население из нагорных обществ, до 25 тысяч в год[146]. Преимущественно это были женщины близлежащих сел.

Кроме того, использовали знания женщин, которые искусно владели техникой получения из марены красителя. Надо сказать, что у народов Дагестана издавна красильное дело было на очень высоком уровне, несмотря на его кустарный характер. Этим мастерством владели женщины практически во всех районах Дагестана, где занимались ковроткачеством. Но в основном красильное дело было распространено среди населения Южного Дагестана, у лезгин и табасаранцев, которые славились изготовлением ковровых изделий[147].

Конечно, имелись отличия в способах окрашивания, которые передавались из поколения в поколение. По сведениям Г. Н. Казилова, процесс окрашивания требовал от женщин опыта работы и большого мастерства[148]. Свои навыки они передавали своим дочерям вместе с технологиями, которые они сами когда-то получили от женщин своего рода. Кроме того, женщины славились разными приемами получения необычных устойчивых оттенков цвета из марены, секреты которых не раскрывали никому. Лакские женщины[149] называли эту краску «хуна». А искусству терекеменских женщин, по мнению С. Ш. Гаджиевой, вообще не было равных[150].

Женщины из даргинских аулов Кубачи, Акуша, Цудахар, Хаджалмахи и Урахи создавали специальные мастерские для окрашивания пряжи, услугами которых пользовались жительницы других районов Дагестана.

В пореформенный период было решено направить все эти знания и навыки женщин в промышленное русло. В 1862 году начались подготовительные работы по строительству фабрики для переработки марены в промышленное красильное вещество. Одним из главных аргументов строительства была возможность сократить расходы на перевозку марены в российские города, где были сосредоточены текстильные фабрики[151].

В 1864 году в Дербенте появилось первое предприятие фабрично-заводского типа – краповая фабрика по переработке марены[152]. По имеющимся сведениям, она была оснащена современным для того времени оборудованием, привезенным из Голландии на общую сумму 82 408 рублей[153]. Все эти средства были выделены из казны государства, что говорит о важности развития данной отрасли и ожидаемой финансовой прибыли от фабрики. По имеющимся сведениям, на краповой фабрике были задействованы поденными рабочими коренные дагестанцы, среди которых было много женщин[154]. В материалах архивного дела отмечалось, что только за один 1865 год рабочими фабрики было произведено 4704 пуда изделия, высококачественного крапа[155]. К 1870 году 50 рабочими было изготовлено до 20 тысяч пудов крапа, который мог удовлетворить спрос текстильной промышленности российских предприятий. К сожалению, пожар 1866 года нанес убыток в 15 850 рублей[156], в середине 70‑х годов фабрика пришла в упадок. Вследствие убыточности рабочие были уволены, и даже урожай марены в 1873 году на Кавказе остался несобранным[157].

Несмотря на эти обстоятельства, для дагестанских женщин это был один из первых опытов работы на предприятии такого промышленного значения. Женский труд в 70‑е годы XIX века применялся на табачных фабриках дагестанских городов Темир-Хан-Шуры, Порт-Петровска и Дербента. В связи с возросшим спросом на табачные изделия русские промышленники стали возделывать табак в огромном количестве в Дагестане. И, руководствуясь экономическими соображениями, переработку сырья стали производить на месте, строя табачные фабрики, оснащенные современным оборудованием. Так, например, табачная продукция двух фабрик Темир-Хан-Шуры с 1873 по 1878 год обеспечивала спрос многих российских городов и самого Дагестана. В материалах архивного дела имеются сведения, что на табачных фабриках наряду с мужчинами были задействованы женщины и дети[158]. Так, на табачной фабрике А. М. Михайлова в Порт-Петровске в процесс производства преимущественно были вовлечены женщины и дети. По имеющимся сведениям, из общего числа 87 рабочих пятнадцать были женского пола, в том числе шесть девочек. Об эксплуатации детского труда свидетельствует тот факт, что половина работающих на фабрике Михайлова были мальчики – 42[159].

На табачной фабрике Дербента из общего числа 73 работающих треть приходилась на женщин и детей, которые работали по 10–12 часов. По архивным данным, к началу XX века на табачных фабриках Дербента, Темир-Хам-Шуры и Порт-Петровска работали 139 рабочих, в том числе женщины и дети, которые производили продукцию общим объемом на 228 000 рублей[160].

Выполнение рутинных операций на табачных фабриках требовало от женщин усидчивости и терпения на протяжении долгого рабочего дня, который длился 10–12 часов. Кроме того, применение женского и детского труда сопровождалось дискриминацией оплаты и неудовлетворительными условиями труда. В силу того что женский труд был менее квалифицированным, женщины не выдерживали конкуренции с мужчинами и рисковали быть уволенными в случае сокращения рабочих на предприятиях.

В типографии А. М. Михайлова, открытой в 1873 году в Порт-Петровске, перепиской книг и линованием бумаги занимались преимущественно женщины и дети, а их рабочий день доходил до 10 часов в сутки. После принятия закона 1885 года рабочий день стал доходить до 12–14 часов. Очевидно, что продолжительность рабочего дня практически не регламентировалась работодателями, которые были заинтересованы в быстрой прибыли. Надо сказать, что, в отличие от работниц других промышленных предприятий российских городов, дагестанские женщины не имели опыта защиты своих прав и были вынуждены работать при такой жесткой эксплуатации со стороны работодателей.

Преимущественно женский труд применялся в одной из ведущих отраслей сельского хозяйства – в виноградарстве. На виноградных плантациях женщины выполняли все работы по окучиванию, обрезке, прополке, сбору урожая. Из-за дешевизны женского труда хозяева виноградных садов предпочитали привлекать для работы местных женщин. Так, например, женское население Салаватии было задействовано в производстве винодельческой продукции. Вина Салаватии не уступали европейским. Жители селений Зубутли и Миатли ежегодно вырабатывали более 200 бочек вина. Мужчины были заняты изготовлением вина, а женщины работали с весны до осени: сажали виноградную лозу, обрезали и подвязывали, окучивали и опрыскивали. Затем осенью женщины занимались сбором урожая.

Своими виноградниками славился и аул Чиркей. Следует отметить, что в ходе боевых сражений аул был разрушен практически до руин. Существенный урон был нанесен и виноградным садам Чиркея. Под впечатлением увиденных виноградных плантаций генерал П. Х. Граббе писал:

не видел пользу в разрушении богатейшего, населеннейшего и самого промышленного аула Дагестана, где находится до 7 тыс. жителей, которые разрабатывают виноградные сады, занимающие до 10 кв. верст[161].

Возродить виноградарство в Чиркее смогли лишь к концу XIX века в результате возросшего спроса винодельческой промышленности.

Важным центром виноделия был Кизляр и его окрестности. Исследователи отмечали, что все окрестности Кизляра, включая и станицы, превратились в сплошные виноградные сады количеством до 4830[162]. На этих виноградных плантациях работали преимущественно местные женщины. Так, в «Терском сборнике» за 1868 год отмечалось, что от труда женщин и детей, силами которых возделывались виноградные сады, зависело все благосостояние семьи казака. По наблюдениям Ф. С. Гребенца в Новогладовской станице Кизлярского округа, весь процесс обработки виноградных садов лежал на женщинах и детях, казак мог лишь помочь жене набить таркали[163]. По мнению автора, казак и не умел так исправно работать в саду, как это делала его жена, что возвышало ее в собственных глазах, а также мужа[164]. Сознание приносимой пользы для семьи формировало в каза́чке чувство свободы и самостоятельности[165].

Ф. С. Гребенец в своих очерках отразил и неприглядную сторону работы женщин на виноградниках. По мнению автора, многие молодые каза́чки, даже девочки-подростки, совращались армянами-садовладельцами[166].

Во время Кавказской войны виноградарство, как и многие другие отрасли сельского хозяйства, находилось в кризисном состоянии, отчего владельцы виноградников испытывали определенные трудности. С одной стороны, было ограничено финансирование со стороны государства из‑за необходимости направлять финансы на военные нужды, а с другой стороны – сказывалась нехватка рабочих рук.

Среди виноградарей встречались и женщины. В одном из архивных документов имеются сведения о владелице виноградников дворянке Калустовой[167]. По архивным данным, в первые годы Кавказской войны (1821 год) Калустова используемые ею под виноградники земли в Карабаглах общей площадью в 6353 десятины продала прапорщику Качкалову[168]. Очевидно, что в реалиях начавшихся военных действий виноградные сады не давали владелице тех доходов, которые она имела раньше. Кроме того, не хватало в достаточном количестве рабочих рук для возделывания виноградников. Женщины – владелицы виноградных садов нередко вынуждены были обращаться с разного рода прошениями к военной администрации. Заметим, что Калустова, продав свои виноградники прапорщику Качкалову, смогла самостоятельно решить свои проблемы. Так, в материалах архива есть ходатайство за 1832 год владелицы виноградного сада Шакаровой, которая просит русских властей освободить на две недели ее сына Авакима из-под стражи[169]. Надеясь на удовлетворение своего прошения, Шакарова поясняла военным властям, что ей одной невозможно будет справиться с урожаем, а «скупщики винограда приедут вовремя»[170]. Такое положение дел имело место и в последующие годы. Не хватало рабочих рук, чтобы собрать урожай винограда. По сведениям Н. Н. Гаруновой, в связи с тем, что урожай 1838 года в кизлярском округе не смогли собрать полностью, резко поднялась цена на винодельческую продукцию[171].

Конечно, тяжелой ситуацией в хозяйстве нередко спешили воспользоваться перекупщики, которые за бесценок скупали у женщин в станицах сусло. Так, в одном из архивных дел отмечалось, что по вине скупщиков стоимость сусла снизилась до 12 копеек за ведро[172]. Разумеется, все это сказывалось на благополучии хозяйства женщин, которое и без того находилось в плачевном состоянии.

К середине ХIX века на Кизлярщине сформировались крупные имения, где основу экономики составляло виноградарство. По сведениям кизлярского краеведа Д. С. Васильева, на промышленных предприятиях и виноградниках Кизляра было задействовано 4120 рабочих, из них почти половина были женщины – 1612[173]. Видя выгоду от виноделия, промышленники стали вкладывать еще большие финансы в виноградарство. В частности, во второй половине XIX века существенно были расширены площади виноградных садов: в Северном Табасаране они достигли 3487 десятин, в Кайтаго-Табасаранском округе – 427 десятин, а в Геджухе – 80 десятин[174].

В Дербенте в 1880 году на общественные средства был построен завод для винокурения, где из общего числа 38 рабочих почти половина были женщины – 16 человек. Условия труда на заводе были очень тяжелые, женщины работали по 12 часов, существовала дискриминация женщин в оплате труда. Кроме того, женщины должны были выполнять всю неквалифицированную работу – мыть паровые котлы, чаны, вручную перерабатывать сусло и пр.

Другой, не менее важной технической культурой, где использовался женский труд, было шелководство. С середины XIX века шелководство приобрело черты товарного производства, в связи с чем предприниматели стали сажать специальные рощи с тутовыми деревьями. На рынок в основном шел шелк-сырец (коконы) и готовые изделия из шелка. Мастерицы изготавливали на продажу шелк-пряжу в бобинах и мотках. Грубый шелк, изготавливаемый женщинами, шел в основном на производство женской одежды. В газете «Кавказ» за 1863 год И. М. Бахтамов приводил сведения о женщинах Чиркея, которые вырабатывали в небольшом количестве для домашнего употребления грубый шелк[175]. По имеющимся сведениям, самые искусные мастерицы шелковых тканей были из селений Джемикент, Падар, Татляр, Карадаглы и др.

Женский труд применялся и в новой для дагестанских народов отрасли – в выращивании картофеля. Русская администрация прилагала немало усилий для культивирования картофеля в Дагестане, который в России считался вторым хлебом. Надо отметить, что картофель со временем стал большим подспорьем в хозяйстве не только плоскостных народов, но и у жителей горных аулов.

В 70–80‑е годы XIX века в Аварском, Гунибском, Казикумухском, Темир-Хан-Шуринском округах, а также в южных Кюринском и Самурском на больших площадях стали возделывать картофель. Посадкой картофеля, его окучиванием и сбором урожая занимались женщины и дети названных округов. По сведениям Х. Х. Рамазанова, только за один 1881 год было посажено 460 четвертей, а собрано 3243 четвертей, в 1882 году соответственно 503 и 2955 четвертей[176].

Но, несмотря на эти цифры, картофель не играл особой роли в экономике края. Одной из причин являлся консерватизм, который был присущ местному населению. Н. Воронов, побывавший в Дагестане в конце XIX века, отмечал, что свое нежелание заниматься огородничеством горцы оправдывали адатами.

– Вот вы жалуетесь, – говорил путешественник горцам, – <…> на скудность своих полей, на плохие урожаи, на то, что вам есть нечего: отчего бы вам к хлебопашеству не прибавить труда по огородничеству, – картофель бы сеяли <…>.

– Да, оно так, – отвечали горцы, – только у нас на это адата нет[177].

Кроме того, в памяти народа еще сильны были воспоминания о минувшей войне, да и духовенство со своей стороны насаждало негативное отношение к русским и ко всему, что с ними было связано. Мало того, картофель они называли харамным продуктом, который грех употреблять в пищу. Имеются сведения, что во время восстания горцев 1877 года жители Казикумухского округа, разгромив гарнизонный склад, разбросали картофель по ущелью реки Кара-Койсу, при этом топтали его, называя «свиным зерном»[178].

Разумеется, объективные условия заставляли горцев менять свои привычки и усваивать новые сельскохозяйственные технологии. Дальнейшее расширение связей с русским населением Северного Кавказа способствовало освоению местными народами новых огородных культур, в том числе картофеля.

В условиях капиталистической модернизации существенной трансформации подверглись женские кустарные промыслы, где условием их сохранности стала товарность. В хозяйственно-экономической структуре народов Дагестана женские кустарные промыслы издавна играли существенную роль. Так, повсеместно был распространен промысел по обработке шерсти. Не было в Дагестане семьи, где бы женщины не занимались с раннего детства обработкой шерсти, изготовлением изделий из нее.

Задолго до присоединения Дагестана к России кустарные промыслы жителей Горного Дагестана носили преимущественно товарный характер, являясь существенным подспорьем в хозяйстве. Часть изделий традиционно шла на удовлетворение нужд семьи, а остальная – на реализацию. По сведениям Х.‑М. Хашаева, благодаря кустарным промыслам удовлетворялись все нужды горцев, от одежды и предметов домашнего обихода до инвентаря и оружия[179]. В обмене с равнинными народами кустарный промысел обеспечивал горцев хлебом[180].

Имелась специализация различных районов Дагестана, которая отражала специфику развития женских промыслов по обработке шерсти. Так, народы, живущие на плоскости и в предгорьях, преимущественно все изделия от переработки шерсти использовали для личных нужд. В силу того что наличие необходимых земельных угодий давало возможность обходиться продукцией земледелия, редко их изделия шли на продажу.

Высококачественные сукна, бурки, ковровые изделия мастериц из высокогорных селений шли в основном на реализацию. Авторы XVIII–XIX веков упоминали в своих трудах о высококачественном сукне, который имел большой спрос как на Кавказе, так и в России и за их пределами[181].

Особенно славились мастерицы из селений Андийского, Аварского, Казикумухского и Даргинского округов. Каждый округ специализировался на своем изделии. Так, например, селение Ансалта специализировалось на изготовлении бурок и паласов, а в селениях Муни, Карата, Кванада, Тлондода производилось высококачественное сукно[182], от 100 до 200 кусков сукна в год[183].

Известными центрами сукноделия были селения аварцев, даргинцев, лакцев и лезгин. Особо выделялось тонкое сукно из верблюжьей шерсти, изготовленное умелыми мастерицами даргинских селений Кубачи, Акуша, Мекеги, Муги, Цудахар и др. Большим спросом пользовалось белое сукно мастериц из горных селений Карата, Арчи, Тинди, Вихли, Цовкра и др.

В «Обзоре Дагестанской области за 1900 год» отмечалось, что в Даргинском округе в 1893 году от продажи сукна было выручено 50 622 рубля. Через год эта сумма составляла 52 828 рублей[184].

В «Кавказском календаре» за 1893 год сообщалось, что особой популярностью стали пользоваться лезгинские шали, которые были «необыкновенно тонки и нежны»[185]. Отмечалось также, что шали шли на изготовление дамских платьев. Только за кусок шали длиной 10–12 аршин нужно было заплатить до 200 рублей[186]. Конечно же, такие дорогие наряды могли себе позволить женщины из состоятельных семей, от которых и зависел спрос на лезгинские шали.

Какими были условия женского труда? Какие технологии использовались женщинами? Конечно, изготовление высококачественного сукна требовало больших физических сил. К тому же сукно производилось архаичными способами. Мастерицы применяли в процессе труда самые примитивные орудия. О новых технических или технологических приемах речи не шло.

По сведениям А. Г. Булатовой, трудоемким был процесс промывки и вычесывания шерсти, на который женщины тратили много времени. Нередко шерсть приходилось вычесывать по два-три раза, чтобы очистить ее от всяких примесей[187]. Процесс прядения нитей, который осуществлялся посредством веретена или прялки, также занимал много физических сил и требовал усидчивости от женщин[188]. И только потом начинался процесс изготовления сукна на ткацком станке, который у разных народов имел свои специфические особенности. По имеющимся сведениям, на выработку такого сукна уходило от двух недель до 40 дней и более[189]. Тяжелые условия труда сказывались на здоровье женщин, они рано старились.

При изготовлении сукна и изделий из него женщины-мастерицы большое значение придавали различным магическим действиям. Так, по сведениям К. М. Гусейнова,

в просушиваемую шерсть багулалы и лезгины сыпали несколько щепоток соли. Ахвахцы небольшие узелки с солью клали на тюки шерсти, на «штуки» готовой материи. В помещении, где хранились запасы шерсти, терекеменцы оставляли какой-нибудь открытый сосуд с солью. У цезов, чамалалов, кумыков (сел. Халимбекаул), кайтагцев, рутульцев женщины старались «украсть» пригоршню чужой шерсти, разложенную на просушку; через некоторое время «украденное» возвращалось хозяйке в многократном размере. Дагестанские азербайджанцы перед рыхлением шерсти площадку, на которой должен был происходить процесс, посыпали зерном для кур и птиц. Перед началом такого же процесса хваршинка разносила соседям горох и бобы в небольшой чаше. Женщины из Гарбутля на шерсти, приготовленной для той же операции, исполняли шуточный танец, топча и разбрасывая сырье ногами[190].

При этом у многих народов Горного Дагестана нежелательным считалось во время этих трудовых операций присутствие мужчины[191]. Очевидно, что все эти магические обряды своими корнями уходят в домонотеистическую эпоху и связаны с языческими верованиями дагестанских народов.

Самотканое сукно, как уже отмечалось выше, производилось как для собственных нужд, так и для продажи. Могла ли мастерица самостоятельно принять решение в отношении изделия: оставить себе или продать его? Увы, женщина не могла самостоятельно принять решение о продаже сукна, нужно было обязательно получить одобрение мужа. Если по каким-то причинам муж отсутствовал дома, то жене приходилось дожидаться его возвращения. По сведениям О. В. Маргграфа, самая бойкая продажа приходилась на весну, когда с отхожего промысла в селения возвращались мужья, до этого времени жена не имела права сбыть сукно[192]. По мнению автора, количество сотканного полотна служило доказательством ее трудолюбия и даже нравственности[193]. После возвращения мужа жена уже решала сама, что оставить для собственных нужд, а что продать[194]. Как правило, основная часть изделий все же шла на продажу.

Безусловно, в условиях дефицита земли и постоянной нужды, вызванной длительным военным конфликтом, женские домашние промыслы являлись подспорьем благосостояния семьи.

Можно с уверенностью сказать, – писал Х.‑М. Хашаев, указывая на роль женского труда, – что в Дагестане не было ни одного селения, где бы женщины не изготовляли каких-нибудь предметов из шерсти, начиная от высококачественных ковров и сумахов и кончая шерстяными веревками[195].

С развитием капиталистических отношений женские домашние промыслы оказались в сфере интересов предпринимателей. Последние стали открывать в селах небольшие цеха, куда нанимали местных мастериц. Таким образом, женщины-мастерицы оказались в статусе наемных работников. При этом процесс труда оставался прежним, качественных изменений не происходило. Владельцы цехов не вкладывали деньги в развитие промыслов, технологии были устаревшие, экономили на зарплате мастериц.

Чаще всего оплата труда носила натуральный характер: женщины получали вместо денег сырье. Так, например, мастерицы из аула Унчукатль, работая на дому на сырье, которое им предоставлял работодатель, за 20 дней своего труда получили лишь «семь фунтов шерсти»[196]. Не имея другой возможности заработать на жизнь, мастерицы были вынуждены принимать и такие условия.

В пореформенный период появились скупщики, которые стали выкупать изделия у ремесленников, а затем выгодно их перепродавать. Кроме того, они же снабжали мастериц сырьем и необходимыми орудиями труда. В итоге скупщики стали работодателями. По сведениям О. В. Маргграфа, они сами распределяли заказы между мастерицами, а также давали им сырье[197]. Так, женщины из Андийского округа работали исключительно на сырье работодателя[198]. При этом мастерицы могли взять сами сырье в долг, под будущие изделия[199]. Мало того, вся готовая продукция за бесценок скупалась у мастериц. Скупленные по самой низкой цене изделия отправлялись для дальнейшей реализации. В итоге выигрывал скупщик, который получал существенную прибыль после перепродажи.

Что касается мастериц, то они по условиям труда приближалась к положению наемного работника со всеми вытекающими обстоятельствами. Чтобы как-то заработать, женщины были вынуждены брать заказы у нескольких работодателей, а затем не покладая рук работать и день и ночь. И даже этих неимоверных усилий женщин едва хватало на жизнь. Бурочница могла получить за год всего лишь 7 рублей 50 копеек[200]. По сути, скупщики становились производителями товара. Такие цеха по изготовлению бурок появились в Андийском округе в селениях Ботлих, Анди, Ансалта, Рикуани, Шодрода, Гагатль и др. Для работы в цехах за небольшую плату нанимали женщин как из самих аулов, так и с близлежащих хуторов[201].

Так, например, в «Обзоре Дагестанской области за 1889 год» отмечалось, что только в Андийском округе изготовлялось до 8 тысяч бурок[202]. С каждым годом эта цифра росла, так как спрос на кавказские бурки был большой. Во второй половине 80‑х годов XIX века производством бурок занимались несколько сотен мастериц, в том числе 126 мастериц из аула Анди[203], 82 мастерицы из аула Инхо, 55 из Гагатля и 45 из Ансалта[204].

Многие предприимчивые скупщики, оказывая посреднические услуги, получали «определенное вознаграждение от каждой проданной бурки»[205]. Одним из таких предпринимателей был Кахраев, житель аула Кази-Кумух, который скупал в аварских аулах бурки для последующей перепродажи[206]. Ему удалось сделать на этом состояние. По наблюдениям О. В. Маргграфа, это иллюстрировало новые производственные отношения в Дагестане – пример рассеянной мануфактуры[207]. Разбогатевший односельчанин раздавал сырье мастерицам, затем скупал готовые изделия, имея с этого большую выгоду для себя[208]. Нередко происходил товарообмен, сырье меняли на готовые бурки.

Скупщики из местной среды еще в период активных военных действий занимались перепродажей бурок, несмотря на экономическую блокаду. Так, в 1840 году в рапорте к генерал-адъютанту Граббе генерал Пулло докладывал, что по сведениям штабс-капитан Муртузали Аджиева, с дозволения Ахмед-хана Мехтулинского четыре жителя Кази-Кумуха вместе с двумя евреями закупили в селении Анди более 50 бурок для перепродажи в Тифлисе[209]. Очевидно, что, несмотря на запрет властей, предприимчивые горцы не упускали выгоды, которую имели с продажи бурок.

Деятельность скупщиков активизировалась к концу XIX века, их число значительно увеличилось. Так, по сведениям Е. И. Козубского, скупщик Нурмагомед-Хаджи наладил производство по изготовлению андийских бурок на месте, открыв для этого нескольких мастерских. В них за очень мизерную сумму работали женщины из Анди и соседних селений[210].

В сфере интересов скупщиков оказалось и ковроткачество, которым занимались женщины Южного Дагестана. В селах Ахты, Микрах, Касумкент, Микрах, Хучни Самурского и Кюринского округов скупщики, они же и работодатели, открыли небольшие цеха по изготовлению ковровых изделий. Изделия мастериц – ворсовые и безворсовые ковры (сумахи), паласы и циновки – пользовались большим спросом за пределами Дагестана. Здесь же на местах происходил весь трудоемкий процесс: мытье шерсти, вычесывание, покраска, изготовление нити и пр. Учитывая, что приготовление пряжи повсеместно происходило ручным способом, то мастерицам приходилось потратить на это немало сил. По мнению Г. А. Сергеевой, приготовление пряжи отнимало у женщин не меньше времени, чем требовалось на изготовление ковра[211].

Особенно много сил и времени уходило на окрашивание пряжи. Поскольку использовались натуральные красители, необходимо было применить для закрепления шерстяных нитей потраву. Традиционно для этого женщинами использовалась свежая моча крупного рогатого скота, в которую на несколько часов помещалась окрашенная пряжа[212]. Ткание ковра занимало у мастериц всю световую часть дня. Как правило, помощницами матерей с раннего детства становились дочери, которым передавались тайны ремесла.

Крайне низкой была оплата рутинного труда женщин-мастериц: ковер, на изготовление которого нередко уходило несколько месяцев, оценивался работодателем не более чем в 12 рублей[213]. Женский труд нередко использовался работодателем в «завуалированных формах эксплуатации»[214]. Зачастую женщины-ковровщицы вынуждены были ткать ковры у зажиточных людей за еду[215]. К этому следует добавить, что женщинам-мастерицам приходилось изготовлять ковры и для домашнего пользования, что входило в традиционные обязанности женщин Южного Дагестана. Благодаря мастерству женщин-ремесленниц по сей день в Дагестане прекрасно сохранились уникальные технологии производства ковров.

В связи с развитием текстильной промышленности женский труд начинают активно применять в промышленной сфере. Промышленным городом являлся Порт-Петровск, где была сосредоточена вся промышленность Дагестана. По сведениям Э. М. Далгат, в демографическом плане в городе преобладало мужское население, которое было задействовано на железной дороге, в порту, на рыбных промыслах, на извозном промысле и пр.[216]

Автор отмечала, что с самого основания города Порт-Петровска женщин здесь проживало намного меньше, чем мужчин[217]. С годами женское население стало преобладать. Так, если в 1870 году женщин было почти в 4 раза меньше, чем мужчин, то к 1914 году женское население города увеличилось в 10 раз[218]. Для сравнения: за этот же период мужское население увеличилось только в 5 раз[219].

Очевидно, что такие изменения были связаны с появлением текстильных предприятий в городе. Одним из крупных промышленных предприятий была бумагопрядильная фабрика «Каспийская мануфактура». 29 мая 1898 года в Порт-Петровске было учреждено акционерное общество «Каспийская мануфактура», главной целью которого было содействие бумагопрядильным и ткацким фабрикам. Среди его членов были статский советник Ф. И. Петрококино и потомственный дворянин С. И. Решетников, при содействии которых в 1899 году была построена бумагопрядильная фабрика. Уставный капитал составлял три миллиона рублей, который был представлен 16 тысячами акций, каждая из которых стоила 187 рублей 50 копеек[220].

Уже к ноябрю 1899‑го фабрика работала на полную мощь, производя высококачественную пряжу[221]. На фабрике преимущественно работали мужчины, доля женщин была незначительной, в отличие от текстильных фабрик других регионов России, где работали исключительно женщины-ткачихи. Условия на фабрике были хорошими для предприятий такого уровня, начиная с технического оснащения и заканчивая условиями труда рабочих. Для рабочих предусматривалось социальное жилье – дома для семейных, казармы для холостых рабочих[222].

Женский труд был менее квалифицированным, в результате чего женщины не выдерживали конкуренции с мужчинами. Работницы были самой уязвимой категорией на производстве, они рисковали быть уволенными в случае сокращения рабочих на предприятиях. Кроме того, имело повсеместное потакание интересам фабрикантов в ущерб работающим женщинам.

Так, например, один из первых актов фабрично-заводского законодательства Закон от 1 июня 1882 года «О малолетних, работающих на заводах, фабриках и мануфактурах», который запрещал использование детского труда до 12 лет на производстве, привел к существенной эксплуатации женского труда. Фабриканты, не желая терять доход и сокращать производство, детский труд повсеместно заменили женским.

Закон, изданный в России 3 июня 1885 года «О воспрещении ночной работы несовершеннолетним и женщинам на фабриках, заводах и мануфактурах», не соблюдался. Женщин привлекали для работы в ночную смену.

Динамика перемен в имущественном и правовом положении женщин Дагестана как следствие нового содержания их повседневности

Реорганизация правовой системы Дагестана в пореформенный период стала отправной точкой улучшения социального и правового положения дагестанской женщины. Особенность этой системы заключалась во взаимодействии адатов и законов шариата, которые были соотнесены с российским законодательством. Существующая правовая система ранее была закреплена Уставом 1822 года[223]. Устав официально закреплял за народами Кавказа их право жить по собственным законам и обычаям, подтвердив это право в последующем Сводом законов Российской империи. В соответствии с общегосударственным правом были скорректированы адаты дагестанских народов, которые оставались важным регулятором повседневной жизни.

Несмотря на то что сохранялась консервативно-патриархальная установка, согласно которой женщина занимала в семье и обществе подчиненное положение, под влиянием административных и судебных реформ происходили изменения в имущественном и правовом положении женщины. Соотношение российских законов с адатами и нормами шариата стали отправной точкой трансформации правового положения дагестанок. Важным следствием этого явилось ослабление некоторых патриархальных пережитков, которые затрагивали семейно-брачные отношения и права женщин в вопросах наследования, раздела имущества, развода и пр.

В исследуемый период имущественное положение женщин параллельно с имперским правом регулировалось нормами адата и шариата. По нормам обычного права, лишь выйдя замуж, женщина могла распоряжаться собственным имуществом. На примере отдельных народов Дагестана в работах Б. Р. Рагимовой[224], М. Б. Гимбатовой[225], Ю. М. Гусейнова и др. отмечалось, что до замужества у девушки не было прав на семейное имущество. Хотя привыкшая с детства к труду, женщина до старости вносила посильный вклад в благосостояние семьи.

Заметим, что у некоторых дагестанских народов не только лица женского пола не могли распоряжаться своим заработком, но и мужчины до женитьбы этого права тоже не имели. В частности, на материалах обычного права даргинцев этот факт отмечался Б. Далгатом[226].

Личное имущество женщины после замужества состояло из приданого, в которое входили предметы домашнего обихода, посуда, ковры, постельные принадлежности, одежда, украшения. По нормам обычного права личная собственность женщины была неприкосновенна. В повседневной жизни фактически этим имуществом жены тоже распоряжался муж в силу личной власти над ней. Эта особенность имущественных отношений супругов у дагестанских народов была отмечена М. М. Ковалевским, который указывал, что зачастую жена могла распоряжаться своим личным имуществом только с разрешения мужа[227]. Вместе с тем такая практика была не у всех дагестанских народов, а зависела от этнических особенностей семейного быта. Так, по кумыкским адатам мужу не только было запрещено распоряжаться личным имуществом жены, будь то приданое или подарки жениха, но его еще ждали наказания[228]. Если же это происходило, то, по сведениям автора, жена могла пожаловаться родителям, а те – обратиться в суд[229]. Навряд ли мужья нарушали нормы адатного права, боясь осуждения собственного тухума и общества.

Наряду с приданым собственностью женщины после замужества становился кебин – денежная сумма (магъар), установленная шариатом в качестве обеспечения в случае развода или вдовства[230]. Надо отметить, что кебинная сумма девушке на руки никогда не выдавалась. Примечательно, что невыплаченный кебин жене, по нормам шариата, приравнивался к долгам мужа. Даже смерть супруга не являлась поводом для неуплаты кебина вдове. За умершего, по шариатским нормам, это делали его отец и братья. Судя по судебным искам пореформенного периода, нередко вопросы, касающиеся возврата кебина вдове, становились предметом долгих семейных тяжб[231]. В архивных материалах имеются сведения о том, что нередко сами женщины подавали иск о возврате кебинных денег в надежде на справедливое решение суда[232]. Как правило, несмотря на долгие тяжбы, женщине удавалось удовлетворить свой иск к родственникам покойного мужа[233].

Анализ судебной практики показывает, что в суды со встречным иском нередко обращались и родственники покойного мужа, которые не соглашались с решением суда. Так, в Самурском окружном суде братом покойного мужа оспаривалась доля, полученная вдовой после раздела имущества в 1895 году[234]. Из материалов архивного дела следовало, что, воспользовавшись тем, что деверь находился в ссылке, вдова повторно через суд получила долю от имущества покойного мужа спустя 15 лет[235]. Так, по мнению А. В. Комарова, величина кебина существенным образом зависела от материального состояния семьи родителей жениха и невесты[236]. Безусловно, в любом дагестанском обществе негласно, по социальному статусу брачующихся, была определена сумма кебина. Это настолько укоренилось в сознании дагестанских народов, что и в наше время следуют давним традициям. По имеющимся сведениям, сумма кебина могла варьироваться от 60 рублей серебром[237] до 100 или 300 рублей. Кроме того, у некоторых народов размер кебина был не только строго регламентирован, но и в случае его превышения применялись санкции. Так, по адатам Каратинского наибства конца XIX века были строго прописаны требования к размеру кебинных денег – не больше пяти рублей[238]. В случае если сумма кебинных денег превышала пять рублей, то с лица, нарушившего предписания адата, взыскивалась в пользу деревни десять рублей[239]. Очевидно, что жители Каратинского наибства придерживались предписаний, боясь штрафных санкций.

На размер кебина влияли культурные традиции отдельных дагестанских обществ[240]. У некоторых народов, помимо кебинных денег, невесте давали еще движимое и недвижимое имущество. В качестве подарков от жениха могла быть и земля. Так, у аварцев Андалалского общества семья жениха давала невесте в кебин, помимо денег, земельный участок[241]. По экономическим соображениям участок земли семьи старались заменить скотом или другим движимым имуществом[242]. Жители аварского селения Гидатль нередко в качестве кебина приносили зерно[243]. Зерно считалось хорошим подарком, так как горцы меняли его на скот у равнинных народов. По наблюдениям Б. Далгата, у даргинцев всякий жених при женитьбе должен был отделить невесте надел земли стоимостью от 100 до 200 рублей, на случай развода[244].

У некоторых дагестанских народов в качестве подарков со стороны жениха также можно было встретить и более существенные дары. Например, у даргинцев Кайтага и Цудахара имела место практика дарения невесте скота, фруктового сада, участка земли[245]. При этом новобрачная не имела права пользоваться плодами этих даров – приплодом скота или урожаем[246].

По имеющимся сведениям, в качестве кебина знатным женщинам в шамхальстве Тарковском могли подарить целый кутан или пастбище для выгона скота[247]. Аналогично обеспечивали кебином знатных женщин в Мехтулинском ханстве[248]. Известно, что вдова Искендер-бека Хаджи-Ханум-бике являлась владелицей нескольких дворов подвластных поселян и одного кутана, который достался ей по наследству от отца.

Дефицит земли в горах делал ее бесценной, ею дорожили и старались сохранить для наследников. Несмотря на это, нередко родители давали девушке в приданое землю. Безусловно, это происходило не повсеместно, а по волеизъявлению отца семейства. По имеющимся сведениям, такая практика имела место в горной и высокогорной части Дагестана, где девушки нередко получали в приданое участок пахотной земли. Не вызывает сомнения, что это было очень ценным приобретением, которое возвышало ее в глазах общественности. По мнению Б. Р. Рагимовой, в силу этого в Нагорном Дагестане женщина действительно конкурировала с мужчинами[249]. Следует отметить, что в случае развода земля-приданое возвращалась обратно ей. Если же девушка выходила замуж за пределы своего аула, то землю из‑за экономических соображений семья ей не выделяла. Надо отметить, что по волеизъявлению отца землю в приданое давали и у плоскостных народов. На примере кумыков данную практику отмечала С. Ш. Гаджиева[250]. Женщины из семей ханов и шамхалов землю в наследство не получали, так как земля по сложившимся адатным нормам передавалась исключительно по мужской линии[251]. По малолетству своих сыновей матери могли пользоваться землей, но юридически земля оставалась собственностью наследников.

У некоторых народов существовала практика все подарки жениха, а также приданое невесты записывать в специальный список во избежание споров. Этот список при свидетелях с обеих сторон должен был заверить сельский судья. В частности, такая практика имела место у жителей Самурского округа, о чем имеются сведения в архивном деле[252]. Судя по архивному документу, указывались не только наименования приданого, но и его стоимость[253].

Также по адатным нормам отец невесты мог заявить свои права на распоряжение приданым своей дочери. Например, в Андийском округе в случае развода отец мог забрать приданое дочери и на свое усмотрение им распорядиться[254]. В эпоху шариатского права такая практика была уже невозможна. Конечно, события социально-политического характера оказали существенное влияние на содержание женской повседневности. Все это привело к трансформации имущественного и правового положения женщин. Шариатские нормы закрепляли принцип раздельности имущества мужа и жены, запрещая тем самым мужу распоряжаться имуществом жены, в том числе ее приданым.

Существенной трансформации подверглись и вопросы, касающиеся порядка наследования. В патриархальном обществе по нормам обычного права исключительным правом наследовать движимое и недвижимое имущество могли только родственники по мужской линии. Женщины были лишены возможности получить наследство отца, что свидетельствовало об ущемлении их имущественных прав. Устранение дочерей от наследования отцовской доли имущества отражало устоявшуюся в общественном сознании социальную норму, согласно которой женщины не являлись продолжателями рода. Но несмотря на это, у некоторых дагестанских народов женщина все же могла получить незначительную долю отцовского имущества. Например, адаты кумыков допускали, по волеизъявлению мужчин из числа наследников, выделить женщинам незначительную часть отцовского наследства по миролюбивой сделке[255]. Воля отца оформлялась при свидетелях, где глава семейства в завещании указывал всех наследников. Отец семейства звал к себе сельского кадия, который со слов отца составлял текст завещания, а также двух свидетелей. Завещание скреплялось печатью. Безусловно, у каждого народа имелись свои отличительные особенности наследования, которые были закреплены в нормах адатного права. Несмотря на дискриминацию в вопросах наследования, отец не обделял дочерей материальным содержанием, гарантируя им неоспоримую личную собственность – приданое.

Видя в адатах несправедливость в вопросах наследования отцовского имущества, попытку искоренить существующую правовую систему предпринял имам Шамиль. Шамиль был вынужден в своих низамах совместить адатные и шариатские нормы. В обществе были сильны позиции вековых адатов. Адат в вопросах имущества исходил исключительно из прав мужчин, а шариатские нормы в вопросах наследства защищали имущественные права женщин. В период существования имамата шариат смог потеснить адат и тем самым улучшил имущественное положение женщины. Женщина получила право на часть отцовского имущества.

Шариатом были прописаны доли наследства сыновей и дочерей. В случае смерти отца семейства доля сына равнялась доле двух дочерей[256]. Как видим, сыновья наследовали в два раза больше отцовского имущества, чем дочери. Несмотря на такое ущемление, шариат все же дал женщине право на общесемейную собственность. Она могла наследовать и землю в половинной доле.

Кроме того, в низаме Шамиля «О наследстве» были подробно прописаны обязанности мужчин, получивших наследство. Во-первых, все мужчины из числа наследников должны были обеспечить материально детей женского пола, до достижения ими совершеннолетия. Во-вторых, на наследников возлагались обязательства – выдать девушек замуж, дать им полагающееся их статусу приданое, заботиться о них[257]. Так, например, по чеченским адатам, если не оставалось сыновей-наследников, то одна часть шла дочери, а вторая – ближайшему мужчине[258]. При этом если дочерей у покойного было несколько, то две доли шли дочерям, а одна – только родственнику[259].

По шариатским нормам, в случае смерти жены муж уже не имел права распоряжаться ее имуществом, а мог лишь претендовать на часть наследства, так как основная часть переходила к детям[260]. Вместе с тем в случае смерти мужа все личное имущество жены, в том числе ее земля, оставались за ней[261]. Несмотря на позитивные изменения, шариат не разрешал женщинам по своему усмотрению распоряжаться личным имуществом: за нее это могли сделать исключительно представители мужского пола – отец, брат или муж[262].

В целом для шариата было характерно двойственное отношение к женщине. По мнению академика В. В. Бартольда, основным недостатком мусульманского права являлось пренебрежение правами личности женщины. При этом автор отмечал, что шариат особое внимание уделял защите имущественных прав женщин. По мнению автора, даже в европейских государствах имущественные права женщины не были так защищены, как в мусульманских странах.

Мировой судья Я. Лудмер полагал, что ни одно судебное учреждение не могло в пределах российского законодательства оградить женщину от дурного и жестокого обращения с ней[263]. Следовательно, при такой практике дагестанкам не следовало ждать кардинальных изменений в решении бракоразводных вопросов. Вместе с тем российское законодательство допускало в судопроизводстве некоторые отступления от судебных уставов 1864 года, ссылаясь на местные особенности. Так, например, старалось совмещать нормы адатного права и шариата, которые касались вопросов наследства, завещания или развода. В то же время на самом высоком уровне государственной власти декларативным путем стремились минимизировать влияние шариата на общество. Понимая, что шариат являлся помехой в пропаганде русских ценностей в традиционном обществе, русские власти выступали за сохранение адатного права, которое для них не представляло такой угрозы.

Так, например, еще в 1837 году после своей поездки на Кавказ Николай I, понимая, что влияние духовенства растет, настоятельно рекомендовал военной администрации на Кавказе стараться уменьшить влияние судопроизводства по шариату. При этом император указывал на необходимость проявлять особую осторожность в вопросах шариатского судопроизводства[264].

По мнению исследователей, существующий дуализм правовой системы давал возможность заинтересованным сторонам самим выбирать наиболее приемлемый для себя принцип наследования[265]. Анализ судебной практики показывает, что предпочтение отдавалось все же шариатскому праву. По замечанию А. П. Берже, в судебных делах из‑за наследства бо́льшую силу имели нормы шариата, чем адата[266].

Согласно архивным материалам в пореформенный период, в ведении шариатского суда находились дела, касающиеся как вопросов религии, так и семейных[267]. Материалы дела показывают, что если имелись разногласия между сторонами, шариатский суд передавал дела в третейский суд[268]. Затем решение третейского суда в письменной форме для исполнения передавалось главному приставу, как и решение шариатского суда[269].

В пореформенный период стали функционировать окружные суды, где рассматривались дела, касающиеся гражданских споров, межличностных и семейных конфликтов, оскорбления и похищения женщин. В случае необходимости жалобы граждан из числа местных народностей рассматривались в Дагестанском народном суде, который являлся апелляционной инстанцией для окружных судов.

Явным свидетельством перемен правового положения женщин являлись их обращения с исками в окружные суды. Патриархальный общественный и семейный быт дагестанских народов существенно ограничивал возможность выхода женщины за рамки домашнего пространства. В обществе преобладал стереотип, что женщина неспособна быть самостоятельным субъектом правоотношений, что нашло отражение в адатных и шариатских нормах. Для женщин были установлены правовые ограничения: все юридические действия за женщину могли совершать мужчины семейства. Так, например, по адатам Кайтаго-Табасаранского округа потерпевшая женщина не могла лично подать жалобу в суд, этим правом обладал только ее муж[270].

Об ограничении представительских прав женщин свидетельствовало и то, что они не допускались в суды в качестве свидетелей. По имеющимся сведениям, исключением было Сиргинское общество Даргинского округа, где по нормам адатного права таких ограничений не было[271]. Вместе с тем и по шариату в случае допущения женщины в свидетели показания двух женщин приравнивалось к свидетельским показаниям одного мужчины[272].

Поэтому иски женщин в окружные суды и их участие в судебных разбирательствах следует рассматривать как позитивные изменения их правового статуса. Под влиянием перемен женщины могли защищать свои интересы, обращаясь с прошениями в разные инстанции. Анализ судебной практики пореформенного периода показывает, что женщины выступали в судах как в качестве истцов, так и ответчиц, отстаивая свои права в вопросах наследства и раздела имущества[273]. При этом женщины нередко проявляли настойчивость, умело апеллируя к нормам российского и мусульманского права. Например, ссылаясь на шариат, требовали долю наследства от отца, а в иске к мужу ссылались на нормы российского законодательства.

Конечно, женщине не всегда удавалось добиться положительного решения. В судопроизводстве по земельным спорам между мужчиной и женщиной чаще всего суд принимал мужскую сторону, ссылаясь на нормы обычного права. Новые правовые нормы с трудом внедрялись в правовую культуру дагестанских народов, где еще сильны были позиции адатов.

Так, например, в Дагестанский народный суд с иском к двум своим односельчанам обратилась жительница селения Мегеб Гунибского округа. Она просила суд восстановить ее права на владение пахотным участком земли в местности Кульзиб стоимостью 500 рублей. Так как ее права сельчанами были нарушены, то она настаивала на повторном разборе этого дела по шариатским нормам. Несмотря на попытки женщины добиться справедливого, по ее мнению, решения суда, ей было отказано. Основанием для этого было то, что спорный участок являлся вакуфным (в пользу мечети) и завещался лишь мужскому поколению наследников (по адату). Военный губернатор также оставил иск женщины без внимания[274]. Вместе с тем если бы женщине данный участок был бы дарован отцом (назр), то ее права не могли быть ущемлены по адатным нормам никем[275].

Несмотря на все трудности, с которыми приходилось сталкиваться женщинам в процессе судопроизводства, им нередко удавалось добиться положительного решения суда. Реформы суда повлекли за собой изменения в семейном укладе жизни. Под влиянием российского законодательства подрывались патриархальные устои, что выразилось в пресечении неограниченного произвола мужа в семье. Несмотря на то что в традиционном обществе пресекалось жестокое обращение с женщиной, а мужчина, применивший насилие в семье, подвергался моральному остракизму, это имело место. Российское законодательство, пытаясь пресечь неограниченный произвол мужа в семье, стало привлекать его к административной ответственности. Каков же был характер этих перемен? Что нового было внесено в семейные отношения? По сведениям Б. Далгата, с появлением русской власти отношения между супругами заметно изменились в лучшую сторону [276]. Автор полагает, что это связано с ослаблением власти мужа над женой, ограничением его прав[277]. Когда семейные дела стали разбираться по нормам российского законодательства, то правила адатов, которые давали мужу власть над женой, стали ограничивать.

Апеллируя к российскому законодательству, женщины получили возможность инициировать защиту своих прав при решении семейно-бытовых проблем, обращаясь с жалобами в судебные органы. По сведениям А. П. Берже, женщины получили право обращаться в суды с жалобами на притеснения мужей[278]. Отмечая участившиеся иски женщин в суды, автор полагал, что они пользуются защитой суда наравне с мужчинами[279]. Характер обращений женщин в окружные суды показывает, что причины были самые разнохарактерные: произвол мужа, жалобы на побои, иски на развод, раздел имущества и т. п. Все чаще допускалась инициатива развода со стороны женщины, сопровождавшегося разделом нажитого имущества. Несмотря на то что иски женщин в наследовании имущества редко удовлетворялись, женщины приобретали опыт защиты своих прав.

Под влиянием российского законодательства существенной трансформации подверглись наказания за убийство, изнасилование, и даже оскорбление женщины. Нормы обычного права в этих вопросах не совпадали с требованиями российских законов. Дагестанское общество в защите женщин руководствовалось адатами, где защите чести женщин были посвящены целые главы.

В адатах детально были оговорены последствия убийства, изнасилования или похищения женщин, меры и формы наказания обидчиков, ответственность за прелюбодеяние и пр. Особо сурово адатными нормами каралось убийство женщин. Несмотря на строгость адатов, явно прослеживалась дискриминация в определении меры ответственности за убийство женщины – выкуп был вполовину меньше выкупа за убийство мужчины.

Так, по ахтынским адатам за кровь мужчины взыскивалось сумма, равная 250 рублям, а за убийство женщины в два раза меньше – 125 рублей[280]. Все эти деньги предназначались детям убитого или жене[281]. По адатам вполовину меньше выкупа должны были заплатить за убийство женщины в Кюринском, Самурском и Даргинском округах[282]. В Мугинском обществе Даргинского округа при определении наказания бралось во внимание умышленное или неумышленное обстоятельство убийства. Так, по нормам адатов, если женщине умышленно была нанесена рана, то лицо, совершившее деяние, должно было заплатить половину суммы, а за неумышленное ранение – только четвертую часть[283].

Жертва изнасилования могла надеяться на правосудие только в том случае, если она оповещала своими криками окружающих. Женщина не должна была бездействовать. Так, по адатам аварских сел Урада и Кахиб женщина должна была криком оповестить всех, что ее изнасиловали[284]. После этого мужчина, совершивший деяние, обязан был выплатить жертве материальное вознаграждение – отдать два котла и одного быка. Кроме того, факт изнасилования должны были подтвердить посторонние лица, присягнув на Коране. По сведениям Ф. И. Леонтовича, посторонние лица были из другого рода[285]. Обязательным условием было, чтобы присягатели не были из одного тухума с жертвой и чтобы не испытывали вражды к насильнику[286]. Другими доказательствами и уликами могли быть вещи насильника, а также следы борьбы на его теле, укусы или царапины[287]. Безусловно, если насильник был пойман на месте преступления, то он признавался виновным[288]. Как правило, жертве редко удавалось доказать факт насилия, в связи с чем, в адатах было особо оговорено следующее:

Если для установления факта изнасилования не найдется двух свидетелей и женщина не взяла из одежды насильника ничего, а также из его вещей ничего не осталось на месте изнасилования, то последний имеет право установить свою невинность присягой пятнадцати человек из своих родственников[289].

Как правило, при таких жестких условиях насильник чаще всего избегал наказания, а жертве изнасилования ничего не оставалось, кроме как смириться. Не бралось во внимание моральное состояние девушки, которой всю жизнь приходилось жить с этим.

При вынесении наказания существенным фактором являлось семейное положение жертвы изнасилования. Так, по адатах бывшего Тиндальского общества за насилие над замужней женщиной виновник платил ее мужу 40 рублей, а также должен был накормить за свой счет 40 человек[290]. Если же жертвой оказывались вдова или незамужняя девушка, то сумма составляла 15 рублей, но в пользу обиженной[291]. После этого виновник обязан был угостить 15 человек из числа родственников жертвы и мог без принуждения на ней жениться[292].

Адаты дагестанских народов не освобождали женщину от наказания, если донос оказывался ложным. Так, согласно адатам селений Урада и Кахиб,

Если заявление женщины вызывает подозрение, то мужчина принимает присягу вместе с тремя мужчинами, равнодушными к нему. Если окажется, что женщина в своем крике неправа, то за ней оба котла и бык[293].

Анализ многих адатных положений показывает, что в традиционном обществе жертве изнасилования полагалось материальное возмещение. Видимо, в условиях ограниченности материальных средств, а иногда и крайней нужды общество полагало, что такими наказаниями жестко карало насильников. Безусловно, семья девушки это приветствовала. Более того, женщине приходилось в качестве доказательства приводить доводы, свидетелей, оповещать криком и пр. В итоге о случившемся узнавал достаточно широкий круг людей, что, безусловно, травмировало девушку. В итоге жертвы изнасилования, не выдерживая таких испытаний и унижения, часто сводили счеты с жизнью.

Учитывая, что пятно позора ложилось не только на обесчещенную девушку, но и на весь ее тухум, участь ее была незавидной. Для мужчин рода оставалось единственное решение – кровная месть и убийство насильника. Защищая честь женщины и определяя меру наказания для насильника, большое внимание обращалось на моральные качества жертвы. Так, по адатам бывшего Тиндальского общества было важно, чтобы оскорбленная женщина слыла в обществе порядочной, не была замечена в предосудительных связях[294]. Если же женщина была известна своим недостойным поведением, за нее обязаны были дать присягу[295]. При этом четырех присягателей из мужчин или женщин ее рода должен был выбрать обидчик женщины[296]. После того как присягатели подтверждали справедливость обвинения женщины, обвиняемому разрешали очиститься 12 лицами[297].

Анализ судебной практики пореформенного периода демонстрирует, что жертвы изнасилования сами стали расправляться со своими обидчиками. Так, в одном из материалов горской криминалистики имеются сведения о том, что девушка Парида из аула Бахлух Аварского округа 5 июня 1867 года с целью отомстить насильникам-солдатам убила троих, а четвертому нанесла несколько ран[298]. Преступление было совершено во время проведения солдатами дорожных работ. Из материалов дела следовало, что убийство Парида совершила одна, без соучастников[299]. Она объясняла суду, что была расстроена и решилась отомстить «убийством первого из солдат, который попадется ей на месте изнасилования»[300]. Мало того, защищая свою поруганную честь, девушка тщательно продумала убийство. Из материалов дела следует, что она взяла с собой заранее отточенный кинжал, а на голову надела папаху своего отца, желая скрыть, что она женщина[301]. Судя по материалам дела, Парида, совершив убийство, и сама, будучи раненной одним из солдат, бросилась в Аварское Койсу, откуда ее вытащили два жителя[302]. Видимо, страх наказания за совершенное убийство заставил все же девушку пойти на этот отчаянный шаг.

По имеющимся сведениям, не только изнасилование могло стать причиной мести со стороны женщины, но даже обвинение общества в порочащих ее связях. Так, например, Патимат Султан-кызы, жительница селения Игали Аварского округа, 23 июля 1869 года убила кинжалом своего односельчанина Курбан-Магому Магома-оглы[303]. Причиной убийства стали обвинения общества ее в связях с ним[304]. Не вызывает сомнения, что таким образом женщина пыталась «очиститься».

В новых реалиях были прописаны распоряжения высшего начальства и Дагестанского словесного суда, касающиеся наказаний за противоправные деяния против женщин. В частности, от 18 января 1892 года было предписание, где говорилось, что только по жалобам потерпевших женщин могли быть возбуждены и прекращены дела по увозу и вообще оскорблению женщин[305]. На этом же основании могло произойти примирение сторон, без взыскания штрафа с похитителя или лица, оскорбившего женщину[306].

Под влиянием российского законодательства трансформации подверглись наказания за совершенные женщинами проступки и преступления, которые существенным образом отличалось от норм обычного права и шариата. В частности, это отразилось на наказаниях за прелюбодеяние.

Адаты горских народов и шариат не только очень строго определяли меру ответственности за оскорбление женщины, но и сурово карали ее за аморальное поведение, требуя от нее соблюдения общепринятых норм морали. Безусловно, тяжким грехом считалось прелюбодеяние, где не только женщина становилась предметом обсуждения и наказания, но и мужчина. Об этом свидетельствуют адаты разных сельских общин, в которых содержатся отдельные главы, касающиеся ответственности женщины и мужчины за прелюбодеяние.

Так, ответственность женщин за прелюбодеяние была определена в адатах Андийского округа Западного Дагестана: бывшего Тиндальского общества в главе V «О прелюбодеянии»[307], Тиндальского наибства Хваршинского общества в главе VII «О прелюбодеяниях»[308], Технуцальского наибства в главе X «О прелюбодеяниях»[309], Каратинского наибства в главе VIII «О прелюбодеяниях»[310], Ункратль-Чамалальского наибства в главе VIII «Об увозе женщин и прелюбодеяниях»[311], Андийского наибства в главе VIII «О прелюбодеянии»[312], Гумбетовского наибства в главе V «О прелюбодеяниях»[313].

По адатам бывшего Тиндальского общества и Гумбетовского наибства мужу, заставшему у жены любовника, дозволялось убить обоих без последствий для себя[314]. Если же муж убивал одного из них, то он отвечал за деяние как убийца[315].

По адатам шамхальства Тарковского и ханства Мехтулинского убийство любовников дозволялось только после доказательства их вины[316]. При этом, если все же совершалось убийство безвинной жены, то родственники мужа-убийцы обязаны были выплатить материальное вознаграждение, а сам убийца становился кровником[317]. Кроме того, он вместе с шестью своими родственниками изгонялся из селения и находился там до тех пор, пока его не простят дети[318].

Безусловно, важно было доказать факт прелюбодеяния, будь то свидетели или личные вещи, оставленные на месте совершения данного преступления. Этот момент в адатах также учитывался, как правило, наказания при этом не следовало, а ограничивались очистительной присягой. По адатам Андийского наибства, если жена-прелюбодейка, убежав со своим любовником, не оставляла следов любовной связи, то они обязаны были дать очистительную присягу[319]. При этом каждый из любовников очищался 40 родственниками[320].

По законам шариата ответственность за совершенное прелюбодеяние зависела от семейного положения уличенных в любовных связях. По сведениям З. Х. Мисрокова, семейные любовники забивались камнями насмерть, а не состоящие в браки получали сто ударов палками[321]. Учитывая, что доисламские традиции в обществе были сильны, этот метод казни в Дагестане имел лишь частный характер.

Адатные нормы и моральные устои, помимо карательных мер, предполагали моральную и материальную компенсацию, а ответственность могла варьироваться в зависимости от социального положения человека. В новых реалиях наказание за прелюбодеяние стали заменять ссылкой в различные российские губернии, реже – денежным штрафом. Так, например, по адатам, в кумыкских селениях Эндирей, Костек и Аксай мужчина, уличенный в прелюбодеянии, должен был выплатить денежный штраф в размере тридцати рублей[322]. В селении Башлы Кайтагского уцмийства за такое деяние мужчина выплатил сумму, равную стоимости двух быков[323], что было существенным материальным наказанием. Тем не менее самая большая сумма штрафов за совершенное прелюбодеяние была у кумыков шамхальства Тарковского и ханства Мехтулинского. По имеющимся сведениям, она могла варьироваться в районе 100 рублей. Аналогичные штрафы были предусмотрены у аварцев и даргинцев.

Законы Российской империи существенно отличались в формах наказания за прелюбодеяние. Как правило, после вынесения обвинительного приговора виновных ссылали на каторжные работы в разные районы России. По представлению начальника Дагестанской области главнокомандующему Кавказским корпусом, к лицам, совершившим такого рода преступления, применялось наказание в виде ссылки в разные губернии Российской империи. По сведениям Абдусаламома Акиева, с 1860 по 1867 год из шамхальства Тарковского и ханства Мехтулинского было сослано в Сибирь 12 человек, уличенных в прелюбодеянии. В Вятскую губернию за жестокое убийство своей жены был выслан житель Закатальского округа Ибрагим-Рамазан-оглы[324].

Женщина, совершившая прелюбодеяние, по российским законам также не освобождалась от наказания. Для арестантки предполагалась высылка в различные уголки Российской империи, в том числе в Сибирь. Женщин нередко приговаривали к каторжным работам, даже к смертной казни. Только наличие беременности или грудных детей давало женщине право получить отсрочку от смертного приговора. Приговоренные женщины освобождались от ссылки на 40 дней после рождения ребенка. Если же ребенок умирал до истечения этого срока, мать отправлялась в ссылку после 40 дней. Имели место телесные наказания, которые по российскому законодательству к женщинам перестали применять лишь с 1893 года[325].

Существует мнение, что такие меры российского правительства были продиктованы «для предотвращения возможного кровопролития» между кровниками[326]. Разумеется, дагестанское общество не принимало такую систему наказаний, так как это «нарушало их древние обычаи, лишая возможности личного или коллективного возмездия»[327]. Как общественный институт, регулировавший жизнедеятельность сельской общины, обычай кровной мести был немыслим без участия в нем женщин. У дагестанских народов кровомщение на женщин не распространялось. Женщина никогда не выступала мстителем, за нее это делали мужчины тухума. В то же время именно женщина нередко становилась причиной кровной мести. Кровной местью преследовались любые деяния, которые затрагивали честь женщины: от оскорбления до убийства[328]. В древних дагестанских адатах четко было прописано: женщина считается неприкосновенной для постороннего мужчины, а убийство, совершенное на почве кровной мести, не считалось преступлением[329]. Подполковник Генерального штаба К. Ф. Сталь, характеризуя институт кровной мести, подчеркивал, что самые жестокие кровомщения у кавказских народов происходили из‑за женщин[330]. Неслучайно по этому поводу в народе появилась пословица: «Из-за одной женщины гибнет девять мужчин». По мнению С. Ш. Гаджиевой, кровомщения за бесчестье женщины всегда влекли за собой ответные действия, в силу этого обычая целые тухумы кумыков исчезали с лица земли.

За оскорбление женщины словом или действием виновный преследовался как родственниками отца, так и родственниками мужа. Любое оскорбление могло закончиться убийством виновника, а за ним следовало немедленное мщение со стороны родственников убитого, – отмечала B. П. Егорова[331]. Следовательно, в силу сложившихся в обществе вековых традиций избежать кровной мести было практически невозможно.

Указывая на эти обстоятельства, Ф. И. Леонтович писал, что традиции кровной мести побуждали людей совершать самые жестокие и кровавые преступления[332]. При этом автор считал, что в исследуемый период кровная месть из‑за женщин не имела столь широкого распространения среди дагестанских народов[333]. Скорее всего, по мнению автора, «к праву мщения чаще прибегали в более раннее время»[334].

Н. Ф. Грабовский, занимавшийся исследованием быта горских народов в 60–70‑х годы XIX века, отмечал, что содержание адатов, касающихся кровной мести, было достаточно разнообразным, но общим для всех было то, что оскорбление женщины не могло закончиться примирением сторон, пока позор не будет смыт кровью виновного[335]. По сведениям автора, в середине XIX века в народных судах разбирали дела, касающиеся кровной мести, из которых следовало, что вражда между тухумами продолжалась на протяжении 100–150 лет[336]. И в каждой из враждовавших семей число убитых мужчин доходило до двадцати человек[337].

Русским властям приходилось прилагать немало усилий, чтобы добиться соблюдения российских правовых норм и предотвращения случаев самоуправства. Вот как писали представители российского законодательства о сложностях судопроизводства над горцами:

<…> как трудно бывает ей бороться с такими проявлениями своеобычности горцев, – по нашим воззрениям – составляют преступления, а по адатам и понятиям горцев – нормальные, обычные поступки[338].

С целью примирения враждующих сторон русской администрацией в 1865 году были составлены окружные списки, в которых значились семьи кровников[339]. Непримиримых же кровников, по указу 1868 года, ссылали в Сибирь, что для них было равносильно смерти. Эти меры дали свои результаты: по сведениям А. В. Комарова, уже к концу 60‑х годов XIX века число враждующих семей в Дагестане сократилось до 288[340].

Несмотря на то что со стороны российских властей было ограничено право кровной мести и особенно право всеобщего применения оружия[341], случаи самоуправства по-прежнему были нередким явлением. Особенно непримиримым было общество в отношении лиц, уличенных в прелюбодеянии. По нормам обычного права, таковых подвергали не только моральному остракизму – отречению от общества, но и убийству. Так, по имеющимся сведениям, в результате кровной мести был убит житель селения Гинтли Гунибского округа Гитино Гаджи-оглы за совращение дочери жителя того же селения Гитино Магома-оглы[342]. Как сообщал источник:

Когда подозрение в прелюбодеянии подтвердилось беременностью девицы, то Гитино Гаджи-оглы вышел из деревни, согласно существующего адата, в канлы. Вскоре после этого, Гитино Гаджи-оглы помирился с отцом девицы, заплатив денежную пеню, и сочетался с девицей браком[343].

Несмотря на это, отец девушки, для которого было невыносимо примирение с кровником, решил убить зятя[344]. Отца не остановил и тот факт, что сиротой оставался еще не родившийся ребенок.

Имеются сведения о том, что 12 декабря 1869 года жителем селения Арсуг Даргинского округа Рамазаном Аликай-оглы была убита жена Кифи Роджеб-кызы из‑за подозрения в любовной связи с односельчанином Аджаб-Палай-оглы[345]. Отмечалось также, что в убийстве Кифи Роджеб-кызы принимал участие родственник жены, для которого убийство родственницы-прелюбодейки, безусловно, было делом чести[346].

Жертвами мужей могли стать и их кровные братья. Так, по имеющимся сведениям, в декабре 1869 года, житель селения Орота Аварского округа Гамзат-Лабазан-оглы ранил своего брата Али за то, что последний был в связи с его женой Патимат Муталилов-кызы[347] .

Фактов прелюбодеяния, несмотря на расправы, среди жителей дагестанских аулов было много. Вплоть до 1917 года в Даргинском, Кайтаго-Табасаранском и Темир-Хан-Шуринском, Гунибском округах нередки были случаи убийства отцами или мужьями как мужчин-прелюбодеев, так и жен или дочерей по подозрению в прелюбодеянии.

Рост количества прелюбодеяний среди жителей некоторых округов исследователи объясняют падением имамата. Так, указывая на эту причину, Н. Львов отмечал, что в аварских аулах после падения шариата увеличились случаи нарушения супружеской верности, о которых свидетельствовали жалобные книги и довольно много процессов о нарушении супружеской верности окружных народных судов[348]. При этом автор полагал, что тайных незаконных связей было гораздо больше[349].

Нередко убийства происходили на почве мщения. Так, окружным судом Темир-Хан-Шуринского округа был осужден Даций-оглы из селения Охли, который в ноябре 1866 года совершил тройное убийство – своей жены Ашуры, ее ближайшего родственника Чопан Казан-оглы и его сына[350]. Из материалов дела следовало, что убийство было совершено на почве мщения из‑за подозрения потерпевших в умышленном убийстве сына Даций-оглы Османа[351].

На почве мщения односельчанином Селим Дервиша бек-оглы была убита жительница селения Гогаз Самурского округа Ага-Султан Агаз-кызы. В материалах дела имелись сведения о том, что несколько лет назад Селим Дервиша бек-оглы пытался изнасиловать Ага-Султан, за что был наказан по распоряжению начальника округа. Так как молва о связи Селима с Ага-Султан в народе не умолкала, то ее муж Ибрагим развелся с ней. Тогда Селим стал сватать ее, но ее родственники, настроенные к нему враждебно, отказали ему и обручили с другим человеком, хотя она сама желала выйти за Селима[352]. На предложение бежать с ним женщина отказала, хотя вначале была готова на этот шаг, что и стало причиной убийства[353]. Оправдывая убийство Ага-Султан, Селим объяснял свою ярость тем, что убитая повела себя с ним нечестно, не только отказала вернуть подарки, но и еще заявила, что «много раз обманывала таких дураков, как он»[354].

Аналогичный случай имел место в селе Маграга Кайтаго-Табасаранского округа, когда 6 июля 1868 года была ранена из пистолета девушка Ширин Муса-кызы своим односельчанином Кадаш-бек Муса-оглы[355]. По сведениям источника, «она сначала согласилась было выйти за него замуж и бежать с ним из селения, но потом отказалась от своего намерения»[356]. Разумеется, для мужчины такое поведение женщины было оскорбительным и недопустимым, что и привело к трагическому исходу отношений между парой.

Нередко в повседневной жизни к мщению своих мужей, братьев и сыновей подстрекали женщины. Из материалов архивного дела следовало, что в 1869 году окружной суд постановил выселить из селения Кая Аштикулинского наибства женщину, подстрекавшую сына к мщению[357]. Тем самым судебными властями законодательно пресекалась возможность женщин к подстрекательству.

***

Итак, Кавказская война и буржуазные реформы второй половины XIX века оказали существенное влияние на повседневную жизнь дагестанок. Эти явления стали катализатором перемен, которые затронули все сферы женской жизни.

Проведенный нами анализ заставляет нас сделать вывод о конкурирующих, a подчас и резко конфликтующих социокультурной и политической традиций: секулярной, активное внедрение которой началось в регионе во второй половине столетия, и религиозной (исламской), которая была куда старше первой. Очевидно, что проводницами первой тенденции были в том числе и горожанки – жены военных и государственных чинов, с чьими именами связано проникновение русской и, шире, светской культуры в досуговую жизнь города. И хотя участие местных женщин в социально-культурной жизни дагестанских городов было незначительным, все же оно стало началом долгого и важного процесса духовной эмансипации женщин этого края.

Мы постарались разрушить сложившийся в историографии стереотип «униженности» кавказской женщины на протяжении веков, которая якобы был сломлена лишь Октябрьской революцией. Динамичные перемены в повседневности дагестанок, связанные с Кавказской войной и реформами XIX века, убеждают в том, что ломка гендерных стереотипов была начата значительно ранее революционных потрясений и была связана с контаминацией (вначале в ходе противостояния, затем благодаря медленному взаимному пониманию и принятию) русской и кавказской социальной и гендерной культур.

Список сокращений

АКАК – Акты, собранные Кавказской археографической комиссией

ВС – Военный сборник

ВЕ – Вестник Европы

ГАКК – Государственный архив Краснодарского края

ДС – Дагестанский сборник

ИВ – Исторический вестник

ИГЭД – История, география и этнография Дагестана

ИКОРГО – Известия Кавказского отделения Императорского Русского географического общества

КЭС – Кавказский этнографический сборник

КС – Кавказский сборник

КК – Кавказский календарь

РГВИА – Российский государственный военно-исторический архив

РГИА – Российский государственный исторический архив

РФ ИИАЭ ДНЦ РАН – Рукописный фонд института истории, археологии и этнографии Дагестанского научного центра Российской академии наук

ССКГ – Сборники сведений о кавказских горцах

СМОМПК – Сборник материалов для описания местностей и племен Кавказа

ЦГА РД – Центральный государственный архив Республики Дагестан

Список терминов

Адат: совокупность норм обычного права.

Аманат: заложник или имущество, переданные на хранение.

Аталык: воспитатель детей.

«Бейтул-мал»: казна имамата.

Джамаат: сельский сход, сельская община.

Дибир: служитель религиозного культа у мусульман.

Имам: титул мусульманского духовного и светского правителя.

Кавказская война: обобщающее название военных действий России на Северном Кавказе в ходе присоединения региона к империи.

Кади (кадий): судья, осуществлявший правосудие на основе шариата.

Канлы: кровник, убийца, который подвергался кровной мести.

Калым: денежный или материальный выкуп жениха за невесту.

Кебин: брачный договор.

Кебин-хакк: деньги, предусмотренные шариатом при заключении брака в качестве залога с мужа в пользу жены в случае дачи мужем необоснованного развода.

Левират: брачный обычай, по которому вдова была обязана вступить вторично в брак только с ближайшими родственниками своего умершего мужа, с его братьями.

Муртазеки: элитные части войска Шамиля.

Мюридизм: одно из направлений в суфизме.

Наиб: управляющий провинцией, наибством.

Низам: закон, порядок.

Нуцал: феодал аварского ханского дома.

Остракизм: отчуждение порочного лица путем изгнания из тухума или джамаата (общины) в зависимости от содеянного.

Сорорат: обычай, предписывающий брак вдовца с сестрой его умершей жен.

Тухум: родственная община.

Уздень: представитель свободного сословия.

Уцмий: титул феодального владетеля Кайтага.

Шамиль: третий имам Дагестана и Чечни.

Шариат: совокупность религиозных и юридических норм мусульманского права.

Шамхал: титул тарковских феодальных владетелей.

Экзогамия: заключение брака за пределами определенной социальной группы.

Эндогамия: заключение брака в пределах определенной социальной группы.

Оксана Мутиева

ПОВСЕДНЕВНОСТЬ ДАГЕСТАНСКОЙ ЖЕНЩИНЫ

Кавказская война и социокультурные перемены XIX века

Дизайнер серии Д. Черногаев

Редактор М. Нестеренко

Корректоры О. Пономарёв, Е. Плёнкина

Верстка Д. Макаровский

Адрес издательства:

123104, Москва, Тверской бульвар, 13, стр. 1

тел./факс: (495) 229-91-03

e-mail: real@nlobooks.ru

сайт: nlobooks.ru

Примечания

1

Березин И. Н. Путешествие по Дагестану и Закавказью. Казань, 1850. Ч. 1–3; Свечин Д. И. Очерк народонаселения, нравов и обычаев дагестанцев // Записки Кавказского отдела Императорского русского географического общества. 1853. Т. 2. С. 59–67; Берже А. П. Материалы для описания Нагорного Дагестана // Кавказский календарь на 1859 г. Тифлис, 1858; Глиноецкий Н. П. Поездка в Дагестан // Военный сборник. 1862. № 24. С. 69–74. Пржецлавский П. Г. Дагестан, его нравы и обычаи // Вестник Европы. 1867. № 3. С. 141–192; Петухов П. С. Очерк Кайтагско-Табасаранского округа (в Южном Дагестане) // Кавказ. 1867. № 12; Львов Н. О нравах и обычаях дагестанских горцев // Кавказ. 1867. № 71; Он же. Домашняя и семейная жизнь дагестанских горцев аварского племени // Сборник сведений о кавказских горцах. 1870; Воронов Н. И. Путешествие по Дагестану // Сборник сведений о кавказских горцах. Тифлис, 1868. Вып. 1. С. 1–36; Он же. Из путешествия по Дагестану // Сборник сведений о кавказских горцах. Тифлис, 1870. Вып. III. С. 1–40; Лиль-Адам В. В. Две недели в Даргинском округе: Путевые заметки // Сборник сведений о кавказских горцах. Тифлис, 1875. Вып. 8. С. 1–25; Захаров А. Домашний и социальный быт женщины у закавказских татар // Сборник материалов для описания местностей и племен Кавказа. Вып. XX. Тифлис, 1894. С. 91–157; Семенов Н. С. Очерки народных обычаев у кумыков Терской области // Туземцы Северо-Восточного Кавказа. СПб., 1895.

2

Милютин Д. А. Описание военных событий в Северном Дагестане в 1839 году. СПб., 1850; Романовский И. Д. Кавказ и Кавказская война. Публ. лекции, прочит. в зале Пассажа в 1860 г. Ген. штаба полковником Романовским. СПб., 1860; Дубровин Н. Ф. История войны и владычества русских на Кавказе. Т. 1–6. СПб., 1871–1888; Зиссерман А. Л. Двадцать пять лет на Кавказе. Ч. II: 1851–1856 гг. СПб., 1879; Потто В. А. Кавказская война в отдельных очерках, эпизодах, легендах и биографиях. Т. 2. Ермоловское время. СПб., 1887; Он же. Кавказская война. Т. 5. Время Паскевича, или Бунт Чечни. СПб., 1889; Фадеев Р. А. Собр. соч. Т. 1. Шестьдесят лет Кавказской войны. СПб., 1889; Богуславский Л. А. История Апшеронского полка. 1700–1892 гг. СПб., 1892; Прушановский К. И. Выписка из путевого журнала Генерального штаба штабс-капитана Прушановского // Кавказский сборник. 1902; Щербина Ф. А. История Кубанского казачьего войска: В 2 т. Т. II: История войны казаков с закубанскими горцами. (Репринт). Екатеринодар, 1913.

3

Пленницы Шамиля: Воспоминания г-жи Дрансе. Тифлис: тип. Канцелярии наместника кавк., 1858.

4

Броневский С. М. Новейшие географические и исторические известия о Кавказе. Нальчик, 1999. (Репр. воспр. М., 1823.)

5

Торнау Ф. Ф. Секретная миссия в Черкесию русского разведчика барона Ф. Ф. Торнау. Нальчик, 1999; Он же. Воспоминания кавказского офицера. М., 2000. (Репр. воспр.: М., 1864.)

6

Ольшевский М. Я. Кавказ с 1841 по 1866 год. СПб., 2003.

7

Чичагова М. Н. Шамиль на Кавказе и в России: Биографический очерк. СПб., 1889.

8

Вердеревский Е. А. Кавказские пленницы, или Плен у Шамиля. СПб., 1856.

9

Прушановский К. И. Выписка из путевого журнала Генерального штаба штабс-капитана Прушановского. Кавказский сборник. 1902. С. 14.

10

Волконский Н. А. Война на Восточном Кавказе с 1824 по 1834 г. в связи с мюридизмом // Кавказский сборник. Т. X. Тифлис, 1886.

11

Скалон Ф. П. Сведения об Аварском ханстве. 1829 г. // История, география и этнография Дагестана XVIII–XIX вв.: Архивные материалы. М., 1958.

12

Baddeley J. The Russian conquest of the Caucasus. London, New York, Bombey, Calcuta, 1908.

13

Баддели Дж. Завоевание Кавказа русскими. 1720–1860. М., 2011.

14

Пржецлавский П. Г. Нравы и обычаи в Дагестане // Вестник Европы. 1860. № 4; Глиноецкий Н. П. Поездка в Дагестан. Из путевых заметок, веденных на Кавказе в 1860 г. // Военный сборник. 1862. Т. 24; Петухов П. С. Очерк Кайтагско-Табасаранского округа (в Южном Дагестане) // Кавказ. 1867. № 13; Воронов Н. И. Из путешествия по Дагестану; Львов Н. Домашняя и семейная жизнь дагестанских горцев аварского племени // Сборники сведений о кавказских горцах; 1870; Семенов Н. С. Туземцы Северо-Восточного Кавказа. СПб., 1895; Бестужев-Марлинский А. А. Путь до города Кубы // Бестужев-Марлинский А. Сочинения. Т. 1. М., 1958; Чурсин Г. Ф. Авары: Этнографический очерк. Махачкала, 1995.

15

Бестужев-Марлинский А. А. Путь до города Кубы. С. 301.

16

Комаров А. В. Адаты и судопроизводство по ним // Сборник сведений о кавказских горцах. Тифлис, 1868. Вып. 1; Леонтович Ф. И. Адаты кавказских горцев: Материалы по обычному праву Северного и Восточного Кавказа. Вып. 2. Одесса, 1882; Ковалевский М. М. Закон и обычай на Кавказе. М., 1890. Т. 2.

17

Леонтович Ф. И. Адаты кавказских горцев. С. 232.

18

Шихалиев Д.‑М. Рассказ кумыка о кумыках // Кавказ. 1848. № 33–44; Дебиров Г. М. Дагестанские предания и суеверия // Сборник материалов для описания местностей и племен Кавказа. Тифлис, 1884. Вып. 4; Алиханов-Аварский М. В горах Дагестана: Путевые впечатления и рассказы горцев // Кавказ. 1896. № 223. Габиев С. Лаки: Их прошлое и быт // Сборники сведений о кавказских горцах. Тифлис, 1906. Вып. 36.

19

Мухаммед Тагир аль-Карахи. Три имама. Махачкала, 1990; Хайдарбек Геничутлинский. Историко-биографические и исторические очерки. Махачкала, 1992; Гаджи-Али. Сказание очевидца о Шамиле / Сост., вступ. ст., коммент. и общ. ред. В. Г. Гаджиева. Махачкала, 1995; Абдурахман из Газикумуха. Книга воспоминаний. Махачкала, 1997.

20

Покровский М. Н. Дипломатия и войны царской России в ХIX столетии: Сб. статей. М., 1923; Гаджиев В. Г. Роль России в истории Дагестана. М., 1965; Блиев М. М. Кавказская война: социальные истоки, сущность // История СССР. М., 1983. № 2. С. 85–96.

21

Henze P. B. Fire and Sword in the Caucasus: The 19th Century Resistance of the North Caucasian Mountaineers // Central Asian Survey. 1983. Vol. 2. P. 5–44.

22

Kanbolat Y. Bin Sekiz Yüz Altmış Dörde Kadar Kuzey Kafkasya Kabilelerinde Din veToplumsal Düzen. Ankara, 1989. S. 51.

23

Бланч Л. Сабли рая. Махачкала, 1991.

24

Магомедов Р. М. Борьба горцев за независимость под руководством Шамиля. Махачкала, 1991; Халилов А. М. Национально-освободительное движение горцев Северо-Восточного Кавказа под предводительством Шамиля. Махачкала, 1991; Блиев М. М., Дегоев В. В. Кавказская война. М., 1994; Даниялов Г.‑А. Д. Имамы Дагестана. Т. II–III. Махачкала, 1996; Рамазанов А. Х. Реформаторская деятельность великого имама Шамиля. Махачкала, 1996; Омаров Х. А. 100 писем Шамиля. Махачкала, 1997; Гаммер М. Шамиль. Мусульманское сопротивление царизму. Завоевание Чечни и Дагестана. М., 1998; Дегоев В. В. Имам Шамиль: пророк, властитель, воин. М., 2001; Урушадзе А. Т. Генезис фронтирных идентичностей в эпоху Кавказской войны // Научная мысль Кавказа. 2014. № 4.

25

Цыбульникова А. А. Судьбы линейных казачек в плену у горцев // Из истории и культуры линейного казачества Северного Кавказа: Материалы VI международной Кубанско-Терской конференции. Краснодар; Армавир, 2008; Клычников Ю. Ю., Цыбульникова А. А. «Так буйную вольность законы теснят…»: борьба российской государственности с хищничеством на Северном Кавказе (исторические очерки) / Под ред. и с предисл. Б. В. Виноградова. Пятигорск, 2011; Иноземцева Е. И. Институт рабства в феодальном Дагестане: Очерки истории. Махачкала, 2014.

26

Цыбульникова А. А. Казачки Кубани в конце XVIII – середине XIX века: Специфика повседневной жизни в условиях военного времени. Армавир. 2012. С. 122.

27

Gammer M. Russian Resistance to the Tsar. Shamil and the Conquest of Chechnia and Daghestan. London, 1994; Richmond W. The Circassian Genocide (Genocide, Political Violence, Human Rights). New Brunswick, 2013.

28

Гаммер М. Шамиль. Мусульманское сопротивление царизму. Завоевание Чечни и Дагестана. М., 1998. С. 319.

29

См.: Белл Д. Белевы путешествия через Россию в разные асиатские земли, а именно: Испаган, Пекин, Дербент и Константинополь. СПб., 1776. Ч. 3; Гмелин С. Г. Путешествие по России для исследования всех трех царств в природе естества. СПб., 1785. Ч. 3; Березин И. Н. Путешествие по Дагестану и Закавказью. Казань, 1850. Ч. 1; Костенецкий Я. И. Записки об Аварской экспедиции на Кавказе в 1837 году. СПб., 1851; Бахтамов И. М. Чирка или аул Чиркей // Кавказ. 1863. № 29–30; Дорн Б. А. Отчет об ученом путешествии по Кавказу // Труды Восточного отделения археологического общества. СПб., 1864; Воронов Н. И. Путешествие по Дагестану // Сборники сведений о кавказских горцах. Тифлис, 1868. Вып. 1; Лиль-Адам В. В. Две недели в Даргинском округе // Сборники сведений о кавказских горцах. Тифлис, 1875. Вып. 8; Костемеровский И. С. Салаватия // Кавказ. 1878. № 1; Маргграф О. В. Очерки кустарных промыслов Северного Кавказа с описанием техники производства. М., 1882; Ган К. Ф. Путешествие в Кахетию и Дагестан (летом 1898 года) // Сборник материалов для описания местностей и племен Кавказа. Тифлис, 1902. Вып. 31; Ган К. Ф. Экскурсия в Нагорную Чечню и Западный Дагестан летом 1901 года // Известия Кавказского отделения Императорского Русского географического общества. Тифлис, 1902. Т. 15; Сержпутовский А. К. Поездка в Нагорный Дагестан. Пг., 1917.

30

Маргграф О. В. Очерки кустарных промыслов. С. 283.

31

Захаров А. Домашний и социальный быт женщины у закавказских татар; Козубский Е. И. Темир-Хан-Шуринская женская гимназия // Кавказ. 1901. № 271; Он же. Отчет о втором десятилетии Темир-Хан-Шуринского реального училища. 1890–1899. Темир-Хан-Шура, 1901; Он же. К истории народного образования в Дагестанской области в первое десятилетие // Дагестанский сборник. Вып. 1. Темир-Хан-Шура, 1902; Он же. История города Дербента. Темир-Хан-Шура, 1905.

32

Козубский Е. И. Темир-Хан-Шуринская женская гимназия // Кавказ. 1901. № 271; Отчет о втором десятилетии Темир-Хан-Шуринского реального училища. 1890–1899. Темир-Хан-Шура, 1901; История города Дербента; Свидерский П. Ф. В горах Дагестана. СПб., 1903.

33

Краснов М. В. Просветители Кавказа. Ставрополь, 1913; Фарфоровский С. В. Дагестанская мусульманская школа // Журнал Министерства народного просвещения. 1915. № 11; Рудольф Н. Ф. К вопросу об организации начальных училищ, специальных педагогических курсов, коммерческих и других профессиональных отделений при женских гимназиях. Тифлис, 1915.

34

Нахшунов И. Р. Экономические последствия присоединения Дагестана к России (Дооктябрьский период). Махачкала, 1955.

35

Хашаев Х.‑М. Занятия населения Дагестана в XIX веке. Махачкала, 1959; Милованов Г. И. Очерк формирования и развития рабочего класса в Дагестане. Махачкала, 1963; Гаджиева С. Ш. Некоторые виды домашних промыслов даргинцев в XIX–XX веках // Ученые записки Института истории, языка и литературы. Махачкала, 1966. Вып. 16; Рамазанов Х. Х. Сельское хозяйство и промышленность Дагестана в пореформенный период. Махачкала, 1972; Развитие промышленности в Дагестане во второй половине XIX века // Проникновение и развитие капиталистических отношений в Дагестане. Махачкала, 1984; Магомедов P. M. Россия и Дагестан. Махачкала, 1987; Каймаразов Г. Ш. Просвещение в дореволюционном Дагестане. Махачкала, 1989.

36

Милованов Г. И. Рабочий класс Дагестана. Махачкала, 1991.

37

Гаджиев А. С. Прогресс культуры и духовной жизни народов Дагестана в конце XIX – начале XX века. Махачкала, 1996; Булатов Б. Б. Дагестан на рубеже XIX–XX вв. Махачкала, 1996; Мансурова А. Г. Промышленность Дагестана во второй половине XIX – начале XX в. Махачкала, 2006; Егорова В. П. Культурная жизнь города Темир-Хан-Шуры во второй половине XIX – начале ХХ в. // Провинциальный город в XVIII–XXI вв. (история, экономика, культура): Материалы междунар. науч.-практич. конф. (25–28 сентября 2008 г., г. Кизляр). Махачкала: ИПЦ ДГУ, 2008.

38

Гарунова Н. Н. Очерки истории виноделия и коньячного производства на Кизлярщине в XVII–XXI вв. Махачкала, 2009; Она же. «Женский след» в виноделии Кизляра // Женщины в истории: недостающие фрагменты исторического полотна: Материалы Всерос. науч.-практич. конф. / Отв. ред. С. Л. Дударев, Н. Л. Пушкарева; сост. А. А. Цыбульникова. Армавир, 2010. С. 171–173; Далгат Э. М. Население городов Дагестанской области в конце XIX – начале XX в. // Вестник Института ИАЭ. 2012. № 1.

39

Халифаева А. К. Государственные и правовые институты в Дагестане в XIX веке: Основные тенденции и изменения: Дис. … д-ра юрид. наук. Махачкала, 2004; Адухова А. М. Русско-дагестанские педагогические связи: втор. пол. XIX – начало XX в.: Дис. … канд. пед. наук. Махачкала, 2007; Шафранова О. И. Женщины Северного Кавказа во второй половине XIX – начале XX в.: Дис. … канд. ист. наук. Ставрополь, 2004.

40

Гаджиева С. Ш. Кумыки. М., 1961; Агларов М. А. Формы заключения брака и некоторые особенности свадебной обрядности у андийцев // Советская этнография. 1964. № 6; Асиятилов С. Х. Историко-этнографические очерки хозяйства аварцев (XIX – пер. пол. XX в.). Махачкала, 1967; Гарданов В. К. Общественный быт адыгских народов. (XVIII – пер. пол. XIX в.). М., 1967; Магометов А. Х. Культура и быт осетинского народа: Историко-этнографическое исследование. Орджоникидзе, 1968; Булатова А. Г. Лакцы. Махачкала, 1971; Курбанов К. Э. Брак и свадебные обряды цахуров в XIX – нач. XX в. // Вопросы истории и этнографии Дагестана. Махачкала, 1974; Смирнова Я. С. Семья и семейный быт народов Северного Кавказа (вторая половина ХIX – ХХ в.). М.: Наука. 1983; Лугуев С. А. Дидойцы (цезы). Махачкала, 1987; Алимова Б. М. Брак и свадебные обычаи в прошлом и настоящем: Равнинный Дагестан. Махачкала, 1989.

41

Алимова Б. М. Табасаранцы. XIX – начало XX в.: Историко-этнографическое исследование. Махачкала, 1992; Лугуев С. А., Магомедов Д. М. Бежтинцы. XIX – нач. XX в.: Историко-этнографическое исследование. Махачкала: ДНЦ РАН, 1994; Мусаева М. К. Хваршины. XIX – начало XX в.: Историко-этнографическое исследование. Махачкала, 1995; Булатова А. Г. Лакцы: Историко-этнографическое исследование. ХIX – начало ХХ в. Махачкала, 2000; Гаджиева М. И., Омаршаев А. О. Семья народов Дагестана в историческом развитии: Часть 1. Махачкала, 2000; Ризаханова М. Ш. Гунзибцы: Историко-этнографическое исследование. Махачкала, 2001; Она же. Лезгины. XIX – начало XX в.: Историко-этнографическое исследование. Махачкала, 2005; Курбанов М.‑З. Ю. Сюргинцы. XIX – начало XX в.: Историко-этнографическое исследование. Махачкала, 2006.

42

Пушкарева Н. Л. Женщины Древней Руси. М., 1989; Она же. Женщины России и Европы на пороге Нового времени. М., 1996; Она же. «Живя и труждаясь в подивление окольным людям» (Женский труд и женские занятия в российской повседневности X–XVII вв.) // Женщина в российском обществе. 1996. № 2. С. 18–27; Она же. Частная жизнь русской женщины: невеста, жена, любовница (X – начало XIX в.). М., 1997; Белова А. В. Повседневная жизнь русской провинциальной дворянки конца XVIII – первой половины XIX века как проблема исследования // Женщина в российском обществе: Российский научный журнал. 2004. № 1; Текуева М. А. Женская повседневность на южных окраинах Российской империи в XIX – начале ХХ в. // Российская повседневность в зеркале гендерных отношений. Сб. статей. М.: Новое литературное обозрение, 2013. С. 446–483; Маршенкулова Ф. А. Проблемы изучения женской повседневности на Северном Кавказе // Современные проблемы науки и образования. 2015. № 2 (3). С. 165–166.

43

Сенявская Е. С. Женщина на войне глазами мужчин // Русская история: проблемы менталитета. Тезисы докладов научной конференции. М., 1994. С. 149–151; Она же. Человек на войне. Историко-психологические очерки. М., 1997; Она же. Женщины на войне глазами мужчин: психологический экскурс в историю России // Российская ментальность: методы и проблемы изучения. М., 1999. Вып. 3.

44

Щербинин П. П. Влияние войн начала XX в. на повседневную жизнь российской солдатки // Повседневность российской провинции: история, язык, пространство. Казань, 2003. С. 184–202; Он же. Повседневная жизнь российской провинциалки в период Первой мировой войны 1914–1918 гг. // Женская повседневность в России XVIII–XX вв.: Мат-лы междунар. научн. конф. 25 сентября 2003 / Отв. ред. П. П. Щербинин. Тамбов, 2003. С. 121–133.

45

Щербинин П. П. Военный фактор в повседневной жизни русской женщины в XVIII – начале XX в.: Монография. Тамбов, 2004.

46

Нанаева М. А. Трудовая повседневность работников промышленности Ставропольского края на завершающем этапе Великой Отечественной войны // Историческая социология. № 3. 2007. С. 103–105.

47

Реброва И. В. «Женская» повседневность в проблемном поле истории Великой Отечественной войны // Женщина в российском обществе. 2008. № 2. С. 25–33.

48

Текуева М. А. Война и женская повседневность (на материалах Кабардино-Балкарии) // Исторический вестник. 2010. № 9. С. 118–127; Она же. Женская военная повседневность (кавказский материал) // Женщины и мужчины в контексте исторических перемен: Материалы Пятой междунар. науч. конф. РАИЖИ и ИЭА РАН, 4–7 октября 2012 г. Тверь, 2012. Т. 1. С. 298–301; Она же. Женская повседневность на южных окраинах Российской империи в XIX – начале ХХ в. // Российская повседневность в зеркале гендерных отношений: Сб. статей. М., 2013. С. 446–483.

49

Гугова М. Х., Нальчикова Е. А., Текуева М. А. Женские суеверия и страхи в условиях военной повседневности // Известия Кабардино-Балкарского научного центра РАН. 2012. № 6. С. 93–97; Гугова М. Х., Текуева М. А., Нальчикова Е. А. Женское лицо в зеркале войны (история изучения и новые исследовательские задачи) // Известия Кабардино-Балкарского научного центра РАН. 2012. Т. II. № 2. С. 42–44; Гугова М. Х., Текуева М. А. Женщины и война: проблемы повседневного существования и ментальных изменений // Вестник Дагестанского научного центра. Махачкала. 2012. № 46. С. 77–82; Гугова М. Х. Женская военная повседневность: история изучения, источники и методы // Вестник КБИГИ. 2017. № 1 (32). С. 23–29.

50

Карпов Ю. Ю. Женское пространство в культуре народов Кавказа. СПб., 2001; Рагимова Б. Р. Женщина в традиционном дагестанском обществе XIX – начала XX в. Махачкала, 2001; Она же. Имущественное положение женщины в Дагестане (XIX – начало XX в.) // Этнографическое обозрение. 2001. № 5. С. 38–49; Гимбатова М. Б. «Женское пространство» в традиционной культуре ногайцев // Материалы региональной науч. конф. «Гендерные отношения в культуре народов Северного Кавказа». Махачкала, 2008. С. 49–53; Она же. Брак и семейные отношения у тюркоязычных народов Дагестана в XIX – начале ХХ в. // Вестник института ИАЭ. 2011. № 2. С. 97–109; Она же. Трансформация хозяйственной специализации у народов Дагестана: гендерный аспект // Вестник института ИАЭ. 2017. № 4. С. 89–96.

51

Анчабадзе Ю. Д. Женщина и политические изменения в адыгском ауле (1920‑е годы) // Культурная жизнь Юга России. 2009. № 4. С. 54–57; Он же. Социально-политические трансформации в адыгском ауле 1920‑х гг.: гендерный аспект // Женщина в российском обществе. 2011. № 3. С. 61–67; Скорик А. П., Гадицкая М. А. Новые гендерные роли и повседневность женщин в колхозной деревне 1930‑х гг. (на материалах Дона, Кубани, Ставрополья) // Российская повседневность в зеркале гендерных отношений. М., 2013. С. 538–582.

52

Бутаева М. А. Гендерные стереотипы и насилие против женщин // Научные проблемы гуманитарных исследований. 2010. № 9. С. 179–186.

53

Сиражудинова С. В. Гендерное равноправие как условие развития гражданского общества на Северном Кавказе // Социология власти. 2010. № 4. С. 170–177; Она же. Женское обрезание в Республике Дагестан: социокультурные детерминанты и концептуальный анализ // Женщина в российском обществе. 2016. № 2 (79). С. 48–56; Она же. «Я не могу сказать!»: К проблеме домашнего и сексуального насилия в республиках Северного Кавказа (по материалам социологического исследования в Республике Дагестан) // Женщина в российском обществе. 2017. № 4 (85). С. 26–35.

54

Русско-дагестанские отношения в XVIII – начале XIX в.: Сб. документов. М., 1888; Щербачев А. П. Описание Мехтулинского ханства, Койсубулинских владений и ханства Аварского, около 1830 г. // История, география и этнография Дагестана XVIII–XIX вв. Архивные материалы / Под ред. М. О. Косвена и Х.‑М. Хашаева. М., 1958; Движение горцев Северо-Восточного Кавказа в 20–50‑х гг. XIX в.: Сб. документов. Махачкала, 1959.

1

Цит. по: Капкан М. В. Культура повседневности: [Учеб. пособие]. Екатеринбург, 2016. С. 19.

2

См.: Баддели Дж. Завоевание Кавказа русскими. С. 8; Даниялов Г.‑А. Д. Имам Шамиль. Т. 3. С. 55; Ибрагимова М. Имам Шамиль. Махачкала, 1997. С. 199; Блиев М. М., Дегоев В. В. Кавказская война. М., 1994. С. 387; Хайбулаев М. Р. Женщина на Кавказской войне // Кавказская война: уроки истории и современности: Материалы Всерос. науч.-практич. конф. Майкоп, 2006. С. 617.

3

См.: Шульгин С. Н. Из дагестанских преданий о Шамиле и его сподвижниках. Тифлис, 1910. С. 14.

4

Агаширинова С. С. Материальная культура лезгин XIX – начала XX в. М., 1978; Гаджиева М. И., Омаршаев А. О. Семья народов Дагестана в историческом развитии. С. 129; Рагимова Б. Р. Женщина в традиционном дагестанском обществе. С. 62; Неверовский А. А. Краткий взгляд на Северный и Средний Дагестан в топографическом и статистическом отношениях // Военный журнал. 1847. № 5. С. 29; Каранаилов О. Аул Чох // Сборник материалов для описания местностей и племен Кавказа. 1884. Вып. 4. С. 11.

5

См.: Чурсин Г. Ф. Авары. С. 17.

6

Гаджиева С. Ш. Кумыки; Она же. Очерки истории семьи и брака у ногайцев (XIX – начало XX в.). М.: Наука, 1979; Она же. Семья и брак у народов Дагестана в XIX – начале XX в. М., 1985; Она же. Дагестанские терекеменцы ХIX – начало ХХ в.: Историко-этнографическое исследование. М., 1980; Гаджиева М. И., Омаршаев А. О. Семья народов Дагестана; Рагимова Б. Р. Женщина в традиционном дагестанском обществе; Гимбатова М. Б. Культура поведения и этикет ногайцев в семейном и общественном быту (XIX – начало XX века). Махачкала, 2007.

7

Ибрагимова М. И. Имам Шамиль. С. 200.

8

См.: Шульгин С. Н. Из дагестанских преданий о Шамиле. С. 14.

9

См.: Баддели Дж. Завоевание Кавказа. С. 8.

10

Львов Н. Домашняя и семейная жизнь дагестанских горцев. С. 5.

11

Рагимова Б. Р. Женщина в традиционном дагестанском обществе. С. 138.

12

Львов Н. Домашняя и семейная жизнь дагестанских горцев. С. 11.

13

См.: Баддели Дж. Завоевание Кавказа русскими. С. 8.

14

Даниялов Г.‑А. Д. Имам Шамиль. Т. 3. С. 55; См.: Хайбулаев М. Р. Женщина на Кавказской войне. С. 617.

15

Ибрагимова М. И. Имам Шамиль. С. 200.

16

См.: Хайбулаев М. Р. Женщина на Кавказской войне. С. 618.

17

Там же.

18

Там же.

19

Там же.

20

Там же.

21

Ибрагимова М. И. Имам Шамиль. С. 200.

22

Там же. С. 199.

23

Львов Н. Домашняя и семейная жизнь дагестанских горцев. С. 5; Воронов Н. И. Из путешествия по Дагестану; Омаров А. Этнографические очерки. Как живут лаки // Сборник сведений о кавказских горцах. Тифлис, 1870. Вып. 4. С. 24.

24

Воронов Н. И. Путешествие по Дагестану. С. 36.

25

Дубровин Н. Ф. История войны. Т. 1. Ч. 1. Кн. 1. С. 551.

26

Там же.

27

Там же.

28

Пржецлавский П. Г. Дагестан: его нравы и обычаи // Вестник Европы. 1867. № 3.

29

Там же.

30

Памятники обычного права Дагестана XVII–XIX вв.: Архивные материалы / Сост., предисл. и примеч. Х.‑М. Хашаева. М., 1965. С. 109; Адаты Даргинских обществ // Сборник сведений о кавказских горцах. Тифлис, 1873. Вып. VII. С. 42, 69.

31

Баддели Дж. Завоевание Кавказа русскими. С. 9.

32

Там же.

33

Адаты Даргинских обществ. С. 42, 69.

34

Воронов Н. И. Из путешествия по Дагестану. С. 5.

35

Там же.

36

Там же.

37

Там же. С. 11.

38

Омаров А. Этнографические очерки. Вып. IV. С. 24.

39

Горская летопись. Из горской криминалистики. С. 14.

40

Там же.

41

Там же.

42

Османов М.‑З. О. Формы традиционного скотоводства народов Дагестана в XIX – начале XX в. Махачкала, 1990. С. 111.

43

Гаджиева С. Ш. Кумыки. С. 62.

44

Там же. С. 255; Она же. Дагестанские терекеменцы XIX – начало ХХ в.: Историко-этнографическое исследование. М., 1980. С. 160.

45

Глиноецкий Н. П. Поездка в Дагестан. Из путевых заметок, веденных на Кавказе в 1860 г. // Военный сборник. 1862. № 24. С. 148.

46

Львов Н. Домашняя и семейная жизнь дагестанских горцев. С. 14.

47

Там же.

48

Ган К. Ф. Путешествие в Кахетию и Дагестан. С. 78.

49

Фадеев Р. А. Кавказская война. М., 2003. С. 132–133.

50

Копия с рукописи сочинения Мочульского, бывшего офицера Ген. штаба «Война на Кавказе и Дагестане» часть I. Политическая 1844 г. // РФ ИИАЭ ДНЦ РАН. Ф. 1. Оп. 1. Д. 115. Л. 30.

51

Там же.

52

Розен Р. Ф. Описание Чечни и Дагестана 1830 г. // История, география и этнография Дагестана. М., 1958. С. 291.

53

Там же.

54

Скалон П. Ф. Сведения об Аварском ханстве. 1828 г. // История, география и этнография Дагестана. М., 1958. С. 276.

55

Там же.

56

Щербачев А. П. Описание Мехтулинского ханства, Койсубулинских владений и ханства Аварского. 1830 г. // История, география и этнография Дагестана. М., 1958. С. 298.

57

ЦГА РД. Ф. 52. Оп. 1. Д. 28. Л. 16; Оп. 3. Д. 7. Л. 6, 17.

58

Там же. Оп. 1. Д. 28. Л. 16.

59

Там же.

60

Там же.

61

Там же. Оп. 3. Д. 7. Л. 6.

62

Там же. Л. 6, 17.

63

Там же. Л. 17.

64

См.: Лапин В. В. Армия России в Кавказской войне XVIII–XIX вв. СПб., 2008. С. 113–114.

65

Баддели Дж. Завоевание Кавказа русскими. С. 9.

66

Там же.

67

См.: История многовековых взаимоотношений и единения народов Дагестана с Россией: К 150-летию окончательного вхождения Дагестана в состав России. Махачкала, 2009. С. 107.

68

Кушева Е. Н. Народы Северного Кавказа и их связи с Россией в XVI–XVII вв. М., 1963. С. 41.

69

Там же.

70

Магомедов Р. М. Общественно-экономический и политический строй Дагестана в XVIII – начале XIX века. Махачкала, 1957. С. 41.

71

Акты Кавказской археографической комиссии. Тифлис, 1904. Т. XII. С. 1398.

72

Там же.

73

Там же.

74

Даниялов Г.‑А. Д. Имамы Дагестана. Т. 2. С. 38–40.

75

Хашаев Х.‑М. Общественный строй Дагестана в XIX веке. М., 1961. С. 96.

76

Акты Кавказской археографической комиссии. Т. XII. С. 1398.

77

Этнографические очерки: Воспоминания Муталима, Абдуллы Омарова // Сборник сведений о кавказских горцах. 1869. Вып. II. С. 8.

78

Там же.

79

Шиллинг Е. М. Балхар: Женские художественные промыслы дагестанского аула Балхар. Пятигорск, 1936. С. 21.

80

См.: Гаджиев В. Г. К вопросу о социально-экономической базе государства Шамиля // Товарно-денежные отношения в дореволюционном Дагестане. Махачкала, 1991. С. 129.

81

Там же.

82

Низам Шамиля (Материал для истории Дагестана) // Сборник сведений о кавказских горцах. 1870. Вып. 3. С. 17.

83

См.: Движение горцев Северо-Восточного Кавказа в 20–50‑х гг. XIX в.: Сб. документов. Махачкала, 1959. С. 652.

84

Там же.

85

Габиев С. Лаки. С. 82.

86

Дневник полковника Руновского, состоявшего приставом при Шамиле во время пребывания его в городе Калуге с 1859 по 1862 год // Акты, собранные Кавказской археографической комиссией. Т. V. С. 1486–1487.

87

Баддели Дж. Завоевание Кавказа русскими. С. 139; Блиев М. М., Дегоев В. В. Кавказская война. С. 386.

88

Гаммер М. Шамиль. С. 310.

89

Магомедов Р. М. Борьба горцев. С. 98–99.

90

Блиев М. М., Дегоев В. В. Кавказская война. С. 387.

91

Гаджи-Али. Сказание очевидца о Шамиле. Махачкала, 1990. С. 75.

92

Львов Н. Домашняя и семейная жизнь дагестанских горцев. С. 12.

93

Там же.

94

Там же.

95

Движение горцев Северо-Восточного Кавказа в 20–50‑х гг. XIX века. С. 559.

96

Там же.

97

Там же.

98

Там же.

99

Даниялов Г.‑А. Д. Имамы Дагестана. Т. II. С. 35.

100

Лапин В. В. «Воспоминания солдата: Рассказ бывшего у.-о. Апшеронского полка Рябова о своей боевой службе на Кавказе» // «Россия и Кавказ – сквозь два столетия»: Исторические чтения. СПб., 2001. С. 90.

101

Абдурахман из Газикумуха. Книга воспоминаний. Махачкала, 1997. С. 150.

102

РГВИА. Ф. 482. Д. 192. Л. 164 об.

103

Движение горцев Северо-Восточного Кавказа в 20–50‑х гг. XIX в. С. 312–324.

104

Даниялов Г.‑А. Д. Имамы Дагестана. Т. II. С. 36.

105

Там же.

106

ЦГА РД. Ф. 52. Оп. 3. Д. 295. Л. 52

107

Там же.

108

Баддели Дж. Завоевание Кавказа русскими. 1720–1860. С. 139.

109

Акты Кавказской археографической комиссии. Тифлис, 1875. VI. Ч. II. С. 18.

110

Там же.

111

Там же.

112

Там же.

113

Там же.

114

Цит. по: Марков Е. Л. Очерки Кавказа: Картины кавказской жизни, природы и истории. Нальчик, 2011. Вып. IX. С. 414.

115

Берже А. П. Материалы для описания Нагорного Дагестана. С. 251; Дубровин Н. Ф. История войны и владычества русских на Кавказе. Т. I. С. 16; Воронов Н. И. Путешествие по Дагестану. Вып. 1. С. 5.

116

ЦГА РД. Ф. 52. Оп. 11. Д. 80. Л. 5; Кавказский календарь на 1879 г. С. 45; Мансурова А. Г. Дороги и их роль в социально-экономическом и культурном развитии Дагестана во второй половине XIX – начале XX в. Махачкала, 2015. С. 47.

117

ЦГА РД. Ф. 30. Оп. 2. Д. 12. Л. 5, 16, 19, 21.

118

Там же.

119

ЦГА РД. Ф. 52. Оп. 3. Д. 295. Л. 16, 114; Оп. 1. Д. 4. Л. 52; Ф. 30. Оп. 2. Д. 12. Л. 5; Марков Е. Л. Очерки Кавказа. Вып. IX. С. 414; Берже А. П. Материалы для описания Нагорного Дагестана. С. 251; Дубровин Н. Ф. История войны и владычества русских на Кавказе. С. 16; Воронов Н. И. Путешествие по Дагестану. Вып. 1. С. 5, 19, 21; Акты Кавказской археографической комиссии. Т. X. С. 888; Даниялов Г.‑А. Д. Имамы Дагестана. Т. II. С. 64.

120

Акты Кавказской археографической комиссии. Т. X. С. 888.

121

Цит по: Максимов С. В. Край крещеного света. 4. IV. Русские горы и кавказские горцы. СПб., 1866. С. 9.

122

ЦГА РД. Ф. 2. Оп. 1. Д. 192. Л. 5.

123

Там же.

124

См.: Баддели Дж. Завоевание Кавказа русскими. С. 140.

125

Дубровин Н. Ф. История войны и владычества русских на Кавказе. Т. I. С. 551–552.

126

Анучин Д. Г. Поход 1845 года в Дарго // Военный сборник. Тифлис, 1859. № 5. С. 33.

127

Пржецлавский П. Г. Дагестан: его нравы и обычаи.

128

Там же.

129

Там же.

130

Там же.

131

Акты Кавказской археографической комиссии. Тифлис, 1881. Т. VIII. С. 607.

132

См.: Османов М.‑З. О. Формы традиционного скотоводства. Махачкала, 1990. С. 76.

133

См: Баддели Дж. Завоевание Кавказа русскими. С. 139.

134

Цит. по: Дубровин Н. Ф. История войны и владычества русских на Кавказе. Т. I. С. 552.

135

Там же. С. 551.

136

Дубровин Н. Ф. История войны и владычества русских на Кавказе. Т. I. С. 552.

137

Там же.

138

Баддели Дж. Завоевание Кавказа русскими. С. 8; Бестужев-Марлинский А. А. Путь до города Кубы. Сочинения. Т. 1. М., 1958. С. 301.

139

См.: Баддели Дж. Завоевание Кавказа русскими. С. 8

140

Бестужев-Марлинский А. А. Путь до города Кубы. С. 301.

141

Смирнова Я. С. Семья и семейный быт // Культура и быт народов Северного Кавказа. М., 1986. С. 186.

142

Смирнова Я. С. Семья и семейный быт народов Северного Кавказа (вторая половина XIX – ХХ в.) М., 1983; Цыбульникова А. А. Казачки Кубани в конце XVIII – середине XIX века.

143

Рагимова Б. Р. Женщина в традиционном дагестанском обществе. С. 39.

144

Там же.

145

Гаджиева С. Ш. Семья и брак у народов Дагестана. С. 72.

146

Там же.

147

Рагимова Б. Р. Женщина в традиционном дагестанском обществе. С. 39.

148

Там же.

149

Ковалевский М. М. Закон и обычай на Кавказе. М., 1890. Т. 2. С. 204.

150

Там же.

151

Там же.

152

Алибеков М. Адаты кумыков / Пер. Т. Бейбулатова. Махачкала, 1927. С. 30.

153

Там же.

154

Цадаса Г. Адаты о браке и семье аварцев в XIX – начале XX в. // Памятники обычного права Дагестана XVII–XIX вв.: Архивные материалы / Сост., предисл. и прим. Х.‑М. Хашаева. М., 1965. С. 55.

155

Законы вольных обществ XVII–XIX вв.: Архивные материалы / Сост., предисл. и прим. Х.‑М. Хашаева. Махачкала, 2007. С. 48.

156

Там же.

157

Агларов М. А. Сельская община как эндогамный круг в Дагестане // Брак и свадебные обычаи у народов Дагестана в XIX–XX вв. Махачкала, 1986. С. 11.

158

Законы вольных обществ… С. 80.

159

Там же. С. 99.

160

Ковалевский М. М. Закон и обычай на Кавказе. С. 171; Далгат Б. К. Обычное право и родовой строй народов Дагестана // РФ ИИАЭ Ф. 5. Оп. 1. Д. 22. Л. 67; Никольская З. А. Из истории семейно-брачных отношений у аварцев // Кавказский этнографический сборник. 1949. Вып. VIII. С. 59; Агаширинова С. С. Свадебные обряды лезгин в XIX – начале XX века // Ученые записки Института истории, языка и литературы. Махачкала, 1964. Вып. XII. С. 134; Курбанов К. Э. Брак и свадебные обряды цахуров в XIX – начале XX века // Вопросы истории и этнографии Дагестана. Махачкала, 1974. Вып. V. С. 132; Гаджиева С. Ш. Семья и брак у народов Дагестана. С. 147.

161

Гаджиева С. Ш. Семья и брак у народов Дагестана. С. 145.

162

Агаширинова С. С. Свадебные обряды лезгин в XIX – начале XX века. С. 134.

163

Гаджиева С. Ш. Семья и брак у народов Дагестана. С. 147.

164

Ризаханова М. Ш. Гунзибцы. С. 98.

165

См.: Алигаджиева З. А. Современная свадебная обрядность аварцев (традиции и инновации). Махачкала, 2015. С. 19.

166

Дагестанские пословицы и поговорки. Режим доступа: https://citatyok.ru/poslovitci/dagestan.html.

167

Блиев М. М. Россия и горцы Большого Кавказа. На пути к цивилизации. М., 2004. С. 9.

168

Смирнова Я. С. Семья и семейный быт. С. 104.

169

Гаджиева С. Ш. Семья и брак у народов Дагестана. С. 89.

170

Там же.

171

Львов Н. Домашняя и семейная жизнь дагестанских горцев; Свечин Д. И. Очерк народонаселения; Дубровин Н. Ф. История войны и владычества русских на Кавказе.

172

Дубровин Н. Ф. История войны и владычества русских на Кавказе. С. 577.

173

Там же.

174

Там же.

175

Там же.

176

Львов Н. Домашняя и семейная жизнь дагестанских горцев. С. 4.

177

Там же.

178

Там же.

179

Там же.

180

Кон И. С. Маскулинность как история // Гендерные проблемы в общественных науках. М., 2001. С. 9.

181

Там же.

182

Свечин Д. И. Очерк народонаселения. С. 63, 641.

183

Косвен М. О. Семейная община и патронимия. М., 1963. С. 50.

184

Там же.

185

Там же.

186

Ковалевский М. М. Родовое устройство Дагестана. С. 542.

187

См.: Далгат Б. К. Материалы по обычному праву даргинцев // Рукописный фонд Института истории, языка и литературы ДНЦ РАН. Ф. 5. Оп. 1. Д. 28. Л. 44.

188

Там же.

189

Там же.

190

Там же.

191

Дебиров Г. М. Дагестанские предания и суеверия. С. 33.

192

Там же.

193

Там же. С. 32.

194

Там же.

195

Там же.

196

Халифаева А. К. Государственные и правовые институты. С. 93.

197

Там же.

198

Львов Н. О нравах и обычаях дагестанских горцев // Кавказ. 1867. № 71.

199

Там же.

200

Далгат Б. К. Материалы по обычному праву даргинцев. С. 113.

201

Ковалевский М. М. Закон и обычай на Кавказе. С. 204.

202

Лезгинский фольклор / Сост. А. Гаджиев; на лезгин. яз. Махачкала, 1941; Лакские народные песни / Подгот. текста, сост., предисл. и коммент. Х. М. Халилова; на лакском яз. Махачкала, 1970; Даргинские народные песни / Подгот. текста, сост., предисл. и коммент. З. Магомедова и Ф. Алиевой; на даргин. яз. Махачкала, 1970; Свод памятников фольклора народов Дагестана: В 20 т. / Под ред. проф. М. И. Магомедова. М., 2017. Т. 6. Обрядовая поэзия / Сост. Х. М. Халилов, Ф. А. Алиева; отв. ред. А. М. Аджиев.

203

Халилов Х. М. Гендерные роли в фольклоре лакцев // Гендерные отношения в культуре народов Северного Кавказа: Материалы региональной науч. конф. Махачкала, 2008. С. 117–118; Абакарова Ф. З. Мужественность и женственность в детском фольклоре народов Дагестана // Там же. С. 123–124; Мутиева О. С. Отражение социально-правового статуса женщины в духовной культуре и фольклоре народов Северного Кавказа // Гуманитарные, социально-экономические и общественные науки. Краснодар, 2014. № 2. С. 246–248.

204

Дагестанские пословицы и поговорки.

205

См.: Гимбатова М. Понятие «настоящая женщина» в дагестанском сознании // Вестник Института ИАЭ. 2015. № 2. С. 141.

206

Там же.

207

Там же.

208

Там же.

209

Воронов Н. И. Критико-библиографический обзор географическо-статистического материала, накопившегося в газете «Кавказ» в 1863–1865 годах // Записки Кавказского отдела Императорского Русского географического общества. Тифлис, 1866. Кн. 7, отд. 2. С. 50.

210

Алиханов-Аварский А. М. В горах Дагестана.

211

Там же.

212

Карпов Ю. Ю. Взгляд на горцев. Взгляд с гор: Мировоззренческие аспекты культуры и социальный опыт горцев Дагестана. СПб., 2007. С. 186.

213

Там же.

214

Прушановский К. И. Выписка из путевого журнала Генерального штаба штабс-капитана Прушановского. Кавказский сборник. 1902. Т. 23. С. 60–61; Шамиль и Чечня // Военный сборник. 1859. Т. 9. С. 143.

215

Леонтович Ф. И. Адаты кавказских горцев; Алимова Б. М. Табасаранцы; Курбанов М.‑З. Ю. Сюргинцы. XIX – начало ХХ в.: Историко-этнографическое исследование. Махачкала, 2006; Лугуев С. А. Балхарцы. XIX – начало ХХ в.: Историко-этнографическое исследование. Махачкала, 2008.

216

Леонтович Ф. И. Адаты кавказских горцев. С. 172; Дубровин Н. История войны и владычества русских на Кавказе. С. 428; Шаманов И. М. Брак и свадебные обряды карачаевцев в XIX – нач. XX в. // Археология и этнография Карачаево-Черкесии. Черкесск, 1979. С. 82.

217

Халифаева А. К. Государственные и правовые институты. С. 22.

218

Ковалевский М. М. Закон и обычай на Кавказе. Т. 2. С. 132.

219

Магомедов Р. М. Общественно-экономический и политический строй Дагестана. С. 51, 52; Ковалевский М. М. Родовое устройство Дагестана. С. 542.

220

Памятники обычного права Дагестана. XVII–XIX вв. Архивные материалы / Сост., предисл. и примеч. Х.‑М. Хашаева. М., 1965.

221

См.: Памятники обычного права Дагестана. С. 65–66; См.: Алигаджиева З. А. Формы заключения брака у аварцев. С. 274.

222

См.: Львов Н. О нравах и обычаях дагестанских горцев. С. 21.

223

Там же.

224

Там же.

225

Ковалевский М. М. Закон и обычай на Кавказе. С. 168.

226

Львов Н. Домашняя и семейная жизнь дагестанских горцев. С. 20.

227

См.: 100 писем Шамиля. Памятники письменности Дагестана. Махачкала, 1997. Вып. 1. С. 78.

228

Гаммер М. Шамиль. С. 318.

229

Дубровин Н. Ф. История войны и владычества русских на Кавказе. Т. I. С. 612–613.

230

Руновский А. Канлы в немирном крае // Военный сборник. 1860. № 7. С. 199–216.

231

См.: Першиц А. И., Смирнова Я. С. Положение кавказской женщины по адатам, христианским канонам и шариату // Государство и право. 1997. № 9. С. 105.

232

Таганцев Н. С. Уложение о наказаниях уголовных и исправительных 1885 года. М., 2012. С. 352.

233

Там же.

234

Там же. С. 353.

235

ЦГА РД. Ф. 126. Оп. 2. Д. 71-а. Л. 38.

236

Адаты южно-дагестанских обществ. Кюринский округ // Сборник сведений о кавказских горцах. Тифлис, 1875. Вып. VIII. С. 9.

237

Там же.

238

ЦГА РД. Ф. 21. Оп. 3. Д. 50. Л. 106.

239

Там же.

240

Адаты южно-дагестанских обществ. С. 9, 68.

241

Адаты Даргинского округа. Общие адаты // Адаты Дагестанской области и Закатальского округа. Тифлис, 1899. § 163, 164.

242

Адаты жителей Кумыкской плоскости. Очерки народных обычаев кумыков. Очерк второй.

243

Адаты Гунибского округа. Частные адаты обществ Андалалского наибства // Адаты Дагестанской области и Закатальского округа. § 5.

244

Адаты южно-дагестанских обществ. С. 9.

245

Чурсин Г. Ф. Свадебные обычаи и обряды на Кавказе // Весь Кавказ. Ч. 1. Тифлис, 1903. С. 36; Гаджиева С. Ш. Семья и брак у народов Дагестана в XIX – начале XX в. М., 1985. С. 176.

246

Омаров А. Как живут лаки. С. 21.

247

Там же. С. 122.

248

Там же. С. 106, 157.

249

Там же.

250

Законы вольных обществ XVII–XIX вв.: Архивные материалы. С. 167.

251

Там же.

252

Лугуев С. А., Магомедов Д. М. Бежтинцы. С. 112.

253

Там же.

254

Дубровин Н. Ф. История войны и владычества русских на Кавказе. Т. I. С. 477.

255

Гаджи-Али. Сказание очевидца о Шамиле. С. 36.

256

Гаджиева С. Ш. Семья и брак у народов Дагестана. С. 180.

257

Кумык (Шихалиев). Рассказ кумыка о кумыках // Кавказ. 1848. № 43; Памятники обычного права Дагестана. С. 209; Семенов Н. Очерки народных обычаев у кумыков Терской области // Туземцы Северо-Восточного Кавказа. СПб., 1895. С. 299; Гаджиева С. Ш. Кумыки. С. 271; Адаты Кайтаго-Табасаранского округа // Адаты Дагестанской области и Закатальского округа. Тифлис, 1899. С. 560.

258

Ковалевский М. М. Закон и обычай на Кавказе. С. 145.

259

Кумык (Шихалиев). Рассказ кумыка о кумыках.

260

Адаты южно-дагестанских обществ. Самурский округ. С. 72.

261

Гаджиева С. Ш. Семья и брак у народов Дагестана. С. 178.

262

Там же.

263

ЦГА РД. Ф. 2. Оп. 5. Д. 60. Л. 104.

264

Там же.

265

Гаджиева С. Ш. Дагестанские терекеменцы. С. 168.

266

Комаров А. В. Адаты и судопроизводство по ним. С. 52.

267

Там же.

268

Там же.

269

См.: Гаммер М. Шамиль. С. 319.

270

Халилов А. М. Национально-освободительное движение горцев. С. 101–102.

271

Хожаев Д. Чеченцы в Русско-Кавказской войне. Грозный, 1998. С. 87.

272

Там же.

273

См.: Далгат Б. К. Материалы по обычному праву даргинцев // РФ ИЯЛ ДНЦ РАН. Ф. 5. Оп. 1. Д. 28. Л. 44.

274

Адаты Кайтаго-Табасаранского округа // АДОЗО. Тифлис, 1899. С. 560.

275

Дневник полковника Руновского. С. 1455.

276

Там же.

277

Керимов Г. М. Шариат: Закон жизни мусульман. СПб., 2009. С. 140.

278

Цит. по: Гусейнов Ю. М. Адат и шариат в семейном и общественном быту кумыков в XIX – начале XX в.: Автореф. дис. … канд. ист. наук. Нальчик, 2012. С. 18.

279

Ризаханова М. Ш. Лезгины XIX – начало XX в.: Историко-этнографическое исследование. Махачкала, 2005. С. 124.

280

Там же.

281

Там же.

282

Дневник полковника Руновского. С. 1455.

283

Там же.

284

Шамиль и Чечня // Военный сборник. № 9. 1859. С. 159; Берже А. Чечня и чеченцы. С. 13; Леонтович Ф. И. Адаты кавказских горцев. С. 99.

285

Дневник полковника Руновского. С. 1405.

286

Там же.

287

Там же.

288

Там же.

289

Там же.

290

Там же. С. 33.

291

Там же. С. 1405.

292

Там же.

293

См.: 100 писем Шамиля. С. 33.

294

Там же.

295

Дневник полковника Руновского. 1904. С. 1456.

296

100 писем Шамиля. С. 33.

297

Там же.

298

Законы вольных обществ. С. 99.

299

Там же.

300

Там же. С. 194.

301

Там же. С. 167.

302

См.: Гимбатова М. Б. Брак и семейно-правовые отношения. С. 107.

303

Адаты шамхальства Тарковского и ханства Мехтулинского. С. 211.

304

Гаджиева С. Ш. Башлы: Историко-этнографическое исследование. Махачкала, 2009. С. 308.

305

Халифаева А. К. Государственные и правовые институты. С. 145.

306

Смирнова Я. С. Семья и семейный быт. С. 35.

307

Адаты Кайтаго-Табасаранского округа. С. 560.

308

См.: Законы вольных обществ. С. 270.

309

См.: Гаджиева С. Ш. Кумыки. С. 141.

310

Гимбатова М. Б. Брак и семейно-правовые отношения. С. 106.

311

ЦГА РД. Ф. 133. Оп. 2. Д. 2. Л. 20.

312

См.: Леонтович Ф. И. Адаты кавказских горцев. С. 99, 200.

313

Законы вольных обществ. С. 270.

314

Там же.

315

Там же.

316

Там же.

317

Адаты южно-дагестанских обществ. С. 51.

318

Памятники обычного права. С. 193.

319

Законы вольных обществ. С. 194.

320

Гимбатова М. Б. Брак и семейно-правовые отношения. С. 107.

321

Далгат Б. К. Материалы по обычному праву даргинцев. С. 87.

322

См.: Львов Н. Домашняя и семейная жизнь дагестанских горцев. С. 20.

323

Там же.

324

Там же.

325

Габиев С. Лаки: Их прошлое и быт. С. 11.

326

Там же. С. 99.

327

См.: Львов Н. Домашняя и семейная жизнь дагестанских горцев. С. 20.

328

Амиров Г.‑М. Среди горцев Северного Дагестана // Сборник сведений о кавказских горцах. 1873. Вып. 7. С. 32–33.

329

Там же.

330

Там же. С. 34.

331

Там же. С. 36.

332

Акты Кавказской археографической комиссии. Тифлис, 1875. Т. VI. Ч. II. С. 99.

333

Там же.

334

Акты Кавказской археографической комиссии. Т. VI. Ч. II. С. 99.

335

Там же.

336

Там же.

337

Шамиль и Чечня // Военный сборник. № 9. 1859.

338

Там же.

339

См.: Ибрагимова М. И. Имам Шамиль. С. 386–387.

340

Там же.

341

Дневник полковника Руновского. С. 1398.

342

Гаммер М. Шамиль. С. 319.

343

См.: Лугуев С. А., Магомедов Д. М. Бежтинцы. С. 112; См.: Алигаджиева З. А. Формы заключения брака у аварцев. С. 279–280.

344

См.: 100 писем Шамиля. С. 86.

345

Львов Н. Домашняя и семейная жизнь дагестанских горцев. С. 20.

346

Там же.

347

Хожаев Д. Чеченцы в Русско-Кавказской войне. С. 87.

348

Там же.

349

Там же.

350

Там же.

351

Там же. С. 88.

352

Дневник полковника Руновского. С. 1398.

353

Там же.

354

Там же.

355

Там же.

356

Там же.

357

Там же.

358

Там же.

359

Там же.

360

РГВИА. Ф. 846. Оп. 16. Д. 6514. Л. 45.

361

Там же.

362

Дневник полковника Руновского. С. 1398.

363

Агларов М. А. Формы заключения брака и некоторые особенности. С. 136; Он же. Андийская группа народностей в XIX – начале XX в.: Дис. … канд. ист. наук. Махачкала, 1968; Лугуев С. А. Дидойцы (цезы): Историко-этнографическое исследование (XIX – нач. XX в.). 1987 // Рукописный фонд Институт истории, археологии и этнографии Дагестанского научного центра Российской академии наук. Ф. 3. Оп. 3. Д. 671. Л. 89; Лугуев С. А., Магомедов Д. М. Бежтинцы. С. 112; Курбанов К. Э. Брак и свадебные обряды. С. 132.

364

Курбанов К. Э. Брак и свадебные обряды. С. 132.

365

См.: Алигаджиева З. А. Формы заключения брака. С. 280.

366

Семейные адаты народов Дагестана.

367

См.: Карпов Ю. Ю. Женское пространство. С. 73.

368

Дневник полковника Руновского. С. 1398.

369

Там же.

370

Там же.

371

Там же.

372

Гарданов В. К. Общественный быт адыгских народов (XVIII – первая половина XIX в.). М., 1967; Анчабадзе Ю. Д. Социально-политические трансформации в адыгском ауле: 1920‑х гг: гендерный аспект // Женщина в российском обществе. 2011. № 3. С. 61–67; Магометов А. Х. Культура и быт осетинского народа: Историко-этнографическое исследование. Орджоникидзе, 1968; Смирнова Я. С. Семья и семейный быт.

373

Анчабадзе Ю. Д. Социально-политические трансформации. С. 63.

374

Алиханов-Аварский М. В горах Дагестана. С. 65; Руновский А. Кодекс Шамиля. Военный сборник. 1862. С. 386.

375

Шамиль и Чечня // Военный сборник. № 9. 1859.

376

Дубровин Н. Ф. История войны и владычества русских на Кавказе. С. 476.

377

Там же.

378

Там же.

379

Там же.

380

Дагестанские пословицы и поговорки.

381

Мухаммед Тагир аль-Карахи. Три имама. С. 26.

382

Маршаев Р., Бутаев Б. История лакцев. Махачкала: Ред.-изд. отдел Госкомиздата ДССР, 1991.

383

Магомедов Р. М. По аулам Дагестана. Махачкала: Дагучпедгиз, 1979. С. 71.

384

Там же.

385

Там же.

386

Петухов П. С. Очерк Кайтагско-Табасаранского округа (в Южном Дагестане) // Кавказ. 1867. № 13.

387

Там же.

388

Там же.

389

Шиллинг Е. М. Кубачинцы и их культура. М.; Л., 1949. С. 189.

390

Каранаилов О. Бытовые адаты и песня аварцев // Рукописный фонд Института истории, археологии и этнографии ДНЦ РАН. Ф. 9. Оп. 1. Д. 99. С. 9–10.

391

ЦГА РД. Ф. 133. Оп. 3. Д. 1. Л. 9.

392

Омаров А. Как живут лаки. С. 10, 11; Семенов Н. С. Туземцы Северо-Восточного Кавказа. С. 345–346; Пржецлавский П. Г. Нравы и обычаи в Дагестане // Вестник Европы. 1860. № 4. С. 271.

393

Семенов Н. С. Туземцы Северо-Восточного Кавказа.

394

Гимбатова М. Б. Мужчина и женщина в традиционной культуре тюркоязычных народов Дагестана (XIX – начало XX в.). Махачкала, 2014. С. 173.

395

Пржецлавский П. Г. Нравы и обычаи в Дагестане. С. 271.

396

Там же.

397

Там же.

398

Омаров А. Как живут лаки. С. 10–16.

399

Булатова А. Г. Традиционные праздники и обряды народов Горного Дагестана в XIX – начале XX в. Л., 1988. С. 89.

400

Алиханов-Аварский М. Выбор мужа дагестанской девушкой // Кавказ. 1896.

401

Там же.

402

Там же.

403

Там же.

404

Ковалевский М. М. Закон и обычай на Кавказе. С. 18.

405

Шиллинг Е. М. Кубачинцы и их культура. М.; Л., 1949. С. 110–111.

406

Там же.

407

Там же.

408

Там же.

409

Там же.

410

Булатова А. Г. Зимние игры и развлечения в традиционном общественном быту народов Горного Дагестана // Вопросы общественного быта народов Дагестана в XIX – начале XX в. Махачкала, 1987. С. 64–66; Она же. Традиционные праздники и обряды народов горного Дагестана в XIX – начале XX в. Л., 1988. С. 108–110; Гаджиева С. Ш. Семья и брак у народов Дагестана. С. 153–155; Захаров А. Домашний и социальный быт женщин закавказских татар. С. 152.

411

Захаров А. Домашний и социальный быт женщин закавказских татар. С. 152.

412

Гаджиева С. Ш. Семья и брак у народов Дагестана. С. 159.

413

Мухаммед Тагир. Три имама. С. 22.

414

Там же.

415

Там же.

416

Там же.

417

Там же. С. 23.

418

Там же.

419

Там же.

420

Там же.

421

Там же.

422

Там же.

423

Там же. С. 350.

424

Там же.

425

Там же.

426

Адаты бывшего Тиндальского общества // Памятники обычного права Дагестана. XVII–XIX вв. Архивные материалы / Сост., предисл. и примеч. Х.‑М. Хашаева. М., 1965. C. 122.

427

Гаджи-Али. Сказание очевидца о Шамиле. С. 36.

428

Там же. С. 24.

429

Дневник полковника Руновского. С. 1418.

430

Там же.

431

Там же.

432

Там же.

433

Гаммер М. Шамиль. С. 315–316.

434

Дневник полковника Руновского. С. 1418.

435

Там же.

436

Там же.

437

Там же.

438

Мухаммед Тагир. Три имама. С. 14.

439

Там же.

440

Там же.

441

См.: Хожаев Д. Чеченцы в Русско-Кавказской войне. С. 88.

442

Там же.

443

Абдурахман из Газикумуха. Книга воспоминаний. 1997. С. 33.

444

Там же.

445

Там же.

446

Чичагова М. Н. Шамиль на Кавказе и в России. С. 45.

447

Там же.

448

См.: Хроника Мухаммеда Тахира аль-Карахи о дагестанских войнах в период Шамиля. М., 1941. С. 59–61; Гаджи-Али. Сказание очевидца о Шамиле. С. 36; Покровский М. Н. Дипломатия и войны. С. 225; Дубровин Н. Ф. История войны и владычества русских на Кавказе. Т. I. С. 479.

449

Мухаммед Тагир аль-Карахи. Три имама. С. 21.

450

Сефербеков Р. И., Шигабудинов Д. М. Мифологические персонажи традиционных верований аварцев-хунзахцев. Махачкала, 2006. С. 69–72; Дибиров М. А. Традиционные обряды и обычаи в современной гидатлинской свадьбе // Брак и свадебные обычаи народов современного Дагестана. Махачкала, 1988. С. 125–127.

451

Сефербеков Р. И., Шигабудинов Д. М. Мифологические персонажи. С. 69–72.

452

Алигаджиева З. А., Сефербеков Р. И. К характеристике некоторых мифологических персонажей аварцев-андалальцев // Вестник Дагестанского научного центра. Махачкала. 2004. № 19. С. 105–106.

453

Там же.

454

См.: Сефербеков Р. И. Пантеон языческих божеств народов Дагестана (типология, характеристика, персонификация). Махачкала, 2009. С. 245.

455

Анчабадзе Ю. Д. Социально-политические трансформации. С. 66.

456

Там же.

457

Покровский М. Н. Дипломатия и войны. С. 225.

458

См.: Пржецлавский П. Г. Дагестан, его нравы и обычаи.

459

Там же.

460

Дубровин Н. Ф. История войны и владычества русских на Кавказе. С. 433.

461

Там же.

462

Львов Н. Домашняя и семейная жизнь дагестанских горцев. Тифлис, 1870. С. 20.

463

Там же.

464

Там же.

465

Там же.

466

Стихи, отрава и зашитый рот. Режим доступа: https://tushisvet.livejournal.com/95775.html.

467

ЦГА РД. Ф. 21. Оп. 4. Д. 6. № 2605.

468

Пржецлавский П. Г. Дагестан, его нравы и обычаи.

469

Там же.

470

Там же.

471

Там же.

472

Там же.

473

Габиев С. И. Лаки. С. 84.

474

Там же.

475

Там же.

476

Там же.

477

Там же.

478

Там же.

479

Там же.

480

Щербинин П. П. Военный фактор. С. 51–52.

481

Казиев Ш. М., Карпеев И. В. Повседневная жизнь горцев Северного Кавказа в XIX веке. М., 2003. С. 27.

482

Далгат Б. К. Материалы по обычному праву даргинцев.

483

Памятники обычного права Дагестана XVII–XIX вв.: Архивные материалы / Сост., предисл. и примеч. Х.‑М. Хашаева. М., 1965. С. 209.

484

Рагимова Б. Р. Женщина в традиционном дагестанском обществе. С. 69.

485

Гаджиева М. И., Омаршаев А. О. Семья народов Дагестана. С. 100.

486

Дубровин Н. Ф. История войны и владычества русских на Кавказе. С. 491; Берже А. П. Чечня и чеченцы. С. 21; Магомедов Р. М. Борьба горцев. С. 107; 100 писем Шамиля. С. 124.

487

Даниялов Г.‑А. Д. Имам Шамиль. С. 67.

488

Магомедов Р. М. Борьба горцев. С. 107.

489

100 писем Шамиля. С. 123.

490

Там же.

491

Там же.

492

Там же. С. 124.

493

Лугуев С. А., Магомедов Д. М. Бежтинцы. С. 112.

494

Щербинин П. П. Военный фактор. С. 60.

495

Акты Кавказской археографической комиссии. Т. VIII. С. 29–30.

496

Там же. С. 30.

497

Там же.

498

Там же.

499

Акты Кавказской археографической комиссии. Т. VI. Ч. II. С. 11.

500

Там же.

501

Там же.

502

РГИА. Ф. 1268. Оп. 2. Д. 166-а. Л. 2.

503

Там же.

504

Там же.

505

Там же. Л. 3.

506

Там же.

507

Там же. Л. 5.

508

Там же. Л. 6.

509

Там же.

510

Там же. Л. 41.

511

Там же.

512

Там же. Л. 43.

513

Там же. Л. 9.

514

Там же. Л. 4.

515

Там же. Л. 6.

516

Там же.

517

Габиев С. Лаки. С. 81.

518

Там же. С. 86.

519

Там же. С. 87.

520

Там же.

521

Акты Кавказской археографической комиссии. Т. XII. С. 429.

522

Там же.

523

Там же.

524

РГИА. Ф. 1268. Оп. 9. Д. 342. Л. 3–4.

525

Там же.

526

Там же.

527

Дондуков-Корсаков А. М. Мои воспоминания. 1845–1846 гг. // Осада Кавказа. СПб., 2000. С. 430.

528

Там же.

529

Там же.

530

Там же.

531

Там же.

532

Там же.

533

Каспари А. А. Покоренный Кавказ. СПб., 1904. С. 407.

534

РГИА. Ф. 1268. Оп. 7. Д. 279. Л. 2.

535

Там же. Л. 2.

536

Там же.

537

Там же. Л. 1–10.

538

Там же. Л. 3.

539

Там же.

540

Там же. Л. 8.

541

Там же. Л. 4.

542

Там же. Оп. 5. Д. 412.

543

Там же. Д. 482.

544

Там же. Оп. 9. Д. 135.

545

Там же. Л. 6.

546

РГВИА. Ф. 400. Оп. 3. Л. 7.

547

Дондуков-Корсаков А. М. Мои воспоминания. С. 430.

548

Там же.

549

Там же.

550

Там же. С. 428.

551

Там же. С. 430.

552

РГИА. Ф. 1268. Оп. 18. Д. 126. Л. 1–15.

553

Там же. Л. 6–7.

554

Там же.

555

Там же.

556

Там же. Л. 7.

557

Там же. Л. 7–8.

558

Там же. Л. 3–4.

559

Там же. Д. 62. Л. 1–10.

560

Там же. Л. 7.

561

Там же.

562

Там же.

563

Там же. Л. 8.

564

Там же.

565

Там же.

566

Там же. Оп. 1. Д. 602. Л. 1–16.

567

Там же. Д. 845. Л. 6.

568

Там же. Оп. 9. Д. 123. Л. 4.

569

Там же. Оп. 6. Д. 254. Л. 5.

570

Там же.

571

Там же. Д. 395. Л. 1–6.

572

Там же. Оп. 9. Д. 305. Л. 9.

573

Там же. Л. 10–11.

574

Козубский Е. И. История города Дербента. С. 144.

575

См.: Там же.

576

См.: Там же.

1

Фадеев Р. А. Кавказская война. С. 34.

2

См.: Там же.

3

Баддели Дж. Завоевание Кавказа русскими. С. 181; Фадеев Р. А. Кавказская война. Богуславский Л. А. История Апшеронского полка; Милютин Д. А. Описание военных событий; Каспари А. А. Покоренный Кавказ; Романовский Д. И. Кавказ и Кавказская война; Волконский Н. А. Окончательное покорение Восточного Кавказа: Кавказский сборник. Тифлис, 1879.

4

См.: Сенявская Е. С. Человек на войне. С. 11.

5

Там же.

6

Там же. С. 24.

7

Косвен М. О. Амазонки: История легенды // Советская этнография. 1947. № 2, 3; Магомедов Р. М. По аулам Дагестана. С. 31–32; Карпов Ю. Ю. Женское пространство. С. 61; Шиллинг Е. М. Кубачинцы и их культура. С. 110–111.

8

Марковин В. И. Культовая пластика. С. 75.

9

Там же.

10

Косвен М. О. Амазонки. С. 34–36.

11

Шиллинг Е. М. Кубачинцы и их культура. С. 110–111.

12

Карпов Ю. Ю. Женское пространство. С. 58–62.

13

Халидова М. Р. Мифологический и исторический эпос народов Дагестана. Махачкала, 1992. С. 209.

14

См.: Гаджиев В. Г. Разгром Надиршаха в Дагестане. Махачкала, 1996. С. 252–253; Тамай А. И. К вопросу о провале Дагестанской кампании шаха Надира (1741–1743 гг.) // Ученые записки ИИЯЛ ДагФАН СССР. 1958. Т. 5. С. 120.

15

Сотавов Н. А. Крах «Грозы Вселенной» в Дагестане. Махачкала, 2013. С. 215.

16

Там же. С. 243.

17

Сенявская Е. С. Человек на войне. С. 77.

18

Гугова М. Х., Текуева М. А. Женщина и война: проблема повседневного существования и ментальных изменений (историография, задачи и методологические подходы) // Вестник Дагестанского научного центра. 2012. № 46. С. 77.

19

Чичагова М. Н. Шамиль на Кавказе. С. 160; Богуславский Л. А. История Апшеронского полка. С. 507; Хожаев Д. Чеченцы в Русско-Кавказской войне. С. 55.

20

См.: Милютин Д. А. Описание военных событий. С. 47; Каспари А. А. Покоренный Кавказ. С. 407; Баддели Дж. Завоевание Кавказа русскими. С. 7.

21

Там же.

22

Фадеев Р. А. Кавказская война. С. 34.

23

Там же.

24

Баддели Дж. Завоевание Кавказа русскими. С. 169.

25

Там же.

26

Там же.

27

Фадеев Р. А. Кавказская война. С. 34.

28

Акты Кавказской археографической комиссии. Т. VIII. С. 541.

29

Там же.

30

Там же.

31

Там же.

32

Там же.

33

Романовский Д. И. Кавказ и Кавказская война. С. 236.

34

Там же.

35

Баддели Дж. Завоевание Кавказа русскими. С. 7–8.

36

Богуславский Л. А. История Апшеронского полка. С. 507.

37

Там же.

38

Там же.

39

Там же.

40

Акты Кавказской археографической комиссии. Тифлис, 1884. Т. IX. С. 4.

41

РГВИА. Ф. 846. Оп. 16. Д. 6361 (Ч. 1). Л. 234.

42

Там же.

43

Милютин Д. А. Описание военных событий. С. 47.

44

Там же.

45

Там же. С. 57.

46

Там же. С. 62.

47

Там же. С. 65.

48

Костенецкий Я. И. Записки об Аварской экспедиции.

49

Там же.

50

Цит. по: Даниялов Г.‑А. Д. Имам Шамиль. С. 32–33.

51

Там же. С. 33.

52

Баддели Дж. Завоевание Кавказа русскими. С. 117.

53

Там же. С. 119.

54

Там же.

55

Кровяков Н. Шамиль: Исторические очерки. М., 1989. С. 31.

56

Там же.

57

См: Акты Кавказской археографической комиссии. Т. IX. C. 334.

58

Там же.

59

Там же.

60

Милютин Д. А. Описание военных событий. С. 117–119.

61

Там же.

62

Баддели Дж. Завоевание Кавказа русскими. С. 131.

63

Там же. С. 132.

64

Там же.

65

Там же.

66

См.: Мухаммед Тагир аль-Карахи. Три имама. С. 41.

67

Там же.

68

Там же. С. 42.

69

Там же.

70

Гаджи-Али. Сказание очевидца о Шамиле. С. 23.

71

Там же.

72

Гамзатов Р. Г. Сказание об Ахульго.

73

См.: Баддели Дж. Завоевание Кавказа русскими. С. 163.

74

См.: Там же. С. 164.

75

Там же.

76

Покровский М. Н. Дипломатия и войны царской России. С. 226.

77

Там же. С. 227.

78

Каспари А. А. Покоренный Кавказ. С. 407; Хожаев Д. Чеченцы в Русско-Кавказской войне. С. 94.

79

Каспари А. А. Покоренный Кавказ. С. 489–490.

80

Гаджи-Али. Сказание очевидца о Шамиле. С. 59.

81

Абдурахман из Газикумуха. Книга воспоминаний. С. 50.

82

Дневник полковника Руновского. С. 271.

83

Гаджи-Али. Сказание очевидца о Шамиле. С. 63.

84

Там же. С. 66.

85

Там же. С. 69.

86

Абдурахман из Газикумуха. Книга воспоминаний. С. 112; Алиханов-Аварский М. В горах Дагестана.

87

Абдурахман из Газикумуха. Книга воспоминаний. С. 164.

88

Там же. С. 164–165.

89

См.: Баддели Дж. Завоевание Кавказа русскими. С. 181.

90

Богуславский Л. А. История Апшеронского полка. С. 310–311.

91

Волконский Н. А. Окончательное покорение. С. 415–419.

92

Шульгин С. Н. Из дагестанских преданий о Шамиле. С. 14; Гаджиев Б. И. Царские и шамилевские крепости в Дагестане. Махачкала, 2006. 244.

93

См.: Гаджиев Б. И. Царские и шамилевские крепости. С. 244.

94

Там же. С. 245.

95

Стреллок Н. Н. Из дневника старого кавказца // Военный сборник. 1870. № 11. С. 286.

96

Там же. С. 286.

97

Тахнаева П. И. Письмо шейха Саййда Джамалудина ал-Хусайни ал-Газикумуки ал-Дагистани имаму Шамилю: неизвестная страница переговоров о мире на Гунибе в августе 1859 года // Исламские исследования. 2018. № 11 (3). С. 497.

98

Там же. С. 486.

99

Там же.

100

Блиев М. М., Дегоев В. В. Кавказская война. С. 546–547.

101

Эсадзе С. С. Штурм Гуниба и пленение Шамиля: Исторический очерк Кавказско-горской войны в Чечне и Дагестане. Тифлис, 1909. С. 201.

102

Там же. С. 201.

103

См.: Баддели Дж. Завоевание Кавказа русскими. С. 181.

104

Там же.

105

Бланч Л. Сабли рая. С. 87.

106

См.: Баддели Дж. Завоевание Кавказа русскими. С. 169.

107

Там же.

108

Там же.

109

Там же.

110

Дубровин Н. Ф. История войны и владычества. С. 615.

111

Мухаммед Тагир аль-Карахи. Три имама. С. 26.

112

Там же. С. 37.

113

Чичагова М. Н. Шамиль на Кавказе и в России. С. 58.

114

Шульгин С. Н. Из дагестанских преданий о Шамиле. С. 14.

115

Там же.

116

Там же.

117

Там же.

118

Там же.

119

Бланч Л. Сабли рая. С. 99.

120

Баддели Дж. Завоевание Кавказа русскими. С. 101.

121

Там же.

122

Там же. Чичагова М. Шамиль на Кавказе и в России. С. 58.

123

Там же.

124

Хожаев Д. Чеченцы в Русско-Кавказской войне. С. 36.

125

Там же. С. 63.

126

Там же. С. 69.

127

Записки А. П. Ермолова. 1798–1826 гг. М., 1991. С. 192–193.

128

Там же.

129

Там же.

130

Три года на Кавказе (1837–1839) // Кавказский сборник. 1885. Т. 9.

131

Там же.

132

Там же.

133

Кровяков Н. Очерк из истории борьбы народов Кавказа. С. 69.

134

Богуславский Л. А. История Апшеронского полка. С. 89.

135

Гаджиев Б. И. Царские и шамилевские крепости. С. 93.

136

Очерки истории города Темир-хана-Шуры учителя Темир-хан-Шуринского реального училища Е. Козубского // Сборник материалов для описания местностей и племен Кавказа. 1894. Вып. 19. С. 21.

137

Гаджиев Б. И. Царские и шамилевские крепости. С. 49–50; Баддели Дж. Завоевание Кавказа русскими. С. 165–166.

138

Мухаммед Тагир аль-Карахи. Три имама. С. 92.

139

Гасанов М. Р. Табасаран в период борьбы горцев в 20–50‑х гг. XIX в. против царизма. Махачкала, 1997. С. 20.

140

Баддели Дж. Завоевание Кавказа русскими. С. 166.

141

Там же.

142

Дубровин Н. Ф. Обзор войн России. С. 267.

143

Гаджиев Б. И. Царские и шамилевские крепости. С. 50.

144

РГИА. Ф. 1268. Оп. 7. Д. 279. Л. 2.

145

Акты Кавказской археографической комиссии. Т. IX. С. 392; Геничутлинский Х. Историко-биографические и исторические очерки. Махачкала, 1992. С. 97.

146

Кровяков Н. Очерк из истории борьбы. С. 69.

147

Там же.

148

Пушкарева Н. Л. Вклад женщин в российскую культурно-историческую традицию и преемственность поколений // Модернизация общего и профессионального образования: теория и технология воспитания патриотизма: Материалы Первых межрегиональных пед. чтений им. Н. М. Конжиева 19–20 ноября 2013 г. Петрозаводск, 2014. С. 72.

149

Алкадари Г. Э. Асари-Дагестан. Махачкала, 2009. С. 97.

150

Бакиханов А. К. Гюлистан-и Ирам. Баку, 1991. С. 160.

151

См.: Серебров А. Г. Историко-этнографическое описание Дагестана. 1796 // История, география и этнография Дагестана. 1958. С. 183.

152

Там же.

153

Бутков П. Г. Материалы для новой истории Кавказа с 1722 по 1803 год. СПб., 1869. Ч. II. С. 369.

154

Алкадари Г. Э. Асари-Дагестан. С. 118–119.

155

Там же.

156

Там же.

157

Алкадари Г. Э. Асари-Дагестан. С. 88; Серебров А. Г. Историко-этнографическое описание Дагестана. 1796. С. 187; Хашаев Х.‑М. Общественный строй Дагестана. С. 243; РГВИА. Ф. 846. Д. 18474. Л. 88–105.

158

Потто В. А. Кавказская война в отдельных очерках, эпизодах, легендах и биографиях. Т. 2. С. 133.

159

Там же.

160

Там же.

161

Акты Кавказской археографической комиссии. Т. VI. Ч. II. С. 19.

162

Алиханов М. В горах Дагестана: Путевые впечатления и рассказы горцев / Сост. и комм. Р. Иванова. Махачкала, 2005. С. 159.

163

Там же.

164

См.: Записка о сношениях с аварскими ханами. С. 353.

165

Там же. С. 353.

166

Там же.

167

Акты Кавказской археографической комиссии. Т. VI. Ч. II. С. 11.

168

Там же. С. 66.

169

Там же.

170

Там же.

171

Баддели Дж. Завоевание Кавказа русскими. С. 101.

172

Скалон Ф. П. Сведения об Аварском ханстве. 1829. С. 276.

173

Баддели Дж. Завоевание Кавказа русскими. С. 101.

174

Там же.

175

Потто В. А. Кавказская война в отдельных очерках, эпизодах, легендах и биографиях. Т. 5. Время Паскевича, или Бунт Чечни. СПб., 1899. С. 11.

176

Белова А. В. Повседневная жизнь русской провинциальной дворянки конца XVIII – первой половины XIX века как проблема исследования // Женщина в российском обществе. 2004. № 1/2 (30–31). С. 73.

177

Акты Кавказской археографической комиссии. Т. VII. С. 521.

178

Там же. С. 520–521.

179

Волконский Н. А. Война на Восточном Кавказе с 1824 по 1834 г. в связи с мюридизмом // Кавказский сборник. Т. X. Тифлис, 1886. С. 124.

180

Баддели Дж. Завоевание Кавказа русскими. С. 102.

181

Акты Кавказской археографической комиссии. Т. VIII. С. 543.

182

Там же. С. 570.

183

Там же.

184

Там же.

185

Там же.

186

Там же.

187

Там же.

188

Там же. С. 575, 582.

189

См.: Покровский М. Н. Дипломатия и войны. С. 211; Баддели Дж. Завоевание Кавказа русскими. С. 112.

190

ЦГА РД. Ф. 126. Оп. 1. Д. 21-а. Л. 17.

191

Движение горцев Северного Кавказа в 20–50‑х гг. XIX века. Махачкала, 1959.

192

Там же.

193

Там же.

194

Там же.

195

Там же.

196

Там же.

197

РГИА. Ф. 1268. Оп. 2. Д. 166-а. Л. 3.

198

Там же. Л. 1–6.

199

Там же.

200

Там же.

201

Там же.

202

Там же.

203

Мехтулинские ханы // Сборник сведений о кавказских горцах. Тифлис, 1869. Вып. II. С. 8.

204

Казикумухские и куюринские ханы // Там же. С. 29–30.

205

Там же.

206

Там же.

207

Там же. С. 32.

208

Габиев С. Лаки. С. 70.

209

Казикумухские и куюринские ханы. С. 32–33.

210

Габиев С. Лаки. С. 71.

211

Казикумухские и куюринские ханы. С. 32–33.

212

Там же.

213

Там же. С. 71.

214

Габиев С. Лаки. С. 74.

215

Там же. С. 81.

216

Там же. С. 76.

217

Казикумухские и куюринские ханы. С. 39.

218

Габиев С. Лаки. С. 87.

219

Там же.

220

Там же.

221

Баддели Дж. Завоевание Кавказа русскими. С. 143–144; Дубровин Н. Ф. История войны и владычества русских на Кавказе. С. 404–405.

222

Там же. С. 143–144.

223

Там же. С. 144.

224

Там же.

225

Там же.

226

Там же.

227

Там же.

228

Там же.

229

Там же.

230

Акты Кавказской археографической комиссии. Тифлис, 1888. Т. XI. С. 63.

231

Там же. С. 63–64.

232

Там же.

233

Чичагова М. Н. Шамиль на Кавказе и в России. С. 148.

234

Керимат, невестка Шамиля.

235

Белова А. В. Дискурсы «женского письма» в русской дворянской повседневности конца XVIII – первой половины XIX в. // Патриотизм и гражданственность в повседневной жизни российского общества (XVIII–XXI вв.): Материалы междунар. науч. конф. СПб., 2013. С. 67.

236

Керимат, невестка Шамиля.

237

Там же.

238

Там же.

239

Там же.

240

Там же.

241

Там же.

242

Там же.

243

Князь Меликов генералу Фелинсону 25 октября 1860. Дело канцелярии начальника Дагестанской области. II отделение. 1860. № 239.

244

Там же.

245

Там же.

246

Керимат, невестка Шамиля.

247

Там же.

248

Князь Меликов генералу Фелинсону 25 октября 1860.

249

Там же.

250

См.: Дневник полковника Руновского. С. 1414, 1424, 1434, 1449–1450; Пржецлавский П. Г. Шамиль в Калуге. С. 256; Чичагова М. Н. Шамиль на Кавказе и в России. С. 147.

251

Чичагова М. Н. Шамиль на Кавказе и в России. С. 147.

252

Там же.

253

Сенявская Е. С. Человек на войне. С. 24

254

Lazarus R., Folkman S. Stress.

255

Цит. по: Фадеев Р. А. Кавказская война. С. 34.

256

Акты Кавказской археографической комиссии. Т. IX. C. 334.

257

Holahan C. J., Moos R. H. Personal and contextual determinants of coping strategies // Journal of Personality and Social Psychology. 1987. Vol. 52. № 5. Р. 294.

258

Heim E. Coping und adaptivitat: gift es geeignetes oder undeeion-etes coping? // Psychother. Psychosomatik Medizinische Psychol. 1988. Vol. 1. Р. 11.

259

Богуславский Л. А. История Апшеронского полка. С. 507.

260

Пушкарева Н. Л. Материнство как социобиологическое явление: Психология, философия, история // Запад – Восток: Научно-практический ежегодник. 2014. С. 117.

261

Цит. по: Даниялов Г.‑А. Д. Имам Шамиль. С. 32–33.

262

Там же. С. 33.

263

Там же.

264

Акты Кавказской археографической комиссии. Т. IX. C. 334.

265

Милютин Д. А. Описание военных событий. С. 118–119.

266

Там же.

267

Акты Кавказской археографической комиссии. Т. VIII. С. 541; Баддели Дж. Завоевание Кавказа русскими. С. 117, 132.

268

Щербинин П. П. Военный фактор. С. 35.

269

Ячменихин В. К. Институт военных кантонистов в структуре русской армии // Вестник Московского университета. 2000. Сер. 8. История. № 1. С. 37.

270

Щербинин П. П. Военный фактор. С. 35.

271

Полное собрание законов Российской империи. 1848. Т. XI. № 20929.

272

Там же.

273

Там же.

274

Акты Кавказской археографической комиссии. Т. X. С. 566.

275

Каширин В. Б., Муханов В. М. Заложник двух владык. С. 66.

276

Ермолов А. П. Записки. 1818–1825 // Осада Кавказа. Воспоминания участников Кавказской войны XIX века. СПб., 2000. С. 16, 27.

277

См: Торопицын И. В. Институт аманатства во внутренней и внешней политике России в XVII–XVIII вв. // Кавказский сборник. 2007. Т. 4 (36). С. 78.

278

ЦГА РД. Ф. 379. 4. Оп. 1. Д. 291. Л. 39 и об.

279

Там же. Д. 291. Л. 55.

280

Каширин В. Б., Муханов В. М. Заложник двух владык. С. 73.

281

ЦГА РД. Ф. 379. 4. Оп. 1. Д. 291. Л. 55.

282

Там же.

283

Там же.

284

Потто В. А. Кавказская война в отдельных очерках. С. 47.

285

Акты Кавказской археографической комиссии. Т. VI. Ч. II. С. 29.

286

Там же.

287

Там же.

288

Там же. С. 39.

289

Полное собрание законов Российской империи. Т. XI. 1837. № 9130.

290

ЦГА РД. Ф. 379. Оп. 4. Д. 539. Л. 24–26.

291

Там же.

292

Там же.

293

Там же.

294

Ислам в Российской империи (законодательные акты, статистика) / Сост. Д. Ю. Арапова. М., 2001. С. 111.

295

См.: Акты Кавказской археографической комиссии. Т. VIII. С. 651.

296

Акты Кавказской археографической комиссии. Т. VI. Ч. II. С. 39.

297

Там же.

298

Акты Кавказской археографической комиссии. Т. VIII. С. 651.

299

Там же.

300

Там же.

301

Там же.

302

Там же.

303

РГВИА Ф. 13454. Д. 6361. Л. 7–8.

304

Там же.

305

См.: Там же. Л. 24.

306

Ибрагимова М. И. Имам Шамиль. С. 208.

307

Фадеев Р. А. Кавказская война. С. 21.

308

Прушановский К. И. Выписка из путевого журнала Генерального штаба штабс-капитана Прушановского // Кавказский сборник. 1902. Т. 23. С. 14.

309

Баддели Дж. Завоевание Кавказа русскими. С. 112.

310

Хроника Мухаммеда-Тахира аль-Карахи о дагестанских войнах в период Шамиля. М., 1941. С. 67.

311

Там же.

312

Там же.

313

См: Торопицын И. В. Институт аманатства. С. 78.

314

Акты Кавказской археографической комиссии. Т. VI. Ч. II. С. 11.

315

Там же.

316

РГИА. Ф. 1268. Оп. 2. Д. 166-а. Л. 41.

317

Там же. Л. 42.

318

Там же. Л. 9.

319

Письмо мехтулинской ханши Нох-бике генералу М. З. Аргутинскому-Долгорукову (1850 г.). Режим доступа: http://kumukia.ru/?id=1094.

320

Там же.

321

Там же.

322

Акты Кавказской археографической комиссии. Т. XI. С. 63.

323

Там же.

324

См.: Бларамберг И. Ф. Историческое, топографическое, статистическое, этнографическое и военное описание Кавказа. М., 2010. С. 19, 175.

325

Щербина Ф. А. История Кубанского казачьего войска: В 2 т. Екатеринодар, 1913. Т. 2. С. 517.

326

Иноземцева Е. И. Институт рабства. С. 154.

327

Там же.

328

См.: Гордин Я. А. Кавказ: Земля и кровь. СПб., 2000. С. 87.

329

Там же.

330

Гаммер М. Шамиль. С. 63.

331

Кокиев Г. А. К истории работорговли на Северном Кавказе (исторический набросок) // История Кабардино-Балкарии в трудах Г. А. Кокиева. Нальчик, 2005. С. 45.

332

Иноземцева Е. И. Институт рабства. С. 140.

333

Там же.

334

Там же. С. 141.

335

Там же.

336

Там же.

337

Акты Кавказской археографической комиссии. Тифлис, 1868. Т. II. С. 936.

338

Фадеев Р. А. Кавказская война. С. 24.

339

Там же.

340

Торнау Ф. Ф. Воспоминания кавказского офицера. М., 2000. С. 180.

341

Там же.

342

Там же.

343

Там же. С. 37–38.

344

Хотко С. Х. Очерки истории черкесов. СПб., 2001. С. 248.

345

Иноземцева Е. И. Институт рабства. С. 59–60.

346

Бларамберг И. Ф. Историческое. С. 176.

347

См.: Секретная миссия в Черкесию русского разведчика барона Ф. Ф. Торнау. Нальчик, 1999. С. 211.

348

Матвеев О. В. Враги, союзники, соседи: Этническая картина мира в исторических представлениях кубанских казаков. Краснодар, 2002. С. 63.

349

Акты Кавказской археографической комиссии. Т. X. С. 590–591.

350

Акты Кавказской археографической комиссии. Т. VIII. С. 541.

351

Воспоминания кавказского офицера // Кавказ. 1854. № 17. С. 18.

352

РГВИА. Ф. 13454. Оп. 2. Д. 372. Л. 10.

353

Там же.

354

Там же.

355

Там же. Л. 10–13.

356

Там же. Л. 13.

357

Там же. Л. 14, 21.

358

Там же. Л. 21–22.

359

Там же. Л. 30.

360

Там же. Л. 40–43.

361

Там же.

362

Там же.

363

Хожаев Д. Чеченцы в Русско-Кавказской войне. С. 67.

364

РГВИА. Ф. 13454. Оп. 2. Д. 372. Л. 45.

365

Там же. Л. 45–46.

366

РГВИА. Ф. 14719. Оп. 1. Д. 60. Л. 54.

367

Эпизоды из Кавказской войны // Исторический вестник. 1896. № 6.

368

Там же.

369

См.: Цыбульникова А. А. О некоторых аспектах социальной защиты пленниц-горянок в первой половине XIX века в российской юридической практике // Женщины и женское движение за мир без войн и военных конфликтов (К 70-летию Победы в Великой Отечественной войне): Материалы Восьмой междунар. науч. конф. РАИЖИ и ИЭА РАН, 8–11 октября 2015 года. Старый Оскол, 2015. Т. 1. С. 223.

370

Там же.

371

Чичагова М. Н. Шамиль на Кавказе. С. 104.

372

Там же.

373

Полное собрание законов Российской империи. № 15608.

374

См.: Полное собрание законов Российской империи. Т. XX. 1846.

375

Там же.

376

ГАКК. Ф. 263. Оп. 1. Д. 118. Л. 3–4.

377

Маремкулов А. Н. Инструкции представителей царского самодержавия на Северном Кавказе как нормативные правовые акты (XVIII–XIX) // Отечественные архивы. 2005. № 5. С. 20.

378

Махмудбеков А. Мюридическая секта на Кавказе // Сборник материалов для описания местностей и племен Кавказа. Тифлис, 1898. Вып. 24. Ч. II. С. 22.

379

Волконский С. М. О декабристах: (по семейным воспоминаниям). Пг., 1922. С. 14.

380

Клычников Ю. Ю., Цыбульникова А. А. «Так буйную вольность законы теснят…»: Борьба российской государственности с хищничеством на Северном Кавказе (исторические очерки). Пятигорск, 2011. С. 59–60.

381

Цыбульникова А. А. Судьбы линейных казачек. С. 88.

382

Дубровин Н. Ф. История войны и владычества русских на Кавказе. С. 142–143.

383

Торнау Ф. Ф. Воспоминания кавказского офицера. М.: АИРО-ХХ, 2000. (Репр. воспр.: М., 1864.) С. 179.

384

См.: Цыбульникова А. А. Казачки Кубани в конце XVIII – середине XIX века. С. 122.

385

Там же. С. 124.

386

Там же. С. 125.

387

Там же. С. 125.

388

Зиссерман А. Л. Двадцать пять лет на Кавказе. Ч. II: 1851–1856 гг. СПб., 1879. С. 139.

389

Броневский С. М. Новейшие географические и исторические известия о Кавказе. Нальчик, 1999. С. 168.

390

ЦГА РД. Ф. 379. Оп. 4. Д. 370. Л. 4–13.

391

Цыбульникова А. А. Казачки Кубани в конце XVIII – середине XIX века. С. 95.

392

Дубровин Н. Ф. История войны и владычества русских на Кавказе. С. 542.

393

РГВИА. Ф. 15264. Оп. 1. Д. 79. Л. 5 об.

394

Там же. Д. 81. Л. 12 об. – 13.

395

Там же. Д. 6. Л. 1–2.

396

Вердеревский Е. Плен Шамиля.

397

РГВИА. Ф. 13454. Оп. 2. Д. 356. Л. 2.

398

Там же. Л. 2–3.

399

Там же. Л. 11–12.

400

Гаммер М. Шамиль. Мусульманское сопротивление царизму. С. 343.

401

Очерки терской старины. Побеги к непокорным горцам. Жизнь у Шамиля (1832–1859 гг.) // Русский архив. 1912. № 1. С. 66–79.

402

Там же.

403

Дневник полковника Руновского. С. 1457.

404

Там же.

405

Там же.

406

Там же.

407

Там же.

408

Там же.

409

Там же.

410

Там же.

411

Там же. С. 1458.

412

Там же.

413

РГВИА. Ф. 13454. Оп. 2. Д. 356. Л. 11–12.

414

Там же.

415

Там же. Л. 49.

416

Там же. Л. 14–15.

417

Там же. Л. 45.

418

Дело канцелярии начальника Дагестанской области. 1859. № 177.

419

См.: Бларамберг И. Ф. Историческое. С. 168.

420

Там же.

421

Там же.

422

ГАКК. Ф. 249. Оп. 1. Д. 1335-а. Л. 399.

423

Там же. Оп. 1. Д. 448. Л. 17-б; Д. 1335-а. Л. 339–350.

424

Там же. Оп. 1. Д. 605. Л. 1.

425

Там же. Оп. 1. Д. 1335-а. Л. 337.

426

ЦГА РД. Ф. 120. Оп. 2. Д. 71-а. Л. 1.

427

Акты Кавказской археографической комиссии. Т. VI. С. 45.

428

Акты Кавказской археографической комиссии. Т. X. С. 566.

429

Баддели Дж. Завоевание Кавказа русскими. С. 171.

430

Акты Кавказской археографической комиссии. Т. X. С. 564.

431

Там же.

432

Там же.

433

Баддели Дж. Завоевание Кавказа русскими. С. 171.

434

Там же.

435

Там же.

436

Там же.

437

Там же.

438

Там же.

439

Там же.

440

Там же.

441

Чичагова М. Н. Шамиль на Кавказе. С. 79.

442

Там же.

443

Там же.

444

Вердеревский Е. А. Кавказские пленницы, или Плен у Шамиля. СПб., 1856.

445

Чичагова М. Н. Шамиль на Кавказе. С. 78–80.

446

См.: Там же. С. 81.

447

Там же.

448

См.: Баддели Дж. Завоевание Кавказа русскими. 1720–1860. М.: Центрполиграф, 2011. С. 171.

449

Чичагова М. Н. Шамиль на Кавказе. С. 160.

450

Воспоминания г-жи Дрансе, взятой в плен вместе с княгинями: Варварой Ильиничной, вдовою генерал-майора князя И. Орбелиани, Анной Ильиничной, супругою полковника князя Д. Чавчавдзе, с детьми их и другими, во время вторжения скопищ Шамиля в Кахетию, в 1854 г., изданные в Париже в 1857 году / Пер. с франц. Тифлис, 1858. Режим доступа: https://нэб.рф/catalog/000199_000009_003564135/ (Дата обращения: 12.03.2019).

451

Там же.

452

Там же.

453

Там же.

454

Дубровин Н. Ф. История войны и владычества русских на Кавказе. С. 439.

455

Там же.

456

РГИА. Ф. 1268. Оп. 2. Д. 166-а. Л. 35.

457

Там же.

458

Там же. Л. 36–38.

459

Там же.

460

Там же. Л. 40.

461

РГИА. Ф. 1268. Оп. 2. Д. 166-а.

462

Там же.

463

Там же.

464

Там же.

465

Там же. Л. 39.

466

Там же. Л. 40.

467

Баддели Дж. Завоевание Кавказа русскими. С. 167; Бланч Л. Сабли рая. С. 57.

468

Казиев Ш. М. Имам Шамиль. Режим доступа: https://libking.ru/books/nonf-/nonf-biography/492966-shapi-kaziev-imam-shamil.html.

469

Там же.

470

Баддели Дж. Завоевание Кавказа русскими. С. 167.

471

Там же. С. 172–173.

472

Там же. С. 167.

473

Там же.

474

Там же.

475

Воспоминания г-жи Дрансе.

476

Там же.

477

Дневник полковника Руновского. С. 1416.

478

Там же.

479

Там же.

480

Там же.

481

Там же.

482

Там же.

483

См.: Чичагова М. Н. Шамиль на Кавказе и в России. С. 136.

484

Там же.

485

Там же.

486

Там же.

487

Руновский А. Записки о Шамиле.

488

Там же.

489

Чичагова М. Н. Шамиль на Кавказе. С. 157.

490

Там же.

491

Там же.

492

Там же.

493

Там же.

494

Гордин Я. А. Ничего не утаю, или Мир погибнет, если я остановлюсь. СПб., 2008. С. 110.

495

Лазарян С. С. Особенности межкультурных коммуникаций в ходе Кавказской войны // Вестник СКФУ. 2014. № 3. С. 143.

496

Сержепутовский А. К. Поездка в Нагорный Дагестан // Живая старина. 1917. Вып. 16. С. 6.

497

См.: Бутова Е. Станица Бороздинская // Сборник материалов для описания местностей и племен Кавказа. Тифлис, 1889. № 7. С. 24.

498

Абельдяев Н. М. Заметки о домашнем быте дагестанских горцев. «Кавказ». 1857. № 50–51; Васильев А. Г. Кази-кумухцы // Этнографическое обозрение. 1899. № 3. С. 68; Марков Е. Очерки Кавказа. Картины кавказской жизни, природы и истории. СПб., 1904. С. 567; Алибеков М. Адаты кумыков. Махачкала, 1927. С. 27; Гаджиева С. Ш. Кумыки. С. 291; Османов М.‑З. О. Материальная культура даргинцев.

499

Кавказский сборник. 1879. № 3. С. 196.

500

Там же.

501

Ган К. Ф. Путешествие в Кахетию и Дагестан. С. 7677.

502

Там же.

503

Там же.

504

См.: Гимбатова М. Б. Мужчина и женщина в традиционной культуре. С. 221.

505

Воронов Н. И. Из путешествия по Дагестану. С. 1–14.

506

Там же.

507

Там же.

508

Там же.

509

Заседателева Л. Б. Культура и быт русского и украинского населения Северного Кавказа в конце XVI – XIX в. // Кавказский этнографический сборник. 1984. Т. 8. С. 59.

510

См.: Толстой Л. Н. Казаки. Кавказская повесть 1853 года // Толстой Л. Н. Собр. соч.: В 20 т. М., 1961. Т. 3. С. 38.

511

Там же. С. 99.

512

Бутова Е. Станица Бороздинская Терской области // Сборник материалов для описания местностей и племен Кавказа. 1889. Вып. 7. С. 11.

513

Там же.

514

Там же.

515

Там же. С. 58.

516

Невская Т. А. Интеграция культуры жизнеобеспечения славян, горцев и кочевников Северного Кавказа в XIX – начале ХХ в. // Казачество и народы России: пути сотрудничества и служба России: Материалы заочной науч.-практ. конф. Краснодар, 2008. С. 184–185.

517

Ольшевский М. Я. Кавказ с 1841 по 1866 год. С. 295.

518

Там же. С. 294.

519

Блиев М. М., Дегоев В. В. Кавказская война. С. 496.

520

Мутиева О. С. Роль женщины-казачки в жизни населения Нижнего Терека в XIX – начале XX в. Махачкала, 2015.

521

Там же. С. 289.

522

Цыбульникова А. А. Казачки Кубани. С. 131.

523

Там же.

524

См.: Дегоев В. В. Кавказ в структуре российской государственности: наследие истории и вызовы современности // Вестник Института цивилизации. 1999. Вып. 2. С. 129.

525

Бенкендорф К. К. Воспоминания. 1845 // Осада Кавказа. СПб., 2000. С. 358.

526

Там же.

527

См.: Гаджиев Б. И. Темир-Хан-Шура. Махачкала, 2014. С. 148.

528

Там же. С. 149.

529

Там же.

530

Там же.

531

Там же.

532

Там же.

533

Потто В. А. Кавказская война. С. 22.

534

Там же.

535

Там же.

536

Там же.

537

Баддели Дж. Завоевание Кавказа русскими. С. 120.

538

Дубровин Н. Ф. История войны и владычества русских на Кавказе. С. 376.

539

Потто В. А. Кавказская война. С. 136–137.

540

Там же.

541

Глиноецкий Н. П. Поездка в Дагестан. С. 69–70.

542

Там же. С. 73.

543

Там же. С. 74.

544

Там же.

545

Гаджиева С. Ш. Семья и брак. С. 150; Пржецлавский П. Г. Нравы и обычаи в Дагестане. С. 290.

546

См.: Пржецлавский П. Г. Нравы и обычаи в Дагестане. С. 290.

547

Там же.

548

РГВИА. Ф. 14719. Оп. 1. Д. 60. Л. 54.

549

Полное собрание законов Российской империи. 1843. Т. XVII. Ст. 15608, 16070.

550

Дневник полковника Руновского. С. 1398.

551

Там же.

552

Дубровин Н. Ф. История войны и владычества русских на Кавказе. С. 550.

553

Дневник полковника Руновского. С. 1398.

554

Там же.

555

Там же.

556

Там же.

557

Лиль-Адам В. В. Две недели в Даргинском округе. С. 31.

558

Алиев Б. Г., Ахмедов Ш. М., Умаханов М.‑С. К. Из истории средневекового Дагестана. Махачкала, 1970. С. 81.

559

Феодальные отношения в Дагестане. С. 87–88.

560

Гаджиева С. Ш. Семья и брак у народов Дагестана. С. 178.

561

Дегоев В. В. Имам Шамиль. С. 136.

562

Дубровин Н. Ф. История войны и владычества русских на Кавказе. С. 198.

563

Дневник полковника Руновского. С. 1411.

564

Там же.

565

Там же.

566

Там же.

567

Алимова Б. М. Брак и свадебные обычаи в прошлом и настоящем. С. 19.

568

Берже А. П. Чечня и чеченцы. С. 13.

569

Там же.

570

Рясная Ю. О. Политика России и представители северокавказской горской элиты на службе Российского государства в первой половине XIX века: Дис. … канд. ист. наук. Пятигорск, 2010. С. 143.

571

Акты Кавказской археографической комиссии. Т. II. С. 99.

572

Там же.

573

Там же.

574

Великая Н. Н. К истории взаимоотношений народов Восточного Предкавказья в XVIII–XIХ вв. Армавир, 2001. С. 103.

575

Леонтович Ф. И. Адаты кавказских горцев. С. 148.

576

Хан-Гирей. Записки о Черкесии. Нальчик, 1978. С. 278.

577

Лугуев С. А. О кровной мести у лакцев во второй половине XIX – нач. XX в. // Семейный быт народов Дагестана в XIX–XX вв.: Дагестанский этнографический сб. Махачкала, 1980. С. 48.

578

Там же.

579

Там же.

580

Там же.

581

См.: Магомедов Р. М. По аулам Дагестана. С. 22.

582

Там же.

583

Бларамберг И. Ф. Адыги. 1974. С. 385.

584

Там же.

585

Там же.

586

См.: Гаджиева С. Ш. Кумыки. С. 81.

587

Там же.

588

Лугуев С. А. О кровной мести. С. 48.

589

Там же.

590

Гаджиева С. Ш. Семья и брак у народов Дагестана. С. 324.

591

Карпов Ю. Ю. Женское пространство. С. 287.

592

Комаров А. В. Адаты и судопроизводство по ним.

593

См.: Халифаева А. Государственные и правовые институты в Дагестане в XIX веке: Основные тенденции и изменения. С. 103.

594

Там же.

595

Адаты южно-дагестанских обществ.

1

Дело канцелярии нач. Дагестанской области, 1851. С. 156.

2

Там же.

3

Там же.

4

ЦГА РД. Ф. 2. Оп. 2. Д. 99. Л. 1.

5

Захаров А. Домашний и социальный быт женщины у закавказских татар. С. 114–115.

6

Там же.

7

Там же.

8

ЦГА РД. Ф. 2. Оп. 2. Д. 109. Л. 34–35.

9

Там же.

10

Обзор Дагестанской области за 1896 год. Темир-Хан-Шура.

11

Юровская Э. П. Утопические черты организации Императорского воспитательного общества благородных девиц // Екатерина Великая. Эпоха российской истории. СПб., 1996. С. 108.

12

Каймаразов Г. Ш. Просвещение в дореволюционном Дагестане. С. 122.

13

Акты Кавказской археографической комиссии. Т. XII. С. 1416.

14

Захаров А. Домашний и социальный быт женщины у закавказских татар. С. 113.

15

См: Фарфоровский С. Дагестанская мусульманская школа. С. 3.

16

Акты Кавказской археографической комиссии. Т. X. С. 897.

17

Там же.

18

Муртазалиев С. И., Рагимова П. Ф. История конфессиональных систем образования Дагестана и общероссийские проблемы теологизации системы образования. Махачкала, 2005. С. 87.

19

Там же. С. 897.

20

Козубский Е. И. История города Дербента. Темир-Хан-Шура. С. 224.

21

Обзор Дагестанской области за 1899 год. Темир-Хан-Шура, 1890. С. 162–163.

22

Акты Кавказской археографической комиссии. Т. X. С. 883.

23

Там же.

24

Сборник императорского русского исторического общества. Т. 16. С.-Петербург, 1887 // Азбучный указатель имен русских деятелей для русского биографического словаря: В 2 ч. Ч. I. М.: Аспект Пресс, 2003. С. 117.

25

Очерки истории города Темир-Хана-Шуры – учителя Темир-Хан-Шуринского реального училища Е. Козубского // Сборник материалов для описания местностей и племен Кавказа. 1894. Вып. 19. С. 60.

26

Краснов М. В. Просветители Кавказа. Ставрополь, 1913. С. 55.

27

Кавказский календарь на 1847 г. Тифлис, 1846. С. 264.

28

Там же.

29

Цит. по: Очерки истории города Темир-Хана-Шуры. С. 63.

30

Там же.

31

Там же.

32

Козубский Е. И. К истории народного образования. С. 8–9.

33

Там же.

34

Лаурсон А. И. Частные учебные заведения ведомства Министерства народного просвещения: Сб. распоряжений и узаконений. Собрник действующих законоположений и распоряжений о част. учеб. заведениях и о домаш. обучении. СПб., 1912. С. 13.

35

Очерки истории города Темир-Хана-Шуры. С. 60.

36

Там же. С. 61.

37

См.: Каймаразов Г. Ш. Просвещение в дореволюционном Дагестане. С. 159.

38

ЦГА РД. Ф. 77. Оп. 1. Д. 3. Л. 9.

39

Там же.

40

См.: Очерки истории города Темир-Хана-Шуры. С. 61.

41

Там же. С. 62.

42

ЦГА РД. Ф. 2. Оп. 1. Д. 1. Л. 26.

43

Там же.

44

Там же. Д. 9-а. Л. 32.

45

Там же.

46

ЦГА РД. Ф. 77. Оп. 1. Д. 3. Л. 61.

47

Там же.

48

Очерки истории города Темир-Хана-Шуры. С. 63.

49

Там же.

50

Хожоков М.‑Ш. А. Чох и чохцы: публицистика. Махачкала, 2013. С. 42; Тахнаева П. М. Аул Чох. Мир ушедших столетий. М., 2010. С. 299.

51

РГИА. Ф. 1268. Оп. 10. Д. 81. Л. 1–3.

52

ЦГА РД. Ф. 77. Оп. 1. Д. 9. Л. 6–7, 10.

53

Очерки истории города Темир-Хана-Шуры. С. 50.

54

Козубский Е. И. История города Дербента. С. 270.

55

Там же.

56

Там же.

57

Там же. С. 271.

58

Там же.

59

Там же. С. 271–272.

60

Там же.

61

Там же.

62

Там же.

63

Там же.

64

ЦГА РД. Ф. 2. Оп. 2. Д. 98. Л. 2.

65

Там же. Д. 109. Л. 4.

66

Козубский Е. И. История города Дербента. С. 441.

67

Там же. С. 437–438.

68

Там же.

69

Там же.

70

Там же. С. 438.

71

Там же.

72

Там же.

73

Там же.

74

Там же.

75

Там же.

76

Там же. С. 439.

77

Там же.

78

ЦГА РД. Ф. 85. Оп. 1. Д. 3. Л. 5.

79

Там же.

80

Козубский Е. И. История города Дербента. С. 440.

81

ЦГА РД. Ф. 2. Оп. 1. Д. 10. Л. 1.

82

Там же.

83

Там же.

84

ЦГА РД. Ф. 77. Оп. 1. Д. 3. Л. 9.

85

ЦГА РД. Ф. 54. Оп. 1. Д. 2. Л. 59.

86

Там же. Л. 4.

87

Козубский Е. И. Темир-Хан-Шуринская женская гимназия // Кавказ. 1901. № 271. С. 10.

88

Памятная книжка Дагестанской области / Сост. Е. И. Козубский. Темир-Хан-Шура, 1895. С. 153.

89

Там же.

90

Обзор Дагестанской области за 1915 год. Темир-Хан-Шура, 1916. С. 72.

91

Козубский Е. И. Отчет о втором десятилетии Темир-Хан-Шуринского реального училища. 1890–1899. Темир-Хан-Шура, 1901. С. 22.

92

Отчет попечителя Кавказского учебного округа о состоянии учебных заведений за 1885 год. Тифлис, 1886. С. 94.

93

Кавказский учебный округ. Отчет попечителя Кавказского учебного округа о состоянии учебных заведений 1898 г. Тифлис, 1899. 1. С. 3.

94

ЦГА РД. Ф. 2. Оп. 2. Д. 112. Л. 17.

95

Там же.

96

Там же.

97

Там же.

98

Там же. Д. 111. Л. 29.

99

Козубский Е. И. История города Дербента. С. 442.

100

Школьное образование в Дагестане / Под ред. Г. Ш. Каймаразова. Махачкала, 1968. С. 55.

101

ЦГА РД. Ф. 2. Оп. 2. Д. 132. Л. 203.

102

Сборник постановлений по Министерству народного просвещения. СПб., 1876. Т. VII.

103

Захаров А. Домашний и социальный быт женщины у закавказских татар. С. 146.

104

Цит.: Шафранова О. И. Женщины Северного Кавказа. С. 61.

105

Сборник действующих постановлений и распоряжений по женским гимназиям и прогимназиям Министерства народного просвещения. СПб., 1884. С. 184.

106

Там же.

107

Шафранова О. И. Женщины Северного Кавказа. С. 61.

108

Обзор деятельности Кавказского учебного округа за 1908–1912 гг. Тифлис, 1914. С. 87.

109

См.: Рудольф Н. К вопросу об организации начальных училищ. С. 21.

110

Там же.

111

Шохоль К. Р. Высшее женское образование в России (историко-юридический очерк). СПб., 1910. С. 5.

112

Козубский Е. И. История города Дербента. С. 145.

113

Там же. С. 202.

114

Обзор Дагестанской области за 1867 г. Темир-Хан-Шура, 1890. С. 37.

115

Там же.

116

Так же.

117

Рубаева Э. М. Формирование медицинской интеллигенции на Северном Кавказе в XIX – начале XX в. // Дискуссия. 2013. № 8. С. 162.

118

Кавказский календарь на 1880 год. Тифлис, 1879. С. 194.

119

Там же. С. 194–195.

120

Там же.

121

Республика Дагестан: административное устройство, население, территория (60‑е гг. XIX в. – 90‑е гг. XX века). Махачкала, 2001.

122

См: Ибрагимов М.‑С. И. Медицинское обслуживание населения Дагестанской области во второй половине XIX – начале XX века // Известия высших учебных заведений. Северо-Кавказский регион. 2008. № 1. С. 58.

123

Там же.

124

Велиханов Т. Т. Основание, становление и развитие города Порт-Петровска Дагестанской области (вторая половина XIX – начало XX века): Автореф. дис. … канд. ист. наук. М., 2010. С. 13.

125

Там же.

126

См.: Манышев С. Б. Из истории взаимовлияния народной медицины и государственной системы здравоохранения на Северном Кавказе в первой половине XIX века // Известия вузов. Северо-Кавказский регион. 2013. № 6 (178). С. 32.

127

См.: Воронов Н. И. Из путешествия по Дагестану. С. 14; Комаров А. В. Адаты и судопроизводство по ним. С. 42; Нахшунов И. Р. Экономические последствия. С. 102–103.

128

Обзор Дагестанской области за 1892 г. Темир-Хан-Шура, 1893. С. 43; Обзор Дагестанской области за 1896 г. Темир-Хан-Шура, 1897. С. 19; Обзор Дагестанской области за 1899 г. Темир-Хан-Шура, 1900. С. 36.

129

Обзор Дагестанской области за 1905 г. Темир-Хан-Шура, 1906. С. 68.

130

Османов Г. Г. Социально-экономическое развитие Дагестана в 40–50‑х гг. XIX века // РФ ИИАЭ ДНЦ РАН. Ф. 3. Оп. 1. Д. 64. Л. 123.

131

Обзор о состоянии Дагестанской области за 1897 г. Темир-Хан-Шура, 1898. С. 351.

132

Там же.

133

Ахмадов Т. З., Аликова З. Р. Из истории организации медицинской помощи населению в городах Северо-Восточного Кавказа в XIX – начале XX века // Проблемы социальной гигиены, здравоохранения и истории медицины. 2013. № 6. С. 60.

134

ЦГА РД. Ф. 32. Оп. 3. Д. 59. Л. 1–3, 31, 36–46, 109.

135

ЦГА РД. Ф. 32-р. Оп. 1. Д. 37. Л. 23.

136

Козубский Е. И. История города Дербента. С. 416.

137

Там же. С. 415–416.

138

Там же.

139

Там же.

140

Милованов Г. И. Очерк формирования. С. 39.

141

Рамазанов Х. Х. Мареноводство Дагестана в XIX веке // Вопросы истории и этнографии Дагестана. Махачкала, 1970. Вып. 2. С. 119.

142

См.: Козубский Е. И. История города Дербента. С. 226.

143

Ковалевский М. К., Бламберг И. Ф. Описание Дагестана. 1831 г. // История, география и этнография Дагестана XVIII–XIX вв. Архивные материалы / Под ред. М. О. Косвена и Х.‑М. Хашаева. М., 1958. С. 213–229.

144

РГИА. Ф. 1268. Оп. 5. Д. 372. Л. 17 об.

145

Там же.

146

Там же.

147

Рамазанов Х. Х. Мареноводство Дагестана. С. 119; Лугуев С. А., Гусейнов К. М. О сложении ковроткачества в Дагестане и вопросы классификации ковров и ковровых изделий // Научное обозрение. 2009. № 46. С. 37–41.

148

Казилов Г. Н. Ворсовые ковры Дагестана. Махачкала, 1989. С. 197.

149

Булатова А. Г. Лакцы. С. 63.

150

Там же. С. 64.

151

См.: ЦГА РД. Ф. 126. Оп. 2. Д. 42. Л. 9.

152

Гусейнов М. Ш. Россия и индустриальное развитие Дагестана, конец XIX – 30‑е гг. XX в. Махачкала, 2004. С. 41–42.

153

Губаханова Р. А. из истории становления буржуазии во второй половине XIX – начале XX века. Торгово-промышленный капитал. Махачкала, 2003. С. 67.

154

Милованов Г. И. Рабочий класс Дагестана. С. 22.

155

ЦГА РД. Ф. 126. Оп. 2. Д. 42. Л. 70–72.

156

Там же. Л. 75.

157

Шиллинг Е. М. Ковроткачество Дагестана // Советская этнография. 1936. № 4–5. С. 167.

158

ЦГА РД. Ф. 126. Оп. 2. Д. 56. Л. 11.

159

Рамазанов Х. Х. Развитие промышленности в Дагестане во второй половине XIX // Проникновение и развитие капиталистических отношений в Дагестане. Махачкала, 1984. С. 23–24.

160

ЦГА РД. Ф. 21. Оп. 3. Д. 28. Л. 80.

161

Хашаев Х.‑М. Занятия населения Дагестана в XIX веке. С. 43.

162

Ровинский И. В. Хозяйственное описание Астраханской и Кавказской губерний. СПб., 1809. С. 449–450.

163

Гребенец Ф. С. Новогладовская станица в ее прошлом и настоящем. Тифлис, 1915. С. 113.

164

Там же.

165

Там же.

166

Там же. С. 98.

167

См.: Гарунова Н. Н. «Женский след» в виноделии // Женщины в истории: Недостающие фрагменты исторического полотна: Материалы Всероссийской научно-практической конференции. Армавир, 2010. С. 171.

168

Там же.

169

ЦГА РД. Ф. 379. Оп. 4. Д. 489. Л. 3.

170

Там же.

171

Гарунова Н. Н. Очерки истории виноделия и коньячного производства на Кизлярщине в XVII–XXI вв. Махачкала, 2009. С. 74.

172

РГВИА. Ф. 15044. Оп. 1. Д. 22. Л. 88.

173

Васильев Д. С. Очерки низовьев Терека: досоветский период. Махачкала, 1986. С. 96.

174

Минорский В. Ф. История Ширвана и Дербента. М., 1963. С. 49.

175

Бахтамов И. М. Чирка или аул Чиркей // Кавказ. 1863. № 29–30.

176

Рамазанов Х. Х. Сельское хозяйство. С. 20.

177

Сборник сведений для описания местностей и племен Кавказа. Тифлис, 1892. Вып. 14. С. 8.

178

Рамазанов Х. Х. Сельское хозяйство. С. 20.

179

Хашаев Х.‑М. Общественный строй Дагестана в XIX веке. С. 96.

180

Там же.

181

Маргграф О. В. Очерки кустарных промыслов Северного Кавказа с описанием техники производства. М., 1882. С. 283; Шиллинг Е. М. Дагестанская экспедиция 1946 г. // КСИЭ. М., 1948. Вып. 4. С. 59.

182

«Дагестанская область». Свод статистических данных, извлеченных из посемейных списков населения Закавказья. Тифлис, 1890. С. 139.

183

Там же.

184

Обзор Дагестанской области за 1900 год. Тифлис, 1901. С. 29.

185

Дагестанская область (1891 год). Естественные и производительные силы области и экономическая деятельность ее населения // Кавказский календарь на 1893 год. Тифлис, 1892. С. 157.

186

Там же.

187

Булатова А. Г. Лакцы: Историко-этнографическое исследование. XIX – начало ХХ в. Махачкала, 2000. С. 139.

188

Гаджиева С. Ш., Османов М. О., Пашаева А. Г. Материальная культура даргинцев. Махачкала, 1967. С. 180.

189

Гусейнов К. М. О шерстоткачестве в Дагестане (XIX – начало ХХ в.) // Вестник Поморского университета. Архангельск, 2008. № 14. С. 5.

190

См.: Гусейнов К. М. Специфика красильного ремесла народов Дагестана (до первых десятилетий ХX века) // Известия высших учебных заведений. Северо-Кавказский регион. Общественные науки. Ростов-н/Д., 2009. № 2. С. 46–50.

191

Там же.

192

Маргграф О. В. Очерки кустарных промыслов. С. 107.

193

Там же.

194

Там же.

195

Хашаев Х.‑М. Общественный строй Дагестана. С. 99.

196

См.: Сергеева Г. А. Положение женщины в дореволюционном и советском Дагестане // Кавказский этнографический сборник. 1969. Вып. 4. С. 161.

197

Маргграф О. В. Очерки кустарных промыслов. С. 38.

198

Там же.

199

Там же.

200

Нахшунов И. Р. Экономические последствия. С. 100.

201

Рамазанов Х. Х. Сельское хозяйство. С. 118.

202

Обзор Дагестанской области за 1889 г. Темир-Хан-Шура, 1890. С. 17.

203

«Дагестанская область». Свод статистических данных, извлеченных из посемейных списков населения Закавказья. Тифлис, 1890. С. 135–137.

204

Рамазанов Х. Х. Сельское хозяйство. С. 118–119.

205

См.: Хашаев Х.‑М. Общественный строй Дагестана. С. 106.

206

Там же. С. 118.

207

Маргграф О. В. Очерки кустарных промыслов. С. 134.

208

Там же.

209

Движение горцев Северо-Восточного Кавказа в 20–50‑х гг. XIX в.: Сб. документов. Махачкала, 1959. С. 38.

210

Памятная книжка. С. 78.

211

Сергеева Г. А. Положение женщины. С. 160.

212

Шиллинг Е. М. Ковроткачество Дагестана. С. 167.

213

Сергеева Г. А. Положение женщины. С. 160.

214

Там же. С. 162.

215

Там же.

216

Далгат Э. М. Население городов. С. 73.

217

Там же.

218

Там же.

219

Там же.

220

ЦГА РД. Ф. 21. Оп. 3. Д. 27. Л. 30.

221

Там же; Календарь Дагестанской области на 1901 г.

222

Мансурова А. Г. Промышленность Дагестана. С. 54.

223

Устав об управлении инородцев // Полное собрание законов Российской империи с 1649 г. Т. 38. № 29126. СПб., 1903. С. 394–416.

224

Рагимова Б. Р. Женщина в традиционном дагестанском обществе. С. 74.

225

Гимбатова М. Б. Мужчина и женщина в традиционной культуре. С. 150.

226

Далгат Б. Материалы по обычному праву. С. 135.

227

Ковалевский М. М. Закон и обычай на Кавказе. С. 196.

228

Леонтович Ф. И. Адаты кавказских горцев. С. 200.

229

Там же.

230

Смирнова Я. С. Семья и семейный быт. С. 33.

231

Памятники обычного права Дагестана XVII–XIX вв.: Архивные материалы. С. 209.

232

ЦГА РД. Ф. 173. Оп. 1. Д. 2. Л. 5.

233

Там же.

234

ЦГА РД. Ф. 148. Оп. 8. Д. 33. Л. 10.

235

Там же.

236

Комаров А. В. Адаты. С. 52.

237

Памятники обычного права. С. 57.

238

Адаты Дагестанской области и Закатальского округа. С. 148.

239

Там же.

240

Гаджиева С. Ш. Семья и брак. С. 179.

241

Там же. С. 48.

242

Там же.

243

Там же.

244

Далгат Б. Материалы по обычному праву. Л. 14.

245

Там же.

246

Там же.

247

Памятники обычного права. С. 209.

248

Там же.

249

Рагимова Б. Р. Имущественное положение женщины. С. 46.

250

Гаджиева С. Ш. О сословных отношениях кумыков. С. 196.

251

Памятники обычного права. С. 212.

252

ЦГА РД. Ф. 148. Оп. 7. Д. 8. Л. 2.

253

Там же.

254

Памятники обычного права Дагестана. С. 141.

255

Адаты жителей Кумыкской плоскости. С. 19.

256

Керимов Г. М. Шариат. С. 248.

257

Берже А. П. Чечня и чеченцы. С. 13.

258

Там же.

259

Там же.

260

Рагимова Б. Р. Имущественное положение женщины. С. 43.

261

Агларов М. А. Сельская община в Нагорном Дагестане в XVII – нач. XIX в. М., С. 109.

262

Смирнова Я. С. Семья и семейный быт. С. 34.

263

Лудмер Я. Бабьи стоны (Из заметок мирового судьи) // Юридический вестник. 1884. Ноябрь. С. 446–447.

264

РГВИА. Ф. 38. Оп. 7. Д. 68. Л. 27 об.

265

Смирнова Я. С. Семья и семейный быт. С. 34; Берже А. П. Чечня и чеченцы. С. 13.

266

Берже А. П. Чечня и чеченцы. С. 17.

267

РГВИА. Ф. 13454. Оп. 6. Д. 233. Л. 14.

268

Там же. Л. 1.

269

Там же. Л. 2 – 2 об.

270

Адаты Дагестанской области и Закатальского округа. С. 609.

271

Комаров А. В. Адаты и судопроизводство по ним. С. 15; Адаты южно-дагестанских обществ. С. 1, 66; Адаты Даргинского округа. С. 76–77.

272

Магомедсалихов Х. Г. Гендерный аспект социальных отношений в горских обществах Дагестана: традиции и современность // Вопросы истории. 2016. № 1. С. 18.

273

ЦГА РД. Ф. 148. Оп. 3. Д. 2. Л. 17.

274

ЦГА РД. Ф. 2. Оп. 1. Д. 41. Л. 175, 176.

275

Ковалевский М. М. Закон и обычай на Кавказе. С. 212.

276

Далгат Б. Материалы по обычному праву даргинцев. С. 113.

277

Там же.

278

Берже А. П. Чечня и чеченцы. С. 16.

279

Там же.

280

Там же. С. 25.

281

Там же.

282

Адаты южно-дагестанских обществ. С. 6, 63, 161.

283

Адаты Даргинского округа. С. 161.

284

Леонтович Ф. И. Адаты кавказских горцев. С. 224.

285

Там же.

286

Там же.

287

Там же.

288

Там же.

289

Там же.

290

Памятники обычного права Дагестана. XVII–XIX вв. Архивные материалы. С. 122.

291

Там же.

292

Там же.

293

Там же.

294

Там же.

295

Там же.

296

Там же.

297

Там же.

298

Горская летопись. Из горской криминалистики // Сборник сведений о кавказских горцах. Тифлис, 1870. Вып. II. С. 13–14.

299

Там же. С. 13.

300

Там же.

301

Там же.

302

Там же. С. 14.

303

Там же. С. 6–7.

304

Там же.

305

Законы вольных обществ XVII–XIX вв. Архивные материалы. С. 224.

306

Там же.

307

Памятники обычного права Дагестана. С. 122.

308

Там же. С. 130.

309

Там же. С. 140.

310

Там же. С. 148.

311

Там же. С. 157.

312

Там же. С. 164.

313

Там же. С. 172.

314

Там же. С. 122.

315

Там же.

316

Там же. С. 190.

317

Там же.

318

Там же.

319

Там же.

320

Там же.

321

Мисроков З. Х. Адат и шариат в российской правовой системе. М., 2002. С. 51.

322

Семенов Н. Туземцы Северо-Восточного Кавказа. С. 309.

323

Адаты южно-дагестанских обществ. С. 61.

324

См: Касаткина Е. Б. Взаимоотношения между ссыльными с Кавказа и жителями Вятской губернии во второй половине XIX – начале XX в. // Иднакар: методы историко-культурной реконструкции. 2016. № 2 (31). С. 28.

325

Красин В. М. Человек в иной культуре: ссылка с Кавказа в губернии центральноевропейской части России во второй половине XIX – начале ХХ в. Калуга, 2012. С. 44–45.

326

Касаткина Е. Б. Административная ссылка жителей Кавказа в Вятскую губернию во второй половине XIX – начале ХХ в. как вид принудительной миграции // Вестник Вятского государственного университета. 2017. № 10. С. 59; Красин В. М. Человек в иной культуре. С. 27.

327

Феодальные отношения в Дагестане. С. 314.

328

Леонтович Ф. А. Адаты кавказских горцев. С. 232; Александров А. А. Месть // Терские ведомости. 1905. № 272.

329

Памятники обычного права Дагестана. С. 156.

330

Сталь К. Ф. Этнографический очерк черкесского народа // Кавказский сборник. Тифлис, 1900. Т. 21. С. 111.

331

Егорова В. П. Быт сельского населения Дагестана во II половине XIX – начале XX в.: Машиноп. дис. … канд. ист. наук. Махачкала, 1976. С. 20.

332

Леонтович Ф. И. Адаты кавказских горцев. С. 148.

333

Там же. С. 232.

334

Там же.

335

Грабовский Н. Ф. Экономический и домашний быт жителей Горского участка Ингушского округа // Сборник сведений о кавказских горцах. Тифлис, 1870. Вып. 3. С. 27–28.

336

Там же. С. 27.

337

Там же.

338

Горская летопись. Из горской криминалистики. С. 1.

339

Комаров А. В. Адаты и судопроизводство по ним. С. 47–48.

340

Там же.

341

См.: Свечникова Л. Г. Из истории сословных прав горского населения Северного Кавказа в XIX в. // Политика и право. 2000. № 2.

342

Горская летопись. Из горской криминалистики. С. 8.

343

Там же.

344

Там же.

345

Там же. С. 19.

346

Там же.

347

Там же.

348

Львов Н. Домашняя и семейная жизнь. С. 15.

349

Там же.

350

Горская летопись. Из горской криминалистики. С. 59–67; ЦГА РД. Ф. Р.‑260. Оп. 5. Д. 30.

351

Там же.

352

Горская летопись. Из горской криминалистики. С. 2.

353

Там же.

354

Там же.

355

Там же. С. 5.

356

Там же.

357

ЦГА ДАССР. Ф. 95. Оп. 1. Д. 2. Л. 95–96.

Content

Оксана Саидовна Мутиева
Повседневность дагестанской женщины. Кавказская война и социокультурные перемены XIX века

Введение

Общие сведения об источниковой базе исследования

ГЛАВА 1 Война и ее влияние на повседневную жизнь женщин Дагестана (1817 – конец XIX века)

Женская повседневность в реалиях военного времени: практики выживания

Влияние военного фактора на брачные отношения и семейную жизнь дагестанок

Влияние военного фактора на изменения во внесемейной повседневности и социальном поведении дагестанок

Влияние военного фактора на возникновение регулярной социальной помощи женщинам в их повседневной жизни

ГЛАВА 2 Женская военная повседневность и гендерный фактор в военно-политических событиях Кавказской войны 1817–1864 годов

Обыденность женского участия в оборонительных сражениях в Дагестане. Мотивы и формы участия дагестанок в политической жизни

Повседневность матерей в обстановке военного времени. Влияние биосоциального фактора детности на содержание военной повседневности женщин Дагестана

Женская экстремальная повседневность: жизнь в плену

Изменения в женской повседневности в процессе этнокультурного взаимодействия народов Дагестана и сопредельных этносов в начале – середине XIX века

ГЛАВА 3 Изменения в женской повседневности народов Дагестана под влиянием общероссийских реформ середины – конца XIX века

Трансформации женской повседневности у народов Дагестана под влиянием реформ в сфере образования во второй половине XIX века

Изменения в содержании понятия «женской работы». Повседневность женского труда в условиях капиталистической модернизации

Динамика перемен в имущественном и правовом положении женщин Дагестана как следствие нового содержания их повседневности

Список сокращений

Список терминов

Примечания