Андрей Кокоулин

Казус Лемгюйса

— Здравствуйте.

— Здравствуйте.

— У меня проблема.

Лемгюйс ободряюще улыбнулся.

— Я попробую ее решить. Присаживайтесь.

— Спасибо.

Женщина присела на край широкого кожаного кресла. Лемгюйс наклонился ей навстречу, положив подбородок на сплетенные пальцы рук.

— Я вас слушаю.

Женщина кивнула.

— Простите, дайте мне несколько секунд.

Она закрыла глаза, то ли собираясь с силами, то ли подбирая правильные слова. У Лемгюйса появилось время окинуть ее взглядом. Красивая, оценил он.

На вид женщине было около тридцати лет. На пальце желтело кольцо — замужем. Женщина была высокая, стройная, черты лица тонкие, но без тех признаков болезненной красоты, за которыми следует вырождение фамилии. Подбородок небольшой, острый, скулы высокие, губы — крупные, «призывно сложенные» для поцелуев. Глаз, понятно, Лемгюйс сейчас не видел, но определил, что кожа под веками потемнела и набрякла складками. О чем это говорило? О бессоннице? О страданиях? О тяжелом жизненном периоде? Делать выводы было еще рано.

Темное плотное пальто женщина расстегнула при входе в кабинет. Под ним обнаружились светлая кофта и серая твидовая юбка, спускающаяся ниже колен. Шею украшало лазуритовое ожерелье. Лемгюйс оценил стиль. Не дорого, но со вкусом. Приятное сочетание цветов. Светлое под темное, как некая сложная, оболоченная структура личности.

Неприятности с мужем? Вдова?

— Простите.

Женщина открыла глаза, и они у нее оказались серые. Глаза, юбка и кофта — получался целый ансамбль.

— Да-да, я слушаю.

Лемгюйс качнулся, всем своим натренированным лицом показывая, что готов внимать, понимать и идти на помощь. Локоть скрипнул по столешнице.

— Понимаете, — женщина натянуто улыбнулась и легко двумя пальцами закрутила воздух у виска, — я себя не помню.

— Интересно, — сказал Лемгюйс.

Под рукой у него появилась маленькая кожаная книжечка, в которой он привык делать пометки. Он раскрыл ее на пустой странице, не отрывая взгляда от клиентки. Щелкнула, досылая стержень, головка шариковой ручки.

— Вы же специалист? — спросила женщина.

— Разумеется, — сказал Лемгюйс.

— Просто не все мне верят.

— Верить — моя профессия.

Лемгюйс быстро чиркнул в блокноте: «Неув. Сомн.». Женщина выдохнула, собираясь продолжить, но Лемгюйс остановил ее вскинутым вверх указательным пальцем.

— Простите, — сказал он. — Наше знакомство все же лучше начать традиционно. Я — Оливер Лемгюйс, доктор психологии, психотерапевт с двадцатилетним стажем. Выпускник когда-то Мичиганского университета.

Привстав, Лемгюйс подал ладонь. Рукопожатие у женщины вышло мимолетным, прикосновения пальцев он почти не ощутил. Напугана? Уже жалеет о визите?

— Что ж, — он опустился обратно в кресло, — теперь вы.

— Я?

— Да.

— Я совсем не уверена…

— Во мне? — шутливо оскорбился Лемгюйс.

У женщины это вызвало лишь дрожь в уголке губы.

— В своем имени, господин Лемгюйс.

В книжке добавилась строчка: «Амнез.?».

— И все же нам надо с чего-то начать, — сказал Лемгюйс. — Иначе мы с вами будем все время топтаться на месте. Вы же не призрак. Скажите мне, как вас зовут, даже если вам кажется, что это имя не ваше.

Женщина мотнула головой.

— Нет, это имя мое! — сказала она. — Но… Я вам все объясню.

Над переносицей у нее показалась и растаяла складка. Лемгюйс терпеливо ожидал.

— Меня зовут Вероника Ларр, — произнесла наконец женщина. — Мне тридцать два года. Полтора месяца назад у меня убили собаку.

— Так, — кивнул Лемгюйс.

«Вероника Ларр» — написал он выше прежних пометок. А ниже, под «Амнез.?», добавил: «Убили собаку». Когда молчание затянулось, Лемгюйс поднял глаза от записей.

— Это все? — спросил он.

— Больше я ничего не помню.

— Хм.

Лемгюйс отклонился в кресле. Интересный случай. Убитая собака как спусковой крючок для амнезии?

— Кажется, вы замужем, — заметил он.

Женщина, проследив за его взглядом, долго смотрела на кольцо на пальце.

— Да, у меня есть муж, — сказала она.

Лемгюйс, наблюдающий за ее лицом, готов был поклясться, что до его вопроса женщина по имени Вероника Ларр понятия не имела о наличии у нее замужества.

— Вы знаете, как его зовут?

— Кого?

— Вашего мужа.

— Нет. — Вероника на мгновение зажмурилась. — Может быть, Виктор. Или Стэнли. Мы, кажется, не очень близки. А пса звали Тритон. Он был сеттер. Белый, пятнистый. Настоящий англичанин.

Сеттер. Лемгюйс поставил в блокноте многоточие.

— А свой домашний адрес вы помните? — спросил он.

Последовал неуверенный кивок.

— На Хиллбридж…

— А дом?

— Дом на Хиллбридж, два этажа, восемь комнат.

— Номер дома…

— Я не помню.

Лемгюйс удивился.

— Но вы там живете? Или не живете?

— Живу. Я визуально… Я могу показать.

— Хм. Хорошо. А работа? Вы кем работаете?

Женщина опустила голову.

— Да, я работаю.

Лемгюйс придвинулся.

— Где вы работаете?

— Я не уверена, — едва расслышал он тихий голос. — Возможно, в отеле. Наверное. Или в какой-то фирме.

— То есть, не помните.

— Нет.

«Розыгрыш?» — написал в книжке Лемгюйс.

— Простите, Вероника, — сказал он, подбирая слова, — поправьте меня, если я не прав, но вы не помните, где живете, кем работаете и не совсем уверены в том, что у вас есть муж. Что-то вы помните отрывочно или э-э… визуально. Хорошо. В смысле, не очень хорошо, но мы просто возьмем это за отправную точку. Тогда у меня вопрос: в чем из вашего прошлого у вас нет сомнений?

— Я…

Женщина коротким движением пальцев смахнула слезу, набрякшую в уголке глаза.

— Воды? — предложил Лемгюйс.

— Не стоит.

— Салфетку?

Лемгюйс подвинул к краю стола упаковку влажных салфеток. Вероника выдернула оттуда белый бумажный лоскут и скомкала его в кулаке.

— Я совершенно точно уверена, что у меня убили пса, — произнесла она твердо. — Это самое… самое яркое…

— Как его убили? — спросил Лемгюйс.

— Ножом.

— То есть, пес подпустил убийцу так близко? Это был знакомый псу человек?

— Вы не знали Тритона. Он был самый дружелюбный пес на всем свете. Он радовался любому незнакомцу.

— То есть, доверить ему свой бумажник было нельзя.

Вероника издала горловой звук.

— Нет, нет, Тритон понятия не имел о том, чтобы охранять территорию или сторожить вещи.

Лемгюйс пометил: «Уб. соб. Шок?».

— Значит, убийцу его вы не знаете?

Вероника качнула головой.

— Нет. Он был в маске. Такой темной, с вырезами для глаз. Но я чуть не поймала его. Я погналась за ним! Он выскочил со двора моего дома, и я преследовала его три квартала. Я кричала, что он убийца, но никто не рискнул его остановить. Потом он перескочил через забор, а я уже не смогла.

— И именно это вы помните лучше всего?

— Да. Как будто это было полчаса назад.

— А причина убийства? Вы можете что-нибудь предположить? Ваш пес слишком громко лаял? Или это было какое-то послание вам?

Женщина задумалась.

— Знаете, — сказала она, — часто подростку, чтобы стать своим в компании, необходимо пройти испытание. Мне кажется, здесь было что-то подобное. Кому-то сказали: «Убей пса, и мы тебя примем», и он убил.

— Значит, это был подросток? — уточнил Лемгюйс.

— Скорее всего. Подросток или худой мужчина.

— Убийство собаки — это все равно убийство. Тем более, такое жестокое, ножом. Вы вызывали полицию?

— Возможно.

— То есть, этого вы уже не помните.

Женщина прижала ладонь к лицу.

— Простите.

— Не извиняйтесь. Что вы помните после убийства пса? Что вы помните так же ярко, как его убийство?

Женщина повернула голову, глядя на закрытое жалюзи окно. Вечерний свет едва сочился сквозь матерчатые рейки.

— Что я помню? — повторила он за Лемгюйсом.

— Да, — кивнул тот.

— Я помню, как похоронила его.

— И все?

Женщина посмотрела на Лемгюйса.

— Послушайте меня, пожалуйста, и поверьте, — сказала она. Ее рука дернулась, будто Вероника хотела поймать собеседника за запястье, чтобы сжать, усиливая эффект слов. — Моя жизнь… Мне кажется, что моя жизнь вся заключена в этом убийстве. Все, что было до него, я совершенно не помню. Не помню. Все, что случилось после, это уже не жизнь, потому что я и сама задаю себе те же вопросы, что вы задавали мне сейчас. Меня словно не существовало до убийства. Куда-то пропали тридцать лет, понимаете? Родители, детство, школа. Но не это самое страшное. Самое страшное, что и после убийства я словно не существую. Хожу на работу, не представляя, куда, чем-то занимаюсь, не запоминая, чем, наверное, ем и сплю. Я ведь не могу не есть и не спать? Я, скорее всего, испытываю какие-то радости и огорчения. Но все это не задерживается в моей голове, не оставляет даже смутного следа. Понимаете? Все словно сосредоточилось на одном событии, которое, похоже, есть мои начало и конец.

Лемгюйс прищурился.

— Вы не находите это странным?

— Нахожу, — отозвалась женщина. — Нахожу. И не понимаю, что со мной случилось после… после убийства Тритона.

— Вы любили пса?

— Очень.

— Сколько ему было лет?

Вероника улыбнулась примитивности придуманной Лемгюйсом проверки.

— Четыре года три месяца.

— Хорошо.

Лемгюйс написал: «Тритон» и несколько раз подчеркнул слово. Картина психического феномена сложилась в его голове.

— Знаете, что я думаю? — сказал он, несколько раз щелкнув головкой ручки. — Я думаю, что все дело в том шоке, который вы получили, увидев мертвого пса. Насколько я могу судить, вы до сих пор находитесь в этом шоковом состоянии. Вы, по сути, все еще переживаете его гибель. Ваш мозг, ваши ощущения полностью сконцентрированы на том временном отрезке, в котором произошла его смерть. Он словно затмил все остальное, в том числе, похоже, вытеснил из… как бы это… из оперативного пользования вашу память.

— Думаете, я сама?..

— Нет-нет, не вы сами. Не сознательно. Ваш мозг воспользовался одним из способов психологической защиты. Человек, видите ли, Вероника, существо до конца не познанное, возможно, непознаваемое, и в нем, как в механизме, если хотите, как в роботе, есть контуры встроенной защиты. Иногда они не срабатывают, иногда срабатывают после предпринятых усилий, а иногда срабатывают сами по себе, автоматически. Сигнал, щелчок внутреннего реле — и вы уже ничего не помните.

Женщина нахмурилась.

— Но как, как моя память связана с Тритоном?

Ей шло это строгое, бледное лицо с распахнутыми глазами и чуть приоткрытым ртом.

— Возможно, ваше подсознание посчитало, что только таким образом вы справитесь со стрессовой ситуацией, — сказал Лемгюйс. — Возможно, для того, чтобы ее преодолеть, вам оказалась необходима концентрация такого рода, когда все, что не связано со смертью Тритона напрямую, игнорируется, считается маловажным и даже ничтожным.

— И поэтому я не помню, что замужем?

Лемгюйс пожал плечами.

— Где, кстати, ваш муж, Виктор или как его… Стэнли?

— Не знаю! — в голосе женщины прозвучали нотки раздражения. Рука стиснула салфетку. — Вы думаете, я пришла бы к вам, если могла справиться с этим сама?

Лемгюйс посмотрел в блокнот.

— Нет, не думаю, — сказал он. — Знаете, что? Раз уж ваше подсознание воспринимает, опять же предположительно, убийство пса как некую критическую ситуацию, то я вижу возможность преодолеть выстроенный им барьер в том, чтобы смягчить отношение к ней. Понимаете? Вы должны перестать видеть в этом трагедию.

В глазах женщины Лемгюйс разобрал сомнение.

— Вы сами-то понимаете, что советуете? — спросила она.

Казалось, еще мгновение — и салфетка полетит ему в лицо.

— Понимаю, — кивнул Лемгюйс. — Но чтобы вспомнить свою жизнь, вам придется… Знаете, вам придется даже не смягчить, а, пожалуй, и вовсе забыть этот эпизод.

— Как?

— Не вспоминайте о нем. Не думайте. Сразу переключайте внимание на какие-нибудь бытовые вещи, мелочи, окружающий мир.

Женщина вздохнула.

— Вы все же не совсем…

— Простите, Вероника, — Лемгюйс бросил взгляд на часы над дверью, — наш бесплатный сеанс окончен. Вы можете прийти ко мне завтра… Вы же не забудете обо мне за ночь? И мы с вами продолжим работать над проблемой.

Женщина поднялась из кресла. Лицо ее украсила кривая усмешка.

— И сколько вы берете?

— Пятьдесят долларов, — быстро сказал Лемгюйс.

Раньше он назначал цену в семьдесят пять долларов, но ни одного клиента такой размер платы за терапию не привлек.

— У меня есть восемнадцать, — сказала женщина, достав из кармана пальто три мятые купюры по пять долларов, две однодолларовые и горсть мелочи.

— Идет, — согласился Лемгюйс.

— Учтите, я не помню, откуда они у меня.

— Не страшно.

Лемгюйс убрал упаковку салфеток, и женщина перевернула кулак с деньгами над освободившимся местом. Покатился, упал на плохо чищенный ковер десятицентовик. Вероника, присев, подняла его прежде, чем Лемгюйс заверил ее, что поднимет сам.

— Значит, до завтра? — спросил он, старательно обтекая взглядом купюры.

Женщина взялась за дверную ручку.

— Да, я надеюсь.

— Если что, мы попробуем гипноз, — сказал Лемгюйс. — Я постараюсь извлечь из вашей памяти события, которые э-э… разбавят эпизод с Тритоном. Я умею работать с гипнозом.

Он вытянул из ящика стола серебряные часы на цепочке.

— Хорошо, — кивнула Вероника.

Дверь стукнула, скрывая клиентку в коридоре. Прозвучали и стихли шаги. Лемгюйс подождал несколько секунд, потом сгреб деньги.

Через пять минут, набросив куртку, он спустился на первый этаж и в крохотном магазинчике, хозяин которого уже думал закрываться, купил бутылку вина и упаковку пончиков. Поднявшись к себе в кабинет, Лемгюйс запер дверь, погасив свет, перешел в маленькую смежную комнату, где раньше (лет пять, шесть назад?) сидела секретарша, закрыл жалюзи на узком окне и включил радио.

Скинув ботинки, с пончиками в одной руке и бутылкой вина в другой он опустился на расстеленный прямо на полу тонкий матрас, накрытый темно-серым одеялом. Собственно, да, он почти год уже обитал в комнатушке рядом с кабинетом, потому что жена посчитала, что какое-то время им лучше пожить отдельно друг от друга. У нее был сложный период. Он согласился с этим. И было чертовски благородно с его стороны не напоминать о себе месяц за месяцем. Да, сложно, но благородно.

И он стал реже мыться.

Освободившись от пиджака, Лемгюйс понюхал рубашку в подмышке. Определенно, не самый заманчивый запах. Он расстегнул рубашку, снял и сложил на стуле брюки, оставшись в темных трусах с кантиком из алых сердечек.

По радио начиналась передача Тима Уолбрука, который предложил своим слушателям поделиться загадочными и необъяснимыми случаями, что с ними произошли.

— Я — Тим Уолбрук, я жду ваших звонков. Пока же расскажу историю, в эпицентре которой оказался я сам. Ни одно слово неправды не сорвется с моих уст, обещаю. Погодите, для настроения я вам сейчас включу подходящую музыку.

Лемгюйс, настроившийся слушать, обнаружил, что вино запечатано и со вздохом по собственному скудоумию поднялся к поставленной в угол тумбе. Там он нашел штопор и пыльный стакан. И то, и то годилось. Под тревожные раскаты цимбал и тонкие крики скрипок Лемгюйс вернулся на одеяло, вывернул из бутылки пробку и, стараясь попадать в такт музыке, в несколько приемов наполнил стакан.

Радио щелкнуло, и скрипки прекратили нагнетать атмосферу. Лемгюйс чуть-чуть отпил и вскрыл упаковку с пончиками.

— Итак, я — Тим Уолбрук, я снова с вами, — заговорил из динамика ведущий, — и, надеюсь, с помощью оркестра Ллойда Кушнера вы приблизились к тому состоянию, которое когда-то испытал я. Готовы выслушать мою историю? Я мало кому ее рассказывал, но теперь что ж, видимо, я созрел.

— Не томи, — сказал Лемгюйс.

Он откусил от пончика и зажевал.

— Это случилось по дороге из Динкейн-Фоллз в Грилауб, — сказал Тим Уолбрук. — Это два маленьких городка на границе штата. В одном не повезло родиться мне, другой стал родиной моему самому первому другу, Эрни Коберну. Расстояние между городками составляло четыре мили, но по старому железнодорожному мосту, который проложили лет сто двадцать назад, чтобы вывозить медную руду с рудника Монсона, можно было здорово срезать, милю-то сэкономить точно. Мы с Эрни постоянно ходили этим путем, доказывая свою мальчишескую доблесть. Правда, в одиночку никто из нас этого не делал. Места там были глухие, рудник как-то частично завалило, и в дни моей молодости вовсю бродили истории про мертвых рудокопов, которые только и ждут одинокого путника, чтобы утащить его под землю.

Лемгюйс поежился.

— Сносно, — пробормотал он и отпил из стакана.

— В общем, мне тогда исполнилось двенадцать, — сказал Тим Уолбрук. — Я решил, что уже достаточно взрослый, чтобы врезать любому мертвому рудокопу, который встанет у меня на пути. У меня был перочинный нож в самодельных ножнах, скроенных из кожи отцовского сапога. К тому же я довольно быстро бегал. А мертвецы тогда представлялись мне исключительно медленными и тупыми увальнями. Страшными, да, но медленными. Это в нынешних фильмах им старательно задирают характеристики.

Радио разразилось хриплым смешком. Лемгюйс отсалютовал невидимому ведущему и допил вино. Жирные от пончика пальцы он вытер о голое бедро.

— Я вышел в полдень, — продолжил Тим Уолбрук. — Был июль, наверное, один из самых жарких на моей памяти. Солнце стояло в зените. По склону до моста я дошагал достаточно бодро. Не помню уже, в чем была срочность, возможно, никакой срочности и не было, чтобы вдруг решиться на короткий путь, но точно помню, что предвкушал, как вытянется веснушчатое лицо Эрни, когда я скажу ему, что прошел по мосту рядом с рудником.

— Все комплексы идут из детства, — сказал Лемгюйс.

Он глотнул уже из горлышка и лег. Повозившись, выковырял из-под себя одеяло, натянул его на грудь. Очередной пончик из коробки поплыл ко рту. Тонкие лучи закатного солнца, прорвавшись через заслон жалюзи, отпечатались на стене.

— Надо сказать, — произнес Тим Уолбрук, — что мост был перекинут через широкую и глубокую расщелину, по дну которой бежал ручей. Рельсы с моста все свинтили, конечно, но на полотне темных шпал так и остались светлые следы.

Радио вдруг зашипело, и Лемгюйс замер с куском пончика в зубах.

— Не, ну так не честно, — сказал он.

Радио, впрочем, секунду спустя исправилось. Голос Тима Уолбрука, перебитый треском помехи, зазвучал снова.

— Длина моста была, наверное, ярдов двести. Может быть, двести пятьдесят. Не самый большой мост, не так ли? Перил у него не было. Сквозь промежутки в шпалах были видны балки, распорки, сваи и темное ничто расщелины. Весь он поскрипывал и кряхтел, как старый дед, но казался еще крепким.

Тим Уолбрук помолчал, давая Лемгюйсу глотнуть из бутылки. Как знать, может, у себя в студии он также отхлебнул чего покрепче.

— В общем, половину моста я отмахал как ни в чем не бывало, — сказал ведущий. — Не помню, о чем я думал тогда, возможно, о Пенни Шмицер, которая мне нравилась. Никакой пошлятины, дорогие мои слушатели, сплошная романтическая чушь, типа, какие у нее глаза да какая она красивая, когда смотрит. Мне все-таки было двенадцать лет! Прохладный, несмотря на июльское пекло, ветер, посвистывая, задувал снизу, какая-то жестянка в исступлении билась о дерево впереди, но мне это было побоку, ребята. Когда у тебя Пенни Шмицер в голове, на всякую тревожащую муть ты просто не обращаешь внимания. Попробуйте с какой-нибудь своей Пенни Шмицер, результат, думаю, будет тот же.

Но потом я услышал. Услышал. За спиной.

Тим Уолбрук умолк, и Лемгюйс приподнялся на локте. Эфир онемел, ни дыхания, ни шелеста одежды, ни единого звука.

— Интрига, да? — неожиданно грянул Тим Уолбрук.

И Лемгюйс вздрогнул.

— Скотина, — прошептал он.

— Знаете, что я услышал? — поинтересовался Тим Уолбрук, понижая голос. — Я услышал паровозный гудок. Своего рода сообщение: «Сойди с пути, придурок, если не ищешь смерти». Гудок, дорогие мои слушатели, означавший, что позади меня на мост выезжает поезд. Поезд! По несуществующим рельсам! Тут-то Пенни Шмицер и покинула меня. Я же, помню, заледенел. Ощущение ледышки вместо сердца до сих пор живет где-то во мне, такое же реальное, как и то время. Собрав воедино всю свою храбрость, которой у меня было не так уж много, я как-то смог обернуться. Шейные позвонки заскрипели, будто несмазанные петли. Сначала я увидел марево, дрожащий от зноя воздух, скрадывающий то, что за ним есть. А затем из этого марева вынырнул локомотив, могучий, черный от сажи «Американский стандарт», раздувающий по сторонам клубы пара. Болдуин делал такие в своих мастерских в середине девятнадцатого. Я услышал стук колес, звон сочленений, кажется, увидел даже машущего из будки кочегара. И только новый гудок вывел меня из оцепенения. Я тогда не думал, настоящий это поезд или мираж. Мой мозг стал лихорадочно искать способ, как не погибнуть под его пусть и мнимыми колесами. Прыжок с моста означал верную смерть. Такой же верной смертью грозила попытка встать на краю шпалы в надежде, что меня не заденет тендером с углем или вагонами. Мост был чересчур узок. Путь оставался один — посоревноваться с поездом в скорости, уповая на гандикап в сотню ярдов и на свои ноги. И да, ребята, я побежал!

Послышался звук глотка, и теперь уже Лемгюйс был уверен на сто процентов, что ведущий подкрепляется горячительным в перерывах своего монолога.

— Ну что, ребята? — сказал Тим Уолбрук. — Так я не бегал никогда в своей жизни. Я не видел поезда, но чувствовал, как он настигает меня. Призрачный, настоящий — какая разница? Шпалы звенели под подошвами, вся конструкция моста, казалось, извивалась подо мной, пытаясь сбросить вниз или вызвать неверный шаг. Шипение пара в котле, в цилиндрах, стук колес становились все громче, все явственней, все ближе. То и дело лодыжки мои обдавало жаром, словно пар достигал моих ног, и я рвался вперед, раскрыв рот и вытаращив глаза, с легкими, готовыми разорваться от усилий. Сколько там по времени нужно, чтобы пробежать сто ярдов двенадцатилетнему пацану? Секунд двадцать? Мне казалось, что с каждым преодоленным ярдом мост вытягивается еще на десять.

Но я почти успел.

— Что? — спросил Лемгюйс.

— Я почти успел, — словно для него негромко повторил Тим Уолбрук. — Но все же не успел. Поезд нагнал меня, когда до конца моста оставалось пять или шесть ярдов. Пять или шесть моих широких шагов. Скажу вам, это странное чувство. Многотонная махина, распадаясь на ходу, прошла сквозь меня. Буферы, железная рама, сигнальная лампа, паровой котел, цилиндры и поршни, колеса, глотка топки — все это в один момент надвинулось, поглотило, слопало меня и, вспыхнув искрами, пропало.

Я остался один. Посреди июля, на каменистой земле, с воплем прощального гудка, звучащим в голове. Один. Я и сейчас не знаю, дорогие мои слушатели, что это было — тепловой удар, секундное помрачение или ожившая картина из прошлого. Да, думается мне, это и не важно. Теперь я, Тим Уолбрук, готов дать слово вам. Поделитесь со мной своей историей. Случалось ли с вами или с близкими вам людьми то, чему у вас не было объяснения? Я жду ваших звонков. А пока — Фрэнки Авалон.

Лемгюйс протянул руку и убавил звук прежде, чем пронзительный голос певца ворвался в комнатку.

— Хватит, — сказал он, укладываясь. — Я бы тоже мог рассказать кучу историй. Правда, все они не для чужих ушей. Иногда такие клиенты попадаются — ой-ей. Только вот по моему опыту большинство необъяснимых событий являются необъяснимыми потому, что люди и не стремятся их объяснять.

Лемгюйс подбил подушку и воткнул в нее голову. На глаз ему попалась упаковка с пончиками, и он лениво отпихнул ее по полу к самой двери.

— Вообще, — пробормотал он вслух, засыпая и словно бы обращаясь к Тиму Уолбруку, — с памятью случаются весьма примечательные казусы. Был поезд или нет, мозг дорисует поезд по желанию хозяина. Мозг запомнит событие таким, каким оно на самом деле никогда не являлось. Но иногда происходит и обратное.

Лемгюйс переложился с боку на бок.

— Допустим, — совсем тихо проговорил он, — ты вообще не помнишь себя до какого-то времени. Означает ли это, что тебя до осознания этого факта не существовало? За тобой же тянется шлейф вещей, знакомств, поступков. Но они все словно бы не про тебя…

На следующий день Вероника застала Лемгюйса за поглощением лапши из китайского ресторанчика. Легкий стук в дверь вынудил его торопливо вытереть салфеткой соевый соус с губ и бросить бумажную коробку с лапшой в ящик стола.

— Да-да.

Он успел смахнуть крошки и поправить галстук.

— Здравствуйте.

Вероника явилась все в том же темном пальто, заметила справа от двери крючки вешалки и принялась расстегивать пуговицы. Когда она приподнялась, чтобы повесить пальто за петлю, Лемгюйс засмотрелся на тонкие икры, обтянутые кремовыми чулками.

Сегодня Вероника была в зеленом платье с оборками. На удивление, оно тоже подходило к ее глазам.

— Меня вы, кажется, все-таки запомнили, — Лемгюйс с улыбкой вышел из-за стола и галантно подвинул кресло.

— Спасибо.

Вероника села. В ее темных волосах искрились капельки влаги.

— На улице дождь? — спросил Лемгюйс.

— Нет, — Вероника взбила челку. — Какие-то мальчишки бросались пакетами с водой, и мне слегка досталось. Хотя я и была некомбатант.

Лемгюйс окинул взглядом кабинет в поисках полотенца.

— У меня, к сожалению…

— Ничего. Я уже все вытерла.

— И как вы себя чувствуете?

Спросив это, Лемгюйс вновь угнездился в своем кресле.

— Из-за мальчишек?

— Из-за вашей собаки.

— Все так же, — сказала Вероника. Она нахмурилась и словно в нерешительности перебрала пальцами ворот платья. — Вы, похоже, неправильно меня поняли в прошлый раз. Вы ужасно все перепутали.

— В смысле?

— Мне не надо что-то упорно запоминать после гибели Тритона, — женщина несколько раз с силой провела ладонями по складкам платья на коленях. — Дело в другом.

— В чем же?

— Дело в том, что это — не важно.

— Погодите-погодите.

Лемгюйс полез во внутренний карман пиджака за книжкой. Страницы зашелестели в его руках. Он поставил палец под строчками.

— Вот же!

— Что? — наклонила голову Вероника.

Выражение ее лица сделалось устало-снисходительным. Словно ничего нового, разумного Лемгюйс ей сказать не мог.

— Ну, вот, — повел пальцем он, разбирая записи. — Вероника Ларр. Ничего не помнит после убийства своей собаки. Собаку звали Тритон. Возможно, шоковое состояние вызвало временную амнезию. Как же не важно?

Женщина улыбнулась.

— Вы ничего не поняли.

— Я в этом специалист, Вероника.

— В непонимании?

— Вы хотите запутать меня? — спросил Лемгюйс, отклоняясь. — Или все, что вы мне рассказали, неправда? Тогда, конечно! Тогда я ничего не понимаю! Я ничего и не должен в таком случае понимать. Но если вы пришли, чтобы морочить мне голову, то потрудитесь заплатить полную сумму за сеанс!

— Давайте так.

Вероника придвинула кресло к столу. Интересный настрой, подумал Лемгюйс. Она осмелела. Заранее уверена? Или я не первый ее психотерапевт? Наверное, не первый. Это очевидно. Хм, и все остальные отступились?

— Смотрите, — сказала Вероника, проводя невидимые линии на столешнице. Ее длинные, тонкие пальцы без маникюра двигались завораживающе. — Вот я до Тритона. — Она вычертила длинный отрезок. — Тридцать два года — и ничего. Вот, что я хочу донести до вас, господин Лемгюйс. Ничего! Пустота! Потом, — пальцы обозначили крохотный, по сравнению с предыдущей прямой участок, — Тритон, его убийство, яркий, как взрыв, день, наверное, даже не день, а всего несколько часов… Вы следите?

Женщина заглянула Лемгюйсу в лицо. Уловив паузу, тот с трудом оторвал взгляд от установленных пальцами границ на столешнице.

— Да-да, — растеряно кивнул он.

— Вы понимаете?

В серых глазах Вероники прыгали нетерпеливые искорки. В голове Лемгюйса сверкнул электрический разряд: она перехватила инициативу. Что ей нужно? Кто здесь, вообще, кто? Чего она добивается от меня?

— Пока да, — осторожно произнес Лемгюйс.

— Это не вопрос памяти…

— Угу.

— Это вопрос существования. Бытия.

— Бытия, — повторил Лемгюйс.

— Да, — сказала Вероника. — То, что происходит после Тритона, в такой же степени не имеет значения, как и прошлое. — Ее пальцы отмерили еще часть столешницы. — Я не имею значения в этом будущем. Понимаете? Вся моя жизнь будто сосредоточена на смерти Тритона. То есть, я была по-настоящему, исключительно, бесповоротно жива именно в тот момент, когда у меня убили пса.

— Вы видите в этом связь? — спросил Лемгюйс.

Ему очень хотелось записать в блокнот: «Психическое расстройство», но он не решился прерывать Веронику в момент откровения. Это было бы непрофессионально. Громкий стук ладонями по столу заставил его вздрогнуть.

— Господи! — выдохнула женщина, взмахнув руками. — Почему вы все так… так упрямо бестолковы?

— То есть, связи нет? — осторожно произнес Лемгюйс.

— Есть, — сказала Вероника. — Но это связь не между Тритоном и моим внутренним состоянием, а связь между Тритоном и моим существованием. Вы видите разницу?

Лемгюйс прищурился.

— Допустим. Но, похоже, я не первый специалист, к которому вы обращаетесь.

— Третий, — неохотно сообщила ему женщина.

— И два первых не помогли?

— Там дальше бесплатных сеансов дело не продвинулось. Оба доктора оказались глупы, как пробки. Простите.

— Нет, мне это даже льстит, — улыбнулся Лемгюйс. — Хотя, возможно, я и продешевил. Но все же. Если мы принимаем вашу точку зрения, Вероника, то возникает очень простой вопрос. Зачем вам нужен терапевт? Ведь, как я понимаю, решение вашей проблемы кроется в иной плоскости. Чем вам может помочь терапия, когда, как вы говорите, это не имеет никакого отношения к вашей голове? Вы вынесли проблему наружу…

— Я… — подала голос Вероника.

— Нет-нет, — произнес Лемгюйс, — пока говорю я. Так вот, если мы понимаем случившееся, как событие, которое существует как бы само по себе, то есть, без оглядки на вовлеченных в него людей, будь то вы или э-э… какой-нибудь Тим Уолбрук с радио, мне просто не за что ухватиться. Я-то работаю с этим.

Он постучал себя по виску.

— Я думала… — Вероника опустила глаза. — Вы, конечно, все верно сказали. — Она принялась чертить ногтем по столу. — Но я думала, что вы как-то… разложите все по полочкам, что ли. И убедите меня, что я не сумасшедшая. Или, наоборот, скажете, что все это плод моего воображения, и я обязательно верну свою жизнь, как только воспоминания о смерти Тритона перестанут меня ранить.

— Для этого вы должны признать… — надвинулся Лемгюйс, следя, как ноготь женщины выписывает «восьмерку».

Знак бесконечности, если посмотреть сбоку.

— Нет, — качнула головой Вероника, — мне нечего признавать. Я теперь уверена. Я, знаете, уже неделю хожу на встречи. Сегодня утром случилась третья.

— Какие встречи?

— Мы арендуем маленький зал в центре на Гринфест-стрит. Это встречи людей по интересам.

— Вроде клуба анонимных алкоголиков?

— Да, что-то вроде, — усмехнулась Вероника. — Только у нас собираются люди, которые чувствуют примерно то же, что и я.

— Разделенность и потерю памяти? — уточнил Лемгюйс.

— То, что они герои одного эпизода. Эпизод прошел, а они остались, и теперь не знают, как жить дальше. Мы помогаем друг другу.

Интересно. Лемгюйс помял книжку в пальцах. Клуб по интересам страдающих амнезией. Скажите, Тим, какие были наши интересы? Черт его знает, Оливер, черт его знает. Я не помню. Надо узнать у миссис Ларр.

— И сколько вас? — спросил Лемгюйс.

— Пятеро, — сказала Вероника.

— И как вы нашли друг друга?

— Я расклеила объявление на столбах.

Лемгюйс хмыкнул.

— И что, все прямо как вы, Вероника? У всех чувство, будто с ними уже случилось самое важное, и жизнь их потеряла всякий смысл?

— Сначала пришли двадцать три человека. Теперь осталось пять.

Лемгюйс почесал висок.

— Естественный отбор?

— Да, — сказала Вероника. — И это именно те люди, которые, как бы вы к этому скептично не относились, именно так и полагают.

— Интересно.

— Завтра утром мы собираемся снова. Если хотите поприсутствовать, я вас приглашаю. Но с одним условием.

— Каким? — спросил Лемгюйс.

Несколько секунд Вероника смотрела ему в глаза.

— Вы можете рассказать свою историю, выдуманную или нет, но никак не оцениваете истории других.

Лемгюйс улыбнулся.

— Боитесь, что я разоблачу их?

— Нет. Я боюсь, что вы собьете их с толку.

Лемгюйс пожал плечами.

— Хорошо, я буду нем, как рыба. Я меня нет никакой истории, вы лучше представьте меня, как, скажем, научное сопровождение. В рассказах ведь нужно выявить общие фрагменты, определить границы события, его смысл, ну и так далее. Я вполне могу этим заняться. У меня даже есть рабочий инструмент.

Он взмахнул блокнотом.

— Вы сможете подойти к девяти? — спросила Вероника.

— Смогу, — сказал Лемгюус. — Но с вас горячий кофе.

— Договорились.

Женщина сдвинула кресло.

— Постойте, — сказал Лемгюйс.

— Да?

В изгиб шеи Вероники можно было влюбиться.

— Если уж вы пришли… Я обещал вам сеанс гипноза, — Лемгюйс, краснея, полез в ящик стола. — Это займет всего лишь полчаса. Если у вас в прошлом ничего нет…

— То что?

Лемгюйс за цепочку вытянул часы.

— То я признаю вашу правоту. И мы вместе станем искать, в чем здесь дело. Но если прав окажусь я, то предъявлю вам одно из тех воспоминаний, которыми вы, по вашему утверждению, не обладаете. Тут уж вам придется решать, действительно ли ваша жизнь состоит из одного только эпизода или все же эти ощущения являются последствием шока от потери любимого пса.

— Полчаса?

— Да.

— Хорошо, — Вероника огладила подлокотники кресла. — Вам что-то нужно для этого?

— Нет.

Лемгюйс выбрался из-за стола, держа часы в кулаке. Солнца не было, под приподнятые жалюзи в кабинет затекал серый, обставленный домами свет.

— Поверните кресло к окну, пожалуйста, — попросил Лемгюйс.

Пока Вероника исполняла просьбу, он выключил электрическую лампу под потолком.

Кабинет сделался малопривлекательным, каким-то потертым, выцветшим, будто на старой фотографии. Лемгюйс окинул его взглядом и признал, что лучшие времена этого помещения, похоже, прошли безвозвратно. Былая солидность покинула его вместе с панелями мореного дуба, дорогой обивкой стен, кушеткой, настольными часами, тысячей безделушек и полками, на которых они располагались.

Книжный шкаф, стол и два кресла Лемгюйсу удалось сохранить, но он буквально день назад подумывал о том, что вполне проживет и без шкафа, долларов триста за него, как за прочную и пожилую мебель, дадут точно, а если повезет, то и все пятьсот. Пустоты стены, открывшиеся на его месте, он чем-нибудь задрапирует. В конце концов, в драпировке у него имеется большой опыт, он так задрапировал свою жизнь, что теперь его одолевают сомнения, не высохший ли трупик там находится на сегодняшний день.

Просьба повернуться к окну отчасти была как раз продиктована тем, что неудачный ракурс кабинета, вся его обширная оголенность таким образом прятались у клиента за спиной. Другой причиной служило то, что на клиента падал естественный свет, и можно было работать, нисколько его не перекрывая.

Лемгюйс встал сбоку.

— Вы готовы? — спросил он.

— Да, — ответила Вероника. Лицо ее сделалось серьезным. Она подняла глаза на Лемгюйса, — Надеюсь, вы не позволите себе ничего лишнего?

Вопрос был не праздный. Восхитительные чулки. Божественная шея. Двухнедельное воздержание. Мысленно Лемгюйс вдрызг разбил себе нос. Это помогло.

— У меня — другая задача, — сказал он, придав голосу строгости. — Профессиональный интерес. Хотя я и нахожу вас привлекательной.

Вероника качнула головой.

— Это, по крайней мере, честно.

Звякнув, распустилась цепочка, на ее конце закачалось круглое, серебряное тело хронометра. Лемгюйс наклонился.

— Смотрите прямо в центр часов.

Вероника выпрямила спину. Руки ее упали на колени. Лемгюйс давал движению часов небольшую амплитуду. Вправо-влево, вправо-влево.

— Расслабьтесь… — заговорил Лемгюйс. — Следите за часами, слушайте мой голос. Вы расслаблены. Вы слушаете мой голос. Вы расслабляетесь все больше и больше. Все тело, все мышцы ваши расслаблены. Вы смотрите на часы и чувствуете дремоту. Слушаете мой голос. Тело становится тяжелым. По телу разливается тепло. Это тепло приятно. Вы думаете о сне. Вы слушаете мой голос и думаете о сне. Тело наполняется тяжестью и теплом, тяжелеют и закрываются веки, им тяжело, ваш взгляд утомлен, вы дышите медленно и глубоко, и с каждым вдохом вы погружаетесь в сон, вы спите, спите, но чудесным образом слышите мой голос и можете со мной общаться прямо во сне. Ваши глаза закрыты, вы спите, спите!

Он остановил часы. Глаза Вероники были закрыты. Она сидела прямо, красивое, тонкое лицо было отрешенным. С минуту Лемгюйс стоял, глядя на угол стола и теребя цепочку в пальцах. Он думал, с чего начать.

— Вероника, вы слышите меня? — спросил он.

— Да, — тихо произнесла женщина.

— Вы спите, но можете видеть ваше прошлое. В нем нет ничего плохого или опасного, вам нечего бояться. Вы можете рассказать мне о нем.

— Да.

— Где вы были вчера вечером? Вспомните, пожалуйста.

— Здесь, у вас.

— Хорошо. А позавчера?

— Ходила на работу. Была дома.

— И где вы работаете? — спросил Лемгюйс.

Неуверенная складка возникла у Вероники над переносицей.

— В отеле… в офисе… — произнесла она.

— Как зовут вашего мужа?

— Стэнли. Кажется, Стэнли.

— Вы видели его вчера?

Пальцы защемили край платья.

— Я?

— Вы спите, спите, все хорошо, — сказал Лемгюйс, упираясь в стол бедром. С мужем, похоже, связаны не самые приятные эпизоды, подумалось ему. Переменим тему. — Вам тепло и хорошо. Тепло. Вы помните Тритона?

Улыбка тронула губы Вероники.

— Да.

— Опишите мне его.

— Он белый, в пятнышках. Смешной. Очень любопытный. Все время хотел, чтобы его гладили, играли с ним. Все время крутился у моих ног, просто прохода не давал. Хвост как палка. И страшно любил жареную индейку.

— Вы его купили или вам его кто-то подарил?

— Не знаю. Он… был.

Вероника умолкла.

— Просто был? — уточнил Лемгюйс.

— Да.

— И все же, постарайтесь вспомнить, откуда он у вас появился, — настоял Лемгюйс. — Может быть вы его нашли? Это важно.

— Нет.

— Вам не оставляли его соседи?

Лицо Вероники напряглось.

— Нет, я взяла его из приюта. Да, я помню. Взяла его из приюта.

— И это, наверное, случилось четыре года назад?

— Нет. Два. Два года назад.

— Что еще вы помните из того времени?

— Ничего, — тихо ответила Вероника.

Лемгюйс провел ребром ладони по углу стола.

— Попробуйте увидеть, — сказал он. — Это должно быть просто. Скажем, август, двадцать первое число.

Тишина.

— Хорошо, Вероника, — сказал Лемгюйс. — Мы перемещаемся в ваше прошлое. Прошлое, как река, несет вас к началу вашей жизни. Вы спите, а годы текут назад. Сначала вам тридцать два, потом — тридцать один, потом — тридцать. И вот вам — двадцать пять. Что вы видите?

Он с минуту ждал ответа, но не дождался.

— Вероника?

— Да, — услышал он шепот.

Лемгюйс наклонился.

— Вы меня слышите?

— Да.

— Вы можете сказать мне, где вы?

— Нигде, — ответила Вероника. — В кресле.

— Вы спите.

— Я сплю.

— Сколько вам лет?

— Тридцать два.

Лемгюйс нахмурился. Получается, Вероника выстроила психологический блок, который не снимается и под гипнозом? Неужели смерть Тритона послужила таким шоком, что напрочь стерла память до страшного события? Бывает ли такое?

Нет, сдаваться он пока не собирался!

— Вероника, в вашем сне вы видите всю вашу жизнь. Вы можете увидеть ваше детство, ваших родителей, ваши школьные годы. Расскажите мне о них, — попросил Лемгюйс. — Что вам особенно запомнилось?

Вероника молчала.

— Хорошо, вам шестнадцать…

Тишина.

— Десять…

Тишина. Лемгюйс мотнул головой и потер щеку.

— Вам пять, Вероника.

Ответа не было.

— Вероника.

— Да, — произнесла женщина.

Отозвалась она с неохотой, словно он ей мешал. Будил, черт побери!

— Что вы помните, Вероника?

— Тритона.

— Только его?

— Да.

— Хорошо, — вздохнул Лемгюйс. — Расскажите про Тритона.

Ему не хотелось слушать историю про собаку, но делать было нечего. Блок, блок на всем остальном. Это проблема. Какая-то удивительная дичь, по сравнению с которой поезд-призрак, нагнавший Тима Уолбрука, выглядит не таким уж удивительным и невозможным событием. А здесь, познакомьтесь, человек не помнит решительно ничего. Не существовало человека до убийства собаки.

А собака — существовала ли?

— Я слушаю, Вероника.

В тишине прозвучало:

— Тритон.

Лемгюйс вздрогнул от боли, прозвучавшей в голосе. Холодок продернулся у него между лопаток.

— Он не выбежал ко мне, когда я приехала, — продолжила Вероника. — Обычно он повизгивает и скребет дверь. Но не в этот раз. Я подумала, что Триш опять выбрался во двор за домом. Там его любимое дерево, его мячи и моя цветочная грядка, которую он, наученный («Нельзя! Нельзя! Плохой пес!»), теперь презрительно игнорирует. Дверь во двор я всегда оставляю открытой, незапертой, и Триш сообразил, вставая на задние лапы, передними наваливаться на дверную ручку. А один раз умудрился даже выскользнуть окно, как-то отщелкнув шпингалет. Всю столешницу при этом расчертил своими когтями.

Я не беспокоилась, что с ним что-то случилось. Сейчас, сейчас, подумалось мне, учует, услышит, кинется встречать, мой пятнистый, мой ласковый мальчик. Я скинула плащ, выложила пакет с продуктами на стол в кухне и пошла через дом. Я позвала его: «Тритон! Триш!». Девять ярдов от двери до двери. Ни повизгивания, ни лая, ни промелька. Наверное, запутался в чем-то — такая мысль пришла мне в голову. Или у забора происходит что-то совсем интересное, завладевшее всем вниманием пса. Иногда нас посещают белки, и это — взрыв мозга и ураган эмоций, когда белое, в черных отметинках тело Тритона в попытках достать неожиданную гостью раз за разом, словно подпружиненное, пытается взлететь до ветки, но сила тяжести все время приземляет его обратно.

Я вышла во двор. Сначала я подумала: «Что за коврик Триш где-то раздобыл?». Дурацкий лохматый коврик бурого оттенка. Потом я поняла. Нет-нет-нет! Ах, мой мальчик! Сердце мое, сердце.

Тритон лежал в траве, подогнув лапы, словно пытался убежать и от смерти. А может и вовсе заигрывал с ней. Пасть его была приоткрыта. Над губой надулся розовый пузырь. Бок его был весь в крови. Трава под ним показалась мне черной.

Белая шерсть сделалась такой бурой, грязной, что мне захотелось ее вычесать, отчистить, привести в порядок. Опустившись, упав к нему, я безотчетно стала гладить пса, пачкая ладони, пачкая колени, распутывая слипшуюся в косицы шерсть. Пальцы мои то и дело натыкались на колотые раны, лишившие жизни моего Триша. Кто-то пять или шесть раз пырнул его ножом, глубоко во внутренние органы погружая лезвие.

«Господи, Триш, Триш!» — вырвалось из меня. Тритон смотрел остекленевшим взглядом. Он был еще теплый. Я всхлипнула. Я, наверное, зарыдала бы над ним, зарыдала горько и безостановочно, но в кустах у забора услышала щелчок переломившейся ветки.

Убийца моего бедного, моего веселого мальчика не успел скрыться с места преступления. Он замер от поворота моей головы, невысокий, худой, в джинсах, в темной футболке и в черной матерчатой маске, которые, здесь кажется, называются «пасамонтанами». Нож в его руке был весь в крови.

Я зарычала. Клянусь Богом, я почувствовала себя диким зверем, я была способна разорвать негодяя голыми руками.

«Ты-ы-ы!».

Ярость подняла меня на ноги. В глазах убийцы плеснул ужас, но не от того, что он натворил, а от того, что над ним могла учинить я. Он резко развернулся и, подтянувшись, забросил ногу на забор.

Я завизжала. Боль пронзила меня. Боль от того, что убийца избежит моего наказания, была настолько сильна, что мне показалось, будто и меня в район печени пырнули ножом.

«Куда-а-а!».

Небеса не разверзлись, молния не пала карающим разрядом, убийца перевалился на дорожку позади двора. Я услышала, как он неловко упал, как звякнул нож.

«Стой!».

— Вероника… — сказал Лемгюйс.

— Я побежала за ним, — продолжила Вероника. — В заборе была калитка, убийца о ней то ли не знал, то ли просто не успел воспользоваться. Я чуть не сорвала ее с петель. Бум! Но ублюдок уже успел подняться и устремиться прочь, в сторону улицы, расцвеченной фонарями и вывесками. Отпечаток окровавленных пальцев на сером асфальте промелькнул под моими ногами. Я почти нагнала убийцу, но он неожиданно прибавил в скорости на повороте, а я сильно ударилась о забор плечом.

И снова зарычала.

— Все, Вероника, все, — сказал Лемгюйс, — вы спите, все хорошо, убийство Тритона осталось в прошлом…

— Я не сдалась… — тихо произнесла Вероника, — я…

Лемгюйс шагнул к женщине.

— Тише, все прошло, вы спите, спите, — он коснулся ее волос, в последний момент не решившись погладить.

— Я сплю, — помедлив, повторила Вероника.

По щеке ее скатилась мутная слеза.

— Да. Вы спите.

Лемгюйс поймал в ладонь левую грудь Вероники и помял ее сквозь ткань платья. Невинная забава. Сдавить, отпустить, сдавить.

— На счет «три» вы проснетесь и откроете глаза, — сказал он, наклоняясь к самому уху женщины. — Вы будете чувствовать себя посвежевшей и бодрой, словно обновленной, и воспоминания о смерти Тритона больше не потревожат вас. Вы снова почувствуете вкус к жизни. Слушайте мой голос. Следуйте моему голосу. Раз. Река памяти медленно-медленно несет вас обратно в кресло, в настоящее. Все неприятное остается позади, тускнеет, лишается темных, опасных красок. Два. Новый, свежий воздух стремится в ваши легкие. Вдохните его. Впустите его в новую себя.

Повинуясь Лемгюйсу, Вероника сделала вдох.

— Прекрасно!

Лемгюйс отступил, убрал руки за спину. Ладонь еще ощущала тепло женского тела. Разве в этом было что-то предосудительное? Всего лишь маленькая проверка, работает ли гипноз.

— Три.

Вероника открыла глаза. Несколько мгновений взгляд ее, обращенный на Лемгюйса, оставался пустым и бессмысленным, пока она не вспомнила, почему сидит в кресле напротив окна. Руки ее тут же огладили платье на бедрах, ноги плотно сжались. Видимо, она все-таки опасалась, что во время сеанса он позволил себе с клиенткой лишнего. То есть, задрал подол, стянул трусики и оприходовал ее со всей возможной страстью. От предсказуемости человеческой глупости Лемгюйс сморщился. Делать ему нечего!

— Так что? — спросила Вероника, как бы мельком мазнув взглядом по его брючной ширинке, которая, наверное, в доказательство гипнотического насилия непременно должна была быть расстегнута. — Что вы узнали?

Лемгюйс медленно обошел стол.

— Вы оказались правы, — он сел на свое место, — вы помните только пса. И это очень странно. Я все равно вижу в этом последствия психотравмы, но так как мы принимаем вашу точку зрения о чем-то ином, то я, честно говоря, не знаю даже, с какого конца подступиться.

Вероника поднялась.

— Приходите завтра на собрание, — сказала она с короткой улыбкой. — Может быть, если вы выслушаете истории других людей, вы что-нибудь поймете.

— В девять? — спросил Лемгюйс.

— Да.

Вероника сняла пальто с вешалки. Уже у двери она обернулась.

— Вы же в гипнозе не изнасиловали меня?

Лемгюйса выдернуло из кресла.

— Госпожа Ларр! Думайте, что говорите!

Красный, как рак, он чуть не кинул в нее часами, но сдержался и, опустив руку, лишь экспрессивно стукнул костяшками пальцев с намотанной цепочкой в столешницу.

— Я никогда!..

— Простите.

Вероника торопливо скрылась за дверью. Лемгюйс еще с минуту качал головой, потом бросил хронометр в ящик стола и достал недоеденную лапшу. Все же он был лучшего мнения о клиентке.

И это еще человек без памяти!

На последние деньги Лемгюйс купил бутылку самого дешевого пива. Он пожалел, что не попросил у Вероники за то же участие в собрании хотя бы десять долларов. В конце концов, он потратит на это свое рабочее время.

Уже стемнело. Привычно расположившись на матрасе, Лемгюйс вдруг с пронзительной ясностью осознал, что смирился с тем положением, в котором сейчас находится. Спит в офисе, ест черт-те что и совершенно выбросил из головы жену. Почему? Голос у нее, конечно, не самый приятный, но все-таки, все-таки…

Когда у них случилась размолвка? В чем его вина? Почему она вдруг выставила его за дверь? Она… Лемгюйс растерялся. Она. Он не помнит ее имени! Странно. Что он вообще помнит о ней? Как она выглядит?

Лемгюйс зажмурился.

Во тьме по внутренней стороне век воображение рассыпало золотистые волосы. Да, подумал Лемгюйс, моя жена — блондинка. Только не ясно, крашеная или нет. Ей… Нет, возраст он не помнил. Вряд ли старше его. Он определенно не любитель старых женщин. Так, а где они познакомились? Наверное, в университете. Согласно статистике, большинство знакомств, после которых люди договариваются жить вместе, происходят в школе или в университете. Университет Мичигана, да, это он помнил, он там учился с… учился с…

Лемгюйса начал бить озноб.

Дьявол! Или дьяволица? Вероника со своим беспамятством погрузила в беспамятство и его! Господи, как же зовут жену? Не Стэнли же! Нет, нет, определенно не Стэнли. Это мужское имя. Стелла? Глупо, глупо. Надо успокоиться. Такое бывает, сказал он себе. Из памяти выпадают названия и вполне обычные слова, которые произносятся по двести раз на дню. Но в какой-то момент ты — раз! — и не можешь извлечь это слово из своего мозга. Так и с женой. Ха-ха! Нет, совсем не так!

Забыть жену! Забыть все! Кошмар. Лемгюйс с усилием потер лицо. Что творится? Что с ним творится? Всплывают удивительные вопросы. Надо сосредоточиться. Он опустил руки на покрывало, расположил их вдоль тела, задышал медленно, делая выдохи длиннее вдохов и следя, чтобы с выдохом поднималась диафрагма.

Вдох. Вы-ыдох. Вдох. Вы-ыдох.

Я — Оливер Лемгюйс. С этим ясно. Я — психотерапевт и практикую уже давно. Лемгюйс хохотнул. Два факта, а какими красками заиграла жизнь! Моя семья… мои друзья… мои клиенты… Хотя с клиентами у меня, похоже, в последнее время не складывается. Опустим клиентов, но семья, школьные приятели…

Лемгюйс напрягся, но не смог вспомнить никого. Он почувствовал, будто проваливается в пустоту, и темнота, пол и стены здания лишь стыдливо прикрывали ее. Пустота была всеобъемлюща. Лемгюйс протянул руку. Господи, ему нужна хоть какая-то связь с реальностью!

Под пальцами щелкнул регулятор громкости, и голос Тима Уолбрука, зазвучавший из радиоприемника, показался Лемгюйсу родным.

— Вчера мы говорили о странном, — сказал Тим Уолбрук. — О призраках, о проклятиях, о невидимой изнанке нашего мира. Выслушали несколько довольно страшных историй, после которых, я думаю, кое кто долго не мог заснуть. Я прав? Я знаю, что я прав. Но вот что я вам скажу, ребята. Все это ерунда. Все, что стремится нас напугать, в конечном счете обречено потерпеть поражение, потому что страх — преодолевается, дорогие мои слушатели. Больше всего меня беспокоят другие странности. Я вам сейчас включу рассказ, вы послушайте внимательно. Обещаю, волосы зашевелятся у вас на голове.

Раздались щелчки, радиоведущий поставил запись.

— Слушайте, — добавил он.

— Ну, значит, Тим, история моя такая, — выплыл из шороха магнитной ленты хрипловатый голос. — Не знаю, подходит ли она вам, но я не могу ей не поделиться. Она не то, чтобы страшная, она как бы… ну, невозможная, что ли, Тим. В общем, я из Эшленда, городок есть такой на юге Монтаны. У нас там со второго класса подобралась компания — пять пацанов: я, Луис Мортинг, Марк Хиллс и Том и Питер Монгава. Ну, братья, значит, шайенны из резервации, у нас там индейско-католическая школа…

Говорящий покашлял.

— У нас там просторы, национальный заповедник, лес Кастер, собственно, гуляй не хочу, — продолжил он после паузы. — Но речь не об этом. Нам было лет по четырнадцать, уже, значит, кое кто имел волосню внизу живота… Но это тоже не важно. В общем, Тим, где-то в то время мы однажды выбрались по двести двенадцатой в предгорья на машине Луиса. У его отца там давным-давно были куплены несколько десятков акров земли, и он поставил бревенчатый дом на участке, без электричества, без удобств, чисто домик лесоруба. Но теплый, с печью. А мы, значит, запланировали что-то вроде скаутского выезда. Луис тогда всерьез намеревался обнаружить сасквоча в наших местах, ну и нас с собой подбил. Мы только за были. В городке — тоска. Помню, осень была поздняя.

Смех Лемгюйс сначала принял за скрип пленки. Потом расслышал негромкое: «Сасквоч!».

— Так вот, — продолжил рассказчик, — кое-где уже лежал снег. Том с Питером взялись разжигать печь, а мы втроем — я, Луис и Марк — пошли искать сасквоча. Луис сказал, что где-то здесь, ну, может, чуть южнее, его недели две назад видели. У Луиса еще была видеокамера, японская, компактная «сони», и целый пакет чистых кассет. Такие, знаете, размером с сигаретную пачку, на тридцать минут записи. От дома в двадцати шагах сразу взгорок, сосны и овраг с ручьем на дне.

Я хорошо помню, что у оврага было много снега. То ли намело, то ли он там не таял. Мы прошли туда, и я сразу же начерпал снега своими ботинками. Луис снимал деревья, изображая из себя документалиста-исследователя, а Марк подступил к самому краю оврага. Он был в синей куртке, в джинсах. В коротких кожаных сапогах. В таких, знаете, пижонских, с узором. Вроде бы и рифленая подошва, а не держит ни черта.

Овраг был невысокий, не более четырех ярдов от вершины до ручья на дне, но внизу, как бараны, толклись валуны. И я четко помню, как Марк изменился в лице и закричал: «Парни! Парни, я падаю!». И замахал руками, как мельница — крыльями. Еще прогнулся назад, придурок.

Я сразу скажу: он любил нас попугать. Бывало, зомби притворялся, бродил, мыча, по двору, кетчупом себя мазал, лежал в комнате с ножом под мышкой, будто жертва маньяка. Мы так-то привыкли, конечно, мы сами были теми еще придурками, но Марк часто подлавливал нас тогда, когда ни я, ни Луис, ни братья-шайенны совсем этого не ожидали. Ну, честно, не придет же в голову, что человек на краю оврага может валять дурака? То есть, ты сообразишь это, но секундой-другой позже.

Ну, что произошло? Луис еще только повернулся, а я уже кинулся на помощь. В голове, знаете, прикидывал, за что смогу ухватить. За руку? За ногу? Только, оказалось, что зря. Марк взял и выпрямился. Довольный, смеющийся. «Что, повелись, парни? Ну и рожи у вас!».

И вдруг — хлоп! — нет его. Вместе с площадкой два на два ярда нет. Только пыль снежная в воздухе.

Луис вообще ничего не понял, заморгал. Я же к новому краю осторожно, чуть ли не на животе подполз. С мыслью: шутка? Не шутка? И вижу: Марк внизу, на камнях. Неподвижный и какой-то, что ли, неправильный. Рука за голову закинута, словно почесать что-то там. И сапог с одной ноги соскочил.

Потом мы, конечно, спустились. «Марк! Марк!». А Марк уже был бесповоротно мертв, и череп у него был разбит о валун. Половина лица — всмятку.

Луис — белый. Я, наверное, не лучше. Присутствие смерти, которая случилась вот только что, знаете, сильно бьет по мозгам. Что нам оставалось делать? Не оставлять же труп на камнях. В общем, когда первый шок прошел, вдвоем мы потащили мертвого Марка наверх. Я — впереди, с мертвецом, ухваченным за шкирку, Луис — сзади — держал ноги. Луис, помню, расклеился и ревел в голос, нормально идти не мог, и Марк дергался у меня в руках, словно порывался встать и доказать нам, что все это шутка. Я же был словно пуст внутри.

Тома и Питера мы оставили в домике, а сами, расположив Марка на заднем сиденье, рванули в Лам-Дир, потому что там имелась больница. Впрочем, на помощь врачей Марку уже было рассчитывать поздно.

А от подозрений полиции нас спасло то, что камера Луиса сняла момент падения Марка в овраг. Эта кассета потом исчезла в полицейских архивах. М-да.

Рассказчик замолчал. В шуршании ленты Лемгюйс различил, как человек, покашляв, затягивается сигаретой.

— Но это все предыстория, — сказал рассказчик. — Мы повзрослели, я поступил в колледж, покинул Эшленд, как думалось, навсегда, Луис тоже уехал куда-то на запад, чуть ли не во Фриско, Том умер от передозировки, а Питер устроился смотрителем национального парка. С Луисом мы какое-то время еще переписывались, но потом связь сошла на нет. О Марке мы не вспоминали. И вот через пятнадцать лет мне понадобилось вернуться в родной городок по семейным делам. К истории это отношения не имеет, просто… В общем, в Эшленде ничего не изменилось, дома только постарели, посерели и стали ниже. Время застыло, как будто я никуда и не уезжал. Да. В кафе у дороги я взял стейк из лося, порцию жареной картошки и бокал пива. На меня пялились, считая, что я какой-то повернутый турист, думали, наверное, что я из Флориды или Нью-Джерси.

А потом за столик напротив меня садится мужик, бородатый, одного где-то со мной возраста, то есть, лет под тридцать. Рубашка в крупную клетку, жилетка кожаная, улыбка во весь рот. А наклоняется ко мне — улыбка еще шире.

«Что, не узнал?».

Я смотрю и не могу понять, кто. То есть, лицо кажется смутно знакомым, но, хоть убей, за давностью лет даже с напряжением памяти в подсевшем ко мне человеке не могу опознать никого из школьных приятелей. Ну, я что? Мотаю головой. «Нет, — говорю, — не узнал». Мужик хохочет и кулаком меня в плечо тычет. «Ну, Сэм, не ожидал, Сэм! Сколько же мы с тобой… Не, а Луи Мортинга помнишь?». «Помню, — говорю я. — Он теперь где-то во Фриско». «Да, далековато умотал, — сокрушается мужик. — А братьев Монгава помнишь?». Я заверил, что тоже помню. Дружили когда-то. Ну, мужик тогда и заявляет: «Странно, Сэм, что ты помнишь всю нашу компанию, кроме меня».

Вот тут-то на меня будто ведро ледяной воды вылили. Я смотрю — передо мной сидит Марк, Марк Хиллс, мертвец с пятнадцатилетним стажем. Живой, здоровый, повзрослевший. При этом я помню, как мы чуть ли не всем Эшлендом хоронили его на кладбище за церковью. Хоронили, понимаете? «Марк?». У меня даже выговорить его имя не получилось, горло перехватило до свиста. А он смеется. «Призрака что ли уви…»

Лемгюйс выкрутил ручку.

Дьявол! История действительно оказалась страшнее, чем рассказ про поезд, проезжающий насквозь Тима Уолбрука. Нет, нет, с таких историй можно и крякнуть, сойти с ума, потому что твоя память, оказывается, подложила тебе здоровенную свинью в виде друга, восставшего из мертвых. Это, простите, совсем не то, когда живые друзья становятся неживыми. Такое как раз можно представить естественным ходом вещей. Все мы стареем, всех нас настигают болезни, собственная глупость или несчастные случаи. Но когда односторонний процесс вдруг получает обратный ход…

Лемгюйс закутался в одеяло и стукнул зубами.

Или мы имеем здесь абсцесс ложной памяти? Нет, он не готов об этом думать. Не хочет. И не заставите.

Утром Лемгюйс позавтракал изрядно зачерствевшим пончиком, выпил воды и долго с сомнением осматривал костюмную пару. В результате ни пиджак, ни брюки он решил не одевать. Официоза Вероника не требовала, значит, демократичные джинсы и пуловер будут вполне соответствовать визиту.

В туалете в конце коридора Лемгюйс умылся и почистил зубы. Хотел побриться, но, поразмыслив, решил, что и так сойдет. Вполне возможно, что четырехдневная небритость породнит его с беспамятным народом. Подозрения, во всяком случае, снимет. Глядя в узкое зеркало, он потер одуловатое лицо, несколько раз раздвинул губы в искусственной улыбке и констатировал, что выглядит совсем не так, как раньше. Круги под глазами ненормальные. Надо, надо как-то сходить домой. Поговорить, покаяться, примириться. Хотя черт знает, в чем он оказался виноват.

Упираясь руками в раковину, Лемгюйс с минуту пытался вспомнить, что у них с женой вышла за размолвка, с отчаянием уткнулся в отражение лбом, но ни на дюйм не приблизился к разгадке.

Самое вероятное: измена. Он с кем-то изменил жене. Обман, разумеется, открылся, и супруга выгнала его, треснув в назидание по затылку. Отсюда — амнезия, и он ничего не помнит. Правда… Лемгюйс потрогал затылок. Шишки нет. Сошла.

— И все же я — Оливер Лемгюйс, — сказал он зеркалу.

Плеснул холодной воды на грудь и подмышки и вытерся бумажными полотенцами, испытывая стеснение и почти стыд за свое вынужденное бытие.

В кабинете Лемгюйс оделся — рубашка (немного мятая), бордовый пуловер, темные джинсы — и присовокупил к получившемуся набору короткополое пальто. Он сообразил вдруг, что совершенно не представляет, какая снаружи стоит погода. Ветрено? Дождливо? Зима? Но застегивать пуговицы не стал, предпочтя молодежный, легкомысленный вариант нараспашку. К тому же, пальто было мало, и ему не хотелось чувствовать себя в нем, как в смирительной рубашке.

На улице по всем приметам была осень. Холодный ветер гнал по тротуарам мелкий мусор и желто-коричневые листья. Люди предпочитали сидеть по домам или в кафе и в ресторанчиках. Лемгюйс поднял ворот пальто и втянул голову в плечи. Слава богу, он помнил, где находится Гринфест-стрит, и помнил, что центр делит небольшую городскую площадь вместе с библиотекой. Тьфу-тьфу, но Вероника, похоже, не оказала на эти воспоминания никакого влияния.

На здании городской мэрии висели плакаты, призывающие участвовать в выборах. У парикмахерской через дорогу ходил взад и вперед потрепанный, заросший мужчина и тряс колокольчиком, который глухо, словно через силу, позвякивал в его руке. На груди у мужчины висела картонная табличка с надписью: «Помогите. Не знаю, как здесь оказался». Последние пятьдесят центов Лемгюйс ему пожалел. По сути, он ничем не отличался от просителя. Не стоит ли ему тогда присоединиться и ходить след в след?

Стрелка больших круглых часов на здании центра подползала к девяти. Стеклянные двери были открыты. За ними прятался пожилой охранник-негр.

— Тут где-то собрание, — обратился к нему Лемгюйс, войдя в плохо освещенный холл. — Мне сказали…

Охранник закивал.

— Знаю, знаю, офис девятнадцать, — он повернулся, показывая Лемгюйсу на правый рукав коридора. — Я был там как-то. Очень занятно послушать.

— Спасибо.

Лемгюйс двинулся в указанном направлении.

— Эй! — окликнул его охранник.

Лемгюйс повернулся.

— Да?

— Вы тоже из этих? — охранник непонятно качнул ладонью у виска.

— Нет, у меня с памятью все в порядке, — сказал Лемгюйс.

— Ну, может, вам это только кажется. Я вот тоже начинаю думать, что со мной что-то не так. Поем, а через десять минут и не помню, что ел.

Лемгюйс раздвинул губы.

— Такое бывает.

— Да шучу я, шучу! — рассмеялся, замахал рукой охранник.

Офис номер девятнадцать располагался в коротком ответвлении. Рядом стояла кадка с непонятным, перекрученным деревцем и висела репродукция со сложенным из геометрических фигур плящущим человеком. У распахнутой двери Лемгюйса встретила Вероника.

— Здравствуйте, — сказала она.

Лемгюйс оценил новый наряд — широкие черные брюки и синий, под горло, свитер. Рельеф бюстгальтера проступал под тонкой тканью.

— Вот, я здесь, — сказал Лемгюйс.

Он вспомнил, как трогал грудь на сеансе.

— Хорошо, — сказала Вероника. — Нас сегодня четверо. С вами — пятеро. И Ларс согласился рассказать вам свою историю.

— Такую же, как ваша?

— Похожую. Проходите.

Вероника пропустила его вперед и прикрыла дверь. Лемгюйс очутился в восхитительно пустом, светлом помещении. Недавно здесь, видимо, состоялся ремонт, и голые стены радовали глаз свежими кремовыми оттенками. Все богатство мебели представляли восемь составленных на грязном полу в круг стульев. Три стула были заняты.

— Садитесь на любой, Оливер, — сказала Вероника.

— Да, хорошо.

Под взглядами уже сидящих Лемгюйс выбрал стул, равноудаленно отстоящий от соседей. Вполне закономерное поведение в незнакомой компании. Впрочем, представиться Лемгюйс все же не забыл.

— Оливер. Лемгюйс, — наклонил корпус он. — У меня тоже с памятью…

Крупный, по-военному стриженный мужчина с рубленым, маловыразительным лицом двинул квадратной челюстью.

— Крамер. Ларс Крамер.

Привстав, он шагнул через пустое пространство к стулу Лемгюйса и протянул для рукопожатия широкую ладонь. Почему-то казалось, что с памятью у этого человека не может быть никаких проблем. Проблемы с памятью, и в большом количестве, рисовались у тех парней, что встали бы у него на пути.

Штаны-хаки. Темно-зеленая футболка. Блондин.

— Лемгюйс.

Рукопожатие вышло крепким. Взгляд Крамера был пристальным, но без агрессии. Расположившийся слева от Лемгюйса всколоченный худой парень в спортивной куртке приветственно махнул рукой.

— Я — Эрчкер, — сказал он. — Билли Эрчкер.

— Студент, — усаживаясь на свое место, пояснил Крамер.

Лемгюйс кивнул.

Третьим участником собрания оказалась худая смуглая женщина лет шестидесяти, больше похожая на уборщицу, ожидающую пока помещение освободится. На ней был синий халат и чулки телесного цвета. В руках она сжимала плетеную сумку, из которой выглядывали листья салата.

— Это Мария Санчес, — представил ее Крамер, потому что женщина промолчала. — Она почти всегда не в себе.

Взгляд Марии смотрел в пол. Лемгюйс решил, что для терапии открылся самый настоящий Клондайк.

Не золотой только.

— Сегодня у нас вот такой состав, — сказала Вероника, выбрав стул между Крамером и Марией. — Оливер испытывает схожие ощущения, но вызвался пока только послушать наши истории. Свою я ему уже рассказала.

— Могу я, — вызвался Эрчкер.

— Не, парень, сегодня я, — качнулся на стуле Крамер, поморщился, повел плечом, отчего Лемгюйс подумал о ранении.

— Да, Ларс, — кивнула Вероника, — думаю, ваша история наиболее ярко подтвердит Оливеру то, в какой ситуации мы все находимся.

Лемгюйс коснулся блокнота в кармане пальто. Жалко, нельзя делать пометки.

— У вас тоже эпизод, и больше вы ничего не помните? — спросил он Крамера.

Тот хмыкнул.

— Я из Скоттсвиля, городка здесь по соседству, — сказал Крамер.

Никакого Скоттсвиля Лемгюйс не помнил, но кивнул.

— Пять лет назад я вышел на пенсию, я — коп, — Крамер выразительно посмотрел на слушателя. — Двадцать семь лет службы. Это все, что я помню о своем прошлом.

— А жена? Семья, дети?

— Оливер, вопросы потом, — сказала Вероника, скрестив руки на груди.

— Я не помню ни жены, ни детей, — сказал Крамер, вздохнув. — Они, видимо, не имеют понятия о моем существовании, поскольку не объявляются и не звонят. Я сейчас снимаю номер в отеле «Плейтон», у меня небольшая контора по поиску пропавших людей. Занимаюсь потихоньку разными делами.

Он усмехнулся и покачал головой, словно не верил собственным словам, не верил, что такое могло с ним произойти.

— С самого начала, Ларс, пожалуйста, — попросила его Вероника.

— Да-да, — сказал Крамер и вперился в Лемгюйса голубыми глазами. — Я ясно помню первое: в Скоттсвиле стали пропадать дети. В основном, девочки десяти-двенадцати лет. Потом их находили убитыми. Четыре трупа за полгода. Двух выловили из Фог-ривер, одну нашли в лесу к югу от города, еще одну девочку обнаружили на заброшенном ранчо Смитсонов.

— Мы о памяти? — уточнил Лемгюйс. — Не о маньяках?

— И о маньяках тоже, — сказал Крамер. — Мое прошлое — это история о маньяке. Больше у меня ничего нет.

Лемгюйс потер ладони.

— Хорошо, я готов.

— Так вот, — сказал Крамер, — ко мне обратились Колман и Зои Бенчек. У них пропала дочь. Шла домой из школы и где-то между Третьей улицей и улицей Гаррисона исчезла без следа. Никто ничего не видел. Полиция оповещена, но прошло уже три дня, и никаких результатов. Именно с этого момента я и ощутил себя живым. Как сижу за столом, держу в руке фотографию, а Колман Бенчек с тревожной надеждой заглядывает мне в лицо. Все, что было до этого момента, не существует. Есть я, есть Колман, есть Зои на соседнем стуле, есть снимок, с которого улыбается в объектив темноволосая девочка.

Меня нанимают для поисков Лили Бенчек за сто пятьдесят долларов в день плюс расходы. Хотя шансов мало, о чем я родителям и говорю. Но Колман настаивает. Он считает, что полиция Смиттсвиля ничего не делает для поисков его дочери. А я напоминаю ему, что сам недавно там служил. Впрочем, я не готов отказаться от денег.

Когда Бенчеки уходят, я набираю телефон полицейского участка и прошу позвать Рэнди Гривола. Рэнди долгое время был моим напарником, только он на десять лет меня младше. Я, конечно, сообщаю ему, что Бенчеки меня наняли, и прошу по старой дружбе поделиться информацией по пропаже Лили. Рэнди спрашивает, не сошел ли я с ума.

Крамер умолк.

— Мы слушаем, Ларс, — сказала Вероника.

Бывший полицейский выпрямился на стуле.

— До сих пор не могу понять, почему я помню только его усы, — сказал он. — Помню рыжие усы Рэнди, аккуратной такой щеточкой над верхней губой, а его самого — нет. Ни цвета глаз, ни формы носа, ни какой он — высокий или нет. Будто мы никогда не служили вместе. А мы служили. Будто мне сказали, что Рэнди Гривол — это лишь усы, понимаете? Я встретился с ним в кафе «У Люси». И знаю, что встретился, знаю, что был в кафе, мы даже поговорили о том, что дело с дочкой Бенчеков — дохлое, и скоро его возьмет к себе федеральное бюро, но не помню ни одной детали. Ни какое было меню, ни сколько там находилось посетителей, ни в чем был Рэнди…

— Странно, — произнес Лемгюйс.

— Что? — спросил Крамер.

— Получается, что в то время, которое составляет, по вашим же словам, полноценное ваше существование, вы все равно не помните все до мелочей.

— Да, наверное.

— Это, возможно, важно, — сказал Лемгюйс.

— Tiene más tiempo, — проговорила вдруг Мария Санчес и крепче обхватила свою сумку.

— Это э-э… испанский? — спросил Лемгюйс, растеряно оглядывая сидящих.

Он не знал испанского. Эрчкер с улыбкой пожал плечами.

— Мария сказала, что у Ларса было больше времени, — пояснила Вероника. — Она понимает по-английски, но плохо говорит.

Лемгюйс наморщил лоб.

— В смысле, больше времени?

— Я думаю, — сказала Вероника, — это от того, что у Ларса его событие растянуто на несколько дней, поэтому случаются какие-то выпадения. Мой случай сконцентрирован на десяти минутах, поэтому он так детализирован.

Мария закивала со своего места.

— Интересно, — сказал Лемгюйс.

— Потом я нахожу себя в автомобиле, — сказал Крамер. — Рэнди передал мне материалы дела о пропаже Лили Бенчек. Там всего десять ксерокопированных страничек. Опросы живущих на Третьей и Гаррисона, осмотр места предполагаемой пропажи.

Я изучаю показания, отчет офицера Финли, которого тоже совсем не помню. Я ищу, за что можно зацепиться. Предположительно, Лили Бенчек видели проходящей по Третьей в два часа пятнадцать минут. Грузчики, доставлявшие мебель некому Олафу Бьернасону, узнали ее, потому что она с минуту наблюдала, как они на ремнях вытягивают бюро из фургона. Кто-то шикнул на нее, и девочка, пожелав всем хорошего дня, пошла по Третьей дальше. Но на Гаррисона так и не появилась.

Это примерно четыреста ярдов. Десять домов с одной стороны и одиннадцать с другой. Два магазинчика — кондитерский и хозяйственный — находятся на углу у перекрестка, слишком далеко, чтобы что-то разглядеть из окон. На хозяйственном установлены две видеокамеры, но одна стережет задний двор, а другая смотрит на узкий участок перед дверью. Из двадцати одного дома примерно треть свободны, и большей частью находятся в собственности у местного банка. Двери и окна нигде не вскрыты. Что еще? На перекрестках стоят две полицейские камеры, фиксирующие нарушения скоростного режима и автомобильные номера. Ни на одной Лили Бенчек не попала в кадр, то есть, дорогу по переходу она не переходила. Да, по подозрительным автомобилям…

Крамер задумался.

— С помощью жителей и тех грузчиков, что нанял Бьернасон, — сказал он, — было определено, что в промежутке от двух пятнадцати до двух тридцати…

— Простите, — подал голос Лемгюйс, — а время пропажи было установлено точно?

Бывший полицейский кивнул.

— Да. В два тридцать одну Зои Бенчек вышла встречать дочь на Гаррисона и прождала ее около получаса. А потом пошла по Третьей. Подозрительных машин было четыре. Один минивэн, пикап и два седана. Минивэн простоял два дня, пока за ним не явился хозяин, пикап оказался автомобилем приехавшего на вызов сантехника, седаны вычислили по опросам, и оба владельца оказались с алиби.

— Значит, дома…

— Обыски домов и прилежащих территорий не дали ничего. Ни следа. Девочка, которой просто некуда было деться на прямой, как стрела, улице, растворилась в воздухе.

— Так может это не маньяк? — предположил Лемгюйс.

— Через неделю после пропажи ее нашли. Добровольцы прочесывали окрестности и обнаружили труп на берегу реки в миле от города.

— Quinta víctima, — прошептала Мария и перекрестилась.

С минуту все молчали.

— А я решил, знаете, что? — посмотрел на Лемгюйса Крамер. — Я решил повторить ее маршрут. Не давало мне покоя это исчезновение. Как это — среди бела дня и без свидетелей? Не в мешке же убийца ее выволок? Кто бы ему дал? И я это четко помню: солнце, жара, и я иду по Третьей. Сдерживаю шаг, подстраиваюсь под детский. Мысленно машины расставляю: здесь грузчики с «Фордом», здесь один из седанов, дальше минивэн. Еще оцениваю, где стоят пустые дома и где я выпаду из поля зрения всех, кто может посмотреть в мою сторону. Мрачное отчаяние одолевает меня. Но тут…

— Грузчики! — воскликнул Лемгюйс.

Он почувствовал себя детективом, идущим по следу. Книжка в кармане как пистолет. Не магнум опус, а просто «магнум».

— Нет, — качнул головой Крамер. — Это глупо. Но я вижу то, что не заинтересовало моих бывших сослуживцев. Я вижу канализационный люк. Пять или шесть штук таких люков впрессовано в дорожное полотно у тротуаров. Они совсем не заметны, и, видимо, поэтому никто даже представить не мог, что их можно сдвинуть, открыть ствол колодца и заманить туда, скинуть туда Лили Бенчек. На одном из люков я вижу царапины. Кто-то поднимал его с посадочного гнезда. Прошло уже семь дней, и у меня нет уверенности, что царапины относятся к тому временному промежутку.

Но что подозрительно — здесь стоял минивэн, напрочь закрывая люк от взглядов с перекрестка. Два дома напротив и один прямо перед минивэном продаются, то есть, пусты.

По Третьей редко ходят, а от проезжающих мимо автомобилей люк легко закрыть телом, изображая, будто копаешься в двигателе под капотом. И сразу приходит вывод, что водитель минивэна и есть та двуногая тварь, что убивает девочек. Я думаю, чем он мог заманить Лили Бенчек, чтобы она остановилась хотя бы на несколько секунд? Мне приходит в голову, это мог быть котенок или щенок, привязанный в колодце к одной из перекладин.

Девочка, слышишь, кто-то мяукает? И только ребенок нагибается к горловине, как тварь скидывает ее вниз. Возможно, предварительно вырубает ударом в затылок. Это быстро. Это не занимает и двух секунд.

Что дальше? Дальше маньяк спускается в канализацию сам, оставляя минивэн как гарантию собственной непричастности. Как можно подозревать того, кто не укатил с места преступления? Опустить люк на место за собой для здорового человека дело еще пяти секунд. Бесследное исчезновение Лили Бенчек в результате происходит менее, чем за полминуты. Но, скорее всего, маньяк укладывается секунд в десять.

Я чувствую, что это хорошая версия. Я ищу, чем бы подцепить люк. Найденная мной деревяшка с треском ломается. Тогда я бегу к остановившемуся через улицу автомобилю. Испуганная женщина позволяет мне позаимствовать в багажнике ее «шевроле» монтировку и соглашается позвонить в полицию Рэнди Гриволу или любому другому офицеру. Я возвращаюсь к люку и после нескольких попыток, сорвав ноготь, все же выковыриваю его из гнезда и сдвигаю в сторону. Из колодца идет теплый, затхлый воздух. Железные скобы окунаются в полумрак.

Я спускаюсь.

— И? — спросил Лемгюйс, не вытерпев.

— Все, — выдохнул Крамер. Глаза у него сделались больными. — Дальше я не помню. Сколько не пытаюсь…

— Как же это? — оглянулся на Веронику Лемгюйс. — А маньяк?

Вероника пожала плечами.

— Может быть, он поджидал там, внизу? — спросил Лемгюйс Крамера. — Стукнул вас чем-нибудь.

— Поджидал неделю? — усмехнулся тот. — К тому же я жив, что со стороны маньяка является не очень разумным поступком. Нет, просто… просто… — Его голос дрогнул. — Просто все кончилось.

— Это невозможно, — заявил Лемгюйс.

Что-то пробормотала Мария. Бывший полицейский, сжав кулак, принялся постукивать им по колену.

— Думаете, я не пытался? — спросил он. — Каждый божий день! Знаете, почему я здесь, а не в Скоттсвиле? Потому что там я ничего не помню! И меня никто не помнит! Мой родной город был мне родным всего несколько дней, когда эта история с Лили Бенчек…

Он мотнул головой.

— Мертвая Лили рвет мне душу, — прошептал Крамер. — Но я не помню, что было после. Не помню. Я, должно быть, упустил ублюдка и сошел с ума.

— А Рэнди Гривол? — спросил Лемгюйс.

Крамер неожиданно хохотнул.

— В полицейском участке Скоттсвиля не знают никакого Рэнди Гривола.

Как и обещала, Вероника напоила Лемгюйса кофе. Он был у нее в термосе.

После истории Крамера собрание окончилось. Билли Эрчкер попрощался первым. Бывший полицейский ушел вторым. Мария какое-то время еще сидела пожилым нахохленным воробьем, словно забыв, зачем пришла, но потом вдруг поднялась и, сказав «Gracias», пропала в коридоре.

— Странная женщина, — сказал, глядя на дверь, Лемгюйс.

— У нее — удивительная история, — сказала Вероника.

Она наполнила горячим кофе желтый пластиковый стаканчик и подала его Лемгюйсу.

— А вы, получается, знаете испанский? — спросил он, отхлебнув.

Кофе был приятный, сладкий.

— Я не уверена. Но, кажется, да, — ответила Вероника.

— Откуда?

— Не помню.

Лемгюйс хмыкнул.

— Похоже, это уже стандартный ответ.

— Думаю, вы сами готовы признать, что столкнулись с чем-то, чего пока не можете понять.

— Все это очень странно, — раздумчиво сказал Лемгюйс, рассматривая кофе в стаканчике. — Почему один период в жизни — и все? Возможно, это какой-то важный, основополагающий период. Но почему такой?

— У Ларса вообще незавершенный.

— Да, это сбивает с толку. Я не могу уловить закономерность. Он тоже не помнит ничего до встречи с родителями девочки?

— Да, — кивнула Вероника. — И его это бесит. Думаю, он до сих пор пытается выяснить подробности прежней жизни, только все время упирается в стену из людей вокруг.

— А вы не пытаетесь? — спросил Лемгюйс.

Вероника улыбнулась.

— Я ищу ответ, — сказала она. — Ищу ответ, кто я такая. Или что я такое. И учу испанский.

Лемгюйс фыркнул.

— А! Так вы не…

— Учу, — повторила Вероника.

— Я тоже тогда пойду, — сказал Лемгюйс, отдавая стаканчик. — У меня появилась одна мысль. Но я вам пока не скажу, какая.

— Надеюсь, не по поводу испанского языка?

— Нет.

Охранника на выходе не оказалось, и Лемгюйс беспрепятственно вышел на площадь. Там он уселся на неприметную скамейку и смотрел, как у сухого фонтанчика бестолково толкутся голуби. Было промозгло, и Лемгюйс застегнулся на одну пуговицу. Минут через десять Вероника сошла по широким ступенькам центра. Несколько секунд она оглядывалась по сторонам, словно не могла решить, куда идти, потом медленно побрела к перекрестку.

Лемгюйс поднялся, перешел улицу и зашел в сумеречный библиотечный холл.

— Здравствуйте, — сказал он седой женщине за стойкой. — Вы еще работаете?

Женщина удивилась.

— Конечно! — ответила она с достоинством, блеснув линзами очков. — Мы работаем до девяти.

На ней было строгое серое платье. Лемгюйс сдвинул стопку из книг, мешавшую ему установить доверительный контакт.

— А у вас можно найти определенную информацию? — наклонился он. — Скажем, человека, его историю?

Женщина поджала губы.

— С этим вам в ФБР, мистер.

— Нет-нет, — заулыбался Лемгюйс. — Мне нужны подшивки газет, у вас наверняка есть аппарат, где можно их пролистать.

— За какой период?

— За два последних месяца.

— Этот год еще в оформлении, — сказала библиотекарь. — Я могу выдать подшивки вам на руки. Вам местные газеты или популярные, вроде «Нью-Йорк таймс»?

— Местные, но… — Лемгюйс зажмурился на мгновение. — А у вас нет какого-то каталога по происшествиям, по городской хронике?

Женщина задумалась.

— У нас есть связь с библиотечными архивами штата, но каталога по отдельным случаям…

Она с сомнением покачала головой.

— Жалко, — вздохнул Лемгюйс.

— А что вам нужно?

— Например, я бы хотел узнать, было ли такое полтора месяца назад: у женщины на Хиллбридж убили собаку?

— Хм.

— Или про маньяка в Скоттсвиле.

Впечатленная женщина приложила руку к груди.

— Интересы-то все у вас какие!

— Вы не подумайте, — сказал Лемгюйс. — Я лечу психологические травмы. В том числе, травмы, возникающие в результате несчастных случаев или нападений. Шоковые состояния, многочисленные посттравматические синдромы. Иногда мне необходимо знать подоплеку событий, о которой не может мне рассказать пациент.

— Ну… — библиотекарь задумалась. — Про маньяка, честно вам скажу, не слышала. Но про собаку где-то читала. Причем не так давно. Давайте я вас пока зарегистрирую, и вы пройдете в зал. Я дам вам окружные «Хроникер», «Сити таймс» и «Стандарт» с начала года. А по собаке мне надо покопаться в памяти.

— Да, память — вещь такая, — вздохнул Лемгюйс. — Поверьте, у многих с ней большие проблемы.

— И не говорите!

Регистрация заняла пять минут. Женщина сама заполнила карточку, спросив только имя, фамилию и адрес. Лемгюйс назвал ей адрес офиса. В зале было пусто. Два ряда столов уходили к стеллажам. За окнами, кажется, накрапывал дождь.

— Ой, — сказала библиотекарь, выгружая на ближний стол газетную подшивку, — у нас же есть новая система!

— Какая?

— Поисковая. Нам поставили компьютер и по проводу соединили с каким-то сервисом. Это вот про что вы говорили, вбиваете в окошечко запрос, а компьютер выдает результат. Только уж больно медленно работает.

— А какой запрос? Любой?

— Этого я не знаю, — затрясла головой женщина. — Я этих компьютеров боюсь! У нас Мэллори с ним все больше.

— А Мэллори здесь?

— О, нет, она будет только завтра.

— Что ж, — сказал Лемгюйс, усаживаясь за стол, — буду смотреть газеты.

— Свет.

Женщина включила настольную лампу.

— Спасибо, — поблагодарил Лемгюйс.

Он принялся за подшивку «Хроникера». Газета была восьмиполосная. Отсчитав полтора месяца от текущей даты, Лемгюйс получил сентябрь, начало октября. Именно тогда у Вероники убили Тритона. Почему ему было не спросить конкретную дату? Теперь придется искать вслепую.

«Хроникер» сообщал о выборах, скандале в конгрессе, инициативах местного сенатора, размещал интервью с застройщиками и владельцами автозаправок, информировал о новом шинном заводе, который обещали запустить с весны, и в нейтральном тоне повествовал о волнениях студентов.

Международным новостям была отведена пятая полоса, происшествиям и некрологам — седьмая. Добираясь до октября, Лемгюйс свернул целый газетный пласт.

— Вот, это «Сити таймс».

Библиотекарь сгрузила на стол еще одну толстую подшивку.

— О, — сказал Лемгюйс, — газетчики у нас трудятся без устали.

— Вы знаете, — поделилась женщина, — толковых статей стало гораздо меньше. А уж если о политике…

Она махнула рукой и пошла за последней подшивкой.

Лемгюйс пролистал октябрьские номера «Хроникера» с конца, в основном концентрируясь на заметках седьмых полос. В потоке общей окружной информации их городок упоминался редко, значительных событий криминального характера в нем, видимо, по мнению «Хроникера», не происходило, один раз проскользнула информация о пожаре на складе, другой раз Лемгюйс прочитал о неудачной попытке взлома банкомата.

Все.

Он перешел к сентябрю и стал смотреть номера медленней, внимательней, хотя в нем росло и крепло убеждение, что ни в этой подшивке, ни в других он сообщения об убийстве собаки на Хиллбридж не найдет.

— Это «Стандарт».

Библиотекарь прибавила широкую картонную папку к предыдущим.

— Спасибо, — сказал Лемгюйс, шурша страницами.

Пальцы у него сделались темными от плохих чернил.

— Я, знаете, вспомнила, — сказала женщина.

Лемгюйс оторвал взгляд от строчек. «Пропал мужчина шестидесяти девяти лет…»

— Что вспомнили?

— Про собаку.

— И где? Здесь? — Лемгюйс притянул только что принесенную подшивку.

— Нет-нет, — сказала библиотекарь. — Не здесь. Я сейчас принесу. Не знаю только, поможет ли вам это.

— Все, что угодно.

Женщина посмотрела на Лемгюйса, словно хотела что-то добавить, но сказала только:

— Я сейчас.

И, развернувшись, ушла к стойке. Шаг у нее, несмотря на возраст, был быстрый и уверенный. Волосы серебрились в ламповом свете. В маленьких женщинах Лемгюйс всегда ощущал скрытую силу. Интересно, какого роста он выбрал себе жену? Почему он не помнит? А если они годы уже в разводе?

Лемгюйс опустил голову к заметкам. Двадцать девятое сентября оказалось отмечено самоубийством, двадцать седьмого мальчишки украли трактор с ранчо Твиддеров и уронили его в кювет, двадцать шестого…

— Вот.

Библиотекарь опустила на газетную полосу небольшую книжку. «Смерть и другие несчастья» — прочитал Лемгюйс на коричневой обложке.

— Что это? — спросил он.

— Сборник короткой женской прозы, — ответила женщина. — В основном, писательницы из Канады, но есть и австралийка.

Лемгюйс воззрился на нее с недоумением.

— Погодите. Это к… Это зачем?

— Там есть рассказ, — сказала библиотекарь.

— Рассказ?

— Да, про убийство собаки.

— И что?

Лемгюйс смотрел на женщину, пока она, заморгав, не потянулась за книжкой обратно.

— Простите. Я подумала, вдруг вам поможет.

— Оставьте, — сказал Лемгюйс. — Я посмотрю.

Женщина выпрямилась.

— Рассказ называется «Тритон».

— Как?

Лемгюйсу показалось, что он ослышался. Неуютное чувство, как на вечернем радиошоу Тима Уолбрука, посетило его.

— Он третий с начала, — сказала женщина.

— Спа… спасибо.

Лемгюйс вдруг вздумавшими дрожать пальцами раскрыл оглавление. Совпадение? «Тритон»! Почему «Тритон»? Кому бы пришло в голову называть рассказ об убийстве пса (пса!) «Тритон»? Глупость несусветная.

Первой новеллой шла «Песнь, которую поет сердце» некой Салли Б. Робертсон. Вторым значился рассказ «Игрушки и сладости» Мэриленд Макмартин. Третьим шел… Лемгюйс расстегнул пальто. Тесно. Жарко.

Третьим шел «Тритон». Написан Мими Фланески. Страница двадцать седьмая. Кто такая Мими Фланески? Он совсем освободился от пальто, сложив его на соседний стул. Книжный разворот трепетал страницами.

Мими Фланески… Что ж. Кто бы она ни была.

Лемгюйс сел, потискал пальцы и склонился над книгой. Страница двадцать седьмая.

«Тритон, — прочитал он. — Он не выбежал ко мне, когда я приехала. Обычно он повизгивает и скребет дверь. Но не в этот раз. Я подумала, что Триш опять выбрался во двор за домом. Там его любимое дерево, его мячи и моя цветочная грядка, которую он, наученный („Нельзя! Нельзя! Плохой пес!“), теперь презрительно игнорирует. Дверь во двор я всегда оставляю открытой, незапертой, и Триш сообразил, вставая на задние лапы, передними наваливаться на дверную ручку. А один раз умудрился даже выскользнуть окно, как-то отщелкнув шпингалет. Всю столешницу при этом расчертил своими когтями…»

Это было невозможно.

С минуту Лемгюйс сидел неподвижно, и ему казалось, что библиотечный зал медленно кружит перед глазами. Вероника что, читала ему рассказ какой-то Мими Фланески? Читала по памяти, так, словно…

Лемгюйс зажмурился. Нет-нет-нет, подумалось ему. Это розыгрыш. Неужели это розыгрыш? И зачем? Нет, это, должно быть, месть жены. Изощренная пытка. Ах, если бы он мог вспомнить! Да, светлые волосы, светлые… Но не слишком ли сложная получается конструкция? Допустим, Вероника, жена подговорила ее. Какая-нибудь неизвестная, не самая плохая актриса… Он ведь поверил. Но зачем еще три актера на собрании? Зачем охранник? Зачем женщина-библиотекарь? Что он помнит? Ничего он не помнит! Все начинается с визита Вероники, словно…

Лемгюйс открыл глаза и прочитал рассказ полностью.

Три странички, от двадцать седьмой до тридцатой. Мими Фланески была, видимо, начинающей писательницей, текст изобиловал местоимениями и короткими фразами. Но, как ни странно, неприглаженный и шероховатый, он вызывал впечатление чуть ли не исповеди.

В конце было: «И тогда я, Вероника Ларр, похоронила своего пса, своего мальчика, свое сердце».

Лемгюйс откинулся на спинку стула. Опустошение, страх, неверие, смех накатывали на него волнами.

— С вами все в порядке?

Повернув голову, Лемгюйс увидел участливое лицо женщины-библиотекаря.

— Да. Наверное, — у него нашлись силы раздвинуть губы в улыбке. — Я просто неважно себя чувствую.

— Я могу вызвать…

— Нет-нет, — Лемгюйс поднялся. — Я могу взять книжку с собой?

— Это моя личная…

— Спасибо.

Он забыл в библиотеке пальто и вышел, прижимая сборник к груди, как ребенка. Дождь сеял с неба. В голове Лемгюйса толклись мысли о том, чтобы пойти домой, к жене, но через некоторое время он обнаружил, что вернулся в свой кабинет. Конечно, подумалось ему, конечно. Он оглядел пустые стены, смахнул пыль со стеклянных дверец книжного шкафа, за которыми белели пустые папки. Осознав вдруг, что безостановочно выписывает кривые от окна к двери и обратно, Лемгюйс остановился.

Так. Если это не розыгрыш, не психоз…

Он снова перечитал рассказ Мими Фланески, потом пролистал весь сборник в поисках рассказа о Ларсе Крамере и его маньяке, но не нашел. Облегчения это не принесло. Ведь если… если… То Ларс Крамер мог быть в любой другой книге.

Лемгюйса заколотило.

— Я, кажется, сошел с ума, — сказал он матерчатым жалюзи на окне.

Нет-нет, попробуем мыслить разумно. Ему же еще удается мыслить разумно? Всегда удавалось. Хотя у «всегда» сейчас очень зыбкие границы. Предположим, да, предположим самое невероятное, предположим, что Вероника — персонаж рассказа. Может он такое предположить? Лемгюйс кивнул самому себе. Почему нет?

Пусть Вероника каким-то образом (ха-ха) ожила и продолжила жить (еще раз ха-ха) после окончания рассказа. Тогда, конечно, объяснимы проблемы с памятью. Если жизнь персонажа не имеет предыстории, то какого черта в ее голове должны храниться воспоминания? Ее не существовало до первых строчек!

Гладко, да? Многое объясняет. И безрезультатный гипноз, и общую дезориентацию. Персонаж прожил короткие три страницы, у него больше ничего нет. Ни прошлого, ни будущего. Как у Эрчкера, Санчес, Крамера. Они отбыли свое, отстрадали, отохотились, реализовали авторский замысел. Все. Это даже не воскресшие мертвецы. Это фантомы. Духи, почему-то обревшие плоть.

А возможно, открылось вдруг Лемгюйсу, что все вокруг являются героями книг, только жизни кого-то — это новеллы и миниатюры, а судьбы других растянуты в повести и романы, производственные, мелодраматические, сентиментальные, трагические, в эпопеи и многотомники, где у персонажей есть полноценное детство, и дни их наполнены памятью, как колодец — свежей водой, и они помнят, как зовут жену, что им дарили на пятнадцатилетие или как они бежали по мосту от призрачного локомотива.

Они все обитают здесь, потому что это их мир.

И его мир тоже.

Лемгюйса замутило. Он то ли шагнул, то ли упал, но неожиданно оказался на полу в маленькой комнатке. Дождь постукивал в стекло. С головой закутавшись в одеяло, Лемгюйс застыл перед радиоприемником. Хриплый голос Тима Уолбрука доносился из динамика.

— Друзья мои, — говорил Тим Уолбрук, — в дневном выпуске моего шоу мы поговорим о том, что есть мир вокруг нас. Например, что для вас я? Вряд ли вы знаете, что я за человек, какого я роста, блондин или брюнет, какие коктейли предпочитаю. Для вас я просто голос. То есть, для вас я представляю ни что иное, как звуковые волны, которые достигают ваших ушей. Но я ведь — не звуковая волна. Я хочу сказать вам, ребята, что вокруг вас раскинулся мир иллюзий и ошибочных представлений. Мы видим не то, не так, не под тем углом и воспринимаем это как единственно верную картину. Надо ли вам говорить, что она ущербна? Мы ощущаем и по-идиотски ощущаем лишь крохотную часть окружающего нас пространства, ведь может статься, что все мы не более чем шипение волны, бьющейся о камни. Представьте: ш-ш-ш-ш. Это мы. Были и уже нет.

Лемгюйс захохотал.

Он хохотал до тех пор, пока в глазах его не потемнело. Комнатка словно сжалась, утратила четкость и стала разламываться в ничто.

Он понял, что это — конец рассказа.

Content

Андрей Кокоулин
Казус Лемгюйса