Евгений Шалашов

Лихолетье

© Шалашов Е., 2021

© ИК «Крылов», 2021

* * *

Глава первая

Банда пана Казимира

На опушке леса теснилось человек сто конных и пеших. Не сразу и поймешь, что за народ. Лет десять назад было просто: одет в долгопятую шубу поверх кафтана, борода лопатой – русский. Морда бритая, наряжен в камзол (сиречь, кургузый кафтанчик), из-под коротких штанишек торчат чулки, втиснутые в башмаки с пряжками, а на плечах епанча, что ни от холода, ни от ветра не укроет, – француз, голландец или какой другой немец. А тут… Русский кафтан соседствовал с узкими немецкими штанами, холщовые посконные портки – с голландским засаленным камзолом, а турецкие шелковые шаровары (не иначе, бабьи!) – с кожаной матросской курткой. Из верховых выделялся молодец лет тридцати. По обличью природный лях – с вислыми усами, в желтом кунтуше, украшенном красными витыми шнурами, желтые сапожки со шпорами заправлены в широкие красные штаны, суконная шапка, отороченная мехом. И, судя по горделивой повадке, – командир. Беда только, что «бенда», слово, означавшее небольшой отряд, приобрело нехороший смысл, став «бандой»… Равно как и то, что во главе бенды будет уже не воинский начальник – воевода, а атаман… Все ждали, посматривая на заросли густого ольшаника, откуда раздавались детские крики, всхлипывания и звуки ударов. Наконец, из кустов выскочил плюгавенький человечек, в коричневом кафтане приказного.

Вытирая о грязные штаны испачканные кровью руки, суетливо сообщил:

– Мальчонка грил – за все годы село никто не тревожил. Прошлой зимой волки заходили – и все! Из сторожи только дед с колотушкой.

– Непуганые! – заржал одноглазый всадник в широченных шароварах, коротком тулупчике и огромной меховой шапке, видать, из черкасов – запорожских казаков.

– Зачэкачь, пане Янош, – остановил атаман казака, мешая русские и польские слова, и снова обратился к плюгавому: – Шо ешэ?

– Да вроде бы ничего. А че еще-то надо? – воззрился плюгавый.

– Скильки чоловиков, побачил? – гаркнул одноглазый, досадуя на тупость приказного.

– Забыл, – вздохнул плюгавый, вжав голову в плечи, и наказание последовало незамедлительно – с одной стороны ударил нагайкой казак, с другой – вытянул плетью пан атаман.

– Пся крев! – выругался лях. Вот уж точно – поручи дело дураку…

Банда пана Казимира стоит тут с полудня, в ожидании, не появится ли кто, кого можно порасспросить. Наконец, ближе к вечеру, изловили двух пастухов – старика и подпаска. Коров пришлось отпустить, чтобы селяне не всполошились раньше времени. А пастухов вряд ли хватятся до утра.

Старый хрыч попытался натравить собаку, размахивал посохом – пришлось прирезать, а пса прибить. Оставался мальчишка, которого плюгавый с дружками вызвались «расспросить».

– От бисовы диты!.. – протянул казак. – Иды до парубка, поспрошай ишшо, пока насмирть не вбилы.

Плюгавый дернулся, но из зарослей раздался и резко прервался мальчишеский крик. Предсмертный вопль – его ни с чем не перепутаешь. Стало быть, спрашивать уже некого.

– Пан атаман, мальчонка еще сказывал, что в поле все, – вспомнил плюгавый, почесав поротую спину. – Урожай нонче такой, что зерно не успевают вывозить. Домой к полуночи приходят.

– Пане атамане, коли чоловики в поле, можа, прям щас и нахрянем? Р-ряз, и… – предложил запорожец, поправив грязную тряпку, скрывавшую пустую глазницу.

– А брички? На чем добычу повезем? – хмыкнул пан и приказал воинству: – Всем спать. Костры не разводить! В ранэк пойдем.

…Укутавшись в епанчу и подложив под голову седло, атаман думал. Редкостная удача, выпавшая за несколько лет – нетронутое село! Не подвело бы быдло, из которого состояла банда, не стоившая и одного копья настоящих солдат. По большому счету, одну половину отряда следовало повесить, а другую – утопить! Шваль! Литвины-содомиты, бывший подьячий, изгои, коих односельчане побрезговали убить, конокрады. Настоящими солдатами были двое – немец, из бывших телохранителей Лжедмитрия, и запорожец, любивший именоваться Яношем вместо Ивана.

Герр Брюкман был когда-то отменным мушкетеров. Он и сейчас, коли был трезв, попадал в шапку за сто шагов! Но трезвым немца видели редко, а пьяным он в корову с десяти шагов промажет… И чистоплюй, каких мало – постоянно талдычит про солдатскую честь, словно он не «пес войны», а шляхтич! Если бы герр не отлеживался в кустах, содомиты побоялись бы насиловать мальчишку. Единственное, что Брюкман забирал у крестьян – бражку и вудку. Кажется, кроме вудки, которую Брюкман с нежностью именовал шнапсом, отставной мушкетер ничего не ел и не пил.

Заметив, что полоска света начала вытеснять тьму, пан встал, потянулся и принялся поднимать людей. Это было не первое и даже не второе село, которое «шерстил» отряд Казимира. Конные и пешие знали, что им делать. За полверсты от ворот (две жерди, всунутые в пазы изгороди, уже отодвинуты, а труп старика-сторожа остывал неподалеку) всадники перешли в галоп. Обшарить село – сотню с лишним дворов, стоящих на вержении камня друг от друга, нечего и думать. Посему начали с хат, что выглядели богаче – повыше да пошире, с резными наличниками.

– Ты, ты и ты.… А еще – вы, герр Брюкман! Стоять тут, смотреть в оба, по хатам не шарить! И глядите, – чтоб мужичье в одну кучу не сбегалось! Что не так – запорю! – ткнул пан нагайкой. Пан Казимир, окинув цепким взором высокие хаты москалей, выбрал себе добычу – новенький пятистенок, с высоким резным крыльцом, расписными ставнями и жестяным коньком на тесовой крыше. – Мой! – махнул пан рукой, опережая остальных.

Тяжелая дверь, сбитая из толстых плах, была заперта. Верный хлоп Сергуня уже вытащил топор и примерился – куда рубануть, но был остановлен атаманом. Зачем силы тратить – сами откроют!

– Хозяин! Открывай хату! – вежливо попросил Казимир, постучав рукояткой плетки по косяку.

– Кого там нелегкая принесла? – отозвался заспанный голос.

– Открывай! – теряя терпение, рявкнул атаман. – Иначе хату спалю!

– Я те спалю! Щас ноги выдеру и в задницу вставлю! – донесся из-за двери сердитый мужской голос. Затем послышался скрежет отмыкаемого запора, и на крыльцо выскочил здоровенный мужик в нижнем белье: – Что тут за боярин, выискался?

Пан Казимир, который заранее отошел и встал под прикрытие двери, уколол мужика саблей под колено, а когда тот замер от боли, ударил эфесом по затылку. Сергуня успел перехватить хозяйку, ринувшуюся к мужу.

– Ух ты, круглая какая! – восхищенно сказал разбойник, прижимая к себе бабу и обшаривая ее прелести. «Пекна мужичка», – мысленно согласился атаман, скользнув взглядом по аппетитной фигуре в ночной рубахе. Но пока не сделано главное – отвлекаться нельзя. Ухватив хозяина за волосы, пан Казимир потащил его внутрь, в сени. Открыв первую дверь, Казимир быстро оглядел «зимник» – на лавках трое ребятишек, с печки свесилась седая голова старухи. «Тесновато!» – решил пан и поволок хозяина в горницу. Сергуня тащил причитающую бабу. Толкнув мужика на пол, атаман отрывисто гаркнул:

– Жиче хочешь – злато и сребро давай! Шибче давай!

Мужик зашевелился, потрогал затылок и попытался вскочить, но пан Казимир был готов – ударил хозяина рукояткой чуть выше виска, и тот обмяк. Здоровяк растянулся по полу, а пан вытащил заготовленную веревку и сноровисто связал мужика.

– Гдже злато та сребро?

– Да пошел ты!.. – выкрикнул хозяин, будто плюнул.

– Кралю держи! – приказал атаман Сергуне, пнув мужика в грудь. – Значит, москаль, бабу тебе не жаль? – улыбнулся пан Казимир. Повернувшись к женщине, разорвал на ней сорочку и, нарочито медленно потрепал красивую грудь: – Добра жинка! Не жаль, коли коханую на твоих глазах имать будут?

– Ничо, в бане отмоется, в церкву сходит. А тебя, лях поганый, самого раком поставим! – отозвался мужик, злобно сверкая залитыми кровью глазами.

– Ну, как знаешь! – хмыкнул пан. Засмотревшись на пышное тело, пропустил мимо ушей оскорбление. Не выдержав, уронил бабу на лежанку и стал задирать подол… Хозяйка билась так, что два здоровых мужика едва сумели ее удержать – а может, не удержали бы, но Сергуня ударил бабу кулаком в живот, и та задохнулась от боли. – Хошь, москаль, жинку безухую? Вначале ей уши отрежу, потом – за щенков возьмемся, – кивнул на стенку, за которой спали дети. – Гдже злато-сребро сховал?

Мужик дрогнул. Посмотрев в глаза ляха, попросил:

– Детишек отпусти, покажу…

– Э, москаль. Хитрый, да? – улыбнулся пан Казимир. – Я отпущу, а ты молчать будешь? Нет уж, вначале скажи.

– Я скажу, а ты нас прирежешь? – сквозь слезы ухмыльнулся мужик.

– Зачем резать? – искренне удивился пан Казимир. – Умный волк всю скотину в стаде не режет, а по одной берет.

– Так то волк, – с горечью сказал мужик. – А ты – хуже волка… Псы вы, падальщики. Нет уж, добивай – хрен тебе, а не добро! Падлы ляшские…

– Ах ты, сучий потрох! – не выдержал Сергуня, с удовольствием принявшийся пинать хозяина. Может, и забил бы до смерти, но тут послышался женский голос:

– Не трожьте мужика. Я сама покажу… – Хозяйка с трудом встала, попыталась запахнуть на себе остатки рубахи и на негнущихся ногах пошла к двери.

– Вот так-то лучше! – обрадовался пан Казимир. – Вишь, мужичок, понравилось твоей малжонке.

Баба провела разбойников во вторую половину дома, где недовольно блеяла и мычала живность. Открыв дверцу в хлев, где переминалась с ноги на ногу корова, обвела рукой пол и низкие стены:

– Здесь кубышка упрятана. – Обернувшись к корове, хозяйка обняла ее за шею: – Подожди Зорюшка. Потерпи, сейчас подою…

– Показывай! – сказал атаман, толкнув бабу в спину. – Потом с коровой будешь кохаться.

– Вот тут вот… – показала баба на земляной пол, покрытый жидким навозом.

– Тю на тебя, – присвистнул Сергуня. – Ты толком скажи – куда копеечки спрятали?

– Кубышку Павлик без меня прятал, – сквозь слезы отозвалась хозяйка, поглаживая корову. – Сказал, что в хлев убрал, где Зорька стоит.

– Да тут полдня в г… копаться! – разозлился Сергуня и посмотрел на атамана: – Пан Казимир, может – мужика привесть? Пущай достает!

Атаман покачал головой: упрямец, на глазах у которого насиловали жену, не покажет, где спрятал деньги. Только время зря терять.

– Дверь открой, – приказал Казимир подручному. – Свету мало. И трезуб… – замешкался, забыв нужное слово, – трезуб, двузуб… найди.

Сергуня отворил ворота. Овцы, поблеяв и потолкавшись, дружно выскочили наружу. Корова озиралась на хозяйку, мычала, напоминая, что с набухшим от молока выменем ей тяжело.

– Боярин, не знаю я, где кубышка, сами ищите, – сказала хозяйка, снова пытаясь поправить лохмотья. – Мне бы корову доить. Пропадет ведь молоко-то.

– Подождешь, – отрезал Казимир, высмотрев навозные вилы – длинную деревянную рогатину.

Не жалея сапог, прошел в дальний угол, пригрозив: – Если обманула, будешь мне сапоги языком чистить… «Matka Bosca Częstochowska!» – мысленно воззвал пан Казимир, обещая, что по возвращении в Польшу сразу же отправится в костел и купит у ксендза отпущение всех грехов, что сотворил за последние шесть лет. «Ладно, за десять!» – поправился Казимир, и тут удача улыбнулась – ковырнул под яслями, вилы наткнулись на что-то твердое.

Подручный кинулся к кормушке, с кряхтением вытащил из-под нее здоровенную корчагу. Не удержавшись, снял крышку и присвистнул – горшок был наполовину заполнен тусклыми русскими чешуйками и талерами, с которых глядели портреты королей и гербы городов и государств.

– В хату волоки, – приказал пан Казимир, прикинув, что понадобится мешок.

– Сколько тут? – спросил Сергуня, заворожено глядя на серебро.

– Деньги чужие считать удумали? Мужик мой, батька его, покойничек, ночи не спали, работали, а вы, тати проклятые… – Хозяйка, забыв о рваной рубахе, схватила навозные вилы, оставленные рядом с яслями, и нацелила их на разбойников. Сергуня, руки которого были заняты корчагой, примирительно сказал:

– Ты бы вилы-то бросила, да к мужику шла. Муж твой очнулся, небось. Водички бы ему принесла бы. Ах ты!..

Длинные деревянные зубцы проткнули насквозь кафтан и рубаху. Сергуня, заорав от боли, выронил корчагу. Вытащив вилы, баба попыталась проткнуть атамана, но выстрел в лицо отбросил ее назад. Развеяв ладонью едкий пороховой дым, пан Казимир стал проворно перезаряжать пистоль. Сергуня меж тем истошно кричал, зажимая рану на животе, из которой хлестала кровь и выпирало что-то кроваво-синее… Что ж, с хлопом все ясно – не жилец. Атаман спешил, но не суетился – не забыл вычистить ствол и лишь потом засыпал порох и вложил пулю, запыжив ее куском кожи.

– Помоги, пан! – простонал подручный, пытаясь засунуть в порватое брюхо кишки. – Знахаря…

Казимир кивнул и, убрав пистолет, вытащил нож. Сергуня, успокоившись на миг, в ужасе уставился на атамана:

– Ты че, пан Казимир? Побойся бога…

Шагнув к подручному, Казимир ударил его ножом в горло, провернул клинок и, отпихнув труп ногой, потянулся к кладу. К его радости, корчага не раскололась, но часть тусклых серебрушек раскатилась по навозной жиже. Когда Казимир собрал все до копеечки, его прекрасный кунтуш, красивые штаны и щегольские сапоги оказались вымазаны! Показаться в одежде, испачканной навозом – потерять авторитет, который он не один год вбивал в подчиненных саблей и кулаком. Но это потом. Покамест нужно найти мешок, чтобы спрятать добычу от любопытных глаз. Не мудрствуя, Казимир стащил с мертвеца портки, завязал штанины и, пересыпав туда серебро, пошел наверх. На бабу смотреть не стал – знал, что пуля величиной со сливу, выпущенная в упор, превращает лицо в кровавую кашу.

Войдя в горницу, атаман увидел, что около мужика возятся трое мальчишек, пытающихся распутать веревки.

– Платье чистое е? – спросил Казимир. Увидев непонимание, поманил одного из сыновей и показал на портки и рубаху, лежащие на сундуке: – Одежу дай!

– Это батькино! – набычился мальчишка. Остальные вскочили и, сжав кулачки, приготовились к драке. Пан Казимир не собирался драться со щенками. Вытащив пистолет, навел на отца:

– Батьку добью, – пригрозил лях.

Мальчишки переглянулись. Тот, что постарше, принес одежду и бросил ее к ногам атамана. Не сводя глаз с детей, пан стал переодеваться. Хозяйские штаны были шире, чем нужно, рубаха длиннее.

– Тэрбу… мешок неси, – приказал он старшему мальчишке и отпрянул в сторону, заметив боковым зрением, что за спиной кто-то есть.

Древняя бабка, вооруженная ухватом, тыкала в лицо, норовя попасть в глаз. Перехватив ухват, пан подгреб старуху к себе и ударил рукояткой пистолета по седым космам. Череп противно хрустнул, а тело атаман отбросил на хозяина.

– Гдже тэрба? – напомнил он, вытирая оружие о чужую рубаху. Один из мальчишек вышел в сени и, притащив пустой мешок, бросил его под ноги пана.

– Сволота!.. – скривил губы Казимир. Маленький ублюдок нарочно принес мешок из-под муки! Упихав в мешок вывоженный в дерьме кунтуш и шаровары, пан сунул туда же портки с кладом. Вскинув мешок на плечо, Казимир попятился к двери, стараясь не показать виду, что ему не по себе от трех пар детских глаз…

– Ты нам еще встретишься! – по-взрослому пригрозил один из мальчишек.

«А ведь вырастут…» – подумал Казимир и остановился. Выпустив мешок, одним прыжком оказался возле детей и, выхватив саблю, начал отсчитывать удары: – Едэн! Два! Тшы!

Пан атаман выдохнул воздух, гордясь собой – понадобилось только три удара. Посмотрев на хозяина, залитого кровью собственных детей, Казимир рубанул того по лицу – едэн, два… На «тшы» клинок натолкнулся на кость, и рука сорвалась. «Пся крев!» – выругался пан, вспомнив, что собирался вчера наточить саблю, но так и не сподобился. Решив, что мужик умрет и так, атаман вытер оружие о штаны и вышел. Заглядывать в зимнюю избу, где наверняка осталось что-то ценное, не стал – пусть хлопы забирают…

На улице лежали трупы в нижнем белье. Атаман принялся считать мертвецов, но сбился. Не то пятнадцать, не то двадцать… Попадались и одетые. Не поленившись, остановил коня, чтобы рассмотреть – кому сегодня не повезло? Вон валяется один из сотоварищей – из груди торчит обломок палки. Там Феодор-конокрад с распоротым брюхом. У третьего головы вообще не было. «Чем это его?» – удивился пан, трогая коня. Четверо убитых – немного, бо добыча того стоила! Пришли бы позже, когда быдло проснулось, потери были бы больше. Под бабьи причитания из домов выносилось все ценное – мешки с зерном, бочонки с медом, тюки с холстами, сундуки с одеждой, оловянная и медная посуда – и укладывалось на крестьянские же телеги. Атаман не заметил, как доехал до середины села, где стояла деревянная церковь. Возле колокольни лежал хлопчик со стрелой в спине. Видимо, пытался ударить в набат, но не успел. У дверей храма свалены иконы, вывороченные из иконостаса, красная материя, праздничные ризы и церковная посуда. «Сребро! – приятно изумился Казимир. – Богатые хлопы!». Обычно в таких церквушках ризы на иконах были из меди, а дарохранительницы, потиры и прочая утварь – из олова и бронзы.

Двое разбойников держали за руки бородатого старика в черном балахоне – ксендза, то есть русского попа. Одноглазый запорожец время от времени бил попа в грудь, вминая в тщедушное тело наперсный крест, и спрашивал:

– Ну, долхохривый, уде золото? Уде гроши?

Старик, содрогаясь от ударов, стонал:

– Да нету золота. В позапрошлом годе молонья ударила, сгорело все. Два года всем миром собирали…

– О це ходжи? – спросил пан Казимир, приглядываясь к кресту. Нет, дрянь крест – медный…

Янош, почесав спину, ухмыльнулся:

– Сказывает, шо грошей у него нема. Брешет, небось?

– Брешет, – согласился пан атаман, хотя понимал, что старик не врет – бревна у церквушки свежие.

– Сгорело все, а иконы целехоньки? – усмехнулся тощий мужик в долгополом аглицком кафтане, зачем-то разводивший костер.

– Так спасли иконы-то, – попытался объяснить старик. – Матурка, пономарь, кого вы стрелой убили, да батька его, успели образа пресвятые вынести. Батька весь обгорел. А новые лики боярин Голицын приказал написать и храму пожертвовал.

– Пан поп, вы жадничаете… Прихожане у вас богатые – должны на помин души сребро да злато вносить, – укоризненно сказал атаман. – Яка шкода, что вы такой жадный. Господь заповедовал делиться с ближним!

– Бачил, шо вумный чиловек казал? – обрадовался казак, встряхивая священника. – Сребро уде сховал?

– И серебра нет… – выдохнул старик, обвисая на сильных руках.

– Ах ты, курва старая! – выкрикнул казак, принимаясь бить батюшку в лицо. Притомившись, устало вытер пот:

– Ну, поп, не хошь по-хорошему, зробим по-худому.

Старик, едва шевеля разбитыми губами, шептал:

– Да нету ничего, Христом-Богом клянусь!

– Упрямый дид, як осел, – с сожалением сказал запорожец и, дождавшись, пока разведут костер, выхватил из огня пылающую головню и поднес ее к бороде старика. Раздался сухой треск, запахло палеными волосами. Отведя огонь в сторону, повторил:

– Ну, дид, уде гроши?

– Да нету у меня серебра! Нету! – упрямо повторял старик.

– Ну, дид… – покачал головой казак и кивнул: – Давайте-ка, хлопцы!..

Разбойники ухватили старика под мышки, задрали ему рясу и сунули босые пятки в костер. Священник закричал так страшно, что атаман заткнул уши. Тощий мужик, принюхавшись, мечтательно произнес:

– Пахнет-то как скусно! А мы со вчерашнего дня не жрамши. Щас бы мясца жареного…

– Будит тоби мясцо, – пообещал запорожец, успокаивая соратника. – Щас тильки з дида гроши выбьем, и усе. Ну, уде гроши? Ах ты… Вмер, паскуда!

– Старый был поп, не сдюжил, – с сожалением сказал один из хлопцев.

– Та може, у нехо и грошей-то ни было? – предположил запорожец, почесав густую щетину на подбородке.

– Наверно, не было, – согласился пан Казимир.

– Но поспрошать надобно было! – ухмыльнулся казак и гаркнул на подручных: – Шо – дохлохо попа не видалы? Пишлы добро хрузить, да пийдим отседа…

С погрузкой добра пришлось немножко повременить, потому что на вопли старого попа сбежались люди. Откуда и взялись? Не иначе, с окраин, до которых руки не дошли. В стычке потеряли человек десять, а казаку едва не выбили поленом последний глаз. Все могло бы кончиться много хуже, если бы не герр Брюкман. Разбойники, поставленные в караул, разбрелись по деревне, оставив мушкеты. Немец, злой и неопохмеленный, но, в отличие от остальных, дисциплинированный, не бросил свой пост. Завидев крестьян с дрекольем, встретил их выстрелами из всех мушкетов, что лежали рядом. Оставшихся в живых загнали в церковь, ворота заложили жердями. Казак, поминутно трогая наливавшуюся дулю, хотел спалить этот сарай с крестом к бисовой матери! Черкас уже взялся за огниво, но герр Брюкман решительно схватил мушкет, заявив, что «Воевать с безоружными – не есть гут!». Неожиданно с ним согласился и сам атаман, решив, что оставлять село без мужиков никак нельзя. Иначе кто будет пахать и сеять? А сельцо еще пригодится.

Половину дня Казимир собирал соратников – кого стаскивал с бабы, кого отдирал от бочонка. Пан понимал, что после доброй драки хочется выпить, поесть и переспать с женщиной! Но атаман для того и нужен, чтобы заставлять подчиненных делать не то, что хочется, а то, что требуется! Перекинувшись парой слов с одноглазым помощником, атаман решил, что задерживаться для копки могил не стоит – селяне, когда будут погребать своих мертвецов, позаботятся и о чужих. На кладбище, ясен пень, не понесут. Выкопают яму где-нибудь подальше – на поскотине или в лесу… Но какая к чертям собачьим разница, где лежать?

Банда выехала уже затемно. Может, стоило заночевать, но атаман не рискнул оставаться в разграбленном селе. Вдруг какой-нибудь хлоп успел сбежать и уже идет подмога – окрестные мужики или вчерашний соратник, что взял село под свою руку? Или отряд стрельцов под командой воеводы – из тех, кто пытается навести порядок в государстве, не понимая, что это уже часть Великой Польши!

Всего набралось три десятка телег, груженных мешками с зерном и мукой, горшками с постным маслом, корчагами с медом, кусками холста, прошлогодней копченой рыбой, посудой. В деревне обнаружилась домница, поэтому один из возов был загружен железными крицами. Местное железо из болотной руды – худое железо, но в последние годы кузнецы и оружейники были и такому рады. Если со стороны посмотреть – купеческий поезд. Конечно, знающий человек определил бы, что что-то не так с этим обозом. И охраны много (у купца на такую ораву денег не хватит), да и товары разномастные. Купец везет какой-то один товар: зерно – так зерно, горшки – так горшки. А был товар, за который с купца спустили бы шкуру, – на телеге тряслись шесть связанных девок. Хотел было Казимир запретить, но махнул рукой. В деревне не все успели отведать женщин – пусть в лагере потешатся. Добраться бы до лагеря, а там, передохнув недельку-другую, можно поискать новой добычи. Пан Казимир прикидывал, что если взять по деревням хотя бы в половину того, что добыли в Кроминском, то можно ехать на торжище в Ярославль. Цены на зерно там раза в три выше, нежели у проезжих маркитантов или в Рыбной слободе. Если мешок с зерном весил два пуда (ох уж эти русские меры!), а в каждой телеге мешков по тридцать, то это будет… Кругленькая сумма, едва ли не в тысячу талеров. Ну, атаману положена десятая доля. М-да, сто талеров – очень неплохо. За сто талеров можно набрать небольшой отряд. В Кракове или Щецине «дикий пес» стоит пять талеров в месяц, а казаки на Московии дороже – три рубля. «А если продать пуд по два талера, да добавить выручку с холста, да с церковного серебра, да присовокупить то, что в корчаге, то будет… ну, если хотя бы полтысячи…» – Атаман повеселел. Похоже, мечта о собственном замке на берегу Шехони скоро станет явью!

Посмотрев на солнце, что кренилось к закату, Казимир велел съехать с дороги и углубиться в лес. Мало ли… Полянка, выбранная для ночлега, быстро расцветала огнями костров. Кто варил кашу из проса, кто предпочитал жарить на углях кур, прихваченных в Кроминском. После трудного дня душа требовала отдыха, поэтому пан атаман не стал возражать, когда парни вытащили бочонок пива. Пан Казимир уже подобрал место на высоком холме, при слиянии двух рек – для родового замка. Там, где стоял деревянный монастырь, где обитали упрямые монахи, не захотевшие отдать добрым католикам злато. Ну – сами виноваты. Отдали бы добром – остались бы живы. Так и сгорели живьем, во главе со своим аббатом. Крест у него, помнится, был из дерева – пфеннига не дадут. Крест этот Казимир выкинул. Или в костер бросил?.. От здешней худородной земли прибыли не будет. Зато – много рыбы! Неподалеку болота, где добывают железо! Благородному пану, конечно, самому торговать не-можно, но всегда найдутся управляющие. А самое главное – по реке Шехони ходят туда-сюда купцы, с которых можно брать пошлину! «О! – пронеслось вдруг в голове у Казимира. – А фамилия родовая будет – пан Шехоньский!». Потом можно будет поручить ловкому писарчуку провернуть дело о дворянстве. В сущности, не так и сложно – были бы талеры.

Казак, мурлыкая под нос песню про Днiпр, шо красивее да ширше всяких рiк, нанизал на ветку ольхи прихваченного в Кроминском поросенка и поворачивал его над углями, то так, то эдак. От тушки, покрывшейся ароматной красно-коричневой корочкой, шел одуряющий запах…

– Скоро? – нетерпеливо спросил атаман.

– Ещэ трохи, – сказал казак, потыкав ножом в поджаристый бочок: – Ща силью та перчиком…

Наконец поросенок был признан годным. Запорожец выложил мясо на свежие лопухи, достал каравай хлеба, пару головок чеснока и, хитро прищурившись, вытащил кожаную флягу:

– Ты, пане атаман, можа, горилки хлебнешь?

Казимир побаивался пить русскую вудку. Знал, что бывает с теми, кто чрезмерно увлекается питием… А пили все, с кем он вышел из Польши. Ну и где они теперь? Кто зарублен, кто застрелен… А кто ушел под лед или сдох с голода… Но сегодня на душе было так пакостно, что он молча подставил кружку и так же молча выпил.

– М-м-м, – промычал Казимир, пробуя нежное мясо, таявшее во рту. Покрутив головой, одобрительно кивнул. – Бардзо смачно!

Запорожец удовлетворенно блеснул глазом. Очистив пару зубчиков чеснока, заботливо протянул атаману.

– З чисночком та з хлибом трэба исть, – наставительно произнес казак, который до сих пор не мог привыкнуть, что атаман не заедает мясо хлебом.

Наколов на кончик ножа очередной кусок и отправляя его в рот, пан Казимир вдруг выругался:

– Холера ясна!

– Це ше тэке, пане атаман? – вытаращился Янош, едва не пролив драгоценную влагу. Но, конечно же, не пролил ни капли.

Казимир вздохнул, показывая обнаруженное на клинке бурое пятно. Когда добивал Сергуню, забыл почистить. Оставив кружку, Казимир вытащил оселок и, только убедившись, что пятнышко исчезло, выпил. Эх, мало…

– Тэк пойдэ, пане атаман, то останимся мы з тобой вдвоим, – грустно сказал Янош, вытаскивая новую фляжку и разливая вудку.

– Это вы правильно сказали, – вздохнул атаман. Вспомнилось, сколько погибло «первопроходцев», что пришли на Московию вместе с Димитриусом Первым (ну, нехай с Лжедмитрием)… Сколько добрых ляхов сложило голову в этой клятой Московии! Эх, а какие хлопцы были! А если вместо замка на Шехони ему тоже суждено сложить голову? И его, такого молодого и красивого, не будет… По мере опустошения второй фляжки атаману становилось уже все равно, что будет с ним дальше. Подперев щеку кулаком, он затянул песню, которой его научили в лагере Яна Болотникова:

Когда меня убьют на сече,

А коршун будет глаз клевать,

Мне будет, братцы дорогие,

Уже на это наплевать!

Когда я буду тлеть в канаве,

А черви будут печень жрать,

Мне будет, братцы дорогие,

Уже на это наплевать!

Не обессудь меня, боярин,

Не выйду нынче я на рать,

Теперь мне, братцы дорогие,

Уже на это наплевать!

Не будет у меня могилы,

И не оплачет меня мать,

Но верьте, братцы дорогие,

На это тоже наплевать!

– Э, пане атаман, це не дило, таки писни спивать – тильки беду накличите! – укоризненно причмокнул языком казак, пытавшийся встать на ноги. С первого раза не получилось, но отчаянный запорожец не сдавался. Для начала, утвердившись на четвереньках, Янош помотал башкой и с восхищением сказал: – Ох, добра горилка! Надо бы ишшо…

Глава вторая

Соловецкая обитель

Уже три ночи кряду отец Антоний лежал без сна, ворочаясь с боку на бок. К толстым доскам, поверх которых брошено грубое рядно, к полену в изголовье игумен давно привык. Постели ему сейчас перину, подложи под голову пуховую подушку – лежать бы не смог! Может, возраст сказывался, а может, тяжкие думы? Они, думы, одолевали отца Антония с тех пор, как из инока, желавшего принять Великую Схиму, он стал настоятелем. Сам не хотел, но была воля архимандрита – теперешнего митрополита Новгородского Исидора. Быть главным, хоть в малой пустыни, где и иноков-то человек пять – тяжкое бремя. А тут, на Соловках… Братии – душ четыреста. Трудники, что каждый год приходят в обитель, кто на покаяние, кто по обету – это еще два столька. Крестьяне монастырские (эти хоть за оградой живут!), если обоего пола считать – с тыщу. Стрельцы, что в святой обители службу несут. Народу на город наберется. А люди… Случись какая каверза, сразу к отцу-игумену бегут. Кого-то не в срок на работу поставили, кому-то брат-книгохранитель книгу не дал, а кто-то с сотником полаялся. Да что мнихи да трудники? Вчера явилась баба из Архангельского городка, у которой муж на Грумант ушел, да так и не вернулся. Ревет – можно ли ейного Ваньку на соседской Маньке женить, если у девки пузо на нос лезет? А пузо, вестимо, не с ветру надуло. Делать больше нечего игумену, как разбирать их обиды! А не разобрать нельзя. Приходится разбирать, рядового стрельца с сотником мирить и, после должного покаяния, Ваньку на Маньке женить. Люди ж кругом. Ну, а кто же без греха?

Люди – первая забота настоятеля, окромя самой главной – службы Господу! А есть и другая. Обитель владела таким хозяйством, что не всякому королевству по плечу. Монахи и крестьяне добывали соль на соляных варницах и продавали ее по всей Руси. Ловили рыбу и били морского зверя. Сами выделывали кожи и шили сапоги. Ткали, портняжили и красили ткани. При Великом игумене – святителе Филиппе, которого задушил Малюта Скуратов, построили кирпичный и лесопильный заводы. Сами кирпич обжигали, сами доски пилили. Зато – братия теперь жила не в полуземлянках, а в двухэтажных хоромах. Из своего кирпича отстроены церкви и колокольня. Был еще свечной завод и иконописная мастерская. Сами писали и переписывали книги и переплетали их в сафьяновую да в юфтевую кожу!

Жить бы в трудах и молитвах. У каждого из мнихов свое послушание – кому за скотом ходить, кому печи топить, а кому и иконы писать. Ну, а кому и ремеслом заниматься! Монастырские литейщики да кузнецы, верно, не смогли бы отлить пушки да пищали, но сабли и секиры выходили не хуже немецких. Эх, лучше бы кузнецы косы да плотницкие топоры ковали, но время такое, что нужно и оружие иметь…

Отец Антоний стал игуменом накануне появления на Руси Димитрия Иоанновича, коего сочли сыном покойного Иоанна Васильевича. Ну, а как не счесть, если родная мать признала царевича? А что он не Димитрий, на Соловках узнали только через два месяца после того, как пепел самозванца был развеян по ветру.

А из-за войны да смутности слово пастырское нести некому. Дичает народ без слова Божьего! Вон, лопари на Коле опять жертвы каменным идолам приносить стали. Ну, оленьи люди – чего с них взять! Главное, чтобы свои, русские, снова в язычество не ушли. Лет сто, как поморы ни Велесу, ни Перуну с Даждьбогом не поклоняются, но все-таки… Вот и думай, отец-настоятель, кого из иеромонахов к лопарям послать, а к кому из мирян присмотреться надобно… Заботы, заботы…

Соловецкие острова далеко, да край России – он не край света. Гости из Дании, из Голландии, из Франции, не говоря уже о разных немецких землях, да англичанах, давно сюда ходят. Торговля – дело нужное. Сукна аглицкие да шпаги – зело добрые. Французские пистолеты и пищали, что мушкетами именуют, зеркала, немецкая бумага, голландская посуда. У нас, положим, могут не хуже делать, но за все сразу не схватиться. Да к тому же – надо же куда-то вывозить сало и ворвань, канаты и холст. Англичане канатную фабрику в Колмогорах обустроили, мужикам за работу серебром платят – казне доход и поморам по зимнему времени достаток. А меха и рыбу куда девать? Самим не съесть и не износить. Настоятель усмехнулся, вспоминая, что голландцы платят за сотню хвостов трески по целому ефимку, а русские купцы из Нижнего Новгорода и Ярославля берут эту же сотню за алтын, да еще и кривятся – дорого, мол. Ну, коли дорого, так сами бы и ловили! А зерно, что монастырь покупает в Вологде по двадцать копеек за пуд, а французы берут по ефимку, да еще и думают, что русских облапошили? А в ефимке – талере (экю, по-ихнему), целых шестьдесят четыре копеечки! Нет уж, лучше бы миром с соседями жить. И чего же лезут-то они к нам, словно медом намазано? Шведы, англичане. Князь Пожарский обещал сотню человек прислать, но их чего-то нет… Месяц назад видели рыбаки датский корабль. Может, заблудился, а может – попиратствовать решил. А еще говорил в кабаке пьяный матрос-голландец, что, мол, гишпанский король хочет Колмогоры разорить, чтобы голландцам да англичанам неоткуда было канаты да парусину брать. Пьяная болтовня – что бабьи сплетни, но все же, все же… Отец Антоний на всякий случай приказал скупать порох и свинец. Зелье огненное, лежит себе, есть-пить не просит. Ну, а из пушек палить не придется, так огненный припас охотникам сгодится.

Сквозь рыбий пузырь едва-едва пробивалось серое небо. Стало быть, до заутрени часа два… Решив, что если не спится, то так тому и быть, игумен встал и надел подрясник. Пожалев мальчишку келейника, сам выбил огонь и запалил толстую свечку. Привычно поморщившись от неприятного запаха (свечи для обихода делали из китового жира, приберегая восковые для службы), достал из сундучка книгу.

Торговец, что продал рукопись за два рубля с алтыном, божился, что писана она самим Кириллом Белозерским. Только вот отец Антоний бывал в обители на Сиверском озере – два месяца переписывал трактат преподобного Кирилла «О падающих звездах» и руку великого книжника запомнил. Да и буквицы прописаны не уставом, как во времена преподобного, а полууставом. Стало быть, писана книга лет на сто позже… Полистав страницы, игумен окончательно убедился, что книга, хотя и списана с манускрипта аввы Кирилла, но позже. И не далее как лет пятьдесят назад.

«Сам бы торговал, мог бы за рубль сговорить. А братьям-то откуда почерка ведать», – вздохнул настоятель, на минуту пожалев о трате. Хотя, может, и не зряшная трата? Книги и раньше были недешевы, а теперь… Кому их писать? Обители сожжены, грамотных братьев не осталось. Да и для кого переписывать? Скоро не то, что читать, а землю пахать да Богу молиться некому будет. Помнится (хотя и давно это было) бранили дьяка Федорова за печатные книги, а теперь бы и такой рады. Лежит в книгохранилище и «Апостол», и «Острожская библия», и «Триодь». Те, что купить успели. Конечно, кое-кто говорит, если книги печатать, так братьям-переписчикам работы не будет. Ну, что ж… Этой не будет, другая найдется. Было бы для кого. Бабы и рожать-то перестали…

«Да что это я! – рассердился отец-игумен на собственные мысли. – Бог даст, не оскудеет земля людьми, а книги, что в монастыре лежат, пригодятся!».

Отгоняя думы, отец Антоний поставил тяжелую книгу на аналой и стал перебирать страницы. В прежние ночи настоятель узнал о том, как молния бьет и откуда гроза бывает, а теперь дошел до страниц, где земля сравнивалась с желтком яйца, а небо – с белком.

Игумен читал, покачивая головой – интересно, хотя и непривычно. Все же Индикоплов, писавший, что земля четверуголая, а не круглая, был понятнее. Но, с другой-то стороны, какая разница? Круглая, четверуголая, квадратная… Ежели сотворил Господь землю в виде шара, значит, так и должно быть. Ну, а мудрствовать – как, зачем и почему, – не наше дело…

Игумен не сразу услышал, что в дверь кто-то поскребся. Так робко, что даже мальчик-келейник, спавший у входа, не проснулся. Не то – кошка, не то – послушник. Не, послушник. Кошка бы смелее скреблась.

– Что? – отрывисто спросил отец Антоний, не любивший многословья.

Дверь приоткрылась, и в щель просунулась голова Яшки, что был нынче за сторожа у Святых ворот.

Яков пребывал в послушниках пятый год и очень хотел стать монахом. Отец Антоний, однако, не торопился вводить его в ангельский чин. На первый взгляд – Яшка делает все как нужно, правило соблюдает, уважителен. Вот только чванства в нем на десятерых! Думает – если иночество примет, так выше простых людей будет.

Ряса послушнику не положена, так выпросил Яшка у келаря длинную рубаху, едва не до пят. Ходит в ней, как старец, возрастом да болячками обремененный, а не как по младым летам положено. Шествует… С трудниками держится важно, не говорит – речет, а с крестьянами не глаголет, а ровно слова сквозь губу цедит.

Потому чаще других наряжает игумен Яшку на послушание в странноприимческую избу, полы после трудников мыть, в трапезную, чтобы крестьянам да стрельцам есть-пить подавал да посуду мыл. Или, как сейчас, на ворота – гостей встречать да слова ласковые говорить. А еще – читать «Жития» святых отцов наших, особенно – преподобного Сергия Радонежского, которого святым едва ли не при жизни считали, а он не чурался и хлеб печь, и келии для монахов рубить, и роды у баб принимать… Для кого-то и год – срок великий, а кому-то и десяти лет мало. Понять должен Яшка, что монаху следует гордиться своей долей и, с радостью все лишения переносить, но не чваниться!

– Отец игумен! – громко сказал Яшка, но, покосившись на спящего у двери келейника, сбавил голос до шепота: – Из Архангельского городка коч пришел, настоятеля спрашивают.

– К келарю ступай, – перебил настоятель, возвращаясь к чтению.

Ну, коч и коч. Привезли, чай, поморы что-нибудь. Может, рожь, а может, овес. А что еще? Почитай, кроме зерна, монахам ничего и не нужно.

– Кхе, кхе… – донесся от порога робкий кашель.

Настоятель, подняв глаза, узрел Яшку, переминавшегося у порога. Собрался разгневаться, но понял, что привратник не решился бы потревожить покой игумена из-за какого-то коча, да еще ночью. Ночью? А чего это коч ночью-то пришел, словно дня мало? И что за срочность такая, чтобы его сна лишать? Не мог же отрок знать, что бодрствует отец Антоний.

– Сказывай, – разрешил игумен.

Обрадовавшись, что не бранят, послушник затараторил:

– Коч из Ново-Колмогор, из Архангельского городка, в нем народу душ десять мнихов, да мирян столько же, груз какой-то, на домовину похожий. Старший у них инок, Варлаамом назвался. Говорит, жил здесь лет пятнадцать назад, тут и пострижение принял. Мол, отец Антоний его знает. Просит позволения внутрь ограды зайти. На берегу я их оставить не осмелился – того и гляди, шторм будет, а без воли отца игумена…

Игумен приподнял руку, жестом прекращая болтовню.

– Как инока зовут? – переспросил отец Антоний.

– Вроде – Варлаам, – неуверенно ответил послушник. – Или – Абрам… Авраамий… Он еще сказал, что келарем служит в лавре… Точно, Авраамий!

– Авраамий, келарь? – задумался настоятель. – Не упомню такого… – помотал головой и спохватился: – Авраамий?! Ну-ко, веди его сюда.

Настоятель, хоть и стар годами, но умом не ослаб. Знакомцем с таким именем, да при должности келаря, мог быть только Авраамий Палицын – келарь Троице-Сергиевой лавры. Но Авраамия, говорят, в последний раз видели в войске князя Пожарского, что шло на Москву. А удалось ли отбить Первопрестольную у ляхов или нет, никто пока не знал…

– А остальных куда? – поинтересовался привратник.

– Пусть в странноприимческой избе будут, а после заутрени разберемся, – решил игумен.

– Там и мнихи есть, и миряне.

– Ну и что? – слегка удивился настоятель.

– Так, вроде бы, негоже старцев вместе с мирянами селить. Надобно бы иноков-то по келиям расселить… – пожал плечами послушник и, чуть было не проглотил язык, поняв, что последнюю фразу он сказал зря…

– Яков, а кто у тебя отец-наставник? – ласково поинтересовался игумен и сам же ответил: – Отец Фома. Так вот, сыне. Утречком, как к отцу-наставнику на молитву пойдешь, скажешь ему – отец-настоятель, мол, велел вам обоим на скотный двор идти, навоз за коровами убирать. Понял, за что?

– Понял, отец-настоятель, – угрюмо кивнул послушник, целуя руку игумена.

– Ну, так за что? – мягко, но требовательно спросил игумен.

– За язык болтливый… И еще, – потупился Яшка, – за чванство мое.

– Вот и молодец, – похвалил отец Антоний юношу. – Ну, ступай с Богом.

– Прости, отец-настоятель! – повалился Яшка в ноги игумену. – Моя дурость! Меня накажи, а авву Фому за что? Наставник – он же хворый да старый. Тяжело ему будет на скотном-то дворе…

– Что хворый отец Фома – ведомо мне. Ну, на скотном дворе воздух свежий, говнецом попахивает ядреным. Хворым да болезным – очень полезно! Все, ступай, да старца Авраамия не забудь привести. Да, вот еще что, – остановил настоятель юнца. – Узнай, нет ли хворых да раненых. Ежели нуждается кто, брата-лекаря кликнешь. А если оголодал кто из пришлых, на поварню сходи, хлеба да квасу принеси.

– Понял, отец настоятель, – кротко и смиренно произнес послушник, кланяясь игумену.

Когда за послушником закрылась дверь, отец Антоний улыбнулся. Пожалуй, скоро Якова можно в рясофор постригать. Болтает – не страшно. Зато о наставнике печется. Отец Фома, что скоро Великую Схиму примет, работать за себя не позволит – сам будет и навоз убирать, и сено носить, а Якову урок будет дан, что нельзя монахам возноситься. А не поймет, так навоза на его век хватит…

Келия отца Антония почти не отличалась от братских. В углу образ Пресвятой Богородицы, по стенам лики преподобных основателей обители Савватия, Зосимы и Германа, лампадки, подставка для книг, узкий топчан. Разве что просторнее – надобно отцу игумену где-то и людей принимать, и грамотки важные хранить. Поэтому были еще сундук, обитый кованой медью, тяжелый стол, заваленный пергаментами и бумагами, и креслица, вырубленные из цельного капа.

В креслице напротив игумена, сидел монах в затертой суконной душегрейке поверх латаной рясы. Из рваного клобука (саблей чиркнули?) торчали седые пряди.

Имя Авраамия Палицына было известно от Смоленска до Соловков. Кто произносил его с восторгом, а кто – с зубовным скрежетом. Кто ж не знал, что именно келарь собирал деньги и ратников для Ляпунова, спас жизнь князю Пожарскому, раненому во время восстания москвичей? А потом Авраамий вместе с патриархом Ермогеном рассылал во все стороны Руси письма, призывавшие на борьбу с ляхами.

Отец Антоний втайне гордился, что монах, чье имя называли рядом с именами воевод земли русской – князя Пожарского и князя Трубецкого, принимал постриг на Соловках. А он, смиренный Антоний, держал тогда ножницы.

– Побелел ты, брат, побелел. Зато волосы на месте, – качнул головой игумен и, улыбнувшись, провел ладонью под клобуком: – А я свою гриву растерял. Ну да ладно, на все – воля Божия, – махнул рукой настоятель. – Новости-то сильно плохие? Было бы что хорошее, не приехал бы. Или опять в опалу угодил?

– Да уж лучше бы в опалу – не привыкать… – сказал Авраамий, облокотившись о стол. – Новости, отче – хуже некуда. Войско земское рассеяно, князь Пожарский убит. Ну, а где Трубецкой и Минин Кузьма – не ведаю. Может, убиты. Может, в плен попали – так это еще хуже. Трубецкого-то, как князя, легкой смертью казнят, а что с Кузьмой сделают – подумать страшно.

– Рассказывай, – кивнул помрачневший настоятель.

– Не знаю, с чего и начинать… – поднял отец Авраамий красные от недосыпа глаза.

– Ну, если не знаешь – начни с самого начала. Как ты в войско Пожарского прибыл – с этого и начни, – подсказал настоятель.

– А если с начала, отче, то прибыл я к князю в апреле, как раз после Пасхи. Войско Пожарского в Ярославле стояло. Ну, я не один приехал, – поправился келарь. – Архимандрит для окормления духовного двадцать старцев благословил, да сто ратников снарядил. Вместе с земским войском до самой до Москвы шли. В августе, когда к Первопрестольной пришли, казаки Трубецкого воевать отказались. Дескать, платите нам деньги, что обещали, а иначе – по домам разойдутся. Князь Дмитрий их увещевал и лаял – без толку.

– А Трубецкой? – полюбопытствовал настоятель.

– А что Трубецкой? Сидел да посмеивался – посмотрим, как ты, воевода худородный, без казаков воевать будешь. Еле-еле князей растащили, когда они родством да знатностью мериться стали. А я в Лавру пошел, к отцу настоятелю. Повздыхали мы с отцом Дионисием, да решили – нужно выручать. А денег-то в обители нет.

– Как же так? – удивился отец Антоний. – В Троице-Сергиевой лавре, да денег нет?

– Да откуда им взяться-то? – пожал плечами келарь. – Лавра, почитай, только и делала, что деньги раздавала. Борис десять тыщ занял, Лжедмитрий двадцать пять тыщ взял и ни копейки не вернул. Василий Иванович – тож двадцать пять! Вот, отче, этими вот руками, – посмотрел Палицын на свои руки с длинными пальцами, будто в первый раз видел, – этими вот руками шестьдесят тысяч рублей, копеечка к копеечке, отсчитывал. И жалко вроде бы, а что делать? Цари просят – как не дать?

– Шестьдесят тыщ – большие деньги, – покачал головой игумен. – На такие деньги можно не один монастырь воздвигнуть. А то – город целый!

– Это верно, – согласился Авраамий. – На целый бы город хватило, а все в песок ушло. Ну, Борис Федорыч да Василий Иванович хотя бы на дело тратили. А Димитрий? На шелка-бархаты, на рюшки-чушки, да за пряжки с цепочками по тыще рублей платил! За неделю, что на Маринке был женат, пять тыщ рублев купцам просадил! А нынче – откуда взять? Все нищие…

– Ну, так как с жалованьем-то для казаков решили? – поинтересовался игумен.

– Отец архимандрит грамоту заемную выдал: мол, в погашение долга отдаем мы казакам все жемчуга с риз, все покрова бархатные, посуду да оклады серебряные из Троице-Сергиевой лавры…

– Ишь ты, – с уважением сказал отец Антоний. – Молодец-то какой! Не каждый бы отважился монастырское добро отдать.

– А что делать? – вскинул голову Авраамий. – Будет Москва, так и Россия будет, а за ней и Лавра краше станет. При Сергии Преподобном обитель деревянной стояла, всего и богатства – икона Троицы да Евангелие, что преподобный читал, а благолепия не меньше было! А коли Москва под поляками останется, так и храмов православных не будет – ни каменных, ни деревянных.

– Это точно, – согласился игумен Соловецкого монастыря. – Ну, взяли казаки серебро?

– Устыдились! Устыдились, да в бой пошли. А бой… – Авраамий замолк, собираясь с мыслями. Отец Антоний его не торопил. – Стало быть, как Ходкевич с войском подошел, бой начался, то приказал князь Пожарский пушки выставлять. У одной пушчонки всю прислугу перебило, так мы с князем за нее и встали. Аз, грешный, ядра подавал, а князь порох засыпал да запал подносил. А ствол-то перекалили, а под рукой, как на грех, ни уксуса, ни воды… А может, в стволе изначально трещинка была… Кто ж теперь скажет? Пушку-то и разорвало. Меня, старика, только ушибло, а князя, он ближе стоял, насмерть убило. Князь упал, а кто-то сдуру и завопил – воеводу убило! Казаки, как заслышали, убегать кинулись. Ну, а следом за ними и все остальные, кто на конях был. Когда удирали, то своих пешцов и потоптали. А ведь могли бы мы бой-то выиграть, – с горечью вымолвил келарь. – Ломили ведь, гнулись ляхи-то под нами. Вот еще бы чуть-чуть… Когда очухался, попытался было беглых остановить, но куда там… Не знаю, каким чудом уцелел, но – миловал Господь. Только рясу в двух местах разрубили да клобук… – потрогал Авраамий дыру.

Отец настоятель медленно встал, повернулся к святым образом и перекрестился:

– Упокой, Господи, душу раба твоего Димитрия и ратников, павших за землю русскую… – Затем, повернувшись к старцу Троице-Сергиевой лавры, отец Антоний добавил: – Сегодня же велю панихиду отслужить по князю и всем убиенным…

– Много нынче панихид-то служить нужно, отче…

– Это да… – грустно кивнул игумен и спросил: – Где воеводу-то схоронили?

Авраамий не ответил, склонив голову так, что куколь закрыл все лицо. Отец Антоний истолковал его молчание по-своему.

– Не смогли вынести? – с пониманием спросил игумен. – Или… выносить нечего было? – Тяжко вздохнув, сказал: – Ну, Бог даст, не останется тело поверх земли…

– Тел-то там много осталось, – грустно сказал Палицын. – Только воеводу-то мы не бросили, а вынесли, но… – Авраамий замолк и, приподняв голову, пристально посмотрел на настоятеля. Отец Антоний, глянув в глаза собеседника, все понял…

– Да ты в уме ли, келарь? Мертвеца столько верст вез?!

– Утром, перед битвой, князь-воевода Димитрий Михайлович исповедался и святое причастие принял, а потом и говорит – ежели, мол, Москву не освободим, то он в мнихи уйдет. Ну, а я, грешным делом, ему и говорю – знаю, мол, настоятеля, на Соловки тебя сам отведу. Отпрошусь у отца настоятеля, вместе с князем служить стану. Вот, стало быть, Москву князь не освободил. А я вроде как завещание княжеское выполнял, волю его последнюю. Так что, прости меня, отче, но не мог я по-другому…

– Ох, Авраамий, Авраамий, – покачал головой игумен, растерянно садясь в кресло. – Что и сказать-то, не знаю… Не мне тебя судить. Молиться за тебя буду. Сам помолюсь и братии накажу. Господь, он нас, глупых, всегда прощает. А как с телом-то? Ты же его сколько дней вез, так оно, почитай, тогось…

– Да нет. Ни запаха нет, ни тления. Мы, как тело-то с поля увезли, домовину изладили, да медом залили… Ну, а потом колоду на воз, до Углича, а там – на лодью. По Волге, да по Шехони-реке до Череповеси, а там – телегу и до Вологды. Ну, а уж по Вологде, Сухоне да Двине до Архангельского монастыря несложно доплыть. Передохнули чуток, домовину на коч перенесли.

– А чего вас на ночь-то глядя понесло? А не дай Бог, шторм разразится? Это же повезло вам, дуракам.

– Так уж получилось, – невольно улыбнулся келарь. – На лодье-то через море идти несподручно. Сам знаешь – у нее борта низкие, воды бы зачерпали. А рыбаки везти отказались. Море, мол, бурное. Хотел я коч купить, да деньги все извел…

– Значит, ты еще и коч украл, – развеселился настоятель. – Ну и ну, отец келарь… Коч украл, ровно тать в ночи.

– Украл, – согласился Авраамий без особой вины в голосе. – А что делать-то было? Забесплатно, да под расписку, может, дал бы кто, да искать мне невмочь было. Спешил я сильно. Мы, почитай, две недели, что в дороге были, не ели толком и не спали, все на ходу.

– За две недели – от Москвы до Соловков? – удивился игумен. – Да за две недели струг от Вологды до Колмогор не пройдет. Как это ты исхитрился?

– Вот и говорю, спешили мы. Все же не дело это, что бы тело-то поверх земли лежало…

– Эх, келарь, келарь, отчаянная ты головушка, – покачал головой настоятель. – Не всякий помор в эту пору в море выйти рискнет. Сохранил вас Господь…

– На все Его воля, – перекрестился Авраамий. – Опасался я – сумею ли до Соловков-то дойти? Все ж пятнадцать лет прошло. Боялся – не уйдем ли куда-нибудь к свеям, али на Грумант. Ну, смилостивился Господь…

– Ладно, – махнул рукой игумен. – Князя мы завтра отпоем, похороним. Море поутихнет, коч велю хозяину отогнать, чтобы до льдов успеть. Ну, алтын ему в подарок пошлю. Одно разорение с тобой… – пошутил настоятель.

– Отработаю, – кивнул Авраамий.

– Куда ж ты денешься? – хмыкнул отец Антоний. – Уж грех-то я на себя возьму, раз такое дело, а вот отработать – самому придется. Ну, ты вначале новости сказывай. Глядишь, половину отработки скощу. Иная новость дорого стоит.

– Ну, какие еще новости… – задумчиво изрек келарь. – Про царя Василия слыхал что-нибудь?

– Ну, только то, что в мнихи его насильно постригли, да в Чудов монастырь отвезли. Так это уж давно было.

– Помер царь-то, – перекрестился Авраамий. – Ляхи его в Кракове голодом пытали. Хотели, чтобы от венца царского отрекся, да Владислава русским царем признал. А он одно твердит: «Клобук монашеский не гвоздями прибит. Я, мол, русский царь, царем и останусь!».

– Царствие Небесное, – перекрестился теперь и настоятель. – Молились мы за Василия Ивановича, как за Государя Всея Руси. Старцы Соловецкие, что в Великой Схиме пребывают, решили, что незаконно его в иноки постригли.

– Вот, патриарх Ермоген, Царствие ему Небесное, так же считал. Говорил – коли князь Туренин клятву монашескую давал, то, значит, не Шуйский иноком стал, а Туренин.

– А сам-то ты, Авраамий, ездил же иноземца в цари звать?

– Ездил, – не стал кривить душой келарь. – Велено было ехать, я и поехал. Как Святейший патриарх велел, так я и сделал.

– По приказу ли? – пристально посмотрел на Авраамия настоятель. – Сам-то как думал?

– Сам-то как… – хмыкнул келарь. – Да и сам, отче, подумывал было – а не лучше ли будет, коли царь на Руси появится? Рюрик, Трувор да Синеус кем были? Варягами – сиречь, свеями. А пришли на Русь, так русскими стали. А они ведь еще и язычниками были, идолам кланялись. Принял бы королевич православие, язык наш выучил бы, вот русским бы и стал. Ну, а раз Владислав католиком остаться решил, то, стало быть, не нужен нам такой царь. Свой нужен, исконный.

– Вот так вот, – вздохнул настоятель. – И патриарха ляхи уморили, и царя…

– Без патриарха и архиереев некому ставить, а без них – попов негде взять. Кое-где мужики сами выбирают.

– Ну, это-то еще куда ни шло, – махнул рукой отец Антоний. – Поморы, вон, издавна сами попов ставят, а уж потом за благословлением идут. Хуже, коли совсем без духовников… Ереси так по земле и ползут.

– Это да, – кивнул Авраамий. – На Москве вон жидовствующие опять объявились. Ладно еще, что католики их не особо жалуют. На деревнях, сам не видел – врать не стану, народ Сатане стал кланяться. Мол, раз беды кругом, значит – Бог от нас отвернулся. Ну, а Бога нет, будем дьяволу кланяться.

– Ну, с этим-то мы справимся, – уверенно кивнул игумен. – Главное, чтобы народ в схизматики не подался…

После затянувшегося молчания Авраамий спросил:

– Как у вас-то, отче? Слышал, тоже не все ладно.

– Куда уж ладно, – вздохнул настоятель. – Весь прошлый год свеи донимали. Вначале король грамотку прислал – не хочет ли обитель его русским царем признать? Признаете – будете жить, как у Христа за пазухой. Ну, я ему и отписал – мол, хоть и нет у нас царя, но будет нужен, так мы своего, природного выберем, а иноземцы не нужны. Не велел патриарх иноземцам кланяться, так тому и быть.

– Обиделся король-то?

– А как же. Как грамоту получил, так и приказал волости монастырские зорить. Вначале на Колу пришли, так я туда стрельцов наладил. Выгнали шведа. А им неймется! Корабли у обители все лето простояли. Разведку высылали. Мужики местные хотели разведчиков этих куда-нибудь в болото отвести, да там и оставить, да я не велел. Пусть, думаю, посмотрят… Ну, видимо, донесли лазутчики, что вокруг обители стены каменные стоят, так они и нападать не посмели. Ближе к осени обратно ушли. Лесу сколько попортили да пожгли, ироды!

Всю нынешнюю весну туда трудников посылал. Новые-то когда еще вырастут?

– Ну, не зря значит, мы камень-то таскали, – сказал Авраамий, вспоминая, как в былые времена он таскал камень, что в изобилии валялся по всему острову.

– Вот-вот, – кивнул настоятель. – Соловецких стен испугались, так решили на Заонежье напасть. Отписал я тогда Колмогорскому воеводе, чтобы стрельцов прислал.

– Прислал? – спросил Палицын.

– А как же. Лихарев с Беседновым свеев гнали от Заонежья до самой Швеции. Может, дальше бы гнали, да пришла грамота, что мир заключен между нами.

– И что, утихли свеи?

– Еще чего, – хмыкнул игумен и кивнул в сторону сундука, на крышке которого были свалены грамоты: – Вон, каждый месяц грамоты шлют. Требуют Корелу с Колой, да Сумский острог. Я уж на эти грамоты и отвечать перестал. Чего бумагу-то переводить? Ее к нам из-за моря везут. Лучше пусть на ней «Житие» святителя Филиппа напишут.

– И то верно, – согласился Авраамий и поинтересовался: – Удержите вотчины-то?

Настоятель опустил голову, побарабанил костяшками пальцев о столешницу и раздумчиво произнес:

– Кольские волости и Корелу – вряд ли. У полковника Стиварда, что свеями командует, говорят, войско в полторы тыщи, с пушками. Туда бы стрельцов, чтобы в каждом остроге по пять сотен было, а где ж их взять-то? На всю Кемь и Колу душ пятьсот наберется. Крестьяне есть, да толку-то, коли оружия нет? Ни стен, ни припасов огненных. Из луков, против пищалей, много не навоюешь. Я уж им отписал, чтобы семьи забирали, да к нам шли, пока море не застыло. Ну, сюда не поспеют, чтобы в Сумский острог уходили. Острог подновить успели – стены в два ряда, шесть башен есть. Хоть и деревянные, но крепкие. Летом еще избы поставили, в два этажа. Хлеба запасено, пищалей и пороху в достатке. Мы тут, в обители, до самой весны спокойно просидим. Будем к войне готовиться.

– Думаешь, не оставят обитель в покое?

– Где уж там, – покачал головой игумен. – Была надежда, что на Москве царя изберут, да порядок начнут наводить. Тут бы и свеи призадумались, и англичане. А теперь вот точно полезут. Ну, обитель-то наша – крепкий орешек. Зубы обломят!

– Мы-то в тягость не будем? – спросил Авраамий, хотя и не сомневался в ответе.

– Вы-то? – переспросил игумен. – Не будете. Запасов хватает, а люди нам ой как нужны. Что за народ-то с тобой?

– Старцы из Лавры, кто жив остался. Еще – стрельцы из Вологды да воевода Мансуров с ними. Они со мной от самой Москвы идут.

– Петр Мансуров? – заинтересовался игумен. – Знаю такого. Дельный воин и начальник воинский неплох. В Каргополе вторым воеводой был, а потом в Вологде.

– Он отрядом вологодских ратников командовал, а от отряда-то всего ничего осталось. Ну, раненых мы по дороге оставили – кого где. А сам Петр Иваныч да те, кто на ногах остался, со мной пошли.

– Вот и ладно. Старцы пусть с братией будут, покуда в Троицу не уйдут – послушание я им дам. А ратные люди нам особо нужны – будет кого к затинным пищалям приставить. Мансурова назначу старшим на Никольскую башню. Шесть башен – шутка ли! Прежний-то старшой помер, а я-то как раз голову ломал – кого бы туда определить? Монахи да крестьяне – они ж не ратники. Биться-то будут, а кто командовать сможет? Я ж еще мыслю, что и ты, брат Авраамий, в военном деле опытный. Так?

Палицын сдержанно кивнул. Хотя и пришлось ему вдоволь повоевать, но воинскими подвигами иноку хвалиться не пристало.

– Ну, брат Авраамий, – продолжал настоятель, – из братии нашей старец Иринарх в обители всеми военными делами ведает. Худого слова против него не скажу – справляется, но ты с ним по стенам да башням пройди. Все-таки, тебе, брат, повоевать-то пришлось. Может, чего толкового подскажешь. Но это недолго. День, два от силы. Потом-то что? Какое тебе послушание положить?

– Куда поставишь, отче, туда и пойду, – улыбнулся краешком рта Палицын. – Велишь, пойду на скотный двор навоз убирать. Лес рубить, валуны таскать. Или – кормщиком, как в прежние времена, известь да камень возить. Скажешь, пищаль возьму да к бойнице встану.

– Ну-ну, – одобрительно хмыкнул настоятель. – Не зазнался, стало быть… Ну, на скотный двор да к кормилу есть кого ставить. А ты, помнится, летопись хотел писать? Про то, что на нашей земле случилось, после того как царь Иван Васильевич умер. Про царя Федора хотел написать. А теперь, верно, про Лавру напишешь, как ее от ляхов уберегали.

– Не забыл? – поразился Авраамий и помотал головой. – Да уж какие теперь книги…

– А про книги никогда нельзя забывать. Сегодня забыл, а завтра уже и не вспомнишь. А потом-то как? Без памяти ни зверь, ни птица жить не могут. Стало быть, вот тебе и послушание – летопись составляй!

– Спасибо, отец Антоний, – растерянно сказал Палицын. – Даже и не знаю, смогу ли книгу-то написать…

– Неужто писать разучился? – ехидно поинтересовался игумен. – Ну, это дело поправимое. Определю в приют, где брат Сергий сироток поморских грамоте учит. Ежели тебя розгой лупить да на горох ставить, вмиг от «аза» до «есмь» обучит.

– Тебе бы шуточки шутить, отец настоятель, – обиженно проворчал Авраамий. – А я, пока келарем был, все больше описи да заемные грамоты писал. А погодную летопись вести – это ж сколько бумаги попусту изведу, пока не приноровлюсь?

– Ну, на доброе дело и бумагу не жаль извести, – сказал настоятель. – Коли какие листы испортишь – братьям отдашь. Хоть на поварню – соль заворачивать, или охотникам на пыжи. Свечи, само собой. Книги нужные сам возьмешь. Скажу книгохранителю, чтобы он тебе на вынос разрешил брать. Ну, теперь-то что? Устал небось? Есть-пить хочешь?

– Хочу. Только вначале бы отдохнуть. На еду уж и сил нет – ложку в руках не удержу, да и на молитве на ногах не устою. А с тобой, отче, говорю, да понимаю плохо – о чем говорю. Веришь, нет – сам не знаю, как это мы до Соловков-то добрались…

– Отдыхай, – кивнул настоятель. – На заутреню не ходи, помолимся мы за тебя и за товарищей твоих. Скажу братии, чтоб не тревожили. А как выспитесь, то в трапезную проводим. Да прикажу, чтобы баню истопили. Ну, не забыл еще, где твоя келия была?

– Да вроде бы нет, – с трудом вымолвил Авраамий, поднимаясь с места. – Мы ж, отче, с тобой соседями были.

– Ну, туда и пойдешь. Раньше-то в ней брат Стефан жил, а теперь пустая стоит.

– Стефан? – невольно остановился келарь. – Это не тот ли, что при Иоанне царем был, Симеоном Бекбулатовичем? Князь Пожарский мне челобитную давал прочесть – инок Стефан, бывший хан Касимовский, пребывающий в Соловецком монастыре, челом бьет, молит перевести его куда-нить потеплее – в Череповский монастырь, али в Кирилло-Белозерский…

– Ну, про царя не знаю. Прибыл ко мне инок, инок и отбыл. Зачем мне монахи, что на сторону смотрят? Ну, а коли и был Стефан ханом Касимовским, али царем Московским, так это быльем поросло… Ступай себе. В келии все прибрано, все на месте. Послушника тебе в келейники определю, чтобы печку топил, да в делах помогал. Ну, сыне – с Богом…

Глава третья

Рыбная слобода и ее обитатели

Если бы не было Рыбной слободы, ее бы стоило выдумать. Стоит на слиянии трех рек – хочешь, плыви по Волге до Каспийского моря. Не хочешь – греби по Шексне, до Белого озера, а оттуда, по волокам – до Белого моря. Не нужна ни Волга, ни Шексна – пжалста вам, Молога, а от нее до Мсты по сухопутке, а там до Балтийского моря рукой подать. Даже в сию пору, когда крестьянин не пашет и не сеет, а посадский ремесленник и рад бы чего смастерить, да не из чего, а главное, на какие шиши? – из Рыбной слободы во все края идут барки, унжанки и черепанки, груженые товаром. Потому в слободе всегда многолюдно. Тут и крестьяне, что пришли заработать копеечку, нанимаясь бурлаками и грузчиками, и торговый люд – от мелких офеней, что весь товар несут на горбу, до маститых купчин, имеющих склады да лавки в Нижнем Новгороде и в Самаре. Не редкость и иноземных гостей встретить – смуглых и белобрысых, бородатых и бритых, в тюрбанах и меховых шапках, в фесках и широкополых шляпах.

Со времен, о которых никто не помнил, слобожане платили оброк красной рыбой, а царь Василий Иванович Шуйский стал требовать, окромя этого, по пять копеек со двора. Пять копеек слобожане пережили, не заметили. Вот когда Минин собирал ополчение, пришлось затягивать пояски – требовал говядарь земли русской неслыханную дань – десятую часть от всего добра!

Может, кто другой стал бы пороть горячку, но не рыбинский воевода Котов. Понимал, что начни орать да за грудки хватать – посадский люд его в Волге утопит. Собрал Александр Яковлевич городской собор, пригласил выборных ремесленников да именитых купцов. Сидели, кряхтели, головы ломали долго, но порешили – платить!

Пожарский сгинул – даже тела не нашли, Москва у ляхов, а слобода вроде бы и без власти. Опять собрал Котов народ, и опять кумекали: как дальше жить?

Оставшись без высшего начальства, Котов развернулся. Для начала поселил на своем дворе Тимофея Брягина, который лет двадцать в Засечной черте остроги ставил, а теперь слонялся не у дел, прося Христа ради на хлеб и на водку. Александр Яковлевич велел опохмелить мастера, отпоить его квасом, а потом два дня в бане парить.

Очухавшись, Брягин взял у воеводы две копейки и пошел на торг, но вместо водки (деньга штоф да полденьги огурец), купил бумаги (кипа – копейка!), перьев и чернил. Неделю бродил вокруг слободы и пачкал бумагу. Принес чертеж воеводе, а тот лишь за голову схватился. Но, пораскинув мозгами, принялся нанимать плотников и землекопов.

Не прошло и месяца, как потянулись к слободе плоты из бревен, телеги со щебенкой и камнем, мастеровые из Весьегонска, с Мологи. Даже из Новгорода Великого перебирались плотники. Шли поодиночке, артелями и целыми семьями. Денег больших за работу не просили. Рады были, что вообще что-то платят.

Купеческая старшина поначалу плечами пожимала. Ну, слобода, чай не посад, зачем ей стены?

Но когда вдоль Волги появились клети (вроде как срубы домов, только со щебнем внутри), а потом башни, затея им так понравилась, что пошли спрашивать – а хватит ли денег? Ежели что, то и подсобить согласны! Когда всем миром навалились, камня собрали столько, что хватило на две надвратные башни.

Купцы заподумывали, что неплохо бы отстроить каменный храм, а потом – перекинуть мост через Волгу, на левый берег, где был когда-то град Усть-Шехонск, что сгинул, но дал жизнь слободе. Без каменного храма, без моста слобода городом не станет… Ну очень хотелось купечеству, чтобы Рыбная слобода стала градом. Город, оно как – то солиднее. «Городовой воевода» звучит не в пример красивее, чем «слободской»… Но, опять-таки, как хошь обзовись, но толку не будет, если в слободе – посаде должной силы не будет.

Рыбная слобода росла и расширялась. Складов купеческих – немеряно, а сколько постоялых дворов, ведали только сам воевода да его помощник Николка, что был за казначея. В народе Рыбную слободу уже называли Рыбнинском.

В прежнее время воевода имел под рукой две сотни стрельцов. Один месяц – первая сотня в караул ходит, а вторая дома сидит, рыбу ловит или в лавках торгует, а потом, стало быть, наоборот. Со стенами и с башнями народу понадобилось больше. Теперь в слободской страже уже пять сотен. Брали не всех подряд, а только опытных ратников. Рядовыми караульными ходили стрельцы, успевшие повоевать под хоругвями Скопина-Шуйского и Пожарского, десятниками – дворяне, лишившиеся поместий, а сотниками – воеводы порубежных городов, что отошли к Польше и Швеции.

Хуже было с оружием. Бердыши и сабли, слава Богу, делали на месте. А вот с пищалями… Разоренная Тула ничего не давала, а в Устюжне Железопольской могли лить только пушки. Немецкое и аглицкое оружие поляки и свеи не пропускали. Но все-таки воеводе удавалось заполучить в оружейную кладовую (или, как теперь стало модно говорить, арсенал) иноземные ружья. Французские мушкеты проделывали такой путь, что диву даешься – из Марселя, по морю – в Стамбул, а оттуда, другим морем, – в Трапезунд. Потом, горными тропами контрабандистов, – в третье море, а потом – по Каспию и Волге в Рыбную слободу. За мушкеты, из-за которых неизвестные люди рисковали свободой и головами (во Франции за такую торговлю положены были галеры, а в Турции – смерть!) воеводе приходилось выкладывать по пятьдесят ефимков вместо обычных двадцати, но они того стоили. Кремневый замок, всобаченный хитромудрыми французами, был удобнее фитильного или колесцового. Но, купив сотню новых мушкетов, воевода решил – хватит. Казна не бездонная.

Старшина купеческая шушукалась – а не хочет ли Яковлевич себя князем объявить? Почесали купцы бороды и решили – а что, правильно. Пусть становится князем, али, на немецкий манер, – бургграфом. Худо ли – верст на сто в округе не встретишь разбойников. И мзды от татей не брал, как другие воеводы. Конечно, были в слободе конокрады, мазурики и грабители, но меру знали…

Терем воеводы стоял неподалеку от Соборной площади, саженей в ста от храма Преображения. Посмотришь вверх – шапка упадет! Резное крыльцо, узорчатые ставни. Лепота! Но как же иначе, если воевода в слободе – царь и Бог?

Раньше тут был пустырь, в добрую десятину. А теперь – сад разбит, огород. Во дворе – конюшня и коровник, кожевня, шорная мастерская и прядильня. Душ сто трудилось. Были и кабальные холопы, и те, кто на жалованье. Рабочих рук нынче хватало, а с работой плохо.

Александр Яковлевич уже отужинал и собирался лечь отдыхать, как вдруг во дворе затявкала собачонка. Не зло, а так, для приличия, чтобы хозяева знали – бдю!

– Когой-то там несет? – пробурчала супруга, что вместе с кухонной девкой убирала со стола.

– Свой! – уверенно сказал хозяин, прислушиваясь к тявканью. – Щас дядька Яков придет и скажет.

Словно подслушав, в комнату заглянул Яков, старый холоп, что был у воеводы за привратника, за сторожа, а понадобится – так и за телохранителя.

– Хлеб да соль.

– Ужнать будешь? – поинтересовался Александр Яковлевич, а хозяйка даже приостановилась в ожидании ответа.

– Благодарствую, ужнал уже, – отмахнулся Яков. – Тут, воевода, такое дело. С постоялого двора человечек пришел, мать его ети… – Холоп многозначительно кашлянул, показав глазами на хозяйку и девку.

– Авдотья, Машка, ступайте-ка, – распорядился воевода, и женщины послушно вышли – девка без слов, а хозяйка, проворчав вполголоса: «Тайны-то тут разводите, на пустом месте!».

– Значится, твою мать, пришел с караван-сарая, где Борька-татарин, ети его мать, парнишка, да грит – гололобые к Борьке, мать их так, девок привезли. Весь день их пластали, а щас кому-то из бусурман продать собрались. Может, сам Бориска, распротак его, купит.

– Ну и что? – не понял Котов. – Ну, привезли и привезли.

– Да ты че, воевода, совсем ох…л, твою мать?

– А твою мать?! – разозлился Яковлевич. – Толком-то говори…

– Ну, воевода, мать твою за загривок, – разозлился холоп, стукнув кулаком по косяку так, что загудел весь терем. – Девок на продажу привезли, не понял, твою мать?

– Наших девок бусурманам продавать хотят?! – взревел воевода.

– Ну, дошло, наконец. А то, даром, что воевода, мать твою, а доходит до тебя как до утки – на пятые сутки, – облегченно выдохнул Яков.

Александр Яковлевич вскочил, принялся сбрасывать домашнюю рубаху.

– Девки, одежу выходную тащите и оружие! – заорал Котов домочадцам. – А тебе, дядька, за матюги как-нибудь прикажу батогов всыпать! – пригрозил холопу и махнул рукой: – Костромитинова поднимай!

– Ну так, мать твою через подворотню, прикажи! – развеселился старик. – А Костромитинова с особым десятком я уже кликнул!

Одним из новшеств Рыбной слободы был «особый десяток». Проще говоря – один десяток из сотни стрельцов, что заступала на службу, не несла караул, а размещалась в Стрелецкой избе. Вроде, на тот случай, если подмога понадобится. Поперву попавшие в избу радовались, что смогут дрыхнуть целыми днями! Ан нет. Ни выспаться вволю, ни там выпить-закусить…

Был у Котова человек, из «засечных» дворян – Леонтий Костромитинов. Возрастом – не младше Якова, а крепок как дуб. Десяток Леонтий гонял и в хвост и в гриву, заставляя стрельцов учиться тому, чему дворян да боевых холопов учат с детства, – рубить саблей и драться без оружия, стрелять из лука и палить из мушкета. Мужики матерились, пытались жаловаться воеводе, а кое-кто даже норовил подраться с мучителем. Но толку от этого не было – драчуны ходили с битыми харями, а с жалобщиками воевода разбирался просто – сдавай пищаль с бердышом и отправляйся к растакой-то матери!

Стрельцы от восхода до заката махали бердышом, в строю и в одиночку ставили удар по конному и пешему, палили из пищали кучно и россыпью. Для такого дела воевода не скупился на порох и свинец. Обычно к концу первой недели втягивались. Ну, а к концу месяца уже было любо-дорого – со служилым дворянином, иноземным наемником или боевым холопом рыбнинскому стрельцу тягаться трудно (но можно!), а с кем другим – запросто! За год таких ратников получилось больше сотни.

Когда воевода спустился во двор, у калитки ожидал десяток стрельцов, во главе с самим Костромитиновым.

– Ну, с Богом, – перекрестился воевода и, пропустив вперед стрельцов, пошел вместе с Яковом замыкающим.

Караван-сарай, отстроенный татарином Базарбаем, напоминал крепость: мощные бревенчатые стены, внутри которых гостевые комнаты для гостей из Турции и Персии, двор, где разбивали шатры татары, не любившие крыш.

В высоких дубовых воротах, обитых железом и утыканных гвоздями, имелась калиточка. Вот в нее-то Костромитинов и постучал. Открылось маленькое оконце, забранное решеткой, через которую были видны одни глаза.

– Чево хатэл? – поинтересовался неизвестный привратник.

– Открывай, – потребовал Костромитинов.

– Завтра прихади, – ответствовал голос, и оконце закрылось.

– Ах ты засранец! – возмутился Леонтий Силыч и опять постучал: – Хозяина позови. Скажи, воевода пришел!

– Завтра прихади. Хазяин отдахать спать, никаго не пускать.

– Ну ладно, – с угрозой в голосе сказал Костромитинов. – Дай-ка пищаль, – потянулся он к ближайшему стрельцу и, взяв оружие, что есть мочи долбанул прикладом в калитку. Грохот поднялся такой, что изнутри караван-сарая залаяли собаки. Наконец-таки оконце снова открылось, и показалось лицо хозяина.

– Зачем стучишь, Лявон? – приторно-ласково спросил Базарбай. – Зачем людей беспокоишь, а?

– Ворота открывай, разговор есть, – хмуро сказал Костромитинов.

– Какой разговор на ночь глядя? – деланно удивился татарин. – Завтра приходи, а? Поговорим, шашлыка покушаем, пловом угощу.

– Базарбай, ты долго будешь ваньку валять? – выступая вперед, спросил воевода. – Тебе что, непонятно сказано? Открывай двери!

– Э, воевода-боярин! – радостно завопил Базарбай, изо всех сил изображая радушие. – Что случилось, боярин?

– Сам знаешь, что случилось. Открывай двери, – повторил воевода, начиная злиться. – Иначе – высадим!

– Э, воевода, моя дверь крепкая, – зацокал языком татарин. – Ты скажи лучше, что тебе надо? Подати я заплатил. Бакшиш домой принесу. Зачем дверь открывать? Ты так скажи – может, ответить смогу…

– Ведомо мне, что у тебя на дворе русские девки, которых продать собираются, – попытался объяснить воевода.

– Э, а что девки? – удивленно воззрился татарин. – Если я девка куплю, моя она девка!

– Купчую покажи, – потребовал Котов.

– Э, какой купчий тебе?

– Такую, в которой девки себя продают, – терпеливо сказал воевода. – Или – от старого хозяева купчая, где вписано, что согласны девки другому запродаться. Может, вольные они, али крепостные чьи. Нельзя на Руси людей без их согласия продавать!

– Купчий йок! Зачем купчий? Я купил – мой девка. Якши, да? Мой улусник девка у ляха купляй, он его хазяин. Какой купчий? – начал горячиться Базарбай, от волнения забывая русский язык. Но дверь не открывал.

– Ну, не хошь по-хорошему, будет по-плохому. Будет тебе сектым башка! – прорычал воевода и кивнул Костромитинову: – Командуй, Леонтий…

Пока Леонтий отводил стрельцов в сторону, Котов озабоченно спросил у верного холопа:

– Чего это он? Нешто не понимает, что с огнем играет?

– Ну так, мать его за ногу, известно чего, – уверенно ответил Яков. – У них же, у гололобых, язви их в качель, мать их, в деда, в душу колом, обычай такой. Если гость в доме, то хозяин должен гостя защищать!

– Хороший обычай, – одобрительно сказал воевода и поинтересовался, кивнув на ворота: – Осилим, как считаешь?

– А куда мы денемся? – беззаботно отозвался Яков. – Если чего, мать его за ногу, е… оно колом, пушку подтащим!

Александр Яковлевич, наблюдая за подготовкой, лихорадочно размышлял. Удастся ли высадить калитку, нет ли, но залп переполошит всю слободу. А дальше? Не высадишь дверь с первого раза, придется пушку тащить или жечь караван-сарай к ядреной матери! Сжечь можно – подворье в стороне, огонь на дома не перекинется. Что же получится? За милую душу вырежут всех, кто живет у Базарбая, а потом и других. Но с татарами, как ни крути, мирно жить нужно.

– Леонтий, подожди пока, – остановил воевода дворянина, который уже собирался сказать «Пли!».

– Яков! Лук у тебя с собой? – спросил воевода, хотя вопрос был лишним – наставник никогда не расставался ни с саадаком, ни с саблей. Холоп вообще считал, что пищали да пистоли – это так, баловство. Вот лук – это да! И бьет дальше, и попадает точнее. Котов был с ним согласен – пока стрелец наводит ружье, холоп успевал засадить три стрелы. Но вот одна беда – нужно долго учиться.

– За крышей присмотри, – показал воевода на плоскую крышу, с которой могли и шарахнуть чем-нибудь.

– Понял, – кивнул Яков, одним движением открывая крышку саадака и извлекая лук. Одна стрела наложена на тетиву, две в руке и еще две в зубах.

Александр Яковлевич подошел к калитке и опять постучал в закрытое оконце.

– Базарбай, ты меня слышишь? – ласково спросил он.

Окошечко отворилось, и из-за решетки выглянуло перекошенное лицо хозяина.

– Можешь пушку тащить – не открою! – стоял на своем упрямец.

– Ну и не открывай. На хрен мне твоя лачуга не нужна. Будка собачья! Только собакам в ней жить. И сам ты – пес шелудивый, собака страшная!

Глаза татарина выкатились из орбит.

– Сам ты собака русский. И ты, и отец твой, и мать твой собака. У-у-у!!!

«Лучше бы Якова ругаться отправить!» – поморщился воевода, но было поздно – сам начал, самому и заканчивать. Набрав в рот воздуха, воевода выдал:

– Мать твоя – свинья непутевая. Я твою мать кутым и сестру кутым. И тебя кутым! Баба ты, а не мужик. И не кутак у тебя между ног, а ам! Базарбай, кутак барма? Кутак йок! Ам терма! Если ты мужчина, а не свинья, выходи ко мне.

Воевода и сам толком не знал, что означают все эти слова. Вроде, ругательства. Татарские, нет ли, хрен его знает, но Базарбай завопил и принялся отмыкать засовы.

– Живым! – приказал воевода.

Базарбай, мешая русские и татарские ругательства, кинулся на обидчика с саблей. Зашедший сбоку Леонтий одним рывком ухватил татарина за шиворот, развернул его вполоборота и отобрал саблю. Прикрываясь караванщиком, как щитом, дворянин заскочил через распахнутую калитку во двор. Следом за ним – Яков, державший наготове лук, а потом и стрельцы. Последним вошел воевода.

Возле ворот стояла кучка татар в драных халатах и лисьих малахаях. Не то шестеро, не то семеро. Верно, из тех самых, что разбойничали по Руси-матушке наравне с ляхами и своей сволотой. За их спинами толпились вооруженные купцы и их слуги. Всего человек тридцать. Татары держали луки, но никто не стрелял, опасаясь задеть хозяина. По спине Котова прокатились холодные капли. Понятно – стрельцы успеют одним залпом выкосить не только татар, но и купцов, но, умирая, каждый из лучников успеет спустить тетиву. Вот только умирать никто не спешил, поэтому и те и другие медлили. «Лишь бы не дрогнул кто…» – подумал Котов, надеясь обойтись без кровопролития.

– Кто старшой? – поинтересовался воевода, остановив взгляд на толстопузом басурманине, у которого и халат был новее, и лиса на малахае не тертая: – Давай, сотник, попробуем миром договориться.

– Хазаина отпусти, – потребовал татарин, помягчев взглядом. Чувствовалось, что басурманину польстило, что назвали «сотником». Десятник, в лучшем случае.

– Скажи своим, чтобы луки опустили, – улыбнулся воевода. – Мы тогда хозяина отпустим и пищали уберем. Вишь, сколько людей безвинных пострадать может.

Татарин быстро окинул взглядом двор. Было заметно, что в башке, отродясь не мытой, шевелятся мысли – восточные купцы, будь они турки или персы, но на помощь единоверцам придут. Но – опять же, гололобый знал, что сотворит картечь!

От купцов отделился невысокий благообразный человек в дорогом халате и зеленой чалме – купец Хаджа Камиль, самый уважаемый среди восточных гостей. Он же был местным кади – кем-то вроде муллы и судьи.

Хаджа Камиль сказал что-то десятнику. Толстопузый огрызнулся, не соглашаясь, но турок повысил голос, и татарин сник. Повернувшись, гортанно отдал приказ, и подчиненные нехотя опустили луки.

Что воеводу удивляло, так это то, что все басурмане понимают друг друга. Хаджа Камиль был турком, но его речь понятна и крымчакам, и волжским татарам. Сам Яковлевич, когда жил у немцев, удивлялся, что немец из Штудгарда не может объясниться с земляком из Магдебурга. Давно хотел поговорить об этом со знающими людьми, но недосуг.

Когда помятый и злой хозяин караван-сарая отошел, Котов махнул стрельцам, а те сняли мушкеты с бердышей.

– Ну, теперь и поговорить можно, – удовлетворенно сказал воевода.

– Чево ты хочешь? Зачем пришел? – злобно ощерился Базарбай.

– Ты, Бориска, не позабыл, что я в здешней слободе воеводой поставлен? – приосанился Котов. – Стало быть, за порядком и за законами следить должен. А ты закон нарушаешь.

– Какой-такой закон? Ничего я не нарушал!

– Закон покойного государя нашего, Бориса Федоровича, о том, что никто холопами владеть не в праве, кроме их господ. А продавать их нельзя, окромя как сам холоп по купчей грамоте заложится, – веско изрек воевода и протянул руку: – Грамоту купчую покажи.

– Царь Борис умер давно. Никто его законы не исполняет, – ухмыльнулся татарин.

– Умер царь, а законы никто не отменял, – спокойно возразил Котов. – Я за все царство не ответчик. Я в Рыбной слободе поставлен, и с места меня пока никто не согнал. Стало быть, должен я законы исполнять. Мне донесли, что у тебя, Базарбай, на дворе девки незаконно содержатся. Если купчей нет, то я должен этих девок у тебя отобрать и вернуть в первозданное состояние, а тебя – суду предать. По закону могу у тебя все имущество отобрать, а тебя – батогами бить! Понял?

– Вы, Александр-эфенди, плохо делаете, – вмешался в разговор турок. – Почтенный Базарбай – хозяин постоялого двора. А на постоялом дворе, равно как в посольстве, свои законы действуют.

– Господин Камиль, – усмехнулся воевода, поднаторевший в таких делах. – Караван-сарай в Рыбной слободе стоит, а это русская земля! Если бы Базарбай был турок, или крымчак, то мы бы еще поспорили. Только хозяин-то из казанских татар будет. А Казань, она еще при Иоанне Васильиче русской стала. Стало быть, должен он по русским законам жить.

– Ты этих девок видел, а? – ухмыльнулся хозяин, слегка успокоившись.

– Люди видели, – пожал плечами воевода. – Я, Базарбай, могу весь твой двор кверху задом поставить! – пообещал Александр Яковлевич и пригрозил: – А за то, что ты воеводу впускать не хотел, еще штраф заплатишь!

Хозяин поскучнел лицом. Знал, что если воевода сказал – так и сделает. Однако продолжал упорствовать.

– Девки русский я у братьев из улуса купил. Серебром платил, вот. Купчих никаких нет, не нужны нам купчие. А где они девок взяли – их спрашивай. Тангу за девку отдал, мой девка! А штраф какой – скажи, уплачу!

На выручку собрата по вере поспешил Хаджа Камиль.

– Почтенный Александр-эфенди, – сказал турок. – Наш хозяин не имел злого умысла. После вечерней молитвы все правоверные должны ложиться отдыхать.

– Да на здоровье! – улыбнулся воевода. – Девок отдайте, а потом – спи, отдыхай…

– Э, воевода, зачем ты так? – оскалил хозяин зубы в ответной улыбке. – Почтенный кади тебе сказал – правоверные спать должны!

– Я, Базарбай, человек терпеливый, – погасил улыбку Котов. – Но у меня терпение не беспредельно.

– Э, воевода, много крови прольется, – попытался припугнуть татарин, почуяв поддержку, хлопнул себя по боку, где должна быть рукоять сабли. Нащупав пустоту, скуксился, злобно посмотрев на Костромитинова, стоявшего спокойно и вроде бы лениво, но не выпускавшего из виду никого – ни татар, ни купцов.

– Ну, значит, твоя кровь первая будет, – вздохнул Котов, устав спорить.

Стрельцы и татары напряглись, приготовившись вскинуть оружие, Яков с Леонтием переглянулись, а Хаджа Камиль, встав между Котовым и Базарбаем, принялся объяснять что-то хозяину караван-сарая. Хотя воевода не понимал ни слова, но чувствовал – Базарбай готов уступить. Ссориться, а уж тем более биться с русским воеводой у владельца постоялого двора желания не было. Бориска-Базарбай, в отличие от татар-разбойников, имел хороший доход, и – Котов был уверен – не будь тут пришлых, «караван-сарайщик» уже отдал бы девок. Знал, что воевода ему потом какую-нибудь пользу окажет. Хозяин не хотел терять лицо перед соплеменниками, и теперь лихорадочно обдумывал – как ему выкручиваться? Ну, конечно, постарался бы извлечь какую-нибудь выгоду. Что ж, воевода мог бы скостить ему пошлину на полгодика.

Александр Яковлевич почти придумал, как им разойтись без крови, но дело испортил десятник. Старший татарин неожиданно захохотал и заявил:

– Я, урус, на твои законы плевать буду. И на тебя, воевода, плевать…

Рукоять словно сама прыгнула в руку, и воевода полоснул десятника, как учил когда-то Яков, – кончиком клинка под кадык. Десятник плюнул кровью, схватился за перерубленное горло. И никто еще не успел осознать, что произошло, как Леонтий заорал:

– Пли!

Эх, не зря Костромитинов гонял стрельцов, вколачивая команды. И не зря велел взять кремневые ружья, а не фитильные пищали. Стрелять, держа мушкеты на руках, а не на подсошках, тяжело, но залп, выпущенный в упор, смел татар, раздробил голову Хаджи Камиля и уполовинил число купцов, неосторожно вставших за их спинами. Но больше всего досталось хозяину, в которого били с двух стволов, – там, где был красавец Базарбай, шевелились куски окровавленного мяса и сухожилий…

– В бердыши! – выкрикнул Леонтий и первым ринулся на оторопевших купцов.

Восточные гости были изрублены в минуту. Двое успели схватиться за сабли, но, получив по стреле от Якова, не успели даже обнажить оружие. Стрельцы, обтирая клочками травы бердыши, морщились – стреляли без упора, и синяки будут – будь здоров! Может, у кого-то и ребра сломаны. Отдача при выстреле такая, будто жеребец копытом лягнул!

Александр Яковлевич, очистив клинок от крови, мрачно осматривал двор. Подозвав Костромитинова и Якова, негромко спросил:

– Ну, что присоветуете?

– А что тут советовать? – удивился холоп. – Девок, мать их так, забрать, да домой идти, е… его в копыто.

– А хоронять кто будет? – поинтересовался Котов.

– Вон, п…ки стоят, хлебала разинули, подойти боятся, – кивнул холоп куда-то в дальний угол подворья, где сбились в кучу прислуживающие на подворье русские: – Вон, пущай они своих бабаев и хоронят.

– Александр Яковлич! – крикнул Костромитинов. – Шел бы ты к воротам. Щас народ навалит. Что врать-то будем?

«Мать его так! – выругался воевода. – Что рыбинцам-то говорить? А, ладно!». Соображая на ходу, воевода сказал:

– Сами скажем и стрельцам накажем. Всем говорить – мол, татары к Бориске на постой встали, да с купцами из-за девок повздорили. Хозяина убили, гостей торговых посекли. Ну, а тут мы пришли, разбойников перебили, девок отбили. Кто из мужиков болтать станет – язык вырву…

– Складно, – одобрительно кивнул дворянин.

– Присмотри, чтобы у гостей добро не растащили. Может, родичи объявятся. А Базарбаево да татарское барахло собери, вместе с девками, пущай ко мне во двор везут – поделим. Хаджи да других турок – в разные могилы. А татар пущай в одну яму зароют. Водки ведро ставлю, – кивнул воевода. – Пущай напьются сегодня все.

– Давайте сразу ко мне, в Стрелецкую избу, – предложил Костромитинов. – И ты, Александр Яковлевич, с мужиками выпей. Сегодня можно.

– Выпью, – кивнул Котов. – Только холопов пришлю да за батюшкой кого-нить отправлю… – Посмотрев вокруг, воевода осознал, что уже стоит глубокая ночь, за батюшкой посылать поздно, и решил: – Пожалуй, завтра пошлю…

У Котова было так погано на душе, что впору не то утопиться, не то удавиться.

Но Александр Яковлевич знал, что не утопится, не удавится. Зайдет сейчас в Стрелецкую избу, выпьет вместе со всеми чарку-другую, за помин невинных душ, и уйдет в терем. Еще есть несколько часов, чтобы поспать, а завтра – новый день, новые заботы и дела, которые никто не сделает, окромя рыбинского воеводы! Назавтра было назначено казнить воров, что фальшивые копейки чеканили.

Кат орал, что на него будут плевать, как на оглашенного. Плотники отказывались сколачивать помост, а стрельцы не желали стоять в карауле…

Александр Яковлевич изрядно попортил крови себе и другим, пока не добился своего. Но добился, потому что иначе не мог. Зато твердо знал, что каждый будет делать свое дело – плотники сколотят помост, стрельцы выведут воров: Мишку Сироткина, который воровские деньги добрым людям подсовывал, второго – Петьку Босого, что вместе с братцем делал воровские копейки (братца Ваньку стрельцы зарубили, когда брали), а третьим потащат крещеного татарина Оньку Махметкулькина, что навострился свинец серебром покрывать (про умельца братья на дыбе рассказали), а кат Костка, выпив изрядную чарку, разогреет на костре чугунок с оловом и свинцом, вставит ворам в глотки коровий рог и вольет туда расплавленный металл.

Глава четвертая

Правители третьего Рима

Старец Филофей говорил, что Москва – третий Рим! А иноземцы еще недавно с придыханием шептали, что столица Московии – второй Иерусалим. Сегодня, в лето семь тыщ двадцать третье от сотворения мира, если смотреть со стороны, Москва еще напоминала священный город, но стоило миновать покосившиеся ворота, как перед вами оказывался второй Вифлеем – жалкие лачуги посадских людей, покосившиеся хоромы бояр, обрушившиеся церкви и разбитые улицы. От сорока тысяч домов уцелело несколько сотен, а из двух тысяч церквей, украшавших Москву, едва ли набиралось пять десятков.

Среди убожества – пустырей, поросших крапивой и лебедой, обгорелых пеньков, остовов каменных домов и пепелищ, двор князя Мезецкого, обнесенный добротным забором, с трехъярусным теремом и службами, выглядел крепостью. А постройки удалось сберечь оттого, что князь велел крыши дерном обложить. Помнится, смеялись над окольничим, что пожалел денег на дранку али на железо… И где они, смеяльщики-то? Драночные крыши горели не хуже соломенных, а железо растащили, когда против «Тушинского вора» пули отливали.

Князь Даниил, ставший окольничим при Борисе Федоровиче, боярскую шапку получить не успел. При Лжедмитрии в опале пребывал, а Василий Иванович, хоть и обещал боярство, но проволокитил. С другими царями у князя как-то не сложилось: «Тушинский вор» ему петлю посулил – за то, что войско Рубца-Мосальского побил, а Сигизмунд, король польский, плаху пообещал.

От княжеского терема до Кремля и ехать-то всего ничего. Но из-за развалов битого камня, жженого кирпича и бревенчатых головешек (вроде дом целый, а ткни пальцем – повалится) пришлось делать крюк. Всадники обогнули Китай-город, объехали Красную и Кремлевскую стены, пересекли Неглинку (мост, слава Богу, цел!) и… опять оказались у Москвы-реки, по которой к Кремлю был наведен плавучий мост.

В Грановитой палате не было того благолепия, что раньше. Лавки поломаны, царские парсуны, писанные по приказу Федора Иоанновича, изрублены. С икон, украшавших стены, содраны драгоценные ризы. Мрачности добавлял трон, завешенный траурной тканью. В палате малолюдно – человек двадцать. От тридцати трех бояр, положенных по Реестру, наличествовало семеро. Из окольничих – девять, против тридцати. Разве что думных дворян было столько, сколько положено – двадцать.

Из семи бояр, что свергали Василия Шуйского и называли себя правителями, осталось пятеро – Федор Иванович, князь Мстиславский, князь Иван Михайлович Воротынский, князь Борис Михайлович Лыков-Оболенский, да бояре – Иван Никитич Романов и Федор Иванович Шереметев. Но свято место пусто не бывает – прибился князь-боярин Иван Мосальский. Седьмой – полковник Струсь, поставленный командовать московским гарнизоном, «унаследовал» чин боярина от Гонсевского, что удрал накануне наступления Пожарского.

Дума думала, за кого заложиться – за Станислава или Владислава. Спор сей, с перерывами, длится четвертый год, и конца-края не видно…

– Ты, пан Миколай, не забывай, что у Сигизмунда войско большое. Осадит он Москву, будем мы тут сидеть, как при Тушинском воре, – хмуро бросил тучный боярин Салтыков.

– У короля нет денег, чтобы платить войску, – усмехнулся Струсь. – На счастье Сигизмунда, его поддерживает Ян Ходкевич. Гетман, после разгрома свеев и Пожарского, очень популярен.

– Посмотрел бы я, коли бы Пожарский жив остался, – желчно сказал князь Лыков-Оболенский, тощий сухой старик с желтоватым нездоровым лицом. – Полетели бы от Ходкевича клочки по закоулочкам.

– Ты что, князюшка, на голову болен? – удивленно посмотрел на него князь Мстиславский. – Пожарский, будь он жив, да захвати Москву, нас бы с тобой упек куда-нибудь в тартарары! Ты в Пустозерск, а я за Камень, в Сибирь.

– Пожарский и его мужицкая армия – это вчерашний день, – сказал самозваный глава Думы – полковник Струсь. – Что мы ответим посланнику короля Сигизмунда? Он ждет точного ответа – за кого заручатся московские правители? Я настаиваю, что мы должны выбрать сторону Владислава.

– Ох уж, государи мои, – покачал тучным чревом боярин Салтыков. – Никак я этих поляков не пойму. Все-то у них не как у людей! Сын супротив отца пошел – куда ж это годится?

– Это, господин боярин, называется рокош, – любезно сообщил Струсь. – В отличие от обычного мятежа, о рокоше нужно уведомить короля. Любой шляхтич имеет право высказать недовольство. Ну, а коли король не захочет прислушаться к мнению подданного, то шляхтич имеет право добиться оного с помощью оружия! Этим-то и отличается Речь Посполитая от варварской Московии. Если принц проиграет, то он предстанет перед судом шляхты, а не перед королевским судом.

– Рокош-мокош, – проворчал Мстиславский. – Напридумывали слов-то, ровно кружев наплели. Так бы и говорили – измена!

– Королевич Владислав – ваш законный правитель. Так, князь Федор? Так, князь Даниил? – спросил Струсь, посмотрев на Мезецкого. – Вы, князь, почему-то молчите.

– А о чем говорить? – усмехнулся князь. – Сидим, из пустого в порожнее переливаем. Верно, господин полковник, изволишь сказать – наш законный царь Владислав. Только толку-то от этого? Где он, царь-то этот?

– Как это понимать, князь Данила? – кхекнул Мстиславский. – В грамоте, которую мы с Желтовским подписывали, чьи подписи стоят? Твоя, моя да Шереметева. Василь Голицын в Польше пребывает, не то – в гостях, не то – в плену, а остальных, кроме Телепнева, уже и в живых-то нет. От имени всего народа призвали мы Владислава на царство. Стало быть, его и должны поддерживать. А сын он Сигизмунду али не сын – дело десятое…

– А чем поддерживать-то? – угрюмо спросил Мезецкий. – У меня, Федор Иванович, боевых холопов десяток остался. Всей дворни душ сорок наберется. У кого, господа бояре да окольничие, войско есть? Может, в погребе али у жены под юбкой? У полковника нашего, пана-боярина Струся, сколько народу осталось? Тыща? Две?

– Мои воины – моя забота, – горделиво сказал шляхтич. – Сколь ни есть, а все за Владислава в бой пойдут! А вы, господа, обязаны дать деньги своему государю!

В палате сразу же стало шумно. Деньги лях просит давно, а где же их взять-то? А коли у бояр что и осталось, так не дадут…

– Ну, с деньгами-то войско и дурак соберет! – усмехнулся боярин Романов. – Пусть королевич без денег попробует…

– Недобра шутка, пан Романов, – звякнул шпорой полковник.

– А откуда хорошим шуткам-то взяться? У нас уже ни по-доброму, ни по-худому не шутят. По улицам проедешь – ляхи пьяные ржут, да москвичи плачут, – сказал князь Мезецкий. – Ты, господин полковник, пример покажи… Царская казна, какая от Василия Шуйского оставалась, в ведении пана Гонсевского была, от которого ты власть взял.

– Русская казна была пуста, – отчеканил Струсь. – Я не несу ответственности за действия пана Гонсевского.

– Как же ты, пан военный комендант, власть принимал, без казны? – усмехнулся Даниил Иванович. – Надобно было Гонсевского спрашивать – куда деньги дел! Была бы казна – было бы чем королевичу помочь…

– Царю Владиславу! – сквозь зубы сказал Николай Струсь. – Царю!

– Да нет уж, пан полковник… – покачал головой Мезецкий. – Это что же за царь такой, что к подданным своим прийти не хочет? Что-то не очень я верю, что за столько-то лет Владислав не сумел бы в Москву прийти. Пришел бы к нам, приняли бы его, короновали. Ну, а там бы – все как один за православного царя поручились. Так, бояре?

Бояре одобрительно зашумели, а пан боярин покраснел.

– Забыл вам сказать, князь Даниил, – сказал вдруг полковник, сузив глаза. – Посланник короля, помимо всего прочего, требует еще и вашей выдачи.

– А ты выдай, – устало посоветовал Мезецкий. – Сообщишь королевичу Владиславу, что долг свой пред королем исполнил. Дескать, был отец недоволен, что князь Мезецкий тебя пред отцом предпочел, так на плаху его и сволокли.

– Не забывайтесь, князь… – сказал полковник голосом, не предвещавшим ничего хорошего.

– Да я и не забываюсь, – криво усмехнулся Данила Иванович. – Помню, кто в доме хозяин. Только, господа бояре и окольничие, надоело мне все это.

– Так кому же не надоело? – проворчал князь Мстиславский, поеживаясь, как медведь в берлоге. – Четвертый год тянем, ровно кота за яйца, а толку нет.

– Думаю я, господа, пора нам понять – не будет принц Владислав веру менять, – заявил Мезецкий, решившись-таки сказать то, о чем думали многие. Заметив, как напружинился пан Струсь, Данила Иванович сделал предостерегающий жест: – Погоди, пан, дай доскажу. Если бы хотел королевич русским царем стать – принял бы православие. А он хочет и царем русским стать, и права на Польшу не потерять. Королем польским только католик может быть, верно? И хочет он войну против отца с нашей помощью выиграть. Так, бояре?

– Вы, князь, видимо, забыли, что польский престол нельзя получить по наследству, – тонко улыбнувшись, сказал лях. – Польского короля должно избрать на сейме! Принц Владислав не может быть уверен, что сейм изберет именно его.

– Знаю, пан полковник, что каждый шляхтич волен себя на престол выдвинуть, – сказал Мезецкий. – Только королем становится не тот, кто должен, а тот, за кем сила да деньги. Те, за кого магнаты свои сабли и золото отдадут, – тот у вас королем и будет. Так, пан полковник? Вон ты, например, сможешь стать королем?

Полковник Струсь замешкался. Однако чванливый поляк быстро нашелся. Горделиво подкручивая длинные усы, изрек:

– Мы, Струси, – потомки Пястов, хоть и по женской линии, – не нуждаемся в короне. Мое войско не подчинено ни королю, ни принцу. А если я взял на себя роль наместника московского царя, то исключительно из дружеских побуждений…

Мезецкий сам не понимал – какая муха его укусила. А может, просто накипело на душе? И потому решил сегодня сказать все то, о чем долго молчал.

– Вот это-то и плохо, что в Речи Посполитой короля магнаты выбирают. Стало быть, король от панов зависит. А ведь, не дай Бог, случись какая война, так разорвется вся Польша на куски.

– Не знаю, как Польша, но Московия уже разорвалась… – ядовито улыбнулся полковник.

– Разорвалась, – кивнул князь Мезецкий со вздохом. – Трудновато обратно-то склеивать будет. Но ничего… Бывало хуже, когда каждый князь наособицу сидел, свое добро сохранял. Ну да ничего, сдюжили. И теперь, с Божией помощью, сдюжим…

– Ой ли? – презрительно ухмыльнулся пан Струсь.

– Ой – не ой, а ноготь с тобой… – холодно посмотрел на ляха князь и, обведя палату взором, спросил: – Сдюжим, бояре?

– Ты, Данила Иваныч, загадки не загадывай. Толком скажи, – прищурил глазки Салтыков, огладив брюхо.

– Думаю, пора нам нового царя искать, – заявил Мезецкий.

– Ты, князь, к измене зовешь? – поинтересовался Струсь, положив руку на эфес.

– К измене я никого не зову, – ответил Данила Иванович, поднимаясь с места. – Покажи – кому тут изменять? Царя нет, а католическому королевичу я служить не желаю. Одно хочу сказать, при свидетелях, – я, князь Даниил Иванов, сын Мезецкий, окольничий Боярской думы, отрекаюсь от подписи, что в грамоте, зовущей на царство польского королевича Владислава, собственноручно писал, да крестное целование слагаю!

– Ганьба, панове! – заорал полковник, обнажая саблю.

Мезецкий тоже схватился за клинок, готовясь распластать ляха от башки до задницы, но между ними встал Иван Михайлович Воротынский.

– Негоже на Думе боярской саблями махать! – сурово сказал Воротынский. – Не было измены у князя Мезецкого. Волен он, как окольничий, на Думе свое решение говорить, и волен он крестное целование слагать.

Полковник, гневно оглядев бояр, выругался и выбежал из палаты.

– Ты, князь Данила, ехал бы до дома, – посоветовал Воротынский. – Неровен час, вернется Струсь с холопами своими, будет тебя арестовывать. Езжай себе, да на дворе сиди. А лучше – уезжал бы ты в вотчину, куда подальше…

– Эх, бояре… – только и сказал Мезецкий, посмотрев на Боярскую думу.

Даниле Ивановичу хотелось плюнуть, но из уважения к былой славе Грановитой палаты он не стал этого делать, вышел вон.

У крыльца, где толпилась челядь, князь высмотрел своих холопов, пересчитал. Вроде все на месте.

– Гриня! – крикнул князь, подзывая десятника, а когда тот подбежал, отдал приказ: – Пищали перезарядить, фитили вздуть!

Перебравшись по плавучему мосту через Москву-реку, князь удивился, что нет охраны. Может, польским мушкетерам, не отличавшимся дисциплиной, надоело стоять и тянуть трубки, забитые вонючей травой? Постояли и ушли в какой-нибудь уцелевший кабак?

Отсутствие охраны насторожило и десятника. Взглядом испросив у князя разрешения, холоп дал шенкеля коню и, резко вырвавшись вперед, проскакал полпоприща и так же резко завернул обратно. Встав поперек дороги так, чтобы загородить собой князя, Гриня сказал:

– Данила Иванович, ляхи засаду удумали… На мосту, через Неглинку, конные стоят, с десяток. И, думается мне, – в Осташьевском тереме мушкетеры засели…

Место выбрали толково – мимо не пройти. Из терема пальнут в спину, а с моста ударят всадники, прижмут к бревнам, там и добьют…

Даниил Иванович задумался – а не уйти ли обратно, да не вернуться ли домой старым путем? Если вести коней в поводу, то авось как-нибудь дорогу через развалины одолеть можно. Бег, говорят, не красив, да здоров… Оглянувшись, князь понял, что возвращаться не стоит, – сзади, на противоположной стороне реки, стояла кучка верховых (навскидку – сабель тридцать-сорок!), готовившаяся спуститься вниз, к мосту.

– Мать их так… – выругался князь и приказал: – Спешиться!

Отступать некуда, пробиваться вперед – лошади не вынесут седоков, а будут обузой. Стало быть, нужно сделать такое, чего не ждут, и сделать это быстро, пока верховые бредут по бревнам, уходящим под воду. Пока переправятся, то да се, время есть…

– К терему бы выйти… задами, неприметно… – посмотрел князь на Гриню, и тот без слов понял хозяина.

Десяток разделился. Трое осталось с лошадьми, а остальные, во главе с Гриней, спешились. Данила Иванович пошел с основной командой, препоручив себя Господу и толковому холопу…

Старательно укрываясь за ветками уцелевших деревьев, удалось выйти к терему со стороны одичавшего огорода, поросшего хреном.

Гринька, скинув кафтан, упал на пузо. Князь, осторожно выглядывая из укрытия, только похмыкивал, наблюдая, как ползет десятник, – травиночка не покачнется, былиночка не шелохнется.

«А ведь прохвост новую рубаху с меня потребует. Скажет, старую-то на службе изодрал!» – подумал князь и сам же усмехнулся – ежели обойдется, прикажет для Гриньки три рубахи сшить! Ну, а не обойдется, так и старая не нужна.

Холоп, между тем, дополз до терема, заглянул в узенькое оконце первого яруса, просевшего до земли, обернулся, показав на пальцах – сюда, мол!

Мезецкий, оставшись на месте (ну, негоже князю брюхом елозить…) глядел, как холопы, пусть и не так умело, как Гриня, но ловко, доползают до покосившегося сруба и расползаются в разные стороны, выбирая дырки…

Когда все заняли места, Гриня махнул мужикам и сам приник к прикладу, прицелился, выстрелил, прижав фитилек к запальнику, выпуская на волю пять кусочков свинца…

Когда князь подошел, все было кончено. Сквозь вонючий пороховой дым едва заметны были тела, искромсанные картечью. Двое еще шевелились – у одного вывалились кишки, у другого снесло половину лица.

Трое оставшихся, как им и было велено, при звуке выстрелов погнали коней вперед, показывая, что пытаются уйти. От моста наперерез помчались бравые гусары, гремевшие жестяными крыльями с перьями, уверовав, что засада удалась, а их дело – добить уцелевших. Когда «крылоносцы» поравнялись с теремом, из него грянули выстрелы…

Несколько уцелевших ляхов погнали коней не к Неглинке, а прямо – к Москве-реке. Видимо – углядели своих…

Пока холопы, жмуря глаза от клубов едкого дыма, перезаряжали оружие, радуясь, что у ляхов оказались полные пороховницы, а патронные сумки раздулись от свинца, к терему подогнали коней. Князь колебался. Может, принять бой в тереме? Успели бы сделать десяток-другой выстрелов, но потом спешившиеся ляхи их бы достали… Бежать? Нет уж, хрен вам! Расставив конных цепочкой, князь прикинул, что смогут унести с собой хотя бы человек пятнадцать… А лучше бы – все двадцать… Если сосчитать с теми, кого побили, так и совсем неплохо.

– Пищаль! – потребовал Данила Иванович и тут же получил искомое. Повеселев, князь решил, что если бы завсегда так было, чтобы русские погибали, унося с собой по три ворога, так и воевать бы на Русь никто не полез!

Уцелевшие гусары тем временем поравнялась с перебравшимися на берег. Но, подскакав ближе, почему-то развернули лошадей. Их догнали, обступили со всех сторон, и не успел Данила Иванович удивиться, как верховые уже ловили коней без седоков. Когда князь рассмотрел передних всадников, удивляться было поздно – хорошо, что не отдал приказа стрелять.

– А мы, Данила Иваныч, решили, что ты пироги пошел есть, – ехидно сказал Иван Никитыч Романов, подъезжая ближе. – Дай, думаем, подмогнем малость… А тут, глядим, вместо пирогов гусары скачут. И чего они скачут-то?

– Да князь бы и сам справился, – хмыкнул боярин Шереметев, придирчиво изучавший клинок. Еще раз протерев оружие шелковым платком, убрал саблю в ножны, а платок заткнул за пояс.

– Ну, бояре… – только и смог сказать Мезецкий.

– Ну да, не князья, как некоторые, – оскалил белые зубы Иван Никитыч. – Ни х… себе! Знатно поработали! – присвистнул Романов, рассматривая трупы: – Чего уставились? – прикрикнул он на своих и чужих холопов. – Коней забрать! Трупы – спрятать, чтобы до завтра никто не нашел. – Повернувшись к князю, пояснил: – Зачем Струся раньше времени расстраивать? Пущай думает, что князя побили, да добро пропивать ушли…

– Куда едем-то, Иван Никитыч? – поинтересовался боярин Шереметев. – К тебе или ко мне? Ко мне вроде бы дальше, зато у тебя терем меньше.

– Значит, ко мне поедем, – решил Романов. – В тесноте, да не в обиде. Терем мал, да двор большой. Лошадей есть где поставить и овсом подкрепить.

Кормил боярин просто, но сытно. Щи с говядиной, пироги с рыбой, курицей и утиной печенкой, а еще – каша пшенная с мясом, каша перловая с грибами, да каша рисовая, с изюмом. Был и румяный бараний бок, окруженный гречкой.

Утолив первый голод, Иван Романов сказал:

– Ты, Данила Иваныч, меня сегодня огорошил. Уж так огорошил, что и сказать-то не знаю чего.

– Так ведь, Иван Никитыч, – ответно усмехнулся князь, – ты с Федором Иванычем меня тоже сегодня – ой, как огорошили…

– Ну так мы с боярином для того и поехали, чтобы тебе помочь, – сказал Романов и добавил: – Ты уж, хошь обижайся, хошь нет, но где так ты умный, а где – дурак дураком.

– Это еще почему? – обиделся Мезецкий. Именно обиделся, а не разозлился.

– Ты, Данила Иваныч, на хрена свои мысли при пане полковнике высказал? Или решил, что ты один у нас такой, а остальным до всего прочего и дела нет? Нешто мы не русские люди? Нам же ляхи-то эти вон уже где встали! – черканул себя по горлу боярин.

– Вот-вот, – поддакнул Шереметев, высматривая на столе, до чего еще не успел дотянуться. Высмотрев деревянную миску с обжаренными до коричневой корочки карасями, Федор Иванович подтянул ее к себе и наставительно сказал: – Молод ты, Данила Иванович. Все бы тебя напрямую идти. А если бы Струсь тебя прямо в палате казнить приказал? У него же тут сила. А у нас? Еле-еле три сотни наберем, а у Струся – восемь сотен, если не тыща. Да еще немецкие наемники. Случись чего, они за ляхов встанут. А наши, князья-бояре? Салтыков с Мосальским – те точно за ляхов пойдут. Тем паче, что у Мосальского на тебя с Никитычем зуб имеется – вы ж его братца расчехвостили. А Салтыков, сума переметная, сам царем хочет стать.

– Вишь, а ты сегодня – как саблей рубанул – раз, и все, – усмехнулся Иван Романов, став опять веселым и озорным, словно мальчишка, хотя и был постарше Мезецкого годами. – Слагаю-де с себя крестное целование! Ну, сложи ты его, да помалкивай… Вон, брякнул, не подумав, да на свою жопу бед и нашел.

– Это точно, – поддакнул князь, не думая больше обижаться. А как тут обижаться? Правы бояре.

– Не серчай, Данила Иваныч. Я же тебя давно знаю. Ты у нас муж честный и прямой. Чего переживать-то? Не ты один, а мы все дурку сваляли, когда решили, что лучше православный поляк, чем еще один Лжедмитрий. Чего уж теперь… Давай-ка лучше тот разговор завершим, что ты в Думе начал.

– А что завершать-то? – не понял Мезецкий.

– Ты там давеча начал чего-то говорить, а дальше полковник орать принялся… Чего сказать-то хотел?

– А, ты про это… – догадался князь. Собравшись с мыслями, стал излагать то, что пришло ему в голову несколькими днями раньше: – Вот что думаю, бояре. Нужен нам свой царь, природный. Не лях и не швед…

– Так про то давно знаем, – усмехнулся Романов. – Только где нам царя-то взять?

– Пожарский бы мог… – сказал Мезецкий.

– Мог бы, – кивнул Шереметев, вытирая жирные руки рушником. – Токмо князь Дмитрий Михалыч, он же такой, как ты – прямой да честный. Надо ему было царем стать, пока в Ярославле войско держал. Кто бы поперек слово молвил, а? А он, как узнал, что Ходкевич на Москву идет, так и попер, как кабан. Вот голову-то и сложил.

– Не стал бы Пожарский в цари лезть, – уверенно заявил Романов.

– А ты откуда знаешь? Он что – докладывал? – едва ли не в один голос спросили Шереметев и Мезецкий.

– Ну, он-то не докладывал, положим, – неопределенно хмыкнул Романов. – Так от других слыхал. Князь Пожарский-де человек правильный, хочет, чтобы царя Совет всея русской земли избрал. Ну, а кого Совет изберет – того и изберет.

– Того изберет, на кого Пожарский пальцем покажет, – хохотнул Шереметев. – Как с Шуйским было – собрал Василь Иваныч толпу, накормил-напоил допьяна да денег дал, чтобы громко орали – «В цари, в цари!»

– А вот скажи-ка ты мне, Даниил Иванович, князь Мезецкий… Если тебе шапку Мономахову предложат – возьмешь? – посмотрел Романов на окольничего.

– Взял бы, – не колеблясь ни минуты, ответил Мезецкий. – Не из-за тщеславности бы взял, а из-за того, что надоело безвременье это. Смута сплошная! Живем, как не знаю кто… Не третий Рим, а второй Содом с Гоморрой. Только «бы» мешает… – вздохнул князь. – Ежели у меня бы сын был, взял бы я шапку. А у меня дочь. Марии моей – тридцать скоро. Рожать-то не поздно, да родит ли парня? Я помру, а что потом? Опять заваруха, смута? Нет уж, царь должен таким быть, чтобы и дети его царями оставались.

– Вишь, какой ты у нас правильный, – покачал головой Иван Романов. Не то – осуждающе, не то – одобряюще.

– Уж какой есть, – сказал Мезецкий и выжидательно посмотрел на сотрапезников: – Ну что, бояре, еще по ковшичку? Мне ехать нужно…

– Подожди, Данила Иваныч, – загадочно улыбнулся Романов. – Выпить-то выпьем, но ехать-то пока погоди… Разговор-то только начался.

Мезецкий в два глотка опустошил ковшик с брагой и с интересом посмотрел на Ивана Никитича. Тот, однако, не спешил. Разгладил усы, бороду, крякнул.

– Ну, не томи князя, говори, – сказал Шереметев.

– Ладно, – махнул рукой боярин Романов. – Хотел я попозже поговорить, да так уж вышло. В общем, решили мы с Федором Иванычем племянника моего, Мишку Романова, в цари ставить.

– Мишку? – удивился Мезецкий. – Так ведь предлагали уже. Ты ж, боярин, помнится, сам против был, когда владыка Филарет сына своего в цари предлагал…

– Было, – махнул рукой Романов. – Знаешь, как брат… митрополит Филарет на меня лаялся? Пообещал, что если Мишку царем нарекут, за такое предательство он меня обратно в воеводы пошлет – не в Козельск, а в Каргополь, али подальше. Ну, потом охолонул малость и поехал с тобой королевича на царство звать. Вот, четвертый год у ляхов сидит…

– Мы так и эдак прикидывали, кого царем делать, – вступился боярин Шереметев. – Некого. Из Рюриковичей, почитай, окромя тебя никого и не осталось. Ну, Мосальские есть. Хочешь, Ваньку Мосальского в цари?

– Вот уж кого не надо, того не надо! – фыркнул Мезецкий, представив себе на престоле длинного и сварливого Ивана Мосальского.

– То-то, – подмигнул Иван Романов и шепотом спросил: – А скажи-ка мне, Рубца-то, князя Мосальского, не ты ли добил?

– Н-ну… врать не буду, поначалу хотел… – протянул Мезецкий. – Но он же к нам с раной в боку попал, неловко было добивать-то. Да и руки я о него пачкать не хотел.

– Но мешать не стал! – захохотал Романов.

– Не стал, – согласился князь. – Но я как хотел сделать, – попытался объяснить Мезецкий, – лекаря ему прислать, вылечить, а потом на первом бы суку повесить.

– Вона… – с пониманием сказал Шереметев. – Никак, Ксюшку Годунову Рубцу не мог простить?

– Не мог, – кивнул Мезецкий и, опустив голову, глухо сказал: – Царевна славная девушка была. А этот… князь… мало того, что сам снасиловал, так еще и Лжедмитрию отдал. Я-то все понимаю, ну, попалась девка в запале, сам не без греха. Но зачем же Лжедмитрию-то подкладывать? Лучше бы убил, честнее было.

– М-да, – помотал головой Иван Никитович. – Вот про то и говорю – прямой ты князь, слишком прямой. Ну да ладно. Так что про Мишку-то скажешь?

– А что сказать? – пожал плечами Мезецкий. – Не хуже других прочих. А может… – задумавшись, загорелся вдруг князь. – Может… даже и хорошо, если Мишку в цари? С одного боку – ничем себя не замарал, молодой еще. С другого – покойной царицы Анастасии Романовны, законной жены Иоанна, родич.

– Погодь, погодь, Иван Никитыч, – спохватился Данила Иванович. – Это как же получается-то? Сели мы тут втроем, бражки выпили, да и решили по пьяному делу – мол, хотим Михайлу Романова на престол возвести…

– А ты, Даниил Иванович, как хотел? Чтобы, значит, небеси разверзлись, да хор архангелов вострубил? – хохотнул Шереметев.

– Ну, как нам из него царя сделать? – спросил Мезецкий.

– А как его сделаешь? Воевать надо, – пожал плечами боярин Романов. – По другому-то – никак…

– Воевать-то – оно понятно, – вздохнул Данила Иванович. – Только где людей брать, оружие? Про деньги-то уж и не говорю… Как мы войско-то в бой поведем?

– А что – мы? – хмыкнул Романов. Помешкав, внимательно посмотрел на Мезецкого: – Не мы, князь Даниил Иванович, а ты…

– Что – я? – опешил князь.

– А то, что войско против ляхов ты поведешь…

Глава пятая

Пошехонские шишиги

– Евфимий, щенок, душу выну! – орал Никита, гоняя по сугробам большеголового парня в бараньем тулупчике.

Парень, как заяц, нарезал по поляне круги и верещал. Но немного не повезло – запнулся, упал, а мужик, догнав, пнул его в спину, стал бить кулаками…

Мужики, сидевшие вокруг костра, только посмеивались и не вмешивались. Ниче, Фимка парень здоровый, выдюжит! Да и лупит батька за дело! Фимка, посланный в дозор, проспал отряд панов, рыл десять. Нет бы перехватить, да в мороженую землю по самые уши вбить, так Евфимий, сукин сын…

Была еще одна причина, чтобы колотить сына. Паны-то что, ляд с ними – прошли и прошли. Эти ушли, других отловим. Но парень заснул на сугробе! Понятно, устал, но не маленький, должен понимать, что заснуть зимой поверх сугроба – смерти подобно! Уж если совсем невмочь, то надобно в снег зарыться…

Фимка, меж тем, вырвался из рук отца и припустился в лес, но Никита, ухватив дрын, нагнал-таки парня, сбил с ног и стал охаживать его по спине. Отрок орал благим матом, пытаясь уползти. Отец, разъярившись, стал бить его по голове.

Переглянувшись, мужики пожали плечами – не дело, конечно, если дрыном по башке, да отцу виднее. Но так думали не все, потому что один встал и подошел к озверевшему мужику.

– Хватит! – сказал он, перехватывая дрын.

– Че?! – вытаращился Никита, невольно останавливаясь. – Я ему батька – что хочу, то и делаю! Ты кто таков, чтобы вмешиваться? Да я тебя щас…

Никита попытался вырвать дрын, но тщетно – тот словно в лед врос! Оставив эту затею, размахнулся, пытаясь попасть нежданному заступнику в ухо. Увесистый кулак врезался в раскрытую ладонь, как в стену.

Никита сник и будто усох, став ниже ростом. Ему стало не по себе. Не то от пронзительного взгляда, не то от лица, которое и рожей-то нельзя назвать – один шрам, из которого торчат глаза без век.

– Поучил, хватит… – Подняв из сугроба скулящего Фимку, мужик обнял его одной рукой, другой ухватил за плечи отца и повел обоих к костру.

Пока шли, Никита опамятовался и в ужасе подумал, что мог бы забить до смерти собственного сына! Как бы он опосля жил? А тот, что со шрамами, сумел и парня спасти, и отца перед сыном не унизил.

У шишиг, сидевших вокруг костра, не осталось ни родных, ни близких. У каждого за спиной могилы, пепел родного дома, клочок отцовского поля, поросший кустарником… Теперь они не люди, а шишиги – лесная нечисть, что нападает в укромных местах на человека, не оставляя ни косточки, ни волоска. Еще их звали «шильниками», как зовут в народе убийц, предпочитавших бить жертву шилом – ранка незаметна, да укол смертелен…

У Никиты, пока они с Фимкой ходили на охоту, убили жену и пятерых детишек, отца с матерью, соседей. Отец и сын схоронили всю деревню. Никита с той поры побелел, а парень разучился говорить…

Вожак, строгавший сучок, посмотрел на виноватого Фимку и тяжело дышавшего Никиту, усмехнулся и слегка сдвинулся. По его примеру сдвинулись остальные, давая место.

Вторую неделю шишиги не спали и толком не ели, высматривая подходящую добычу – отрядик душ на десять-пятнадцать. На большой силенок не хватит, а вот такой, в десять голов – самое то! И попадались, как на грех, за пятьдесят рыл. А сегодня из-за Фимки добычу упустили…

– В стан пойдем, – решительно заявил вожак, бросая деревяшку в костер. Мужики радостно повскакивали и принялись собираться. Хотя какие там сборы? Вытащить из шалашей тощие заплечные мешки да вбить ноги в широкие лыжи.

У костра остались лишь атаман да мужик со шрамами.

– А ты чего? Особого приглашения ждешь? – поинтересовался Онцифир.

– Да я тут останусь, – усмехнулся тот, подняв остатки верхней губы, отчего лицо сделалось еще страшнее.

– Одному идти – гиблое дело, – попытался атаман уговорить мужика. – Убьют – и вся недолга. Давай с нами. В баньке попаримся, горячего похлебаем. Отдохнем пару дней, да снова – панов ловить.

– Ничего, без баньки как-нибудь, – пожал тот плечами. – А так, авось, кого-нибудь и укараулю… А убьют – невелика потеря.

Мужик со шрамами прибился недавно. Знали, что зовут его Павел, а кто такой – никто не спрашивал. Надо – сам скажет. Про шрамы тоже не спрашивали. И так видно, что не от медвежьих когтей и не от волчьих зубов, а от чего-то навроде сабли.

– Ну, как знаешь, – сказал Онцифир, чувствуя облегчение. Вроде, пытался уговорить, да тот сам не захотел. На самом-то деле атаману тоже было не по себе – трудно было разговаривать, глядя на синие бугры, впадину вместо носа и безгубый рот с обломками зубов…

– Стрел бы оставил, штук пяток, – попросил Павел.

– Бери все, – сказал атаман, откидывая берестяную крышку саадака.

– Благодарствую, – обрадовался мужик, без зазрения совести выгребая стрелы. Березовые поленья да сухой камыш в стане есть, железо тоже, а наконечников наковать – пара пустяков. Онцифир, обойдя мужиков, забрал у них остатки харчей – вяленую рыбу и сухари. Сухари – одно название: хлеб уже давно пекли из желудей и коры, но все лучше, чем голимая рыба.

– Ну, ладно, – сказал атаман, оставляя мешок с едой у ног Павла. – Бог даст – свидимся.

Мужики уходили. Кто – помахав на прощание рукой, а кто – отвернув морду.

Павел, равнодушно проводив товарищей взглядом, почувствовал облегчение – пока был вместе с шишигами, приходилось слушаться атамана, что не хотел рисковать жизнью мужиков. Будь его воля – не побоялся бы напасть и на большой отряд панов. Зато теперь можно отвести душу!

Оставшись один, он вытащил из-за пазухи лакомство – кусочек сала, которое берег не для еды – мазать лыжи, чтобы лучше скользили.

Лыжи готовы, осталось лишь оглядеть лук и стрелы, перемотать онучи, вскинуть мешок поудобнее – и… А на хрена ему мешок с рыбой и сухарями? Живому и без еды можно перетерпеть, а мертвому – все равно. Скинув мешок, припорошил его снегом. А теперь – вдогонку за той бендой, которую проворонил Фимка…

Маленький отряд прошел по лесу верст десять (может, больше, да кто ж их считает!) и вышел к болоту, казавшемуся замерзшим. Только болото не замерзает даже в лютые морозы, а корка льда со снегом – это так, обманка.

– Идти за мной, след в след. Не останавливаться! – сказал атаман и пригрозил: – Ежели кто тонуть начнет – спасать не будем! Ну, с Богом!

Бубня под нос «Отче наш», Онцифир двинулся вперед, а следом реденькой цепочкой пошел весь отряд – шестеро мужиков.

Ходить по болоту на снегоступах лучше, чем на своих двоих, но обнадеживаться не стоит. Всякое бывает. Можно так ухнуть, что только болотная нечисть тебя вытащит. Вон, у лосей копыта широкие, и по болотам сохатые шастать мастаки, но и они каждый год десятками тонут.

Корка, покрывавшая бездонную глубину, по-хрустывала и проламывалась. Никита, опытный охотник, шел последним, ставя лыжи уже не на снег, а в бурую жижу. Слева вдруг что-то засвистало, зарокотало, и Фимка, что шел перед батькой, испуганно остановился…

– Вперед топай, сучье семя! – выругал сына Никита, пожалев, что под рукой нет батога, чтобы ткнуть парня.

Фимка испуганно замекал и, вытащив лыжи, уходившие вниз, в болотину, пошлепал вперед.

– Да чтоб тебе про… – досадливо выругался отец, но вовремя прикусил язык. Чуть было не ляпнул дурость. Это на болоте-то пожелать провалиться собственному сыну?! Никита еще раз выматерился: – Чтоб тебя… мать твою…

Жижа вспузырилась, громко фыркнула и чмокнула, как лопнувший бычий пузырь. Ступать по этому месту было опасно, а идти в обход – еще хуже. Никита вздохнул, широко перекрестился и пошел вперед, ставя лыжи не прямо, а «елочкой», как на спуске с горки. Повезло! Когда опасный участок оказался позади и можно было идти так, как все, Никита пообещал, что еще раз отлупит сына – и пусть только Павлуха попробует его защитить!

Наконец-таки посреди болота показался маленький остров, где торчало несколько поставленных на сваи избушек, крытых еловой корой.

Людская изба, «особая», а еще – неказистая банька. Хутор не хутор, деревня не деревня. Не то лагерь разбойничий, не то военный стан. В нынешнее время – самое безопасное место. Через болото ни один отряд не пройдет – ни конный, не пеший. А захотят измором взять – замучаются. От островка тропинок много, к каждой сторожа не приставишь.

Онцифир не говорил, откуда ему известны разбойничьи тропки, но люди и так знали – от родного деда, что вдоволь погулял когда-то в этих местах, спасаясь на болоте от монастырских слуг и от царских стрельцов. Годам к сорока дед раскаялся, женился, наделал деток и каменную церкву во имя Ильи Пророка в Вольхове отстроил.

– Акулина! Мичура! – проорал атаман, извещая о прибытии.

Скрипнула дверь, и появилась толстая рябая баба, что была тут за стряпуху и за портомойку. С дальнего конца приковылял дед Мичура. Старик целыми днями собирал по болоту хворост и топил очаги в хижинах. Оставить нетопленными – за неделю сырость стены разъест.

– О, явились, не запылились! – неласково поприветствовала баба. – Исть будете, или баню топить?

– И жрать будем, и баню топить, – кивнул атаман, с наслаждением ступая по твердой земле.

– А исть-то и нечего! – жизнерадостно сообщила баба.

– Дура драная! – выругался атаман. – Если нечего – чего предлагаешь?

– Пустыми пришли? – поинтересовался дед Мичура, оглядывая тощие мешки слепенькими глазенками.

– Лучше не спрашивай, – отмахнулся Онцифир. – Не пофартило нам нынче. Те, кто попадался, – не по зубам, а других не было.

Фимка напрягся, готовясь услышать что-то нелестное для себя. Не услышав, расслабился. А зря… Никита, что вошел на сушу последним, подошел к сыну и без разговоров дал в морду.

– Э, хватит уже! – прикрикнул на него атаман. – Он уже и так битый…

– Это за другое, – пояснил Никита, отвешивая оплеуху: – Сколько раз говорено было, что на болоте останавливаться нельзя?! А он, выб…к, чуть батьку на тот свет не отправил!

Никита хотел ударить еще раз, но его остановила Акулина, благоволившая к Фимке.

– От ить, одни жалельщики кругом, – плюнул Никита. – Что ты, что Павлуха…

– А где… этот-то? – нелюбезно спросила Акулина, обводя взглядом мужиков. Павла она не любила и по имени не называла. Не то шрамов боялась, не то – еще чего-то.

– Ляхов ловить остался, – сообщил атаман, не вдаваясь в подробности, и поторопил бабу: – Еду готовь, жрать хотим. А ты, дед, баню топи.

– Дык, топлена баня-то, – хмыкнул дед. – Как нарочно, с самого утра топил. Вон, Акулька париться собиралась.

– А ты, небось, спинку ей потереть хотел? – заржал здоровый как лось и слегка придурковатый Максимка, пытаясь ухватить бабу за задницу. Акулина была страшна, как Ливонская война, но – баба! Мужику же, известное дело, бабу иной раз очень хотелось. Стряпуха, ежели в хорошем была настроении, не отказывала никому. Ну, а в плохом или с похмелья – лучше не проси.

– Ну, баба потом попарится, – решил атаман, направляясь к хижине, а по дороге распорядился: – Бельишко принеси, да на стол собирай.

– А чего собирать-то? – развела баба руками. – Я же вас не ждала. Щи не варены, мука кончилась. Если только капусту да редьку. Ну, кашу, ежели…

– Дура, хоть кашу свари, пока паримся, – рассердился атаман. – Мы вторую неделю горячего не хлебали.

– Ладно, че-нить спроворю, – решила Акулина.

Банька тесная. Если забраться всем сразу, то можно угодить голой задницей на раскаленные камни – вон, Максимка до сих пор ходит с красным пятном на жопе. Поэтому парились по очереди. Отпаривали грязь и копоть костров, отливались холодной водой. Пропотевшее и завшивевшее бельишко скинули в лоханку и с наслаждением натянули чистое, принесенное Акулиной. Когда мужики пустили по рукам жбан с квасом, потянуло варевом.

– Исьти идите! – позвал нелюбезный голос Акулины.

– Дед, чего это она? Не с той ноги встала? – поинтересовался Максимка, допивая пиво.

– Хворая она, – наябедал дед, хихикнув. – Вчерась за болото бегала, муки аржаной занять, да ничего не нашла. Зерна полпуда приволокла, но смолоть не удосужилась – вина ей кто-то поднес. Пьяная в зюзю, как и по болоту прошла? Всю ночь песни орала, а утром башкой маялась, похмелиться просила.

Мичура всегда докладывал о загулах бабы, хотя и бывал ею за это бит. Акулина грозилась убить старика до смерти за ябедничество, но не убивала, потому что дед приходился ей свекром. Сын Мичуры – муж Акулины умер лет пять назад, упившись вином. Дед же не мог простить снохе, что та, пившая наравне с мужем, осталась жива, и радовался всякий раз, когда атаман бил бабу за пьянство.

В общей избе, где стояли только нары да стол из еловых тесин, мужики рассаживались по старшинству. Ели в очередь, молча. Вначале зачерпывал атаман, а потом все остальные. Каша была вкусная. Что за крупа, мужики не поняли – не то просо, не то овес. Попадались кусочки мяса и грибы. Но главное – каша была соленой! Пофартило как-то, взяли подводу с солью. Везли-то свои, не ляхи…

Соль в последние годы была главнее серебра. Серебром ни мясо, ни огурцы не засолишь, да на зиму не сохранишь. А за фунт соли мужики давали два пуда ржи!

Онцифир первым облизал ложку и положил ее на край стола. Он бы еще поел, но считал, что подручные должны быть сытыми. А мужики, легонько вздохнув, зачерпнули по последнему разу и сдвинули миску с остатками каши к вечно голодному Фимке. Пущай ест парень. Ему-то еще расти и расти!

– А хороша каша-то, – похвалил атаман. – А говорила – варить не из чего. Мастерица ты!

Акулина, зардевшись от смущения (какой же бабе не любо, если хвалят?), нарочито смиренно ответила:

– Дык, ежели бы крупа добрая была… А то просо с лебедой да с грибами.

– Да уж, что бы мы без грибов-то делали, – поддакнул дед Мичура, главный грибник. Если бы не его лисички, то неизвестно, как бы жили. С хлебом туго, а с мясом – чуть лучше. Выручил Никита, заваливший недавно сохатого.

– А что, дед, у тебя вроде бы жбанчик пива оставался? – подмигнул Максимка. – А не то – цельных два? Как, атаман, не возражаешь?

Онцифир не возражал. После бани да опосля каши можно и пива попить. Ночку поспать в тепле, денек отдохнуть – и снова в путь-дорогу, панов искать…

– Акулька, а винца не осталось? – не унимался Максимка.

– Винцо-то есть, да не про твою честь, – отрезала Акулина, но, посмотрев на атамана, испуганно спросила: – Доставать, а?

– Давай, – разрешил Онцифир, и расцветшая баба ринулась к двери.

– Зря. Бить ее надо, б…дь такую, а не похвалу строить. Ишь, каша вкусная… А хрен ли ей невкусной-то быть, коли с лисятами да с мясцом? Избалуешь бабу, – закряхтел озадаченный Мичура.

– Бабу не бить – самому не жить! – изрек Максимка и заржал.

Онцифир только махнул рукой – лупил стряпуху, если замечал, что пьяная, но сегодня бить было не за что. Если бы не дед, так и не заметили бы, что с похмелья.

Пока Акулина бегала, дед разливал пиво. Себя и бабу обнес. Баба – обойдется, коли мужикам мало. А себя обделил, потому что по ночам часто вставать приходится. А не ходить – сноха орет, что вони много…

Выпили. Второй жбан атаман открывать не разрешил, а велел попридержать до завтра. Завтра, как выспится народ, опять баню топить, а жбанчик – как найденный будет!

Акулина принесла скляницу с добрый гарнец, вытащила береженые чарки, оставленные с прошлой добычи, выставила миску с квашеной капустой. Подумав, добавила пяток луковиц.

– Ну, за здоровье, – осушил свою чарку атаман и бросил в рот щепотку капусты. Выпили, зачмокали капустой, захрустели луковицами.

– Надобно, чтобы между первой и второй стрела не пролетела! – засуетился Максимка, а атаман благодушно кивнул.

– Евфимию больше не наливай! – строго сказал Никита, кивнув на сына, задремавшего от сытости и выпитой чарки.

Максимка кивнул – знаю, мол, самим мало! Выпив и снова захрустев, мужики заговорили. Видимо, все думали об одном и том же…

– Стоило Павлуху-то одного оставлять? – поинтересовался Матюшка Зимогор.

– А я что, силком его потащу?! – окрысился атаман. – Говорил. Так ведь ему, дурню, хоть кол на голове теши.

– Да это я так, – миролюбиво пожал плечами Зимогор. – Вольному – воля. Только ежели жив Павлуха останется – гнать его надобно в три шеи…

Атаман кивнул. Матюшка, даточный человек, послуживший в обоих ополчениях – и у Ляпунова, и у Пожарского, был у атамана правой рукой. Или, по-новомодному, – есаулом.

– Почему гнать? – удивился Максимка, едва не пролив вино. – Он же не к бабе пошел, а ляхов ловить.

Онцифир, поглядев на есаула, кивнул – скажи, мол, почему…

– Гнать надо, потому что приказ не исполнил, – степенно пояснил Матюшка. – Онцифир Митрич что приказал? Приказал – в стан возвращаться. Стало быть, должен всякий его приказ исполнять. А Павлуха, почитай, что убег… У Пожарского, если убег не в бою, – порка положена. В бою убег – казнят!

– Дед, ты за болотами давно не был? – поинтересовался Онцифир.

– Дня с три назад ходил, – обтер губы Мичура, сидевший над одной-единственной чаркой.

– Че говорят?

– А че? – пожал дед плечами. – Все то же бают. Ляхи да татары лютуют. Откуда-то вотяки с вогулами пришли, Вологду опять пожгли. В Рыбной слободе татары турок вырезали, а тамошний воевода татар вниз головой вешать приказал. Говорят, так до сих пор и висят.

– До сих пор и висят? – спросил атаман, с сомнением покачав головой. – Про Рыбную слободу мы еще осенью слыхали… Тут уж никакая бы веревка не выдержала, сгнила б давно.

– Ну, за что купил – за то и продаю, – обиделся старик.

– Ладно, дед, – похлопал его по плечу атаман. – Давай-ка выпьем. Максимка, наливай…

Дед, осилив-таки чарку, с сомнением пожевал верхнюю губу беззубой челюстью:

– Ну, что еще и рассказать… Слыхал, на Москве опять буча. Боярин какой-то против ляхов пошел.

– А, бояре… – скривился Максимка. – Толку-то от них.

– Это точно, – согласился атаман. – Просрали Россию, чего уж…

Атаман с трудом продрал глаза и попытался привстать. Привстал, но тяжеленная голова уронила тело обратно. «Мать твою… – с трудом пошевелил мозгами Онцифир. – Надо ж было так ужраться!..». То, что творилось вчера, помнил смутно. Вроде, когда вылакали скляницу, стали искать еще. У запасливого деда обнаружилась бражка, которой хватило на пару чарок. Не-а, не чарок. Бражку разливали по кружкам… Потом… А потом, вроде бы, послали кого-то в деревню. А кого посылали? Дорогу через болото знали трое – он сам, дед Мичура и Акулина. Он – точно не ходил, не по чину. Дед? Нет, дед после бражки упал под стол и оттуда уже не вставал. Акулина?

Онцифир с трудом перевернулся на брюхо. Стало полегче. Правда, захотелось до ветру. Полежал, надеясь, что расхочется. Не проходило. Кряхтя, как старик, атаман приподнялся и с трудом, по стеночке, запинаясь за спящих мужиков, пошел к выходу. Открыв дверь, впустил в избу немного свежего воздуха и света…

– Е-мое, – выматерился атаман, рассмотрев представшее зрелище. Дед Мичура, свернувшись в калачик, так и лежал под столом. На столе спал Афонька Крыкин. Мужик был в шапке, в тулупе, но без штанов!

«Куда это он штаны-то девал?» – удивленно подумал Онцифир и вспомнил, что Афоньку-то и отправляли за вином! Мужик принес ведерный жбан, а потом долго сушил мокрые штаны, покрытые болотной грязью. – «Мать твою…» – запоздало спохватился атаман, представив, как пьяный мужик шел пять верст по болоту, а потом – обратно!

С лавки приподнялась всколоченная голова Максимки.

– Атаман, дверь закрой. Холодно! – чуть слышно сказал мужик и уронил башку обратно.

А ведь и впрямь холодно. Дрова в печурке прогорели, а камни холодные, как лед. Онцифир покрутил носом. «Не загорелось чего?» – обеспокоился атаман, почуяв дым, и выскочил наружу.

Посредине островка, между баней и людской избой, горел костер, возле которого сидел человек. «А, тогда ничего», – успокоился Онцифир, отбегая за угол. Делая утреннее дело, атаман вспомнил, что этого мужика тут не должно быть…

– Здорово, атаман, – сказал Павлуха и улыбнулся своей всегдашней улыбкой, от которой становилось жутко.

– Здорово, – отозвался Онцифир, подсаживаясь рядом.

– Башка трещит? – поинтересовался Павлуха.

– Как в колокол сунули… – хмуро ответил Онцифир, подрагивая от холода, и спросил: – Ты как тут оказался-то? Мы уж, грешным делом, за помин твоей души выпили.

– Слышал, – хохотнул Павлуха. – Я ж вчера за Афонькой шел. Поначалу-то сидел у болота, думал – как бы мне в стан-то пройти? А тут, гляжу – Афонька, со жбаном прям по болоту прется! Ну, я за ним и пошел. Думаю – потопнет, так хоть увижу, куда ступать-то не след. А ему, дураку пьяному, хоть бы хны! Так вот и пришел.

– Так всю ночь и просидел? – удивился атаман, забывая о похмелье.

– А че делать? К вам сунулся – дым коромыслом. Ты, когда меня увидел, завопил – «Во, Павлухина душа пришла! Душа, давай выпьем!». Ну, выпил я, понятное дело, к Акулине пошел. И там не лучше. Фимка, засранец, с бабы всю ночь не слезал. А эта дура только квохтит, да кудахчет, как курица. Костер развел, да соснул маленько.

– Ни хрена себе… – протянул атаман, пытаясь вспомнить, когда ж он предлагал выпить душе Пав-лухи… Но так и не вспомнил.

– Похмеляться будешь? У меня есть…

– Похмеляться? – задумчиво переспросил Онцифир. Хотел отказаться, но Павлуха уже вытаскивал из мешка кожаную фляжку…

– Давай, по глоточку, – сказал Павлуха, отхлебнув из фляжки и передавая ее страждущему.

Атаман, сделав глубокий глоток, задержал дыхание. Ух ты, лепота! В голове стало проясняться, а рожа Павлухи уже не казалась такой страхолюдной.

– Баклажку-то у ляхов забрал? – поинтересовался Онцифир, рассматривая фляжку. Явственно видно, что не у нас делали – кожа не простая, а с медными вставками, а горлышко медное, точеное. Сбоку, по коже, шло клеймо – не то птица какая-то, со змеиной башкой, не то змея с крыльями.

– У них, – кивнул Павлуха.

– И как ты умудрился-то?

– Да так, – сказал мужик, зевая во весь рот. – Вы токо ушли, а тут обоз ляшский. Шел и шел следом. В последний-то воз лошадь была доходная впряжена, отстали сани. И возчиков двое. Один – из панов будет, а второй вроде бы наш. Ну, тут я и нагнал. Один-то в меня из пистоли стрельнул, да не попал, а я их топором и уделал. Пока уделывал, остальные ляхи прибежали. Наверно, выстрел услыхали. Что успел, то взял, а там бежать кинулся.

– Молодец, – рассеянно кивнул Онцифир, обдумывая, что гнать Павлуху из отряда теперь неловко. Мало того, что ляхов побил, так и ему зелена вина на опохмелку принес.

Глава шестая

Дела московские

Разговор не заладился с самого начала. Чувствовалось, что старому князю нынче не до гостей. Федор Иванович на дверь не указал, попотчевал хлебом-солью (по нынешним скудным временам, пиво с рыбным пирогом – роскошно), но – как сел, уставившись в одну точку, думая, о чем-то своем, так и сидел. А гости – боярин Иван Никитыч Романов с боярином Федором Иванычем Шереметевым, из вежества к старшему годами и чинами-званиями Мстиславскому, тоже помалкивали. Так вот и сидели, буравя глазами стол… Наконец Мстиславский вскинул взор на бояр, поиграл желваками и нежданно-негаданно рявкнул:

– Ну, что язык-то проглотили? Осуждаете? Рылом не вышли, чтобы осуждать!

От рева на столе зазвенела посуда. Дождавшись, пока шум утихнет, боярин Романов миролюбиво спросил:

– А я, князь Федор, поперек тебя хоть слово сказал? Я еще ни полсловечка не баял, а ты уже лаять начал… Вон, боярин Федор не даст соврать – и мысли не было тебя судить. Да и не знали мы, что ты к королевичу ехать собрался… Пришли, сели, а ты – сразу в хай.

– Ладно, бояре, простите старика, коли обидел, – вздохнул князь. – Сам знаю, что не дело творю, а вот, поди ж ты… Я не на вас, а на себя злюсь. Не хочу я к Владиславу ехать, а надо!

– Подожди-ка, Федор Иванович! Присягу не ты один давал – все давали. Ну, почти все… – поправился Романов. – А что Владислава в Москву звал, так опять-таки – не ты один грамотку с Жолкевским подписывал…

– Так и я подписывал, – хмыкнул Шереметев. – И Мезецкого там подпись стоит. А я вот, хоть и подписывал, но за королевича воевать не пойду! А сам-то ты недавно говорил – вот, мол, каков молодец князь Данила! Не убоялся присягу с себя прилюдно снять…

– Так ты князя Данилу со мной не равняй, – хмыкнул Мстиславский. – Что Мезецкий-то? Молод еще. Какой с него спрос? Он же не сам по себе, а по приказу Думы боярской ездил Владислава звать. Всего и делов, что подпись под челобитной поставил. А я? Кто Шуйского Василия с престола свергал, а? Я! Кто Тюфякину велел, чтоб царя в монахи постриг? Опять же – я! А кто придумал Владислава на русский престол возводить? Я – князь Мстиславский! Так что же теперь, мне на попятную идти?

– Князь Федор! – попытался увещевать старика Шереметев. – Сколько лет-то прошло, как мы Владислава на престол звали, да пустому трону кланялись – четыре, если не пять? Никто из бояр да князей и ухом не повел, а ты…

– А что я?! – снова вспылил князь. – Я за других не ответчик. Не хочу, чтобы на старости лет переметной сумой звали. Мол, просил Владислава на престол, а как до дела дошло – так и в кусты…

Романов и Шереметев стали подниматься из-за стола. У дверей, вместо положенного поясного поклона, оба боярина ограничились кивком головы. Мстиславский, коего такое пренебрежение вельми задело, едва не вспылил, но, взяв себя в руки, кивнул ответно, а когда гости уже стали выходить за порог, вдруг сказал:

– Вы уж, бояре, меня строго-то не судите. Иначе честь не позволит.

– Ну, Бог тебе судья, Федор Иванович, – сказал Романов, надевая шапку. – А мы-то что… Кто мы такие, чтобы тебя судить?

Выйдя из душного терема в зимнюю свежесть, тучный Федор Шереметев вдохнул всей грудью:

– Эх, хорошо!

– Хорошо-то хорошо, да ничего хорошего не выходили. Мезецкий, поди, уже кровь проливает, а мы тут, как две клуши, – хмыкнул Романов, забирая из рук холопа повод. И, вскакивая в седло, боярин не выдержав, выругался: – Мать его, в деда и в душу за ногу… честь ему, видите ли…

– Вот-вот, – кивнул Шереметев, поправляя сбившуюся подпругу. – А чего он ехать-то навострился, я не понял?

Федор Иванович только вчера вернулся из дальней вотчины, где собирал хлеб и деньги для Мезецкого, и последних новостей не знал. Собирался с утра ехать к Романову, но тот сам перехватил друга. Поговорить бояре еще не успели.

– Сподобился-таки царь-царевич наш с батькой воевать… – пояснил Романов. – Гонцы от Владислава третий день по Москве шастают. Струсь, он раньше только денег просил, а теперь бояр чуть не за бороды таскает – вынь да положь ему боевых холопов, а то и детей боярских!

– Дулю ему с маслом! – фыркнул Шереметев, трогая коня.

Когда бояре и их холопы уже выезжали за ворота, позади вдруг раздался голос Мстиславского:

– Эй, бояре, постойте-ка! Возвернитесь-ка на час!

Обернувшись, Романов с Шереметевым глазам не поверили – старый князь, с непокрытой головой, забыв о приличествующей его чину и возрасту важной медлительности, едва не бегом спускался с высокого крыльца…

– Холопов-то, небось, князю Даниле хотели просить? – с грустной улыбкой спросил князь Мстиславский.

– Ему, – кивнул Шереметев. – Не Владиславу же…

– Лишних боевых холопов у меня нет, но кое-что дам. Нате-ка, возьмите. Может, сгодится на что… – протянул князь увесистый кошель, больше похожий на торбу.

Романов, не чинясь, принял дар и, едва не выронив кошель, присвистнул:

– Ого! Тут с полпуда будет… Это ж сколько же? Тыщ семь?

– Ну, малость помене… Пять тысяч рублей. Войско не войско, но пару сотен наймете…

– Да тут не на пару сотен, на тыщу хватит, да на оружие останется! – обрадовался Романов. – Ну, Федор Иванович! Ну, молодец!

– Ладно, – хмыкнул старый князь. – Подумал я, как вы уходить-то стали, а на хрена это я к Владиславу целое войско поведу? Казакам задаток отдал – так и ну их к лешему! Холопов – не боевых, а дворовых, за глаза и за уши хватит! А так – пущай будет и моя лепта, коли что. И вот еще – Даниле Иванычу передайте… – взяв из рук подскочившего слуги небольшую икону, князь сказал со значением: – Вот, Сергий Преподобный… – поцеловав образ святого, протянул его Шереметеву. – Спасал он Русь-то… Может, сызнова спасет? Ну, езжайте… – махнул рукой Федор Иванович и, не говоря больше ничего, развернулся и пошел в терем.

Выехав с княжеского двора во второй раз, бояре молчали. Ехали, любуясь снегом. Зима нынче долго не хотела наступать, и снег выпал только в январе. По такому-то снегу зайцев хорошо бить! Но какая нынче охота…

Чем еще хорош первый снег – тем, что прикрыл собой всякое непотребство улиц и переулков – кучи навоза, жженую солому и тряпки, вздувшиеся туши собак и коней. Белый саван покрыл собой и зловонные канавы, где на каждой сажени белели кости человеческие или скалились черепа…

– Ты семью-то в вотчину отправил? – поинтересовался Романов.

– Давно уже отправил, – кивнул Федор Иваныч. – Че им тут делать? Летом – куда ни шло. А зимой – как будут опять волки на Москве выть… Пусть лучше там с ребятней в снежки играют да на санках с горки катаются. Церковь там есть, поп хороший. А бабе – кой разница, где сидеть да вышивать – что тут, что в деревне! А ты-то своих услал?

– Не успел, – мотнул головой Романов. – Дел столько, что запарился. Велел к завтрему собираться. И своих заберу, и Машку Мезецкую с дочкой. Давай вначале в Кострому заедем, баб с детками отвезем, а потом уж и к Даниле. День-другой погоды не сделают.

– А чего в Кострому-то? – удивился было Шереметев. Потом, вспомнив, что в Ипатьевском монастыре живет сейчас старица Марфа – бывшая жена боярина Федора, а ныне митрополита Филарета, с сыном, коего они прочат в цари, спросил: – Думаешь, там спокойней будет?

– Марфа с Мишкой там уже третий год живут, в ус не дуют. Я своих туда и определю. Стены крепкие, воевода в Костроме – верный человек. А на прожитье велю с ростовских митрополичьих вотчин хлеб посылать. Обитель еще спасибо скажет.

– Может, моих туда же отправить? – задумался Федор Иванович. – В монастыре-то, верно – спокойнее будет, чем в деревне… Ну, пока от Москвы едем – обмыслю еще. В вотчину недолго завернуть…

За разговором бояре не заметили, как добрались до Варварки, где стоял терем Ивана Романова. Уже издалека пахнуло дымом и донесся раскат выстрелов.

– Чегой-то такое? Пожар? – остановился боярин Романов. – Емелька, ну-ка, скачи вперед! – приказал он холопу.

Емелька, придерживая шапку, умчался, а бояре слегка насторожились. Вроде бы на Москве почти все, что могло сгореть, – сгорело. Но скакать на пожар сломя голову не стоило.

– Батюшка-боярин, ляхи! – издалека проорал холоп, вернувшийся из разведки.

– Какие ляхи? – побледнел Романов.

– Ляхов видимо-невидимо, человек сто, все с оружием, вокруг двора нашего. Наши еще отстреливаются, но они ворота запалили! Не иначе – терем пожечь собираются!

– Терем пожечь?! – вызверился Иван Никитыч, выхватывая саблю. – Да я им сейчас!

– Стой! Куда! – ухватил Шереметев за повод его коня. – Ты что, ополоумел?

– Отпусти! – прорычал Романов. – Там жена моя, сын с дочками! Отпусти, не доводи до греха!

Тучный Федор Иванович, добрых семь пудов весом, если нужда заставляла, мог прыгать, как молоденький козлик – не убоявшись оружия, прямо с седла кинулся на Романова, уронил того в снег и припечатал сверху чревом.

Иван Никитыч, хотя и был пуда на два полегче, вырывался так, что сумел скинуть с себя родича…

– А ну, хватай боярина! – заорал Шереметев, и на помощь господину ринулись его холопы. Дворня Романова замешкалась в растерянности – не то идти на выручку господину, не то оставаться на месте. Но все же битые-перебитые жизнью мужики решили, что друг хозяина поступает правильно, и, спешившись, держались поодаль.

Усилиями четырех здоровых мужиков удалось утихомирить разбушевавшегося боярина.

– Ладно, отпустите, – простонал Романов, успокаиваясь.

Шереметев, убедившись, что к Ивану Никитычу вернулась способность здраво мыслить и соображать, отпустил руки и приказал:

– Поднимите боярина.

Романов, с трудом переводя дух, огляделся. Холопы, поняв, что нужно, мигом нашли улетевшую шапку и саблю и принялись отряхивать боярина от снега.

– Ну, слава те Господи, охолодел, – выдохнул Шереметев с облегчением. – Ну, куда бы ты сейчас поскакал? Нас тут и всего-то семеро. Прискакали бы, как чумовые, а нас бы в единый залп сняли…

– Я бы на тебя глянул, коли бы твой терем жечь собрались… – сквозь зубы проговорил Иван Никитыч, забираясь в седло.

– Ну, прости, что не мой терем жгут, – хмыкнул Шереметев и, криво усмехнувшись, «утешил»: – Погоди, твой спалят, потом и за мой примутся! Ты, Иван, думай – что делать-то будем?

Федор Иванович обычно полагался на здравый смысл своего родича. Вот и теперь, когда вспышка улеглась, Иван Никитыч, немного подумав, сказал:

– Напрямую не полезем. Давай-ка в обход.

Двор, где стояли хоромы Ивана Романова, был если не самым большим на Москве, то изрядным. Как-никак, Романовы в первых боярах еще со времен Ивана Калиты, когда потомок итальянского рода Камбилов стал Андреем Кобылой! Строения, службы и амбары, обнесенные частоколом, занимали столько места, что хватило бы на целое село. Окружить весь Романовский двор не смогло бы и войско!

Иван Никитыч вел маленький отряд какими-то закоулками-переулками, через которые едва-едва могли пройти лошади, пока не уперся в забор.

Скинув тяжелую шубу, Романов отодвинув бревно и первым полез в образовавшуюся щель, словно мальчишка за яблоками в соседский сад. За ним Шереметев, которому пришлось скидывать еще и кафтан, потом холопы. Проникнув внутрь, вышли-таки к терему, из которого доносилась стрельба, – защитники, засевшие в доме, время от времени палили по горящим воротам, а ляхи не шибко и стремились атаковать. Хозяин не стал входить с парадного крыльца. Обогнув терем, повел народ к маленькой двери.

– Тимошка, открывай, – выкрикнул Иван Никитыч, постучав в двери.

– Батюшка-боярин, да никак ты! – раздался старческий голос, и послышался скрип отодвигаемых запоров. – А мы уж не чаяли тебя в живых-то увидеть! Вот радость-то! – лепетал дед, обнимая хозяина.

– Ладно, дядька, ладно… – отстранил Романов старика и с беспокойством спросил: – Что тут творится-то?

– Так че творится-то! – заплакал дед. – Как ты уехал, так почти сразу ляхи пожаловали, в ворота ломились, тебя требовали. Семка-привратник их не пустил, так они его через окошечко застрелили, а ворота соломой обложили и подожгли. А матушка-боярыня приказала всем конюхам и мужикам дворовым пищали, что нашлись, в руки брать, да у окон становиться, чтобы в ляхов стрелять. Ну, мне-то, старому, уже и пищаль-то не поднять, дак я тут, у входа караулю…

– А детки где? А боярыня с княгиней? – спросил Иван Никитыч.

– Детки все в погреб отосланы, как боярыня Анна велела. А сама матушка наверху, в верхней светелке. Она, вместе с матушкой-княгиней, в ляхов стреляет, – сообщил старый холоп и укоризненно покачал головой: – Ты бы, батюшка, сказал бы им, что не бабье это дело – из пищали-то палить. Что Даниил Иванович-то, князь Мезецкий, скажет, коли узнает?

– Ай да бабы! – заржал боярин Шереметев. – Ну прям богатырши…

– Ноги уносить надо, – проворчал Иван Никитыч.

– Надо-то надо, только как? – хмыкнул Шереметев, отсмеявшись. – Через ту щель, в которую мы лезли, коней с возками не выведешь. Верховыми-то не повезешь. Да и сколько увезем, на семи конях?

– Хоть пешком, да надо уходить… Ни в тереме, ни на Москве нам делать нечего.

– Ну, зачем же пешком? – возразил Шереметев. – Щас парней отправлю – пущай ко мне едут, лошадей запрягают. Только бабам скажи, чтобы барахла много не брали, – у меня только две кибитки остались. Дай Бог, чтобы народ влез.

– Добро, – кивнул Иван Никитыч. – Ты иди, а я тут пока…

Речь боярина прервал выстрел.

– Ну, вот опять боярыня с княгинею палят! – задрал голову вверх старый холоп, словно надеялся что-то увидеть в низком бревенчатом потолке. – Иди, боярин-батюшка, настрожи боярыню…

Иван Никитыч пошел наверх, в маленькую светелку – даже не светелку, а чуланчик, в котором можно спать по теплому времени, – притулившуюся под самой крышей. Этот чуланчик был памятен с самого детства. Когда-то таскал сюда игрушки, прятался от старшего брата Федора, ежели тот собирался драть уши. В этот чуланчик, когда подрос, его заманила разбитная холопка. Боярин до сих пор помнил, как ему было страшно, зато потом – хорошо!

Взобравшись на чердак, Иван Никитыч подошел к дверям светелки и обомлел: около окошечка стояла своячница – княгиня Мария, жена князя Мезецкого, с мушкетом в руках. А собственная супруга, дородная боярыня Анна, на пару с сенной девкой заряжали саженную пищаль. Холопка с усилием удерживала ствол, а боярыня, пыхтя и отдуваясь, неумело орудовала шомполом, утрамбовывая порох. При этом боярыня Романова говорила такие слова, которые ей и знать-то не полагалось. Княгиня Мезецкая время от времени косилась на соратниц и покрикивала:

– Нюшка, бестолочь! Ты как шомпол-то в ствол тычешь? Ты же не капусту толчешь!

– Ты, матушка-боярыня, шомполом-то тверже тычь, тверже… – подсказывала и холопка.

– Смотри, вот как надо пыж-то вставлять! – Не выдержав, княгиня отставила свое ружье и, взяв у боярыни шомпол, в два приема затолкала в ствол пыж. – Вот, теперь пуля плотно сидит, как надо!

– Кхе-кхе, – кашлянул Иван Никитыч, давясь хохотом. – Не помешал, государыни мои?

– Ой, Иван Никитыч, напужал-то как! – подпрыгнула Мария, а Анна смущенно потупилась…

Боярыня едва не закричала от счастья и еле сдержалась, чтобы не кинуться на шею мужа… Да и самому Ивану Никитычу хотелось обнять жену, но он ограничился тем, что погладил Анну по щеке, а та на короткое мгновение прикрыла своей ладошкой руку супруга.

Романов, легонько отстранив куму, выглянул в окошечко – и ничего, кроме неба и пламени, не увидел.

– Девки, а вы в кого палите-то? – поинтересовался боярин. – Ляхов-то тут не видно…

– Да мы так, для острастки, чтобы не лезли, – виновато сообщила супруга.

– Так они пока и не полезут. Дождутся, пока ворота не прогорят – тогда и пойдут. Стрелять надобно со второго яруса. Оттуда и бить хорошо, и ляхи – как на ладони.

– Ну так мы туда мужиков отправили.

– Молодцы, – похвалил боярин и, забирая у жены тяжеленную, в добрых два пуда, стенобитную пищаль, хмыкнул: – Вы где эту железяку-то откопали?

– Внизу лежала, в подполье, – пояснила боярыня. – Когда деток туда проводили, нашли. Я и решила – чего добро-то валяется? Мы ведь все ружья холопам отдали. А что, нельзя было?

– Эта пищаль уж лет двадцать, как в подполье лежит. Вон, все ржавчиной изъедено… Ее мой батька откуда-то из похода приволок, а потом бросил. Как хоть дуло-то не разорвало? – покрутил Романов головой, укладывая ружье на пол. – Ладно, девки, давайте-ка вниз ступайте. Воевать пока не с кем…

Еще раз выглянув в оконце, боярин заметил, что огня уже не видно. Стало быть, с минуты на минуту надобно ждать ляхов.

Поторапливая женщин легкими шлепками пониже спины, Иван Никитыч поинтересовался у Марии:

– Княгинюшка, ты где стрелять-то училась? Неужто Данила Иваныч обучил?

Мезецкая, умудряясь нести на плече мушкет и придерживать подол длинной юбки, смутилась, превращаясь из воительницы в застенчивую молодую бабу:

– Вотчина-то батюшкина – на самом краю Орловского уезда, а там, что ни год, татары объявлялись. А Данила Иваныч мушкет подарил.

– Ишь ты, – покачал головой Иван Никитыч, рассмотрев ружье – точно, не из его запасов. – Кто бабе жемчуга да бархаты дарит, а кто – мушкеты аглицкие…

– Мушкет этот я сама у Даниила Ивановича попросила, – сказала Мария, словно оправдывая мужа. – Он ить в разъездах постоянно был, а мне с оружием-то поспокойней.

Из-за спины княгини вышла супружница – боярыня Романова:

– Злишься, Иван Никитыч? – спросила, погладив мужа по руке.

– Да не злюсь я… – в сердцах вымолвил Романов. – Просто зло берет! Что ж это за жизнь-то такая, коли жена боярина, да не самого последнего! – в своем собственном тереме должна в кого-то стрелять?! И добро бы еще, если бы терем в дремучем лесу стоял, а не во граде-столице… А теперь вот еще и из дома, где пращуры жили, бежать придется, словно татю какому…

…А бежать-таки пришлось. Пока бабы выводили из терема детей, крадучись, уходя к заветной дыре в частоколе, боярин Романов вместе с Шереметевым и холопами отстреливались от ляхов. Хотя «отстреливались» – сильно сказано. Осаждающие во двор не вбегали, а лишь время от времени постреливали в сторону терема. Романов и его люди вяло огрызались – разряжали пищали между обгоревших створок.

Два возка-кибитки, поставленные на полозья, да телега – это все, что пригнали холопы Шереметева. Саней да кибиток на Москве много, но где лошадей раздобыть?

В первую кибитку посадили боярыню Анну и княгиню Марию с детьми да двух сенных девок. Во вторую уложили припасы, кой-какую одежду, оружие, а на телегу сложили все сено, что нашлось. Время нынче такое, что все нужно волочь с собой, не рассчитывая ни на постоялые дворы, ни на крестьян.

Из дыры в заборе долго вылезали люди, навьюченные узлами, мешками и сундуками. Напоследок боярин разрешил холопам взять с собой все, что приглянулось, – один хрен разграбят! Сенных девок, портомоек, кухонных мужиков, а то и просто старых приживалок, было столько, что Иван Никитыч диву дался – не подозревал, что при нем обитает такая прорва народу! Как они выживут, выброшенные из хозяйского терема, где и в нынешнюю смутную пору, худо-бедно, но каждому находилась миска щей, кусок пирога и место на полатях, – один Господь ведает…

Садясь в седло, Иван Никитыч Романов посмотрел на терем, в котором он родился, вырос и в котором рассчитывал помереть. Ну, не судьба…

Впереди легкой рысью поскакали четверо боевых холопов, назначенных в передовой дозор. За ними двинулись обе кибитки и телега. Ну, а следом повалили и остальные, на кого хватило коней. Провожая взглядом кибитку с домашними, боярин Шереметев покачал головой – рядом с возчиком сидела Мария Мезецкая, не расстающаяся с мушкетом.

– Эх, бой-баба! – с изумлением сказал Федор Иванович. – И как это князь Данила такое терпит? Это куда же годится, чтобы бабы с ружьями баловались? Вон, моя бы Глафира попробовала ружье взять, так я бы ей вожжами всю задницу ободрал! На месте князя плеть бы из рук не выпускал, пока бы дурь всю из бабы не выбил! А он…

– Да любит он ее, – улыбнулся Романов. – Вот и разбаловал.

– Любит? – наморщил лоб Шереметев. – А чего это он? Князь Данила – не вьюноша, чай, чтобы любить… А чего ее, дуру, любить-то? Чай, не простая девка, а жена законная, что деток тебе рожает, род продолжает. А ты-то свою воительницу настрожил?

– Куда там, – отмахнулся Романов. – Моя тоже мушкет потребовала. Ну, мушкетов да пищалей у меня больше нет, но пистоль пришлось дать.

– Да иди ты… – присвистнул боярин Шереметев. – Ежели бабы с оружием будут ходить, так мы-то на что? Это чего ж нам тогда – за прялку садиться надоть? Или крестиком в светелке вышивать?

– Да кто его знает… – задумчиво ответил Романов, еще раз пересчитав вереницу всадников, проезжавших мимо. Насчитав, вместе с собой и с Шереметевым, две дюжины, хмыкнул: – Может, бабам тоже придется из пищалей палить.

– Думаешь, погонятся? – насторожился Федор Иванович.

– Да кто их знает… – пожал плечами Романов, трогая коня. – Я ить вообще не понял, чего это Струсь на меня солдат наслал? Вроде скандалить я с ним не скандалил. Ну, к Владиславу ехать отказался – так и что с того?

– Не иначе, пронюхал, что ты с Мезецким заодно, – предположил Шереметев. – Раньше-то князя только Сигизмунд к плахе приговорил, а теперь и Владислав. Боятся ляхи, как бы мы своего-то царя не выбрали.

– Похоже, – кивнул Иван Никитыч. – А еще похоже, что решили король с королевичем всех извести, кто против них идет. Договорились батька с сыном.

– Как это они договорятся, коли сын супротив отца идет? Нет, не должны бы… – покачал головой Шереметев, а потом, подумав немножко, вздохнул: – А может, договорились. Оно ведь как – свои собаки грызутся, а чужая – не мешай. Чего б им против нас-то не договориться…

Первую ночевку решили сделать, когда проехали верст двадцать. Солнце стояло высоко, и до сумерек оставалось часа два. Можно бы проехать еще, но Романов решил, что на сегодня хватит. И людям (среди которых бабы и дети), а особливо – коням надобно втянуться в дорогу. Завтра можно встать пораньше и проехать побольше – верст сорок, отдохнуть в Троице-Сергиевой лавре. Или, чтобы времени не терять, свернуть на ярославскую дорогу, проехать двадцать верст до вотчины боярина Шереметева и уже потом, с новыми силами, выехать на Костромской почтовый тракт, к Ипатьевскому монастырю.

Место было хорошо знакомо – речка Химка, где стояла богатая деревня Куркино – вотчина патриархов и постоялый двор. От деревни осталось несколько обгоревших срубов, а от постоялого двора – пепелище, поросшее высокой крапивой, пробивавшейся сквозь снег. Выбрав для стоянки амбар (без крыши, но хоть стены уцелели), Романов приказал заводить внутрь повозки, а коней привязать рядышком. После ужина, сотворив молитву, все улеглись спать. Иван Никитыч не поленился, обошел лагерь, проверил караульного, послал сменить верхового. По уму, стоило бы еще съездить и самому глянуть, но пожалел коня. За день боярин устал как собака, и потому хотелось одного – спать и спать…

Вернувшись в амбар, Иван Никитыч посмотрел на прижавшихся друг к другу домочадцев – жену, сына и дочерей. К горлу подкатил комок – случись с ним чего, они-то как? Как они без него-то будут жить?..

Иван Никитович снял с себя шубу, положил ее сверху, стараясь, чтобы хватило на всех, а сам, подкинув хвороста в огонь, свернулся клубком у костра, пытаясь сберечь тепло. Ночью ударил мороз, и, как ни сворачивался боярин, все равно замерз. Потому Иван Никитыч так и коротал ночь – сидел у костра, подбрасывая хворост, вставал, проверяя караульного, растолкал одного из холопов и отправил сменить дозорного на дороге – всю ночь был при деле. Зато поутру, когда надо было вставать, Романов едва не заснул и чуть не свалился носом в костер.

За ночь никто не напал и никто не замерз. Кашу варить было некогда, и, наскоро замесив во вчерашнем ведре муку с водой, испекли на углях лепешки. Неказистые, грубые, но – сытные.

– Что делать-то, Иван Никитыч? Девки с соплями… Никитка кашляет – не дай Бог, разболеются! – грустно сказала Анна.

– Ладно, – кивнул Иван Никитыч, который и сам был бы не прочь поспать как человек, а не как бродяга. – В Лавру поедем! Отсюда сорок верст, за день пешком дойти можно.

– В Лавру? – расцвела боярыня. – Уж не помню, когда я последний раз в Лавре-то была… То война, то осада…

Вокруг Троице-Сергиева монастыря уже давно не было дремучих лесов, через которые когда-то ходил преподобный Сергий. За два столетия почти все деревья были вырублены, а поля распаханы. Но в последние годы пашни и нивы было некому возделывать.

– Гляди, как поля-то заросли, – повел Шереметев нагайкой, указывая на убеленные снегом поля, поросшие ольховником и ивняком. Слегка развернувшись в седле, Федор Иванович вгляделся назад и выругался:

– Едрит твою в дышло…

– Ты чего? – всполошился Романов и, по примеру родича, обернулся назад.

Следом скакали верховые, растянувшиеся в цепочку. С полсотни – точно! Была бы кибитка полегче, оторвались бы. А теперь…

Иван Никитыч и Федор Иванович понимали друг дружку с полуслова. Пока Иван орал, торопя возки с бабами и детками, Федор уже останавливал вторую кибитку и телегу, перерезал постромки, отпуская коней. Боевые холопы, спрыгивая с седел, споро разворачивали телеги поперек дороги, втыкали в мороженую землю бердыши и проверяли пищали. Минут десять точно продержатся, а за это время бабы и детки будут в обители!

Иван Никитыч, встав рядом с Шереметевым, вскинул мушкет, прикинул на глаз расстояние – еще чуток, и можно палить…

– Как и вызнали-то, куда идем… – хмыкнул Федор Иванович.

– А чего тут вызнавать-то? Много ума не надо – сообразили, что Лавры не минуем…

– Иван, а деньги-то для Мезецкого где? – вспомнил вдруг Шереметев.

Романов чуть не завыл! Все деньги, что собрали, вместе с казной старого князя Мстиславского, были в телеге, под сеном! Вот угораздило же!.. Пришлось добежать до телеги, поворошить под сеном и, скакнув, как заяц, тащить тяжеленный мешок.

– Погоди – щас холопа пошлю, – решил Иван Никитыч, выбирая взглядом – кто пошустрее.

– Давай-ка, сам вези, – сказал Федор Иванович.

– Ты чего? – возмутился Романов.

– Быстрее, боярин! Эти деньги еще до Белого озера везти! Холопы повезут, али бабы с детьми? А убьют нас обоих – зазря, считай, все наши старания пропали. И, Мезецкому ты обещал девок его сохранить… Давай…

– Эх, Федор… – проскрипел зубами Романов, но, осознав правоту друга, кивнул: – Щас поскачу… дай хоть одного да спешу!

Боярин выстрелил, и передняя лошадь резко завалилась на бок, а всадник, вылетев из седла, угодил под ноги напиравших сзади коней. Загремели выстрелы холопов, и нападавшие смешались, отступая. Отойдя на безопасное расстояние, часть верховых спешились и, выстроившись в цепочку по обеим сторонам дороги, пошли в новую атаку…

– Иван, не тяни! – прикрикнул на друга Шереметев.

Романов торопливо перезарядил мушкет. Закончив, толкнул оружие к ногам Федора Ивановича и принялся выискивать глазами лошадь. Шереметев не стал просить, чтобы Иван позаботился о его жене и детях. Ясно, что позаботится. Пока ловил коня, привязывал к луке кошель с серебром, Романов замешкался. Уже в седле Иван Никитыч почувствовал, как в спину что-то ударило. Не так чтобы очень больно, но – чувствительно. Словно снежным комком залепили. Поморщившись, боярин Романов поскакал к обители. Он уже был у самых ворот, когда понял, что руки и ноги его не слушаются, а седло куда-то уходит. Валясь наземь, Иван Никитыч улыбнулся – не придется смотреть в глаза вдове и сиротам боярина Федора…

Глава седьмая

Беломорская твердыня

С той поры, как умер отец Антоний, прошел без малого год. Совсем не тот стал келарь Авраамий, что воинов в бой водил и с королями не боялся пререкаться. Погодная запись, названная «Повестью Смутного времени», писалась плохо. Мысли не хотели слагаться в строчки, а чернила сохли прямо на пере, которое летописец забывал донести до бумаги. А коли доносил, получались кляксы, не желающие облачаться в буквицы и слова. Старец пачкал бумагу, комкал листы и бросал их в угол, где накопилась изрядная куча. Но чаще всего Авраамий просто сидел перед аналоем, уставившись в одну точку и положив подбородок на сжатые кулаки…

Впору бы принять обет молчания или благословиться на Великую Схиму, но для этого надо идти к игумену, а сил едва хватало, чтобы выйти к обедне. В последние дни Авраамий перестал ходить в трапезную, а хлеб и сушеную рыбу, что приносил келейник, оставлял нетронутыми…

Вот так и в нынешнее утро. Сидел, уставившись в одну точку, когда услышал:

– Будь здрав, брат Авраамий. Чего в темноте-то сидишь?

Келарь прищурил глаза, углядел нового игумена – отца Иринарха. С его появлением тесная келия стала еще меньше.

– А чего свечи-то зря жечь? – равнодушно отозвался Авраамий. Спохватившись, встал, поклонился владыке и, с трудом разогнувшись (поморщился, услышав скрип в пояснице), подошел к настоятелю, склонив голову: – Благослови, отче!

Отец Иринарх, еще без должной сноровки, вздел десницу в пасторском благословлении, а потом поприветствовал, как равного – щека к щеке.

Всмотревшись в лицо Палицына, отец Иринарх покачал головой:

– Да, брат… Краше в домовину кладут. Слышал, в трапезную не ходишь, в келии пищу не принимаешь. Никак, к Великой Схиме готовишься?

– Благословишь, отче? – с надеждой спросил Палицын.

– На Великую Схиму? – переспросил игумен, присев на жесткое ложе и выставив вперед посох. Подумав, сказал: – Благословить-то благословлю… Только всему свое время. Как же ты схиму принимать собираешься, ежели послушания не исполнишь? Отец Антоний, царствие ему небесное, когда смерть узрел, сказал, что старец Авраамий урок получил – летопись новую написать, где все должно быть рассказано, как оно было.

– Другие напишут, – глухо отозвался келарь. – Может, лучше меня…

– Напишут, – не стал спорить настоятель. – Лучше, хуже – один Господь ведает. Только не так они напишут, как ты, а по-другому. Знаешь, брат, – улыбнулся настоятель, – отец Антоний, посылал меня разные свары разрешать, что слуги монастырские да крестьяне вели меж собой. Спрашиваю – как все было? Один речет так, другой – эдак. Вроде об одном говорят – да по-разному! Пока до истины дойдешь – сто потов сойдет! Так и потомки наши. Чтобы правду найти, нужно не одну летопись прочесть, а много!

– Прости, отче, – застыдился Авраамий, поняв правоту настоятеля.

– Ладно, Бог простит, – махнул рукой игумен, а потом добавил. – Я ведь не за этим шел. Ты, брат, совсем плох? На солнышко-то выйти сможешь?

– Смогу, – озадаченно ответил Палицын, не понимая, к чему бы такой вопрос, но послушно вышел из кельи вслед за главой обители.

Когда выходили, келарь пошатнулся, но отец игумен подхватил его под локоть.

– Ишь, отвык брат, от свежего-то воздуха. Да и отощал, прости Господи, будто пес бродячий! Чревоугодничать – грех, но и о плоти беспокоиться нужно. Может, кликнуть кого, чтобы тебя на руках отнесли?

Ну уж нет! В старце сразу же взыграла гордыня, и, позабыв о возрасте, телесной слабости и душевном недуге, он едва не припустился вскачь.

Идти пришлось недолго – до трапезной. Игумен остановился, пропуская гостя.

– Не знаю, осталось ли чего – братия-то уже откушала… Может, уважат игумена, корочку хлебную вынесут, – пошутил отец Иринарх, открывая дверь.

Послушники, коим нынче выпал урок подносить еду и мыть посуду, со всех ног кинулись под благословление настоятеля и, получив оное, подходили под руку к Авраамию. Келарь, поначалу растерявшийся, вспомнил, что он, старец Троице-Сергиевой лавры, имеет сан иеромонаха и, стало быть, вправе благословлять.

– Пост нынче, Великий, но для больных можно уступку сделать, – сказал настоятель, а когда перед ним вырос послушник, кивнул: – Принеси брату Авраамию, что для болящих сготовлено.

Через мгновение были поставлены глиняные миски с просяной кашей: для настоятеля – из цельных зерен, с каплей льняного масла, а для Палицына – из мелко намолотых, с кусочками рыбы.

Благословив трапезу и, отдельно, краюху хлеба, отец игумен принялся есть – не жадно, но обстоятельно, как вкушают люди, успевшие поработать.

Авраамий поначалу ел неохотно, через силу. Но каша была вкусной, а рыба – такой нежной, что и жевать было не надо. Когда миски опустели, послушник принес две большие кружки. Ту, что с квасом, – для игумена, а для болящего – медовый узвар с яблоками и травами.

Откушав и возблагодарив Господа, игумен с удовлетворением посмотрел на Палицына:

– Вроде стал получше. Пойдем-ка, брат Авраамий, будем о делах говорить.

К удивлению келаря, настоятель повел его к Благовещенской церкви, над Святыми воротами. Выйдя на смотровую площадку, с которой был хорошо виден не только остров, но и залив, недавно вскрывшийся от льда, отец Иринарх озабоченно спросил:

– Ты, брат Авраамий, воевать-то еще не разучился?

– Так даже и не знаю… – недоуменно пожал Палицын плечами. – Стар, вроде бы…

– Ну, с шестопером али с пищалью тебе быть не надобно. Крепость Соловецкую сумеешь отстоять, как Лавру отстаивал? Обитель наша у свеев – кость в горле. Скоро пожалуют.

– Ну, это еще не скоро, – с сомнением посмотрел Авраамий на огромные льдины, плывущие по заливу. – Раньше июня и ждать не стоит.

– Раньше придут! – уверенно сказал настоятель. – Они, как Кольские да Сумские волости захватили, на зиму остались. Рыбаки вчера меж льдин проскочили, говорят – пять кораблей стоят, к отправке готовы. От Колы до Соловков – полдня. Потому – нужен мне осадный начальник. Вначале хотел кого-нибудь из воевод поставить, но нету у них твоего опыта. Да и имя у тебя такое, что все за тобой пойдут.

– Если так, кочевряжиться не стану, – сказал Авраамий, оглядывая монастырь уже другим взглядом.

То, что он увидел, понравилось воину-монаху. Крепость с пятью круглыми башнями по углам и еще одной, четвероуголой, – посередине стены. Стены – широкие, не меньше трех саженей. Есть где стоять и куда камни с бревнами складывать. А в высоту не ниже, чем Троице-Сергиева лавра. Настоятель, проводив взглядом взор Авраамия, улыбнулся:

– Муки, крупы – года на два хватит, если не беречь. А беречь – так на все четыре. Опять-таки, рыбу ловить можно. Соли столько, что десять лет ешь – еще на сто останется. Я уже огородникам велел, чтобы лук да чеснок нынче внутри стен садили. Ну, а сколько людей, пушек, мушкетов да припаса огненного – тут ты сам смотри да считай. Братии и бельцам накажу, чтобы слушались тебя, как меня. Что нужно – бери. В общем, брат Авраамий – сам знаешь, чего тебе делать. Ну, пойдем вниз, пока на ветру-то тебя не просквозило…

Начальствовать Авраамий начал с обхода стен, пытаясь найти изъяны. Насчитал, что прошел не меньше пятисот саженей, но никаких изъянов не встретил! Не поленившись, обошел вокруг еще раз, тыкая землю посохом. Почти везде, проткнув одну-две пяди земли, железный наконечник упирался в камень. От души отлегло – коли в осаду садиться, то сапу не прокопают и мину не подведут.

Дело нашлось для всех. Стрельцы и крестьяне таскали на стены бревна и камни, готовили котлы для смолы. Кузнецы ковали топоры и рогатины, которыми сподручно отталкивать лестницы. В кладовых и в погребах разбирали припасы. Отец игумен приказал проверить все бочки с остатками прошлогодних запасов, каждый мешок с мукой и каждую корчагу с солониной. По совету Авраамия, которого в последнее время звали не иначе, как «брат воевода», отец Иринарх приказал братии вымести келии и помыть стены и полы со щелоком, выскрести выгребные ямы и нужники, а то, что нельзя отскрести, – засыпать известью. А некое дело – тайное! – Авраамий обговорил с поморским старостой Автономом, не поставив о том в известность ни стрельцов, ни самого игумена. Не обо всем воевода духовному лицу сказать может!

В утро Светлой седмицы, когда хор выводил «Христос воскресе из мертвых…», в Спасо-Преображенский собор ворвался мужик в коротком кожаном кафтане и войлочной шапке с назатыльником. Торопливо сдернув шапку и наспех перекрестившись, рыбак углядел Палицына, смиренно стоящего по правую руку от клироса.

– Воевода, свеи пришли! – прошептал помор.

От шепота иеродиакон выронил кадило, миряне запереглядывались, а хор сбился. Авраамий, ухватив мужика за рукав, торопливо вытянул его из храма, сердито прошипев в ухо:

– Чего орешь, дурень?

– Так ведь, свеи пришли, – озадаченно повторил помор.

– Молодец, углядел. А чего орать-то в храме? Молебен идет, чего людей гоношить? Тишком бы подошел… Ну, сказывай толком – сколько кораблей?

– Мы с ночи за сельдью ходили. А тут – корабли свейские, штук семь, а с ними лодки мелкие, много. Староста наш крикнул, чтобы я на Соловки шел. Он из самопала пальнул, чтоб ворогов отвлечь…

В обитель, со всех семи ворот, тонкой струйкой вливались крестьяне, бросавшие жилье. Коров и овец угоняли в лес. Бабы плакали, мужики зверели, не стесняясь материться в стенах. Когда поток иссяк, из ворот вышли «осадные люди» (особый отряд из монастырских слуг) и принялись ставить срубы.

Авраамий, игумен и стрелецкий голова Мансуров стояли на смотровой площадке и наблюдали.

– С севом-то не успели, – вздохнул игумен. – Коли неделю-другую промедлим, без зерна останемся…

– Совсем? – удивился Авраамий, памятуя о монастырских запасах.

– Ну, совсем – не совсем, прокормимся, да и семена останутся. Хотя не велик урожай-то, на островах. Рожь да репа…

Стрелецкий голова Мансуров кашлянул, привлекая внимание старцев:

– Отцы воеводы, свеи шлюпку спустили, под белым флагом…

– Никак, посольство? – встрепенулся Палицын, не успев удивиться диковинному обращению.

– Ну, как же без него? – усмехнулся настоятель. – Думают – вдруг-де новый игумен под руку к королю пойдет? Ну, как дети… – Покачав головой, настоятель кивнул: – Ну, брат воевода, пошли, свеев послушаем.

– Э, нет, отец настоятель! Не отпущу я вас, вдвоем-то! – возмутился стрелецкий голова. – Мало ли, что свеи удумают, – вас захватят да потребуют ворота открыть. А мы-то че делать будем? Как хотите, но два десятка стрельцов дам. И Ондрюшку Леонтьева пошлю. Он, хоть и болтун, но парень надежный.

Выйдя на волю, старцы дождались, пока из ворот не выберутся ратные.

– Тут будем ждать или на берег пройдем? – поинтересовался Авраамий.

– Не гости они званные, чтобы навстречу идти, – отозвался игумен. – Им нужно – пускай сами и идут! А чего там горит-то? – приложив ладонь к глазам, всмотрелся настоятель.

– Починки горят, – сообщил Авраамий. – Я мужикам велел – как уходить будут, дома и дворы пожечь. Ну, на всякий случай, стрельцов отправил, чтобы присмотрели…

– А почто дворы-то палить? – хмуро поинтересовался игумен.

– Чтобы свеям не досталось, – пояснил келарь. – Зерно да скот вывезли, а что не смогли – велено в ямы попрятать. Оставят хоромы, свеи все тайники отыщут. А под пеплом, да под бревнами горелыми – не сыскать. Да и сами бревна очень при осаде годны. Срубы разберут, напротив обители сложат, вместо Гуляй-города. А так – шиш с маслом!

– Эх, брат Авраамий, слушаю я тебя – боязно, – задумчиво проговорил настоятель. – И прав ты вроде, а все равно – мороз по коже…

– Так и у меня, отче, – мороз, – признался Палицын. – Еще хорошо, что народу там немного, уйти успели.

– А коли бы не ушли? – посмотрел игумен в глаза Авраамия.

– Пожег бы, – ответил келарь, не отводя взгляда. – Иной раз, чтобы большому войску спастись, нужно малым пожертвовать. Война…

– Война… – глухо выдохнул настоятель, но более ничего не сказал.

У причала, уткнувшись в бревна, стояли две шлюпки. Над одной развевался белый флаг, а над другой реял королевский штандарт – синий с желтым крестом, украшенный черным двуглавым орлом.

– Быстро они орла нашего себе прицепили… – покачал головой настоятель.

– Ниче, отцепим, – пообещал пятидесятник Леонтьев – молодой, но уже с легкой сединой на висках.

Рослый швед, украшенный золотым нагрудником с королевскими львами и офицерским шарфом, начальственно рыкнул, и к обители двинулись парламентеры.

Впереди шел матрос с белым флагом. За ним – барабанщик, следом – усатый верзила с королевским штандартом. Замыкали шествие пять солдат в стальных панцирях и касках, с мушкетами на плечах. Последним горделиво выступал человек русского обличья – в долгополом кафтане и с бородой. Толмач (а кто это еще мог быть?) пытался попасть в такт, но получалось у него нелепо.

– Красиво идут, черти! – завистливо сказал Леонтьев и, спохватившись, добавил: – Прости, отец игумен, случайно вырвалось…

Отец Иринарх, неодобрительно посмотрев на сквернослова, промолчал, а пятидесятник облегченно выдохнул – коли игумен сразу не взгрел, больше к этому возвращаться не будет.

– Ондрюшка, ты на мушкеты глянь. Нравятся? – поинтересовался Авраамий.

– Ндравятся, – вздохнул стрелец. – Их, поди, на посошки ставить не надо.

– Во-во, – кивнул брат воевода. – Видывал я такие у немецких наемников. С руки можно бить, а доспех прошибет насквозь. И стреляют не на пятьдесят шагов, как наши пищали, а на все сто. Надо стрельцов упредить, чтобы знали.

– Упрежу, – пообещал Леонтьев и мечтательно добавил: – Раздобыть бы штук пяток, да рассмотреть хорошенько. Может, у нас такие делать научатся? Как, отец настоятель, сумеют кузнецы мушкеты делать?

– Эх ты, балабол, – беззлобно осадил его Авраамий. – Ты их заполучи вначале.

– Отец воевода, ты только прикажи! – оживился стрелец, переглядываясь со своими людьми.

– Нельзя. Под белым флагом идут, – вздохнул Палицын. – Да и не сделают наши кузнецы таких ружей. Тут сталь нужна добрая, а не железо.

Когда расстояние сократилось до пяти шагов, барабан смолк и вперед вышел старший офицер. Презрительно посмотрел на московитов, расправил усы и, вытащив из-под кирасы свиток, принялся монотонно читать – словно лаять! Закончив, торжественно свернул грамоту и уставился на монахов. Те лишь пожимали плечами. Кое-что было понятно – «Соловки», «рекс», «деус», а остальное…

– Прежний-то король по-нашему писал. Никак, у нынешнего толмачей путевых нет. Бедняга, – пожалел отец Иринарх короля Швеции.

Офицер напыжился еще больше и щелкнул пальцами. Тотчас из задних рядов прибежал мужик в русском кафтане. Закатив глаза, толмач начал витийствовать:

– Его Величество, король Шведский, герцог Гольдштейнский, царь и государь великий Новгородский и Всея Руси, князь Ингерманландский, повелевает архимандриту Соловецкому сдать ключи от ворот, пороховые погреба и пушки губернатору Соловецкого лена Энкварту и беспрепятственно пропустить в монастырь шведских солдат. Оные воины разместятся в кордегардии, дабы оказать помощь инокам и местному населению. Стрельцам, размещенным в обители, следует принести присягу на верность Его Величеству и продолжать службу.

– Ну, что ни слово – ругательство! Нет бы сказать попросту – казарма, а то – кордегардия… – вздохнул настоятель. – Ингер… Инмерманландия… Так бы и говорил – Ижора. Лён соловецкий…

Он где лён-то у нас видел? Не сеем мы льна.

– Не лён, а лен, – пояснил толмач, не заметив издевки. – У свеев так уезды называют. В Ингремандландии… тьфу, Индгерман… Ингерманландии пять ленов – Ямский, Копорский, Нотебургский, Ивангородский и Соловецкий. Соловецкий – оберлен, потому в нем комендантом целый полковник будет!

– Вона… – протянул игумен. – Целый полковник? Стало быть, полк тут размещать хотят? Они, чай, схизматики – лютеране. Что же им в православной обители делать? Палатки пусть на берегу ставят, водой там, чем-нить еще запасаются – и до свидания!

Толмач, хоть и с запинкой, перевел слова настоятеля офицеру. Тот, усмехнувшись еще презрительнее, ответил что-то на свейском, а потом добавил по-русски:

– Ми есть бутем фас зашшышат оут поляк унд ингленд.

– Ну, спасибо, – насмешливо произнес настоятель. – Перетолмачь, что как-нибудь сами управимся. А схизматики в святой обители не нужны!

Выслушав перевод, Энкварт покраснел лицом и процедил несколько слов.

– Герр полковник говорит, что если вы не впустите гарнизон, то ваши действия будут считаться изменой. Герр полковник имеет право вершить над вами суд, как над изменниками, – сообщил толмач, слащаво улыбаясь.

– С каких это пор свейский король нам законным государем стал? – поинтересовался отец Иринарх. – Расскажи-ка…

– Короля Густава собор всей русской земли царем избрал! – улыбаясь во всю пасть, сказал толмач. – А вы тут сидите, как медведи в берлоге, ничего не знаете.

– Странно… – пожал плечами игумен. – Царя выбрали, а нас о том не известили. Ни грамоты не прислали, ни присяги…

Толмач озабоченно перевел фразу полковнику. Тот выслушал, закивал, а потом важно сообщил:

– Я упалнамоччен принять от фас присягу на ферность каролю Шведерен и русскаму цару Густафу!

Отец Иринарх с сожалением посмотрел на свеев:

– Я ведь нового ничего не скажу. О том еще отец Антоний писал – короля свейского мы русским царем не признаем, свеев в обитель не пустим.

Игумен развернулся и пошел прочь. Энкварт, проводив взглядом спину настоятеля, гаркнул на солдат. Под звуки барабана отряд ушел обратно, к шлюпкам.

Отставший толмач жалостливо посмотрел на земляков.

– Эх, зря вы так, – с убеждением в правоте сказал переводчик. – У короля-то порядок! Пошли бы под королевскую-то руку, глядишь – жили бы себе, поживали… Свеи – это вам не ляхи с литвинами. Обитель возьмут да вас на стенах и перевешают.

Свеи, резко повернувшись, вернулись к причалу. Полковник, взяв у солдата белый флаг, бросил его на землю и, наступив на символ мира сапогом, погрозил кулаком монастырю, выкрикнул что-то непонятное, но, судя по всему, обидное для русских.

Авраамий вроде бы отвернулся, но искоса посматривал на стрельцов. Увидев, что Леонтьев схватил пищаль, подскочил к мужику и, нажав на плечо, прижал к земле:

– Дурак, тут шагов семьдесят будет. Их не зацепишь, а они нас достанут.

– Отпусти, отец воевода, больно… – зашипел пятидесятник. Потирая плечо, Ондрюшка восхищенно посмотрел на монаха: – Ну, отец воевода, силен ты! Не хотел бы я с тобой в рукопашную встрять…

– Ну, сыне, какие твои годы… Тебе тридцать-то есть?

– В прошлом году двадцать пять исполнилось, – смущенно ответил Ондрюшка.

– Ишь ты, – покачал головой инок. – Двадцать пять, а уже пятидесятник и виски седые… Глядишь, к тридцати-то годам стрелецким головой, а то и тысячником станешь…

Авраамий не стал говорить, что он сам в восемнадцать лет получил от государя чин стольника не за красивые глазки, а за взятие рыцарского замка в Ливонской войне…

Корабельные пушки палили, разворачивались и, повернув на другой борт, палили опять.

Соловецкие пушкари, томившиеся бездельем, давно порывались открыть ответный огонь, но брат воевода строго-настрого запретил переводить зря огненное зелье. Собрав ратных начальников, Палицын говорил:

– Порох да ядра расстреляем, а попасть не попадем. Добро, коли одно долетит. Только ворон насмешим. Десятникам накажите – по свеям из пушек не палить, порох беречь. Кто приказа не исполнит… – задумался Палицын, – того в батоги бить. Для первого раза – десять…

Свеи обстреливали стены еще дня два. Чугунные ядра, что проламывают борта галеонов, пронзают насквозь каракки и каравеллы, с единого выстрела топят баркасы, не долетали до обители, а достигшие отлетали от стен, ровно горох… Один из кораблей, увлекшись, попытался подойти ближе, сел на мель, и его пришлось опутывать канатами и стягивать на глубокое место. Стрельцы, крестьяне и мнихи, стоящие на стенах, только посмеивались.

Наконец свеи угомонились. Уставшие за день пушкари и притомившиеся пушки спали, не мешая спать осажденным. Впервые за несколько дней иноки смогли спокойно провести Всенощное бдение и даже Крестный ход. Братии, во главе с настоятелем, пришлось протискиваться в живом коридоре. Из-за шума и многолюдства не сразу расслышали крики караульных.

…Штурм начался с двух сторон. Из леса выдвигались колонны, несшие над головами огромные штурмовые лестницы. Когда супостаты приблизились, заговорили монастырские пушки, прореживая ряды наступавших. Но свеи были упрямы – на место убитых и раненых вставали другие; лестницы, выпавшие из мертвых рук, подхватывали руки живых…

Авраамий, переходя по стене от одного участка к другому, матерился и уговаривал мужиков не высовываться и стоять не прямо на виду, а боком, чтобы мушкетерам было труднее целиться.

– Мать твою, куда лезешь! – орал брат воевода, оттаскивая от бойницы очередного дурака, позабыв, что сквернословить – грех, а духовной особе – грех вдвойне.

Но как ни старался келарь, то тут, то там раздавались стоны и предсмертные всхлипывания. Хоть ты кол на голове теши, но пока рядом не убьют товарища, да не искалечат двух-трех, уму-разуму не научишься. Скверный опыт, но когда учишься выживать, то по-другому никак… Когда защищали лавру, самые большие потери были в первые дни, пока не научились воевать.

Авраамий в который раз удивился прозорливости покойного строителя брата Трифона, что обустроил башни не вровень со стенами, а выдвинул их вперед. Ядра, пущенные из пушек Никольской и Корожской башен, сметали вдоль стены свеев, ломали штурмовые лестницы, а северо-запад надежно перекрывал огонь из Успенской твердыни. Затинные пищали выбивали нагловатых мушкетеров, надеявшихся безнаказанно убивать защитников.

Штурм выдохся. Со стороны причала раздался рев трубы, скомандовавшей отход. Свеи уходили достойно, но убитых и раненых оставили на месте, поэтому Авраамий велел ждать.

Не прошло и часа, как свеи начали новый штурм. На сей раз атака пришлась лишь с одной – северной стороны. Видимо, решили взять числом. Супостатов было столько, что пушкари Никольской и Корожской башен не успевали перезаряжать орудия, чтобы расчищать стены от лестниц. Но до рукопашной схватки не дошло – «обошлись» камнями и бревнами. А когда полился горячий вар, свеи отступили. Опять около стены лежали убитые и стонали раненые, которых никто не спешил убирать…

– Чего это они? – удивленно спросил Мансуров у Палицына, кивая на брошенные тела.

– Да кто их знает… – недоумевал и Авраамий. – Может, думают, что мы их убирать будем? А может – опять на штурм собираются.

От нечего делать стрельцы принялись считать лежавших супостатов. Кто-то насчитал сто, а кто – целых четыреста. Прикинув собственные потери, инок-воевода расстроился. Получалось, что если в первый штурм потеряли тридцать (десять убитых и двадцать раненых), да во второй – десять да тридцать, то всего – семь десятков. По мысли келаря – много! Коли ты в крепости сидишь, надо брать за каждого убитого и раненого не меньше десятка ворогов. А тут – один на пятерых.

Третий штурм случился под вечер. Теперь наступали со всех сторон. Даже от Святого озера, где и места-то не было. Казалось, сама земля и трава вокруг обители почернели от доспехов, а потом окрасились кровью. Пушкари палили в упор, а свеи все лезли и лезли. Кое-кому удалось даже дойти до самого верха. Но, слава Богу, не оплошали – отбились. Теперь супостаты отступали, не дожидаясь сигнала.

Ночью прибыли парламентеры. Молодой офицер с перевязанной головой, пряча глаза, попросил перемирия, чтобы собрать убитых и раненых.

Тела уносили долго. С ранеными еще ладно – клали людей на носилки и тащили, а с мертвыми мешкали. Обычно после боя старались все сделать побыстрее, чтобы самим отдохнуть, а тут… Келарь уже подумал, что свеи потихоньку мародерствуют. Не надеясь на собственное зрение, спросил у настоятеля:

– Отец Иринарх, чего они там возятся-то? Трупы обирают?

– Не видно, – покачал тот куколем. – Вроде в карманах не шарят. Но возятся, ровно бабы беременные…

– Чего-то тут не то! – решил Авраамий и пошел вниз. Забирая попавшихся на глаза стрельцов, почти бегом помчался к Никольским воротам. Почему туда, брат воевода объяснить бы не смог. Чутье, что ли, подсказало? Но – вовремя! В узком и длинном проеме между стеной и срубом двое стрельцов изо всех сил отмахивались бердышами от клинков свеев. Вот один упал, второй оступился… Но подоспевшие ратники во главе с келарем оттеснили супостата от ворот и закрыли тяжелые створки.

Разбираясь, что произошло, Палицын выяснил, что послушники с поварни решили, что раз наступило перемирие, то можно открыть врата и сходить на озеро. Уж чего там они собрались делать – непонятно, но свеи только этого и ждали. И не окажись перед вратами сруба, свеи бы ворвались в обитель…

Утром в заливе бросили якоря еще два галеона, загруженные едва ли не по ватерлинию. До самого вечера к берегу и обратно сновали шлюпки, перевозя мортиры, ядра и мешки с порохом. Всю ночь и весь день матросы устанавливали осадные орудия, окружая их турами – высокими корзинами без дна, забитыми щебнем. Когда со стороны залива выросло десять батарей, мортиры начали басовитую перекличку…

Королевские артиллеристы поражали деловитостью и скоростью. Вроде только-только прозвучал выстрел, а прислуга уже банит ствол, поливает водой (ну, где тут уксуса-то напасешься?), засыпает порох и вкатывает ядро, завернутое в холстину. Главный бомбардир тыкает запальником и, не дожидаясь, пока вспыхнет порох, падает в окопчик. Выстрел – и… очередное ядро, долетая до стены, раскалывается на куски…

Свеи были хорошими артиллеристами, но даже они не смогли спорить с валунами, из которых сложены стены обители – толку от обстрела не было никакого, но грохот мешал братии творить молитвы, а бабы жаловались, что овцы блеют, а коровы перестают доиться. Испортив десятка три ядер, свеи принялись сосредоточенно выцеливать сруб у Святых ворот. Сосновые бревна подались не сразу. Когда же пробили первую брешь, среди артиллеристов раздался победный вой, сменившийся воплями разочарования – из дыры посыпался камень… Но, поорав, артиллеристы снова принялись за дело. Пожалуй, если так пойдет, ядра пробьют-таки щебень и выломают ворота.

Воеводы просились на вылазку, но Авраамий медлил и разрешения не давал. Приказал лишь, чтобы Мансуров держал около ворот отряд, готовый хоть к бою внутри стен, хоть к вылазке.

Ночью, когда все, кроме часовых на стенах да вахтенных на кораблях, спали, со стороны моря донеслись выстрелы, крики и шум. Один за другим вспыхивали сполохи, словно северное сияние. От взрывов вдоль моря поднялись волны, а ветер едва не сваливал с ног караульных…

Настоятель и Авраамий, с усилием держась за перила, считали языки пламени, которыми расцвело море…

– Поморы это… – Посмотрев в недоуменные глаза игумена, Авраамий пояснил: – Мы, с Автомоном, царствие ему небесное, решили – коли туго придется, брандеры делать. Ну, брандеры – это…

– Да знаю я, что за брандеры такие, – отмахнулся отец игумен и перекрестился: – Господи, они ж на верную смерть пошли… Мне почему не сказал?

– Если бы сказал, так ты бы и не отпустил. Верно?

– Верно, – согласился настоятель. – Потому не отпустил бы, что на самоубийство похоже. А самоубийство, брат Авраамий, сам знаешь – грех великий.

– Может, и грех, – кивнул Палицын. – Только, отец игумен, если и есть грех – мой он. Я поморов на смерть отправил. А теперь вот, Петьку Мансурова на вылазку отправлю.

Всю ночь около залива шел бой. Свеи-артиллеристы и те, кому удалось выплыть со взорванных кораблей, дрались отчаянно. Терять им было нечего. Авраамию еще дважды пришлось посылать отряды. Но к утру все было кончено. Берег около батарей был завален трупами, а на волнах остались лишь обугленные и еще чадящие остовы галеонов. Оставшиеся в живых свеи сдавались в плен…

На монастырском кладбище прибавилось могил. Стрельцов, поморов и монахов хоронили по пять тел в одной яме. Выкопать на каждого пришлось бы пятьсот с лишних могил, что было никому не под силу. Отдельно положили лишь Петра Мансурова – по левую руку от могилы князя Пожарского. Правую сторону, где еще осталось место, Авраамий оставил для себя.

Глава восьмая

Дела и дороги

В верхней горнице, куда допускались лишь избранные, сидели трое – сам хозяин, городовой воевода Котов, ратный начальник Костромитинов и гость, князь Мезецкий. Четвертый – здоровенный черный кот с белой грудкой дремал на столе, покрытом рыхлым гишпанским бархатом (по нынешним временам – ценность несусветная!). Александр Яковлевич, за последнее время зело огрузневший, устало потер левую половину груди, поморщился и сказал, пряча глаза:

– Ты, князь Даниил, хошь обижайся на меня, хошь – нет, но не разрешу я тебе в своем городе Земский собор проводить. Если про то слух пойдет – Рыбной слободе и дня не выстоять. Стены деревянные только от разбойников спасут. А коли войско ляшское? Ни тебя, ни войско твое не гоню. Сидите. Кормовые дам.

– Благодарствую, – хмыкнул князь. – Только, воевода, ты мне скажи… Не в Рыбнинске твоем, а все равно – Бог даст, созову я Земский собор. Сам не смогу – кто-нибудь другой… – поправился князь. – Выберут государя, сядет он на престол, возьмет в руки скипетр, державу, а потом призовет тебя да спросит – почему ты, сукин сын, Алексашка Котов, избранию моему помешать хотел? Где же ты был, когда меня на престол возводили?

– А я, окольничий, так отвечу… – с достоинством произнес воевода, – была-де дадена государем покойным, Борисом Федоровичем, мне в ведение Рыбная слобода, которую я городом сделал. И город сей теперь – один из самых богатых на Руси! Можешь на плаху меня отправить, а можешь наградить! Как-никак, целый город припас. А тебе, князь, вот что скажу – будет на Руси царь, буду ему служить верой и правдой. Ну, а пока нет государя, буду свой город стеречь и оберегать. Вот тебе и весь мой сказ!

– Хитер ты, воевода, ох, хитер! Думаешь, в сторонке сможешь отсидеться?

– Ну, пока-то сижу, – пожал плечами Котов. – А что дальше – только Господь ведает…

– Это точно, – грустно улыбнулся Мезецкий. – Господь, Он все ведает… А ты-то ведаешь, что из-за таких, как ты, Русь скоро на части растащат? Да что говорить – уже тащат!

– Э, Даниила Иванович… – протянул Александр Яковлевич. – Я-то не князь, не Рюрикович. Мне супротив тебя – все равно, что кобелю супротив медведя. Только я в Думе не сидел и польского королевича на престол не звал…

– Не должен бы я перед тобой отчитываться… Ну да ладно… И я, и Дума боярская, и сам патриарх – все думали, что так лучше будет… Задним-то умом все хороши. Ну, да что с тобой говорить, коли ты, окромя своего городишки, ни хрена не видишь.

– Да все я вижу! – не выдержав, стукнул кулаком воевода. Потревоженный кот, приподняв голову, открыл один глаз и недовольно мявкнул. Александр Яковлевич стушевался и успокаивающе погладил любимца: – Ну, не сердись…

– Кот-кот, а умный, все понимает, – усмехнулся помалкивающий до сих пор Костромитинов.

– А Котов, он что, дурак? – огрызнулся воевода. – Не понимает, что царь нужен?

– Ну, коли понимаешь, так чего же помочь не хочешь? – поинтересовался Леонтий.

– Да хочу я, хочу! – буркнул воевода, опять потерев грудь. – Только ты же сам знаешь, что с городом будет, коли в Рыбнинске Земский собор заседать станет!

– Знаю, – вздохнул Костромитинов, подперев кулаком окладистую бороду. – На торгу поговаривают, что Рыбнинск скоро в осаду сядет. Меня уже спрашивали – а не пора ли съезжать? Земский собор прозаседает не день и не два. Добро, если за пару месяцев справятся. Против войска Рыбнинску не устоять.

– Ну что же, господин воевода, Бог тебе судья… – приподнялся князь. – Спасибо за хлеб-соль…

– Подожди, князь Данила Иванович, – поднял бороду Костромитинов. – Тебе люди верные нужны?

– Да мне любые нужны. А верные – вот так, – чиркнул себя ребром ладони по горлу князь.

– Меня возьмешь?

– Возьму. Будешь у меня вторым воеводой.

– С чего такая честь, князь? – удивился Костромитинов.

– Моя бы воля – так я бы тебе сразу целый полк дал. Ну, Бог даст – будет и полк, будет и войско. Я же не зря всю зиму и весну по городам ездил. Теперь вот место нужно выбрать для сбора. Тогда, Леонтий Силыч, полк и получишь!

– Эвон, – еще больше удивился Костромитинов. – Да ты, Даниил Иванович, меня и по отчеству знаешь?

– Обижаешь… – улыбнулся князь. – Я ж помню, когда Рубца-Мосальского к реке прижимали, ты его знаменщика срубил и хоругвь отобрал. Помнится, Василь Иваныч тебе в награду золотую копейку пожаловал.

– Ну, наградил и наградил, – заскромничал Костромитинов. Но чувствовалось, что напоминание о царской награде и обращение по имени-отчеству приятны старику.

– Да кто же тебя отпустит-то? – вмешался воевода. – Ты, Леонтий, меня вначале спроситься должен, отпущу я тебя или нет. А я тебя не отпущу!

– А кто меня удержать сможет? Я не холоп кабальный, а столбовой дворянин, – усмехнулся Леонтий Силыч.

– Как же так, Левонтий? А город? – в растерянности пробормотал Котов.

– А что город? – пожал плечами Костромитинов. – Как со мной стоит, так и без меня устоит. Земского собора не будет, так чего опасаться? Татей да конокрадов? Так с ними и без меня управятся. У тебя Никита Еропкин есть. Вот он вместо меня и будет.

Котов покачал головой и подошел к двери. Приоткрыв створку, громко крикнул:

– Есть там кто? Вина несите, заедок всяких! Живенько шевелитесь! Вернувшись, воевода сел, хмуро обвел глазами гостей и, ухватив кота, положил его на колени. Поглаживая шелковистую шерстку, Александр Яковлевич посмотрел на Костромитинова и спросил:

– Тебе худо тут? Я тебя хоть раз обижал, а? Вон, дом новый отстроили – хоромы! Сын в стрелецких сотниках ходит.

– Было бы худо, так не служил бы… Только пойми, Александр Яковлевич, мы, Костромитиновы, государю привыкли служить. Столбец мой с грамотами видел? Ну, жив буду, покажу. Первая грамотка еще Дмитрием Ивановичем Донским дадена. Пращур мой, Игнатий, вместе с княжеским наместником на Кострому был послан, там и имение получил, оттуда и фамилия родовая – Костромитиновы. Нам государи землю дают, а мы им служим. Вон, князь знает – Костромитиновы со своих поместий по два десятка боевых холопов выводили, да даточных людей до ста душ! А где теперь поместья-то мои? Нету! Будут теперь внуки-правнуки в стрельцах ходить? Деды-прадеды в гробу перевернутся…

– Эх, не было печали… – вздохнул Котов. Прислушавшись, положил кота обратно на стол, подскочил к двери и рявкнул: – Ну, мать вашу! Долго телиться будете?

В палату торопливо вбежала хозяйка, за ней – две холопки с подносами. Мешая друг другу, бабы суетливо расставляли кувшины, миски с заедками, посуду, поправляли что-то. Супруга, испуганно покосившись на хозяина, робко спросила:

– Батюшка, может, чего еще надоть?

Котов рыкнул. Почувствовав, что наступил тот редкий час, когда хозяину лучше не попадаться на глаза, бабы спешно выскочили. Холопка попыталась сгрести в охапку кота, но Тишка, не просыпаясь, вывернулся и отмахнулся лапой. Кажется, кот не боялся плохого настроения воеводы… Проводив баб взглядом, Тишка приподнял голову, дернул ухом и потянулся когтем к пирогам, но лапа была коротковата, а вставать лень. Поведя усами в сторону Костромитинова, требовательно мяукнул. Леонтий виновато улыбнулся и, отломив кусок рыбника, протянул коту. Снисходительно, словно оказывая великую милость, кот хмыкнул, выцарапал из теста рыбу, неспешно принялся за кушанье. Доев, стряхнул крошки с усатой морды, подумал и мявкнул на Мезецкого.

– Чего это он? – не понял князь.

– Рыбу, говорит, гони! – засмеялся Костромитинов. Князь послушно взял кусочек и протянул коту. Слопав и не поблагодарив, Его Кошачья Милость принялся вылизывать шубку. Закончив умывание, широко зевнул и опять устроился спать, уютно укрывшись хвостом…

– Ишь, боярин какой! – одобрительно ухмыльнулся князь.

– А то… – гордо сказал воевода, разливая по чаркам зелено вино. Кажется, ему понравилось, что Мезецкий нашел общий язык с любимцем. – А скажи, князь Данила Иваныч, – хитро прищурился Котов. – В цари-то не тебя ли прочат? Как-никак, Рюрикович. Вотчины, опять же…

Выпив, Мезецкий огладил усы и, занюхав вино хлебцем, ответил:

– Конфискованы вотчины-то мои. Поляки теперь хозяйничают. Хорошо еще, успел зерно вывезти, да кое-что из поклажи. А на царство я не пойду. Есть человек, кого мы на трон хотим возвести. Только не обессудь – не могу я сказать, кто это такой…

– Не доверяешь? – без обиды спросил воевода, пытаясь разлить еще по одной, и, обнаружив, что на чарке покоится кошачий хвост, чертыхнулся. Попытался забрать посуду, но кот взмахнул хвостом и уронил ее на пол.

– Тишка говорит – хватит! – засмеялся Мезецкий и почесал кота между ушей, на что тот басовито заурчал. Воевода, ревниво посмотрев на кота, буркнул:

– Ишь, крендель… Хотя правильно говорит – еще весь день впереди. Тебе сколько людей нужно?

– Нужно – десять тыщ. Для начала…

– Сколько дать можем, а, Леонтий? – повернулся Котов к дворянину.

– Стрельцов – сотни две, да дворян служилых с сотню. Больше никак не получится, – прикинул Костромитинов. – Отдадим больше – город ни с чем оставим…

– Ну, стало быть, две сотни стрельцов возьмешь. А дворян… Только тех, кто сами с тобой пойдут. Что еще надо? Припас огненный, свинец, провизию, коней – все дам.

– Пушку бы еще, – попросил Мезецкий.

– Пушку… – задумался воевода, а потом махнул рукой. – Бери, хрен с ней! А, чего уж там – бери две. У меня все равно лишние. Могу еще деньжат подкинуть. Много не дам, но – рубликов пятьсот, на первое время хватит. Только, – вздел палец вверх Александр Яковлевич, – на деньги ты мне расписку напиши. Сам понимаешь – не свои деньги давать буду. Мне еще перед купцами ответ держать. Еще что скажу – ты, князь, в обитель поезжай, – посоветовал Котов. – Чтобы не шибко далеко была, но и не рядом. Можно – на Спасо-Каменный остров, а лучше – в Кирилло-Белозерский монастырь. Там и стены добрые, и игумен ляхов не жалует.

– В Кирилловский и поеду, – решил князь. – Мыслю, не стоит всем сразу идти. Возьму я с десяток холопов, а остальных Леонтий Силыч потом приведет. Ежели всей оравой пойдем – напугаем. Иноки, чего доброго, в осаду сядут.

Князь почувствовал, что его схватили сильные руки, другие – не такие сильные, но сноровистые, связали и бесцеремонно, как мешок с репой, бросили лицом вниз, на мокрую от утренней росы траву. Лежать было неудобно, но попытка перевернуться была жестоко пресечена…

– Лежи смирно, падеретина! – каркнул над ухом ломкий юношеский голос, подкрепив приказ пинками под ребра и ударом по голове…

Очнувшись, Мезецкий понял, что сидит, привязанный спиной к дереву. Несмотря на боль, пересчитал людей. Девять… Десятый обнаружился неподалеку – лежал в нелепой для живого человека позе… По биваку деловито расхаживали разбойного вида мужики, сосредоточенно увязывали в мешки добро, мерили новые сапоги и одобрительно похохатывали, подбирая оружие. Гриня, сидевший через пару человек от князя, длинно выругался и с досадой сказал:

– Думал же, не надо Проньку караульным с утра ставить, проспит…

– Думай лучше, как выкручиваться будем… – хмуро изрек Мезецкий.

Митька, самый молодой из холопов, грустно спросил:

– Это кто такие? Разбойники или ляхи?

– А есть разница, кто тебя резать будет? – отозвался Гриня.

– Так ить православные, не душегубы какие… Может, поговорим с ними? – спросил парень без особой надежды.

– Да иди ты… – огрызнулся Гриня, но потом его чело слегка прояснилось: – А если мы им спляшем?

Мезецкий с опаской посмотрел на десятника – не тронулся ли головушкой Гринька? Но потом сообразил…

К пленным подошли два разбойника. Первый – судя по нарядному кафтану и немецкому пистолету, заткнутому за пояс, – атаман. Второй – не лицо, а сплошной шрам с глазами…

– Ну, коли крещеные – молитесь, – подавляя зевоту, сказал первый. Обернувшись к подручному, равнодушно спросил: – Прирежем вначале?

– Чего пачкаться? Кровишши будет… – повел тот безгубым ртом. – Вон, камней-то сколько… На шею – да в воду.

– Э, мужики, нельзя так! – заволновался Митька. – Не по-людски это, не по-христиански. Грех! Взять, да живых людей утопить…

Атаман без особой злости пнул парня в грудь.

– Молись, пока разрешают. Какой ты живой, коли щас утопят?

– Сволочь ты, – не выдержал Гриня.

– Ну и что? – пожал тот плечами. – Кто щас не сволочь? Ты? Ну, коли не сволочь – радуйся, что смерть быстро примешь. Утопленнику-то не больно – раз, и нет его. Сегодня вас утопят, а завтра нас.

– Спросил бы вначале – кто такие, куда едем… Видишь же, что не ляхи мы, не литвины, – не унимался Гриня, надеясь усовестить разбойников.

– Видим, что не ляхи. Стало быть – помрете быстро, без мук, – снова зевнул атаман. – А кто вы такие, нам все едино. В живых оставим, так беды накличем. Вон, – кивнул на Мезецкого, – по одеже да по повадкам – боярин. Выживет, рать приведет нас искать. Найти не найдет, но шума наделает… А нам лишний шум не нужен.

– Подожди, – обратился Мезецкий к атаману. – Коли мы утопленниками будем, так это ж грех смертный… Все равно, что самоубийство. Не хотите нас убивать, так дайте мы сами друг дружку порешим. А кто жив останется – вы прирежете.

– Ишь, умный какой, – хмыкнул атаман. Немного подумав и покосившись на Павла, сказал: – А что, пусть режут. Все забава…

– Князь Данила Иваныч, ты че удумал-то? – в ужасе спросил молодой. – Как же мы друг дружку резать-то будем?

– А так и будем, – сказал князь, пытаясь подмигнуть Грине. – Ты меня зарежешь, а я – тебя!

– О, да тут цельный князь! Князь – жопой в грязь! – обрадовался атаман. – Ну-кося, поглядим, как князь-боярин своих верных холопов резать начнет. Похлеще скоморохов будет! Свистни-ка ребятушек, пусть потешатся!

– Чего тут забавиться-то? – буркнул Павел. – Ну, не хотят греха, ладно, так и быть – перережу им глотки. Рассветет скоро, уходить пора…

– Успеем, – махнул рукой атаман, которому загорелось посмотреть.

– Онцифир, как бы беды не было, – покачал головой мужик со шрамом, но послушно отошел.

– А может, мы перед смертью спляшем? – поинтересовался князь, глядя на атамана. – Есть у меня плясун – всех за пояс заткнет! Спляшешь, Гриня?

– Да запросто, Данила Иваныч! – весело отозвался десятник. – Чего ж напоследок-то не сплясать? Дозволишь, Онцифир?

– Чего ж не дозволить? – засмеялся атаман, любовно оглаживая золотую шишечку на рукоятке пистолета. – Только ты нас совсем за дураков держишь? Думаешь, коли мы вам руки развяжем, на волю вырветесь? Попробуй. Далеко не убежишь…

К пленным подошли остальные разбойники, числом десятка два, и все – с огнестрельным оружием.

– Вот, ребятушки, седня праздник у нас, – весело заявил атаман. – Барахлишком разжились, да еще и цельного князя поймали. А князь-боярин хочет для народа приятное сделать, сплясать напоследок… Разрежьте-ка на князюшке веревку.

Мезецкий, потирая затекшие руки, встал, но, ухватившись за бок, упал на одно колено.

– Хреновый из меня нынче плясун. Вроде ребра поломаны… – сказал князь, морщась от боли.

– Щас все доломаю, – пообещал самый молодой и попытался пнуть князя.

– А ну, Фимка, не замай, – остановил его Павел. – Убивать убивай, а не мучь…

– Чего ты брешешь-то, князь, – наклонился над Мезецким атаман. – Че там у тебя сломано-то?

– Не брешет он, – заступился за князя разбойник со шрамом. – Видел я, как Фимка его припечатал. Парень-то, как говорить начал, совсем олютовал…

– Ладно, – смилостивился атаман. – Пущай живет пока… Кто там у нас плясать-то хотел? Энтот, что ли?

Гриня неспешно встал, повернулся спиной и протянул руки. Когда вязка была перерезана, потянулся, как кот, разминая суставы.

– Ну, попляши, – доброжелательно сказал атаман, улыбаясь щербатым ртом и нацеливая на Гриню пистолет. Гриня притопнул правой ногой, потом – левой и, как заправский плясун, начал «ломания», прихлопывая в ладоши и напевая:

Пошел Матвей на разбой с топором,

Разбил Матвей кисель с молоком!

А кашу-горюшу в полон взял,

Яишницу на шестке повязал…

Выкидывая коленца, Гриня прошелся вокруг разбойников, а потом гаркнул остальным пленникам: «А ну, подпевайте!». Те, хотя и были связаны, с кряхтением и сопением поднялись и, стоя на одном месте, принялись притопывать и прихлопывать, подхватывая «разбойничью» песню:

Сковородка была долгоязычная,

Сказала – в печи де блины горячи;

Блины горячи догадалися,

За пазухи разбежалися…

Разбойники надсаживались, хватаясь за животы. Кое-кто положил тяжелые пищали наземь, чтобы не мешали, а атаман, сунув дорогой пистолет за пояс, ржал до слез. Один Павел настороженно следил взглядом за каждым Грининым движением. Мезецкий, не желая отставать, подобрал валявшийся неподалеку сук, оперся на него, как на костыль, и вместе со всеми пел:

Пшенной пирог во городе сидел,

Во славном во городе на конике…

В плясовой полагалось повторить трижды последнюю строчку. Разбойники, радостно притопывающие и прихлопывающие, не знали, что боевые холопы поют ее один раз… Гриня, заведя правую пятку под зад, выбросил вперед левую ногу, оттолкнулся от земли, распрямился и, словно стрела влетев между двумя душегубами, вбил одному зубы в оскаленный рот, а второму выбил глаз. Упав наземь, перевернулся через голову и четким ударом залепил в пах еще одному. Подхватив с земли пищаль, заработал ею, как дубиной. Ратники, успевшие присмотреть супостата по себе, ринулись вперед. Стараясь забыть о боли, князь толкнул ближайшего разбойника и, подскочив к растерявшемуся атаману, загнал ему в глаз свой сучок. Выхватив из-за пояса Онцифира пистолет, взвел курок и поводил стволом, высматривая, кому нужна помощь. Вроде все справлялись. Увидев, как разбойник со шрамом, закрывавший собой перепуганного Фимку, замахнулся топором на Гриню, выстрелил. Мужик осел, а Фимка, завизжав, бросился к реке и поплыл, неумело загребая руками. Ближе к середине реки голова парня ушла под воду, а по реке разошлись круги…

Первым делом Даниил Иванович стащив с мертвеца свои сапоги. Обувшись, князь довольно притопнул и тут же закашлялся, согнувшись от боли.

– Погоди-ка, князь-батюшка, повязку изладим, – подскочил Гриня. Ободрав нижнюю рубаху с трупа, десятник туго обмотал грудь князя. Полностью боль не ушла, но Мезецкий смог дышать, а осколки ребер почти не давили.

Разыскивая саблю, Мезецкий углядел свою перевязь на разбойнике со шрамом. На удивление, тот был еще жив. Зажимая ладонью рану на животе, Павел сидел, прислонившись к камню. Подняв глаза, замутненные приближающейся смертью, душегуб хрипло прошептал безгубым ртом:

– Поделом дураку, – и криво усмехнулся. – Говорил я Онцифиру – не след на своих нападать. А он грит – где ты сейчас русских-то увидишь? Одни тати да изменщики. Бояре Русь ляхам продали. А я ведь раньше справным мужиком был, дом имел, детишек…

– Ну, Бог тебе судья, – вздохнул князь. – Я не поп, грехи отпускать не могу.

– Постой… – слабым голосом попросил разбойник. – Увидишь пана Казимира – убей. Надобно было мне самому его убить, да не успел…

Грести в четыре пары рук – это не то, что вдесятером. Кроме убитого на посту, погиб и самый молодой – Митька. Еще трое, не считая князя, были ранены. Но с грехом пополам барка продвигалась. Около Череповеси, где Ягорба впадает в Шексну, а над водой возвышается холм, похожий на череп, Гринька вдруг насторожился.

– Пищали зарядить, да прикрыть чем-нить, чтоб не видно было! – распорядился десятник.

– Что там? – приподнялся на локте Мезецкий, дремавший на корме.

– Лодки какие-то выходят. Ты лежи, князь, отбрешусь, ежели что…

К барке шли три лодки, захватывая ее в вилку: одна напрямую, а две обходили справа и слева. Даже с полным набором гребцов не удалось бы уйти. К тому же на выдвинутом вперед плотике стояла небольшая пушка, возле которой суетились люди. Одна из речных посудин вплотную подошла к барке, надежно зацепив ее багром, а две расположились поодаль, ощетинившись мушкетами.

– Хто таке? – спросил одноглазый мужик, похожий на черкаса.

– Купцы мы, – бодро доложил Гриня. – На Белоозеро идем, за рыбой. А вы кто такие?

– Таможенники! – ответил черкас, а остальные заржали. Одноглазый, переждав взрыв хохота, оглядел барку и гребцов, недоверчиво хмыкнул: – Купцы, бачите… Шо-то рожи у вас коцаные, як у татей.

– Сами-то мы не купцы – гребцы да приказчики. Купец-то вон лежит, помирает, – кивнул Гриня на Мезецкого, притихшего на своей лежанке.

– А тамотка шо, товары? – показал казак на дно барки. Гриня потянулся, отдернул дерюгу, показывая мертвые лица.

– Разбойники напали, еле ноги унесли. Хозяин – вон, раненый лежит.

– Ну, тады – ой, – хмыкнул одноглазый, сдвигая набок высокую шапку и поправляя оселок. – Платите пошлину, десять рублев, да плывите себе.

– Да ты че, охренел? Какая пошлина? – правдоподобно возмутился Гриня. – Мы ж еще и не торговали. Товара-то нету!

– Ну, с товаром обратно поплывете, особо заплатите. А рыбу белозерскую на яки гроши куплять будешь? Ну, так уж и быть. С ограбленных – три рубля!

– Много! – помотал головой Гриня. – У нас и всех-то денег рублев пять осталось, а еще рыбу куплять. А покойников отпевать на какие шиши? Домовины заказывать?

– Плати-плати, бо добрый я, – развеселился казак, похлопав по ножнам сабли. Стеная и ворча, десятник вытащил мешочек и отсчитал триста копеечек…

– А что я хозяину скажу? Он, коли не помрет, так и спросить может – куда, мол, денежки девал? – убитым голосом спросил Гриня, словно и вправду был скуповатым приказчиком. Одноглазый, тщательно проверив каждую копейку – нет ли фальшивой, кивнул своим, чтобы отцепляли багор, и, отчаливая, соизволил ответить:

– Каже яму, шо проездной пану Казимиру Шехоньскому платил, хозяину тутошнему.

– Ишь, пан Казимир Шехоньский, – хмыкнул Гриня, провожая взглядом лодки с «таможенниками». Мезецкий припомнил, что еще в Рыбнинске слышал про ляха, что подгреб под себя здешние места. А не про этого ли Казимира мужик со шрамами говорил?

Кирилло-Белозерская обитель встретила князя и его спутников спокойно. Особой радости иноки не выказали, но гнать не стали. Мертвых отпели и предали земле, раненых отдали под надзор брата лекаря, живых определили на постой. Мезецкому, из уважения к предкам, делавшим вклады в обитель, выделили отдельную келию. Но как он ни просил о немедленной встрече с настоятелем, просьбы остались втуне. Иноки качивали головами и говорили, что владыке доложено, а уж когда он встретится с князем – его воля. Засим целую неделю князь только тем и занимался, что ел, спал и молился. Брат лекарь, немногословный крепыш, по два раза на день осматривал его ребра, поил какой-то дрянью, по вкусу напоминающей смесь меда и еловой хвои, натирал сломанные места едкой мазью…

– Чем это ты мажешь? – поинтересовался как-то Мезецкий.

– Снадобьем, – немногословно ответил лекарь.

– А что за зелье? Ты же меня не какашками лечишь? – начал сердиться князь.

– Бывает, что и какашки полезны, – отозвался крепыш, продолжая свое дело. – Коровье дерьмо при ожогах помогает.

– Язык отсохнет, если расскажешь? – начал закипать Мезецкий.

– Князь Данила, я же тебя не спрашиваю, из чего воинская справа состоит. На что мне об этом знать, коли самому в доспехах ходить не требуется? А тебе – почто знать, какое тут снадобье, да из чего? Ежели в ученики ко мне пойдешь, расскажу… – пообещал монах и, предупреждая гнев раненого, добавил: – Ты лучше левой рукой пошевели… Ага… Теперь – пальцы в кулак сожми… Ногой подрыгай… Как, в груди не болит? Ну-ка, вдохни поглубже…

Мезецкий, усмирив гнев, выполнил распоряжения лекаря и поинтересовался:

– Что скажешь, сын Эскулапа?

– Батюшку моего покойного не Эскулапом, а христианским именем звали, во имя целителя Пантелеймона! Токмо, бо я иночество принял, так не положено имя родителя поминать, – обиделся лекарь. – Аз есмь брат Дионисий.

– Да уж, брат Дионисий, с тобой каши не сваришь…

– Кашу варить у нас брат Пафнутий горазд. А мое послушание – болящих да раненых лечить…

Даниил Иванович только вздохнул. Вот пойми человека… Лекарь, заканчивая накладывать свежие полоски холста поперек груди князя, расслышав вздох, пробурчал:

– Мне отец настоятель велел – поменьше говаривать, больше дело делать.

– Золотые слова! – одобрительно кивнул князь. – Лекарь ты хороший, а вот то, что шуток не понимаешь, – это плохо.

– Это я и без тебя знаю, – неожиданно согласился лекарь. – Ну, не всем же скоморохами быть. Кому-то надобно и дело делать…

Даниилу Иванович захотелось дать брату Дионисию по шее, но он сдержался. Не простой лекарь, мних…

– Сколько мне еще в постели-то валяться?

– Так ведь, князь, валяйся, сколько захочешь, – пожал плечами брат Дионисий. – Отец настоятель тебя гнать не станет. Может, из келии-то монашеской и повелит в другую хоромину перенести, но и там топчаны есть. Знай, валяйся.

Загоняя внутрь себя рык, Мезецкий проскрипел зубами и, стараясь говорить как можно четче, спросил:

– Брат Дионисий, когда я выздоровею?

– Про то одному Богу известно, – отозвался лекарь, поднося к губам князя баклажку: – Снадобье прими… – Видя, как раненый стиснул зубы и свирепо посмотрел на него, пояснил: – Здоровых людей, князь, не бывает. У тебя вон ребра не зажили. Опять же – душевное расстройство. Душевное же расстройство не лекарскими снадобьями лечить следует, а покоем да молитвой.

– Все! – вскипел князь, поднимаясь с топчана. – Некогда мне валяться – к настоятелю надобно идти.

Брат лекарь отошел в сторонку и, невозмутимо оглядев болящего, хмыкнул:

– Ну, коли сам вскочил, за бок не хватаешься – можно и к отцу игумену…

Никак не поверишь, что два года назад благообразный настоятель Кирилло-Белозерского монастыря командовал обороной обители, сам палил из пищали и подгонял нерадивых защитников. Отец Матфей слушал внимательно, не перебивая. Бегло просмотрел бумаги с благословлением на созыв Собора. Пошелестев листами, изрек:

– Не густо грамот-то. Вон, даже ни одного архиерея нет.

– Так где же их взять, – развел руками князь. – Кто в плену, а кого в живых нет. А кто и…

Настоятель, поняв недоговоренность, грустно кивнул. Не каждый архиерей нынче решится благословить Земский Собор. Но и осуждать их нельзя – не только на себя могут гнев навлечь, но и на паству свою. Вон, митрополит Новгородский шведского короля русским царем признал. Зато свеи ни одной церкви в Новгородской области не тронули. Не то, что ляхи…

– Сам-то что думаешь, отче? – спросил князь, надеясь, что голос остается спокойным. А ну как откажет архимандрит?..

– А что думать? Надо созывать… Как же иначе царя на престол возвести? Дело-то большое – сразу не осилишь. Одних гонцов столько понадобится… Опять-таки, надобно голову ломать – чем народ-то кормить будем? Добро, коли выборщики сами додумаются провизию взять, а коли нет?..

– У меня скоро люди придут с обозом, – сообщил Мезецкий. – На первое время хватит.

– Что привезут – сами и съедите, – улыбнулся игумен.

– Ниче, пошлем народ рыбу ловить. Слава те Господи, рыбы в Сиверском озере много.

Глава девятая

Конец пана Шехоньского

Князь Мезецкий водил в бой полки не раз и не два. Там просто: стрельцов на пригорочек, а дворянскую кавалерию – в лесочек (или наоборот – как пойдет). Пушки на горку выкатить, чтобы конница не обошла. Кормить-поить воинство, раздобывать сухари да портянки – на то второй воевода и полковой дьяк есть. Вот пущай у них голова и болит! А здесь, если бы не Леонтий Силыч, так совсем бы рехнулся! Забот немало – понаставить в келиях двухъярусные (а где позволяли своды – трехъярусные) полати, смастерить коновязи и ясли для сотни с лишним лошадей, выкопать ямы и сколотить нужники где-нибудь подальше, за оградой. Проверено горьким опытом – коль этим не озаботится отец-командир, воины будут гадить где попало, а потом сами же будут морщить носы и маяться кровавым поносом…

Старый дворянин отправил людей нанимать в подмонастырской слободе баб-портомоек, снарядил в помощь монастырскому хлебопеку трех стрельцов, распорядился соорудить баню, чтобы парить воинство, и велел расширить небольшую пристань…

У воинского начальства, что сидело в тенечке и поглядывало, как на монастырском дворе суетятся ратники, таская туда-сюда бревна, доски и охапки соломы, хватало и прочих забот. Как мыслил князь – и Костромитинов был с ним согласен, – оставлять в тылу самозваного владетеля Череповеси нельзя. Казимир, хоть и не велик бобер, но лес портит! Коли идти по Шехони до Кирилло-Белозерской обители, то Череповеси не минуешь. Для выборщиков пан станет изрядной помехой. И неважно, прознает он о Земском соборе или нет, – не стоит оставлять в руках у ляхов важное место!

С лазутчиками – смех и грех! Плотник, прибившийся в Рыбнинске, чтобы не сбиться со счету, совал в заплечный мешок камень. Черный – для пушек, белый – для людей. Когда мужик высыпал перед изумленными воеводами камни, насчитали девяносто восемь штук – девяносто шесть белых и два черных, добрых два пуда. Мало того, что подсчитал супостата по головам, так сумел нарисовать чертеж крепости.

Мезецкий с Костромитиновым битый час рассматривали этот чертеж и ломали голову – а нет ли ошибки? Бревенчатые стены (не частокол!) шли вдоль реки, опоясывали холм и заворачивались к селу Федосьеву. Со слов сведущих людей, от реки до села – добрая верста. Стало быть, по одному защитнику на двести с лишним сажень. Внутри стен неуклюжая деревянная башня, высотой с добрую колокольню. Народ сказывал, что на первом ярусе держат награбленное добро, на втором живут разбойники, а на третьем изволит обитать сам пан Казимир Шехоньский. На крыше пушка. Грозно! Но на кой она там нужна, ни Мезецкий, ни Костромитинов не понимали. Может, хитрость какая?

Если бы на вылазку ходил один плотник, решили бы – врет мужик. Ну, а коли не врет, так что-то недосмотрел. По всем прикидкам, войско должно быть раз в пять больше. Но отправляли еще двоих, которые уверяли – войска не больше сотни, а пушки – две. Одна у реки, а другая – на крыше.

– Может, он крепость на вырост делал? – предположил Костромитинов. – Дескать, вначале острог построить, а люди потом…

– А ты бы так сделал? – поинтересовался Даниил Иванович и сам же ответил: – Не стал бы! И я бы не стал. На кой ляд нужна большая крепость, коли ее некому оборонять? Вот станет народу больше, тогда и расширить можно.

– Вот это-то что за мутотень? – хмыкнул Леонтий, тыкая пальцем в башню. – Нахрен такую башню отгрохали, если стены низкие? А пушка наверху? Если с реки нападения ждать, так лучше бы обе вместе поставил… – Костромитинов откачнулся назад, закусил травинку и раздумчиво предложил: – Может, мне самому сплавать да посмотреть?

В отличие от Мезецкого, Костромитинов провел ратников сушей. Еще в Рыбнинске, наслушавшись россказней о пане Казимире, решил не рисковать и предпочел сделать крюк, обогнув Череповесь со стороны.

– А чего ты увидишь? – покачал головой князь. – Если из барки, так только стену. А высаживаться, стены мерить – времени нет.

Если бы воеводы знали, как обстояло дело, не сидели бы и не теряли время, выискивая закавыки, которых не было! Просто пан Казимеж Шехоньский хотел, чтобы его замок был похож на замок пана Браницкого, в котором он когда-то был егерем! И, кажется, преуспел. Пусть стены были не выложены из кирпича, а собраны из бревен – зато длиннее раз в двадцать! А башня! Жаль, бывший хозяин не может увидеть и позавидовать!

Казька, назвав себя паном, научившись рубить, стрелять и командовать оравой разбойников, воинскую науку не осилил. Строить крепости его никто не учил, а своего ума не хватило. Никто не подсказал, что бревна лучше ставить в частокол, заостряя верхние концы, а не класть, как забор, через который легко перескочить; для защиты длинных стен нужно много рук; чрезмерно высокая башни – это не благо, а зло, потому что появится «мертвая зона».

В последний месяц люди Казимира скучали без настоящего дела. Ни по Шексне, ни по Ягорбе не было видно никаких судов, кроме крестьянских долбленок. Шекснинская стерлядь, белуга и осетр стояли поперек горла в любом виде – хоть в смажоном, хоть – в вэндзоном! Янош, которого пан Казимир Шехоньский назначил главным воеводой, не знал, чем занять народ. От нечего делать людишки пили бражку и гонялись за девками. Казаку уже надоело утихомиривать ссоры и драки. Не ровен час, войско, оставшись без дел, начнет разбегаться. Запорожец уже подумывал прокатиться по деревням, поискать добычу, а тут радость… Дозорный сообщил, что в версте от Череповеси появились лодки! Не иначе, купеческий караван – три одномачтовые расшивы погружены в воду едва не по планшир, а все свободное место от носа и до кормы завалено товаром, заботливо укрытым холстом! Не иначе, торговые люди из Чаронды или Белоозера решились-таки сходить на торг…

Многомудрый Янош, хоть и имел одно око, смотрел зорко! Вот и теперь, умещаясь на носу барки, упрямо именуемой «чайкой», казак разглядывал расшивы, пытаясь понять – а не ловушка ли это? С тех пор, как лучший друг (почти брат!) своровал в родном курене деньги, пропил и свалил вину на него (пока стоял у позорного столба, сотоварищи выбили глаз, сломали руку и ребра), Янош не верил никому, кроме сабли. Хотя иногда и сабле не верил, предпочитая пистоли… Приближаясь к каравану, казак понемногу успокаивался – народу немного, по шесть гребцов на расшиву, оружия не видно, а купец на переднем судне (вроде рожа знакомая) улыбается широко и доверчиво. Может, просто дурак, а коли на что-то надеется – дурак вдвойне…

Когда Васька Ломаный Нос всадил багор в переднюю расшиву, а гребцы на «чайках» сушили весла, казак услышал:

– Ивану Тарабеньке – мое почтение!

Янош опешил. Его так давно не называли старым именем-прозвищем, что он и сам позабыл о нем. Рассматривая купца, попытался вспомнить – где же он видел эту харю? И облик знаком – чоловiк уже в изрядный летах, но крепкий, в потертом дворянском кафтане и выцветшей епанче, под которой можно укрыть и кольчугу, и перевязь с саблей. Казак невольно опустил пистолеты, прищурил глаз и хрипло спросил:

– Хто таке?

– Ну, как же так, Иван? – укоризненно покачал головой купец. – Неужто забыл? Помнишь, под Борисоглебском встречались?

– Тэк-тэк, – цокнул казак языком и поправил рукояткой пистолета папаху. – Никак Левонтий? Тот, шо воеводу на хрен послал, да бачил, шо законному царю изменять не буде?

– Он самый, – улыбнулся Костромитинов.

– Ты ж, бисов сын, давным-давно сгнить должон? – удивился казак. – Кошевой наш дюжину хлопцев за тобой послал. Те, шо живы остались, бачили, як тоби в капусту срубили…

– Ну, так уж вышло… – уклончиво сказал Костромитинов. – Я теперь ни с кем не воюю, у купцов караваны вожу. Сразу говори – грабить будешь или мирно разойдемся?

– Муши пане заплатить цло! – важно изрек казак. Спохватился, что сказал по-польски, но Леонтий понял. Примирительно улыбаясь, вытащил из-под полы увесистый кошелек, при виде которого казак подобрел и опустил оружие.

– Сколько пошлины платить? – спросил Леонтий по-русски, а потом, подбросив кошелек, то же самое, но по-польски: – Иле плацэ цло?

– Шо везе? – поинтересовался «таможенник», принюхиваясь к расшиве. Рыбой не пахло…

– Ну, всего помаленьку – зерна пудов сто, железа устюжского, кованого – пудов триста, соль есть…

Казак посмотрел на довольные рожи хлопцев, поглаживавших самопалы. Даже при том, что пан Казимир заберет себе две трети, добыча изрядная. Стало быть, как всегда – товар в лодки, а купцов-гребцов – на дно. Левонтий – рубака знатный, но супротив трех дюжин стволов саблей не намашешь – сметут, а расшивы заделают, что твое сито… Но ежели ко дну пойдет товар? Железо да зерно можно выловить, а сiль, что ценится нынче по весу серебра?

– Левонтий, можа – к берижку пристанем? – ласково предложил казак. – Товарец побачу, заценю, яку цло с тоби брать, трошки похутарим, глядишь, и послабу дам… Хто старое помяне…

– Да я бы и рад, но времени-то у меня в обрез. Может, заплачу цло, да дальше пойду? – попытался отговориться Костромитинов, чем еще больше успокоил казака.

– Та ни, Левонтий… – еще ласковей сказал запорожец, для наглядности вскидывая пистоли. – Идым к берижку…

– Ну, к бережку так к бережку, – вздохнул Леонтий.

– Тороватый ты купчик, беряжливый, – похвалил казак, кивая на холст, которым был укрыт товар.

– Стараюсь, – скромно кивнул Леонтий. – Вдруг дождь? Соль да железо лишней воды не любят.

Когда до деревянного причала, за которым виднелась свежесрубленная стена крепости, оставалась пара сажень, а пушкарь Дамулка, оставив пушку, собрался принять с барки конец, Янош самодовольно хохотнул:

– Побачим твой товар.

– Давай! – вдруг громко выкрикнул Леонтий, вытаскивая из-под епанчи пистолет…

Запорожец умер, даже не успев удивиться. В одно мгновение на всех расшивах холсты полетели в сторону, а из-под них, как черти из бутылки, выскакивали стрельцы. Короткие французские мушкетоны, на которые не поскупился воевода Котов, изрыгнули пламя. Промахнуться с двух саженей, если бить картечью, не сумел бы и самый худой стрелок. Стрельцы, оставляя разряженные ружья, разбирали бердыши и прыгали на разбойничьи лодки, добивая тех, кто пытался драться. Выхватив саблю, Костромитинов ринулся вперед, торопясь ворваться в ворота крепости. На входе его встретили два ляха. Поднырнув под руку первого, Леонтий пнул каблуком второго и двумя скупыми ударами пробил сердце одному и разрубил голову другому.

Ворвавшиеся внутрь стрельцы были готовы к бою, но стрелять и рубить было некого. Костромитинов озирался, не веря глазам. Как же так? Ждали, что у ворот будет внутренний дворик, где ратных встретит добрый десяток поляков, а сверху будут палить и бросать камни… Здесь же – ровно не крепостная стена, а загородка для скота. И сверху, от башни, никто не спешил бежать на помощь и выбивать нападающих… Прислушавшись, не услышав ни шума, ни выстрелов, Леонтий позволил стрельцам перевести дух, а тем, кто не успел, – перезарядить мушкеты. Очищая саблю от крови, подмигнул мужикам:

– Ну, запарились, под холстами-то? Как оно, товар-то изображать?

– И не говори, Леонтий Силыч, сто потов сошло! – отер мокрое лицо лоснящимся рукавом грузный Еремей Бекеш – бывший тамбовский дворянин, а ныне стрелецкий десятник.

– А на меня чих напал, еле сдержался, – похвалился один из ратников. – Думал – чихну, а Левонтий Силыч меня убьет!

– Вот-вот, а если бы от самого монастыря под холстом сидеть пришлось? – усмехнулся воевода и, прислушиваясь, озабоченно обронил: – Ну, где там князь-то?

Мезецкий, шедший с отрядом сушей, должен был начать атаку, заслышав выстрелы с реки. Но князь медлил.

– Ждать не будем, пойдем, – решил Костромитинов. Пошарив за поясом, окликнул молодого стрельца, что был у него на побегушках: – Санька, где пистоли-то мои?

– Дядька Леонтий, ты ж не сказал, что я должен твои пистолеты подбирать! – возмутился парень.

– А своя-то голова на што дана? Шапку носить? Ну-ка, быстро!..

Старик, от полноты души, отвесил парню такого пинка, что тот чуть ли не кубарем покатился к реке.

– Может, зря ты его так, Леонтий Силыч, – осторожно сказал Бекеш. – Возьмет да батьке пожалится.

– Пожалится, батька ему сам добавит, – уверенно сказал Костромитинов. – Мне Яковлевич наказал – в черном теле мальца держать.

– Тоже верно, – кивнул Бекеш.

Остальные малость посмеялись. Сын рыбнинского воеводы оказался неплохим парнем – жил и ел вместе со всеми, делал, что велено, от работы не отлынивал. Ну а пинка получил – так кто же в молодости их не получал?

Котов-младший прибежал обратно и, отводя в сторону обиженную морду, протянул Леонтию пистолеты.

– Молодец – нюни не распускаешь! Ниче, будет из тебя толк, – одобрительно хмыкнул старый дворянин.

– Меня, помнится, дядька – холоп наш самолично лупил. А батька только посмеивался, – сказал Костромитинов.

Санька, услышав такое, утешился.

– Дядька Леонтий… Леонтий Силыч, – поправился парень. – Дозволь, я твои пистоли заряжу!

– Не, Санька, – покачал головой Костромитинов. – Саблю точить да ружье заряжать – никому не доверю!

Укрываясь за деревьями, стрельцы подошли к башне вплотную и замерли, взяв на прицел окна, прорубленные во всю ширь, будто в городском доме, где не боятся ни татей, ни разбойников. Князь Мезецкий ничем себя не выдавал. Леонтий, начиная беспокоиться, выглянул из-за дерева и узрел, что с противной стороны башни стоят за стволами берез люди в темно-зеленых кафтанах – таких же, что носили стрельцы воеводы Котова.

Когда в стволы деревьев впились первые пули, выпущенные из окон, Костромитинов едва не перекрестился от облегчения. Ну наконец-то все пошло так, как надо! Повеселев, Леонтий поправил шапку и раскрыл рот, чтобы отдать команду, но увидел, что десятники – Никита Еропкин и Еремей Бекеша справляются без него. Удовлетворенно хмыкнув, Костромитинов пошел по кругу, высматривая – не мелькнет ли где вороненая кольчуга князя Мезецкого?

Даниила Ивановича он нашел в начале просеки, что шла от холма к Федосьеву, рядом с кучкой местных мужиков.

– Перемудрили мы, князь, лазутчикам не поверили, – растерянно сказал Костромитинов, почесав затылок. – Думали – войско тут стоит, а тут… – плюнул в сердцах старый воин.

– Это точно, – кивнул Мезецкий. – Сколько потерял?

– Не поверишь, княже – ни одного! – не то с гордостью, не то с недоумением сообщил Костромитинов. – Что с башней-то будем делать? Штурмом брать или спалить ее к ядреной матери?

– Спалить, – сказал князь, не колеблясь ни секунды. – На кой она нам? Место тут хорошее. Если острог поставить – всю Шексну перекрыть можно. А башня эта – ни богу свечка, ни черту кочерга.

– Эй, церепане! – позвал Леонтий крестьян, передразнивая говорок жителей Череповеси.

– Це надоть, боярин? – подскочил к нему бойкий мужичок.

– Хворост сухой несите и бересту. С каждого – по три вязанки. Ляхов ваших жечь будем, а бревна сырые!

– Панов жечь?! – обрадовался мужик. – Ну, тогда мигом. Давно пора им красного петуха пустить…

Мезецкий и Костромитинов вернулись к стрельцам, стоявшим под прикрытием деревьев. Время от времени кто-нибудь палил по окнам крепости, не ведая, попал или нет. Появились и первые потери – пожилой стрелец, яростно матерясь, перевязывал голову товарища. Чуть в стороне, где кучковались боевые холопы, Гриня отпаивал водкой рыжего Федьку.

– Что с ним? – с беспокойством спросил князь, подходя к своим людям.

– Ниче, до свадьбы заживет, – беспечно отозвался Гриня, отбирая у товарища фляжку: – Хватит пока!

Рыжему опять досталось. Около Луковца, где отряд попал в лапы разбойников, Федька получил кистенем вдоль хребта (ладно, что не по голове!) и почти две седмицы отлеживался в келии. Сейчас другая напасть – в руках разорвался ствол пищали. Хорошо, что легко отделался, – опалило половину бороды и обожгло лицо, а могло и насмерть убить!

– Данила Иваныч, когда на штурм-то пойдем? – нетерпеливо поинтересовался Гриня. – Тут ведь ляхов-то энтих можно неделю выцеливать… Давай, княже, я петарду какую-нить сделаю. Делов-то на полчаса! Порох есть, горшок найдем. Мужики огнем прикроют, а я подбегу, да быстренько и всобачу! Высадим им ворота к е…й матери! А, князь-батюшка?

– Погоди, Гриня, не гоношись, – успокоил его князь. – Щас мужики хворост принесут, подпалим ляхам усишки.

– Хворост – это хорошо! – обрадовался Гриня, сразу уловивший суть дела. – Жечь будем или выкуривать?

– А кой хрен разница? Тебе ляхи пленные нужны? Во-во, мне они тоже до одного места…

Растянувшись цепочкой как муравьи, на холм стали взбираться мужики с вязанками хвороста и берестой. И уже скоро дым начал застилать новые бревна.

– Ферфлюхт русиш! Швайн русиш! – донеслось сверху. Задрав головы и придерживая шапки, чтобы не свалились, стрельцы увидели на крыше рядом с пушкой человека, одетого в немецкое платье и грозящего им кулаком. – Русиш хунд! Курвинзон! – надрывался немец.

– Сам ты собака и б…дий сын! – обиделся десятник Еропкин, понимавший по-немецки. Вскинув мушкет, Никита прицелился, но стрелять не стал. Опустив ствол, плюнул: – Так он же пьяный, сволочь…

Немец, бодро пройдя до самого края крыши, ухнул башкой вниз…

– Даниил Иванович, гляди-ка, – тронул Гриня воеводу за рукав. – Ляхи белой тряпкой машут, сдаваться хотят.

– Пущай сдаются. Леонтий Силыч, скажи, чтобы наши не стреляли, – приказал князь.

– Данила Иванович, ты уж прости за вопрос дурацкий – сам же сказал, что пленные нам на хрен не нужны. Чего вдруг? – удивился Гриня.

Костромитинов нехорошо посмотрел на холопа, осмелившегося задавать вопрос воеводе, но смолчал. Мезецкий, который в другое время дал бы Грине в ухо, на сей раз решил ответить:

– Мужики баяли, что пан Казимир лет пять назад монахов на этом месте сжег. Могилка ихняя где-то под башней осталась. Вначале думал – око за око, зуб за зуб. Спалить всю эту банду, как скот, что от ящура околел, а щас как холодной водой окатило – это что ж, будут в одной могиле лежать и мученики, и убийцы? Пусть сдаются. Сдадутся, судить их станем!

Пленных набралось немного – десятка два. Кто погиб от пуль, а кто задохнулся в дыму или не сумел выскочить из горевшей башни. Тушить огонь стрельцы не озаботились… Неожиданно в числе живых оказался и немец.

– Ну, кто тут у вас главный?

Один из пленных, поднявшись с карачек, гордо отставил ногу в желтом полусапожке, заложил руку за спину и заявил:

– Пан, позволи жэ пшэтставе – естем пан Казимиж Шехоньский!

– Бардзо ми пшыемне позначь пана, – чуть насмешливо отозвался Мезецкий, а потом уже серьезно произнес: – Давай-ка, пан, по-русски это скажи, чтобы мои люди поняли. По морде вижу, что русский язык не хуже меня знаешь.

– Ясновельможный пан – не знаю, какого вы герба и звания, – вскинул голову Казимир и презрительно добавил: – Если вы благородный шляхтич, то должны отпустить меня за выкуп. Я готов заплатить за себя и за своих людей не меньше тысячи талеров. Или вы предпочтете получить моих крестьян? – кивнул шляхтич на мужиков, столпившихся за спинами стрельцов.

– А с чего ты взял, что я за тебя хочу выкуп взять? – с еще большим интересом спросил Мезецкий. – А как ты смеешь монастырских крестьян своими считать, да еще и вместо выкупа их предлагать, ровно скот? Я вот за такую наглость прикажу тебя разложить да батогов всыпать. А коли хочешь, уважение к твоему благородному происхождению окажу. Вроде только на ковре вашего брата пороть положено?

– Ты, князь, не мой патрон, а я не твой шляхтич! – скривил губу пан Казимир. – В этом случае я желаю получить удовлетворение. Как положено, вы вольны в выборе оружия! – Потом, вспомнив где-то услышанную фразу, выпалил: – Конным или пешим, с копьем или с мечом, на утоптанной площадке или в лесу!

– Ишь ты, какой он у нас храбрый! – вмешался Леонтий. – А может, правда, на Суд Божий с ним выйти? Только тебе-то, князь, не к лицу с простым шляхтичем на поединок выйти. Давай я схожу? Давненько я шляхту саблей не метил…

– Когда говорят паны, хлопы должны молчать! – бросил Казимир в лицо старого дворянина, словно плюнул.

– Ах ты, сука польская! – не выдержал Леонтий. – Ну-ка, Данила Иваныч, дай-ка мне этого огрызка…

– Подожди-ка, Леонтий Силыч, – остановил Мезецкий не на шутку разгневавшегося дворянина. – Что-то он слишком бойкий да наглый для шляхтича. Шляхтич, говоришь, благородный… – нарочито медленно произнес князь, подходя к пленнику. Приблизившись вплотную, пристально посмотрел тому прямо в глаза: – Так какого ты герба, шляхтич? Что за паны Шехонские объявились, а?

Казимир попытался выдержать тяжелый взгляд русского воеводы, но не сумел…

– Глазыньки-то наглые не прячь. Кто такой будешь, живо отвечай! Пошто себя шляхтичем называешь, вошь безродная? Гриня! На кол самозванца! – рыкнул Мезецкий так, что летавшие над головами умные птицы – вороны попрятались по гнездам, а кое-кто из пленных стал издавать очень плохой запах…

Казимир не был трусом. Но сейчас ему было страшно, как еще никогда в жизни. Даже когда их разбитое под Устюжной войско гнали по замерзшему руслу реки, а русские лучники убивали всех, кто был рядом; даже когда он цеплялся за обломок скамейки, выплывая из Сиверского озера.

– Не самозванец я, пан воевода! – зашелся в крике-плаче Казимир, превращаясь в поротого холопа Казьку. – Царь Димитрий меня в шляхтичи пожаловал, в Тушине.

– А ну, пшел отсюда… – брезгливо отпихнул князь самозваного шляхтича, но тот, словно клещ, вцепившись в ногу, верещал про стары роджицэй – ойчеца и матку, что джешеньчь роков ждут не дождутся една джецко…

Князю долго бы пришлось стряхивать с себя «шляхтича», но подскочивший Гриня попросту, без затей, приложил Казьку по затылку прикладом мушкета. Казьку – Казимира Шехоньского взяли за ноги и подтащили к остальным пленным. Сидевший с краю пожилой лях брезгливо посмотрел на обмякшее тело недавнего атамана и плюнул.

– Леонтий Силыч! – позвал Мезецкий своего второго воеводу.

– Что прикажете, князь-батюшка? – спросил служилый дворянин, вытягиваясь перед Мезецким.

– Ты чего это, Леонтий Силыч? – слегка опешил князь. – Так смотришь, ровно в первый раз меня видишь…

– Так, заробелось мне что-то, – признался служилый дворянин. – Посмотрел я на тебя, послушал, – ты, князь-батюшка, ровно царь… может, ты и есть наш новый царь?

– Ты это… глупости-то не говори… царь… – еще больше растерялся Мезецкий. – Какой я тебе князь-батюшка? Уж попросту говори – князь. Или как раньше – по имени да отчеству. Зови-ка сюда «церепан». Ляхов судить будем.

Крестьяне, робко сняв шапки, поглядывали то на князя, то на недавних хозяев.

– Эй, староста сельский, как тебя? – спросил князь давешнего бойкого мужика.

– Ивашка, сын Милютин, – отозвался тот, срывая шапку и кланяясь до земли.

– Ну, Ивашка, сказывай – кого из ляхов нужно смерти предать, а кого и помиловать можно? – ухмыльнулся Даниил Иванович, снимая с головы изрядно надоевший шлем и передавая его Грине.

– Так тут, князь-батюшка, ляхов-то, почитай, и нет, – сказал староста, оглядывая пленных. – Тутоцки только ясновельможный пан, цто ваши сапоги целовал, да еще пятеро ляхи. А остальные – все наши, русские будут. Ну, вон немчик там лежит, Брюквин. Только, – хохотнул Ивашка, – перед Брюквой матюг, так я уж и не отважусь сказать-то при вас…

– Их хайсе Йоганн Брюкман, – сказал вдруг пришедший в себя немец. – Герр Брюкман. Их бин кранк!

– Чего сказал-то? – спросил Мезецкий, который не говорил по-немецки.

– Говорит, что его зовут Иван Брюквин, – перевел Никита Еропкин. – Говорит еще, что болен он сильно.

– Херу немецкому по утрам завсегда плохо, – пояснил развеселившийся Ивашка. – Он весь день пьет, а наутро похмельем мается. За два года его трезвым не видели.

– Русский бражка – шайсе! Русский шнапс – зер гут!

– Зер гут – это и я понял! – улыбнулся князь. – Русский шнапс – это водка? А шайсе – что такое?

– А шайсе, Даниил Иваныч, – это дерьмо по-нашему, – подсказал Еропкин.

– Ты, князь-батюшка, прикажи его не больно убивать, – попросил вдруг Ивашка Милютин. – Немец ентот среди татей – самый безобидный. Только и знал, что по избам ходить да кричать – матка, дай бражки! А как насосется – так и спать завалится.

– Ясно, – перебил болтливого мужика князь. – Гриня, херу немецкому опохмелиться дай, а потом его в лес отведите да расстреляйте. Коли обиды не чинил, пущай смерть примет, как воин. И схоронить не забудьте!

– Понял, – кивнул Гриня и спросил: – Даниил Иванович, кол-то для ляха какой толщины рубить? Я еще никого на кол не сажал – не знаю…

– Кол? Какой кол? – не сразу понял Мезецкий. Усмехнувшись, князь махнул рукой: – Не нужен кол… Хрен с ним, не будем мы его на кол сажать. Лучше повесим…

– Вот и хорошо, – обрадовался холоп. – А то с колом маеты много…

Гриня, сняв с пояса флягу с водкой, протянул ее Брюкману, и тот, жадно ухватив посудину, приник к горлышку, как теленок к вымени, и зачмокал…

– О, зер гут! – блаженно проговорил Брюкман, оторвавшись от выпивки. – Данке шен, камрат.

– Ну, хер немецкий, коли башку поправил, отдавай обратно. Щас я тебя расстреливать поведу…

– Разтреливать? – переспросил немец, а потом расплылся в улыбке: – Разтреливать – есть хорошо, зер гут! Лучше быть разтрелян, как зольдат, чем быть повешан, как разбойник! Данке шен!

Герр Брюкман, не очень твердой, но целеустремленной походкой пошел вперед. Отойдя шагов пять, обернулся:

– Куда идти, герр капитан? Где меня будут разтрелять?

– Ну, ты вперед иди, что ли… – сказал Гриня с уважением.

– Эй, Гриня, – выкрикнул один из стрельцов, подбегая к холопу и протягивая тому баклажку: – Как дойдете, дай мужику еще выпить… Пусть хоть и немец, а человек!

Немец, подтянувшись, стал выше и стройнее и зашагал, бодро запев песню:

Какта меня упьют на зече,

А коршун путет клаз клеффать,

Мне путет, камрат, тарагие,

Уше на эта наплеффать!

Сидевшие на земле пленники мрачно подхватили:

Когда я буду тлеть в канаве,

А черви будут печень жрать,

Мне будет, братцы дорогие,

На это тоже наплевать!

Мезецкий, провожая взглядом спины стрельцов и Брюкмана, вдруг крикнул:

– Гриня, постой-ка! Брюкман, ко мне служить пойдешь?

– Нихт, герр воевода! – покачал головой немец. – Зольдат я завсем плехой зтал. Лучше – разтреляйт…

– Ну, как знаешь, – пожал плечами Мезецкий и кивнул Грине – уводи, мол…

– Князь-батюшка, дозволь слово молвить… – попросил вдруг Ивашка Милютин, а когда Мезецкий кивнул, вдруг заговорил серьезно и обстоятельно, превращаясь из хитрована и балагура в умудренного жизненным опытом крестьянина: – Князь-батюшка, ты никак пожалеть их хочешь, к себе на службу взять?

– Ишь, догадливый, – хмыкнул князь. А ведь угадал мужичок. Была у него такая мысль – атамана повесить, а остальных взять к себе. Все-таки двадцать душ. – Нельзя их прощать! Да и суды судить – токмо время терять. Тута цто ляхи, цто русские – все виноваты, все одним миром мазаны. И грабили, и убивали, и баб-девок сильничали. Ты, князь, отдал бы их нам. Ну, коли не всех – так хоть пана Казимира отдай. У него на руках крови людской – цто у ката. За копеецку целыми семьями убивал, никого не жалел.

– Если я тебе ляхов отдам, что с ними делать-то будете? – поинтересовался князь.

– А цто делать? – хитренько улыбнулся Ивашка. – Цто попрежь делали – подкоренивали.

– И многих подкоренили?

– Врать не буду, но с дюжину – тоцно, – почесал мужик затылок. – В последний раз цетверых поймали, когда пан охоту затеял…

– Ивашка, поп в селе есть? – спросил князь.

– Ну, откуда ему взяться-то? Мы ж в монастырскую церкву ходили. Паны, они кажий раз обитель грабили да сжигали, мнихов живьем жгли. Пан Казимир последнего инока в прошлом годе утопить велел…

– Ясно, – кивнул Мезецкий, поняв, что на службу пленных он брать не будет: – Значит, придется без исповеди да причастия… Леонтий, вяжите татей, да сразу и вешайте. Чего канитель-то разводить?

Пленных поднимали с земли, связывали руки и вешали. Те отнеслись ко всему происходящему покорно, даже равнодушно. Даниил Иванович удивился – а чего ж сдаваться-то было? Умерли бы как люди – в бою…

– С этим-то что? – пнул Костромитинов в зад бывшего властителя Череповеси, делавшего вид, что до сих пор не пришел в себя.

– Пусть его мужики судят, коли им хочется, – сказал князь. – Что там Ивашка-то сказал – подкоренить? Ну, пусть и подкоренивают.

– Спасибочки, князь-батюшка, – удовлетворенно крякнул Ивашка, наседая на ляха сзади. Еще двое, ухватив Казьку за ноги и за руки, принялись опутывать веревками, а потом поволокли куда-то в лесочек…

– Леонтий Силыч! – подозвал князь своего второго воеводу, а когда тот подошел, спросил его шепотом, на ухо: – А что за подкоренивание-то такое?

Костромитинов удивленно посмотрел на князя, но обстоятельно разъяснил:

– Это, Даниил Иваныч, казнь такая. Мужики дерево подкопают, ствол накренят, чтобы корни торчали – ну, как если бы лес корчевать. В яму, что от корней остается, – туда ляха и бухнут, а дерево – обратно на место поставят. Тать порой дня два под корнями сидит. Раньше так только конокрадов казнили, а теперь, вишь, ляхов…

Даниил Иванович покачал головой. Знал бы, что за «подкоренивание» такое, не отдал бы Казимира мужикам – сам бы повесил. Ну, теперь-то что ж – не вертать же их обратно.

Глава десятая

Собор земли русской

– Может, охабень сойдет? Перед кем рядиться-то? – упирался князь, которому не улыбалось цеплять тяжеленную, шитую золотом праздничную ферязь. – Че перед черными-то людьми хвост распушать?

– Нешто они не люди, Данила Иванович? – необычно строго спросила жена. – Ежели бы одни князья да бояре там были, верно – нечего наряжаться. А людям простым уважение выкажешь.

Крыть нечем. Князь вздохнул и покорно подставил руки, чтобы вдеть их в широкую и долгополую безрукавку.

– Красавец писаный! Не будь ты мужем законным, влюбилась бы… – сказала княгинюшка, оглаживая спину мужа и прижимаясь к ней щекой.

– Маш… – растерянно замер князь, заводя руку за спину, пытаясь ухватить супругу. Мария только засмеялась, как серебряный колокольчик, и отстранилась, легонько подтолкнув мужа к выходу…

Выборщики приезжали вторую неделю. Оно и понятно – собрать людей со всей Руси непросто. Но всему на свете есть предел. В грамотках, что рассылали, было указано, что собор начинается на Преображение Господне. Сегодня этот день настал.

Возле монастыря стояли крытые возки, телеги, шатры и палатки. Неподалеку паслись стреноженные кони. Вездесущие торговцы съехались со всего Белозерья и Пошехонья. Торговали калачами и бубликами, сбитнем и квасом и еще всем, что потребно мужикам, которые на многие дни оторваны от дома. Цыгане, уцелевшие в лихие годины (ни голод, ни мороз их не берет!) уже приноровились продавать краденых лошадей. В старопрежние времена их бы давно отправили на правеж, но нынче не препятствовали.

Даниил Иванович приготовился стукнуть в калитку, но она открылась сама.

– Здорово, ратники, – поприветствовал он вытянувшихся стрельцов. – Народу-то много собралось?

– Так рано ж еще. Мнихи службу правят, – доложил Никита Еропкин, назначенный командовать караулом. – Старцы, кого настоятель при обители велел поселить, – они и не уходили никуда. Притопал тут инок, ветхий весь, так его привратник в трапезную отвел.

– Ну, коли первым пришел, так и тут первым буду, – вздохнул князь Мезецкий, снимая перевязь с дедовской саблей и передавая ее Еропкину.

Без оружия князь чувствовал себя голым. Но, опасаясь свар и дрязг, они с отцом настоятелем решили, что оружие в обители будет только у караульных.

Кое-кто отнесся с пониманием. Местные воеводы – Фома Подщипаев из Устюжны да Григорий Образцов из Белоозера – сдали сабли и ножи сразу же. Но были и другие, которые последние десять лет даже в баню ходили с оружием, и расстаться с клинком для них было все равно, что расстаться с жизнью.

– Ты кто таков, чтобы воеводу сабли лишать, а? – напирал на Никиту мощный мужчина в колонтаре и при турецкой кривой сабле. – Я, если хочешь знать, по ночам с саблей сплю, а не с бабой.

– Дома хошь с кем спи. Я человек маленький, – спокойно отвечал Еропкин. – Велено оружие забирать – забираю. Вон самого Мезецкого сабля лежит.

– Че, Мезецкий тоже оружие сдал? – недоверчиво переспросил воевода. Присвистнул и, скинув колонтарь, стал упихивать туда саблю, два пистолета, два поясных и два засапожных кинжала, кистень и короткий мушкет.

– Ладно, грамотку пиши, – потребовал воевода у инока-писца, что уже упарился выписывать расписки. – Сабля заржавеет – шкуру спущу!

– Ты царя побыстрее выбирай, тогда и сабля не заржавеет, – присоветовал Никита.

Воевода Истомин расхохотался и пошел занимать место, а Еропкин, переведя дух, стал беседовать с воеводой из Устюга Михайлом Нагим.

– А мне похрен, что князья тут сабли раскидали! – брюзгливо оттопырил нижнюю губу дядька седьмой жены Ивана Грозного. – Сестрица моя, Евдокия, супругой Владимира Старицкого была. Мы, Нагие, даже к царю при саблях входили!

– Так царя-то еще не выбрали, – пожал плечами Еропкин. – Выберут, так снова к нему при сабле войдешь. А пока – извиняй, боярин…

– Ох, стрелец, ну и хитер же ты! – расхохотался Нагой, а потом выжидательно прищурился: – В сотники стрелецкие ко мне пойдешь?

– Не могу я, боярин, в сотники идти, – развел руками Еропкин. – Коли в стрельцы подамся, за жалованье служить стану, так и поместья лишусь.

– А велико ли поместье-то? – уважительно поинтересовался Нагой.

– Ну, велико не велико, а мне хватает, – уклончиво ответил Никита, не разъясняя, что доходы с поместья под Иван-городом получают свеи…

– Был бы я не в Устюге, взял бы тебя в дети боярские, – хмыкнул воевода. – А у нас, сам знаешь, земли черные, мужики свободные. Погоди-ка, – спохватился Нагой. – Ты ж у Мезецкого в сотниках служишь? А чего мне пулю льешь – в стрельцы, мол, нельзя?

– Так сотник сотнику рознь, – усмехнулся Еропкин.

– Хочешь сказать, что у Мезецкого служить – все равно, что у царя? – недоверчиво протянул воевода и стал снимать саблю. – Ну, что ж тут с тобой делать…

К тому времени, когда последний из выборщиков прошел под сводами надвратной церкви, Никита проклял и службу свою, и Леонтия Силыча, поставившего его начальствовать над караулом. Зато не случилось ни драки, ни свары. Костромитинов знал, кого ставить старшим!

Народу собралось изрядно. От обителей – не меньше семидесяти старцев, в числе коих три архимандрита и десять игуменов, не считая строителей. От черных крестьян собралась едва ли не сотня. От посадского населения выборщики наличествовали. Немало собралось дворянства, с десяток воевод. Но не было ни одного епископа, не говоря уж об архиепископах или митрополитах. Опять же, из людей родовитых, кроме самого Мезецкого да Одоевского с Нагим, Собор не почтили ни Рюриковичи, ни Гедиминовичи.

После молитвы разместились соответственно чинам и званиям – спереди, на скамейках с перекидными спинками, – духовные особы и знатные люди из числа воевод, столбовых дворян и детей боярских. (Князь Одоевский и Михайло Нагой потребовали было особых мест, но, пристыженные настоятелем, утихли.) За ними, на простых лавках, – купечество и «черные» крестьяне.

Мезецкий и игумен Кирилло-Белозерского монастыря сидели в креслицах, лицом к выборщикам. Сбоку, за высоким аналоем, пристроился инок, которому было велено записывать все, что будет происходить, и то, о чем будет сказано.

Данила Иванович полночи не спал – сочинял в уме речь. Теперь, как до дела дошло, позабыл все слова. Тушуясь, князь встал, снял шапку и поклонился:

– Не буду я долго говорить. Нет нынче царя на Руси, а без царя и порядка нет. Кого на царство избирать будем?

Народ помалкивал. Сидели, переглядываясь в ожидании, кто начнет первым.

– Так и будем бороды жевать? – не выдержал князь.

– А что говорить-то, князь Данила? – поднял глаза отец Гервасий, настоятель Спасо-Каменного монастыря. – Опасаемся мы – можем ли за весь русский народ говорить? Нас тут собралось-то всего ничего… Я гляжу, от Думы боярской никого нет.

– Мало бояр на Руси осталось. Мстиславского, князя Федора, в нонешнем январе зарубили, Воротынского разбойники на самой Москве зарезали. Шереметева с Романовым ляхи под самой Троице-Сергиевой лаврой убили, Голицыны братья – в плену польском. А остальные, бояре да окольничие, – кого на свете нет, а кто жив, навроде Мосальского да Салтыковых, – теперь королю Сигизмунду служат. А боярская дума – не дума теперь, а сеймик.

– Ну ладно, бояр нету, – встал воевода Истомин. – Так к нам даже от Троице-Сергиевой лавры и от Соловецкой обители никого не явилось!

– Ты, Лев Глебыч, неправильно речешь. Есть тут и от обители Троицкой, и от Соловецкого монастыря, – раздался усталый голос, и взгляды присутствующих остановились на дряхлом старце в видавшей виды рясе и кое-как зашитом клобуке, из-под которого выбивались седые пряди.

– Чей-то неправильно? – удивился воевода. – А ты сам-то кто будешь, инок? Откуда меня по отечеству знаешь? Опаньки. Да никак, сам старец Авраамий!

– Аз есмь смиренный Авраамий, – склонил голову Палицын. – Был келарем Троицы, а ныне прибрел к вам из обители Соловецкой, от старцев тамошних. Стало быть, два голоса у меня – от Лавры и от Соловков! А еще поморы, да стрельцы колмогорские и каргопольские поручили мне за себя в выборах быть. Считай, все Поморье тут.

– Отче Авраамий, – поклонился до земли воевода. – Не чаял, что жив ты…

– Иди сюда, отче, – позвал Даниила Иванович, обрадованный появлением старца.

– Да я уж тут как-нибудь, – улыбнулся старец. – Пригрелся, место себе обмял. Коли засну, не так стыдно будет.

– Что же ты, брат, ко мне-то вначале не зашел? – с обидой спросил настоятель Кирилло-Белозерского монастыря.

– Прости, отче, – повинился Авраамий Палицын. – Только утром пришел. Привратник сказал, что ты службу правишь, так я и мешать не стал, а утреню стоять уже и сил не было. Брат меня в трапезную отвел. Я пришел да задремал малость. Дорога-то дальняя, а мне уж годков-то изрядно. Я-то думал, пока бреду, так царя-то уже и изберут. Хотел государя попросить, чтобы войском помог.

Многие не поняли – не то пошутил келарь, не то взаправду решил, что новый царь в одночасье даст войско, что пойдет да выкинет захватчиков с Беломорья…

– Подожди, отец Авраамий, – подал голос кто-то из черносошных крестьян. – Ты-то как мыслишь? Кого в цари-то звать?

– Об этом у князя Данилы Иваныча спросите. Ежели князь Мезецкий Собор созвал, его слово первое.

– Верно… – зашелестело по рядам.

– Думал, будем мы Михайла сына Федорова, Романова, в цари выкликать, – сообщил князь Мезецкий. – За него дядька родной – боярин Иван Никитыч Романов да свояк – боярин Федор Шереметев поручиться хотели. Ну, а коль они поручиться не могут, так, стало быть, я за него свой голос подаю.

– Вот и ладно, – кивнул Авраамий. – Одно имя названо – Михайло Федорович, сын Романов.

– Как, православные? Будете за Михайла голоса отдавать? – спросил Мезецкий.

– Ты, князь-батюшка погоди, – поднялся с места дородный мужичина, судя по богатой шубе из песца и лисьей шапке – купец. Поклонившись отдельно князю Мезецкому, отдельно всему честному народу, сказал: – Тут ведь обмозговать надобно. Мы ить неделю ехали, неделю ждали. Чего спешить-то? Мы ить энтого Михайлу в глаза не видели. Чего в цари-то его так сразу выкликать? Где сам-то Михайла?

Князь начал сердиться – какой-то купчина о сыне боярском расспрашивать будет? Он уже собрался облаять наглеца, но встрял Авраамий Палицын.

– Не серчай, князь, а прав купец-то… Уж коли ты поручиться решил за Романова-младшего, так скажи, кто он таков да чем известен.

– Верно! Кто такой-то? – зашумел народ.

– Михайло Романов – сын митрополита ростовского, владыки Филарета, что прежде патриархом был, – терпеливо сказал Мезецкий.

– Это как? – округлил глаза купец. – А че ж мы о таком патриархе допрежь не слыхали?

Мезецкий замешкался с ответом, не зная, как половчей объяснить купцу, но опередил игумен Арсений из Борисоглебского монастыря:

– Патриарший клобук Филарет от Тушинского вора получил, когда Святейший Ермоген еще жив был. А как Скопин-Шуйский вора побил, то он сам же от патриаршества и отказался.

– Вот это да… – протянул Широглазов, скривив рожу.

«Спасибо тебе, отец Арсений! Объяснил, называется…» – зашелся от возмущения Даниил Иванович, но смолчал. Прав игумен-то.

– Да че там говорить-то! – выкрикнул воевода Нагой. – Весь род Романовых – проклятый род! Может, племяшку-то моего, царевича Димитрия, по их наущению и убили?

– Михайло Лексаныч, а тебе не Димитрий шапку-то боярскую дал, а? – ехидно поинтересовался князь Одоевский, вологодский воевода. – Ежели царевича по наущению Романовых убили, так кому ж ты кланяться-то ездил?

– Ах ты, сучий выкидыш! – вскипел боярин, хватая за бороду Ивана Одоевского.

Сплетясь в клубок, князь и боярин покатились по полу, награждая друг дружку тумаками.

– Леонтий! – позвал князь Даниил, и в трапезную вбежал Костромитинов в сопровождении трех дюжих монахов. (Еще с вечера Мезецкий отобрал стрельцов покрепче и по совету игумена обрядил их в подрясники…). Расцепив драчунов, усадили их на скамейку.

– Вот что, князь и боярин, – строго сказал Мезецкий. – Коли вы лаять друг друга станете, а тем паче драться – прикажу вас из палаты вывести!

– А я епитимью наложу! – пообещал игумен Матфей и мстительно добавил: – А моей мало – владыке вологодскому грамотку отпишу.

Одоевский и Нагой злобно переглянулись и засопели… Остальные выборщики, досмеявшись, приступили к делу.

– Так чем энтот Михайло-то славен, князь-батюшка? – воспросил сидевший в последнем ряду мужик в чистеньком зипуне.

Мезецкий, взяв себя в руки, стал объяснять:

– Славен сей отрок пращурами. Деды его и прадеды государям Всея Руси верой и правдой служили. Бабка его двоюродная – царица Анастасия Романовна Захарьина, женой государя Иоанна Васильича была. Отец – митрополит ростовский Филарет, двоюродный брат покойного государя Федора Иоанновича. Дядя – покойный боярин Иван Никитыч вместе со мной вора бил – князя Рубца-Мосальского…

– Род добрый – это хорошо. А сам-то Михайло чем славен? – не унимался крестьянин. – Лет-то сколько отроку сему?

Даниил Иванович задумался, припоминая – сколько же лет Михаилу? Вроде, покойный Иван Никитыч говорил…

– Девятнадцать, должно быть…

– Ну нихрена себе – «отрок»! Да в девятнадцать-то годков уже не отроком должен быть, а мужем, а он все в отроках ходит? – удивился мужик. – Мой старшой в шестнадцать лет в дружине Пожарского голову сложил, а второй сын, коему пятнадцать было, из-под Москвы об одной ноге пришел… А тут девятнадцать, а ничего не совершил…

И впрямь… Сам князь Даниил в пятнадцать лет саблю взял, а в девятнадцать уже вторым воеводой ходил… Миша Романов в отроках числится, а у отрока этого усы с бородой должны пробиваться…

– Воля ваша, выборщики, – выдохнул князь. – Мы тут и собрались, чтобы выбрать. Не люб Михайло Романов – своего царя предлагайте. Вот ты сам-то кого в цари хочешь?

Мужик не стушевался под грозным взором князя. Одернул зипун (не жарко ему?) и, откашлявшись, сказал:

– Нам бы такого царя, чтобы от иноземцев защитил, веру нашу сберег. Ну, а потом – чтобы справедливым был!

– Вот что я скажу, – встал кирилловский игумен и, твердо стукнув посохом об пол, изрек: – Царя надо выбирать такого, чтобы он Русь от ворога защитил и нас, православных оборонил. Но выбирать его – не на день-два, а навсегда. Чтобы и сыны, и внуки его царями на Руси были. Иначе новая Смута зачнется…

– Это да… – призадумался купец. – Верно ить, нельзя без царя. Татары за Камнем обнаглели, стрельцов бы послать… А нонеча даже у Строгановых людей нет!

– Надо, чтобы он роду-племени доброго был! – заявил князь Одоевский, уже отошедший от схватки. – Не такой, как Борис Годунов, что в цари влез лисой!

– Верно! Верно! – закивал народ.

– Ладно, господа, – сказал князь Мезецкий, возвращая выборщиков к главному: – Кого сами-то в цари хотите?

– Мы, Данила Иваныч, ждем, чего ты скажешь, – обратился к Мезецкому Истомин. – Я, когда сюда ехал, думал – выйдут перед нами пять князей да десять бояр именитых, а мы будем думать – кого в цари. А еще, – спохватился воевода, – чего насчет иноземцев решим? Вроде королевич Владислав да король Сигизмунд себя царями называют?

По рядам пронесся шепоток, а с места опять вскочил тобольский купец Широглазов:

– Пущай писец запишет – иноземцев всех, схизматиков драных – на х… послать! Так ить, уважаемые?

Народ радостно загудел, а купец, подскочив к иноку-писцу, постучал кулаком по листам бумаги: – Так и пиши!

– Сядь, сыне, на место, – буркнул игумен Матфей, и Широглазов послушно уселся.

– Записать надобно, что выборные земли русской порешили – никаких иноземцев на русский престол не ставить, а тех, кто себя русскими царями мнит, считать самозванцами, – подсказал Мезецкий.

Писец принялся записывать приговор. Время от времени хмыкал и переспрашивал: – Стало быть, король польский Сигизмунд, королевич Владислав, шведский король Густав? Ага, записал… Еще кого вписать? Аглицкого короля люди? Готово! Еще – воренка Ивашку, сына Маринки Мнишек…

Когда был исписан второй лист, один из посадских изрек:

– Царей у нас – как блох на барбоске! А мы нового хотим ставить.

– Не нового, а настоящего! – прервал его Мезецкий. – Такого, чтобы у всех иноземцев костью в горле встал.

– А че, князь, ты себя-то в государи не предлагаешь? – поинтересовался давешний крестьянин в чистеньком зипуне, которому не давало покоя – чем же славен Мишка Романов.

– И впрямь, князь Даниил Иваныч? – поддержал крестьянина воевода Истомин. – Рода ты знаменитого. Знаем, в поход на Лжедмитрия ходил, Рубца-Мосальского разбил. В войске Скопина-Шуйского полком командовал, тушинцев гонял. Подлостями себя не запятнал, законных государей не свергал.

Даниил Иванович слегка растерялся.

– Не могу я в цари себя выставлять, потому что обещал за Романова заложиться!

– Ну, так ты и закладывайся за Романова, – пожал плечами Лев Истомин. – Кто ж не велит? Ну, а нам-то кто мешает тебя в цари выкликнуть? Ты Михайла Романова выкликнешь, а я – тебя. Ну, а там голоса-то и посчитаем.

– И я супротив Мезецкого слова не скажу! – неожиданно изрек князь Одоевский.

– Точно!.. Верно! – зашумели в трапезной.

– Нет, нельзя мне в цари! – замотал головой обескураженный князь.

– Отче Авраамий! – возопил воевода Истомин, выискивая взглядом келаря. – Ты свое слово скажи!

Палицын, успевший задремать, встрепенулся:

– А скажите-ка мне, господа выборщики… Согласны, что царь должен быть доброго рода? Такой, чтобы не из худородных, а Рюрикова племени? Князь Даниил! Скажи-ка, какого ты есть рода-племени?

– Мне стыдиться нечего, – расправил плечи князь. – От Рюрика корень мой. Родоначальник, Андрей Шутиха, от младшей ветви князей Черниговских происходит. В Чернигове князь Ярослав Мудрый посадил своего старшего сына – Святослава. Князь Михаил, пращур мой, в Орде был замучен, за то, что Батыю не захотел поклониться! От него и пошли – князья Белевские с Новосильцевыми, Тарусские с Оболенскими. И родоначальник мой, которого Шутихой прозвали. Ему в вотчину был город Мезецк дан. Отсюда и фамилия моя – Мезецкий.

– Данила Иванович, а кто выше тебя? Из тех, кто жив остался… – поинтересовался Авраамий.

– Ну, разве что Воротынские. Еще – Мосальские, что на службу Сигизмунду перекинулись.

– Вот, вишь! – подскочил крестьянин в зипуне. – Они – за Сигизмунда заложились, стало быть, в цари неможно их брать!

– Сына у меня нет! – стал возражать князь. – Кому я престол-то оставлю?

– Эка невидаль, сына у него нет… Родишь еще! – хмыкнул крестьянин. – Вона, видел я намедни твою супругу. Справная баба, хоть и княгиня! У меня старуха в сорок пять десятого сына родила – и ничего! Ну, коли девка будет – так придумаешь че-нить. А то еще проще – племяшку какого, али другого родича приголубишь, а скажешь, что твой… Нешто всему учить надо?

Крестьянин, покровительственно глянув на князя, сел. Народ заржал, довольный, что мужик учит князя. Не удержался от улыбки и князь.

– Ну, народ православный, сейчас голоса отдавать будем, али после обеда? – спросил воевода Лев Истомин.

– Наверное, лучше завтра, с утра, – предложил крестьянин. – Пущай народ подумает – кто за боярского чада, Мишку Романова, а кто – за князь-батюшку Данилу свой голос отдаст.

– Э, погодите-ка… – чуть не подпрыгнул Мезецкий. – А меня-то спросили?!

– Так ведь, князь Даниил, – повел посохом игумен Матфей, – нешто против воли народной идти можно?

– Не могу я цари, – решил использовать последний довод князь. – Я ведь, когда царя Шуйского с престола свергли, к ляхам был послан, чтобы королевича Владислава на престол звать. Грамоту на то от Думы боярской подписывал.

– Так ты ж от подписи-то своей прилюдно отрекся, – удивился игумен Матфей.

– Было… Но одно дело – от подписи отречься, а другое – самому в цари идти, ежели до того другому в верности клялся. Что я за царь буду, если за плечами обман остался?

– Я ведь тоже под грамотой подписывался, – напомнил Авраамий Палицын. – А кроме нас, Данила Иваныч, больше ста человек в том посольстве было. Вон, народ спроси – все мы хоть раз да ошибались… Верно? – Переждав шум и гам, старец продолжил: – А еще скажу, что король польский и сын его, которого князь на престол звал, князя Мезецкого к смертной казни приговорили.

Народ снова загалдел. Кажется, Данила Иванович, желая показать себя с худой стороны, добился обратного…

– Хорош галдеть! – пристукнул посохом игумен и, на правах хозяина, приказал: – Помолимся, да по покоям разбредемся. Отдохнуть надобно, обмыслить еще раз – кого в цари русские выкликать. Двое пока – князь Мезецкий да отрок боярский Романов! Думайте, господа выборщики… А теперь – помолимся!

– Крепись, сыне, – сказал игумен Матфей, положив руку на плечо князя. – А ты-то чего думал? Сам кашу заварил, сам ее и расхлебывай.

– Боязно, отче, – честно ответил Мезецкий. – И еще, неладно как-то… Добро бы, Шуйские стояли, да Долгоруковы с Голицыными. А так, вроде – выберут меня из бедности. Болтать потом будут – потому Мезецкого избрали, что рядом никого не было…

– А как бы ты хотел? Сам знаешь, на каждый роток не накинешь платок, – хмыкнул отец Матфей. – Я намедни келаря нового ставил, так и то шушукаться начали – за что, мол, честь-то такая? И кто шушукает? Мнихи, в святой обители! Ну, ступай, сыне, отдохни чуток. День завтра трудный…

Получив благословление настоятеля, Даниил Иванович решил пока не идти в слободу, к жене, а подумать о ноше, которая может на него свалится. Скользнув взглядом по незнакомому привратнику, открывавшему узенькую калитку в Святых воротах, князь пошел по бережку, рассматривая частокол, вбитый в дно Сиверского озера. Поразмыслив, Даниил Иванович понял, что в цари он хочет, но ждет, чтобы поуговаривали… «Как девка на сеновале. Вроде – упирается, а сама хочет, чтобы подол задрали!» – рассердился на самого себя.

Награждая себя поносными словами, Даниил Иванович не услышал торопливых шагов за спиной, но, почувствовав чье-то разгоряченное дыхание, сделал шаг влево и в сторону… Нож, направленный под лопатку, прошел вдоль груди, слегка поцарапав золотое шитье на ферязи. А будь на нем один охабень – прорезал бы до груди!

Служилый князь в десятом поколении не стал звать на помощь (да и некогда!), перехватил руку злодея, прижал ее к туловищу, а потом въехал лбом в переносицу. Удар не княжеский, зато вор выронил нож. Отбросив нападавшего в сторону и для верности пнув его ногой в висок, князь собрался перевести дух, но не тут-то было – от калитки к нему бежало еще двое мужиков с ножами, одетые в монашеские рясы.

«То-то мне рожа привратника не понравилась! – подумал князь, нашаривая рукоятку сабли, и выругался: – Мать-перемать!.. Подал пример, на свою голову… Ладно!».

Даниил Иванович метнулся к воде, где легкая полоска прибоя омывала камни и камушки, и схватил один из них. Обкатанный озерной водой булыжник встретился с головой первого нападавшего. Чавкнуло… Второй лжемонах умудрился уклониться и прыгнул на князя сверху.

Отбиваясь, князь уверился, что дерется с ратником, – вон, так и норовит пробить левый бок. Удар поставлен хорошо – пробьет не только кафтан, но и кольчугу. Закрывая бок, пришлось подставить плечо. Боль сильная, но рукой можно двигать…

Злодей, почувствовав слабину противника и завидев кровь, обрадовался. «А хрен тебе!» – мысленно воскликнул князь Даниил, подставляя под удар ножа раненую руку. Затем обхватил обеими руками шею разбойника, обвил ему спину ногами и, опрокинув в воду, принялся топить… Злодей яростно взбрыкивал и, наверно, сам бы погубил раненого князя, но Даниил Иванович, умудрившись сохранить хладнокровие, вырвал из раны нож и, воткнув клинок противнику в глаз, продолжал сжимать рукоятку до тех пор, пока лжемонах не перестал дергаться…

От частокола, возле которого три года назад остановили ляхов, до берега было саженей десять. Сейчас расстояние казалось недосягаемым. Отфыркиваясь и отплевываясь, князь Мезецкий встал и, отпихнув в сторону труп, побрел к берегу. Добравшись до отмели, упал на колени и, постояв немного, попытался двигаться дальше. Князь от рода Рюрика, коего прочили в цари, с трудом выполз на сушу и упал в желтые одуванчики…

– Ну, слава те Господи, в чувство приходит…

Знакомый голос звучал где-то рядом, но слышался как сквозь пуховую подушку. Даниил Иванович с трудом раскрыл глаза и увидел, что рядом с ним сидит игумен. Попытался пошевелить руками. Правой – получилось, а левая оказалась накрепко примотана к телу.

– На-кось, – сказал настоятель, поднося к губам князя носик небольшой ендовы.

В два глотка выхлебав посудину, не разбирая, чего пьет, и не слыша собственного голоса, князь попросил:

– Еще…

Отец Матфей вновь наполнил ендову. Князь Даниил попытался сам взять посудину, но едва не уронил. Хорошо, настоятель успел придержать донышко.

– Кто это был? Ну, те, кто у озера…

– Да понял я, понял, – усмехнулся игумен. – Токмо как спросишь, коли ты всех до смерти убил? Левонтий волосы из бороды рвет, хотя и вины-то за ним нет. Ежели кто и виновен, так я. Недосмотрел, как в обитель чужаки зашли. Хитро как сотворили-то… Они ж в рясах были и в клобуках монашеских. Стрельцам на входе сказали, что из Андроникова монастыря, на выборы царя пришли. Стало быть, братия их за выборщиков приняла, а выборщики – за моих мнихов…

– А караульщики, кто на башне был? Они что, не видели?

– Как же не видели? – удивился игумен. – Только уж очень все быстро случилось. Ты одного уложил, второго прибил. Пока прибежали, ты уже из озера выползаешь. Сразу и подхватили.

– Супруга моя да доченька – как они?

– Вон, спят твои девки, – улыбнулся игумен. – Как тебя принесли, княгинюшка прибежала. Все ночи возле тебя просидела, губы водицей смачивала. Я уж ее гнать пытался – ни в какую! А потом дочка прискакала. Тоже козлушка… Вся в мамку…

Князь осторожно повернул голову – у входа на узеньком топчанчике, крепко обнявшись, спят жена и дочь…

Топчан заскрипел, и детский голосок спросил:

– Батюшка, ты проснулся?

– Спи, егоза! – нарочито строго прикрикнул игумен и пригрозил: – Вот я тебя по попе!

– Не надо по попе! – отозвалась девчонка и, сделав вид, что испугалась, юркнула под бочок к матери. Немного поерзав, высунув любопытный носик, сообщила:

– А матушка тоже проснулась!

– И матушке по попе! – пообещал игумен и, не выдержав, расхохотался… Даниил Иванович, несмотря на боль, присоединился к смеху.

– И матушку не надо по попе! – улыбаясь сквозь силу, попросила Мария Мезецкая и, выталкивая дочку вперед, встала с постели: – Благослови, отче…

Подставляя руку для поцелуя, осеняя крестным знамением старшую и младшую, отец Матфей вздохнул:

– Эх, Машки, спали бы себе и спали.

– Да уж проснулись, отче, – ответила Мария и перевела взгляд на мужа: – Как ты?

Даниил Иванович посмотрел на жену. Вроде этих морщинок раньше не было. Или были? Были, не были… Все равно самая красивая и молодая… Князь Даниил с трудом приподнял здоровую руку, прижал к себе дочку. Мария, встав на колени, уткнулась в грудь мужа, заплакала. Глядя на мать, заревела и Машка…

– Ишь, реветь удумали! А ну-ка, хватит сырость разводить! – пристрожил игумен, утирая рукавом заплаканное личико младшей и, недолго думая, вытер нос старшей.

– Ну, ровно ребенку, – зарделась Мария, а Машка захихикала, боднув настоятеля в бок, отчего тот расплылся в улыбке.

– А кто ты для меня? – хмыкнул отец Матфей, погладив по головке Машку. – Мне, разницы-то особой нет. Что ты, что егозуха твоя – робятенки еще… Ладно, милые мои, – вздохнул отец настоятель, – успеете еще друг на дружку наглядеться. Сейчас брата лекаря кликну, пусть раны перевяжет наново.

Князь видел супругу плачущей едва ли не впервые. Мария, провожая мужа в походы, никогда не причитала, как прочие бабы. А тут, поди ж ты… Когда княгиня привела ополченцев, обоз с зерно-ми серебро, была похожа на воительницу – осунувшееся лицо, впалые щеки и жесткий прищур в глазах, словно бы целила из мушкета… Он тогда испугался, но в то же время и гордился женой, которая сумела довезти ценный груз и привести людей, не испугавшись ни расстояния, ни ляхов. Но гордость гордостью, а такой Мария нравилась ему гораздо больше…

Даниил Иванович посмотрел на своих девчонок, и у него запершило в горле… Откинувшись на подушку и закрыв глаза, чтобы не заметили, сглотнул комок:

– Вы уж ступайте… Сейчас Леонтий придет, о делах нужно думать. Потом…

Поддавшись неожиданному порыву, взял руку жены, поднес ее к губам и поцеловал…

– Ты что, Данила Иванович? – опешила Мария. – Разве так можно? Где ж это видано, чтобы супруг у жены руки целовал?

– Можно! – улыбнулся князь. – Муж для жены – наиглавнейший господин, после Господа Бога. Стало быть, что хочу – то и делаю.

Мария, прильнув к щеке мужа, прошептала на ухо так, чтобы не слышала Машка

– Умерла бы за тебя…

Сквозь сон князь почувствовал, как его касаются чьи-то пальцы, и на всякий случай открыл один глаз. Узрев брата Дионисия, поспешил смежить очи покрепче, зная, как оно бывает, когда начнут отдирать припекшиеся к ранам холстины. Однако боли не было! Брат лекарь не стал драть «по живому», а смазал повязки чем-то пахучим, выждал несколько минут, а уже потом стал снимать тряпицы.

– Не какашки, князь, не бойся, – уведомил лекарь, смазывая раны.

– Да я уже понял, – хмыкнул Даниил Иванович. – Вроде дерьмом не пахнет.

– Если в дерьмо индийской синьки добавить – оно и пахнуть не будет, – сообщил брат Дионисий, продолжая работу. – А я тебе раны зашил, а теперь травяным бальзамом пользую. У тебя князь, помимо ран, еще и ребра не зажили, не забыл про то? – Поднося к губам раненого серебряную чарку, лекарь сказал: – Чтобы не спрашивал, сразу отвечу – зелье сонное. Не бойся – дерьма в нем нет, токмо корень кошачий да трава медуницы. Ну, спи теперь. Спать нужно больше, бо во сне человек быстрее поправляется, – назидательно изрек лекарь, собирая холсты и склянки в берестяную коробку.

Во сне Даниилу Ивановичу привиделось, что сидит он на троне, в шапке Мономаховой, со скипетром и державой в руках, а перед ним стоит брат Дионисий и держит в руках овечьи катышки, разъясняя, что государи Всея Руси должны каждый день съедать по горсти дерьма. «Нельзя ли, заместо овечьего, хотя бы заячье дерьмо есть?» – робко спрашивал он, на что лекарь отвечал, что орешки заячьи по лесам собирать долго, а дерьмо должно быть свежим.

«Знать, царская доля такая!» – грустно подумал Даниил Иванович, поднося ко рту пригоршню овечьих катышков.

От запаха овчины князь и проснулся. Открыв глаза, увидел, что в нос упирается меховой кожух Костромитинова. Служилый дворянин, поставив между колен саблю, дремал, опершись подбородком о рукоять.

«Заставлю его хотя бы волчовку надеть!» – злорадно подумал князь, пытаясь отодвинуть от носа край безрукавки, отчего старый воин встрепенулся:

– Доброго утречка, государь-батюшка, – поприветствовал Леонтий Силыч.

– Утро? – удивился Мезецкий. А ведь верно – в оконце пробивается озорной солнечный лучик, наплевав на пропыленный бычий пузырь…

– Оно самое, – подтвердил Костромитинов и, широко зевнув, поспешно перекрестил рот: – Прости, государь, со вчерашнего дня тут сижу. Отец игумен сказал, что ты меня изволил звать, так я и пришел.

– Ну, зря сидел. Надо было спать, – сказал Мезецкий, а потом спохватился: – Подожди-ка, Леонтий Силыч, как ты меня назвал?

– Как назвал, государь-батюшка? – не понял Костромитинов. – Никак не назвал…

– Почему – государь?

– Ну, а как к государю Всея Руси обращаться? – встревожился дворянин. – Я ведь всю жизнь по засекам да по острогам сидел, с государями никогда не баял. Даже копеечку царскую не государь вручал, а воевода привез. Так ты, государь, еще не знаешь, что ты нынче царь? – дошло-таки до Леонтия. – Ах, дурак я старый! Откуда ты знать-то мог, коли никто не сказал?! Я ж тут весь вечер и ночь просидел, пока ты спал. Не велено было никому тебя тревожить. – Прости, государь – батюшка, – вздохнул Леонтий. – Хошь – казнить прикажи…

– За что? – удивился князь. – Если есть за что – скажи…

– За лиходеев, которые тебя едва не убили.

– Нет тут твоей вины, – хмуро ответил Даниил Иванович. – Скажи лучше, узнал про них что-нибудь?

– Да что тут узнаешь? Одно понятно – не из простых татей. Я злодеев приказал около обители положить, велел глядеть – не опознают ли кого. Вроде боевых холопов боярина Салтыкова признали. Я на Москву видока отправил. Покрутится, может и выведает, что к чему.

– Молодец, Леонтий Силыч, – похвалил князь, удивляясь расторопности дворянина.

– Рад стараться, государь-батюшка! – привстал от усердия Костромитинов.

– Леонтий Силыч… Какой же я государь? Так же зови, как и прежде звал – по имени с отечеством. Считай, – улыбнулся Мезецкий, – что это тебе царская милость такая. Да и на царство меня никто не венчал…

– Всему свое время, – раздался от входа голос игумена.

– Отец Матфей, а я и не слышал, как ты вошел, – привстал Костромитинов. – Благослови, отче… – Увидев входящего следом Авраамия, благословился еще и у него и схватился за шапку.

– Погоди, Левонтий, – остановил его игумен. – Дай-ка я на твое место сяду, а ты топчан поближе придвинь. Разговор у нас важный, а ты теперь – первый царский воевода.

Когда Леонтий и инок уселись, настоятель, степенно перекрестившись, начал:

– Вишь, как все складывается-то… По обычаю положено, чтобы архиереи, с самим патриархом да с боярами, с поклоном к тебе пришли, трижды на царство звать. Ну, а тебе, два раза поломавшись, на третий раз власть и принять… Бориса Федоровича да Василия Шуйского вроде так избирали? Ну, что скажешь-то, Данила Иваныч?

– А что говорить-то? – улыбнулся Мезецкий. – Раз по обычаю положено – предлагайте. Не нами заведено – не нам и нарушать…

– Ну, ладно, – кивнул игумен. – Князь Даниил Иванович! Избрал тебя Собор земли русской на царство! Знаешь, что отвечать-то должен?

– Откуда? – удивился князь. – Когда Бориса Федоровича на царствие звали, я тогда новиком был, в засечной черте сидел. А Шуйского… Тоже где-то воевал.

– Ладно, я летописцу велю – пусть впишет, как тебя на царство приглашали, а ты отказывался. Да и ты, брат Авраамий, в свою летопись не забудь вписать…

– Впишу, – кивнул Палицын. – Мол, прибыло к князю Мезецкому духовенство, да боярство с дворянством, с хоругвями да с иконами, чтобы на царство его звать… А Мезецкий дважды ответствовал: «Мне и на ум никогда не приходило о царстве, как мне помыслить на такую высоту? Недостоин я…». А когда на третий раз игумен кирилловский пообещал князя от церкви отлучить, то решился Даниил Иваныч принять на рамена ношу сию! Твой писец потом и перепишет.

Глава одиннадцатая

Заливные луга

С тех пор, как на Северной Двине появились англичане, коровы превращались в бифштексы, а уцелевшую скотинку хозяева прятали по лесам. Вытянувшаяся под нежарким северным солнцем сочная трава перестаивала.

«Не скоро тут коровы пастись будут, ой, не скоро! – вздохнул про себя Мезецкий и спохватился: – О чем это я? Тут сражение на носу, а я о каких-то коровах. Ну, хорош государь Всея Руси!».

Даниил Иванович попытался взять себя в руки и настроиться на другие думы, но мысли опять возвращались к заливному лугу. Давно замечено – коли бились на пашне, то опосля колосья из земли так и перли, а коли на лугу, то трава там долго не росла.

Семь кораблей держались стремнины Северной Двины, не решаясь подходить к мелководью. Зато шлюпки сновали туда-сюда, как веретена в умелых руках, а из них выходила на луг, протянувшийся на три версты, аглицкая пехота.

Вице-король Московии Джон Меррик не зря столько лет провел в Московии. Поручая командование капитану Роджеру Бимонту, сэр Джон вкратце обрисовал тактику московитов:

– Вначале они пошлют конницу. Потом будет пушечная пристрелка, но не волнуйтесь – стреляют они скверно! Потом опять конница.

– Думаете? – недоверчиво поинтересовался Бимонт, подкручивая усы. – Но разве пехота не доказала свое преимущество перед кавалерией?

– Дорогой капитан, – улыбнулся вице-король. – У московитов, как и у прочих поляков и татар, тактика не меняется годами! Они чересчур полагаются на конницу и латы. Русские strelzi будут стоять в ожидании атаки. Не забывайте, что московиты вооружены фитильными аркебузами, которые бьют на пятьдесят ярдов, а наши мушкеты возьмут их за сто!

Бимонт недоверчиво покачал головой. Впрочем, Меррик его не осуждал – капитана понять можно. Экспедиция оказалась не столь легкой, как это представлялось из Лондона. Одна высадка в Архангельск-Сити унесла полтысячи добрых солдат. Штурм Колмогор стоил жизни еще четырем сотням и одного галеона, севшего на мель. Экипаж спасти удалось, но судно снять не успели – туземцы сожгли его в ту же ночь. Потом была трудная зима в полуразгромленном городе, где главным «развлечением» были пожары. Жители Колмогор, не боясь снега и стужи, сжигали собственные дома и уходили в морозные леса. Не проходило дня, чтобы откуда-нибудь не прилетала тяжелая охотничья стрела. В чужой снег (до земли не добрались!) легло еще шестьсот пятнадцать человек. Когда сошел лед и следовало двигаться дальше, обнаружилось, что продвижение к Устюгу и Вологде невозможно, так как фарватер Двины забит заостренными бревнами… Вытаскивать бревна под пулями и стрелами варваров наемники отказывались. Ялик, отправленный в устье, где зимовал адмирал Ротфольд, принес плохие новости – исчезли обе каракки, оставленные охранять выход в море, а вместо взорванной крепости была поставлена новая…

Судьба адмирала и экипажей хотя и волновала вице-короля, но не в такой степени, чтобы начинать их поиск. Скорее всего, старый болван лежит где-нибудь на дне реки. С этим – потом! Куда хуже, что путь домой был отрезан, а продвижение вперед, к намеченным целям – невозможно!

Через немногих московитов, лояльных к новым хозяевам, доходили сведения, что на Сухоне видели лодки, заполненные вооруженными людьми. Чьи это люди? Короля Сигизмунда, обеспокоенного северными пределами своего владения? Или русские идут на помощь новому царю?

«Как хорошо бы сидеть сейчас в Лондоне, потягивая эль перед камином!» – мечтательно подумал Меррик, злясь на руководство, затеявшее авантюру. А самым обидным было то, что он, сэр Джон Меррик, не новичок в московитских делах, влип, как неопытный приказчик, поверивший покупателю на слово, не взяв залога за товар, отпущенный в кредит!

Для выполнения планов, тщательно обдуманных в Лондоне, требовалось в десять раз больше людей, денег и пороха! О чем думали толстолобые директора, вкупе с кабинетом? (Сэр Джон не хотел вспоминать, что затея присоединить Московитское Поморье к британской короне принадлежала ему…)

Утешало, что все еще можно исправить. К концу лета ожидалось прибытие пяти кораблей с пополнением и боеприпасами, которые должен привести второй вице-король – Уильям Рассел. Но для начала следовало разгромить русское войско, захватить их крепость и очистить устье Двины от бревен.

После сражений и стычек с туземцами от пяти тысяч солдат осталось не более трех. Из шести полковников не уцелел ни один, а из двадцати пехотных капитанов в живых осталось четверо, и ни один из них не годился на роль главнокомандующего. Старшим по производству в чин оказался эсквайр Бимонт, некогда командовавший ротой мушкетеров. Меррик предпочел бы более опытного офицера, но где его взять? Капитаны, имевшие виды на повышение, в Московию не поехали.

Мушкетеры выстраивались в шесть линий, готовясь отражать атаку кавалерии. По флангам занимали позиции немецкие пикинеры и шотландцы.

Четыре передних ряда встанут на колено и подождут, пока два задних сделают залп. Потом встанут третья и четвертая шеренга. Первая и вторая линии поднимутся, когда остатки конницы приблизятся вплотную. Ну, а если кому-то из всадников повезет, то для этого есть пикинеры, что ударят во фланг русским, давая время для перезарядки оружия…

Джон Меррик был не только приказчиком. Жизнь в стране, в которой идет междоусобица, научила управляющего компании разбираться в военном искусстве. Как полагал вице-король, русская кавалерия опасна, если позволить ей вломиться в ряды пехоты. Но от пули, весившей четверть фунта, не спасет ни кольчуга, ни кираса. Конницу московитов расстреляют, не позволив приблизиться. Пока центр сдерживает натиск, выбивая из седел всадников, шотландцы сомнут правый фланг московитов и зайдут им в тыл.

Конечно, для полного успеха не хватало пушек. Но тут Меррик ничего поделать не мог. Корабельные орудия не приспособлены для того, чтобы их таскали по лугам.

Государь Всея Руси (пусть и не венчанный на царство) Даниил Иванович Мезецкий еще раз оглядел свое и чужое войско, пытаясь сметить силы. Не врали лазутчики, когда говорили о «тыщах»! Пожалуй, тыщи три будет. Да еще с мушкетами. А у него тысяча пеших да семьсот конных. Было бы еще меньше, если бы не каргопольский воевода князь Дашков, собравший по Поморью стрельцов и пушки, да боярин Шеин, невесть какими путями пришедший сам и приведший к присяге четыреста дворян и детей боярских! Еще спасибо соловецкому игумену Иринарху, не пожалевшему пороха и свинца.

Пушки было приказано расставить вдоль фронта, выгнув дугой – ближе к англичанам стояли новые орудия, отлитые мастерами из Устюжны. Двести стрельцов, коих возглавлял Никита Еропкин, поставлены прикрывать пушкарей, если дойдет до рукопашной. Славного воеводу Шеина, как тот не кривил рот, Мезецкий назначил командовать резервом в полтыщи ратников. Ну, а коннице, над коею начальником был определен первый воевода Леонтий Костромитинов, было велено укрыться в лесу и не лезть в бой, покуда не прикажут.

Англичане и русские стояли друг против друга и ждали – кто же начнет первым? Стояли час, второй… Мушкетеры-наемники притомились. Обещанная атака русской кавалерии не начиналась, а стрелять за полмили нелепо! Хотя ружья стоят на посошках, но правая рука, что должна нажимать на спусковой крючок, устала от напряжения, а левая, сжимавшая ложе, начала неметь. То тут, то там, без всякой команды, пехотинцы снимали мушкеты и клали их на землю. Пикинеры и шотландцы продержались дольше, но тоже не выдержали – пики укладывались, а палаши втыкались перед собой.

– Сэр Джон! – подошел к вице-королю капитан Бимонт. – Похоже, эти московские варвары не собираются нападать. Где кавалерия?

– Вероятно, у московитов уже нет кавалерии, – предположил вице-король.

– Что прикажете делать? Возможно, нам стоит идти в атаку? – не то спросил, не то предложил Бимонт, чем поверг вице-короля в раздражение.

«Господи, откуда же Ты берешь таких болванов?! Ну почему каждый не может заниматься своим делом? – мысленно возопил вице-король Московии. Он, Джон Меррик, должен править новой колонией, а дело военных – воевать!

– Сэр Джон, – настойчиво говорил Бимонт. – Ваша прежняя диспозиция говорила об отражении атаки московитской кавалерии. Что же теперь? Отходить к шлюпкам или играть наступление? Люди начинают роптать…

– Хорошо, атакуйте, – вяло огрызнулся Меррик. Ну, а что еще он должен был сказать?

– Есть, сэр! – обрадовано вытянулся главнокомандующий, получивший четкие указания, и кивнул трубачу: – Играть сигнал к атаке!

Горнист задудел – вначале сипло, как больной с застуженным горлом, потом все громче и звонче. Пехотинцы, повинуясь сигналу, вскидывали мушкеты на плечо, подбирали посошки и, пытаясь соблюдать равнение, шли вперед.

– Раз! Раз! Раз, два, три! – привычно гавкали капралы, занимавшие места с краю линий, а младшие офицеры измеряли на глазок расстояние, чтобы остановиться в ста ярдах от московитов.

Двадцать устюженских пушек выплюнули картечь почти одновременно. Рубленое железо, перемешанное со свинцом, проредило в наступающих шеренгах внушительные дыры, но английская пехота упрямо шла вперед. Те, кто остался жив, считали, что теперь им осталось пройти всего с полсотни шагов, чтобы начать стрельбу. Но до полусотни шагов не хватило самую малость – новый залп скорострельных пушек внес в ряды атакующих не только новые бреши, но и посеял панику. Полые ядра – выдумка хитромудрого устюжанина, попадая внутрь шеренг, взрывались, разнося в клочья тех, кто оказался рядом, и калеча остальных. Шеренги мушкетеров, уменьшившиеся наполовину, но еще не расстроившиеся, остановились в растерянности, не решаясь идти вперед, но еще не понимая, что пора отступать…

«Пора!» – решил государь Даниил, поднося к губам охотничий рожок. Костромитинов при первых орудийных залпах приказал садиться в седла и выдвигаться на опушку леса.

– Леонтий Силыч, пора?! – азартно спросил Котов-младший, ерзая в седле и нетерпеливо склоняя вперед пику.

– Куда железо выставил раньше времени?! На стремя ставь! – рявкнул Костромитинов. Видя, как мальчишка испуганно выполняет приказ, сменил гнев на милость и объяснил: – Алексашка, ты же в заднем ряду стоишь! Пику наклонишь – кого-нить из своих подколешь. Или коню в задницу воткнешь!

Сына рыбнинского воеводы Костромитинов держал при себе опасения ради. Приглядывал, сколько мог, но от всех бед упасти новика он не смог бы при всем желании. Да и какой из парня ратник будет, если кругом няньки? «Если останется жив – тьфу-тьфу, – подумал Костромитинов, – попрошу Даниила Иваныча из новиков в служилые дворяне верстать! Где бы ему поместье взять?».

Конная дружина выстраивалась «свиньей». Впереди – пятеро белозерских витязей, окольчу-женных с головы до пят, за ними – десять, пятнадцать и так далее. В последнем ряду, где стояли Леонтий и Санька Котов, было семьдесят пять. Вернее, семьдесят четыре, потому что, оставив Алексашку, Костромитинов поехал вперед, занимая свое место во втором ряду, слева. Когда донесся звук рожка, Леонтий Силыч поднял вверх руку и, резко ее опустив, крикнул, трогая коня:

– Ну, с Богом!

Неспешно выезжая на луг, тяжелая конница набирала скорость. Затем, перейдя на галоп, помчалась вперед, врезаясь в прореху аглицкого войска, как колун в заматеревший чурбак.

Костромитинов давненько не сражался верхом. Может, года два, а то и все три. Но руки сами вспомнили, а голова соображала холодно и ясно. Управляя коленями, воевода бросил поводья на луку седла и, ухватив пику в обе руки, отмахивался от чужих наконечников, прокалывая и разрубая аглицкие морды. Но удерживать на весу древко, весившее добрую четверть пуда, да в сажень длиной было неловко. Поэтому, миновав пикинеров и врезавшись в строй мушкетеров, Леонтий Силыч вогнал пику под козырек чужой каски, оставил ее в теле и, вытащив саблю, привычно отбивал шпаги и мушкеты, полосуя их хозяев направо и налево.

Когда конница врубилась в левый фланг, рассекая и разя пикинеров, Мезецкий подозвал одного из телохранителей:

– Скачи к Шеину. Скажи – государь велел в атаку идти!

– Прости, государь, но не дело это – телохранителей на посылки гонять, – сварливо укорил его Гриня, числившийся теперь старшим рындой. – Сказал бы заранее, я бы тебе вестовых определил. Дворянчика какого-нибудь. Или новика нашего, воеводского сына.

– А сам-то чего не озаботился? – сурово посмотрел на Гриню Мезецкий, и бывший боевой холоп сник, понимая правоту государя.

– Прости, Данила Иваныч, – вздохнул стольник. – Я ж раньше-то никогда при царях не служил. Где же про все упомнить…

Мезецкий хотел сказать, что ему тоже еще не доводилось бывать царем, но стало не до любомудр-ствований – мужики в юбках яростно махали палашами, оттесняя стрельцов, а верхового боярина было не видно…

– Григорий! – подозвал государь главного телохранителя. – Видимо, придется тебе сегодня повоевать.

– С радостью! – вскинулся в седле Гриня.

– Забирай всех конных – рынд, холопов – и вперед!

– Понял! – радостно ответствовал главный телохранитель и, не спросив, а как же государь без охраны, умчался. Даниил Иванович, оставшись почти в одиночестве, не считая инока с хоругвью – брата Серафима (даже отец Авраамий куда-то подевался), на всякий случай проверил – подсыпан ли порох на полку мушкета и заряжены ли пистолеты.

– Ничо, государь, отобьемся! С Божьей помощью! – бодро заявил инок. Утвердив хоругвь и подперев ее камушком для верности, Серафим вытащил из-под рясы здоровенный пистолет – не иначе, кованый в монастырской кузне. Сунув оружие Мезецкому, мних припустился бежать к пушкарям, прекратившим стрельбу. Что уж он там наговорил – непонятно, но скоро прибежало человек двадцать стрельцов и сомкнулись вокруг государя. Гриня, собрав всех конных – два десятка рынд, десяток боевых холопов да дюжину прибившихся татар, помчался на выручку Шеину. Воспрянувшие духом стрельцы остановились, а потом и сами перешли в атаку, отрезая англичан от кораблей и захватывая шлюпки.

Тем временем кованая рать Костромитинова, прорубив пикинеров, добивала мушкетеров. Оставшиеся в живых англичане, побросав оружие, бежали к реке, торопясь к шлюпкам, или просто прыгали в воду. Передний галеон окутался клубами порохового дыма, пытаясь прикрыть отступление. Но проку от этого было мало – часть ядер приняли на себя прибрежные деревья, а другие ядра упали, не задев никого. На прочих кораблях огонь открывать даже и не пытались: Северная Двина – река широкая, но не море. Начнешь стрелять – попадешь по своим же кораблям.

– Пушки на берег! – скомандовал Мезецкий.

Старшие нарядов принялись командовать пушкарями. Те снимали стволы с лафетов и сгружали их на телеги, подведенные обозными мужиками. Пока отвозили орудия ближе к берегу, устанавливали, телеги перевозили ядра и порох. Полые ядра, начиненные железом, ударили по галеонам и караккам, дырявя паруса, срубая мачты и калеча матросов на палубах. Корабли, не пытаясь отвечать на обстрел, разворачивались и уходили на безопасное место, бросая пехоту. Пушкари, проводив взглядом аглицкие суда, облегченно крестились. Еще два-три выстрела – и палить было бы не из чего… Каморы скорострельных пушек, куда вкладывались ядра, намертво заварились остатками несгоревшей селитры. Теперь орудия можно везти обратно в Устюжну, на переплавку. Или дешевле отдать местным кузнецам на перековку. Кое-где аглицкая пехота еще сопротивлялась – сбивалась в кучки и, ощетинившись пиками и палашами, отбивалась от верховых. Костромитинов, размахивая плетью, с трудом отгонял от наемников разгоряченных боем конников. Зачем лезть на рожон? Щас стрельцы подойдут…

Когда к «ставке» государя вернулись рынды (татары и холопы остались на поле – собрать добычу), а забрызганный кровью, но целый и невредимый Гриня попытался занять свое законное место возле государя, добровольные охранники вскинули пищали…

– Вы че, мужики, опухли? Меня не узнали? – оторопело спросил главный телохранитель.

– Узнали, – кивнул Никодим Смышленов, десятник из каргопольских стрельцов. – Токмо щас мы государя охраняем. А ты сбежал, царя бросил. Может, чего худое удумал?

– Так это… государь Даниил Иванович сам мне велел в бой идти… – растерялся Гриня.

– Пропустите его, – усмехнулся Мезецкий. – Верно говорит – по моему приказу он в бой пошел.

– Ну, коли так, ладно, – протянул Никодим, снимая пищаль с бердыша и устраивая ее на плече. – Будь здоров, государь, а мы назад пошли.

– Постой! Останетесь тут, при мне, – приказал Даниил Иванович. – Будет у меня теперь пешая и конная охрана.

– Как прикажешь, царь-батюшка, – ответили довольные стрельцы, именуя Даниила Ивановича непривычным пока титулом.

– Григорий, – повернулся государь к старшему рынде. – Возьми парней, езжай в поле, да накажи – мол, государь велел, чтобы оружие и доспехи себе не брали, а в кучу складывали. И пленных, кроме начальников, – всех в кучу.

– А деньги с побрякушками? – поинтересовался Гриня.

– Цацки да барахло пускай забирают! – махнул рукой государь. – За мелочовкой-то все равно не уследить. И еще – Бориса Михалыча Шеина отыщи. Жалко, если убили. Ну, стража моя верная! – нарочито строго позвал царь стрельцов-телохранителей. – Пошли-поехали – что там у нас за дела творятся…

Творилось на бывшем заливном лужке то, что творится после боя: на вытоптанной, выжженной и залитой кровью траве лежали мертвые, раненые стонали и плакали. Кому-то оказывали помощь, а кто-то отходил к Господу.

Объезжая поле, Мезецкий углядел кучку верховых, среди которых был и Костромитинов. Всадники окружили десяток англичан – судя по богатым доспехам, не простых пехотинцев. Один из них, в позолоченной кирасе и в шляпе с длинными перьями, возмущенно объяснял:

– Ай вонт сдаться в плен, бат ай доунт вонт отдавать свой шпага простой дворянин! Ай сдать свое оружие боярину! – донеслось до Мезецкого.

– Леонтий Силыч, чего тут у тебя? – заинтересовался государь.

Верховые, завидев царя, притихли, снимая шапки, а Костромитинов возмущенно объяснил:

– Тут, государь-батюшка, какой-то хрен в плен хочет, а оружие русскому воеводе отдавать не желает! Думаю, а не перебить ли их тут?

– Вы есть московский князь Мезецкий? – спросил «хрен» на чистом русском языке, знакомым голосом. – Оч-чень рад встрече!

– Ты кого князем назвал, аглицкая морда?! Шапку сними! – гаркнул Костромитинов. – Государь Всея Руси перед тобой стоит!

«Точно! – вспомнил вдруг Даниил Иванович. – Ванька Мерин, сиречь, Джон… Джон Меррик, старший приказчик Московской аглицкой компании».

– Я не знаю государя Всея Руси по имени Мезецкий, – покачал головой англичанин, натянуто улыбаясь. – Но я знаю князя Мезецкого. Я, сэр Джон Меррик, могу сдать шпагу князю!

– Да ты, Ванька, никак пьян? Не много ли чести, чтобы русский царь у приказчика шпагу брал? – поинтересовался Мезецкий.

– Я не есть приказчик, – заволновался Джон Меррик. – Я есть вице-король Московский, назначенный сюда Его Величеством Иаковом, милостью Божией королем Англии и Шотландии. Мне неизвестен русский царь Даниил!

– Слышь, малый… Ты, это… не хами, – проникновенно сказал один из верховых, тряхнув нагайкой, которой сподручно и волку перебить хребет. – С тобой сам государь разговаривает. Тебе воевода что сказал? Шапку сыми, а не то вместе с головой сыму!

Меррик дернул заросшей щекой, но снял шляпу. Остальные, глядя на вице-короля, принялись расстегивать ремешки на касках.

– Вот, молодец! – похвалил Меррика Костромитинов. – А теперь говори – с чего это аглицкий король нам корольков назначает? Мы вас сюда не звали.

– Я требую, чтобы с нами обращались как с военнопленными, согласно нашего положения!

– Ну, наглец! – хмыкнул государь. – Он же еще и требует! Ну-ка, ребята, вдарьте разочек…

Один из верховых с удовольствием выполнил приказ государя. Панцирь загудел, как вечевой колокол, а Меррик пропахал носом утоптанную землю… Англичане повыхватывали шпаги, а русские вытащили сабли. Мезецкий, предотвращая схватку, рыкнул:

– А ну-ка, оружие в ножны! – Окрику повиновались не только свои верховые, но и английские офицеры (кажется, сами удивились!). – Эй, приказчик! – окликнул государь Меррика, переводившего дух, стоя на четвереньках. – Скажи-ка, когда это король аглицкий нам войну объявлял? Свеи – объявили, было такое. Речь Посполитая объявила. А про Англию не упомню. Какой же ты пленный? Стало быть, можно тебя повесить, ако татя, что на разбое попался… Ладно, недосуг мне с разбойниками лясы точить, – тронул поводья Мезецкий. – Леонтий Силыч, коли шпаги добром не отдадут – возьмешь сам, а их повесишь, как татей. Приказчика, как самозванца, можно на кол посадить.

– Ваше Величество! – поднялся-таки Меррик и, покачиваясь, закричал: – Я не самозванец! Я был послан королем, чтобы взять ваш край и население под охрану от поляков и свеев, для обережения русских! Если угодно, могу показать соответствующий указ короля! Айм сорри, экскьюз ми! Простите…

– Ладно, так уж и быть – сдадите оружие, будем с вами об остальном говорить…

В царском шатре, на сосновых бревнах, укрытых дерюгой (чтобы не вымазаться в смоле), сидели воеводы – Костромитинов, Шеин и Еропкин. Тут же присел усталый до немоты Авраамий. Старец все сражение пробыл с пушкарями, помогая чистить стволы и подтаскивать ядра, а весь вечер и всю ночь причащал умираюших и вселял надежду в раненых. Пленным аглицким начальникам места никто не предложил – не по чину! Государь, расположившийся на табурете, укрытом бархатом, молчал и слушал, поручив переговоры боярину Шеину. Михаил Борисович, хотя и был изрядно помят – с лошади сшибли, руку поломали, – но за дело принялся рьяно…

– Не знаю, что с вами и делать, господа, – качал головой боярин. – В пределы русские вторглись, один город сожгли, другой беззаконно захватили, людей эвон сколько убили!

– Господа! Ваше Величество! – пытался объяснять Меррик, поглядывая на нового русского царя. – Произошло ужасное недоразумение, о котором мы вери сожалеем. Мы присланы, чтобы помочь Московии. Его Величество был введен в заблуждение! Ему сообщили, что в пределах вашего государства не осталось законной власти, и король счел своим долгом взять под охрану русский народ! Я готов принести извинения! – Увидев усмешки на лицах воевод, Меррик поправился: – Готов принести извинения от имени Его Величества! Мы готовы возместить весь ущерб, причиненный нашими действиями. Думаю, после нашего возвращения Его Величество отдаст соответствующие распоряжения…

– Извинения сии должны быть на бумаге писаны и королем Яковом утверждены, – важно изрек Шеин. – И писаны они должны быть на имя государя Всея Руси и великого князя Даниила Ивановича, со всеми титулами, кои прежним государям полагались.

– Но, господин боярин, – попытался возразить Меррик. – Государем Московским и Всея Руси является принц Владислав. Я не могу указывать королю и королевскому кабинету, каким титулом именовать Его Величество Даниила!

– А тебе никто не велит указывать, – усмехнулся Шеин. – Тебе надобно грамоту от русского государя доставить. Ну, в память о прежнем добросердечном отношении, твой король должен нам двести тысяч ефимков прислать…

– Сто сорок пять тысяч фунтов? – ахнул вице-король, забывая о титулах, зато, по старой памяти, мгновенно перевел талеры-ефимки в фунты стерлингов.

– А что? – удивленно вскинул брови Шеин. – Сколько мы пленных-то ваших захватили? Тыщу? Про офицеров не говорю – их пущай родственники выкупают, отдельно торгуются. Корабли ваши тоже денег стоят.

– Корабли, господин боярин, пока не в русском плену! – попытался возразить Меррик, выдавливая из себя улыбку.

– Так это щас не в плену. Коли добром не сдадутся, послезавтра мы к ним лодьи подгоним да пожжем, – прищурился Шеин. – А коли пожжем, на чем вы в Англию-то поедете? Пешком?

Меррик, представляя себе, что будет, если русские сожгут корабли, сглотнул комок.

– Ну и славно, – одобрил Шеин. – Стало быть, на чем мы остановились? Да, на выкупе… Значит – сто тыщ за солдат, да еще тридцать пять – за корабли, если по пять тыщ за судно брать. Городок Архангельский – его ж отстраивать надобно, не меньше пятидесяти тысяч. Ну, за то, что в Колмогорах почти год жили – еще пятнадцать…

Джон Меррик вначале неосознанно, а потом с интересом стал вслушиваться в цифры, шевеля губами – повторял за боярином и переводил их на родной язык. Все-таки он был торговцем по призванию! Набрав в грудь воздуха, принялся торговаться:

– Прошу прощения, но корабли не стоят такой суммы. Старые галеоны и каракки… В лучшем случае – по двести фунтов за судно! А пехотинцы – это лондонская и эдинбургская дрянь, не умеющая держать оружие… Да и ущерб от моих людей не настолько велик…

В течение двух часов воевода и вице-король азартно торговались за каждый ефимок. В конце концов сошлись на семидесяти тысячах талеров, присовокупив сюда все, что найдется в английских факториях по Двине.

– Что же, – повеселел Меррик. – Теперь останется только известить капитанов о том, что вы пропускаете нас через устье.

– Э, нет, господин Меррик, – покачал головой Шеин. – Мы выпустим лишь один корабль, на котором вы поплывете в Англию. Остальные у нас останутся. Привезете выкуп – заберете.

Сэр Джон задумался. То, что карьера вице-короля закончилась – это понятно. То, что берега Северной Двины, не говоря уже о Шексне и Волге, не станут английской колонией, – тоже понятно! Если бы он мог привести корабли, то сумел бы сохранить репутацию и какие-то средства компании… Но старые посудины, оставленные в России, никто не подумает выкупать – дешевле построить новые. О наемниках он даже не думал – директора компании палец о палец не ударят. Кому нужен отработанный товар? Везти их обратно, тратить средства на провиант, воду? Руководство компании быстро найдет крайнего, и именно ему суждено стать козлом отпущения… С другой стороны, не заплатив за ущерб, компания рискует испортить отношения с новым русским царем. Но тут можно поторговаться… Компания не любит разбрасываться средствами. Но кто помешает поднять цены на товары, чтобы компенсировать ущерб?

Компания… Торговля… Внезапно Меррик успокоился. Почему он должен ставить крест на карьере? Как бы то ни было, Московская английская компания остается, и ей надобно торговать с Московией. Стало быть, можно сохранить место управляющего и хорошие отношения с московитами. А еще – заручиться расположением человека, который мог бы замолвить за него словечко перед королем!

– Ваше Величество! – поклонился Меррик. – Позвольте мне взять с собой мистера Бимонта. Я готов оплатить его выкуп из своих средств… Что же касается выкупа солдат – думаю, некоторые наемники захотят перейти на русскую службу. Как вы считаете, господин Штербах?

– Мои люти путут служжыть фашему феличеству! – кивнул мрачный немец.

– А что, государь? – хмыкнул Шеин. – Даже если половина на службу пойдет – это сила!

– Нет! – твердо заявил Даниил Иванович. Посмотрев в удивленные глаза своих и чужих воинских начальников, пояснил: – Не буду я наемников брать… Помните, сколько из-за них бед случилось? Французы, что Шуйскому служили, под Клушином в нас же стрелять стали. А свеи, что Новгород с городами захватили? И вот еще… Ты, боярин, молодец, хорошо торговался. Только не будем мы мушкетеров здесь оставлять. А ты, Меррик… – посмотрел государь на экс-короля Московии так, что тот не рискнул потребовать обращения «сэр». – Возьмешь пять кораблей, погрузишь солдат, и – в путь-дорогу, без выкупов и залогов. Два корабля у нас останутся. И смотри – если какую пакость с ними учинят – дыру пробьют, взорвать захотят или еще что – худо будет!

Воеводы и наемники притихли, обдумывая сказанное. Первым не выдержал Шеин.

– Ты, князь Даниил, чего ерунду-то городишь! Я тут полдня препирался, условия выторговывал, а ты все коту под хвост!

– Боярин! – в голосе Мезецкого зазвенел металл. – Ты говори, да не заговаривайся!

Поняв, что сказал что-то не то, Михаил Борисович осекся. Царь Даниил, посмотрев на Костромитинова, спросил:

– Леонтий Силыч, Ванька Меррик да капитаны – твои пленники? Во сколько их головы ценишь?

– А сколько у них при себе есть – пущай отдают и уматывают!

Бимонт и Штербах, у которых отобрали только оружие, радостно переглянулись, выворачивая карманы. Сам Джон Меррик, не до конца понявший, что происходит, снял с пояса кошель, где оставалась еще приличная сумма, спросил:

– Ваше Величество изволит отпустить солдат без выкупа?

– Точно так, – кивнул государь. – Всех отпускаю. Два судна, половину пушек своих, порох и все мушкеты, что у матросов, – тоже нам оставите.

– Ваше Величество, а как же без мушкетов? – попытался торговаться Меррик.

– Ничего, пушек вам и половины хватит – отобьетесь. А на абордаж вас не посмеют брать – вон сколько народу на кораблях. А еще – оставь мне грамоты, что королем Яковом дадены!

Меррик, вытащил из поясной сумки футляр с самыми важными бумагами, покопался и протянул королевскую грамоту…

– Никита, – позвал царь стрелецкого начальника Еропкина. – Дашь господину приказчику лодку и гребцов. До послезавтра мы корабли тут будем ждать. Как подойдут – попутного вам ветра. День просрочишь – прикажу корабли сжечь!

Бывший вице-король, вновь ставший приказчиком, недоумевал.

– Ваше Величество, а что вы хотите взамен? – спросил он откровенно.

– Мы желаем лишь дружбы с твоим королем. Желаю, чтобы по возвращении ты мне верительные грамоты привез, со всеми титулами.

– Ваше Величество, – несколько высокомерно ответил Меррик, успокоившись насчет карьеры – ну, как же русский может быть таким глупым и наивным? Нет, не будет Мезецкий царем! – Его Величество Иаков вряд ли признает за вами титул русских государей. Разумеется, наша компания сделает все возможное, но – сможем ли мы оказать воздействие на большую политику? Засим – разрешите откланяться…

Сэр Джон лукавил. Будь это в интересах компании, Правление сумело бы найти рычаги воздействия на короля. Его Величество постоянно нуждался в деньгах, а признание или непризнание какого-то варварского царя – это такие пустяки!

Джон Меррик уже повернулся, чтобы уйти, но русский царь остановил его:

– С адмиралом-то что будешь делать? Как там его – Ротфильд, Ретфильд…

– Сэр Ротфельд жив? – присел от удивления Меррик.

– Жив-здоров, – подтвердил государь. – А с ним еще человек сто. За голову адмирала выкуп большой просят.

– Чтоб его приподняло да шмякнуло, х… отродье! – выругался сэр Джон, и все едва не попадали от хохота. – Айм сори, – смущенно извинился англичанин, поняв, что выругался по-русски. Мертвый или пропавший без вести адмирал – это одно, а попавший в плен – совершенно другое! Правление не простит, если он бросит одного из директоров и акционеров, имевшего связи при дворе. Ну, кой черт понес старого дурака в Московию?

– Какова сумма выкупа за сэра Ротфельда? – обреченно спросил Меррик.

– Двадцать тысяч ефимков.

– Ваше Величество, это невозможно! – возмутился Меррик. – Весь объем торговли компании – меньше пятидесяти тысяч!

– Я бы меньше взял… – развел руками царь. – По мне, красная цена за твоего адмирала – сто рублей! И то – из уважения к чину. А так – в плен попал пьяным, да и людей своих профукал. Только выкуп не я, а мужики поморские назначили…

– Нет, Ваше Величество, – твердо сказал Меррик. – Двадцать тысяч – неприемлемая сумма. Хотите, – с надеждой заговорил приказчик, – вместо адмирала вы оставите при себе всех людей и шесть кораблей?

– Ты, приказчик, недопонял чего-то, – с сожалением сказал Мезецкий. – Я ведь с тобой торговаться не намерен. Как у людей их законную добычу отобрать? Ну, разве что, – протянул царь, – могу попросить, чтобы выкуп смягчили раза в два… Ежели король Иаков мой титул признает.

– В три раза, – быстро проговорил смекнувший, что к чему, Меррик.

– Да хоть в четыре, – кивнул царь. – Но за это король не должен признавать русским царем ни Сигизмунда Польского, ни Густава Свейского.

– Значит, пять тысяч талеров? – раздумчиво переспросил Меррик.

У Джона Меррика имелось много недостатков, но проигрывать он умел! Сэр Джон уважительно посмотрел на нового русского царя, который поставил и его, и всю компанию (считай, всю Англию!) в безвыходную ситуацию.

Когда наемники ушли, воеводы дружно уставились на царя.

Боярин Шеин только дернул щекой и жалостливо спросил:

– Государь Даниил Иваныч! Старец Авраамий! Вы бы хоть объяснили – чего ж я не так сделал? Мыслимо ли – тыщу ворогов за просто так отпустить, без выкупа?

– Да все ты правильно сделал, – успокоил Даниил Иванович боярина. – Я и сам поначалу мыслил заложников при себе оставить. А потом подумал: а на кой они нам? С ними же забот полон рот. Ну, чем мы их кормить будем? Рыбы-то много, но сколько их на одной рыбе продержать можно? А выкуп могли бы не заплатить. Они бы на нас посмотрели-посмотрели, а потом бы и бунт подняли.

– Государь, а зачем ты два корабля велел оставить? Ты, часом, не флот ли собираешься заводить? – заинтересовался Авраамий. – Поморы на таких громадах и плавать-то не смогут.

– Ну, флот бы свой завести не грех, – осторожно вымолвил Мезецкий. – Только не время пока – денег нет, да и с моряками худо. Вначале нужно моряков найти. А с кораблями – найдем, куда девать. В Архангельском городке – а чего бы его просто Архангельском не звать? – с одной-то стороны крепость стоит, а с другой нет. Можно там корабли на мель посадить, камнями их набить – вот и крепость готовая. Будет Двина с двух сторон простреливаться, ни одна собака не подойдет!

Глава двенадцатая

Возвращение шишиги

Сильный у Павла оказался ангел-хранитель! В прошлый раз уберег мужика от ляшской стали, теперь сохранил и от русского свинца: пуля, ударив в бляшку, украшавшую перевязь, расплющилась, не пробив плоть.

Боль стеганула так, что шишиге показалось – вот оно, все! А когда подошел князь-боярин – тот, с которого он снял перевязь с дорогой саблей, Павел обрадовался – вот добьет щас, и конец мукам, душевным и телесным. Князь-боярин его добивать не стал, а лишь содрал перевязь. Хмыкнул, рассматривая покореженную бляшку. Вроде бы о чем-то еще говорил, но шишига уже не помнил – потерял сознание.

…Павел очнулся глубокой ночью от речной сырости. Откашлявшись, прижимая рукой бок, отдававший болью, с трудом встал на колени. Саженях в трех от себя услышал какие-то звуки – не то урчание, не то всхлипыванье. Обрадовался. Может, живой кто? Поднялся на ноги и вгляделся в берег, ставший местом их последнего боя…

Лунный свет был не очень ярок, но и его хватило, чтобы кожу обдало морозом, а волосы встали дыбом. На берегу были волки! Не дрались, не рычали, а спокойно и деловито грызли руки и ноги, а то, что показалось всхлипываньем, было чавканьем хищников, выдиравших из тел внутренности…

«Волки же стаей только зимой ходят? Щас-то весна… – обмер мужик, осеняя себя крестным знамением. – Как же так?..».

Когда первый страх прошел, Павел поискал глазами какое-нибудь оружие, чтобы разогнать серых. Но, как на грех, поблизости ничего не было, кроме камней. Верно, либо княжеские холопы забрали все оружие с собой, либо его надобно искать среди тел. Да и темно…

Было страшно, но глядеть, как его товарищей терзают звери, было невмочь!

Павел принялся подгребать к себе камни, выбирая те, что поувесистей. Когда набралось с десяток, принялся швырять в волков. Первый волк, получивший по голове, упал замертво, а другой, присев от боли и неожиданности, злобно залаял на обидчика. К нему присоединились и другие.

«Так это ж и не волки вовсе! Собаки!» – пронеслось в голове у Павла.

За последние годы опустело много дворов. Почитай, каждый второй-третий. Домашние собаки, пережившие хозяев, уходили в лес и дичали. По большей части гибли от холода, голода или находили смерть в зубах у серых «родичей». Но кое-кто выживал и плодился, сбиваясь в стаи. Собачьи стаи, в отличие от волчьих, не распадались на пары с началом весны, а бродили круглый год, подбирая падаль. Не гнушались доедать остатки волчьих пиршеств, отбирали добычу у одиночек, нападали на молодняк. Собаки могли загрызть и вчерашних хозяев, отмстив людям за предательство, пусть и невольное. Собачья стая куда опаснее волков. Волк резал одну ярушку или ягненка и уходил с добычей, а эти убивали всех подряд, иной раз прихватив и пастуха.

Павел все это знал, но волки – одно, а вот собак, пусть и одичавших и сбившихся в стаю, он не боялся.

– Ах вы, суки поганые! – заорал мужик, хватая новые камни и бросая их в стаю. – Да я вас, псов шелудивых!..

Не договорив, Павел кинулся вперед. И такая в нем взыграла ярость, что, ринувшись на стаю, он готов был голыми руками рвать этих тварей на части, или передушить их всех, ровно щенков.

Одичавшие собаки, у которых где-то в глубине их собачьей души еще жили страх и уважение к человеку, почуяв его злость, поджимали хвосты и удирали. А впереди всех мчался вожак – кобель ростом с теленка, не раз доказывавший свое «атаманство» по праву самого сильного и жестокого. Что ж, теперь он еще и показал, кто тут самый умный. Молодой кобелек, уступавший вожаку по силе и опыту, но уже готовящийся бросить ему вызов, решил поспорить с человеком – оскалил зубы и зарычал…

– Ах ты, засранец! – вызверился на него Павел и треснул пса кулаком по носу.

От боли, пронзившей все тело, кобель жалобно завыл и покатился по земле, а Павел, ухватил его за задние лапы, рывком поднял трехпудовую тушу, «приложил» о землю и, раскрутив над головой, бросил вслед удиравшим падальщикам.

Отойдя к реке, Павел опустился на колени, напился и умылся. Вроде стало легче. Но когда поднимался, почувствовал, как его «повело». Превозмогая себя, принялся собирать палки и ветки, валявшиеся на берегу. Набрав добрую охапку хвороста, похлопал по поясу, нащупывая кису. Когда костер разгорелся, стало веселее. Уже из последних сил Павел притащил и бросил в костер пару деревьев, срубленных кем-то из княжеских холопов.

Проснувшись, Павел поежился от утреннего холода и встал. Ныл не только бок, а все тело болело, но, в общем-то, перетерпеть было можно. С утра бы неплохо перекусить – сварить че-нить, набраться сил, прежде чем товарищей хоронить, – но есть нечего. Онцифир сказал, что в одну ночь обернутся, а к завтраку в стане будут кашу хлебать.

«Эх, Онцифир-Онцифир…» – покачал Павел головой, вспоминая, как к ним на болото пришел долговязый мужик и сообщил, что из Рыбнинска в Кирилловскую обитель пойдет малая барка с боярином и его людьми, но при них деньжата, порты дорогие и оружие! Павел пытался вразумить атамана, но что толку? Онцифиру хоть кол на голове теши – раз боярин, надобно убить! Считал, что все князья и бояре Русь ляхам предали.

Вспоминая, как пленные затеяли «плясовую», Павел поежился. Он даже и не слыхивал, чтобы ногами такие коленца выделывали, что зубы напрочь вылетали! И князь-боярин этот, как его – Даниил Иваныч? – сучок атаману в глаз забил, ровно саблю…

Павел без зазрения совести обыскал тела, снимая с убитых товарищей пояса, кисы, засапожные ножи, ложки – все, что представляло хоть какую-нибудь ценность. С Никитки-охотника стянул сапоги, с атамана не постеснялся снять кафтан и штаны. Снял бы и с остальных, но уж слишком они испачканы кровью и подраны собаками. Решив, что разберется со всем имуществом позже, сложил его в кучу и пошел искать че-нить, чем можно копать землю. Отыскал свой собственный топор да старое весло. Грести им было бы трудно из-за отколотой наполовину лопасти, но, подстрогав его немного, удалось сделать плохонькую лопату.

К полудню братская могила была вырыта. Сложив в нее убитых ватажников, Павлуха насыпал холм и, воткнув сверху крест – два деревца, связанные собственным кушаком, – встал на колени и принялся молиться. Молитв, подходящих к случаю, он не знал, но, истово прочитав раз пять «Отче наш», попросил у Господа, чтобы его сотоварищам, ставшим по злой воле разбойниками, на том свете было лучше, чем здесь. И чтобы все они встретились с теми, с кем были вынуждены расстаться, – с детьми, с женами и матерями, убитыми клятыми ляхами.

Разбойничья стряпуха Акулина не очень-то жаловала Павла. Боялась его лица, покрытого шрамами, замирала, если слышала глуховатый, словно придушенный голос. Сегодня Акулина сидела, уткнувшись Павлу в плечо, как родному брату, мочила слезами кафтан и протяжно выла. Завоешь, коли все мужики, с которыми провела на болоте несколько лет, полегли в одночасье.

Дед Мичура, услышав страшную весть, только хлопал глазами, не зная, верить или не верить. До конца поверил, когда Павел достал из-за пазухи нательные кресты и выложил их на грубый стол.

– Вот, атамана это, Онцифира, – взял старик в руки дорогой серебряный, с позолотой по краям, крест, на серебряной же цепи, коим атаман обзавелся в ту пору, когда был справным хозяином, имевшим и достаток, и уважение. Отложив, подтащил к себе два схожих между собой медных, на кожаных шнурках, с привязанными волчьими клыками: – Охотников наших, Никитки и сынка его, Фимки.

Старик перебирал крестики, различавшиеся между собой, как и их хозяева. Вот деревянный крестик Максимки, который тот вырезал из черемухи, опосля того, как пропил настоящий. Медный крест даточного мужика Матюшки Зимогора, воевавшего у Ляпунова и Пожарского, был вогнут вовнутрь, словно от пули или от стрелы. Крестик Кузьки Шалого был маленький, как и сам хозяин, а у набожного Варсонофия настоящие вериги фунта на три – крест с ладонь и железная цепь в палец. У правильного и рассудительного Афоньки Крыкова и крест был таким же – без единой царапины или потертости, словно и не висел на шее тридцать лет. Если бы сейчас на этом столе лежал шнурок самого Павла, бросилось бы в глаза, что рядом с крестом привязано обручальное кольцо супруги, убитой ляхами. Колечки им делал покойный отец, не пожалев серебряных ефимков.

– Уходить надо, – сказал Павел. – Со мной пойдете?

Дед перебирал крестики, шевеля губами. Видно, вспоминал убитых мужиков. Мичура не сразу понял, о чем его спрашивают, а когда вник, затряс давно не чесаной бородой:

– Куда уж мне… Мне и жить-то осталось всего ничего. Ладно, коли до зимы доживу. А вот Акульке надо.

– А я куда? – криво усмехнулась баба, сморкаясь в передник. – Кому я нужна? Ни дома нет, ни родных, окромя тебя, пердуна старого. Коли ты останешься, так и я останусь.

– Дура ты, Акулина, ой, дура! – укоризненно поглядел на нее Мичура, приходившийся ко всему прочему ей свекром. – Останешься, с голоду околеешь. Мне-то все одно, где помирать, а ты-то еще молодая. Глядишь, мужика еще себе найдешь.

– Ой, да иди ты, – отмахнулась баба, а потом, ухватив старика за голову, заревела в голос: – Помирать нам с тобой вместе…

Павлуха, глядя, как свекор и невестка, жившие прежде как кошка с собакой, плачут и обнимаются, едва не заревел сам и решил сделать еще одну попытку.

– Так чего оставаться-то? Со мной пойдем, в село мое. У меня там дом остался. Наверное, остался… – задумался мужик. – А нет, так и срубить недолго.

– Не, Павло, никуда мы не пойдем, – сказала баба. – У нас еще полть от кабаньей туши осталась, что Никитка принес, ржи мешок – пуда на два, мучки немножко. Глядишь, месяц-другой перебедуем.

– А я грибов-ягодов наберу, – подхватил старик, вытирая мокрую бороду. – Меду дикого добуду, бражки наварим. Будем баньку топить да бражку пить. Авось да полгодика проживем. А мне больше и не надо. Все одно помру.

– Ладно, ты помрешь, а вот она? – Павел кивнул на Акулину.

– А я что? – хмыкнула Акулина. – Вон, дурака этого схороню, да в болоте утоплюсь.

– Так ведь грех это! – обмер Павел.

– Грех, – не стала спорить баба. – Да уж всяко не грешнее, чем жизнь моя… Я уж, Павло, столько нагрешила, так все едино. – Видя, что мужик собирается что-то сказать, властно взмахнула рукой: – И не уговаривай, не пойду. А силой ты меня через болото не потащишь.

– Ну, как знаете, – сказал Павлуха, в глубине души испытав облегчение.

Вместе с облегчением душу Павла резанул стыд за самого себя, за эту подленькую радость, что не надо тащить на себе нахлебников…

– Ты иди, Павлуша, иди, – непривычно ласково сказала баба. – У тебя хоть соседи остались, а у нас всю округу ляхи сожгли. Может, еще и не помрем мы, – пообещала она неуверенно. – Навестишь нас как-нибудь.

– Винца принесешь, – невесело хихикнул дед.

– Ну, сами смотрите, неволить не стану… – вздохнул Павло. – У меня тут серебришко есть – я у мужиков кисы обшарил, – признался он и полез в мешок. – Может, Акулина за болото пойдет, у людей че-нить на серебро-то и купит.

– Не надо нам ничего, – ответила Акулина. – Пойдем-ка со мной.

На островке-гриве, самом высоком и сухом месте среди болот, где разбойники обустроили свой стан, было три строения. Общая изба, банька и полуземлянка, где обитала Акулина со свекром. Вот туда-то баба и повела Павлуху.

Отомкнув дверь в совсем уж крошечный чуланчик с мучным ларем и мешками, кивнула:

– Тута соль лежит. Нам много не надо, так ты возьми, сколько хочешь. И вот еще…

Акулина встала на колени и принялась шарить по полу. Оказалось, в чуланчике есть еще и схрон. С трудом вытащила из ямы увесистую корчагу, передала ее мужику:

– Дуван наш.

Павлуха принял корчагу – тяжелая! – и усмехнулся. Ну, точь-в-точь такая же была и у него, пока пан Казимир не вытащил из коровьего дерьма все, что было накоплено им самим и его пращурами. Верно, один горшечник и делал. Подумалось вдруг: «Копил-копил, да черта и купил!». Вот и тут… копил Онцифир-атаман.

Перетащив корчагу внутрь жилища, Павел открыл крышку и присвистнул – по рубчик наполнена одними ефимками. На такое богатство можно не одну церкву поставить!

– Ну, спасибо тебе, Акулинушка! – искренне поблагодарил Павлуха бабу и поклонился ей в пояс. – Век тебя не забуду!

– Забудешь, еще как забудешь, – уверенно отозвалась баба.

Из родного села он ушел больше года назад. Валялся израненный, даже не смог жену с детками схоронить… А потом не смог остаться. Все казалось, что милая его идет, а тут ребятишки бегают. Или – мать ухватом гремит…

Хорошо, коли избу не спалили, – будет где голову преклонить. А вот скотину и верно соседи разобрали по дворам.

Ишь, бросил на произвол судьбы корову, десяток овец и ушел куда-то! А тут – здрасьте-пожалста, – явился! Он бы и сам горе-хозяину пинка дал, а не скотину.

Но в заплечном мешке лежало серебро – фунта на три, да соли фунтов десять. С таким-то богатством можно не только корову купить, но целое стадо, и обзавестись парой коней. А уж дом срубить – тут и серебра не надо. Был бы топор!

К селу Павел вышел к вечеру. Обогнув поле, заросшее бурьяном и лебедой (раньше была пашня!) вышел к поскотине. Выбрав укромное местечко на берегу реки, куда и скот не заходит, и от воды высоко, спрятал под камень серебро, оставив при себе пару копеечек. Не зря говорят – подальше положишь, поближе возьмешь!

Посмотрев на клочки и обрезки распаханной земли, повздыхав, пошел дальше. Чай, май месяц уже на дворе, пахать-сеять поздно. Ну да как-нибудь проживет, с серебром-то…

Павел шагал посередке села, осматриваясь – а что изменилось? Треть дворов, судя по необихоженному виду, пустовала. Вроде пепелищ не прибавилось – так и уже слава Богу!

Когда проходил мимо обугленной церкви, сердце заколотилось. Вспомнилось, как отстраивали храм всем миром, собирали серебро на колокола, искали богомазов. Как счастливы были все, когда в новой церкви прошла первая служба. А тут – нагрянули ляхи, батюшку до смерти запытали, иконы пограбили, храм сожгли.

Пока шел, на улицу выходил народ с топорами и косами в руках – надо же глянуть, кого несет.

– Павлушка, живой! – радостно закричала какая-то баба, кинувшись на шею.

Павел не сразу и узнал, но, обняв, расцеловал бабу в обе щеки:

– Здравствуй, Любаха. Как жива-здорова?

– Так я – как все, – улыбнулась сестра, смахивая слезу. – Мужик вон без ноги остался, так и то, слава Богу, жив. У многих и того нет. Детки живы-здоровы.

– Ну и ладно, – Павел прижал к себе сестру, зажмуривая глаза, чтобы не вспоминать своих деток…

К нему подходили односельчане – соседи, свояки и родичи. Кто-то смотрел настороженно, а кто – с радостью. Павел насчитал в толпе лишь пятерых мужиков да трех парней. Все остальные были бабы да девки. А было раньше в Кроминском душ мужского пола с полсотни, не меньше…

– Здравствуйте, люди добрые, – сняв шапку, поклонился Павел народу, и тот ответно загомонил, обнимая и целуя земляка. Страшные шрамы никого не пугали. Видели и не такое.

– Ну, здравствуй, Пал-Батькович, – обнял Павлуху седой как лунь дядька Онисим – староста села, доводившийся ему крестным отцом.

– Здравствуй, божатко, – обнял крестного Павел.

– Где шлялся-то? – нарочито строго спросил крестный, хотя и знал, где «шлялся» его крестник.

– Ляхов бил, – скромно отозвался Павел.

– Ляхов бил – это хорошо, – кивнул старик. – Много набил-то?

– Да уж счета не вел, – честно признался крестник. – Но десятка два будет.

– А теперь-то чего? – допытывался крестный.

– Да вот, домой пришел, – улыбнулся Павел. – Одному всех ляхов не перебить, а пахать кому-то надо.

– И то верно, – одобрительно ответил крестный. – Пахать и сеять завсегда важнее.

Народ, потискав односельчанина, разошелся. Ну, пришел человек и пришел. Если в селе останется, насмотрятся еще, а коли уйдет, так и совсем смотреть без надобности. Божат, пообещав зайти в гости, ушел.

– Пошла и я, – погладила Павла по щеке сестра. – Деток кормить надо, скотину обряжать. В избу сходи, погляди – что да как, да к нам приходи. Коли есть хочешь, заходи, накормлю. Разносолов-то нету, но миску щей налью. Пойдешь?

– Да вроде пока и не хочу, – ответил Павел, которому и впрямь есть не хотелось.

– Ну, как знаешь.

– Погодь, Любашка, – остановил он сестру. – А с домом-то моим что? Со скотиной?

– И дом твой стоит, и корова с овцами на месте. Ну, лошадь-то, сам знаешь, еще при тебе ляхи угнали. Да ведь у всех лошадей увели. На коровах пахали.

– А кто за скотиной да за домом ухаживает? – удивился Павел.

– Ты иди, сам все увидишь, – отозвалась сестра как-то неохотно, будто скрывала что-то.

– Ну, ладно, – хмыкнул Павел, поправил шапку и пошел домой.

«Верно, живет какая-нибудь старуха. Баба-Яга, костяная нога… Вот и не хотят говорить. Или, – остановился мужик прямо на дороге, – занял мой дом какой-нибудь погорелец, у которого силы немеряно, да скотину забрал! Народ и боится. Ну, коли так, я ему ума-то в задние врата вобью!».

Накручивая и распаляя себя, Павел дошел до дома. Отворил калитку (эх, столбик-то накренился, починить надобно!), вошел во двор. Подошел к крыльцу и постучал в двери.

– Кто там? – послышался робкий девичий голосок.

– Хозяин пришел, открывай! – важно ответил Павел, а с той стороны донеслось испуганное «Ой!» – и дверь открылась.

На пороге стояла девчушка, лет эдак пятнадцати на вид.

– Здрасьте, дяинька… Ой, здрасьте, дядь Паня.

– Здрасьте-здрасьте, – ответно поздоровался Павел. Немного успокоившись, обвел девку взглядом с ног до головы: – Ты кто такая? Откуда взялась?

– Дядь Паня, а ты меня совсем не помнишь? – робко поинтересовалась девчушка.

– Вроде, Кондратова дочка? – неуверенно предположил Павел. – Не Настька ли?

– Она самая, – кивнула девушка. – Так че не заходишь-то? Дядь Паня, ты ровно в гости пришел, а не домой.

Павел прошел в зимнюю избу, сел на лавку. Вроде бы, все на своих местах. Иконы в красном углу, сундук у стены. Ишь, не покрали! Русская печка, топившаяся по-белому (замучился, пока трубу выводил!), где раньше спала матушка-покойница, побелена, а стены и пол вымыты чисто-начисто.

Настька тем временем хлопотала около печки. Ловко орудуя ухватом, вытащила горшок, поставила его на деревянную подставку. Когда сняла крышку, по избе разлился такой одуряющий запах, что Павел начал глотать голодные слюнки и чуть не притопывал ногой – ну, скоро там? Девчонка налила гостю (вернее, хозяину) глубокую миску, положила кусочек хлеба, отерла фартуком деревянную ложку.

Павлуха, давненько не евший щей (на болоте Акулина все больше кашами да кулешами кормила), чуть не изошел на слюну, но все-таки набрался сил и терпения, чтобы прочитать коротенькую молитву.

Проглотив ложку, Павел спохватился:

– А ты чего?

– Да я потом, – отозвалась Настька, севшая напротив мужика.

– А че потом-то? – удивился Павел, подвигая миску от себя. – Ну-ка, садись рядом да ложку бери.

Настька немного поскромничала, но ложку взяла. Стали есть, как положено – ложку мужик, а следом – девчонка. Павлуха, проглотив еще пару ложек, заметил вдруг:

– А че у тебя щи-то несолены?

Поискал глазами солонку – глиняную утку с лошадиной головой. Увидел ее там, где ей и положено быть, – на опечке. Только, конечно же, пустую. Взяв солонку, пошел к мешку, сброшенному у дверей. Наполнив «утколошадь», поставил ее на стол и, взяв немножко соли, подсолил щи прямо в миске.

Настька, глядевшая на соль во все глаза, счастливо зачерпнула ложку и поднесла ко рту. Проглотив, блаженно прищурилась:

– Скусно! А я уж и забыла, как с солью-то едят.

– Лопай-лопай! – добродушно усмехнулся Павел. – Будешь болтать, ложкой по лбу получишь!

– Ой, да хоть сейчас! – подставила Настька лоб и закрыла глаза. – В детстве, помнится, тятька меня по лбу бил.

Ну, коли просит… Павел облизал ложку, слегка размахнулся и щелкнул по лбу.

– Ой, больно же! – взвизгнула Настька, потерла лоб, а потом рассмеялась сквозь слезы.

– Во-во, я тебе и говорю – лопай! – засмеялся и Павлуха.

От щелчка ли, от визга, но стало легко на душе, а девчонка показалась родней. Ну, для дочки великовата, а вот племяшкой вполне могла быть.

Когда щи были съедены, Настька притащила на стол простоквашу и налила ее в ту же миску. Простоквашу можно есть и без соли, а вот без хлеба – скучновато. Но хлеба, как понял Павел, больше не было.

Посуда опустела, девчонка принялась убирать со стола. Бережно, словно великую ценность, взяла солонку и рассудительно сказала:

– Соль-то, дядь Паня, спрятать нужно. Не ровен час, придет кто да сопрет! А она нынче больших денег стоит. Прошлой осенью, как капусту квасили, дед Онисим за полфунта соли сотню шкурок беличьих, воз рыбы купцам отдал, да еще и две копеечки серебряные додал!

– Ну, соли у меня много, – благодушно отмахнулся мужик. – Но коли спрятать хочешь – прячь. Дело твое. Ты расскажи-ка лучше, что да как. Как в моем доме очутилась. Скотину-то ты обряжаешь?

– Так че сказывать-то? – пожала Настька плечами. – Дом наш сожгли, тятьку с мамкой ляхи убили. Нюську, сеструху, с собой увезли, вместе с другими девками. А мне вот жить негде было, так тетка Люба и дед Онисим разрешили, чтобы я тут пожила, у тебя. Ты ж, дядька Паня, порубанный весь был, бредил.

– Подожди-ка, подожди… – спохватился Павел, начиная что-то припоминать. – Так выходит, что это ты за мной ходила?

– Ну, надо же было кому-то за тобой ходить, – пожала плечами девчонка. – Да и мне так полегче было. Если бы не ты, не знаю, что бы и делала… Отца да мать схоронила, а больше никого и нет. А так, пока раны тебе перевяжешь, напоишь-накормишь, скотину пастись выгонишь – все легче, чем сидеть да реветь.

– А я ведь ничего и не помню, – виновато сказал Павел.

– Так ты весь горячий был, в беспамятстве. А как в память пришел, только и говорил – мол, пойду пана Казимира искать. Найду и убью. Когда встать сумел, сразу вскочил и ушел.

– Дела-а… – протянул озадаченный Павлуха.

Из-за стены, отделявшей зимнюю избу от горницы, раздался звук – не то писк, не то кошачье мяуканье. Павел не успел даже повернуть головы, а девчонка уже выскочила из избы…

«Кошка, что ли?» – заинтересовался мужик и вышел посмотреть.

Если бы кошка… В горнице, на веревках, продетых сквозь крюк, вбитый в матицу, раскачивалась зыбка – потемневшая от времени и отполированная до зеркального блеска от прикосновений рук. Даже материнский сундук, переданный от бабок-прабабок, был моложе.

Девчонка раскачивала зыбку и пела старую, как мир, колыбельную:

Тише, мыши, не шумите,

Тише по полу ходите!

Пашу вы не разбудите!

Баю– баю– баю– бай,

К нам приехал хан Бабай,

А– а– а,

К нам приехал хан Бабай!

А-а-а!

Хочет Пашеньку забрать,

Хочет мальчика отнять!

Пашу мы не отдадим,

Пригодится нам самим!

Пропев в последний раз: «Пригодится нам самим», – девчонка обернулась, приложила палец к губам и попыталась вытеснить из горницы Павла. Но тот лишь молчал, не двигаясь с места, и смотрел на зыбку… Кажется, стала понятной и недоговоренность сестры, и взгляды односельчан.

– Батька-то кто у него? – глухо спросил Павел. – Из ляхов?

– Не знаю я, кто его батькой-то был, – с усмешкой отозвалась девчонка. – Трое их было или четверо. Один за ноги держал, другой за руки, а третий подол задирал… Может, и ляхи, но все по-нашему говорили.

Павел смотрел на пол, отмытый до белизны, а ему казалось, что там разлита кровь его мальчишек, а тут, на пороге, – кровь его матери, а вот тут, на этой самой лежанке ляхи насиловали его жену, пока он сам, связанный и окровавленный, валялся на полу. Ляхи, всюду ляхи… А в зыбке качается ляшское отродье!

Тут ребенок опять заплакал, и юная мать кинулась к зыбке.

– Достань мальчонку, – потребовал Павел.

– Зачем? – удивилась Настька и, посмотрев в глаза мужика, закрыла зыбку спиной и зарычала, как волчица, защищающая детеныша: – Не трожь!..

– Достань, я сказал! – повторил Павел и уже помягче добавил: – Не бойся, дура, не трону. Посмотреть хочу.

– А чего на него смотреть? – подозрительно спросила девчонка, но спорить не стала. Достала из зыбки младенца и показала хозяину. – Вот, гляди…

Ребятенок на отродье не походил. Такой же, как все детки, – с головой, с двумя ручками и двумя ножками, в коротенькой рубашонке. Вспомнив, как держал когда-то своих мальчишек (Из-за дел да забот держал на руках редко. Ой, редко! Вернуть бы все назад, сам бы качал!), Павел протянул руки к мальчонке и хриплым голосом позвал:

– Ну-ка, тезка, иди ко мне! Скажи мамке – пусть дядьке даст потешкать…

Девчонка, поколебавшись немного, передала ребенка Павлу, но стояла, как натянутая тетива, готовая кинуться спасать.

– Нут-ко, богатырь… – приподнял Павел мальчонку на вытянутых руках, а когда тот заулыбался и заагукал, одобрительно сказал: – Вот, молодец, уже и песни поет!

Настька слегка расслабилась, выдохнула с облегчением. «Богатырь» заулыбался еще пуще, подергал чужого дядьку за бороду, а потом напряг свой «краник» и обдал Павла теплой струйкой, обмочив тому и рубаху, и бороду.

Настька прыснула, а Павел, поначалу опешивший, захохотал…

– Ну, малец, придется тебе меня на свадьбу звать! Ладно, – отдал он ребятенка мамке, – укладывай спать постреленыша, а я сушиться пошел.

Павел ушел в избу. Менять мокрую рубаху не стал: невинный ребенок пописал – все равно, что чистой водой брызнуло. Сел на лавку и призадумался – как же ему дальше быть? И что теперь делать?

Уложив ребенка, пришла Настька. Присела с другого края скамьи и уставилась взглядом в стенку. Потом робко спросила:

– Дядь Паня, можно, мы до завтра побудем?

– Где побудете? – вскинул Павел бороду, не сразу поняв, о чем его спрашивают.

– Ну, тут, в твоей избе, – пояснила Настька. Сглотнув комок, сказала: – Я завтра Зорьку подою, в стадо отпущу, да овец выпущу и уйду. На ночь-то глядя, да с дитем, страшно идти.

– Куда уйдешь? – снова не понял Павел. – А вечером корову доить кто будет?

– Ну, куда-нибудь. Куда глаза глядят. А Зорьку…

– Подожди, – мотнул бородой мужик. – На хрен тебе куда-то уходить? Тут что, места мало? Мы тут целой семьей жили, не запинались.

– А ребятенок?

– А что ребятенок? – пожал плечами Павел. – Не волчонок, чай. И не чертенок. Хвоста и рогов нету. А и были бы, так что такого?

– Но он же от ляха, неужто не понятно? – чуть не заорала Настька.

– Ну, понял я, что от ляха, – примирительно сказал мужик. Почесав затылок, поинтересовался: – Что, бабы, небось, жизни не дают?

– Давать-то дают, но куксятся, когда в мою сторону смотрят, – призналась девчонка, смахнув слезу. – Да и мужики тоже. Мол, ляшское отродье ростишь! А по мне – дите он мое, а не отродье! И вины нет, а хожу виноватая. А вот моя-то в чем вина? В тот раз почти всех баб и девок снасиловали, что же теперь? Ну, не смогла я, как другие, ребенка вытравить. Не получилось! А ведь пыталась я, пыталась, честно тебе скажу! И мешки таскала, чтобы выкидыш был, и в воду холодную лезла, в бане чуть не померла… Но вот родился он, так теперь роднее нету! Вот, дядька Паня, как нам с ребенком-то жить? Может, взять его на руки да утопиться?

– Э-хе-хей, – прохекал Павел, словно старый дед. Раздумчиво почесал бороду, поскреб лавку рядом с собой – словно кошку позвал: – Присаживайся поближе…

Настька села рядом, настороженная и нахохленная, будто воробей. Павел, обняв девчонку за враз напрягшиеся плечи, осторожно прижал ее к себе и спросил:

– Ты почему мальчишку Пашкой-то назвала?

– Да я и сама не знаю, – отозвалась Настька, отмякая и теперь уже прижимаясь к плечу мужика, словно искала защиты. – Я же, пока за тобой ухаживала, не дядькой Паней звала, а Пашей, да Павликом. Вот, привыкла – Паша да Павлик, а когда сын родился, так и назвала. Только назвать-то назвала, да не крестили мы его…

– Как так? – удивился Павел. – Дитятко уже песни поет, дядьку… хм… обсикивает, а до сих пор некрещеный?

– Так кому крестить-то? – вздохнула Настька. – Батюшку ляхи убили, а где другого найти? У нас теперь и венчать некому, и покойников некому отпеть.

Павел задумался. Потом, поглаживая по плечу девчонку (ну, не поворачивался язык назвать ее бабой, хоть и дите есть!), спросил:

– Вот что, девка, скажи-ка – замуж за меня пойдешь?

– Замуж? – опешила Настька. – Как замуж?

– Так пойдешь? Родителей у тебя нет, сватов засылать не к кому.

– Так в селе-то да в деревнях окрестных баб вдовых да девок незамужних – хоть соли. Свистни – любая за тебя пойдет. Вон дом у тебя какой, хозяйство. И сам ты – хоть куда мужик.

– Настька, про баб да девок я и без тебя знаю. Вон, по селу прошел – видел. Ты мне можешь прямо сказать – пойдешь или нет?

– Да я… – робко пробормотала Настька, зардевшись…

– Да знаю я, что страшный – седой весь да в шрамах, – поморщился Павел. – Но с лица ведь, сама понимаешь, не воду пить. Тебе годов-то сколько?

– Пятнадцать минуло, шестнадцатый пошел, – отозвалась девчонка. – А насчет шрамов да седины – дурости говоришь.

– Вишь, я тебя и старше буду. Мне ж скоро тридцать стукнет.

– Всего-то? – засмеялась девчонка. – А чего ж я тебя дядькой зову?

– А ты раньше-то меня как звала?

– Да я уж и не помню, – задумалась Настька. – Ты-то уже женатый мужик был, с детьми, а я так, пигалица…

– Ладно, – махнул рукой Павел. – Кой хрен разница, как ты меня раньше звала. Теперь можно просто – Павел, без дяди.

– Добро, – охотно согласилась девушка. – Павел так Павел. Могу даже Павликом звать, коли хочешь.

– Ты щас ответь – замуж-то пойдешь али нет?

– А ребенок? Тебя же всю жизнь будут носом тыкать – вон, мол, ляшское отродье кормишь!

– Так почему – ляшское? – хмыкнул Павел. Обстоятельно, словно малому ребенку, втолковал: – Сама ж говорила, ухаживала ты за мной, пока я пораненный лежал. Я же не помню ни хрена… Вроде, замерз я как-то, а ты меня обняла, погреть решила. Ну, а потом – сама понимаешь, что было… Было такое?

– Да ты че, Паш? – обалдела девчонка. – Кто же в такое поверит-то?

– Да все и поверят, – убежденно ответил Павел. – А кто не поверит, так… И от тебя коли про ляха хоть полслова услышу, так…

Мужик положил на стол ладонь и сжал ее в кулак. А кулак у него был… Настька, посмотрев на кулак, хихикнула и прижалась к его плечу еще крепче.

– Пойду, – прошептала она и, уткнувшись в мужское плечо, счастливо разрыдалась.

– Так было такое, что прилегла ко мне, а я тебя и взял?

– Было…

– Ну, нам свой грех покрыть надобно – жениться. Вот на том и решим, – удовлетворенно сказал Павел и вздохнул: – Теперь церкву строить, попа искать… Без церквы да без попа – как свадьбу-то справлять будем? Опять же – детишек надо крестить. И Пашку-младшего, и других.

– Каких других? – шмыгнула носом Настька.

– Наших. Ну и соседских тоже. Но наших-то – в первую голову. Ты же мне детишек-то нарожаешь?

– Нарожаю! – радостно пообещала Настька. – Сколько хошь нарожаю!

– Сколько хошь, говоришь… – задумался Павел. – А надобно хотя бы еще четверых народить. Чтобы за жену мою, покойную, за детишек.

– Тогда еще и за моих – за тятьку с мамкой, да за сеструху пропавшую.

– Это сколько же получится? – прикинул Павел. – Ну, один у нас есть, осталось еще шестерых. Как, управишься?

– Управлюсь! – вскинула нос Настька. – Ежели с тобой рядом, так и десять не в тягость… Хошь, прямо щас.

– Нет, – грустно вздохнул Павел. – Вначале церкву построим да попа найдем. А там уж жениться станем. Мне еще к исповеди идти, чтобы без грехов новую жизнь начинать.

Глава тринадцатая

Венчание на царство

– Венчаться тебе надобно, Даниил Иваныч! – покачал головой игумен Кирилло-Белозерского монастыря, прибывший в Вологду отсидеть положенный день в Земской думе.

Сказал, ровно отец, узнавший, что непутевый сын к вдовой бабе принялся бегать…

Даниил Иванович чуть не брякнул: «Да ты чего, отец игумен, белены объелся?! Мы с супругой уж десять лет как венчаны!».

– На царство венчаться, – уточнил архиепископ Вологодский и Пермский Селиверст. – Чтобы все как положено было! На царство повенчаешься, можно и Святейший собор созывать, патриарха избирать.

– Москву освободим, так сразу и повенчаюсь, – отозвался Даниил, недоуменно посмотрев на игумена. – Вроде бы говорили мы об этом? Чего ж снова-то из пустого в порожнее переливать?

– Нельзя больше ждать, – сказал отец Матфей. – Когда еще в Москве-то будем? Не завтра и не через неделю… Может, через месяц или через год? – пожал он плечами, – Народу царь нужен, на царство венчанный! Без царя-то – гиль да смута. Сколько раз слышал – вон, избрать-то избрали князь Данилу на царство, а чего ж не венчается-то? Где шапка Мономахова?

– А народ-то что скажет? Не хочу вас, отцы, обижать, но не бывало такого, чтобы в Вологде на царство венчали, – задумчиво изрек Мезецкий.

– Так, сыне, все когда-то бывает в первый раз, – улыбнулся отец Матфей. – И на Москве до поры до времени на царство не венчали, а вот поди ж ты. Первым-то царем Иван Васильич стал, а раньше только Великими князьями именовались. И что? А народ… Вот ты, Тимофей, что скажешь?

– А что сказать? – почесал затылок Широглазов. – Господь наш венчание на царство везде услышит и увидит. Хошь на Москве, хошь в Тобольске, а хошь – в Вологде. В простой церкви – и то повенчаться можно.

– Даниил Иванович, подумай… – вступил в разговор Палицын. – Пока до Москвы дойдешь, от ляхов ее отбивать станешь, – сколько времени пройдет? Опять же, чтобы на царство венчаться, нужно храм отыскать. Небось, на Москве все порушено да загажено. А коли найдешь, так наново освящать надобно. А тут – благодать!

Коронация похожа на венчание. У государей две жены – одна телесная, а другая – духовная, что воплотится в кесаре, сделав его посредником между Богом и людьми. А для чего еще нужен царь? Государь отвечает за людей перед Господом, но и люди отвечают за грехи царские…

Все было торжественно и благолепно, ровно не в вологодской Софии, а в Успенском соборе. А может, именно поэтому? В Первопрестольной (особенно за последние годы) привыкли к коронациям, а в Вологде – ровеснице столицы такого еще не бывало!

Вологда – особый город. Почти два столетия за него воевали новгородцы и владимирцы (потом, соответственно, москвичи). Некогда его очень любил Иван Грозный, сделавший город своей опричной столицей, – приказал построить деревянный дворец и начал строительство каменной крепости.

Вроде бы даже хотел отстроить неподалеку каменный град во имя старозаветных пророков Насона и Сосипатра.

Софийский собор тоже строился по приказу Грозного, аки Успенский собор Московского кремля. Сам царь Иван каждый день приезжал и смотрел, как идут работы. Чтобы ночная сырость не портила кладку, каждый вечер новые ряды кирпичей закрывались рогожей.

Стоя на коленях, Даниил Иванович внимал торжественным словам архиепископа, стараясь размышлять о высоком. Но служба затянулась, и начавший уставать государь принялся потихонечку рассматривать стены. Увы – стены белы, как ноябрьский снег! Иконы в иконостасе древние и дорогие, но чувствовалось, что принесены они сюда из других храмов или посадских домов – различались и по размерам, и по письму. Попадались и обгоревшие, и посеченные польскими саблями. Верно, собирали миром и клиром…

Винить в скудости или в небрежности вологодского владыку нельзя. Вологда, равно как и другие города, сделала все, что могла, – отправляла людей в войско Скопина-Шуйского, собирала деньги на ополченцев Прокопия Ляпунова, а потом – для Минина с Пожарским. Защищалась сама и пыталась сберечь малые города – Устюжну, Каргополь, Белозерск. Отдавая все другим, не сберегли себя. Три года назад Вологду захватили ляхи, спалили весь город, до смерти убили многих вологжан. Владыка Сильвестр, попавший во вражеские руки, был пытан и чудом остался жив.

Воевода Григорий Образцов до сих пор не может себе простить, что его полк немного опоздал и застал только руины. Но все-таки Образцов сумел догнать вражеский арьергард и изрубить его начисто!

Обугленный Софийский собор походил на головешку. Все, что успел сделать архиепископ к венчанию, – отскрести стены и потолки от копоти и побелить. Искать мастеров-изографов ни времени, ни копеечек не было.

Царь Даниил, стоя на коленях, положил себе за первое дело, которое ему нужно сотворить, став венчанным государем, – приказать расписать собор, и размышлял теперь, откуда выписать богомазов…

«Не вышло б такое, что всех добрых мастеров убили. Нет, не должно так быть! Кто-то да остался. А вот где денег взять? Хотя бы рублей триста. Ладно, двести. От воинских денег не отымешь, искать надо!» – размышлял князь.

Государю допрежь не доводилось бывать в Вологде. Все больше ездил на Запад – в Смоленские земли или на юг – в Орел и Курск. Но даже несмотря на те разрушения, что причинили ляхи (добрая половина посадских домов лежала в руинах и прорастала крапивой!) Вологда князю нравилась.

Сравнивая город с теми, где приходилось жить или просто проезжать мимо, Даниил Иванович мог честно сказать, что выбор места для временной столицы удачен. Кремль вологодский, почитай, раза в три больше Московского, укрыт рекой и тремя рвами. Две каменные стены, с каменными же башнями, да две деревянные. Если бы не головотяпство воевод (да что там головотяпство – предательство!), не смог бы никакой враг захватить этот город! Может, не зря вологжане бают, что Иоанн Васильевич хотел Вологду столицей сделать?

Задумавшись, Даниил Иванович почувствовал легкий тычок в бок. Мария, умудряясь одним глазком смотреть на архиепископа, вторым глядела на мужа: «Не отвлекайся!».

Супруга, как всегда, успела вовремя. Как раз пришло время главного! Архиепископ Вологодский Сильвестр спросил, нарочито четко и громко проговаривая по-старославянски:

– Како веруеши и исповедуеши Отца и Сына и Святага Духа?

Даниил Иванович, едва не позабыв от растерянности «Символ веры», сбившись самую малость, отвечал:

– Верую во единаго Бога Отца, Вседержителя, Творца небу и земли, видимым же всем и невидимым. И во единаго Господа Иисуса Христа, Сына Божия, Единороднаго, Иже от Отца рожденнаго прежде всех век; Света от Света, Бога истинна от Бога истинна, рожденна, несотворенна, единосущна Отцу, Имже вся быша…

Даниил Иванович прикрыл глаза и, ощущая на лбу холодное прикосновение кисточки с душистыми каплями мира, подумал – «Свершилось!».

Теперь можно и встать! Мезецкий с удовольствием (но и с робостью!) поднялся с холодных каменных плит Софии.

Епископ Псковский вместе с настоятелем Кирилло-Белозерского монастыря отцом Матфеем возложили на государя драгоценные оплечья – бармы, вручили скипетр. Архиепископ, взяв из рук главного воеводы Леонтия Костромитинова державу – шар с крестом, сказал:

– Сие яблоко – знамение твоего царствия: яко убо яблоко сиe, приим в руце свои держиши, тако держи и вся царствия, данныя тебе от Бога, соблюдая их от врагов непоколебимо!

В завершение церемонии владыка возложил на голову государя Всея Руси шапку Мономаха (как настоящая!) и провел его в алтарь, приобщив к святым таинствам.

Когда князья Федор Ромодановский, Михаил Пожарский (сын погибшего воеводы) и Андрей Трубецкой принялись обсыпать царя копеечками, пшеницей и хмелем, под сводами собора вдруг раздался детский голосок: «И мне дайте!».

Народ онемел, запереглядывался, пытаясь отыскать глазами – кто это? Чей голосок?

Маленькая Машка, княжна Мезецкая, одетая в белую кацавейку и соболью шапочку (ну, вылитый заяц!), смело подошла к князьям и протянула обе ручонки. Владыка Сильвестр удивленно крякнул, но, ни слова не говоря, зачерпнул немного зерна с серебряными чешуйками и протянул девчонке.

Даже потянувшись вверх и встав на цыпочки, Машка не смогла дотянуться до головы отца. Она закусила губенку и уже собралась плакать, но выручил Пожарский. Улыбнувшись, молодой князь Михаил взял ребенка на руки и поднял вверх, а счастливая малышка принялась осыпать зерном и серебром отца и мать. Когда закончила, важно заявила:

– Теперь меня можно обратно ставить…

Растерявшийся царь и опешившая царица, готовые провалиться сквозь землю от стыда, а потом – отшлепать непутевую девчонку, перевели дух…

По собору прокатился смех, а потом – общий вздох умиления.

– Не иначе, сам Господь невинное дите прислал, чтобы Даниила Иваныча на царство благословить…

– Точно-точно, дите невинное, оно как ангел!

– Так ведь это ж дочка государева – царевна!

– А что, коли царска дочка, так не дите?

– И то верно…

– Светленькая, беленькая – ровно ангел небесный!

Ни Мезецкий, ни кто другой не ведали, что уже через месяц по всей Руси – и той, что была свободна, и той, что захвачена, пойдет гулять слух, что во время венчания в Софию спустился ангел. Значит, государь-то теперь настоящий, а не то, что раньше были! Машка своей выходкой сделала то, что было не под силу целому войску или казне с золотом.

Если входил в храм Даниил Мезецкий, избранный на царство людьми, то выходил помазанник Божий, Даниил Первый! (Думали, а не считать ли государя Даниилом Вторым, но вспомнили, что младший сын Александра Невского, основатель династии московских князей, умер, не успев стать великим князем.)

Вся площадь перед Софией была забита народом. Пройти сквозь толпу казалось невозможным. Но люди расступались, образуя живой коридор.

Впереди царя и царицы, расчищая дорогу, шли два боярина древних родов с обнаженными саблями – Шеин и Нагой, гордые, что отныне они будут числиться царскими оберегателями.

За боярами-оберегателями шли стрельцы из особой сотни Смышленова, становясь спиной к толпе и лицом к государю. Не то чтобы хотели оберечь царя от толпы – и захотели бы, так не смогли бы, – а для очертания живого коридора. Следом за стрельцами шли дворяне, расстилавшие пред государем и государыней красную дорожку.

Дорожка должна быть ковровой, но где столько ковров набрать? Вологодские ткачихи целую неделю «творили» на кроснах половики, а потом красили их в красный цвет тем, что подвернулось под руку – луковой шелухой, волчьими ягодами, ольховой корой. Дорожка получилась разномастной, зато – от души!

Царь Даниил двигался на негнущихся ногах, плохо соображая, что делает. От улыбки сводило скулы, шапка Мономаха натерла лоб и переносицу, а руки с трудом держали скипетр и державу, что весили с добрый пуд. Но, слава Богу, Леонтий довел государя до самого конца дорожки, где под охраной конных дворян во главе с Григорием Оленичевым (среди них был и безмерно гордый Санька Котов) ждал открытый возок, усадил государя с государыней и сам запрыгнул в седло. Костромитинов и Оленичев заняли места слева и справа, и возок тронулся с места.

Присев, Даниил Иванович поискал глазами Машку.

– Няньки увели, – сообщила Мария, догадавшись без слов.

– Козлушка… – недовольно буркнул государь.

– Так ить дите малое, неразумное. Ей бы все в игрушки играться, – заступилась за дочку царица.

– Драть ее надобно! Вицей по попе!

– Надобно, – согласилась царица и засмеялась. – Машка-царевна, с попкой поротой!

– Царевна-козлушка! – усмехнулся Даниил Иванович. Какая уж там порка!

– Ш-ш! – приложила царица пальчик к губам. – Люди услышат…

Возок с царем и царицей неспешно двигался сквозь редеющую толпу. Народ уходил на берег, где нынче раздавали печатные пряники.

При коронации Лжедмитрия про пряники даже не вспомнили, а у Василия Шуйского на баловство денег не хватило. Говорят, оттого недолго и правили. Архиепископ Вологодский Сильвестр, взявший на себя тяжкий груз по подготовке к коронации, постарался не упустить ни одной мелочи. Даже про пряники не забыл! Собрал уцелевших плотников, столяров и оказал им великую честь – благословил на большое дело. Из липовой доски нарезали формы и разослали по монастырским пекарням. И, ничего страшного, что мастера-резчики и в глаза не видели нового царя. Чего там смотреть-то, на прянике? Вон, шапка Мономахова есть, борода на месте, рука держит что-то похожее на яблоко с крестом – а что еще-то нужно? Либо сам ешь, либо за божницу клади, детям-внукам на память! Пряник сто лет пролежит, и ничего ему не сделается. (Есть-то, конечно, через сто лет уже нельзя, так зачем его есть?)

– Ну вот, теперь еще платье переменить, да пир пережить, – выдохнул государь.

– Ничего, Даниил Иванович, перетерпим, – ободрила царица Мария. Грустно улыбнувшись, добавила: – Много чего терпели, а уж пир-то как-нибудь, перетерпим.

Толпа почти разошлась, но кое-кто из вологжан (да, вологжане, не вологодцы!) еще старались попасться пред светлые очи государя и государыни и получить от них приветствие. (Когда-то тебе царь с царицей ручкой помашут? Во сне, разве что…)

Какой-то мужик совсем обнаглел – заступив дорогу царскому возку, снял шапку и поклонился.

– С дороги-то отойди, чучело, – доброжелательно сказал Григорий Оленичев, а потом, вглядевшись в мужика, выхватил саблю: – Ах ты, мать-перемать! Да я тя щас до жопы развалю!

– Че, прямо тут и рубить будешь, прилюдно? – бесстрашно усмехнулся безгубым ртом мужик, чья борода едва скрывала жуткие шрамы.

– Ну-ка, Григорий, погодь! – остановил царь верного соратника, уже готового разрубить нежданное препятствие. Поднимаясь со скамеечки, Даниил Иванович усмехнулся: – Ба, да тут знакомый разбойник объявился!

– Здравствуй, государь-батюшка! – поприветствовал Павел царя и поклонился ему в пояс. Завидев царицу, что с любопытством вытянула шею, поклонился ей особо: – Здравствуй и ты, светлая царица.

– Здравствуй, здравствуй, как там тебя? Павел, вроде бы?

– Откуда же ты имя мое знаешь? – удивился мужик. – А, точно, – вспомнил он, – атаман наш, покойничек, меня при тебе окликал.

– И не только, – хмыкнул царь. – Я ведь, когда пана-то твоего мужикам отдал, про тебя спрашивал. Думал еще – заехать, что ли, в село-то твое, повесить разбойника, но дел было много. А ты сам сюда пришел.

– Спасибо, царь-батюшка, – поклонился еще раз Павлуха. – И за то, что пана Казимира казнил, и за то, что меня добивать не стал.

– Погоди-ка, государь, – вмешался Костромитинов. – Это не тот ли тать, из-за которого ты в обители неделю в лежку лежал? Ну-ка я его сам щас…

– Ну, может, и не он сам, но один из них, это точно, – кивнул царь.

– Вона как! – сказала царица, сузив глаза. – Тать, значит, что на моего мужа руку поднял!

Мария Мезецкая сунула руку под лавку, вытащила оттуда аглицкий пистолет, взвела курок и прицелилась в мужика.

Павлуха, как казалось со стороны, ничуть не испугался саблям и пистолету, напротив, с любопытством посмотрел на оружие, стукнул шапкой об колено и надел ее на голову. Подбоченившись, бесстрашно спросил:

– Вы, господа бояре да царь с царицей, убивать-то меня все вместе станете? Али по очереди? Матушка-царица, – посмотрел он на Марию и укоризненно покачал головой. – Тебе-то белые ручки кровавить – ну, совсем неприлично. Вон сколько лоботрясов кругом.

– Да я и сама могу, – жестко улыбнулась царица. – Не привыкать, чай, татей отстреливать.

– Мария, – строго сказал супруг и государь. – Пистоль убери… Негоже русской царице в своих же мужиков стрелять.

– Так то – в мужиков, а не в татей, – ответствовала государыня.

– Ну, матушка-царица, раз уж так хочется стрельнуть – стреляй! – Павел безгубо усмехнулся, распахнул кафтан и, обнажив белоснежную рубаху на груди, пробурчал: – Муж стрелял, теперь жена стрелять станет.

Марии стало стыдно. Виновато улыбнувшись, она отжала курок и спрятала оружие обратно под лавку. Чтобы как-то сгладить неловкость, буркнула:

– Ладно, праздник сегодня у нас. Шел бы ты, пока цел…

– И то верно, – махнул рукой царь и, обращаясь к Грине, готовому кинуться на мужика (или дать отмашку холопам, чтобы схватить наглеца), сказал: – Сегодня – прощаю. С дороги сойди, а то – казнить не стану, а батогов прикажу дать. Ишь, совсем разбойники страх потеряли!

– Погоди, царь-батюшка, – вдруг засуетился мужик. – Я ведь тебе подарок на свадьбу принес.

– Ну так отдай его кому-нибудь, – пожал плечами царь, теряя интерес к мужику.

– Дак как отдать-то? – возмутился мужик. – Я, государь, деньги большие принес. Две тыщи ефимков.

– Чего? – не враз понял Мезецкий. – Постой-ка, – хлопнул он по плечу возчика, готовившегося тронуть коней.

Даже для государя Всея Руси две тысячи ефимков – это много! Это же больше тысячи рублей!

– Две тысячи, государь, – сняв со спины мешок, протянул его Павел царю.

– Небось, весь свой дуван разбойничий? – догадливо улыбнулся Мезецкий и показал взглядом на возок: – Вон, под ноги мне кидай. Никуда не денется твое серебро. На дело потрачу.

– Серебро это, царь-батюшка, у ляхов отнятое. Не единой копеечки, что у русского человека взято, тут нет. Так что бери и не сумлевайся!

– Так ведь и возьму, – пожал царь плечами. – Не хочешь ли ты сказать, что только ляхов грабил?

– Сам я, государь, ляхов не грабил, а убивал, – степенно пояснил Павлуха, невольно потрогав шрамы. – А с тобой да с плясунами твоими, – усмехнулся мужик, посмотрев на Гриню, – промашка вышла. Нам же сказали, что бояре плывут, которые Русь предали.

– Ладно, некогда мне сейчас с тобой лясы точить, – оборвал царь мужика. – За серебро – спасибо огромное, не забуду. Ну а сейчас пора мне.

Павел снял шапку и сошел с дороги. Еще раз поклонился в пояс возку с царем и царицей, ухмылкой проводил Гриню и остальных.

Оленичев ответно показал мужику кулак, а потом не выдержал – усмехнулся. Ну, чего уж теперь старое поминать, коли царь простил?

Пока ехали, Леонтий Костромитинов буркнул:

– За серебро, конечно, спасибо мужику, но поспрошать бы его надо было.

– О чем спрошать-то? – удивился государь. – Вроде все и так сказано, а что не сказано, так я и сам знаю. У мужика этого ляхи всю семью убили. Жену, мать, детей зарубили на его глазах. Сам каким-то чудом в живых остался. Господь его спас. А остался – мстить пошел. Ну а мы тут уж случайно подвернулись. Так и то – всю банду ихнюю перебили…

– Да это-то ладно, – склонил голову к гриве коня Костромитинов. – Я про другое щас… Мужик-то говорил: «Нам сказали, что бояре плывут, что Русь предали». А кто сказал-то?

– Вот-вот, – отозвался с другой стороны возка и Григорий, внимательно слушавший разговор:

– О плавании-то том знали всего ничего – воевода рыбнинский Александр Яковлевич да мы.

– Ну а еще – половина Рыбнинска, – отмахнулся царь. – Или ты думаешь, что тайна великая?

– Тайна не тайна, – не сдавался Костромитинов, – а поспрошать надо.

– Ну, коли тебе хочется – езжай, вертай мужика да и спрашивай, – не стал спорить государь.

– Я мигом, – обрадовался Леонтий.

– Подожди, – остановил его царь. – На вот, возьми… – Даниил Иванович с некоторым сожалением снял с себя шубу и подал Костромитинову. – Скажешь, подарок ему…

Развернув коня, Костромитинов поскакал отыскивать мужика со шрамами, а возок последовал дальше, к одной из башен кремля, где были обустроены «царские палаты» – несколько комнатушек, в страшной спешке отремонтированных после пожара. А что делать? Не было у государя другого жилья, да и вообще после пожара в Вологде осталось мало свободных домов. Даже владыка Сильвестр ютился в курной избе, в ожидании, пока ему отстоят новый терем. За все сразу не схватишься, да и рук свободных мало. А те, что были, отправлялись туда, где нужнее. Вон, Софию отремонтировали, теперь надобно стены крепости восстановить. Мужиков окрестных согнать – так где мужики-то те? Кто убит, а кто и убег. Начни сгонять, так и остальные разбегутся. Но для семьи государя владыка обещал вскорости предоставить терем. Не новый, правда, из тех, что только слегка пообгорел. Но ведь ему нужно хоть мало-мальски божеский вид придать, чтобы перед царем не было стыдно. Ну да пока и башня сойдет.

Из-за встречи с Павлом царь и царица едва успели перевести дух. Отдохнуть да поспать, как они собирались, уже не успевали. Нужно было переодеться и идти на пир. Посадские – купечество и ремесленники – из штанов выпрыгнули, дабы не ударить лицом в грязь, и закатили пир на весь мир. Может, при венчании на царство Ивана Васильича пиршество и побогаче было, да перемен блюд побольше. Только кто теперь скажет, сколько там блюд да разносолов выставили на стол шестнадцатилетнего отрока, ставшего первым русским царем? Но о чем твердо знали вологжане – что пир при коронации Даниила Мезецкого не уступал торжеству при вступлении на престол Бориса Годунова, а уж Василия Шуйского и вовсе превосходил! А кто скажет иное – пущай на себя пеняет!

Двенадцать перемен блюд, да три сорта вина, не считая медовухи и анисовки. За царским столом, правда, сидело не сорок сороков, а поменьше – с сотню. Но тоже – очень немало. Помимо ближних – земских бояр и старцев, откуда-то повылезали Рюриковичи-Гедеминовичи, посланники из немецких земель, о которых уже и думать забыли.

Посланников из Неметчины, ладно (там государств много, но «посланник» звучит солидно!), принять можно и за стол усадить. Но всех этих вынырнувших прихлебателей (ишь, вспомнили, что пращуром Рюрик был) государь приказал бы гнать в шею, если б не отсоветовала супруга. Вернее – советовать не советовала, но изрекла:

– Ежели идут – силу чуют!

Может, кто думает, что не дело бабу слушать, но Мезецкий от супруги плохих советов не получал…

Чем хорошо царям при венчании на престол, так это тем, что, в отличие, от свадебного венчания, можно вдоволь поесть. А иначе сиди голодным, как дурак.

И царь, и царица не ели со вчерашнего дня. С утра были исповедь, причастие. Есть хотелось ужасно, но приходилось себя блюсти, да еще и соблюдать чин – посылать особо отличившемуся гостю опричное блюдо с царского стола. Даниил Иванович, ставший царем недавно, запутался бы в таких тонкостях и позабыл бы о ком-нибудь, нанеся жуткую обиду, но архиепископ и тут все предусмотрел – возле царского прибора лежала маленькая бумажка, где было все записано-расписано: «Боярину Шеину – бараний бок; князю Одоевскому – ребрышко; воеводе Образцову – щучьи спинки в соусе; Леонтию Костромитинову – пирог с вязигой», ну и так далее, вплоть до какого-то князя Терского, коему нужно было послать сладкую кашу из сарацинского зерна.

К тому времени, когда уже и самому можно было есть, царь Даниил чуть не озверел и решил, что если и впредь ему придется сидеть на собственном же пиру голодным, так лучше придумать какую-нибудь награду. Навроде копеечек Василия Шуйского, только побольше и покрасивше, чтобы бояре не обижались. Может, позолоченную кольчугу или оружие с красивым рисунком?

«С другой стороны, – подумал царь, которому приходилось быть экономным, – на оружие да кольчуги денег не напастись. Можно просто – красивую грамотку на бумаге (а, ладно, можно и на пергамент разориться) с золотой (нет, позолоченной!) печатью, чтобы на стенку весить, потомству в назидание!».

Решив, что можно обойтись и грамоткой, царь повеселел и принялся за еду, успевшую изрядно остыть…

Народ гулял вскладчину, не покушаясь на припасы архиепископа (да и не было припасов – ляхи вылакали!), но в обиде никто не остался. Всей Вологдой загодя наварили пива, а уж закусить – чего Бог послал! Но пировали до самого утра – и ничего не сожгли, и никого не убили. Подрались, конечно же, зубы повышибали, носы расквасили. Но как же без этого? Венчание на престол – та же свадьба, а что за свадьба да без драки?!

Поздним вечером (если не ночью) царь и царица наконец-то остались одни. Мария, раздевшись до рубахи, присев на краешек сундука, расчесывала длинные черные волосы. Сам Даниил Иванович, скинув праздничный кафтан, откинулся на постели, но поняв, что слипаются глаза, вскочил. Больше всего на свете царь хотел спать и очень боялся заснуть. А нужно еще кое-что сделать. Бумаги посмотреть, с Костромитиновым поговорить. Пересиливая себя, Даниил Иванович встал, потер усталое лицо. Вспомнив кое-что, улыбнулся.

– Машка, а ты пистоль-то зачем взяла? – поинтересовался царь. – У нас тут стрельцы да дворяне под боком, не одна сотня, а ты с пистолем.

– Да по привычке, – нимало не смутившись, ответила жена. – Я с того раза, как мы с боярами из Москвы уходили, а потом в Кириллов монастырь обоз вела, с оружием не расставалась. Мушкет хотела взять, но сунуть некуда было.

– Отвыкать надо, – убежденно сказал Мезецкий. – Не дело это, если государыня Всея Руси с пистолем ходит. На то, чтобы тебя защищать, люди есть верные.

– Эх, Данила Иваныч, – покачал головой Мария. – Я уже нынче не знаю, кому верить можно. Тебе – можно, Машке, ну да еще отцу Матфею. Может, еще Леонтий Силыч не продаст и не предаст. А про остальных и не знаю. А ты как думаешь?

– А я, матушка-царица, по-другому мыслю, – задумчиво изрек царственный супруг. – Уж лучше я предателю поверю, чем верного человека во лжи заподозрю. Батька мой, Царствие ему Небесное, про покойного Ивана Васильича, царя нашего, так говорил – вот, мол, всем бы царям царь, но коли к людям у него веры нет, так и люди ему не верили. Отсюда все беды его. Того во лжи заподозрит, этого – в измене, вот и пошло-поехало. Помню, царь Василий Шуйский спрашивает чего-нить, а сам глазами так и буравит – где, мол, корысть твоя, да в чем ты меня, государя, обмануть хочешь? Тьфу, вспомнить противно! Из-за неверия и Смута на Руси началась. Тут ложь, здесь обман. Нельзя так…

– Господи, какой ты у меня!.. – восхищенно сказала царица. – Эти бы слова да услышал кто – не поверил бы.

– Ну, а кому я их говорить-то стану? – улыбнулся Даниил Иванович, подсаживаясь поближе к жене и беря ее за руку. – Только тебе и могу сказать… Да и то… – хмыкнул царь. – Тебе вот сказал – лучше предателю поверю, а сегодня, когда Пав-луху этого увидел, мысль была – кликнуть Гриню, чтобы мужика скрутили, в холодную заперли, а завтра можно и повесить. Как же – разбойник, на самого государя руку поднял. Ну, не сам лично, – поправился царь и, наморщившись, потер вдруг заболевший бок, напомнивший о сломанных ребрах. – Но и он там был. Я в него пистоль разрядил, да пуля отскочила.

– А я бы застрелила, – призналась царица. – Как подумала, что он моего супруга калечил, чуть не стрельнула. Хорошо, что ты руку остановил. А мужик храбрый, – признала царица. – Вон как стоял, словно не простой мужик, а столбовой дворянин. Ни пули моей, ни сабли не испугался.

– Так он уже свое отбоялся. Вишь, молодец какой – еще и денег принес. Я же, пока мы на венчании стояли, – оживился Мезецкий, – как раз думал, а где бы мне рубликов сто-двести взять, чтобы Софию расписать? Вроде взять-то негде. А тут Господь разбойника и прислал. Теперь и на богомазов хватит, да еще на что-нибудь дельное останется.

Глава четырнадцатая

Дела и заботы государевы

– Что хошь со мной делай, государь, а я такую ношу не потяну! – заявил старец Авраамий.

– Потянешь отче, куда ты денешься… – отмахнулся Даниил Иванович.

– Ну, сам-то подумай – сколько же можно? – воздел руки горе бывший келарь. – Я тебе и за казначея, и за печатника. Печатником еще куда ни шло: печать государева – не велика тяжесть. Но какой уж из меня казначей!..

– Отец Авраамий, а как ты в лавре копеечки считал? Кому, как не тебе, казначеем быть?

– Да у меня глаза-то теперь такие, что коли ефимок от копеечки отличу, так и то ладно. А коли воровские деньги попадутся? Каждую на зуб проверять?

– Учетчиков бери, – твердо сказал царь. – Копеечки сличать да считать – ума много не надо. А ты за ними присмотришь, чтобы мимо сундука не совали… А что до ноши – так у всех ее выше головы. Вон, боярин Шеин на собственной шее и Пушкарский приказ волочит, и за Стрелецкий отдувается. Широглазов – за торговлю, за промыслы и за таможню… А мне каково во все дела влезать? Еропкину от моего имени прикажешь, он тебе стрельцов выделит.

– А за учетчиками я из королевства Свейского следить буду? – ехидно поинтересовался старец.

– Ну, погоди немного… К королю тебе ехать не сегодня. Пока в Вологде будешь, с казной да с печатью управишься, а там кого-нибудь и присмотрим. Где мне людей-то толковых брать?

– Искать надо, – вздохнул старец. – Ну, не может такого быть, чтобы Русь людьми оскудела. Учить нужно. Помню, царь Борис хотел на Москве училище открыть, чтобы не хуже немцев.

– Думал я уже об этом, – кивнул государь. – Руки дойдут – будем и училище ставить. Или как там его – университет? Найти бы еще учителей, чтобы школяров учить.

– Может, к отцу Иринарху гонца отправить? – предложил Авраамий. – Пусть среди мнихов соловецких поищет – кого на службу к государю определить.

– Мнихов – это уж в последнюю очередь. Они, чай, в монастырь-то от мирской жизни ушли, чего ж их обратно-то вытаскивать?

– А меня можно? – обиделся Авраамий. – Я уж и сам скоро забуду, что не воевода я и не казначей, а монах…

– Ты, отец Авраамий – особое дело, – сказал царь со значением. – Ты у нас не простой инок, а вроде Пересвета или Осляби…

– Ага! – хмыкнул старец. – Не припомню я чего-то, чтобы Пересвет деньги у Димитрия Иваныча Донского считал, а Ослябя к татарскому хану посланником ездил…

– Отец Авраамий, казначея я из рукава не вытрясу! – начал серчать государь.

– Тоже верно, – согласился старец и хитренько посмотрел на царя: – Леонтий Костромитинов обмолвился, что у рыбнинского воеводы в казначеях парнишка служит. Дескать, помнит назубок – кто и сколько в казну заплатил, кто сколько должен…

– Думаешь, отдаст Котов парнишку? – недоверчиво прищурился Даниил Иванович, а потом, усмехнувшись своим опасениям, сказал: – Помню я Котова, помню… Мужик себе на уме. Сегодня же к нему гонца отправлю – пущай не только казначея шлет, но и сам едет. Казначея, буде толковым окажется, заместо тебя поставлю, а самого воеводу Таможенным приказом начальствовать определю. Пора уже таможни ставить. У нас ведь сын Котова, Алексашка, служит. Его и послать.

– Так Костромитинов, верно, его с собой взял, – предположил Авраамий. – Мальчонка-то у воеводы старшим посыльным служит.

– Точно, – кивнул царь, припоминая. Видимо, заговорив о Леонтии, вспомнил о другом: – Костромитинова в Новгород отправил, жалею теперь. Без него – как без рук! Случись что, кто войском командовать будет? Один Леонтий мог стрельцов с дворянами помирить и бояр на место поставить. А тут… Шеин с Нагим на Еропкина да на Гриню моего, да на прочих дворян как на пустое место смотрят. А те нос дерут, говорят, что в войске царя Даниила раньше их служат. Ежели Шеина командовать поставить, те ему и подчиняться не станут. За каждым приказом ко мне будут бегать, подтверждения просить. Придумывать надобно что-то…

– Может, как у немцев али у англичан, воинские чины ввести? – предложил старец. – Ну, там, полковой воевода – полковник, помощник его – младший полковник.

– Подумать надо, – согласился Мезецкий. – Нужно, чтобы дедами-прадедами не хвастались, если на службе состоят.

– Иоанн Васильич пытался, – усмехнулся Авраамий. – Опричную тысячу завел, где все равны, – и боярин древнего рода, и шляхтич приблудный, и немец. Только что из этой затеи вышло? Опричники-кромешники, коими до сих пор деток пугают.

Государь собрался ответить, но не успел – дверные створки разлетелись в разные стороны, и в палату ввалился рында. Следом двое стрельцов волокли под руки парня в походной епанче.

– Беда, государь! – выпалил стрелец.

Даниил Иванович, наливаясь гневом, грозно обернулся к невежам:

– Вам кто позволил в царские палаты врываться, ровно в хлев? Что за чучело грязное царю тащите? Выйдите, парня умойте, да зайдите, как подобает! – Предупреждая оправдания, рявкнул: – А ну-ка, вон пошли!

Когда за растерянными стрельцами закрылась дверь, государь покрутил головой:

– Ишь, распустились… – Перехватив удивленный взгляд Авраамия, пояснил: – Один раз поблажку дай – на шею сядут. Если ворога у ворот нет – время терпит. А коли есть, так и спешить некуда… Порядок во всем должен быть!

– Ты, государь, прям как король гишпанский, – ехидно прищурился Авраамий.

– Потом расскажешь… Вроде Алексашку Котова волокли? Легок на помине…

– Да я и разглядеть-то не сумел, – вздохнул старец. – Видать, Леонтий гонца послал, чтобы упредить.

– Сейчас узнаем, – пообещал царь и крикнул: – Эй, где вы там застряли?

Раздался робкий стук в дверь, и рында почтительно приоткрыл створку:

– Государь, гонец от воеводы Костромитинова! Впущать?

– Впущай! – передразнил Мезецкий стрельца, а когда тот повернулся, крикнул вслед: – Всех воевод созывайте – Еропкина, Шеина, Смышленова. За Григорием Оленичевым пошлите. Мигом чтобы ко мне!

В залу вошел Алексашка Котов, что после сражения на Двине числился в «первых дворянах». Мальчишка покачивался из стороны в сторону, будто провел неделю на палубе корабля или не слезал с коня несколько дней. На запыленной мордахе виднелись грязные разводы – стрельцы пытались отмыть парня.

– Сядь, честной отрок, – разрешил государь, кивая на скамейку.

Котов-младший упал на задницу, сморщился от боли, а от платья во все стороны полетела пыль.

– Меня Леонтий Силыч послал, – хрипло выдавил парень. – Велел сообщить, что войско бунтует, на Новгород идти не хочет…

Алексашка закашлялся. Видимо, за дорогу наглотался пыли. Государь кивнул старцу на кувшин с квасом:

– Отче, не сочти за труд…

Отец Авраамий, налив пенный напиток в кружку, протянул мальчишке. Подумав, нацедил по кружке себе и царю.

Котов-младший, благодарно улыбнувшись, сделал глоток и, омыв глотку, стал докладывать:

– Мы, государь, от Вологды верст на тридцать отошли, на ночлег стали. Ночью вроде все в порядке было, а утром, как коней седлать, сотня Мичуры Пашкова бузить стала. Мичура говорит – че, мол, в Новгород-то идти? Надобно на Ярославль сворачивать да на Москву двигаться. Леонтий Силыч лаял, хотел под караул взять, да дворяне на круг встали, орать принялись – на Москву, мол, пойдем, Первопрестольную от ляхов освобождать, а царю Мезецкому веры нету! Да и какой он царь, если в Вологде коронован, а не в Успенском соборе! Пашков с рязанцами да туляками орал, что от южного дворянства на Земском соборе никого не было, потому Собор ненастоящий! А ему кричат – мол, царь-то настоящий, только дворян не ценит! Всех мол, черных людей, кто на Двине издали англичан увидел, в первые дворяне русские произвел, а истинных, столбовых, не захотел. А потом Мичура и грит – ладно, мол, так уж и быть, на Москву не пойдем. Надобно в Вологду идти, у царя Данилы волю требовать.

– А что Леонтий Силыч? – перебил мальчишку Авраамий.

– Воевода велел мне в седло прыгать да к государю скакать… Так я тридцать верст проскакал, коня запалил.

– За воеводу-то сколько-нибудь пошло? – поинтересовался царь. Алексашка, прикрыв глаза, зашевелил губами, считая:

– Ну, может, сто… Может, чуть поболе… Все, кто на Двине с англичанами бились, – за воеводу пошли. Ну, еще кое-кто. Только мало нас было. Было бы хоть сотни три – разделали бы бузотеров, как дед луковицу, – с сожалением вздохнул мальчишка.

– Ясно, – кивнул государь. – Ну, ступай, отрок, отдыхай.

Алексашку увели. Даниил Иванович, допив свою кружку, невесело усмехнулся:

– Не было печали, черти накачали… А мы тут об университете баем.

Отец Авраамий, пропустив мимо ушей чертыханье, спросил:

– Мичура, он Истоме Пашкову не родич? Ну, тому, что с Ивашкой Болотниковым был… – начал объяснять старец, но государь перебил.

– Знаю я, кто такой Истома. Сума он переметная – у Ивашки служил, а потом его и предал. Может, и родич… Только кой хрен разница? За последний месяц одних дворян тыщи три подошло, да стрельцов не меньше. Я на Новгород нарочно целую тыщу послал, чтобы их подале спровадить. Эх, надобно было дворянские сотни на десятки разбить да по разным полкам раскидать, чтобы сговориться не могли… – пристукнул себя по коленке царь Даниил. – Ну, задним-то умом все умны бываем…

– Что делать-то будешь, государь-батюшка? Леонтий с одной сотней их не удержит.

– Не удержит, – грустно согласился Мезецкий, опустив взгляд. Потом поднял глаза: – Одно скажу – не успеем мы войско на перехват вывести. Придется тут…

– Худо. Ой, худо! – покачал головой старец. – Это ж половина Вологды сбежится – кто по дурости, кто из любопытства… Может, мне навстречу пойти? Авось усовещу.

– А если и усовестишь, так толку-то? Поход-то на Новгород, почитай, коту под хвост… Ты, отче, лучше стрельцов возьми да девок моих в башню отвези. С ними и оставайся… Мне за них спокойней будет, коли ты рядом.

До коронации царская семья обитала в кремлевской башне, смотревшей прямо на реку. Для ночлега, сбора Земской думы места хватало, а все остальные дела приходилось вершить на людях. Государь, будь он один, там бы и жил. Но ночи становились холодней, печка, сложенная на жилом ярусе, тепла давала мало, и маленькая Мария стала кашлять. Поэтому, в ожидании, пока срубят приличествующий царскому положению терем, пришлось перебираться в хоромы, что уступил купец Рытиков. Купеческий терем вологжане прозвали «царским», хотя царского в нем было только высокое изуроченное крыльцо, а сам дом втиснут между двумя амбарами. Что там хранилось, Даниил Иванович не знал. Может, товары какие, а может, сено с дровами… Зато перед строениями была небольшая площадь, куда приходили все жаждавшие увидеть государя…

Сегодня площадь была забита всадниками. Из-за тесноты верховых, казалось, было еще больше. Мятежные дворяне перекликались между собой, палили в воздух из пистолей и нарочито громко смеялись. Может, кто поперву и робел, но, завидев пустое крыльцо, где не было не то что караульных, но и посконного холопа, ковырявшегося в носу, осмелели…

– Государь-батюшка, челом тебе бьем! – издевательски проорал Мичура Пашков – дюжий детина в новенькой епанче и высокой шапке. – Выдь к нам, к сирым да убогим!

Откуда-то выскочила маленькая собачонка. Ловко уворачиваясь от кованых копыт, выскочила на крыльцо и оттуда облаяла Пашкова.

– Вон защитница выискалась! – покатились дворяне со смеху.

– А может, наш государь собачонкой перекинулся?! – выкрикнул Пашков. – А ну-ка, государь Всея Руси, подь сюды… Не хочешь? А мы тебя так… – Над площадью разнесся душераздирающий визг, а Мичура горделиво взмахнул пикой, на конце которой крутилась еще живая собачонка… – Вот, с царем надобно так же! – стряхнул Пашков тельце под ноги коням. – Энтого – на пику, а самим – настоящего царя выбрать, нашего! Такого, чтобы по совести правил! А не будет по совести – мы его научим!

На переговоры с дворянством никто не выходил. Пашков, спрыгнув с коня, взошел на крыльцо и повернулся к воинству:

– Видали, народ православный?! Не хочет царь-батюшка своего личика показать, не уважает дворянство – соль земли русской! А ведь мы кровь свою в походах проливали, за государей русских живота не щадили!

Из собравшихся добрая половина успела послужить и первому Лжедмитрию, и второму, «погулять» по русской земле вместе с ляхами и литвинами, сразиться рядом с Трубецким в первом ополчении или вместе с Пожарским – во втором. А кто из «тушинцев» удивился бы, узнав, что рядом с ним потягивается в седле тот, кто вместе со Скопиным-Шуйским громил его «государя»? Обычное дело. Сегодня с теми, завтра – с этими.

Мичура Пашков, распаляясь от собственного крика, распахнул епанчу и стукнул себя кулаком в грудь:

– Братья! От великого государя Ивана Васильича повелось, что дворянство есть столп русской державы! Боярство только и глядит, чтобы государей предать! Мы же жизнь свою кладем! А какая нам от царя Данилы Мезецкого благодарность? Мы к нему на службу пришли, имений да добра лишившись, а он сразу в бой посылает! Пущай поместья нам даст!

Один из верховых гаркнул, перекрывая Пашкова:

– Верно речешь, Дмитрий! Чем мы хуже голытьбы, что на Двине воевала? Там и англичан-то было всего ничего! Небось ушицы похлебали да назад двинулись. А их сразу в лучшие дворяне записали! За что им такая честь?!

– Где царь?! Пущай Данила Мезецкий к нам выйдет! – орали верховые.

– Боится царь Данила народа русского! Прячется! – радостно заорал Пашков. – На хрена нам такой царь нужен?! Он же хуже Васьки Шуйского, хуже Лжедмитрия!

– А ну, двери ломай!

– Поглядим, куда царь от народа прячется!

Десяток дворян прямо с седел запрыгнули на крыльцо и принялись барабанить каблуками и кулаками в массивную дверь. Неожиданно створка подалась внутрь, а из глубины грянул пистолетный залп. Несколько человек упало, остальных ровно метлой смело, а дверь снова захлопнулась. Гомон перекрыл негромкий, но властный голос:

– Эй, служилые! Чего надобно?!

Служилые заоборачивались и увидели, что в переулке, до сих пор пустом, появился верховой, за спиной которого стояли шеренги стрельцов в одинаковых кафтанах темно-зеленого сукна, утвердившие стволы пищалей на бердыши.

Мичура Пашков, потерявший шапку, но не наглость, запрыгнул в седло. Узнав в верховом главного стрелецкого воеводу Никиту Еропкина, с трудом раздвигая товарищей, подъехал ближе:

– Мы, Микитка, с царем хотим говорить!

– Для кого – Микитка, а для тебя – Никита Афанасьевич, – спокойно сказал Еропкин. – Не упомню я, чтобы тебя государь к себе звал! А сам ты рылом не вышел, чтобы к царю в гости ходить. Коли челобитная – мне отдай да и ступай себе, куда велено было. Да и остальным тут нечего делать.

Обернувшись к примолкшим дворянам, словно желая заручиться поддержкой, Пашков скривился в ухмылке:

– А мы незваными пришли! Имеем право! Знать хотим, доколе нас в черном теле держать будут? Почему поместья не дают, что дворянству по праву службы положены?

– Вот что я скажу, – посмотрел Еропкин прямо в глаза главаря мятежников. – Землю свою да имения вы еще заработать не успели, а мятеж против законного царя затеяли!

– А я за Мезецкого свой голос не отдавал! – нагло улыбнулся Мичура Пашков.

– Голос не отдавал, а землю с него просишь? – ответно улыбнулся Еропкин. – А крест-то царю Даниилу не ты ли целовал?

– Э, Микитка, сколько ныне крестов-то целовано-перецеловано! – заржал Пашков. – Одним крестом больше, одним меньше!.. Вот пущай Мезецкий к нам выйдет, землю даст, мы тогда и поверим, что он помазанник Божий! Верно, братья? – обернулся Пашков к воинству.

Воинство, что напоминало не поместное войско, а разбойничью армию, дружно заголосило:

– Верно!

– Тебя государь в Новгород послал, свеев выбивать. А ты? Как сволочь последняя, из похода убег да других сманил! А теперь еще и землю требуешь?

– А ты меня не сволочи! – вызверился Пашков. – Ты сам-то кто? Помещик беспоместный, в холопы запродался!

– А ну, молчать! – рявкнул Еропкин так, что присели лошади. – Всем слушать! Тем, кто жить хочет, – спешиться да на колени встать! Будет тогда вам прощение от государя, а Пашкову да прочим зачинщикам – суд справедливый! Не встанете – побьем вас к ядреной матери!

Гул на площади стих, словно по мановению руки. Кое-кто из мятежников закрутил башкой, на всякий случай осматриваясь, – не придется ли удирать, и к своему ужасу обнаружили, что все входы-выходы перекрыты стрельцами, а рядом с одним из амбаров появилось два пушечных ствола…

Дворяне, бывавшие в разных переделках и повидавшие многое, занервничали – стрельцы стояли не так, как прежде, – не в два ряда, а по-иноземному – в шесть шеренг. По опыту знали – такой строй в кавалерийской атаке взять трудно. Особенно когда нет места для разгона. Никита Еропкин учил людей по-новому.

– Ну, дворяне, слуги государевы! Долго я ждать буду?! – гневно спросил Еропкин. – Считаю до трех! Раз!.. Два!..

Никита Афанасьевич считал нарочито медленно, чтобы народ одумался…

– Эй, голова стрелецкий, погоди, – начал переговоры один из дворян, смекнувший, что будет плохо. – Мы ж с государем говорить хотим. Или не русские мы, не православные? Чего ж сразу на колени-то?

– Обдристался государь, нас испугался! – захорохорился Пашков.

Лучше бы он этого не говорил…

– Три! – выкрикнул Еропкин.

В плотную толпу коней и людей грянуло несколько залпов со всех сторон. Лошади жалобно ржали, падали, придавливая живых и калеча раненых. Дворяне не могли набрать скорость и атаковать, упирались в выставленные бердыши, что резали глотки и вспарывали животы. Только в одном месте мятежники, опрокинув стрельцов, сумели вырваться со двора, чтобы попасть под сабли конной сотни Григория Оленичева…

Кто был поумнее, валились на землю и укрывали головы чем придется – крупом ли коня, мертвым ли товарищем…

Все кончилось так же быстро, как началось. Оставшиеся в живых, ошеломленные скорой и жестокой расправой, пытались спастись от обезумевших коней…

Трупы вытаскивали на улицу, складывали в телеги, а мрачные возчики вывозили их за город. Туда же отправили мужиков, чтобы вырыть могилу – одну на всех. Живым вязали руки и загоняли в амбар, а раненых оставляли пока во дворе. За иноками, которые окажут помощь раненым и помолятся за убиенных, уже послали…

Еропкин, отведя в сторонку начальника царской сотни, вполголоса сказал:

– Николай, мать твою – ты куда смотрел?! Я чуть умом не тронулся, когда узнал, что государь в тереме остался!

– А нам-то каково было? – оправдывался Смышленов. – Я уж хотел его силком вытащить, но не решился…

– Вот в другой раз – хошь силком, хошь связывай государя, а чтобы духу его не было там, где стреляют!

– Ага, свяжешь его, – огрызнулся сотник. – Он еще хотел на крылечко выйти, с бунтовщиками в переговоры вступить, усовестить. Еле оттащили. У меня ж стрельцы, не боевые холопы и не дворяне – на кулачках драться не обучены. Петрухе скулу свернул, а Назарову такой фингал поставил – свечки не надо. Мы в дверях легли, чтобы его не пускать.

Мятежные дворяне сидели прямо на земле, напротив Святой Софии. За их спинами неторопливо прохаживались стрельцы, лениво текла река, подарившая свое имя городу Вологде. Остаться в живых никто не рассчитывал. Если чужую жизнь в воровскую денгу ставить, так и своя серебряной копейки не стоит… Побыстрее бы, да чтобы не сильно мучиться. Хуже, если утопят… Тогда в рай дорога заказана. Вдруг да новый царь мнит себя вторым Иоанном Грозным?

– Дядька Кондрат, – чуть слышно поинтересовался самый молодой – не дворянин даже, а новик, у соседа. – Че делать-то с нами будут, а?

– Либо зарубят, либо утопят, – авторитетно изрек пожилой служивый, оглядев место.

– Почему? – заинтересовался другой мятежник. – Может, на кол посадят?

– Повешают нас. Как пить дать – повешают, – заявил мятежник, украшенный шрамом.

– Не-а, – помотал головой Кондрат. – Если бы вешать решили али на кол сажать, уже виселиц бы понаставили да кольев нарубили.

– Виселиц… – фыркнул тот, что со шрамом. – Вон деревьев сколько – на всех хватит. И вороны слетелись, чуют поживу, сволочи…

– Ну-ка, рты закройте! – прикрикнул караульный стрелец. – Что царь-батюшка прикажет, то и сделаем!

– Да пошел ты в ж… – хмуро посоветовал караульному Кондрат. – Ишь, начальник выискался. Я таких за загривок – да об стенку!

Стрелец, подойдя к пленнику, врезал тому рукояткой бердыша вдоль хребта, и Кондрат ткнулся лицом в землю. Приподнимаясь, служивый с кряхтеньем выплюнул песок:

– Мне бы руки на пару минут развязать – я б тебя вместе с твоей железкой устосал…

– Ах ты, тьма египетская, курва вавилонская! – разозлился караульный и принялся бить пленного древком.

– Не дело творишь, стрелец, – укорил караульного дворянин со шрамом. – Пленного да связанного бить – последнее дело!

– Щас и ты получишь! – вызверился стрелец и ринулся было к говорившему.

– Даньша, сукин ты сын! – прикрикнул на стрельца десятник. Подбежав, от души ударил того в рожу. – Тебе кто приказывал арестанта лупить?

– Дак, Сидорыч, они тут болтают… – растерялся караульный, хватаясь за щеку.

– Пусть болтают, – разрешил десятник. – Че им еще-то перед казнью делать? Государь бить никого не велел! Ты, дворянин служивый, не серчай на дурака, – попросил он Кондрата и помог подняться. – Это он по молодости. Не понимает еще, что перед связанными да к казни приговоренными грех чваниться. Я ему потом козью морду устрою…

– Бог простит, – отплевывая кровь, сказал Кондрат, удивленный донельзя добротой десятника. – Где государь-то? Побыстрее бы уж…

– Подождешь, – хмыкнул десятник со значением, хотя и сам уже притомился в ожидании – ни государя, ни кого другого из высоких чинов не было.

Ну наконец-то! И караульные, и пленники вздохнули с облегчением, завидев приближающийся народ. Впереди ехал сам государь, за ним – два десятка конной охраны, потом – верховые земские бояре, возок с духовными особами и несколько телег, накрытых рогожей.

…Даниил Иванович выглядел лет на десять старше – щеки впали, борода будто пеплом присыпана, а покрасневшие глаза выдавали очередную бессонную ночь.

Царя-батюшку разглядывали лишь стрельцы, а пленников интересовало другое – что там, на телегах, укрытых рогожей? Угадывалось что-то округлое – не то мешки с песком, не то камни. Зачем камни-то везти, если их на берегу навалом – еще со строительства Софии валяются?.. Мешки?!

Мятежники горестно вздохнули. Похоже, привяжут на шею тяжесть да утопят. Триста с лишним душ – это сколько же камней надо? А мешки – как пить дать, с песком. Чего реку камнями-то забивать? Мешковина сгниет, песочек высыплется, его потом течением по дну разнесет. Рыбам да ракам раздолье! Эх, царь Даниил…

А царь Даниил Иванович, посмотрев на коленопреклоненных дворян, спешился. Выйдя вперед, спросил:

– Ну, народ служивый, что сказать-то хотите напоследок?

– А чего говорить-то, царь-батюшка, – усмехнулся Кондрат разбитыми губами. – Давай уж, казни…

– Ишь, царь, да еще и батюшка… Признали… – хмыкнул Даниил Иванович. – А на хрена ж бунтовать-то было?

– Бес попутал, – потупился Кондрат.

– Бес? – насмешливо повторил государь. – У нас кто дурость или подлость сотворит – все на беса кивают. То-то ему икается, наверно… – Подойдя ближе и рассматривая служилого дворянина, спросил: – Ты какого рода-племени?

– От бояр Монастыревых, помещик Кондрат Васильев, сын Монастырев…

– Это не тех ли бояр, что на Куликовом поле бились? Эх, Кондрат Монастырев! – покачал головой царь. Повернувшись к другому мятежнику, что со шрамом, воскликнул: – А вот тебя, Захар, я признал… Степанчиков? Мы с тобой татар от Засечной черты гоняли. Помнишь?

– Казнить прикажи, царь-батюшка, не рви душу… – зарычал Степанчиков, давясь слезами.

– Ладно, – кивнул государь. – Душу я вам рвать не стану. Я – хуже сделаю…

Все триста с лишним дворян разом притихли, удивленно воззрившись на государя. Что же хуже-то может быть? Наконец Монастырев догадался:

– Анафеме перед казнью предашь?

– Я не патриарх и не собор церковный, чтобы анафеме-то предавать. Гриня! – позвал царь своего верного слугу. – Мешки тащи!

Когда из возов вытащили тяжелые мешки и опрокинули их на землю, по берегу раскатились сотни железных браслетов, а служилые впали в оцепенение. Это чего ж такое удумал царь? Может, оковы? Но цепей не видно…

– Вот что, народ служивый. Были вы дворянами. Но дворяне государю должны служить. Коли дворянин против царя мятеж поднял, какой он после этого дворянин? Посему – дворянства я вас и детей ваших лишаю на веки вечные. Все земли, что прежними царями дадены были, – себе беру, безо всякой опричнины на вдов и сирот. Будут ваши жены да дети по миру ходить, куски собирать.

– Так поместья-то наши давно у ляхов да у литвинов! – ухмыльнулся Кондрат. – Землицы, царь-батюшка, мы уже и так лишились…

– Поместья ваши не в болото канули, – невозмутимо ответствовал царь. – Побудут у ляхов, потом назад возвернем… А я сейчас не про то… Кроме земли, должна еще и честь дворянская быть. Так вот – чести я вас тоже лишаю, вкупе с детьми-внуками, у кого они есть. Но… – помешкал Мезецкий, оглядывая по-прежнему недоумевавших дворян. – Можете вы и честь, и землю себе обратно вернуть. И прощение царское.

– Как?! – в триста с лишним глоток выдохнули мятежники.

– Расскажу… – пообещал государь. – Только не всем прощение даровано будет… Эй, парни, – кинул он через плечо своим людям. – Пашкова берите…

Когда Мичуру Пашкова вытащили из ряда и поставили на ноги, Даниил Иванович пристально посмотрел на главного закоперщика:

– Хотел я тебя без покаяния казнить, как ту собачонку, что ты на копье насадил, – да святые отцы не велят. Иди – исповедовайся…

Пашкова подхватили под руки и отвели к стене собора. Принимать исповедь у приговоренного вызвался сам архиепископ.

– Руки-то развяжите, – потребовал владыка. – Как он креститься-то будет?

Холоп покосился на государя, и тот кивнул – режь, мол…

Пока владыка отпускал грехи, государь разговаривал с мятежниками.

– Значит, бывшие помещики-дворяне, соль земли русской. Ну, соль тоже бывшая… Ежели сделаете то, зачем я вас с Леонтием Силычем, Царствие ему Небесное, посылал, – прощу.

– Как же… – неуверенно произнес Кондрат. – Нас тогда тыща была, да еще в Торжке должны были войско взять. Побьют, ни за хрен собачий!

– А кто виноват? – пожал плечами государь. – Ты не дите малое. Знаешь, что за подлость и за глупость платить приходится. Ежели Великий Новгород вернете – прощение вам царское. Нет – позор во веки вечные. Выбирайте…

Дворянство сосредоточенно буравило взглядами землю под ногами и небо над головой, а Мезецкий тем временем оглянулся и узрел, что Пашков уже целует крест.

– Давайте…

Государев телохранитель набросил на руки Пашкова аркан, сел в седло и поехал вперед. Народ замер, ожидая, что верховой вот-вот пришпорит коня, а Мичура, пытаясь удержаться на ногах, будет бежать все быстрее и быстрее, но в конце концов упадет, и его тело будет волочиться по земле, сдираясь до кости… Однако конь шел неспешно, а Пашков, хотя и подпрыгивал на камнях и кочках, умудрялся идти шагом.

– Щас за стену выведут, там и казнят, – предположил один из пленных, а остальные потеряли интерес к Мичуре. Дешево отделался!

– Кто на Новгород пойдет, подходи сюда! – позвал Григорий.

– Я пойду! – вскочил Кондрат, а следом за ним стали вскакивать и остальные. Когда дворянство ломанулось гурьбой, проорал: – По одному подходи, успеете…

У подошедших срезали веревки и надевали на левую руку железный браслет. Получившие «украшение» щупали его и лишь удивленно переглядывались – новенький, с заусенками. Кажется, еще и остыть не успел. Когда последний из мятежников встал в строй, на земле остался один браслет…

Дворянство, растянувшись в неровную шеренгу, замерло, а царь Всея Руси, наклонившись и опередив кинувшихся на подмогу слуг, самолично поднял последний обруч и надел его на свою левую руку.

– Видали?! – поднял государь руку, показывая «обновку». – Пока Великий Новгород от свеев не отобьете – носить будете. Ну, а как возвернете – все браслеты мне назад отдадите. Понятно?

– Ничего не понятно… – вытаращился Кондрат.

– Ниче, поймете, – махнул правой рукой – той, что без браслета, царь Даниил. – По уму, коли я вас казнить не стал – в кандалы бы надобно заковать да куда подальше отправить. Или в узилище посадить, чтобы кажный божий день на площадь ходили каяться да побираться. Покуда Новгород не добудете – быть вам кандальниками. Я бы оковы на вас одел, да куда ж в кандалах воевать идти… Пущай это заместо кандалов будет.

– Царь-батюшка, – озадаченно изрек Кондрат, ощупывая браслет. – Эту железку-то снять – плевое дело. Надыть заклепку бы поставить, что ли.

– Заклепку срубить недолго, – пожал плечами царь. – Кто снять захочет – ничем его не остановишь. Но ежели ты, Кондрат Монастырев, браслет сорвать захочешь – срывай. Только во всех временниках и летописях будет сказано, что Кондрат Монастырев – вор и клятвопреступник, вне закона объявленный. Что каждый русич при встрече с Монастыревым должен будет убить его, аки пса бешеного, а тело запрещено в земле хоронить.

– А еще – анафеме преданный на веки вечные, – хмуро добавил архиепископ.

– А че я-то? – взыл Монастырев. – Я и не собирался эту браслетку скидывать. Спросил только, к примеру…

– Да я это тоже к примеру, – утешил государь. – Но ежели через три недели хотя бы одной браслетки не будет – все будете объявлены изменщиками.

– Круговая порука, значит, – хмыкнул Кондрат. – А кто железку потеряет или с руки снимут, тогда как?

– А как хотите, – пожал плечами государь. – Живые за мертвых в ответе. Григорий, сколько браслетов было?

– С твоим – триста шестнадцать, государь, – сообщил Гриня.

– Стало быть, триста пятнадцать браслетов вы сдать должны. В Новгороде их и приму.

– Воля твоя, царь-батюшка, – заговорил Захар Степанчиков, потерев шрам. – А коли не сумеем мы Новгород от шведа отбить? Поляжем все… Мертвые-то сраму не имут!

– Нет у вас выбора. Вы и мертвыми срам иметь будете. И дети ваши будут анафеме преданы. У кого отпрысков нет – родичи, до третьего колена. А теперь – ступайте. Стрельцы вас за город выведут, там кони пасутся, обоз стоит. Все, что надобно, – провиант, оружие – там и найдете…

Служилые, превратившиеся из мятежных дворян невесть в кого, мрачно молчали.

– А тебе, государь-батюшка, на что браслет? – прервал молчание Кондрат.

– Пока Новгород не возьмете – я тоже колодником буду, – еще раз тряхнул своим браслетом царь. – Хоть и хреновые, но подданные вы мои. Стало быть – я и за вас отвечаю, за подлости ваши пред Господом в ответе!

Государь Всея Руси Даниил Иванович Мезецкий, прикрываясь рукавом от пыли, что подняли триста с лишним пар сапог, смотрел, как последний из мятежников уходит с берега реки.

– Думаешь, государь, впрямь – отобьют Новгород от свеев? – озабоченно поинтересовался архиепископ Вологодский и Пермский Сильвестр. – Сколько там свеев-то? Тыщи три? Пять? На убой ведь идут…

– Ниче, управятся, – махнул рукой государь. – Я туда уже стрельцов отправил, да с Торжка народ будет.

– А… – успокоился владыка. Подумав, хмыкнул: – Хитер ты, государь…

– Пусть думают, что герои они, – усмехнулся государь. – Глядишь, героями и станут. А браслеты свои не как наказание, а как награду носить будут. Ежели, конечно, Новгород отобьют… Ну, Бог даст – со свеями замиряться начнем да ляхов потихоньку выживать.

Глава пятнадцатая

Дорога к миру

К зиме нового семь тыщ двадцать пятого года от сотворения мира две радостные вести облетели Русь. Первая – у царя родился сын, нареченный во имя пресвятого Александра, а вторая – удалось-таки отбить у шведов Великий Новгород. «Кандальные» дворяне, захватив город, удерживали его до прихода воинства с Торжка. Вот теперь-то зашевелились и свеи, и англичане. От короля Якова пришли грамоты, сулящие Его Величеству Даниилу мир и дружбу, ежели тот не станет повышать таможенные пошлины. А шведы, коим война с Россией стояла поперек горла (тем паче, что официально войны и не было!), хотели развязать себе руки. Другое дело, что шведы лишились хорошего козыря.

Об условиях мира судили и рядили месяца два. Не сказать, что и много – в прежние времена и за год такие дела решить не могли.

Государю Всея Руси было не обязательно самому ехать в Тихвинский монастырь, ставший теперь пограничным. Разве что – поклониться образу Тихвинской иконы Божией матери. Не того полета птица лютеранский король Густав Адольф, чтобы с ним встречался владетель православный. Но, что-то толкало туда Даниила Ивановича. Мария, коли родит, так и без него справится. А с королем свейским надобно самому встречаться. Коли Густав Адольф самолично решил приехать, то отправлять к нему на встречу простого посла вроде бы неудобно. Нельзя щас чрезмерно свеев-то принижать.

Уже в возке, когда царь и три сотни ратников (не считая слуг) во главе с Никитой Еропкиным отъехали от Вологды верст на тридцать, словно бы в сердце кольнуло. Казалось, все это уже когда-то было…

Даниил Иванович откинулся на кожаный валик изголовья, закрыл глаза и задремал. Во сне привиделось, как он, едва не плача от досады и унижения, подписывает от имени Государя Всея Руси (почему от имени кого-то, а не от своего?) позорный договор, по которому шведам отдавались русские города, державшие выход в Варяжское (нехай Балтийское ладно!) море, да еще и контрибуцию в двадцать тыщ рублев!

Тут же, в полутьме курной избы, в клубах дыма от печи, топленой по-черному, стояли довольные Делагарди и Ванька Мерин.

«Что же это такое было? – поморщился государь, потирая лоб. – Что это со мной? С ума, что ли, схожу?»

Поняв, что это был всего лишь сон, Даниил Иванович с облегчением вытер испарину.

В тесной кибитке, обитой изнутри мехом, было душно и жарко. Приоткрыв дверцу, он с наслаждением подставил лицо легкому ветерку.

– Ты что, государь, вспотел, что ли? – раздался голос сидевшего рядом старца Авраамия. – Холоду напущаешь, замерзнем!

– Отче, ты чего это? – удивился царь, прикрывая дверцу. – Вроде никогда не жаловался…

– Да… – неопределенно отозвался Авраамий, махнув рукой.

Вроде несильно и махнул, но зацепил маленькую лампадку, подвешенную сверху на хилом крючочке, и та упала.

Масло, расплескавшись по царской шубе, весело вспыхнуло. Даниил Иванович слегка опешил, но старец не растерялся – кинулся к государю, обнимая его, как обретенного сына, закрывая собой пламя.

– Твою… – с чувством проговорил государь Всея Руси, из вежества к духовному сану Авраамия не досказав, что он имел в виду, но старец и сам догадался.

Открыв дверь кибитки, царь крикнул возчикам: «Стой!», а когда они повиновались, выскочил из возка и скинул с плеч шубу. Обозрев здоровенное обугленное пятно, насмешливо спросил:

– Ну, старче, куда я теперь с подпалиной?

– Прости, государь, – пробормотал старец, словно бы сдерживая смех.

– А чего смешного-то? – обиделся Мезецкий. – Царь-государь Всея Руси к шведам приедет с боком подпаленным! А он ржет, ровно мерин сивый.

– Сивый? – переспросил Палицын и, уже не сдерживаясь, начал хохотать вслух.

– Э-э… – укоризненно покачал головой царь. – А вроде старец из Троице-Сергиевой лавры, да к тому ж главный печатник и казначей. И харюшке-то не стыдно?

– Ага, старец… сивый… – загибаясь от хохота, проговорил Авраамий. – И царь… с подпалиной…

Когда к возку подскакал обеспокоенный Еропкин, звонким хохотом заливались уже и царь, и инок.

– Что стряслось-то? – растерянно спросил главный воевода, переводя взгляд с одного хохотуна на другого. – Возчики встали, смотрю – из царской кибитки дым валит…

Насчет «валит» Еропкин преувеличил. Если и дымилось, то лишь слегка.

– Да старец Авраамий решил костер развести. Мол, холодно ему, – едва сумел проговорить сквозь хохот Даниил Иванович.

– Костер? – не понял Еропкин. – А почто было костер прямо в кибитке-то разводить? Сказал бы, отче, мы бы привал сделали. А коли б подождать малость, так скоро на ночевку встанем. Деревушка тут поблизости есть. Я же людей еще вчера послал, с вечера, чтобы сготовили все. Там уже, небось, избы протоплены. – Втянув воздух, воевода добавил: – И пахнет, словно шерстью паленой.

Царь Даниил от хохота сполз наземь, а старец, уткнувшись в порожек возка, смеяться уже не мог. Обессилев, он лишь держался за содрогавшийся живот…

Обоим – и государю, и иноку – понадобилось еще изрядное время, чтобы успокоиться, перевести дух и вытереть слезы. Потом, переглянувшись, едва ли не в один голос спросили друг у друга:

– А чего это мы?

К этому времени Еропкин уже подсуетился – к царю и старцу подскочили слуги с водой. Отпившись, старец сказал:

– Не серчай, государь. Это ж я так, сдуру. Испугался, когда шуба-то полыхнула…

– Если бы испугался, так пламя-то бы не сбил, – хмыкнул государь. – Когда пугаются, ровно замороженные делаются или бегут во все лопатки. Я-то вон сам испугался.

– Прости, государь, – еще раз покаялся старец.

– Так чего уж теперь… – вздохнул царь. – Шубу-то не вернешь. Ну, ежели замерзну, я с тебя рясу сниму! – пообещал государь.

– Так хоть щас, – заулыбался старец. – Токмо замерзнешь ты в ней.

– А че, у тебя ряса-то простая? – удивился царь.

– А какая она должна быть? Золотая, что ли?

– Не, я думал, что она хоть подбита чем-то, – покрутил головой царь и недоверчиво пощупал ткань. – Ишь, холстина… Ты что, всю зиму так в ней и ходишь?

– Ну, коли совсем зябко, полушубок надену. Мне хоть собачий, хоть овчинный, – все едино.

– Вот потому ты и мерзнешь! – хмыкнул государь. Потом, посмотрев еще раз на монашескую рясу, покачал головой: – Ить, рясу-то тоже прижег, старче.

Авраамий, скосив подслеповатые глаза на собственную одежду, задумчиво произнес:

– Новую шил, чтобы перед свеями не позориться.

На сей раз первым захохотал государь…

Еропкин, осматривающий возок, заслышав новый взрыв хохота, высунул голову и недоуменно посмотрел на царя. Потом вздохнул, как вздыхают родители, глядя на непутевого, но любимого недоросля. Вытащил злополучную лампадку. Хотел выкинуть, но передумал, убрал за пазуху. Может, пригодится еще.

– Ишь, лампадку-то как привесили, – покачал головой воевода. – Как в Вологду вернемся, я эту лампадку в задницу запихну тому, кто возок готовил!

– Ладно, Никита Афанасьич, – улыбнулся государь. – Не журись. Не стоило вообще ее вешать. Книги читать не стану, а коли писать чего – до жилья потерплю. Уж всяко свечи-то с собой захвачены.

– Даниил Иваныч, дай-ка я бороду твою гляну, – предложил Еропкин, а когда царь приподнял подбородок, внимательно осмотрел царскую браду (черную, но уже с изрядной сединой) и остался доволен: – Ну вроде бы не подпалили.

– Ну и то хорошо, а не то бы еще бороду стричь.

– Шубы жалко… – вздохнул Еропкин. – Где теперь новую-то сыщешь?

Даниил Иванович слегка насупился. Шубу шили нарочно для поездки, и влетела она государю не в одну копеечку. Соболя-то ладно, не велико разорение. Чего бы хорошего, а соболей на Руси много. Ну, а где теперь взять тонкое аглицкое сукно, вышитое золотыми нитями с жемчугом? (Когда золотые нити с жемчугом искали, половину Вологды вверх дном перевернули!) А работа? Кто поверит, что царскую шубу два месяца вышивала сама царица Мария?

– Не везет мне с шубами, – грустно усмехнулся царь, принюхиваясь к распахнутому возку. Вроде изнутри паленым не пахнет.

– Дык, надо было сначала шубеек подкопить, а уж потом раздаривать, – укорил Авраамий царя, напомнив о подарке мужику со шрамами.

– Ага, – с усмешкой кивнул Даниил Иванович. – Поднакопить, чтобы и раздаривать не жалко, и было б куда маслом плескать. – Похлопав старца по плечу, царь кивнул ему на возок: – Садись, отче, дальше поедем. Придется мне к свейскому королю в шубе с подпалиной ехать. Или нагольный полушубок купить по дороге. Чай, должны у мужиков быть. Небось дешевле выйдет, чем шуба-то царская, на соболях… И подарить не жалко, и старцу на сожжение отдать.

– Ты, государь, меня теперь до смерти попрекать станешь? – поинтересовался Палицын, забираясь внутрь.

– Ну, токмо до полусмерти, – пошутил царь, устраиваясь рядом с монахом.

– Ну, и на том спасибо, – кротко поблагодарил старец.

От Вологды до Череповеси чуть больше сотни верст. Ежели спешить, то можно пройти за два дня.

А если неспешно, жалея коней, так и все три. Спешить некуда: рассчитывали осилить дорогу за три недели, попутно посмотреть, что творится на здешней земле.

Стараниями Еропкина вперед были высланы слуги, готовившие к приезду государева обоза избы. Они же варили еду для ратников, закупали у селян сено для лошадей. Платили щедро, и потому крестьяне при виде оружных людей не убегали в лес, как в прежние годы, а оставались в деревнях.

Еропкин, конечно же, вздыхал, что не дело это, что государь, как простой мужик, ночует в курных избах и моется в бане, топившейся по-черному. Его бы воля – понастроил бы по государевой дороге теремов.

Но Даниил Иванович не роптал. Да и не забыл еще, как в былое время спал на голой земле, обедал-ужинал единым сухарем с проточной водой. Всяко бывало. Теперь же, после тряски в возке, с удовольствием мылся в крестьянских банях, ел из общего котла с ратниками и спал в избе. Правда, стелили государю наособицу, да и телят новорожденных вместе с ягнятами из жилой части дома уносили.

Первую большую стоянку решили сделать на Череповеси. Место, памятное государю. Как-никак, это был первый бой за освобождение русской земли! И пускай земли-то там был всего клочок, но все же.

Даниил Иванович обрадовался, что на Соборной горке, где некогда «пан Шехоньский» соорудил на пепелище древнего монастыря нелепую крепость, опять стоял православный храм. Чувствовалось, что лет так через пять на этом месте возродится обитель, основанная Афанасием и Феодосием, учениками преподобного Сергия.

Отдохнув день и две ночи, отъевшись на шекснинской стерляди, ратники весело седлали лошадей и выдвигались в путь-дорогу.

На всем пути государева обоза, от Вологды до Череповеси, а потом – от Череповеси до Устюжны, а потом и дальше, не было версты, чтобы по обочинам дороги (ну, не настоящей дороги, а так, накатанной колеи) не стояли бы на коленях мужики и бабы.

Люди, прознав откуда-то про царский обоз, вылезали из дальних деревень и лесных схоронок, куда они забились от ляшской напасти, да так забились, что и вылезать не хотели. Малых детей несли на руках и на закорках, вели под руки стариков и старух, на носилках тащили совсем уж немощных. Иной раз народу скапливалось столько, что приходилось спешиваться и вести коней в поводу, чтобы не задавить кого. Самому Даниилу приходилось выходить из кибитки и идти пешком, чтобы поприветствовать народ. Вот тут творилось и совсем невообразимое – и стар и млад лезли целовать царскую ручку, прикоснуться к государю. Через неделю обугленное пятно, печалившее царя, было уже незаметно, как был незаметен и жемчуг, и золотое шитье по краям – все было заляпано и «затрогано» сотнями крестьянских рук.

Но государь не жалел о потратах. Ну, была ли шуба, нет ли – хрен с ней! Единственное, о чем жалел, так это о том, что не прихватил с собой печатных пряников, чтобы раздавать людям. Хотя на всех пряников все равно бы не напастись. Да и не ждал народ царских подарков. Наоборот, сами тащили все, что могли, – крынки с молоком, творог, сметану, ржаные пироги. Вроде бы у самих шаром покати, а ведь брали откуда-то? Знать, коров где-то в лесу схоронили и рожь сеяли. Взять неловко, а отказаться нельзя, старались люди.

Но больше всего несли рыбы и пушнины. С рыбой оно понятно – Шексна и Молога, они никогда не оскудевали. С медвежьими да волчьими шкурами, белкой и куницей (этих сваливали связками!) – тоже. А вот откуда брались горностай и соболь?

Еропкину, помимо всего прочего присматривавшему за обозом, пришлось перегружать царское добро, чтобы освободить двои саней: одни – под копченую, сушеную и вяленую рыбу, а вторые – под разные меха. Палицын, не забывший еще, что был он келарем Троице-Сергиевой лавры (от этой должности его и до сих пор не освобождали), сортировал пушнину, перебирал рыбу, отделяя копченую от вяленой, а сушеную от свежей. На ворчание государя резонно отвечал, что, мол, коли самим не понадобится, так королю свейскому подарить можно.

После Череповеси и до самой Устюжны Железопольской, по дороге не встретилось ни сел, ни деревень. Государь и Авраамий спали в возке, укрываясь своими многострадальными и подпаленными одеждами. Ратники и обозные мужики – на еловом лапнике под телегами, под кустами или в шалашах, сделанных на скорую руку. Никита Афанасьевич, кажется, вообще не спал. За время пути главный воевода почернел и спал с лица, зато – все воинство (не говоря уж о Государе!) было вовремя кормлено, имело отдых, и за все время пути (тьфу-тьфу три раза!) никто даже не заболел.

После дорожных тягот и скудости остановка в Устюжне Железопольской показалась раем небесным.

Воевода Митрофан Кубышкин, дородный мужчина с небольшой бородкой, успел подготовить и хоромы для государя, и избы для ратников. Прибывших в первую очередь накормили (не так чтобы от пуза, но брюхо пустым не осталось) и повели в баню. Для государя истопили наособицу – на мятном пару, с вениками на любой вкус – березовыми и дубовыми, смородиновыми и еловыми. В предбаннике уже ожидали пиво и квас. Не позабыл воевода и о свежем белье!

А уж такой пир закатил по случаю приезда царя-батюшки, что Даниил Иванович задумался, а не вернулось ли то самое времечко, что было до первого самозванца? На столе у воеводы были и ушное из баранины с луком и овощами, курник и зайчик в лапше, сердце в муковнике. Потчевали в Устюжне заливными из телятины и языка, почками с солеными огурцами, жареным гусем с яблоками и уткой печеной. А уж каков был поросенок с гречкой и осетринка на вертеле, так это просто не описать…

Для запивки выставлены были квас и узвар, сбитень и пиво, мальвазия и портвейн, водка и медовуха. Даниил Иванович не особо жаловал крепкие вина, тем паче – водку, но на сей раз сделал исключение – пригубил вина за здоровье хозяина дома, но потом уже пил только квас, чем изрядно смущал остальной народ. Тем, вроде бы, выпить хотелось, но раз государь не пьет, так и им нельзя.

Почувствовав, что сыт, Даниил Иванович решил оставить трапезную, чтобы им не мешать. Сегодня-завтра можно и выпить.

Государь хотел уйти незаметно, ан нет, не получилось – тотчас же метнулся воевода, желающий лично показать царскую опочивальню. Вел бережно, под локоточки, словно нес фарфоровую чашу. Даниил Иванович решил не мешать хозяину: ну, хочет Кубышкин в придворные поиграть – так и Бог с ним. Верно, слышал от кого-то Митрофан, что положено государей под локоточки водить. Сам Мезецкий, в рындах успевший повидать и болезненного Федора Иоанновича, и светлую головушку Бориса Годунова (при нем он окольничим стал!), и нервного нравом Василия Шуйского, при которых придворные обычаи хранились по старине, не припоминал, чтобы царей так вот водили.

Митрофан, доведя государя до опочивальни, сунулся было еще и с раздеванием помочь. Уже потянулся к застежкам ферязи, но был остановлен государем.

– Не усердствуй чрезмерно, – усмехнулся Даниил Иванович. – Чай, тридцать с лишним лет раздевался, так не забыл, как это делается.

– Так я… – смутился воевода, кивая на постель.

– Ступай, – показал на дверь государь. – Гости у тебя, а я уж как-нибудь…

Выпроводив паче меры услужливого хозяина, Даниил Иванович вздохнул. Наконец-то один. Окинул взглядом высокую кровать с резными ножками, с тремя перинами и полудюжиой подушек, от самой большой до крошечной «думки», что под ухо подсовывают, зевнул и принялся раздеваться. Отбросив в сторону атласное одеяло, Даниил Иванович замер в растерянности – в постели, забившись в угол так, что ее и видно-то не было, лежала девка. Государь опешил и в изумлении захлопал глазами, рассматривая «находку». А ничего так, видная девка. Самое то – лет так шестнадцать, мордашка красивая и глуповатая, а все остальное под сорочкой не видно. Ну, разве что грудь вздымается так, что вот-вот порвет крепкий деревенский холст.

– Ты кто? – севшим голосом вымолвил государь, понимая, что задает глупый вопрос.

– Лушка, – отозвалась девка, жмуря глаза.

– А че ты тут делаешь? – поинтересовался Даниил Иванович, хотя и сам все прекрасно понял.

Была, конечно, у государя Всея Руси мысль выставить девку за порог да как следует отчитать Кубышкина. Но мысль эта, мелькнув единожды, так и пропала, как ушли непонятно куда думы о любимой жене, ожидающей в Вологде. Да и девка-то хороша!

Лушка, успевшая и поплакать, и посмеяться, заснула первая. Уткнувшись носом в плечо своего государя, девчонка тихонечко засопела.

«А воевода-то сволочь – девку нетронутую подложил! Кто ее, дуру, теперь замуж-то возьмет? – вяло подумал Даниил Иванович. Подтянул одеяло, укрыл девчонку и укутался сам. – Зевая, успокоил себя: – Ну, опосля царя – возьмут. Велю воеводе ей приданое дать, сам рубль-другой подкину – возьмут!». Ругать воеводу не за что. Понятное дело, хотел удоволить государя во всем, в чем мог. Ну, а что девка нетронутая, так тож понятно. Нельзя же царю девок из-под кого-то, подкладывать…

Когда государь успокоился за судьбу Лушки, на него напали муки совести. Но как напали, так и отпали. Что уж греха таить, бывали с князем Мезецким подобные «шалости» и раньше. Чай, живой человек. Все равно надобно будет к исповеди идти да к Святому причастию. Вот заодно с прочими грехами и в этом он покается. А Лушка, пожалуй, пусть пока с ним побудет, до самого отъезда…

Наутро, выспавшийся и отдохнувший, государь отстоял заутреню в храме, от души помолился Господу. Удивило немного, что храм стоял полупустой, а на выходе не толпился народ. Удивился, но и порадовался. По правде-то говоря, Даниилу Ивановичу уже изрядно надоело: куда ни пойдешь, везде тебя цепляют, на что-то жалуются и о чем-то просят. Даже в храме помолиться не удавалось – крестьяне и посадские, купцы и ремесленники, и вовсе невесть кто проникали, минуя стражу, просеивались сквозь приближенных и падали навзничь, на колени, бились лбом об пол или о сапог государя (а то и целовать норовили) хватали за полу, голосили, совали в руку замызганные бумажки, именуемые челобитными. Первое время (не то месяц, не то два, после венчания на царство) новому государю было приятно выражение преданности и то, что к нему идут, на что-то надеются, ручку целуют и в ножки падают. Ну а потом он начал от всего этого уставать. Душой Даниил Иванович понимал, что царь, он уже вроде как не совсем человек, но разум порой кричал, раздражался. И от того, что покоя ему не дают, и от того, что иной раз и не может он помочь…

Но все же, уже на выходе, когда обернулся государь, чтобы перекреститься на образ Георгия над вратами, не удержался и спросил-таки у воеводы:

– А где народ-то весь?

– Дык ить, государь-батюшка, народ-от в других церквах молится. Чай, не один храм-от в Устюжне, – хитренько улыбнулся Митрофан. – Чего ему сюда-то идти? Пущай помолятся, да за работу берутся. У царя-батюшки свои дела, царские, а людишки токмо мешать будут. Ну, коли захочешь, можно и народ собрать.

– Не надо, – слегка скривился Мезецкий, представив, как сейчас набежит народ, начнет падать в ноги, опять будет о чем-то просить.

День выдался постный. И хотя митрополит Сильвестр еще в Вологде благословил на скоромное (в дороге можно!), но выставленное на завтрак обилие заставляло забыть о говядине с бараниной и о свинине с дичиной. Одной только каши было четыре вида: пшенная с дыней, овсяная с льняным маслом, гречневая с «шубой» из моркови и лука и даже сороцинская с черносливом и изюмом. Ну, а как же в Устюжне, стоящей на Ижине и на Мологе, да без рыбы?

Когда Даниил Иванович, поевши пирогов, отведал еще и рыбного студня, то понял, что места для сладкой кашки и киселя уже не осталось. Впору снова бы завалиться спать, но, пересилив себя, он решил прогуляться по городу.

Никита Еропкин, объевшийся не меньше государя, грустно погладил собственный набитый живот и приказал седлать лошадей. Много народа с собой брать не стал, а вот человек десять – в самый раз. Ну да, еще и воевода с присными своими. Его бы воля – посадил бы царя в возок, но что из возка увидишь?

Кубышкин, правда, хотел отговорить. Сам он для царя-батюшки уже и выводок кабанчиков присмотрел, с вечеру егеря их пасут. Мезецкий, коему и самому бы хотелось сходить на кабанчиков, только вздохнул:

– С кабанчиками, Митрофан, как-нибудь в другой раз. А щас я город твой хочу посмотреть.

– Так чего там, в посаде-то, смотреть? Избы да кузницы, – хитровато улыбнулся Митрофан. – Давай к кабанчикам. – Отвернувшись, словно царя тут и не было, воевода крикнул: – Эй, где там охотники-то? Щас с государем в камыши едем!

Никита Еропкин, уже сидевший в седле, задумчиво изрек:

– Верно, совсем ты, Кубышкин, страх потерял.

– А че такое? – не понял Кубышкин.

– Че такое… – передразнил воеводу Еропкин. – Тебе государь что сказал? Желает он по городу твоему проехать, а ты че? Щас вот как нагайкой огрею!

Нагайкой главный воевода городового воеводу, конечно, бить не стал, но на царя посмотрел вопросительно – мол, только прикажи!

Даниил Иванович, садившийся в седло (с набитым пузом легкости не получилось!), с укоризной посмотрел на Еропкина. Не заслужил воевода наказания. А если уж бить воеводу прилюдно, так надобно его и с воеводства снимать. Ничего хорошего не было, когда государь Иоанн своих бояр принародно хулил и бил. И людишки потом к ним остужались, да и сами большие люди лютовали, выпуская свой гнев и унижение на подчиненных.

– Не вели казнить, государь! – повалился воевода коленями в унавоженный снег у конюшни.

Дошло-таки до Кубышкина, что в желании услужить царю он не токмо перестарался, но и преступил черту, оказав непочтение.

– Не гневаюсь я, не бойся, – усмехнулся государь. Уже собравшись тронуть коня, спохватился: – А где старец-то наш? В церкви рядом стоял, а куда потом делся?

Приближенные пожимали плечами. Никто не заметил, куда пропал старец Авраамий. Да и кто смотреть-то будет? Чай, не дите малое – найдется.

– Митрофан, ты где застрял? – поинтересовался государь, и Кубышкин, хмуро плетущийся в хвосте свиты, тотчас воспрял духом и подскакал к нему.

– Звал, надежа-государь?! – осклабился Митрофан.

– А про город-то кто рассказывать будет?

– Дык, че про него рассказывать – то? – сдвинул набок воевода кунью шапку. – Город как город. По старым описям почти тыща дворов было. А потом мор был великий да смута. Кого убили, кто сам сбежал. Щас, дай Бог, сорок дворов всего. Руда железная истощилась, кузнецам работы нет. Оскудели мы совсем. Церквей много, а служить в них некому, да и не для кого. Бежит народец, государь-батюшка. Кто в Устюг да в Тотьму убег, а кто и в свейские земли. Король свейский наших кузнецов жалует, вот они и бегут. Гости, что в Або ходят, сказывали, что тамо уже целая слобода русских мастеров появилась.

Даниил Иванович слушал стенания воеводы с легкой усмешкой. Нытье означало, что царский заказ на пушки да на пищали, заданный в счет податей, что задолжала Устюжна за три года, так и не выполнен. А выполняться заказ должен был на казенных заводах, над которыми воевода и был приставлен начальствовать. Заводы, отстроенные при Годунове, при Василии Шуйском были заброшены. Даниил Иванович, памятуя, как пришлось ему за свои деньги (ну, за государственные, но какая разница?) покупать у устюженских мастеров пушки, с год как отправил приказ воеводе Кубышкину.

– Ты, воевода, вот что скажи, – оборвал плач Кубышкина царь. – Сколько пушек да пищалей к сему часу сделано? Никита Афанасьевич, – подозвал государь Еропкина. – Не помнишь, сколько к Рождеству Митрофан пушек привез? И, сколько должен был с казенных заводов привезти?

– Как же не помню? – хмыкнул Еропкин, выровняв коня рядом с государевым мерином. – Должен был воевода к Рождеству пять пушек поставить, да десять пищалей затинных и двадцать ручных, да сотню бердышей. Поставлено же – две пищали затинных, да двадцать три бердыша. Шеин хотел к воеводе дьяка послать, под белы рученьки брать, да я отсоветовал – говорю, все равно мы с государем мимо поедем, заодно и расспросим.

– Ну так что скажешь, Митрофан Терентьич? – поинтересовался Мезецкий, вспомнив отчество воеводы.

– Так я про то и говорю, – затараторил воевода. – В литейных заводах людишек нет, железо не несут, пушки с пищалями лить некому, да и не из чего. Хорошо, бердыши кузнецы по дворам куют.

– Бедствуешь, воевода? – усмехнулся государь. – Ах ты, бедненький, – пожалел он Кубышкина. – Ну, тогда хоть поглядим, на заводы литейные. Показывай дорогу.

– А чего ее показывать? – встрял Еропкин. – Дорогу-то я сам показать могу. Бывал я тут. В Ивангород пушки из Устюжны возил, когда он еще наш был.

Даниил Иванович, помнивший, что Никита был из ивангородских дворян, лишившийся поместья из-за шведов, только сочувственно покивал. Поместье-то он Еропкину даст, да что там поместье – вотчины главный воевода достоин, но возвернут ли Ивангород? Шведы, с которыми рядили два месяца, согласны были отдать все города, кроме Ивангорода.

Казенные заводы – десяток сараев – где соединенных вместе, где стоявших наособицу, находились на самом берегу Ижины. Наверное, начни государь сам искать дорогу, не перепутал бы – местонахождение выдавали звон, грохот и лязг железа, а из дверей и щелей во все стороны выбивался дым и пар.

– Вот тут, государь, литейная мастерская, где пушки да затинные пищали льют. А там – ручницы куют. А что тут еще есть – не припомню, – сказал Еропкин, а воевода мрачно добавил:

– Тута у нас еще формы делают, для отливки.

– Ну, сюда мы тогда и пойдем, – заявил царь, спешиваясь. – Поглядим, что за формы такие!

Глядя на государя, соскочили с седел и сопровождавшие. Воевода хотел было ринуться вперед, но был остановлен царем:

– Куда навострился? – спросил царь. Криво усмехнулся: – Все едино, не успеешь ты ничего укрыть.

– Так мне укрывать-то и нечего! – вскинул бороду воевода. – У меня – все напоказ!

Один из ратников отворил небольшую дверь, прорезанную в воротах, и царь вместе со свитой вошли внутрь.

В формовочной мастерской (название красивое, а на вид – сарай сараем!), глазам государя предстали какие-то штуки, напоминавшие гробы (только глиняные), скрепленные обручами. Чуть в глубине мрачноватый мужик старательно обматывал канатом деревянную жердь. Даниил Иванович не был большим знатоком пушечного дела, но догадался, что в «гробах» сушатся глиняные формы, по которым и будут отливать пушки. А мастер занят как раз тем, что делает основу для формы.

Не узрев ничего интересного, Его Царское Величество отправилось дальше. Правда, от глаз Даниила Ивановича не укрылось некое недоумение Еропкина.

– Ты чего, Никита Афанасьевич? – поинтересовался царь.

– Да это я так, государь… Задумался малость, – отозвался главный воевода. – Вроде бы раньше таких форм тут не делали.

– Никита Афанасьич, да ты че наговариваешь-то? – возмутился Кубышкин. – Я же на Устюжне который год живу. В дьяках был, на заводах этих, а теперь вот, милостью государя, – приосанился Митрофан, – воеводой стал!

– Ладно-ладно, – успокоил государь возмущенного воеводу, и тот утих. – Пойдем в литейную.

Около литейных ям – как в аду: с одной стороны жарко, с другой сквозит. Но мужики, казалось, не замечали ни жары, ни холода. Вставляли в ямы формы, заливая их из двуручного чугунного ковша…

И чего воевода жалился на безлюдство? В литейном работало не меньше двадцати человек!

– Погоди-ка, – удивился Даниил Иванович, всматриваясь в жидкий поток. – А что они льют-то?

Расплавленный металл, выливавшийся из ковша, не был похож ни на железо, ни на чугун. Те, когда их плавят, отливают черно-красным цветом. Тут же явственно виделся рыжевато-белый металл.

– Бронза! – уверенно сказал Еропкин. – А я-то думал, для чего форма нужна? Чугунные пушки прямо в изложницы льют, – пояснил главный воевода.

– Стало быть, бронзовые пушки льют да на сторону их продают, – понял государь. Посмотрев на обмершего воеводу, спросил: – Прямо тут тебя повесить, али кату отдать, чтобы о подельниках рассказал? Это с каких пор в здешних болотах медь да олово взялись? Ты, сволочь, для кого пушки льешь? Для ляхов али для свеев?

Кубышкин, услышав такое обвинение, закатил глаза и упал без чувств. Даниил Иванович хмуро посмотрел на воеводу – живой, кивнул Еропкину:

– Займись…

– А мужиков? – спросил Никита Афанасьевич, подзывая ратников.

– Всех забирай да гони на воеводский двор, – приказал царь. – Сыск чинить будем.

Пока ратники выгоняли мастеров на улицу, отливали водой воеводу, государь прошелся по литейной мастерской. Увидев у стены ящики, прикрытые рогожей, не погнушался – лично откинул ее в сторону. Как он и думал, пять новеньких бронзовых стволов лежали на древесной стружке. Считая с теми, что были залиты на его глазах, получалось целых восемь орудий!

«Восемь пушек! – заклекотало все внутри у государя. – Это ж не чугун, что рвется после двадцатого выстрела, а бронза!».

Ратники увели мастеров и Кубышкина. Главный воевода, оставшийся единственным телохранителем государя, тревожно оглядывался.

– Да никто на нас не нападет, – усмехнулся царь, уже отошедший от гнева. – Распорядись, чтобы пушки забрали да сразу в Вологду везли.

– Непременно, – кивнул Никита Афанасьич.

– Еще… – призадумался государь. – Из ратных кого-нибудь воеводой поставь.

– Кого и ставить-то… – призадумался теперь и главный воевода. – Разве что Семена Глебова. Десятник, из дворян. Вроде мужик толковый.

– Людей ему оставишь с полсотни. Я глянул – в Устюжне и службу караульную не несут, а случись что, кто город оборонять будет?

– Не много – полсотни? – забеспокоился Еропкин. – С чем к свеям-то придем?

– Так ить не воевать едем, – пожал государь плечами. – От разбойников отбиться хватит, а случись чего – не упасемся.

Когда государь и главный воевода возвращались в терем, откуда-то из закоулка вышел старец Авраамий. Подождав, пока верховые приблизятся, пошел рядом. Всадники слегка придержали коней, приноравливаясь к шагу инока.

– Куда народ-то погнали? – поинтересовался старец. – Идут, ровно их на дыбу повели.

– Так на дыбу и повели, – отозвался государь.

– О, да ты у нас орел, царь-батюшка! – похвалил Авраамий царя. – Уже и татьбу воеводскую открыл!

– Тпр-р-р, – резко остановил коня Даниил Иванович и посмотрел на инока с несказанным удивлением: – А ты про воеводское воровство почем знаешь?

– Так чего тут не знать? – хмыкнул старец. – Я только по Устюжне прошелся, с народом погутарил, так про татьбу и узнал.

– Ладно, в терем приедем – поговорим. Не на улице же о том рассуждать, – сказал государь, трогая коня.

Во дворе опального воеводы в кольце охраны стояли арестанты и переминались с ноги на ногу. Вокруг суетились родичи и домочадцы, чего-то спрашивая и причитая. Вой и плач стоял страшный!

Только успел царь въехать, как под копыта его коня стали падать какие-то бабы – и молодые, и старые, и совсем девчонки. Не иначе – семья и холопки. В числе оных Мезецкий со смущением углядел и свою ночную знакомую.

– Государь-батюшка, прости его, Христа ради! – вопила дебелая тетка, размазывая по щекам свекольные румяна и сажу с бровей. – Не виноват Митрофанушка.

– Никита! – строго посмотрел царь на Еропкина, и тот сейчас же крикнул сотникам:

– Баб убрать. Воеводу – в чулан. Мужиков – в погреб.

Когда домочадцев разогнали, а арестантов определили под запоры, государь спрыгнул с седла и, кивнув старцу, пошел в опочивальню.

– Сказывай, – предложил царь, кивая старцу на лавку. – Чего ты тут выходил? Гришь, нету воровства?

– Татьба есть, а воровства – ни капельки нет. А мастера – те вообще не при делах. Им из Новгорода Великого медь и бронзу везут, они пушки и льют.

– Из Новгорода? – опешил царь. – Как так – из Новгорода?

– Ну, а откуда воевода новгородский пушки возьмет? Ты же при мне отписывал Кондрату Монастыреву – мол, ограду вокруг города чини, пушки ставь. Денег ему на пушки послал – сто рублев.

– Дак я же Монастыреву денег послал, чтобы он пушки в самом Новгороде лил!

– В Великом Новгороде-то своих мастеров при свеях извели, а пушки нужны. Медь с оловом у новгородцев есть, чего не заказать? В Туле нынче мастеров нет, одна только Устюжна и осталась. Где же ему заказывать-то? И устюжанам радость – деньги Монастырев хорошие платит. Понятное дело, что Кондрат еще и купцов потряс.

– Ай да Кондрат, ай да сукин сын! – засмеялся царь.

Новгород Великий, взятый лихим наскоком «кандальных» дворян, нужно было укреплять и от ляхов, и от шведов. Кондрат Монастырев, ставший новгородским воеводой, за дело взялся рьяно. Где уж он брал денег и людей, государь не спрашивал.

– Ну, какой он кот, тебе, государь, виднее. Но Кондратовой вины тут нет. И литейщики тутошние ни в чем не виноваты.

– Да я Кондрата-то и не виню, – отозвался царь. – И мастеров тоже. Да и у Кубышкина, выходит, воровства-то нет. Ладно, хрен с ним, – хмыкнул Мезецкий и, повысив голос, спросил: – Эй, за дверью-то кто есть?

В дверь просунулась голова одного из ратников, охранявших царские покои.

– Сбегай, Никите Афанасьичу скажи – пущай мастеров отпускает, а воеводу ко мне ведет, – приказал царь, и голова исчезла. Посмотрев на Авраамия, государь невесело усмехнулся: – Щас спрошу – почему ты, сукин сын, Митрошка, вместо государева заказа чужой делал, так будет по полу кататься и кричать – бес попутал!

– Будет, – кивнул Палицын. – оразды свои грехи на бесов-то класть! Что с воеводой-то будешь делать?

– Так а чего с ним делать? Пушки новгородские пусть в Новгород Великий и везут. Они там нужнее. А воеводе… Даже и не знаю. Повесить – некого на его место ставить! Ежели я всех своих татей вешать стану – токмо с тобой да с Еропкиным и останусь. Прикажу, чтобы недостачу немедля вернул, – так ведь такого наделают, что пушки да пищали при первом же выстреле разорвет…

– А ты, государь, предложи ему самому наказание выбрать, – подсказал мудрый старец. – Мол, Митрофанушка, коли тебе жизнь дорога, подскажи, как обелить-то себя в глазах моих царских? Так он, собака худая, из шкуры вывернется, а придумает!

– А что, мысль дельная, – повеселел Даниил Иванович. – Эх, умен ты, отче! Что бы я без тебя делал?

– Вот уж не знаю, что бы и делал, – развел руками старец. – Верно, пропал бы. А еще, – лукаво посмотрел Авраамий на государя, – кому бы ты, государь-батюшка, греховодник этакий, исповедовался в блуде-то своем? А? Смотри, теперь ведь и другие, у кого рыльце-то в пушку, будут тебе девок подкладывать.

– Дак… А… – открыл рот государь, но тут же его и закрыл. Хотел осерчать на Авраамия, да не получилось. Не стал он таким, как другие государи, которые рот духовным особам затыкали. А Палицын не из тех старцев, что молчат в тряпочку при повелителе. Умел бы молчать, не в келарях бы на старости лет ходил, а в епископах, а то и в митрополитах.

– С другой-то стороны, надежа-государь, – ехидно сказал старец. – Не подложи тебе Митрошка девку, повесил бы ты его, верно? Как пить дать, повесил бы! А потом бы расстраивался.

– Вот кого бы я за язык повесил, старче, так это тебя! – беззлобно отозвался государь. – Болтаешь ты много, ровно не старец, а скоморох!

– Дурное дело не хитрое, – кивнул старец. – Только смотри, чтобы государыня не узнала. Одно хорошо – и узнает матушка-царица, так не поверит. Золото она у тебя, а не баба. А так, хошь ты кобель, но царь все-таки.

Глава шестнадцатая

Тихвинский мир

До Тихвинского монастыря добрались почти без происшествий, если не считать, что верст за полста до обители на царский обоз попытался кто-то напасть. Не то недобитые ляхи, еще бродившие в надежде чем-нибудь поживиться, не то свои тати.

Дозорные успели вовремя поднять тревогу, а непрошеные гости, смекнув, что силы неравны, поспешили удрать в гущу леса, куда на конях прохода не было. Из ратников никто не пострадал, а вот троих налетчиков – самых нерасторопных – поймали. Их даже допрашивать не стали – а на хрена? – безо всяких разговоров повесили у дороги! Пущай себе висят, воронам на радость, а прочим татям на страх! Пусть знают, что власть на Русь вернулась!

Разместить в стенах обители три сотни ратников, вместе с обозными мужиками, прислугой и конями, было бы сложно. Людей еще туда-сюда, а вот если поставить внутри стен всех лошадей, завалят «яблоками» всю обитель. Посему человек пятьдесят ратных и половину коней поставили на постой в избах посада. Шведы, прибывшие сюда через два дня после русских, только помянули чью-то муттер и гросс-муттер (научились!) и принялись разбивать полотняные палатки.

Разумеется, русские оставили пару изб для шведского короля и для высоких особ, но государь решил проявить твердость характера и показать единение со своим народом, поселившись в походной палатке. Оксеншерна, Шютте и прочие сановники скривились, но были вынуждены последовать примеру короля. Русские удивились, а может – изумились твердости характера шведов, но уговаривать не стали. Избы им самим пригодились.

Теперь же Его Величество Густав II Адольф отчаянно мерз. Королевская палатка отличалась от солдатской лишь размерами, зато тепло удерживала хуже. Если бы не жаровни с углями, было бы совсем плохо. Его Величество завидовал своим министрам, ходившим на переговоры с русскими в обитель и, стало быть, регулярно гревшимся. Вдобавок ко всему король маялся бездельем. Заняться фехтованием было не с кем, конными прогулками – негде. Из-за глубокого снега впору было кататься на лыжах или на санках. Было бы это в Уппсале, король бы так и сделал, но предаваться занятиям простонародья на глазах у вчерашнего врага неприлично!

Тихвинцы на шведов посматривали косо. Оно и понятно. Год только и минул с той поры, как воевали они с войском Якова Понтуса Делагарди, ливонского губернатора и русского наместника. Да, поперву-то хотели они шведскому королю присягнуть. Ну, позвали шведов в обитель, кормили-поили. Было такое, кто спорит? Где тут предательство? Не присягали они королю! Никто же не виноват, что выбрали на престол законного русского царя, Даниила Иваныча Мезецкого. А коли есть русский да православный, так на кой им король лютеранин? И гостей попросили по-доброму забрать манатки и из обители святой уйти. Сами виноваты, что не ушли. Не захотели по-хорошему, пришлось гнать. А свеи, вместо того, чтобы уйти, спалили посад да пытались обитель захватить. Хорошо, частокол у монастыря оказался хоть и бревенчатым, но крепким, пушки имелись.

В свою очередь, шведы, особенно те, кто прежде в отряде у Делагарди был, на тихвинцев посматривали со злобой: сами пригласили, в обитель впустили, хотели уже на верность Густаву Адольфу присягать (или его брату? какая разница?), а тут – взяли и передумали! Из монастыря выгнали, начали из города гнать. Как тут не рассердиться? Как за такое предательство не отомстить?

Шведы с удовольствием сожгли бы Тихинский посад еще разок (хотя бы для того, чтобы русские не требовали за сено с овсом и за провизию непомерные деньги!), но Его Величество запретил обижать тутошних бюргеров, а высокое начальство, включающее в себя канцлера, королевского советника и генералов, бдительно следили за этим. Посему армейским баталерам приходилось со слезами на глазах отдавать за воз сена по целому талеру, а за овес платить по двадцать копеек с пуда, меняя полновесные серебряные монеты на куцые русские чешуйки. И черт их разберет, этих русских, какие монетки они пытаются сбагрить при размене? Но и здесь винить некого – генерал Делагарди, чеканивший на Новгородском монетном дворе русскую копейку, подложил своим землякам изрядную хрюшку, когда начал снижать вес копейки.

Новые копеечки, с именем государя Даниила Ивановича, были лучше, но уж очень их было мало – в Вологде монетный двор наладили недавно, а серебра до сих пор с гулькин нос.

Если бы шведы узнали, что оплачивают не только собственные расходы, но и расходы русского государя, они бы изрядно огорчились. Только что бы это изменило? Надо же было монастырским крестьянам с кого-то деньги драть? Не со своих же?

Игумен Успенского Тихвинского монастыря приказал отцу эконому снабжать царское войско всеми припасами бесплатно. Зато со свеев велено было брать втридорога!

Государь, изначально собиравшийся рассчитаться за все потраты обители из казны, узнав о великодушии игумена, только пожал плечами – молодец, отец Никодим, но, чай, не из монастырских житниц овес, а из крестьянских. И сено везут все те же монастырские мужики. Стало быть, неплохо живет тихвинская обитель, если крестьяне есть. А игумен – человек мудрый. Прослышал, что царь отбирает у святых обителей пустующие земли, чтобы раздать их дворянам (Даниил Иванович покамест еще ничего не отобрал, а только лишь собирался!) и решил немного порадовать государя! Тем паче – чего бы не порадеть за чужой-то счет?

Старец Авраамий, принявший на свои плечи всю тяжесть дипломатической службы, метался туда-сюда: от свейского шатра, где он до хрипоты спорил с Оксеншерной и Шютте (каждый хрипел на своем языке, но друг дружку уже понимали!), – к настоятельской келии, где разместился государь.

– У Густава-то при себе и канцлер, и советник, – вздохнул старец, раскладывая перед государем бумаги с проектом договора. Дорогие пергаменты приберегали на докончальную грамоту, где будут стоять подписи и печати.

Даниил Иванович лишь усмехнулся, пропуская мимо ушей сетования своего канцлера. Он уже тыщу раз говорил старцу, что если король свейский может себе позволить всех нужных людей в кучу собрать (и государство Шведское никуда не денется, и дело не встанет), то он – покамест нет. Его бы воля (да к воле той – знание свейского языка!), оставил бы в Вологде и старца, и главного воеводу. Авраамию Земский собор созывать – давно уже новый Судебник нужен, а руки не доходят, а Еропкину – войско строить. Но без них никак.

От Никиты с Авраамием есть и другая польза – посмотрит главный воевода на шведских ратников, поговорит – глядишь, чего-нить дельное и для себя присмотрит. И с Авраамием так же – Даниил Иванович давно заметил, что старец умудряется находить общий язык с кем угодно. Тоже что-то полезное узнает.

– Да я не про то, что я тут такой у тебя один во всех лицах, а про то, что трудно мне одному-то отбрехиваться. Я слово, они мне десять. А Оксеншерна с этим, как там его? Шютте – хитрые бестии. Мол, коли Шлиссельбург, Орешек то бишь, назад возвращать, так пусть свейские купцы безвозмездно через Россию к персам да к туркам ездят. Ладно еще, что по-русски они ни бельмеса, а я по свейски хоть через пень-колоду, да понимаю. Пока ихний толмач, Енсен, или наш, Ванька Зюзин, перетолковывают, сообразить успевал. Правда, сегодня среди послов свейских новая личность появилась, – сообщил Авраамий. – Весь из себя важный, с бородкой рыжей. Не сказали, кто таков, но думается, что сам король. Молод еще, а и канцлер, и советник этот, прежде чем сказать что-то, на него оборачивались. Вот король-то ихний по-нашему понимает.

– А что, сказал че-нить, король-то? – заинтересовался государь.

– Ни словечка, – помотал головой старец. – Но по глазам видел – понимает. Может, похуже, чем я свейский, но все-таки.

– Ишь ты, каков Густав-то Свейский! – восхитился Даниил Иванович. – Хоть и лютеранский король, а умный! Да… – подумалось вдруг государю. – А Густав-то, он не женился по сию пору?

– Не слышно пока, – пожал плечами старец. – Говорили, мол, любовь у него большая была. Голландка какая-то, по имени Мария, Маргарита – точно не знаю. Он на ней даже жениться хотел, но мать воспротивилась. Сказывали, что у короля от той голландки сын народился.

– Ну, короли – тоже люди, – заступился государь Всея Руси за августейшего брата и смущенно почесал бороду.

– Король ему целый город подарил. Маленький, правда, городишко, но все-таки.

Услышанное заставило государя призадуматься. Конечно, кто не без греха? И сам-то он хорош, кобелина! А ежели понесет Лушка после той ночи (ну ладно, после трех ночей), как тут быть? Конечно, велено Кубышкину девку замуж выдать и приданое ей хорошее дать. Выдать-то выдаст, а что дальше-то? Будет ее муж всю жизнь попрекать, что не девственной была? А швед-то какой молодец! Не то, что некоторые государи. У Василия Шуйского девка была на стороне прижита, об чем Даниил Иванович точно знал. Только не царской она дочерью считается, а дочкой пастуха.

«Это ж получается – будет у меня где-то ребятенок бегать, да не царским сыном величаться, а выблядком, что девка в подоле принесла? – прямо-таки торкнуло в голове у Даниила Ивановича. – Швед своему незаконному отпрыску целый город дал, а я, русский царь, чем хуже? Тоже, что ли, город какой во владение дать?».

Но мысль дать своему незаконнорожденному ребенку город во владение как пришла в голову царю, так и ушла. Неизвестно, будет ли ребенок, нет ли, а если города раздавать, не жирно ли будет? А Лушку надобно все-таки замуж куда подале отдать.

Даниил Иванович, еще размышляя о Лушке, подозрительно посмотрел на старца Авраамия. Язык у того длинный. Сейчас вот возьмет да и скажет че-нить о нем самом! Старец, однако, перевел разговор на другое.

– Я ж, государь, чего подумал, – засмущался вдруг Палицын. – Молод король-то еще да неженат.

– Ну-ну, – хмыкнул царь. – Вижу, к чему ты клонишь…

– Рановато Машке замуж идти. Сколько лет-то девчонке? Вроде бы, семь или восемь?

– Да десять уже, – поправил Даниил Иванович, в отличие от большинства отцов помнивший, сколько лет его дочери. – Родилась, когда царя Дмитрия самозванцем объявили.

– Была бы она годочков на пять постарше, можно бы ее замуж за Густава и отдать.

– Ты, отче, языком мели, да не заговаривайся! – построжел Мезецкий. – Русскую царевну за лютеранина замуж отдать?!

– А что такого? – хмыкнул инок. – Вон, пращур твой – князь великий киевский Ярослав, а он, между прочим, сыном Владимира Святого был, – напомнил Авраамий, – дочку свою за католика отдал – и ничего. Стала Анна Ярославна королевой Франции, да еще, говорят, заместо мужа и правила!

– Ну, когда это было-то, – отмахнулся царь. – Да и мала еще девка, чтобы о мужьях думать.

– Так вот и я про то, что мала еще Марья Даниловна, – вздохнул Авраамий. – А то лучше бы жениха не сыскать. Хорош король-то. И собой пригляден, и умен. А главное – сосед он наш! А Машку все равно же замуж отдавать надобно.

– Ладно, не будем про то, – отмахнулся Даниил Иванович.

Машкина судьба не давала им с супругой покоя с тех пор, как было совершено венчание на царство. Но решили они с Марией, что это уж – как Бог даст! Встретит дочка жениха достойного – вот тогда и будут думать. А пока…

– Ну, не будем, – покладисто кивнул старец. – Ты царь, да еще и отец, тебе виднее.

Из-за мыслей разных ненужных государь уже и забыл, что там ему Авраамий и говорил. Посмотрев на старца, мотнул головой: «Повтори, мол!» – и тот послушно сказал:

– Свеи для купцов своих свободный проезд хотят от Ладожского озера и до Каспийского моря.

– Ну так пущай ездят.

Старец с удивлением посмотрел на царя, словно пытаясь сказать: «А в уме ли ты, батюшка-царь?», но вслух такого не произнес, несмотря на всю свою языкастость. Знал, что у Даниила Иваныча есть свои резоны.

– Кхе-кхе… – многозначительно кашлянул старец.

Вытащил откуда-то из-за пазухи чиненое перышко, подтянул поближе к себе бумаги и поискал глазами чернильницу.

– Вот она, – подвинул царь чернильницу своему канцлеру (ну, печатнику, ежели по-русски). – И не подкашливай тут. Ишь, раскряхтелся…

– Закряхтишь тут, – скупо огрызнулся Авраамий, старательно внося в текст договора поправки. – Значит, разрешаем свейским гостям безвозмездно ходить по рекам и между ними, от Ладоги до самого Каспия?

– Почему – безвозмездно? Не безвозмездно, а беспрепятственно, – поправил царь советника. – А пошлину никто не отменял.

– Так что пошлина-то? – развел руками Авраамий. – Заплатил – хорошо, конечно. Но много ли ее, по сравнению с тем, что свеи от персов с турками получат? Плюнуть да растереть. Нет бы, чтобы токмо через наших купцов свеи товары восточные брали. Прибыль-то какая! Подумай, Данила Иваныч…

– Думал уже, – кивнул Мезецкий. – Вроде, с одной стороны и неплохо. Везут наши гости в Стекольню, в Копенгаген да в Гамбург шелка да ковры персидские, благовония турецкие да вина греческие, расторговывают, а тамошние купцы слюнки глотают, на нас глядючи. Обратно идут – мыто на таможне отдают, государству прибыток. Только ты же наших людей знаешь. Таможенники наши с иноземцев пошлину в казну берут, а со своих – себе в карман. Это – одна опаска. Вторая опаска. Купцы в немецких да свейских землях власти много имеют. Коли они к нам сунуться не могут, а мы к ним без опаски заплывать станем, не начнут ли они на своих королей-герцогов давить – а не жирно ли для Московии такой кусок? Может, отнять у московитов выход к морю? И получим мы с тобой, Авраамий, новую войну. Третье еще… Помнишь, небось, пока войн-то не было, как край Новгородский выглядел? Села богатые, деревни, что селам не уступают… Народ работящий, веселый. Наши ли гости, иноземные ли купцы туда-сюда ездят, а остановки-то делать надо, товары держать, есть-пить… А кто все это делал-то? Мужики и делали, оттого и богатели. Церкви каменные ставили, а женки крестьянские столько жуковиний да ожерелий нацепляли, что не у всякой боярыни. Или вон – от Архангельского городка и до Устюга с Тотьмой, хоть и торговля-то нонче дохленькая идет, но – все равно. Приходят в Архангельск да Холмогоры и голландцы, и французы с гишпанцами, какая-никакая торговлишка и идет, а народ по берегам Двины и Сухоны не в пример лучше живет. Вот я и думаю – коли свейские купцы будут к морю Каспийскому ходить с товарами, так и им ведь много чего понадобится. Рек у нас сплошных нет, стало быть, волоки надобно восстанавливать. А будет прибыток – народ и потянется. С земли-то сейчас не каждый и прокормиться сможет. У кого – ни лошади, ни коровы, а то и земли-то самой нет. А так – при деле будут. Те, кто поумнее, будут на трактах торговых дворы постоялые ставить, трактиры да харчевни. Подати платить будут, так опять же – в казну государеву прибыль. А другие, кого силушкой Бог не обидел, а умом обошел – лес пойдут валить, катки делать да корабли свейские тянуть.

Палицын, заслушавшись государя, только кивал, думая – а чего ж все это ему самому-то в голову не пришло? А ведь говорят все, что не дурак он, старец-то Авраамий… Но старец бы не был самим собой, если бы не попытался чуть-чуть посомневаться.

– А ежели обуркаются свеи на нашей земле, слобод своих понаставят да будут наших людишек от дел оттеснять, тогда что?

– Ну, пока обуркаются, сколько времени пройдет? – отмахнулся государь. – Пока то да се, без нас им тут не обойтись будет. А слободы ставить – так это мы еще думать будем. Подворья, так тут уж разрешим, никуда не деться. Пусть ставят, но за особую плату! Опять-таки, окромя денег и другая польза. А у иноземцев-то и поучиться есть чему. Вон, Еропкин, главный воевода, от мушкетеров свейских не отходит. Только что не обнюхивает их. С генералами водку пьет. Он уже мне все уши прожужжал о кирасах ихних, о том, что свеи в бою живой стеной становятся, о вилках, что они под мушкеты ставят. Ну, много еще о чем! Да и ты, верно, какую-то пользу получил?

– Кое-что подузнал, – скромно сообщил старец. – Мне ж, как советнику твоему, интересно, как у свеев приказы – ну, министерства по-ихнему – устроены да службы всякие. Много дельного есть. В чем-то путанее, чем у нас, а в чем-то и проще. У тебя ведь чем хорошо? Тем, что не нужно каждый раз у Земского собора деньги просить. А у них – как там его? Рикс… Рислаг… Тьфу ты… Слово-то мудреное, – посетовал Авраамий. – Ну, вроде польского сейма. Вот, с договором-то разберемся, выкрою времечко, сядем мы с тобой, государь-батюшка, и подумаем – а нельзя ли что-нибудь полезное и для нас от свеев энтих взять?

– Подумай, отец Авраамий, вот еще о чем… У свеев, говорят, университет шибко хороший, не хуже Краковского или Пражского. Заготовь-ка ты еще одну грамотку. Пущай король свейский наших недорослей в свой университет учится пустит. Ему – невелика тягота, а нам ученые люди нужны.

Университет был давней мечтой государя. Но какой уж университет на Руси, где и школ-то нет? Повелел государь при обителях школы открыть, но сколько обителей-то уцелело? Покамест только в Соловецком, Кирилловском да Ипатьевском монастырях школы открылись. Вон, открыли недавно в Вологде духовное училище, чтобы будущих иереев Закону Божиему, чтению да арифметике учить. Мастеров грамоты с бору по сосенке собирали. Но верил государь, что будет на Руси не хуже, чем в Европе, и веру свою другим передавал. Авраамий, мысленно соглашаясь с царем, все же посомневался.

– А как наши недоросли учиться-то станут? Учителя, верно, на латыни учительствуют.

Чувствовалось, что Даниил Иванович уже думал об этом, и потому ответил без колебаний.

– Латиниста, какого-никакого, найти можно. Своих нет, иноземцев возьмем. Вон, аптекари немецкие да голландские в Вологде болтаются – откуда берутся?

– Так ты, государь, сам же им челобитные подписывал, – хмыкнул Аврамий. – Вроде пока никого не потравили.

– А я нешто спорю? – пожал плечами царь. – Токмо подсчитал я как-то – в одной Вологде четыре аптеки, в Устюге – еще две, в Тотьме – так целых три. Куда столько? Эдак народ работать перестанет, токмо лечиться будет.

– Ну, лечиться-то тоже нужно, – рассудительно заметил советник. – Своих-то лекарей не хватает, а аптекари не токмо снадобья продают, но и народ лечат. А что аптек много – тоже хорошо. Зато деньги не шибко большие дерут. Брали бы много, никто бы и не пошел. На снадобья-то, может, деньги-то тратить бы и не стали, а за лечение – какую-никакую копеечку принесут.

– Копеечку? – удивился царь. – А говорят, народ у нас нищий.

– Так они не деньгами несут, – хохотнул старец. – Кто холст тащит, кто сало с яйцами, а кто шкурки. Аптекари поначалу лаялись, а теперь привыкли, берут. А чего не брать-то? То, что притащили, купцам продать можно. Вон, из Бремена, как там его? Курт? – тоже явился как «медикус-фармацевтус», – с трудом выговорил старец, – а теперь что творит? У других товары скупает, а по весне в Архангельск целый обоз отправил. Вот те и медикус, вот те и фармацевтус.

– Обоз отправил? А кто разрешил немцу торговлю вести? – возмутился государь.

– Не, у него все по-честному. Мне докладывали, что Курт оный свой товар продал, а сам ничего для перепродажи не покупал. Ну, окромя травок да порошков иноземных, что для аптеки нужны. Решили, что пусть так и будет. Нужно же аптекарям откуда-то прибыль брать.

– Ладно, отправил, так и отправил, – махнул рукой Мезецкий. – Я сейчас не о том, не о снадобьях да не о торговле. Я тебе, отче, что сказать-то хотел… Вот, коли он аптекарь, так латынь-то должен знать, верно? Им и прикажем. Заодно и немецкому поучат. Отберем недорослей дворянских с сотню. Чай, учиться ехать не завтра. У нас поднатаскаются с годик, а там поглядим. Авось, из сотни дураков хотя бы десяток умных окажется. Вот этот десяток первой партией и отправим. Остальным еще год дадим. И тоже – кого в шведские земли, кого в немецкие. Университетов, слава те Господи, в Европе хватает. Глядишь, годиков через пять будут у нас и ученые люди. Вот тогда и об университете думать можно. Ну, они же и к учителям своим присмотрятся – может, кого-нить и удастся сманить. А тех, что учиться не захотят, прикажу из дворянства верстать в крестьяне. Пущай за сохой ходят, раз за книжками сидеть невмочь.

– Сурово! – покачал головой Аврамий. Не поймешь – одобрил или осудил.

– Думаешь, чересчур? – поинтересовался государь, поняв советника по-своему.

– Так тут смотреть надо, – дипломатично пожал плечами старец. – Одно дело – если совсем дурак, а другое – если учиться не захочет. Саблей-то махать куда проще, нежели за книжкой сидеть. Сам такой был.

– Вона! – удивился Даниил Иванович. – А я уж думал, что ты всегда таким был – мудрым да начитанным.

– Как же! – развеселился Авраамий. – Я ж, когда недорослем на службу пошел, так и грамоту-то толком не разумел. Ну, читал, правда, с грехом пополам. Родитель покойный все сетовал – откуда в роду Палицыных такой лоботряс выискался? А мне что? Погеройствовать, саблей помахать. Государь Иоанн Васильич меня из новиков в служилые дворяне раньше всех однолетков поверстал, так уж как я нос-то драл! А уж когда он меня стольником пожаловал – так и совсем, выше Ивана Великого! Какие там книги, какие буквицы?! Потом уже, когда при осаде Нарвы ранило шибко, в Псков отвезли, в Печерский монастырь, на лечение. Чего уж так далеко, не знаю, – хмыкнул старец, – а треть, если не боле, по дороге умерло. Меня, грешного, охранил Господь. Поначалу-то, конечно, больно было, только о ране и думал, а потом выздоравливать начал – скучно стало. А лекарем был старец Финоген. Старец, окромя лечения телесного, «Четьи-Минеи» нам кажий вечер читал. Попросил я книгу у старца. Тот поначалу в руки мне ее давать не хотел – к настоятелю благословляться ходил, но дал. Поначалу ее осилил, все молитвы назубок выучил. Потом разрешил мне игумен и в книгохранилище монастырское заходить. Вот так с тех пор и привык. Ну, а потом, когда в ссылку попал, на Соловки, так там уж и совсем пристрастился. Уже не токмо божественное читал, но и греков с римлянами – правда, которые в переводе, – да и наши летописи.

– Стало быть, раны да ссылка поспособствовали… – повел бородой государь. – Я вот все спросить тебя хочу, да не решаюсь – за что тебя Федор Иоанныч в ссылку-то отправил?

– За дело, – кратко ответил старец.

– Это как так, за дело? – удивился Даниил Иванович. – Первый раз слышу, чтобы кто-то сказал – за дело, мол, сослали. Обычно кричат – навет, поклеп!

– Ну, государь, а доведись до тебя? Узнал бы ты, что слуги твои верные, Аврашка старец да Никитка Еропкин со товарищи, хотят тя с любимой супругой развести, Марь-Иванну в монастырь отправить, в Выксу или в Горицы, а тебя на другой бабе женить?

– М-да, – протянул государь. – Ежели так, то недалеко царь Федор тебя и отправил. Я бы куда-нить в Тобольск услал, медведей считать.

– Вот и я про то, – вздохнул Аврамий. – Конечно, там немножко не так было. Не все так просто. Что вон, мол, злодеи какие – хотели царя с любимой женой развести. Мы ж как лучше хотели.

– Ну, слышал и я кое-что, – заметил государь. – Что хотели вы царя с супругой развести, оттого что наследников не было, а Борис Федорыч к престолу рвался и вас за то наказать решил.

– Да я уж сейчас и сказать не могу – рвался ли Борис Федорыч к престолу, не рвался – кто его знает! – почесал Авраамий бороду. – Иной раз думается – не хотел Борис власти царской. Чем ему плохо при Федоре Иоанныче было? Царь по большим праздникам на престоле сидит, иноземцев принимает, Богу молится, а правит-то первый боярин. И никто б ничего не сказал… А буде жив бы остался Димитрий-царевич, да стань он царем – чем худо? Опять же, правил первый боярин и конюшенный государев. Нагие – слишком уж род захудалый, да и немного их.

– А уж тут как сказать, – не согласился Даниил Иванович. – Сами бы не смогли, так помогли им – те же Шуйские с Романовыми, да и Трубецкие с Салтыковыми. Сначала Бориса сковырнули, а потом бы друг с дружкой стали грызться: попомнили бы друг дружке и земщину с опричниной, да все старые обиды от сотворения мира. Может, такого бы не было, как сейчас, но голов бы немало полетело!

– А ить, пожалуй, ты и прав, – кивнул старец. – Неизвестно еще, как бы царь Дмитрий, настоящий-то, стал бы править. Не получился бы из него новый Иоанн Васильевич?

– Который? – улыбнулся Мезецкий.

– Да хоть тот, хоть другой, – махнул рукой старец. – Дедушка, говорят, который тоже Иоанн Васильевич, токмо третий, тоже не мягче внука был. К тому ж ересь жидовствующих на Руси развел. Сам развел, а потом сам же еретиков казнить стал направо и налево.

– Ладно, – сказал государь, давая понять, что пора и заканчивать разговор. – Опять мы с тобой из пустого в порожнее переливаем. Что бы могло быть – один Господь ведает. А нам с тобой, старче, о нынешнем думать надо. Давай-ка еще разочек договор посмотрим, не позабыли ли чего?

Подписание договора прошло просто. Зашли государи в особую палатку, где на столе были разложены пергаменты на двух языках, поулыбались друг другу, поздоровались (Мезецкий поприветствовал царственного брата на плохом немецком, а Ваза пожелал здоровья августейшему кузену на русском, с изрядной примесью польских слов), осмотрели друг друга (увиденным остались довольны) – и подписали. Рядом с правителями и свидетели руки приложили: от русских – инок Авраамий, сын Палицын, печатник, да Никита Афанасьев, сын Еропкин, главный воевода, а от шведов – Аксель Оксеншерна, риксканцлер, и Юхан Шютте, королевский советник. Потом подождали, пока чернила не просохнут (не писарчукские бумажки, чтобы на них песок сыпать!) прицепили к грамотам по две вислых печати – одна с российским двуглавым орлом, а другая – со львом шведским, да спрятали грамотки в особые ларцы. Ларцы те были убраны в кованые сундуки, а к сундукам приставлен караул. Словом, все буднично. Гром не грянул, молнии не сверкнули.

После подписания договора государь Всея Руси, на правах хозяина, пригласил шведов в Трапезную палату обители, где уже накрывались столы.

Торжество по случаю подписания мира со свеями (те, кто немного пообщался с лютеранами, начали звать их шведен) готовилось загодя. Договор докончальный о мире, что так, что эдак, а все равно будет подписан – не зря же в Богом забытый Тихвинский посад приехали два великих правителя Севера! Оплошать, угостить шведов плохо, было куда стыднее, нежели упустить в тексте договора «мелочь», навроде какого-нибудь городка! (Шутку сию государь Всея Руси еще в Вологде высказал, но кое-кто из ближних в нее поверил!)

Пир готовился нешуточный. В обозе государя Всея Руси было немало припасов, но расстарался и отец игумен – с вечера в округе слышались прощальные крики поросят и грустное квохтанье кур. Опять-таки, загадка – как они и уцелели-то до сих пор?

На царских и королевских пирах порой решается много больше, нежели в тиши кабинетов или на поле брани. А коли за праздничным столом встретятся два монарха, недавно бывших врагами, то жди чего-то особенного. И Даниил Иванович, и Густав Адольф, неплохо знавшие историю, вспоминали, но не могли вспомнить, чтобы когда-то встречались вот так вот властители шведские и русские (ярл Биргер, «встретившийся» с князем Александром, не в счет). А старец Авраамий, читавший многие летописи, вообще не мог припомнить, чтобы русские государи с кем-то из сопредельных монархов встречались, да еще и пировали с ними. Ну, разве что в седой древности или когда великие князья владимирские за ярлыками ездили (езда в Орду – дело такое, что о нем не хочется нынче и вспоминать).

Даниил Иванович уже вдевал руки в прорези праздничной ферязи (шитой еще в Белоозере!), раздумывая, как ловчее у Густава Адольфа толмачей для будущих учеников (или как там правильно – школяры, студиозусы?) попросить, чтобы хоть на первое время помогли (понятное дело, не за спасибо…) русским парням с комнатенками да с хозяйством. Нельзя ж, право слово, их как щенков в воду – в чужой город, в чужой стране – окунать!

– Государь! Беда! – послышался голос Авраамия Палицына.

Услышав крик, государь только грустно вздохнул и начал стряхивать ферязь обратно, на руки слуг – коли старец орет, верно, вместо праздничного платья поддоспешник придется вздевать. И впрямь, в келию настоятеля, превращенную в царскую опочивальню, ворвался запыхавшийся Авраамий.

– Чего орешь, старче? – поинтересовался царь. – Шведы на нас напали?

– Ляхи! – выкрикнул старец и закашлялся. Чай, не вьюноша, чтобы бегать. Слуга, не дожидаясь приказа, протянул иноку корец с водой, и тот, испивши, продолжил: – Ляхи верстах в трех от посада!

– Мать их так! – ругнулся Даниил Иванович. Вот уж только ляхов им сейчас не хватало! Откуда и взялись? Ладно, откуда – потом можно разобраться. – Еропкин где?

– Он дозоры решил объехать. А с ним вместе Горн – генерал свейский, – уже спокойным голосом доложил старец. – Опаска была, что как пир начнется и начальство уйдет, так чтобы между нашими и свеями не вышло б чего. Решили подальше друг от друга развести.

– Ясно, – кивнул царь.

Можно дальше не объяснять. Караулы – русские и шведские, выставленные вокруг обители и посада на несколько верст, располагались друг против друга. Драк между ними покамест не было, но опаска была. Но чего ж он сам-то поехал, главный воевода?

– До самого дальнего дозора доехать не смогли, ляхов узрели. Навскидку – с тыщу, не меньше. Еропкин с Горном кого могли, подняли – да навстречу ляхам пошли, а к нам гонца прислали. Что прикажешь, государь? Я уже от твоего имени велел тревогу играть…

– Значит, так, – задумался на краткий миг государь. – Посылай в Тихвин людей. Всех, кто в посаде, в карауле, – немедленно сюда. Шведы там, русские, без разницы. Еропкина, паразита, коль жив останется, – сам прибью! Отца настоятеля ко мне, – приказал Мезецкий слуге. – Пусть начинает народ размещать. – Повернувшись к другому, велел: – В трапезной, чай, уже и яства по столам разложили… Беги и туда и скажи – все, что хранится может, – соления да копчения всякие, – пусть со столов уберут. Кто знает, сколько в осаде просидим? А жареное-вареное – пусть остается.

Разогнав народ, государь попытался вспомнить – где у него доспехи? В былые-то времена всегда знал, где что лежит. А теперь вот без слуги не найти. Хорошо еще, что перевязь с саблей повешена на гвоздик, у самого входа. Ну и царская шуба.

Даниил Иванович неспешно вышел из келии, привычно обернулся к образу Христову, висевшему над входом, перекрестился на икону, потом – на купола Успенского собора и пошел к Надвратной башне. Следом за ним пристроились пять рынд – не светлооких юнцов с посеребренными топориками, а крепких мужиков с бердышами и пистолетами (Смышленов отбирал лучших!).

У деревянной Надвратной башни, где была смотровая площадка с двумя пушками, а еще выше – надвратная церковь, кипела работа – иноки тащили наверх каменные ядра и мешки с порохом. Государь, дождавшись, пока монахи не выйдут, пошел наверх.

На смотровой площадке уже возился «наряд»

– два неулыбчивых инока и четверо послушников. Один из рясофорных пушкарей открыл было рот – верно, чтобы послать непрошеных гостей обратно, но, завидев государя, только поклонился.

– Тесновато тут, – посетовал государь, оглядывая площадку. – Вниз ступайте! – приказал своим рындам. Видя, что мужики мешкают, повысил голос: – Ступайте, да внизу и караульте! Никто меня тут не съест.

– Не сетуй, государь, а не можем мы уйти, – покачал головой старший. – Мнихов этих мы не знаем, можем ли им доверять – тож не ведаем. Не взыщите, святые отцы, – обернулся старший к инокам.

– Ладно, – усмехнулся один из рясофорных пушкарей. – Дело, сыне, делаешь – и ладно. Токмо под ногами не крутитесь.

– Не будем! – отозвался за своих телохранителей государь Всея Руси.

От Успенской обители до посада, растянувшегося вдоль речки Тихвинки, полверсты. Если народ долго копошиться не будет – успеют до ляхов в стены обители войти.

Даниил Иванович с облегчением в душе узрел, что к вратам обители, пешими и конными, уже подходят его ратники. Следом выдвигаются шведы. Впереди – небольшой отряд конных, потом еще один, побольше, со знаменами – верно, Густав со свитой и охрана, а уж потом – пешая колонна. «А кормить-то их чем?» – хмыкнул хозяйственный государь, но успокоился, завидев шведский обоз, в плотном окружении мушкетеров, а следом – еще и с десяток пушек.

Один из мнихов-пушкарей вздохнул:

– Вот ведь, идут, ироды… А руки-то так к запальнику и тянутся. Эдак, чтобы по старой-то памяти, да ядрышком в свеев, и зае… – закашлялся инок. Прокашлявшись, посетовал: – Вот, залепил бы им, а нельзя! Все ныне перемешалось. То дружимся, то бьем друг дружку, теперь вот – снова дружимся.

– Так вот, отче… – усмехнулся государь. – Не один раз уж перемешалось. И дружимся, и бьемся. И иноки, вместо того чтобы Богу молиться, ядра в пушки запыживают.

Полюбовавшись, как четко идут шведы, Даниил Иванович кивнул рындам:

– Кто-нибудь, быстренько вниз, коня мне подведите. Пошли шведов встречать.

Content

Евгений Шалашов
Лихолетье

Глава первая Банда пана Казимира

Глава вторая Соловецкая обитель

Глава третья Рыбная слобода и ее обитатели

Глава четвертая Правители третьего Рима

Глава пятая Пошехонские шишиги

Глава шестая Дела московские

Глава седьмая Беломорская твердыня

Глава восьмая Дела и дороги

Глава девятая Конец пана Шехоньского

Глава десятая Собор земли русской

Глава одиннадцатая Заливные луга

Глава двенадцатая Возвращение шишиги

Глава тринадцатая Венчание на царство

Глава четырнадцатая Дела и заботы государевы

Глава пятнадцатая Дорога к миру

Глава шестнадцатая Тихвинский мир