Евгений Шалашов

Чекист. Неизвестная война

© Шалашов Е., 2023

© ИК «Крылов», 2023

* * *

Автор выражает признательность за неоценимую помощь в написании книги Дмитрию Дашко, Борису Сагадееву, Михаилу Ункафову, Александру Логачеву, Владимиру Смирнову, Александру Уварову, Елене Наумовой и Евгению из Группы переводчиков «Исторический роман» https:// vk.com/translators_historicalnovel.

Предисловие

На пароходе «Обь» нас немного – человек десять. Кроме меня, здесь пленные красноармейцы, не пожелавшие перейти на сторону белых, бывший работник волисполкома, ещё кто-то. Июль – тёплый месяц, но со стороны Белого моря дул сильный ветер. Мне было холодно даже в полушубке, сохранённом во всех перипетиях, так каково было парням в одних гимнастёрках?

Ещё была охрана, человек пять, с винтовками. И зачем столько охранников на десять человек? Были ещё какие-то мешки, ящики.

Нам предстояло преодолеть сорок километров от Архангельска. Пароход тащился не спеша, да и куда спешить? Мне тоже хотелось, чтобы время тянулось подольше. Слышал про концентрационный лагерь столько плохого, что было страшно.

Генерал Айронсайд не стал меня расстреливать. Мне говорили, что он и совсем бы меня отпустил, даже приказал доставить до линии фронта, но вот то, что случилось потом, генерала рассердило.

Мало того, что белые узнали о сепаратных переговорах, которые союзники вели за их спиной, но Архангельск заполонили карикатуры, изображавшие русского офицера и британского солдата. Причём англичанин изображался с широкой улыбкой на лице, и в приспущенных штанах. А русский вообще повёрнут спиной к зрителю, зато стоял на коленях перед англосаксом. Чем занимался белогвардеец, догадаться не сложно.

Вот это очень сильно обидело белую армию. Возможно, даже сильнее, чем новость о переговорах. На фронте пошла почти открытая война между белогвардейцами и британцами, а тут ещё американцы и французы заявили о выводе своих войск. И генерал Айронсайд отдал приказ об эвакуации.

А меня он отдал контрразведке белых.

Мне повезло – ногами били не сильно. Ну, зуба жалко, так он всё равно болел, стоматолога нет, а рёбра вроде не сломаны. Всё, что мне было известно, я рассказал на втором допросе – как и было задумано. Если «колешься» после первого – не поверят, а после третьего уже становишься инвалидом. Но опять-таки, я же не виноват, что архангельское подполье приняло меры к эвакуации, а те два адреса, что мне были известны, оказались с сюрпризом. Вы всё-таки контрразведчики, так и не лезьте, не дёргайте двери со всей дури! Можно бы и верёвочку на дверную ручку накинуть. Подумаешь, не знали, что к двери иногда прикрепляют гранату. Моё ноу-хау, между прочим!

Я был уверен, что если не интервенты, то белые меня обязательно расстреляют, без суда и следствия. Но вот странность. Вместо расстрела решили оставить в живых. А может, отправка в концлагерь считалась хуже расстрела?

Раньше думал, что остров называется Мудью́г, но ещё в Архангельске узнал, что правильное название Му́дьюг. И не такой уж он маленький – в длину километров десять, в ширину от одного и до трёх.

Колючая проволока в два ряда, высотой метра в три, по краям – вышки с охраной.

– Все вышли, построились! – скомандовал наш главный охранник – немолодой дядька с фельдфебельскими погонами.

Нас сводили вниз, по широкому трапу, а навстречу нам шли узники, пригнанные на разгрузку парохода. Оборванные, с мёртвыми глазами.

– Шагом марш, твари!

Нас пропустили за ворота.

– Кругом!

Мы развернулись как смогли и упёрлись взглядом в огромный плакат, где надписи были выписаны ещё по старой орфографии.

За невыходъ на работу – смертная казнь!

За попытку къ бѣгству – смертная казнь!

За пѣніе бунтарскихъ пѣсенъ – смертная казнь!

Глава 1. Здравствуй, Му́дьюг!

Почему-то считается, что первые концлагеря завели фашисты. Как же! Первооткрывателями были цивилизованные англичане, обустраивавшие лагеря смерти в Трансваале, а потом и у нас, в Двинской губе, в сорока километрах от Архангельска.

Пока мы шли, я осматривал местность. Около берега стоят карбасы, штук десять. Интересно, зачем они здесь? Вот барак вне ограды – явно для охраны. Он и повыше будет, и окна есть, и печная труба торчит. Дым не идёт, так ведь лето, жарко. А эти бараки уже для арестантов – они стоят внутри заграждения из «колючки» и больше напоминают длинные дома, ушедшие в землю. И труб не видно. А как здесь зимой?

Нашу партию разбили на две группы. Почти все красноармейцы оказались вместе, а в моей группе – лишь один в военной форме, остальные в цивильных пальто. Одну пятёрку повели куда-то вглубь острова, а нашу направили к открытым дверям барака, если можно таковым назвать полуземлянку, покрытую тёсовой крышей, кое-где уже поросшей северным мхом.

– Шустрее заходите, краснопузые, шевелите жопами, – лениво подталкивал нас прикладом в спину охранник – немолодой дядька в шинели без погон, зато в фуражке с кокардой.

Похоже, вся охрана тут состояла из нестроевых чинов или профессиональных тюремщиков.

– И чё их вообще кормить? Вон, камень на шею, да в губу кинуть. Селёдка, небось, тоже жрать хочет! – философски изрёк второй охранник – длинный и кривой на один глаз, зачем-то считавший нас по головам, словно пять человек – невесть как много. Видимо, порядок такой.

Внутри барак казался ещё длиннее и теснее. Свет едва-едва пробивался из окошка, если можно так назвать отверстие под потолком. Двухъярусные нары из лиственницы, даже кора не счищена. Вместо пола были набросаны брёвна, под ногами хлюпала вода. И это летом?! Что тут творится весной, когда Северная Двина разливается, страшно подумать! А ещё жуткая вонь от переполненной параши, от человеческих тел и ещё от чего-то непонятного, но жутко мерзкого. Уж не от протухшей ли рыбы?

– О, новички прибыли! Новичочки-чочки! – услышали мы чей-то визгливый голос.

Кажется, нас встречает торжественная комиссия – человек десять оборванцев, напоминавших бандитов с большой дороги. Похоже, уголовники. А я-то думал, что на Мудьюг отправляют лишь политических. С другой стороны – а куда девать воров и грабителей? Архангельская-то тюрьма давно переполнена.

Я отыскал взглядом лидера – здорового парня, одетого в бушлат железнодорожника и меховую шапку, стоящего чуть поодаль от остальных, но контролировавшего свою команду. А вот и обладатель визгливого голоса – мелкий и щуплый мужичок неопределённого возраста. Такие долго считаются юнцами, а потом резко превращаются в старичков. Судя по типажу – типичная «шестёрка», в задачу которого входит провести первую проверку новичков, спровоцировать драку.

– Ну чё, новичочки! Политические, да? – нагловато спросил шестёрка. – Политическим мы завсегда рады, потому что они обязаны оценить текущий момент!

Выбрав меня не то на роль слушателя, не то на роль жертвы, поинтересовался:

– А что говорил дорогой Карл Маркс об имуществе? Он говорил, что обладание имуществом есть буржуазная сущность! Если есть лишнее, нужно делиться! А товарищ Ленин говорил, что должна быть социальная справедливость! Вот у меня тулупчика нет, а у тебя есть. Несправедливо! Как вы говорите – экспроприация экспроприаторов! Вы буржуёв пограбили, теперь должны отдать награбленное трудовому народу! А я и есть трудовой народ, потому что сызмальства по форточкам да по ширмам тружусь!

Точно, драки не избежать. Я бегло оглядел своих сотоварищей. Двое уже спрятали глаза, третий был безразличен. Эти не помощники. Вот разве что четвёртый, из красноармейцев. Вдвоём против восьмерых не отмашемся, «отоварят» по полной, но просто взять и уступить тоже нельзя. Будет только хуже!

– Так чё, коммуняки, вы супротив товарища Ленина? – начал входить в раж шестёрка. – А может, ещё и против товарища Троцкого?

– А вот товарища Троцкого не трожь, чмо уголовное! – сурово сказал красноармеец. – Не марай его имя!

– Чё ты сказал? – обрадовался мужичок. Посмотрев на ноги солдата, хмыкнул: – У тебя сапожки хромовые, а ты делиться не хочешь? Ты на мои опорки гляди!

На ногах у мужичка и на самом деле были надеты опорки, да ещё и обмотанные верёвкой.

– Э, тогда мы с вами со всей пролетарской беспощадностью! Сымай прохаря, а ты, – кивнул на меня, – тулупчик сымай. Мне твой тулупчик душу греть станет!

– А не пойдёшь ли ты на хер? – предложил красноармеец.

– Чё-то я не понял, в натуре!

Тут решил вмешаться и я.

– А в натуре у Бобика болт красный, понял?

– Чё? – оторопел шестёрка. Потом попытался ухватить меня за полу полушубка. – Сымай клифт, мудила!

– Щас, – пообещал я, перехватывая левой рукой загребущую лапу, а правой отвешивая мужичонке затрещину, от которой тот отлетел в сторону. Мой безымянный товарищ, меж тем, так классно двинул своим «хромачом» между ног одного бандита, что тот обиженно хрюкнул, переломился пополам и уполз.

И завязалось то, что современная молодёжь называет «махачем».

Мы встали с красноармейцем плечом к плечу. Первое нападение отбили весьма успешно. Один из уголовников отлетел с расквашенным носом, второй «словил» удар моего сапога пониже коленки, теперь зажимает разбитую кость и плачет от боли.

Но долго бы нам не выстоять, растащили бы, повалили и избили. И точно я бы остался и без полушубка, и без сапог, если бы на помощь не пришли нежданные союзники.

– Круши блатных! – послышался звонкий голос.

– Даёшь, Соломбала! – подхватил боевой клич мощный рык, показавшийся мне знакомым.

В спину уголовникам ударили какие-то люди в чёрных бушлатах и в некогда зелёных шинелях, численностью не больше пяти, но ситуация изменилась. Семеро против десяти – это уже неплохо. К тому же мы были закалёнными, прошедшими огонь и воду фронтовиками, а с нами пытались драться уголовники, не имевшие нашего опыта рукопашных схваток, что на открытой местности, что в тесной траншее. Лучше бы им не связываться с окопниками! И скоро почти все блатные валялись на брёвнах, баюкая изувеченные конечности, или вообще без сознания, за исключением вожака.

Остальной народ – человек сорок, не меньше, – жался на нарах и смотрел на драку с испуганным любопытством.

Вожак, или как тут принято называть? – атаман или пахан, дрался отчаянно, отшвыривая от себя нападавших, а потом, вытащив откуда-то из-под полы нож, полоснул одного из наших по плечу.

Отскочив в сторону, прижавшись спиной к нарам, пахан выставил клинок перед собой и прошипел:

– С-суки! Подходи! Всем кишки выпущу!

Вот здесь пригодилось бы что-нибудь тяжёлое или нож, но под рукой ничего не было, а вытаскивать свою «начку», припасённую давным-давно, времени не было. Я уже сделал шаг вперед, как вдруг меня отстранила чья-то мощная рука.

– Ну-ка Володька, в сторонку отойди!

Я слегка обалдел – даже в тюрьме знакомые! Так это же славный комендор Серафим Корсаков!

Корсаков, хотя и имел голосище, как у диакона, не был Илюшей Муромцем – ни тебе косой сажени в плечах, ни руки с оглоблю. Самый простой парень.

Серафим одним рывком стащил свой видавший виды бушлат, встал напротив пахана и насмешливо спросил:

– Бросил бы перышко-то свое, порежешься. Не бросишь? Сам не бросишь, я тебе помогу. Тебе нож-то куда засунуть – в рот или в задницу?

– Порешу, падла! – пообещал главарь, перекидывая нож из левой руки в правую, а потом обратно.

– Ну-ну! – насмешливо сказал матрос, а потом неожиданно кинул скомканный бушлат в лицо бандита, а пока тот отбивался от одежды, ударил пахана в лицо один раз, потом второй, а ещё, от полноты душевной, так приложил атамана затылком о твёрдую лиственницу, что та загудела.

В бараке настала тишина. Один из уголовников, сумевших подняться с пола, подошёл к поверженному вожаку, опустился перед ним на колени. Приложив ухо к его груди, перекрестился и тихо сказал:

– Кончился.

Между тем рука бандита уже тянулась, чтобы прибрать выпавший нож.

– Ну-ка, – отстранил матрос уголовника. Осмотрев нож, презрительно хмыкнул, но прибрал трофей.

– А с этим что? – поинтересовался я, наблюдая, как «соратники» мёртвого атамана споро обшаривают его тело и делят нехитрое имущество. Одному достался железнодорожный бушлат, другому шапка. Шестёрка с довольным видом снимал с мертвеца сапоги, а потом и портянки. Стащили добротные суконные штаны, верхнюю рубаху, оставив покойника лежать в грязном нательном белье.

– А Головня нехай здесь лежит, не сбежит, чай, – усмехнулся Серафим. – Завтра с утра на работу выйдем, вытащат. У нас что ни ночь, так то один покойник, то другой. Кому интересно, пришили атамана или сам умер? Охрана, та только рада будет, пайку давать не надо, себе заберут.

В этот вечер в бараке произошла небольшая революция. Политические заняли верхние нары, предварительно выкинув оттуда барахло уголовников. Правда, кое-что мы оставили.

– Вот, парни, с посудой у нас беда, себе возьмёте, – сказал Серафим, передавая нам две «воровские» кружки, изготовленные из консервных банок. – Сюда вам и воды плеснут, и супчика. Супчик у нас такой, что крупинка за крупинкой бежит с дубинкой, но лучше, чем ничего.

– Серафим, а как ты-то сюда попал? – поинтересовался я.

Корсаков смущённо почесал затылок и рассказал:

– Я же срочную на Балтике отслужил, и империалистическую там же, а потом домой вернулся. Но без моря скучно. Хотел на военное устроиться, комендором, так не получилось. Хорошо, взяли на ледокольный пароход «Таймыр», в орудийную прислугу. Там хоть и пушек-то всего две осталось, но всё-таки при деле. А на «Таймыре» матросы подполье организовали, с Архангельском связь наладили. У нас же радиостанция мощная, военные сводки по боевым кораблям в Питер передаём. «Таймыр»-то теперь у гидрографов, у контр-адмирала Вилькицкого, но рейсов мало, во льды редко ходит. Так что нас в Архангельск раз-два в месяц да отпускают. Я же и в прошлый раз, когда мы из пушки пальнули, в увольнительной был. А тут надо было у подпольщиков свежие листовки взять, мы с товарищем и пошли. А тут патруль. Он-то радист, без него никак. Вот я ему и кричу – ты беги, а я задержку. Патруль меня взял, помутузил слегка, да сюда, на Мудьюг. А Вилькицкий по Северному пути к Колчаку собирался. От нас оружие и офицеров везти, а от адмирала – продовольствие.

Фамилия Вилькицкого показалось знакомой. Точно, он же открыл Новую землю. Даже не знал, что он в Архангельске, у белых[1].

Ещё заинтересовал грузообмен между Архангельском и Омском. Интересно, знает ли о том Троцкий[2]?

Среди пятерых, так вовремя пришедших к нам на помощь, старшим и по возрасту, и по должности был товарищ Стрелков – бывший председатель Архангельского уездного исполнительного комитета. Пётр Петрович, в отличие от прочих своих «товарищей», сбежавших в Котлас, при наступлении белых и интервентов труса не праздновал, а сражался, потом попал в плен. Не расстреляли его лишь потому, что он был ранен, решили – сдохнет и так. Но он не умер, и его отправили на Мудьюг, в числе самых первых каторжников. Пётр Петрович жил тут почти год. Вместе с первыми заключёнными корчевал вековые деревья, строил саму тюрьму – копал землянки, собирал из сырых брёвен срубы, даже карцер строил.

– Раньше на всём Мудьюге одни политические были, – рассказывал Пётр Петрович. – А охранниками – французы и англичане. Мы для них даже не скот, а так, живые мертвецы. Так они повадились по ночам в бараки вбегать и стрелять по уровню нар. А наутро смеялись – мол, сколько большевиков капут? Ещё тир устроили – погонят нашего брата, а сами по нам стреляют. Ещё и спорили – кто больше большевиков перебьёт, тому бутылку виски. Меня два раза гоняли, да бог миловал – не попали ни разу! Как хасеи[3] с французами убрались, да наших в охрану поставили, полегче стало. И мордуют нас, и стреляют, но всё-таки не так, как союзники. А политических всех повыбили, стали привозить разную шелупонь – и уголовников, и дезертиров, которые по пять раз с фронта сбегают.

Петр Петрович сидит здесь почти год. Когда красные возьмут Архангельск? В феврале? Это что ж, мне здесь ещёполгода с лишним жить? Нет уж, нет уж.

– Товарищи, а мы тут долго собираемся сидеть? – спросил я.

– Ты о чём? – посмотрел на меня Корсаков.

Оглядевшись – нет ли посторонних ушей, и убедившись, что окружавший нас народ уже укладывается спать, или вообще спит, сказал:

– Бежать надо.

– Надо, – поддержал меня красноармеец.

Красноармейца звали Виктором. Фамилию он называть не стал, должность тоже, а мы и не спрашивали. Мне показалось, что парень из комиссаров, только не хочет говорить об этом вслух. Ещё бы. Комиссаров расстреливают сразу.

– А далеко ли сбежишь? – усмехнулся Стрелков. – По Северной Двине лёд не раньше октября-ноября встанет, а сейчас? Пытались по льду уйти, догнали, а потом каждого десятого расстреляли, чтобы другим неповадно было.

– Если не сбежим сейчас, осенью переведут в Иоканьгу, – сообщил я. Чтобы придать правдоподобие своему «послезнанию», сказал: – Когда на допросе был, в контрразведке, кто-то из беляков проговорился – мол, недолго тебе на Мудьюге ошиваться, скоро всех политических на Иоканьгу переведут, а там и Мудьюг раем покажется.

– Иоканьга? – переспросил кто-то из «сухопутных».

Серафим Корсаков, знавший Белое море лучше всех нас, вместе взятых, вздохнул:

– Иоканьга – это полная жопа, дорогие товарищи. Это бухта за Полярным кругом, там ветра, голые скалы кругом, ни одного дерева. И оттуда уже не сбежишь. Если до железной дороги – вёрст сто, а дорога у белых. А по тундре – все двести, а то и триста. По тундре не уйти, в дороге помрём.

– Товарищи, я не против, – сказал Стрелков. – Только как? Вода кругом.

– А если корабль захватить? – предложил Виктор. – Вон, пароходик, что нас вёз, он маленький. Если захватим, то вверх по течению можно уйти.

Я уже представил себе, как мы захватываем «Обь» и водружаем на нем красный флаг, но Серафим разрушил мои планы.

– На пароходе далеко не уйдём. Канонерку вслед пошлют – бах, тут нас и видели! И вообще, обычно сюда лесовозы ходят, что брёвна в Норвегию возят. Арестантов в трюм, потом около Мудьюга на якорь, да в шлюпки. С лесовозом нам самим не совладать.

Идея с захватом лесовоза мне тоже не понравилась. Мы же его даже развернуть не сумеем. А коли развернём, то он по Двине не пройдёт, на мель сядет. А в Норвегии что делать? Если только с Нансеном познакомиться, или с Григом. Нет, Григ уже умер. Тогда тем более нечего там делать. Значит, нужно придумать что-то другое. Не бывает так, чтобы нельзя ничего придумать. Но если лесовозы и пароходы отпадают, значит, нужны иные плавсредства. Хм. А ведь я что-то подобное видел.

– Товарищи, а что там за карбасы стоят? – поинтересовался я.

– Карбасы? – переспросил Стрелков. – Так известно какие, крестьянские. Из-под Архангельска сюда рыбу ловить ходят. А что карбасы? Карбасы!..

Вот-вот, и я говорю – карбасы!

Глава 2. Побег на рывок

Утром в барак принесли пайки. Но, применительно к обстоятельствам, их уже можно называть не пайки́, а па́йки. А как иначе, если ты сидишь в тюрьме? Каждому досталось по четыре ржаных галеты и по кружке воды. Бывалые сидельцы просветили, сообщив, что на день одному узнику положено полфунта хлеба, пять золотников мяса или рыбы, десять – крупы и два – сахарного песка. Но сахара ни разу не видели, потому что охранники варят из него бражку, а потом гонят из неё самогон. В принципе, нормы сопоставимы с теми, что были у нас в восемнадцатом году, но лучше бы побольше.

Как всегда, я мысленно перевёл старые весовые единицы в метрические. Полфунта хлеба – двести с небольшим грамм, мясо – двадцать с небольшим грамм, крупа – сорок грамм. Подозреваю, что реальные нормы были немного выше, но охранники вполне могли оставлять «излишки» себе. Может, свинарник обустроили, да мало ли. Галеты можно менять на что-нибудь полезное. Помнится, во время службы в армии я обращал внимание, что хлеборез вставляет в приспособление для выдавливания «шайбочек» сливочного масла пергаментную бумажку, но не задумывался, почему. Спустя пару лет мой друг детства Владик, с которым мы играли в солдатики, два года тянувший лямку «хлебореза» и сумевший за это время накопить деньжат на фирменные джинсы и ещё какие-то тряпки с американскими лейблами, пояснил, что его работа была золотым дном! Тут тебе «излишки» и сахара, и хлеба. А маленькая пергаментная бумажка на каждой солдатской порции в двадцать грамм «экономила» какую-то сотую, если не тысячную долю, которая впоследствии превращалась в килограммы! Правда, вздыхал тогда мой приятель, приходилось делиться с прапорщиком, начстоловой.

В девяностые годы наши пути с Владиком разошлись. Я ушёл в государственную структуру, а он, наоборот, в криминал. Конец, собственно говоря, закономерен. Однажды попал он под автоматную очередь. И добро бы – омоновцев или СОБРА, так словил пули от своих же подельников. Помнится, узнав о гибели приятеля, через знакомых в милиции я стал выяснять подробности. Узнал, что всё было предельно просто. Владик взял у своих сотоварищей энную сумму денег для покупки автомобилей не то в Польше, не то в Германии (сейчас уже и не вспомню, какие авто, но для того времени что-то крутое), всё приобрёл честь по чести, но попытался чуть-чуть заработать, однако его отчего-то не поняли.

Труп пахана вынесли его приближённые и, под охраной одного из тюремщиков, деловито потащили прочь. Нас никто не спросил – отчего человек умер, своей ли смертью, или помог кто? За оградой была выкопана длинная траншея, куда и складывали тела, присыпали их известью, а потом, по мере надобности, закидывали землёй.

На работу погнали тоже за пределы лагеря. Наш барак, в количестве пятидесяти человек, конвоировало шесть охранников, вооружённых берданками без штыков. Я шёл и старался рассмотреть всё, что нам могло пригодиться. Давешние карбасы как стояли, так и стоят. Или их стало больше? Вчера посчитать не догадался, сравнивать трудно. Мачты не сняты, вёсла не убраны. Стало быть, лихих людей не опасаются.

Труд узников заключался в следующем: корчевать деревья, а потом сваливать их в огромные кучи. В чём смысл подобной работы, я не очень-то понимал. Может быть, здесь собираются заниматься земледелием или расширяют территорию для обустройства нового лагеря? А может, просто ради того, чтобы чем-то занять заключённых, чтобы мы уставали и не было времени для болтовни и дурных настроений?

Корчевали так. Вначале окапывали дерево, пытаясь пройти как можно глубже и ближе к корням, затем в углубление вставляли ваги – длинные крепкие жерди, подкладывали под них камни и чурбаки, изо всей силы налегали на ваги, а остальные в это время накидывали на верхушку дерева верёвки и тянули на себя. Подозреваю, что именно так наши предки и расчищали леса, освобождая себе территории под пашни. Правда, сваленные деревья они сжигали, превращая в ценное удобрение, а не оставляли гнить под солнцем и ветром.

Дело бы шло быстрее, если б у нас нашлась хотя бы парочка топоров, а вместо жердей – ломы, но их нам не давали. Ещё хорошо, что охранники разрешали пользоваться лопатами. И то – постоянно держали на прицеле тех, кто орудовал ими.

В обед привезли похлёбку – мутную болтушку, слегка пахнущую крупой и мясом, но ни крупы, ни мяса в ней не было. Обед был не слишком горячим, но хотя бы тёплым, так и то хорошо. В обед полагалось ещё по четыре галеты. И спасибо, что товарищи подсказали взять свою кружку на работу, а иначе остался бы без супа. Кружка, привязанная верёвочкой к галифе, колотилась о задницу!

Откровенно говоря, похлёбка объёмом в триста грамм и четыре галеты меня не насытили. С удовольствием съел бы ещё столько, а лучше два раза по столько. Нет, дорогие мои, здесь мне оставаться не хочется.

Ещё обратил внимание, что кое-кто из моих товарищей украдкой от охранников срывали какие-то листочки-лепесточки – не то лопушки, не то одуванчики. Вначале не понял, но потом до меня дошло! Это же голимые витамины! И я при первой же возможности набил карманы листьями одуванчика. Вроде бы из него даже салаты делают, и кролики довольны, чем я хуже?

Вечером нам выдали ещё по четыре галеты, налили по кружке воды и загнали в барак.

Уже забравшись на нары, прикинул: сколько весит одна галета? Если грамм двадцать, тогда нормально, а если десять?

Странно, чего это я? Ещё и поголодать-то как следует не успел, а мысли уже только о еде. Пытаешься их гнать, но не получается. И я уже начинаю понимать, что голод сидит не в брюхе, а в моём мозгу. Что постоянно начинаю думать о еде, представляя те вкусности, которыми меня потчевала Галина Витальевна, перловую кашу Полины-Капитолины, тётушкины пироги. И даже супчик из «карих глазок», что подавали нам в столовой на Лубянке. Любопытно, но о нашей нынешней столовой с её разносолами и демократическими ценами я почему-то не вспоминал, как не вспоминал о московских ресторанах или о кафе в Крыму, скажем. А ведь летом восемнадцатого, когда еды было столько же, сколько здесь, в концлагере, а может, и меньше, я почему-то совсем не думал о жратве. Почему бы это? Может, потому что человеку нужна не только еда, но и что-то другое? Здесь же всё человеческое постепенно начнёт вытравляться, утекать, оставляя в мозгу только мысли о голоде и о том, что нужно чего-то пожрать! Я могу терпеть голод, если у меня будет дело, которое действительно важно!

Нет, пока я ещё способен соображать, надо бежать!

Как только начал думать о побеге, сразу же стало легче. Даже бурчание в желудке (у, ненасытная утроба!), прекратилось.

К счастью, о бегстве с Мудьюга думал не только я. И Виктор, и Серафим мечтали о том же. А теперь и другие начали увлекаться нашей идеей, загораться ею.

Для начала мы провели «инвентаризацию» оружия. Выяснилось, что в наличии три ножа – один вполне приличный, доставшийся Серафиму после боя с главарём, второй серебряный, напоминавший десертный, невесть каким образом оказавшийся на Мудьюге, а теперь ставший собственностью «Комитета по подготовке восстания», а третий – мой, только внешне напоминавший нож. Я же говорил, что перед тем как «сдаться» английской контрразведке, немного подготовился к заключению? Купил в аптеке упаковку пластыря, а потом прилепил к голени один из переплётных ножей, предварительно сняв с него рукоять. Меня обыскивали два раза. Первый раз – при передаче от англичан русским, а во второй – при отправке в Архангельскую тюрьму. И оба раза, проверив мои карманы, пошарив под мышками и заставив разуться и потрясти сапогами, охранники не додумались ощупать ещё и тело! Верно, они здесь ещё не достигли тех высот обыска, до которых дойдут попозже, когда у арестанта проверяют даже анальное отверстие. А я, честно говоря, вычитал о таком способе хранения ножа в какой-то книжке, из разряда научной фантастики. Автора и названия не припомню, но речь шла о юноше, отправлявшемся в разведку на какой-то планете. Его родная сестрица подарила пареньку лезвие, порекомендовав прилепить его клейкой лентой к ноге. Позже подарок спас юноше жизнь, когда какие-то бандиты напали на него, оглушили и отобрали все вещи и оружие, но не заметили клинок.

У меня при хранении лезвия возникли проблемы, о которых не предупреждали авторы, – пластырь пересыхал, и его приходилось заменять новым, заклеенное место прело, нога чесалась, а кончик клинка иной раз больно впивался в тело. Но самое главное – за месяц заключения я так и не смог придумать, где мне использовать свой нож. Бросаться с ним на охрану было бы глупо и нелепо, а резать себе вены я не собирался. И всё-таки рука не поднималась выбросить лезвие. Но теперь, кажется, нужный час настал, и я с удовольствием отодрал остатки пластыря и внёс в наш скромный арсенал свой вклад.

Народ к моей выдумке отнёсся с восхищением, а Серафим Корсаков ещё и принялся рассказывать, как «Володька классно придумал бабахнуть из старинной пушки, чтобы отвлечь милиционеров и спасти товарища!»

А вот к моему ножичку отнеслись без должного уважения – мол, лезвие короткое, и вообще…

При обсуждении восстания не обошлось без споров и разногласий. Пётр Петрович – неплохой дядька, и большевик стоящий. Одна беда – правильный до занудства. По его мнению, чтобы поднять восстание в концлагере, необходимо выполнить следующие условия:

1. Связаться с другими бараками;

2. Создать в каждом бараке организационную группу в количестве пяти человек;

3. В каждом бараке провести митинг;

4. Заручиться поддержкой подавляющего большинства узников;

5. Накопить для побега достаточно продовольствия.

Так-то оно так, и всё правильно, должно быть добровольное желание арестантов, но меня смущали два обстоятельства. Во-первых, сколько времени мы на всё это потратим? Чего доброго, с митингами и обсуждениями не заметим, как начнётся осень, а то и зима. Во-вторых, чем дольше мы планируем и собираемся, тем больше шансов, что нас кто-нибудь выдаст. Я даже сейчас не уверен, что в нашем бараке нет стукача. И он не обязательно завербован охраной, и не получает за свой нелёгкий труд какие-нибудь бонусы в виде куска колбасы или пачки папирос. Нет, он предаст либо по своей подлой сущности, либо из благих побуждений – мол, во время восстания могут быть напрасные жертвы. Такое, как мы знаем, бывало не раз. Стало быть, надо действовать сообразно обстановке, не забывая слов товарища Ленина, как-то сказавшего: «Вчера было рано, завтра будет поздно!» А Стрелков, хотя и надёжный товарищ, но в данный момент ведёт себя как последний меньшевик, выступающий против пролетарской революции! Стало быть, нам понадобятся активные силы, способные увлечь за собой колеблющиеся массы! И кто будет главной ударной силой? Разумеется, Володька Аксёнов, Серафим Корсаков и Виктор, пока остающийся бесфамильным. Вот с ними и нужно завести предметный разговор.

Утром нам выдали по очередной порции галет, по кружке воды, а потом принялись выстраивать нас в шеренги, чтобы вести на работу. Охранники, выставляя перед собой винтовки, свирепо порыкивали, иногда поколачивая медлительных прикладами. Били не от злобы, а порядка ради.

– Ой-ой-ой! – истошно завопил я, падая на спину и начиная молотить по земле руками и ногами.

Перевернувшись, поелозил мордой по грязи и щебню, натасканными сюда сотнями ног, и опять начал орать.

– Э, ты чего? – настороженно спросил один из охранников, взявший меня на мушку.

Я опять повернулся на спину и истошно завопил:

– Ой-ой-ой!

– Падучая у него! – крикнул кто-то из наших.

– Сбрендил парень! – проорал другой. – Вон, землю жрать начал!

Теперь я раскинул руки и ноги, приняв позу распятого раба, и завопил:

– Ай-ай-ай!

И тут в мой живот упёрся долгожданный ствол винтовки. Эх, если берданка без штыка, то лучше бы так не делать!

– Вставай, не то прямо в кишки пальну!

– Ай-ай-ай! – снова проорал я, хватаясь за ствол, и отводя его в сторону, а потом резко дернув вниз. Бабахнул выстрел, пуля выбила струйку земли, но берданка уже поменяла хозяина, а я, вскочив на ноги, вбил приклад между глаз конвоира.

– Даёшь, Соломбала! – раздался боевой клич Серафима Корсакова, а следом за ним – крики боли, вопли и ещё два выстрела.

Но мне было не до кликов, я лихорадочно открывал подсумок с патронами, висевший на поясе конвоира. Эх, плохо, что это не «мосинка»!

Затвор передёрнут, гильза улетела, теперь вставить свежий патрон! Так, в кого?!

Но все конвоиры уже лежали на земле, а каторжники добивали их ножами и камнями, а то и просто ногами и руками. Ах ты, чёрт! Тут же ещё и вышка, как же я забыл?! А вон вертухай, скотина такая, уже целится в кого-то из нас!

Я не великий стрелок, и в прежней жизни наверняка не попал бы в человека с расстояния в добрых пятьдесят метров, да ещё из тяжеленной винтовки. А тут – поди ж ты! Есть! Может, не наповал, но часовой на вышке завопил и выронил оружие.

Сняв с убитого охранника ремень с подсумком (а где второй?), опоясал им свой полушубок. Надо бы посчитать, сколько патронов. В подсумке для «мосинки», сколь помню, должно быть шесть обойм. Судя по весу, в моём, «берданочном», патронов немного. Ну, лентяй ты, дядя!

Стихия – великая вещь! Глядя на нас, наши соседи тоже начали восстание. Слышались крики, выстрелы.

– Серафим, командуй! – крикнул я.

Мы с Виктором избрали Корсакова командиром единогласно. А кого же ещё? Мы здесь пока новички, за нами народ может и не пойти. И голос у Серафима зычный, командирский. К тому же, если речь пойдёт о воде, лучше с ней дело иметь морякам. А мы так, сухопутчики.

– К карбасам, товарищи! – прорычал Серафим, устремляя руку с берданкой в сторону реки.

Если вы думаете, что все заключённые дружно ринулись захватывать крестьянские речные суда, вы ошибаетесь. Добрая половина арестантов вместо этого устремилась обратно в бараки! Впрочем, этого и следовало ожидать. Я-то вообще предлагал захватить весь остров, обезоружив охрану, а уже потом забирать плавсредства. Увы, товарищи меня не поддержали. Мол, набежит охрана, всех постреляют. Сомневаюсь, что на Мудьюге было много тюремщиков, но против общего решения не попрёшь.

Мы бежали, нам вслед стреляли. Хорошо, что на вышки ещё не додумались ставить пулемёты. А может, пулемёты нужнее на фронте, а не на охране концлагеря. К карбасам нас добежало человек шестьдесят, а может, и меньше. Кого-то убили, а кто-то отстал, испугавшись пойти до конца!

Одного товарища, раненого в ногу, но не сильно, вели под руки.

– Товарищи, занимаем большие карбасы, шестивёсельные! – опять скомандовал Корсаков.

Как мне объясняли, эти карбасы принадлежали крестьянам, ставившим сети на противоположной стороне острова, где мелководье, а за судами присматривала охрана, получавшая некую толику улова. Вот, коли тюремщики проглядели, нехай они теперь и отвечают перед мужиками!

Шестивёсельных на всех не хватило, пришлось брать и мелкие. Слава богу, нашлись толковые люди, умевшие ставить паруса. Впрочем, тут почти все были из поморов, хаживавших если не на Грумант, так в Белое море.

Грести против течения – та ещё работа! И грести предстояло немало. Руки сотрёшь до кровавых мозолей. Так и чёрт с ними, с руками и мозолями – главное, что мы покинули этот остров! Впереди замаячила надежда, но от неё одной проку не будет, если не налегать на весло!

Глава 3. Мы будем идти вперёд!

Северная Двина только на картах напрямую впадает в Белое море, минуя Двинскую губу. На самом-то деле река имеет столько рукавов, что чёрт ногу сломит, вторую вывернет. К счастью, на карбасах сыскались люди, хаживавшие по всем притокам, знавшие Двину если не как собственные пальцы, то достаточно хорошо.

От Мудьюга отчаливало восемь карбасов, но по мере плавания кое-кто решил отделиться и идти, так сказать, своим путём. Может, посчитали, что у маленьких отрядов больше шансов пробиться к своим? Вот я в этом сильно сомневался. Возможно, прокормиться и проще, но пробиваться лучше всем скопом. Всё по законам больших чисел. Чем больше народа, тем больше шансов, что кто-нибудь выживет.

В конечном итоге у нас оказалось всего три карбаса, на которых я насчитал тридцать одного человека. Но скоро стало немного меньше.

Пока добирались до материка, умер товарищ Стрелков. Перед смертью он очень переживал, что мы забрали карбасы у крестьян, не выписав им квитанции, лишив людей средства к существованию. Как они теперь жить-то станут? И мы не бандиты. Да, у нас возникла насущная необходимость в изъятии плавательных средств, но после гражданской войны Советская власть должна вернуть владельцам судёнышки в целости и сохранности, или компенсировать утрату денежными знаками, или чем-то иным. М-да, человек ты хороший, Пётр Петрович, коммунист настоящий! Вот только, сколько мы подобных квитанций уже выписали? И на коней, и на другой скот, что реквизировали. Что, у моих земляков из Череповецкой губернии лошадь не была средством к существованию? Или кто-то всерьёз считает, что после войны будет что-то кому-то компенсировано? Скорее всего, если придёт мужик в волисполком, там его пошлют в уезд, где очередной советский чиновник скажет с ухмылочкой: мол, мил человек, я у тебя коня не забирал, обращайся к тому, кто тебе бумажку выписывал.

Товарища Стрелкова мы схоронили на берегу одного из притоков. Могилу копать нечем, отыскали углубление в земле, тело обложили камнями, чтобы не добрались дикие звери, вот и всё. Может, кто-то запомнит место, а после освобождения края от белых вернётся сюда и перенесёт прах Петра Петровича в город Архангельск? Возможно, но это будет потом.

Я даже не заморачивался, в каком закоулке водного лабиринта мы оказались – не то Большая Двинка, не то Кузнечиха, а есть ещё какая-то Лодья, или Ладья. Коли есть такие специальные люди, способные вывести нас на сушу, пусть и выводят.

Тридцать голодных мужиков – это не шутка. И вроде бы, река, так и рыба кругом. Одно только плохо – ловить её было нечем, а приставать к берегу, чтобы тратить время на изготовление каких-нибудь вершей, или сетей, мы не рискнули. И так потратили несколько часов на похороны.

Первый день опасались погони, потом успокоились. Какая погоня? Что, у тюремщиков на Мудьюге где-то стоит паровой катер, или припрятана канонерка? Пока они в Архангельск доложат о побеге, пока то-сё, пятое-десятое, мы уже далеко будем.

После двух дней скитаний карбасы вошли в какую-то мелкую речку, где их днища заскрежетали по дну. Пришлось оставлять суда, высаживаться на сушу. Что ж, дальше пешком. Но вначале нужно немного отдохнуть и сообразить хотя бы какой-нибудь еды.

Нашлись умельцы, соорудившие из веток нечто похожее на помесь сети и зонтика. Закинули в речку, наловили немного рыбы. Есть её пришлось в сыром виде, но все лопали, не жаловались. Когда всё было съедено, до кого-то дошло, что огонь можно было развести, выстрелив из берданки! Как говорится, хорошая мысля приходит опосля. С другой стороны – сэкономили патрон, они нам ещё понадобятся.

Немного насытив брюхо, собрались на совещание.

– Куда пойдём? – поинтересовался я, мысленно представляя карту Архангельской губернии.

Идти в Архангельск или Холмогоры нельзя, там белые. Остается Пинега, там уже наши. Главное, чтобы не уйти вправо, к Мезени. Уже не припомню, кто там сейчас, красные или белые, но шлёпать далековато. А промахнёшься – можно уйти куда-нибудь в Туруханск, или ещё подальше.

– К Пинеге надо идти, – сказал командир, подтвердив мои мысли. – Дней за пять дойдём.

– За пять не дойдём, – покачал головой один из наших. – Хорошо, если за восемь.

Мы прошли путь не за пять, и даже не за восемь дней, а за пятнадцать. Не стану рассказывать, как шли по чащам и бурелому, как «форсировали» болотные реки. К концу пути даже мой полушубок превратился в лохмотья, а некогда крепкие сапоги принялись просить каши. И рыба, на которую все рассчитывали, ловилась в таком ничтожном количестве, что её едва хватало, чтобы раздразнить голод, но не насытиться. Куда-то подевались грибы и ягоды, а съедобные корни, на которые уповают специалисты по выживанию, напрочь пропали. Попадалась заячья капуста, мухоморы лезли в большом количестве, но съедобного мало.

У нас было три берданки, штук пятнадцать патронов, но подстрелить хотя бы зайца не стоило и думать. Верно, на нашем пути все звери разбегались. Однажды пальнули в белку, но только напрасно извели патрон.

Хорошо, что мы бежали в июле: днём было тепло, даже жарко, хотя по ночам довольно прохладно. А когда полил дождь, стало очень грустно и сыро. Прекрасная идея развести огонь с помощью выстрела оказалась невыполнимой. Тот товарищ, что ратовал за неё, сам никогда так не делал, но от кого-то слышал. Приготовили сухой мох, надрали бересты и выстрелили обычным патроном. Без толку. Вытащили пулю, загнали вместо неё мха, снова пальнули. От выстрела наша растопка и дрова разлетелись по сторонам. Решили, что пороха многовато, уменьшили.

Словом, когда напрасно потратили пятый патрон, я сказал – баста! У нас теперь осталось по три патрона на ствол, маловато.

По дороге потеряли ещё четверых. Первым ушёл легкораненый товарищ. Лекарств, кроме мха и грязных тряпок, у нас не было, в лечебных травах никто не разбирался, а если и разбирался, это мало бы помогло. Рана воспалилась, нога начала чернеть. Наш товарищ ночью кричал, а днём только плакал от боли. В конце концов пришлось бросить жребий – кому придётся усмирить боль. К счастью, им оказался не я.

Ещё один из беглецов просто упал в траву, и уже не поднялся. Может, сердце отказало, может, ещё что.

В одну из ночей застрелился один из красноармейцев. Вставил в рот ствол и даже сапог с ноги не снимал – пальцы и так торчали. Парня не жаль – каждый свой выбор делает сам, а жаль израсходованного патрона. Его можно было истратить с большей пользой. Могилу рыть не стали. Авось, звери да птицы позаботятся о дезертире.

Кроме Серафима Корсакова, ставшего командиром отряда, по молчаливому уговору комиссаром стал Виктор. Теперь он уже не скрывал ни фамилию, ни должность. Виктор Спешилов, комиссар 158-го стрелкового полка, попал в плен, занимаясь агитацией белогвардейцев. Когда я спросил, отчего это птица такого полёта, как комиссар полка, сам ходит по вражеским тылам, Спешилов только пожал плечами. Мол, кем же он будет, коли станет посылать на такое дело подчинённых, а сам отсидится в тылу?

– Две роты распропагандировал, – похвалился Спешилов. – Считай, сто с лишним человек на нашу сторону перешли. Даже если бы меня и убили, всё равно смысл был!

Две роты ушли, но Виктору захотелось «распропагандировать» и третью. Не смог, попался белым. Скрыл, что комиссар, и его никто не выдал. Но за отказ встать в строй отправили в концентрационный лагерь.

– Меня переживёшь, сообщи нашему комдиву Уборевичу, что Спешилов не зря погиб, – попросил меня полковой комиссар, что был старше меня года на два, не больше.

– Сообщу, – пообещал я, а потом тоже попросил: – Ты тоже, если я раньше тебя умру, передай в особый отдел шестой армии – мол, Аксёнов погиб, но поставленную задачу выполнил. Пусть Кедрову сообщат.

– Володь, так ты что, чекист? – удивился Виктор.

– Чекист, – кивнул я. Чего уж теперь таиться?

– Странно, – покачал головой полковой комиссар. – Чекист, а парень хороший, такого и за друга считать честь великая. А я, по правде сказать, вашего брата недолюбливал.

– А за что нас любить? – усмехнулся я. – Мы, Вить, как собаки.

– Волкодавы, что ли?

– Если понадобится – волкодавы, понадобится – хоть гончими, хоть бульдогами станем. Страшны мы, но и без нас никак нельзя. Так что, товарищ комиссар, есть у вас особист без Особого отдела, – пошутил я.

Будь у нас народу побольше, так и меня можно сделать каким-нибудь небольшим начальником. Скажем – начштаба, заместителем командира по оперативной работе. Но численность отряда едва доходила до взвода, и потому командных должностей я не искал, довольствуясь ролью рядового бойца. Правда, у меня берданка и весь оставшийся запас патронов, которые я теперь хранил при себе, аки Кощей своё злато, опасаясь, как бы они не промокли.

Потом мы уже не ставили караул – не было сил, да и смысла не видели. Нас можно было взять голыми руками, так вымотались. И вот, когда в очередной раз – не то на десятый, не то на одиннадцатый день странствий – мы с Виктором и Серафимом встали, чтобы расталкивать остальных, увидели, что на лиственнице висит Ермолай Степанович Сазонов. Сазонов – бывший председатель волисполкома, не пожелавший переименовывать орган советской власти в старорежимное земство, как это сделали иные и прочие, за что он и был отправлен на Мудьюг. Ермолай Степанович, как и товарищ Стрелков, был одним из «первопроходцев», вынесший и голодную осень восемнадцатого, и холодную зиму. Но испытания неопределённостью и голодом преодолеть не сумел и, соорудив удавку из собственного нижнего белья, разодранного на узенькие полоски, связанные маленькими узелочками, – ушёл в мир иной.

Поначалу хотели так его в петле и оставить, но, вздохнув, принялись вынимать. Затем оттащили в сторонку, прикрыли ветками. Что ж, спи спокойно, дорогой товарищ, будем надеяться, что там тебе станет легче.

А ещё мы дружно решили, что не станем рассказывать о подробностях смерти товарищей. Скажем – погибли в пути, и этого вполне достаточно. Иначе их начнут осуждать, рассуждать о проявленной слабости, и всё такое прочее. Хорошо осуждать тому, кто сидит в тепле, на мягком диване, имея под рукой какую-нибудь вкуснятину. Побудьте хотя бы денёк в нашей шкуре – в сырости, голодными, да еще искусанными комарами до кровавых волдырей, – сразу же перестанете.

Однажды, день этак на четырнадцатый, когда мы, сбившись в кучу, уже ничего не хотели – ни спать, ни есть, мне вдруг вспомнились слова замечательной песни, которую любил в детстве. И пусть в этом мире её ещё нет, но у меня она есть.

Я знаю, что кто-то, прочитав эти строчки, примется брызгать слюной и кричать, что опять «попаданец» песни ворует. Мол, мало им, гадам, Владимира Семёновича, так за Ошанина принялись. Знаете, а мне всё равно, если вы так подумали. Эта песня из моей юности, а может, из моего детства, и я имею на неё право. А ещё – и мне, и всем нам эта песня сейчас нужнее, чем тем, кто станет её распевать со сцены через пятьдесят или семьдесят лет.

Собрав в кулак все оставшиеся силы, я негромко запел:

Забота у нас простая,

Забота наша такая:

Жила бы страна родная,

И нету других забот!

И снег, и ветер,

И звёзд ночной полёт…

Меня моё сердце

В тревожную даль зовёт.

Пускай нам с тобой обоим

Беда грозит за бедою,

Но дружба моя с тобою

Лишь вместе со мной умрёт.

До Кобзона мне далеко, да и до других исполнителей не близко, пел как умел. А парни улавливали ритм и уже начали подпевать припев.

Я думал, что не сумею допеть, – не хватит сил, или, за давностью лет, позабыл слова, но не забыл, и допел. А когда затих, Серафим Корсаков, стряхивая предательскую слезу, спросил:

– Сам сочинил?

– Не умею, – вздохнул я. – Парень незнакомый написал, мальчишка совсем, а я услышал как-то, и запала.

– Хорошая песня, – поддержал Виктор, а следом и остальные.

А ведь я даже не знал, родился ли Лев Ошанин, автор стихов, или еще нет[4]. Но вряд ли эту песню впишут в антологию песен гражданской войны, потому что слишком велик шанс, что мы уже не выйдем из этого леса, так что никто её кроме нас не услышит, не подхватит, сделав народной. А Ошанин, через четыре десятка лет, напишет слова, а композитор подберёт музыку.

Мы шли по лесу, пели, и песня словно бы придавала сил.

Не знаю, на который день мы вышли из леса – на пятнадцатый, а может, и на двадцатый.

Подозреваю, что без карты и компаса сделали такой же крюк, как матрос Железняк, шедший на Одессу, а вышедший к Херсону. Правда, это был не реальный человек, а герой из песни, и путь ему прокладывал автор слов, а поэты, они могут и преувеличить.

Я сказал «вышли»? Преувеличил, выдавая желаемое за действительное. Нет, на самом-то деле мы выползли из леса. Если бы кто-нибудь глянул на нас со стороны, либо испугался бы до колик, либо хохотал бы до икоты. Группа оборванцев, тащивших себя, а ещё помогавших тащить друг друга. В последний день вышел из строя и наш командир, Серафим Корсаков, – его мы с комиссаром тащили на себе, радуясь, что парень изрядно сбавил в весе, хотя нам и это казалось неимоверной тяжестью. А мы ещё волокли винтовки!

Опушка, а здесь уже поскотина, там огороды, неподалёку виднеются крыши высоких домов, крытых не соломой, как у нас, а дранкой, как принято на севере. Нам навстречу бегут вездесущие мальчишки, но, рассмотрев, удирают обратно. А мы потихонечку бредём, не зная, что нас ожидает в деревне. Может, радушный приём, с хлебом и солью, а может, мужики с кольями и обрезами.

И вот дождались. Доносится тревожный сигнал трубы, и теперь уже на нас бегут не детишки, а во весь опор мчатся всадники, размахивающие обнажёнными клинками. Папахи, черкески и что-то яркое на груди, блестящее на солнце. У нас таких нет. Белые!

– Задержим? – спросил я у комиссара, осторожно снимая с себя руку Серафима.

– Ага, – кивнул тот, высвобождая вторую руку командира.

Мы уложили Корсакова на траву, сняли с плеч берданки и, как в бараке, встали плечом к плечу. Может, хотя бы по одному беляку снимем, прежде чем нас зарубят?

– Мужики, к лесу бегите! – крикнул я. – Мы вас прикроем!

Эх, не добегут наши доходяги, кони быстрее. А добегут, так что дальше? Достанут и в лесу, перерубят поодиночке.

– Володь, запевай! – приказал комиссар, и я затянул:

Пока я ходить умею,

Пока глядеть я умею,

Пока я дышать умею,

Я буду идти вперёд!

А всадники всё ближе и ближе, уже можно рассмотреть не только черкески, но и газыри. Они-то и блестели!

И чего наши-то не бегут? Ну, может, хоть кто-нибудь да спасётся! Хотя бы расскажут о моей геройской гибели. Прости, Витька, не расскажу я твоему комдиву Уборевичу о тебе!

Но наши и не думали убегать. Непонятно, с чего и силы взялись. Откуда-то вынырнула третья берданка, о которой я успел позабыть, мужики принялись снимать с себя пояса, чтобы хоть чем-нибудь встретить смертоносные лезвия, поднимать с земли палки, а то и просто выковыривать комки земли.

Нет, вы нас не перерубите, как покорное стадо овец! И смерть встретим не на коленях, а по-людски, стоя. А не узнают в Особом отделе ВЧК о героической гибели сотрудника Аксёнова, так и хрен с ним, невелика потеря. Главное, чтобы сам Володя Аксёнов знал, что умер достойно, не посрамив ни себя, ни ВЧК. А это, дорогие мои, не так и мало.

– Вить, не стреляй! – выкрикнул я. – Поближе подпустим, чтобы в упор.

– Ага, мы ещё споём!

И мы пели, в две дюжины голодных осипших глоток:

Не думай, что всё пропели,

Что бури все отгремели.

Готовься к великой цели,

А слава тебя найдёт!

И снег, и ветер,

И звёзд ночной полёт…

Меня моё сердце

В тревожную даль зовёт.

А всадники уже на расстоянии удара клинка.

Глава 4. Сыпнотифозный барак

Хорошая новость – нас не порубали на месте, и вообще, те, кого мы изначально посчитали белыми, оказались красными партизанами, действующими в тылу противника. Вернее, официально они входили в состав бригады, считались красноармейцами, но фронт был прорван, недавно мы потеряли Пинегу, а кавалерийский отряд, отрезанный от основных сил, вновь начал считать себя партизанским. В принципе, на гражданской войне это нормальная вещь, а Пинега уже несколько раз переходила из рук в руки. А мы вышли – что тоже очень удачно – в село Красная горка, что отстоит от города вёрст на десять.

Экзотические наряды на всадниках объяснялись просто – костяк отряда состоял из кавалеристов Дикой дивизии, перешедших на сторону большевиков ещё в июле семнадцатого. На Северный фронт в восемнадцатом году были отправлены семьдесят пять джигитов, за год жестоких боев их осталось десять. Но остальные кавалеристы – сплошь русские, по примеру кавказцев, пошили себе черкески и носили папахи. Они бы и бурки на себя нацепили, но вот беда, в Архангельском крае овец почти не имелось. Командовал отрядом невысокий осетин, с пушистыми усами и бакенбардами, увешенный оружием и с орденом Красного знамени на груди. Говорили, что за германскую у него три Георгиевских креста, но царские награды Хаджи-Мурат – да-да, именно так! – не носил.

Иных подробностей мне узнать не удалось, потому что нас сразу же отделили и от отряда, и от селян.

Плохая новость – мы принесли с собой сыпной тиф. Пока блуждали по лесу, бродили по болотам, уже начинали болеть – озноб, лихорадка, не проходящие головные боли, но всё списывали на голод и на усталость, а красно-розовые пятнышки, превращающиеся в пятна, считали последствиями комариных укусов. Подозреваю, что мысли о тифе зарождались, но их старались отогнать в сторону, иначе бы не дошли.

Командование отряда оказалось мудрым, и всю нашу команду сразу же определили на карантин в пустовавший дом на краю деревни. У крыльца выставили часового с карабином, приказав стрелять в каждого, кто вылезет и станет распространять заразу в отряде. Приказ был правильным, но никто из наших выползать не смог бы при всем желании – не было сил. Нам приносили еду и воду, оставляли на входе, а те, кто ещё оставался на ногах, пытались кормить и поить заболевших. Словом, получился сыпнотифозный госпиталь, но если учесть, что ни врача, ни даже фельдшера и близко не было, то скорее сыпнотифозный барак, где больные предоставлялись собственной участи – если повезёт, выживешь, а нет, так судьба такая.

Народ уже не хотел есть, а только пить, бредил, метался то в ознобе, то в горячечной лихорадке.

Я до сих пор как-то умудрялся избегать ещё одной напасти гражданской войны, о которой вспоминают не часто, но от которой погибло больше народа, нежели от пуль интервентов и белогвардейцев. Как-то умудрился не подхватить «испанку» осенью восемнадцатого, избежал оспы и скарлатины, дизентерии. И даже переносчики сыпного тифа – платяные вши, хотя и кусали мою тушку, но отчего-то не заносили заразы.

Первое время я считал, что прививки, сделанные в «цивилизованную» эпоху, каким-то образом, через моё сознание, влияют на тело Володьки Аксёнова. Не знаю только, каким. На молодом теле я не обнаружил даже следа прививки от оспы, а ведь вакцинацию начали делать давно, ещё при императоре Николае Павловиче. Сильно подозреваю, что родители Вовки из староверов, сопротивлявшихся оспопрививанию до полной победы Советской власти, а медику, получавшему от властей пятьдесят копеек «с руки», отваливали рубль, лишь бы тот не оставлял на плече «метку дьявола».

Может, помогало, что срабатывали инстинкты человека двадцать первого века – мыть руки перед едой, пить только кипячёную воду, избегать, по мере возможности, митингов и прочих массовых скоплений, от которых вреда больше, чем пользы, и не стаскивать с умерших от инфекционных болезней обуви и одежды.

Вот и теперь, когда с тифом слегли почти все беглецы, на ногах осталось лишь трое – мы с комиссаром да Серёга Слесарев, музыкант из Архангельского полка, угодивший на каторгу за то, что обучал оркестрантов пению «Интернационала». Виктор с Сергеем уже переболели тифом, так что у них имелся иммунитет, хотя в девятнадцатом году этим словом ещё не пользовались.

Мы втроём, как могли, ухаживали за больными, хотя вся наша помощь сводилась к накладыванию на лоб пышущих жаром больных мокрых тряпок, да к попыткам напоить умирающих.

Еды хватало, тем более, что нам доставались и порции больных товарищей, но мы старались на неё не налегать, хотя это и требовало изрядного мужества. Ещё ужасно хотелось помыться в бане, сменить пропотевшее и истончавшее бельё, заполненное насекомыми, выстирать и заштопать прохудившуюся одежду, но об этом пока приходилось только мечтать. Потом, когда народ выздоровеет, устроим баню себе, выжарим вшей. Покамест нам дел и без того хватало.

Отчего-то люди умирали лишь по ночам, а поутру мы брали остывшие тела и выносили их за порог, где уже стояла телега, запряжённая лошадью, а хмурый мужик из числа местных крестьян увозил тела на погост.

Судя по всему, местные были не шибко довольны, что в селе появился сыпнотифозный госпиталь, откуда ежедневно вывозились мёртвые тела. Им же приходилось ещё и могилы копать, и ежедневно бояться за собственную жизнь.

Ночью я проснулся от запаха дыма. Вскочил, метнулся к двери, но та оказалась закрытой снаружи, а попытка открыть ни к чему не привела.

– Сжечь нас хотят, сволочи! – крикнул Виктор, высаживавший рамы вместе со стёклами.

Мы уже собрались вытаскивать оставшихся в живых товарищей через окна, как услышали снаружи крики и ругань на русском и на других языках, которых мы не знали.

Высунувшись из окна, увидели, как Хаджи-Мурат, в одном нижнем белье, но на коне, хлещет нагайкой мужиков, а те пытаются отражать нападение. Скоро на помощь командиру примчались и другие бойцы, принявшиеся наводить порядок.

Дверь освободили, но огонь уже вовсю полыхал, и тушить дом было бесполезно. Виктор помогал выходить тем, кто мог двигаться самостоятельно, а мы с Серёгой вытаскивали лежачих и передавали их красноармейцам, относившим людей в безопасное место. Дыма наглотались, но хотя бы ничего себе не подпалили, не обожгли – уже хорошо.

Спасти удалось не всех. Когда вытаскивали не то пятого, не то шестого, начала обваливаться крыша, и мы едва успели выскочить сами.

Дом догорал, а спешившийся Хаджи-Мурат уже охаживал нагайкой нашего часового – хлестал того по спине, ниже, но не бил ни по лицу, ни по голове. Парень лишь мужественно терпел удары и бормотал:

– Виноват, товарищ командир, сморило. Больше такое не повторится.

Похоже, часовой заснул на посту, а теперь командир проводил с ним воспитательную работу. Надо бы пожалеть парня, но я не стал. И так, по его милости, погибли наши товарищи. Я бы на месте Хаджи-Мурата расстрелял раззяву. Но если подходить чисто формально – караульным приказывали следить за тем, чтобы больные не выходили из дома, а не за их целостью и сохранностью.

Ладно, будем считать, что оставшиеся в доме люди уже скончались от тифа либо отравились угарным газом и приняли быструю смерть.

Тем временем командир отряда уже проводил суд и расправу над поджигателем – тем самым мужичком, что ежедневно отвозил трупы на погост.

– Знаэшь, что с табой дэлать нужно? – спросил Хаджи-Мурат у крестьянина.

– Да что хошь со мной делай! – психанул тот. – Они кажный день дохнут, а как все сдохнут, так и нас за собой потянут. А я дохнуть не желаю, у меня семья, дети.

Командир отряда задумался, окидывая взглядом нас, уцелевших беглецов, перевёл взгляд на крестьянина, потом сказал:

– Мой голова так думает, что ты свой дом асвободит должен.

– Что? – переспросил крестьянин. – Как это, свой дом освободить? А я куда?

– А куда хош, – равнодушно сказал командир отряда, поигрывая нагайкой. – К садэдям пайдёшь, или в хлэву станеш жить, мне всё равно. Думат был должен, кагда жывых людей поджигал. Ты их дома лышил, теперь свой дом отдаш. Не отдаш – расстреляю. Понал? И в банэ их вымыт надо, понал?

– Понял, – угрюмо ответил мужик, понимавший, что с кавказцем лучше не пререкаться, а выполнять все его приказы.

Всего нас осталось тринадцать человек. Число плохое, но мы в приметы не верим. Пока крестьянин и его плачущая семья переселялись в сарай – у соседей квартировали бойцы отряда, так что свободных мест не было, – мы переезжали на новую квартиру. Ну, или в очередной сыпнотифозный барак, как пойдёт. По приказу Хаджи-Мурата нам привезли нательное бельё. Не новое, но хотя бы чистое. Не знаю, где его каптенармус сумел раздобыть тринадцать комплектов, но как-то сумел. Возможно, провёл дополнительную ревизию у крестьян, но я этим отчего-то не поинтересовался. Привёз – и ладно, и молодец.

Теперь можно вымыть товарищей тёплой водой – тащить их в парилку, как посоветовал кто-то, мы не решились, – потом переодеть во всё чистое, а старое, завшивевшее бельё лучше сжечь.

Зато с каким удовольствием я парился в бане, выгоняя из отощавшего тела всю грязь, мерзость, скопившуюся со времени пребывания в английской контрразведке! Это получается, что я не мылся и не менял бельё больше двух месяцев? М-да, сказал бы мне кто такое раньше, прибил бы на месте.

Для полного счастья мы с парнями ещё и побрились, убрав всё лишнее не только с подбородков и щёк, но и с головы. Посмотреть бы, на что стал похож некогда пышущий силой и здоровьем Володька Аксёнов, но зеркал поблизости не наблюдалось. Так, ладно, руки и ноги на месте, рёбра торчат, не смертельно.

Потихонечку болезнь сходила на нет, и наши товарищи принялись выздоравливать. Из тех, кто пережил пожар, не умер никто.

В числе первых встал на ноги командир, Серафим Корсаков, чему мы были особенно рады. Нет, конечно же, мы были рады выздоровлению и других, но этот человек особенный. Зато теперь нам стало полегче. И вот, когда почти все люди уже начали подниматься на ноги, мне вдруг стало плохо. Голова налилась тяжестью, руки и ноги превратились в вату, а что было дальше, помню плохо.

Меня бросало то в жар, то в холод. Почему-то казалось, что я лежу раненый в земской больнице Череповца, а Полина снова меняет моё бельё, пытается поить, а ещё время от времени ругается, но отчего-то разными мужскими голосами.

Когда я впервые пришёл в себя, то понял, что лежу на полу, а неподалеку сидит на табурете какой-то грустный человек. Присмотревшись, понял, что это Серёга Слесарев. Увидев, что я открыл глаза, Сергей оживился:

– Ну, наконец-то, а я уж думал – кирдык тебе.

Я попытался спросить, долго ли валялся без сознания, но Слесарев меня опередил.

– Вовка, ты две недели пластом лежал, не ел и не пил. Я тебе тряпочку мокрую в рот совал, так ты её сосал, как титьку младенец.

Две недели?! Интересно, дистрофия уже началась или ещё нет? И чего внутривенно меня никто не догадался покормить? М-да, опять забыл, куда я попал, – какие уж тут внутривенные, если из всех лекарств одна только холодная вода.

Кажется, Серёга ужасно скучал без собеседника и теперь спешил вывалить на меня все новости.

– К Хаджи-Мурату гонец прискакал с приказом – велено к Пинеге выдвигаться, её от белых отбивать станут. Все наши вместе с ним и ушли, а меня здесь оставили, с тобой. Витька, наш комиссар, приказал – мол, Слесарев, ты у нас музыкант, в бою от тебя проку мало, так ты за Володькой Аксёновым присматривай. Берданку мне оставили, патронов. Правда, – вздохнул Серёга, – я из ружья всё равно стрелять не умею.

Услышать такое от военного музыканта было странно, и я даже приподнялся на локте, желая узнать подробности.

– Я ж и раньше музыкантом был, – сообщил мне Серёга. – В ресторане на пианино играл, на трубе. В германскую на фронт не взяли – плоскостопие у меня и зрение хреновое, а как интервенты пришли, в армию и загребли. Говорят – будешь в оркестре играть, на кой тебе хрен винтовка? Вот, я и играл. А потом решили «Интернационал» сыграть, чтобы бучу в батальоне поднять. Ну, не вышло, бывает.

Что ж, и такое случается. Помнится, был у нас в роте водитель, имевший водительские права, но не умевший водить машину.

– Хочешь водички? – поинтересовался Слесарев.

Он ещё спрашивает! Конечно, хочу.

Я выпил одну кружку, вторую, а потом и третью. Нет, третью до конца уже не осилил. Заснул.

Мне снилось, что я сижу на скамейке у Патриарших прудов, любуюсь на уток, клянчащих подачку у туристов, прибывших посетить булгаковские места, а рядом со мной сидит командир партизанского отряда Хаджи-Мурат, увешанный оружием, Георгиевскими крестами вперемежку с орденами Красного знамени и говорит: «Моя голова думает, что лишние мысли иметь вредно. И если у тебя будут лишние мысли, то можешь остаться без головы. А для тебя даже и масло не надо разливать». Хотел поинтересоваться у красного джигита, о чём это он, но вместо кавказца рядом со мной уже сидел кот. Кот, очень похожий на Бегемота – не того, что из книги, а из музея-квартиры Михаила Афанасьевича, – говорить со мной не соизволил, а только зевнул и принялся вылизывать тёмно-шоколадную шубку. Закончив, мохнатый хранитель музея соскочил со скамьи и куда-то пропал.

Проснувшись, я задумался, означает ли что-то мой сон, но пришёл к выводу, что сны – это просто фигня. Зато меховая шубка кота напомнила, что у меня был когда-то полушубок. Наверное, его бы тоже следовало кинуть в печь, чтобы не разводить лишних насекомых, – а может, уже кто-нибудь догадался это сделать. Хотя полушубка жалко. Всё-таки я в нём и на операции ходил, и на Мудьюге. Историческая реликвия, так сказать. Глядишь, лет через пятьдесят, в ознаменование годовщины победы в Гражданской войне, повесят мой полушубок в каком-нибудь музее, на радость моли. А что, моль тоже живое существо, и кушать хочет. Потом вдруг вспомнилось, что полушубок остался в доме, который сжёг селянин. Ну вот, осталась моль без еды.

К утру дурацкие мысли, что приходят ночами, улетучились. Серёга Слесарев кормил меня с ложечки жиденькой кашей, я торопливо её съедал, открывая пошире рот. Съел бы сейчас целое ведро каши, запил её супом, но Слесарев, сволочь такая, скормив мне ложечек пять, сказал:

– Сказано было – как Володька очнётся, корми его с ложечки, понемножку, чем-нибудь жидким. Много нельзя – пузо у тебя слабое, наешься, кишки порвёт. Ничё, терпи, я тебя через два часа покормлю. Баб попросил – целый горшок для тебя сварили, на два дня хватит.

Как я ждал эти два часа! Попытался сам добраться до горшка с кашей, но сил пока не хватало.

И опять Слесарев кормил меня с ложечки, попутно рассказывая о житье-бытье в партизанском отряде, а главное – о командире.

– Хаджи-Мурат, хоть по-русски и говорит плохо, но всё понимает. Он вообще дядька бывалый – в первую революцию с полицией воевал, оттого в Мексику убежал, там батрачил, а оттуда в Америку рванул, золото мыл. Перед германской в Россию вернулся, добровольно в Дикую дивизию служить ушёл, с Корниловым воевал. Он у ребят и за мать, и за отца, и за господа бога. Хаджи сказал – сделай, так ты помри, но сделай. У него с нарушителями один разговор – нагайкой отходит, парень потом две недели сидеть не сможет, но против него ни-ни. Если Хаджи отстегал, значит, за дело.

Командир партизанского отряда вызывал у меня всё больший интерес. Дал себе зарок – вернусь в свой мир, обязательно изучу его биографию. Как же так, столько читал о гражданской войне на севере, и ничего не знаю про командира-кавказца?

А Слесарев, между тем, продолжал делиться впечатлениями. Похоже, он сам зауважал необычного партизана.

– Ещё такое дело. Тут же неподалёку монастырь стоит. Местные говорят – мол, полюбовник царевны Софьи здесь похоронен, Васька Голицын, что против Петра пошёл. Монахов всего пять человек, стены крепкие, можно в кельях жить, и защищаться, ежели что. Я потихонечку у ребят из отряда Хаджи спросил – а чего, мол, монастырь-то не заняли, а они говорят – батька не велел. Дескать, в монастырь войдём, можем бога обидеть, а этого делать не стоит. Мы сейчас только людей обижать можем, а бога нельзя.

Глава 5. По следам Александра Грина

Я сидел на телеге, разглядывая начинавшие желтеть листья. А ведь уже осень. Сентябрь девятнадцатого года, хотя, казалось бы, недавно был март восемнадцатого. Летит времечко-то, летит. Похоже, что я так и останусь в этой эпохе. Интересно, когда у меня день рождения? Вовка Аксёнов о том помнил, а вот Олег Васильевич так и не выяснил, а в документах нигде нет. Может, сделать днём рождения первое сентября? Значит, мне исполнился двадцать один год. Или двадцать один уже был?

Серёга Слесарев дремал, а возница время от времени оглядывался на меня, словно пытаясь пробуравить во мне дырку. Мужик недоволен, что его заставили отвозить двух не шибко желанных гостей в Пинегу, хотя дома непочатый край дел. Но сказать что-нибудь поперёк боялся, памятуя нагайку Хаджи-Мурата, да и у меня здесь с собой берданка.

Это был наш хозяин, отзывавшийся на имя Степан, тот самый, что сжёг сыпнотифозный барак, а потом был вынужден уступить дом нашей слабосильной команде. Когда мы выходили, слышали причитания его жены и дочки. Им же теперь отмывать весь дом, изрядно загаженный за время пребывания захворавших.

– Степан, а ты за кого: за красных или за белых? – поинтересовался я. Увидев, как напряглась его спина, хмыкнул: – Ясно, за белых. Не боись, никому не скажу.

– Белые, красные… как вы мне все надоели, – не оборачиваясь, сказал крестьянин, без надобности принявшись торопить лошадь, подхлёстывая её вожжами. – Н-но, пошла, тварь!

– Лошадь-то в чём виновата? – поинтересовался я. Хотел добавить – мол, радуйся, что жив до сих пор, к стенке не поставили, но не стал. Думаю, мужику об этом уже сказали раз сто, не меньше.

– Мать вашу так! Лошадь! – ещё раз хлестнул неповинную скотину крестьянин, отчего бедняга понеслась во всю прыть.

Я уже начал злиться. Ладно, если вымещаешь злобу на мне, а животина-то тут при чём?

– Степан, ещё раз лошадь ударишь, я тебя пристрелю, – пообещал я.

Не знаю, что это на меня такое нашло, но я и впрямь был готов застрелить мужика. Неужели из-за коняги? Или до сих пор не сумел забыть языки пламени, охватившие избу, и то, как мы с ребятами вытаскивали уцелевших больных?

Нет уж, если мстить, так стоило сразу.

Однако Степан внял моему увещеванию, сбавил ход и перестал обижать животное.

– Злишься на меня? – неожиданно поинтересовался он.

– А ты как думаешь? – ответил я вопросом на вопрос.

– Злишься, – кивнул Степан. – Я бы на вашем месте вообще за такое дело на первой сосне повесил, только и ты пойми. У меня же два сына было – один к белым ушёл, другого к красным мобилизовали. Не знаю, не то живы, не то уже косточки ихние где лежат, собаки обглодали. Но не это страшно. Все мы под богом ходим, каждому умирать придётся. Страшно, если они в бою встретились, да друг дружку и положили.

– Всё могло быть, – не стал я кривить душой. А что, говорить Степану – мол, живы твои сыночки?

– Мать кажий день изводится, а у меня ещё дочка есть. Вроде, девок-то чего любить? Замуж выйдет, в чужие люди уйдёт. А я, дурак, девку больше парней люблю. Думаю – ладно, хоть эта жива, может, выдам её замуж за хорошего человека, внуков мне нарожает. А тут вы явились, что бы вам в лесу-то не сдохнуть было? А я кажий день от вас покойников вожу. Думаю – заражусь, девку свою заражу, и не станет у меня ни дочки, ни внуков.

– И решил ты грех на душу взять – одним скопом на тот свет двадцать человек отправить?

– Какие двадцать, вас меньше было! – возмутился Степан. – Я ж вас считал, сам хоронить возил. Поперву всего двадцать шесть, двенадцать померло. Стало быть, осталось четырнадцать.

Немного помолчав, мужик обернулся ко мне и оскалился:

– А по мне хошь двадцать, хошь сто, кой хрен разница? Мне моя собственная дочь всех вас дороже. Слышал? Хошь, стреляй меня.

Я только отмахнулся. В чём-то мужик и прав. Дочь, конечно же, будет дороже, кто спорит?

Дальше ехали молча, но уже и ехать-то оставалось всего ничего.

Пинега скорее напоминала большое торговое село, нежели город. Четыре улицы вдоль, шесть поперёк. Центральный проспект вёл к двум каменным храмам, а всё остальное было деревянным.

На въезде в город нас остановил патруль – двое парней в солдатских шинелях, в крестьянских картузах и в лаптях. У одного на плече винтовка со штыком, у второго – охотничье ружье.

– Кто такие? – поинтересовался парень постарше, с винтовкой, рассматривая нас.

А вид у нас с Серёгой был ещё тот! Залатанные штаны и гимнастёрки без поясов, рваные сапоги, зашитые каким-то умельцем на «живую» нитку.

– Из Красного бора мы, своих ищем, – пояснил я.

– Так тут все свои, чужих не держим, – хохотнул красноармеец. – Ты толком скажи.

– Федь, а это не те ли, кто с нашим комиссаром с Мудьюга утекли? – предположил второй. – Слышал, что они в Красном бору были, с Хаджи-Муратом.

– Если ваш комиссар Спешилов, то те, – кивнул я.

– Значит, прямо езжайте, потом направо. Школу увидите, она большая, мимо не пройдёте, там штаб бригады, и комиссар там, – махнул рукой вдоль проспекта первый.

Отпустив возницу обратно, отправились искать штаб бригады. Стало быть, Виктор остался при должности, хотя могли бы уже и нового комиссара на полк отыскать.

Идти пока было тяжело, и я несколько раз останавливался отдохнуть, не раз пожалев, что отпустил мужика. Довёз бы, не развалился.

В школе на втором этаже был развёрнут штаб, а на первом устроили казарму. Виктора отыскали в кабинете, на двери которого висела табличка «Учительская». Оказалось, что Спешилов не просто при должности, а пошёл на повышение – он теперь целый комиссар бригады. Это же как Леонид Ильич Брежнев на Малой земле, что-то между полковником и генерал-майором.

Комиссар готовил огромную стенгазету, одновременно давая указания художнику, рисовавшему на холсте красноармейца с огромной винтовкой, и поэту, пытавшемуся срочно написать поэму на взятие Пинеги.

– Завтра на рыночной площади повесим, пусть смотрят, – сказал комиссар, горделиво показывая своё творение.

А что, молодец комиссар. Пропаганда и агитация – важная вещь.

– Ребята, дел у меня выше крыши, – сказал Спешилов и рубанул ладонью где-то над кадыком. – Так что проводить не смогу. Серёга, ты давай в распоряжение Корсакова ступай – он у нас командиром батальона назначен, спросишь народ внизу, проводят.

Отправив Слесарева, комиссар посмотрел на меня и вздохнул:

– У меня к тебе разговор есть, но до вечера терпит. Давай-ка, товарищ Аксёнов, пока на квартиру ко мне отправляйся. Сейчас прикажу кому-нибудь, пусть проводят. Отдохнёшь чуток, скажешь хозяевам, что от меня, тебя ещё и покормят.

– Так давай сразу-то, чего тянуть? – пожал я плечами.

– Ну ладно, – кивнул Спешилов. Посмотрев на «редакцию», сказал: – Товарищи, вы пока покурить сходите.

Поэт с художником удалились, а Виктор, убедившись, что они ушли, прикрыл дверь покрепче. Мне от подобных приготовлений стало как-то не по себе.

– Случилось что? – поинтересовался я. – Или приказ пришёл о моём аресте?

– Тьфу ты, типун тебе на язык, – отозвался Спешилов. – Просто не хочу, чтобы кто-то знал, что ты особист.

Я немного успокоился, а Виктор продолжал:

– Мы же Пинегу две недели назад взяли, да её и брать-то не надо было. Двумя полками в клещи зажали, артиллерию выдвинули, думали, бой будет, а беляки сразу и смотались. Народ говорил, что их не больше сотни и было. Хаджи, как узнал, что белые убежали, свой отряд за ними вслед и пустил. Комбриг не хотел отпускать – мол, неизвестно, на самом-то деле, сколько белых. Вначале разведку пошлём, уточним. Так Хаджи его и слушать не стал. У него один сказ – мой голова так думает, надо дагнат! Догнал, правда, и всех вырубил, молодец. А мы тут остались. Комполка своего встретил, других товарищей. И место моё, сам понимаешь, уже занято. Обо мне в армию доложили, в РВС, оттуда приказ пришёл. Комиссара бригады на повышение послали, в Вологду, вот меня и назначили на его место.

– Так поздравляю, – кивнул я, искренне радуясь за товарища. Если бы все комиссары были такими, как Виктор Спешилов, так и коммунизм бы построили к тысяча девятьсот восьмидесятому году, а то и раньше.

– Но мне-то что, я хоть рядовым красноармейцем пойду, – отмахнулся Виктор. – Другое странно. Я же о тебе в особый отдел целую депешу послал – так, мол, и так, товарищ Аксёнов, будучи в каторжной тюрьме, поднял восстание на острове Мудьюг, личным примером повёл за собой каторжников, заслуживает высокой награды. Я бы на тебя и представление написал, на «Красное знамя», будь ты моим подчинённым, но сам понимаешь, на тебя твои начальники должны писать.

Мне было приятно слышать такие речи, но Спешилов прав. Есть у меня собственное начальство, а оно, может, не то что к ордену меня не представит, так ещё и нагоняй за что-нибудь даст. Начальство, оно такое. Мне бы сейчас другое узнать – а там, в Москве, не позабыли ли обо мне?

– Из Особого отдела пришло что-нибудь? – спросил я.

– Депеша пришла, но какая-то странная, – сообщил Виктор. – Написали, что товарищ Аксёнов остаётся в распоряжении комиссара стрелковой бригады вплоть до подтверждения его полномочий.

– И что тут странного? – не понял я. – Останусь в твоём распоряжении, ты мне какое-нибудь дело нарежешь, что тут думать?

– А как я тобой стану распоряжаться, если особые отделы политотделам и комиссарам не подчиняются?

Вон ты о чём! Не иначе, пока сидел, успел заразиться от товарища Стрелкова.

– А ты плюнь, – посоветовал я Виктору. – Тебе же сказали – мол, до выяснения полномочий. Значит, для тебя я пока лишь боевой товарищ, с которым ты из тюрьмы бежал, верно?

– Верно, – согласился комбриг.

– Стало быть, жду ваших распоряжений, товарищ бригадный комиссар.

– Тогда слушайте боевой приказ, товарищ Аксёнов. Выделю вам бойца в сопровождение, отправляйтесь на квартиру и отдыхайте. Я как чувствовал – для тебя местечко приберёг.

В квартире – вернее, небольшой комнате в довольно просторном доме – имелась мягкая кровать, на которую я немедленно упал и заснул. Приходил ли ночевать комиссар, я так и не понял, но утром меня ждал шикарный завтрак, состоящий из варёной картошки, жареных окуней и настоящего хлеба. Шенкурский уезд – это не Холмогоры и не Архангельск. Единственный из уездов, обеспечивавший себя хлебом. И даже сейчас, несмотря на продразвёрстку и прочее, хлеб здесь был.

Интерьер дома был сборным – деревенско-городским. Широкие деревянные лавки соседствовали с венскими стульями, а книжный шкаф из красного дерева стоял рядом с сундуками. Впрочем, для небольших русских городов это обычное дело. Вон, вспомнить хотя бы дом моей тётушки в Череповце – то же самое.

Хозяева – старичок со старушкой довольно интеллигентного вида – оказались бывшими ссыльными, отправленными в Пинегу лет тридцать назад, но так здесь и осевшими. Михаил Михайлович учительствовал, а Инесса Петровна была обычной домохозяйкой.

Мы стали друзьями, как только я рассказал, что закончил учительскую семинарию, но стать педагогом помешала война.

– Меня сюда за народничество сослали, – пояснил хозяин. – А супруга со мной поехала. Я ж ни бомбистом, ни террористом не был, в народ ходил, прокламации раздавал. Мы же хотели интеллигенцию с народом объединить, чтобы совместно социализм строить. Вот, мне за социализм четыре года ссылки и дали. Поначалу-то тяжело было – пособие ссыльного тринадцать рублей, а за квартиру платили два рубля в месяц с полтиной. Потом родственники денег прислали, мы себе дом отстроили. Я в земскую школу пошёл работать, сами стали жильё сдавать, легче стало. Потом, за примерное поведение, два года скостили, да мне уже и не надо было этого. Два года прожили, дай, думаем, ещё немножечко поживём, а потом ещё. А там и решили – к чему нам чего-то искать, к чему стремиться? Нигде лучше не будет, останемся-ка мы здесь. Тут нас и дом свой, и школа. Я за тридцать лет всех тутошних мужиков выучил и их детишек. Вон, уже внуков скоро учить начну.

– А вы, случайно, Александра Грина не знали? – заинтересовался я, припоминая, что писатель когда-то был сослан именно сюда, в Пинегу.

– Грина? – переспросил хозяин. Посмотрев на хозяйку, пожал плечами. – Нет, такого не знали.

Странно. Все авторы биографий уверяли, что Грин жил именно здесь.

– Александр Степанович Грин, известный писатель, – уточнил я.

– Был у нас когда-то Александр Степанович, только не Грин, а Гриневский, – вспомнила Инесса Петровна. Повернувшись к мужу, спросила: – А ты разве не помнишь? Длинный такой, худой, лицо жёлтое. У него ещё жена такая миленькая была – добрая, с круглым личиком. Она перед самой ссылкой за Гриневского замуж вышла, чтобы их вместе отправили. Гриневские квартиру у Туголуковых снимали.

– Он самый, – обрадовался я. – Фамилию чуточку обрезал, чтобы на иностранную походила.

– А он разве писатель? – удивился старый учитель. – Он же сюда за участие в партии социал-революционеров попал, за терроризм, что ли, а не за писательство. И супруга у него, ты зря говоришь, что миленькая. Очень она высокомерная была, холодная. Даже поздороваться иной раз не соизволит, а уж в гости кого позвать – ни-ни.

– Не за терроризм его сослали, – сказала Инесса Петровна. – Гриневского сослали за то, что он жил по чужим документам. За терроризм бы его в Сибирь отправили, на каторгу, а то и на виселицу. В Пинегу ссылка мягкой считалась, вроде как в Вологду.

– Может быть, и не за терроризм, – не стал я спорить. – Но он точно в эсерах был. А то, что эсер и писатель, – ну так разве одно другому мешает? Вон, Савинков «Коня бледного» написал, ещё что-то.

– Савинков книги пишет? Не знал. Хотя, – призадумался Михаил Михайлович, – до нас эти книги могли и не доходить. У нас, знаете ли, совершенно медвежий угол. Библиотеку ссыльные пытались создать, не получилось. У кого одна книга, у кого две. Мы для себя и для школы книги в Архангельске заказывали, так до него двести вёрст.

– Александр Степанович, он человек неплохой, но не от мира сего, – вступила хозяйка. – Всё по лесам бродил. Ружьё возьмёт, вроде бы на охоту, а ни разу даже зайца захудалого не принёс. А чтобы писатель… Ну, не знаю. Если бы он что-то писал, нам бы сказали. Супругу его жалко было.

– А что так? – удивился я.

– Да так, милая женщина, – вздохнула Инесса Петровна. – Натерпелась она от него, не приведи господь. Супруга у него… дайте вспомнить, как её звали? Да, Вера Павловна, она же из богатой семьи. Отец у неё, он человек богатый, каждый месяц дочери деньги присылал, то пятьдесят рублей, а то и сто. По нашим меркам – неслыханное богатство. Так Александр Степанович и свои деньги на ветер спустит, и жены. И ладно бы просто напился, так ещё и наговорит на себя. У нас как-то тайга горела, народ канавы копал, чтобы пламя остановить. А Гриневский потом сказал – мол, это я лес поджёг!

– Точно, – закивал Михаил Михайлович. – Мужики его бить собрались, но мы не позволили, потом урядник приехал, хотел арестовать.

А потом выяснилось, что Александр Степанович два дня пил, в лёжку лежал, какой ему лес? И зачем же было на себя наговаривать? Мужики и так-то нашего брата ссыльного не любят.

Да, странный народ эти писатели. Конечно, я знал, что Александр Степанович выпить любил, но вот таких подробностей не слышал. Любопытно.

– Да, а почему крестьяне ссыльных не любили? – поинтересовался я.

– Известно, почему, – заулыбался хозяин. – Ссыльные на всём готовом живут, им от казны деньги платят. Мужики понять не могли – если он, зараза такая, против царя пошёл, так почему царь ему деньги платит? В деревне тринадцать рублей в месяц – деньги огромные. А ссыльные работать не желают, а только водку пьют, книжки читают, да девок портят. Меня-то они сразу зауважали – учитель, детей письму и грамоте обучает.

Я бы слушал ещё и ещё, но внезапно явился Виктор. Чувствовалось, что он всю ночь не спал. Хозяева при появлении комиссара деликатно ушли.

– Что-то случилось? – поинтересовался я.

– Случилось, – устало сказал Виктор. – Хаджи-Мурат бучу поднял.

Глава 6. Буча Хаджи-Мурата

Буча, поднятая Хаджи-Муратом, коли судить по меркам восемнадцатого года, выглядела ерундой. Вот в те времена, если уж затевали бучу, это была настоящая буча! Бойцы собирались на митинг, после чего стреляли комиссаров, смещали командиров рот, а то и дивизий, отказывались идти в бой на пулемёты белых, целыми полками переходили на сторону противника. И дезертирство было вполне обыденным явлением, что по одну, что по другую сторону фронта. По весне или по осени, когда начиналось время полевых работ, солдаты разбегались по домам, пахали-сеяли, а потом возвращались. Не было ни расстрелов, ни штрафных рот, ни у нас, ни у белых. За один случай дезертирства ограничивались профилактической работой, а за злостное (от трёх до пяти раз!) можно было получить два года тюрьмы, так и то арестанты выходили по амнистии к какому-нибудь революционному празднику. Начни расстреливать – половину Красной армии положить можно, а где потом людей брать?

С партизанщиной Троцкий начал бороться сразу, но в самом начале ещё кое-что мог простить, а вот потом, в девятнадцатом, гайки начал закручивать всерьёз. До сих пор историки ломают головы – погиб ли Щорс от белогвардейской пули, или свои помогли, да и с Железняком не всё ясно. А это птицы выше полётом, нежели командир сотни бойцов с далёкого Севера, пусть и орденоносец. Миронов, тот вообще имел орден за номером три, а Думенко – за номером пять, и расстреляли их за милую душу, а потом позабыли на много лет.

– Я с Хаджи-Муратом раньше не сталкивался, но слышал о нём много, – рассказывал Виктор. – Да и как про такого не услышишь? Герой! Да о нём по всему северу легенды ходят. Хаджи в шестой армии едва ли не первым кавалером Красного знамени стал. Всю осень и зиму восемнадцатого англичан и белогвардейцев рубал, в Шенкурск в числе первых вошёл. Говорят, как увидел на стене плакат, где беляки за него десять тысяч рублей дают, сплюнул и говорит: «Моя голова так думает – дёшево белогады ценят мою голову». Но бывает, заносит человека. Как-то заявил – мол, кроме командующего армией, никому подчиняться не станет, хоть ты тресни! Пришлось самому Самойло[5] телеграммы слать, уговаривать.

Вот и сейчас доблестный джигит, кавалер царских и советских орденов, отказался исполнять приказы командира бригады, заявив, что подчиняется только командующему армии, в крайнем случае – комдиву. В знак протеста увёл свой отряд из Пинеги и встал на постой в деревне, предназначенной для другого подразделения.

– Комдив-то в курсе? – поинтересовался я.

– Решили пока не докладывать, – потупился Виктор. – Комбриг решил малость повременить, пока боевых действий нет, для начала самим с Хаджи-Муратом потолковать. А станешь докладывать, что нам комдив скажет? Скажет – твой подчинённый, ты и решай. А что делают с нарушителями революционной дисциплины?

М-да, не восемнадцатый год, «партизанщины» в Красной армии не потерпят. Получит командир бригады приказ о наступлении, скомандует, и выдвинут к отряду Хаджи-Мурата пару трёхдюймовок с пулемётным взводом – и нет больше джигитов.

– А ведь башка у дядьки соображает. Не башка, а дом советов! – с восхищением продолжал рассказ Спешилов. – Я ещё простым бойцом был, устье Ваги освобождали, там английские пулемёты захватили – восемь штук, и патронов вдоволь. Клад! А у нас, как на грех, с «Виккерсами» дела никто не имел, техники этой не знает. Так Хаджи-Мурат с пленными по-английски потолковал, разобрался в машинках, и народ научил.

Кавказец знает английский? А, точно, он же ездил на заработки в США, там и выучил. Вот молодец. Жалко такого под трёхдюймовки подводить. Что там ещё комиссар рассказывает? Интересно, однако.

– Что ещё всем нравится в его отряде, так это бдительность. На сколько бы не стал – на час, на сутки, на неделю, – у него всегда часовые стоят, никого из посторонних в расположение не пускают. А если какую деревню займёт – первым делом проверит, нет ли кого подозрительного? Случай такой был – отправили мы одного парня в разведку, а он по деревне ходил-ходил, высматривал, ничего не увидел, устал, потом в дом на чердак залез, приткнулся возле трубы и заснул. А тут отряд Хаджи деревню и занял. Парня с чердака сняли, к командиру привели. Хаджи спрашивает: – Кто таков? Парень молчит, словно воды в рот набрал. Тут Хаджи его плёткой начал охаживать да приговаривать: – Ах ты, контра такая, гидра! Тут парень обиделся – мол, бить ты меня бей, расстрелять можешь, а контрой, да ещё гидрой, не называй, не имеешь права! Хаджи-Мурат ему – если ты свой, почему молчишь? А парень – я своему командиру пообещал, что не расскажу, кто я такой, зачем пришёл, даже если пытать начнут. Тут джигит велел этого горе-разведчика отпустить, и записку велел дать – дескать, моя голова думает, что в разведку его посылать нельзя, но парень стоящий, наказание плетью выдержал, никого не выдал.

– После войны о Хаджи-Мурате книгу напишут, – предположил я. Подумав, усмехнулся. – Особенно про его голову, которая думает.

– Ага, напишут, – согласился Виктор, но как-то вяло. – Но если мы его сейчас за нарушение воинской дисциплины и отказ исполнять приказ в штаб Духонина определим, концовка скверная выйдет.

– Посылали к нему кого-нибудь? – поинтересовался я.

– Как же не посылали? Посылали. Комиссар батальона к нему ходил, так Хаджи его так послал, что батальонный сидеть неделю не сможет. Комиссар полка говорит – я к нему не пойду, снимайте, расстреливайте. Если расстреляете, не так стыдно. А поротым я ходить не стану. Если выпорет, это какой же авторитет у РКП (б) среди бойцов и командиров?

– Сам-то чего решил? – спросил я.

– А что тут решать? – пожал Виктор плечами. – Отряд Хаджи-Мурата – лучший в бригаде. У нас и кавалерии-то кроме него нет. В восемнадцатой дивизии есть эскадрон, так и тот усечённого состава, пятьдесят сабель. Большим конным подразделениям не развернуться, но маленькие нужны. Здесь север, коней только для артиллерии можно набрать, да для обоза – одров каких-нибудь. Припрёт – придётся весь отряд уничтожать, но пока не припёрло, можно попробовать. Придётся мне самому идти, а что делать? Ну, коли выпорет, так тому и быть. Лучше самому поротым быть, чем целый отряд угробить. И умаления авторитета партии я в том не вижу. Партия у нас сильная, ей такая херня до одного места. Думаю, если я умудрялся беляков распропагандировать, так как-нибудь кавказцев и прочих уболтаю.

Ох уж этот Витька! Самое интересное, что он прав. Хотя и комиссар полка тоже. Только чья правда перевешивает, не знаю. Хреново, если Хаджи-Мурат комиссара батальона плетью выпорол. Но коли выпорет комиссара бригады, ничего не попишешь, придётся трёхдюймовки выкатывать, чтобы поддержать пошатнувшийся авторитет партии большевиков.

– Слушай, Володя, ты парень умный. Может, что-нибудь присоветуешь?

И что тут можно присоветовать, если речь идет о горячем кавказце, которому может стукнуть в голову всё, что угодно. Но попробовать можно, и даже нужно.

– Давай-ка, товарищ комиссар, соберём для начала наших мудьюгских беглецов, кого отыскать сможем, а там решим.

Всех беглецов, или бегунов, не знаю, какое нам и название-то придумать, собрать не удалось. Серафим Корсаков не смог бросить свой батальон, ещё двое ушли из Пинеги в другой населённый пункт, но хватит и оставшихся.

В поход за Хаджи-Муратом нас отправилось десять человек, на трёх телегах. Впереди мы с комиссаром, остальные чуть позади.

Ехать было всего ничего – версты четыре, но дорога такая скверная, что пришлось потратить на неё минут тридцать. Пешком бы дошли.

Пока ехали, вели разговоры за жизнь, поделились биографическими данными. Я рассказал о Череповце, о газете, мельком упомянул о работе в ЧК, зато подробно рассказал о крестьянском восстании в Шексне.

Узнал, что Виктор Спешилов – из потомственных железнодорожников. Дед – сцепщик вагонов в Ярославле, отец стал путевым обходчиком, а он сам мечтал стать машинистом паровоза, и стал бы, если бы не революция.

– Я с четырнадцати лет кочегаром на паровозе работал, из Вологды в Ярославль и в Москву поезда гонял. А один раз по всей Транссибирской магистрали проехал, девять тыщ верст туда, девять обратно. Уж сколько дров на руках перетаскал – гору, наверное. В семнадцатом, как царя скинули, обещали в помощники машиниста перевести, если экзамены сдам, – рассказывал Спешилов. – Да какой там экзамен! Я, если нужно, паровоз на кусочки разберу, а потом соберу. Отец меня хотел в техническое училище определить, я ни в какую. Мол, мне с железками интереснее, чем с книжками. К чему над бумажками корпеть, если можно на практике всё постичь? Сейчас-то понимаю, что отец прав был, да поздно. А я в семнадцатом в Красную гвардию вступил, не до того стало. Добровольцем в Красную армию пошел, в партию большевиков приняли, а там и пошло-поехало.

Тем временем мы уже подъезжали к холму, на котором стояла деревня. Эх, красота! Умели же предки выбирать места для сёл и деревень.

У околицы нас остановил караульный, но, увидев, что тут свои, без оружия, да ещё и с комиссаром бригады, задерживать не стал.

На улице народа было немного. Наверное, крестьяне разошлись по полям или огородам. Не знаю, когда картошка в этих краях вызревает. В августе или в сентябре? Но дел ранней осенью хватает, по себе знаю.

У одного из домов мы увидели самого командира. Хаджи-Мурат, без привычной черкески, сосредоточенно колол дрова, а потом складывал их в поленницу. Увидев нас, он только повёл усами и продолжил свое дело. Однако чувствовалось, что кавказец стал нервничать. Вон, долбанул по чурбаку со всей дури, не наклонив лезвие под углом, и топор застрял.

– И что дальше? – поинтересовался комиссар, которого я не посвятил в свой замысел.

А как мог посвятить, если и сам толком не знал, что стану делать? У меня были лишь смутные соображения и очень туманная идея. Из категории – как пойдёт.

– А ничего. Лошадок заводим во двор, можно корма задать, а сами здесь посидим, покурим, поговорим, – распорядился я.

Мы расселись во дворе, кто где. Курящие принялись скручивать цигарки. Все молчали, а Хаджи-Мурат, продолжая молча колоть дрова, время от времени бросая на нас пристальные взгляды и явно чего-то ждал.

– Слышь, комиссар, а ты песню какую-нибудь грустную знаешь? – поинтересовался я.

– Грустную? – слегка растерялся Виктор.

– Ну, какую-нибудь такую, этакую, чтобы плакать хотелось, – попытался разъяснить я. – Нам надо соответствующее настроение создать. Ну, что-нибудь вроде: «Тихо вокруг, сопки покрыты мглой. Вот из-за туч блеснула луна, могилы хранят покой».

Виктор мою идею понял. Откашлявшись, комиссар начал петь:

На Северном Пинежском фронте,

В низинах болотистых мхов,

Там бьются герои за правду,

За счастье грядущих веков.

Народ принялся подпевать. И не только наши, но и бойцы Хаджи-Мурата, подтягивавшиеся из других дворов, дружно запели:

Там слышны глухие раскаты,

Там жерла у пушек гремят,

Там рвутся ручные гранаты,

И землю взрывает снаряд.

А дома отец во кручине,

Сидит пригорюнилась мать,

А сына давно нет в помине,

О сыне им хочется знать.

Вот с фронта приходят известья,

И есть в них военный приказ

О сыне, погибшем геройски

За нашу советскую власть.

Убит он английским снарядом,

Засыпан холодной землёй,

Над Пинегой в этой могиле

Лежит похоронен герой.

Песня была такая грустная, что после неё не в бой идти, а умереть хотелось.

И тут Хаджи-Мурат не выдержал. Бросив топор, подошёл к нам.

– Камиссар, зачэм приэхал? – спросил наш «краснознаменец». – Я жэ сказал, что толка с камандующым армыи разгавариват стану. Нэ с камандыром, нэ с камиссарам брыгады нэ хачу гаварит.

– А он сюда не как комиссар приехал, – сообщил я. – Виктор сюда приехал как один из нас, из беглецов мудьюгских.

– Я спрасыл – зачэм приэхал? – грозно поинтересовался Хаджи-Мурат. – Я сэйчас плэт вазму, быстра скажэт.

– Если ты плеть возьмёшь, то я полено, – пообещал я. – Умереть вместе с тобой мы согласны, а плетью ты кого-нибудь другого бить станешь. Давай лучше песню споём, пока все живы.

Хаджи-Мурат, изрядно озадаченный нашим поведением, принялся ходить кругами по двору. Раза два принимался колоть дрова, но бросил это дело. Ушёл в дом, а вернулся уже одетым в черкеску, со всеми своими блестящими штучками и оружием. Но нагайки в его руках не было. На сей раз он избрал собеседником меня.

– Выдэл тэбя, как ты отрад вэл, как за балными ухажывал, как людэй из огна тащыл. Уважаю! Джыгит! Ты кэм до Мудюга был?

Пришлось поднять задницу с уже нагретого бревна и отвести Хаджи-Мурата в сторонку. Не то чтобы я опасался делиться секретами при всех, а чтобы партизан-орденоносец проникся.

– Кто я такой, сказать не имею права. Скажу, что я делал – это большой секрет, но ты человек надёжный. Я в Архангельске задание товарища Троцкого выполнял. А как выполнил, в контрразведку попал, а уже оттуда – и на Мудьюг.

– Таварыша Троцкаго? – обомлел Хаджи-Мурат. – Ты самаго таварыша Троцкаго выдел?

– Вот как тебя. Он же мне лично задание давал, в собственном бронепоезде.

– А ты таварышу Троцкаму далажил, что заданые выпалнил? – строго спросил Хаджи-Мурат.

– Не успел, – развёл я руками. – Когда же докладывать-то было? Вначале бежали, потом болели. А теперь ещё и ты.

– А что я? – не понял Хаджи-Мурат.

– А то, что ты отказываешься исполнять приказ командира бригады. Сам знаешь, что бывает, если приказы не исполнять.

– Нэ должэн я приказы камандыра брыгады испалнать, нэ должэн, – горячо возразил Хаджи-Мурат. – Мой отрат – лучшый в ар-мыи. А лучшые далжны камандыру армыи падчынатся. В крайный случай – камандыр дывизий. Прыкажэт камбрыг – откажус, будут заставлат – дратся станэм!

– А я разве спорю? – пожал я плечами. – Не хочешь комбригу подчиняться, никто не заставит. Ну, отряд свой положишь, сам ляжешь. Сейчас о тебе вся страна знает, вместе с товарищем Троцким – вот, мол, товарищ Хаджи-Мурат – боевой командир, кавалер ордена Красного знамени. А если ты с командиром бригады сцепишься, со своими воевать станешь, то и страна забудет, что у неё такой герой есть.

– Э, я смэрти нэ боюсь, – рубанул кавказец ребром ладони по воздуху, рассекая его, словно саблей.

– А вот я боюсь, – признался я, покачав головой. – И комиссар боится, и остальные ребята. Но придётся.

– Пачэму придётся? Тэбе ешё товарышу Троцкаму нужна докладывать, – забеспокоился Хаджи-Мурат.

– Другие доложат, – улыбнулся я. – Таких, как я, у товарища Троцкого много. Вот таких, как ты, мало.

Развернувшись, пошёл к товарищам, продолжавшим петь. А песня была длинная-длинная.

О северном нашем герое

Потомство вспомянет всегда,

О том, как погиб он на фронте

За Красное знамя труда…

Кажется, Хаджи-Мурат уже кипел похлеще самовара или паровозного котла с сорванным клапаном.

– Так зачэм вы приэхал? – рявкнул он так, что заржали перепуганные кони, а бойцы подскочили на месте.

– Хаджи-Мурат, ты же умный человек, неужели не догадался? – спросил я, делая вид, что несказанно удивлён. – Мы тебе жизнью обязаны, и не один раз, а целых три. Ты нас от голода спас – это раз; от болезни – два; а ещё от пожара – это три. Нам с тобой по гроб жизни не рассчитаться. Мне бы, с моими товарищами, тебя с твоими ребятами хотя бы разочек спасти, но не выйдет. И воевать против своих мы не станем. Стало быть, остаётся нам вместе с тобой и остальными умереть, вот и всё.

Хаджи-Мурат опять начал наматывать круги по двору. Наконец, не выдержав, остановился. Вложив в рот два пальца, свистнул так, что заложило уши.

Видимо, в отряде разбойничий свист был сигналом для сбора. Командир дождался, пока бойцы соберутся, положил руку на эфес сабли и сказал:

– Моя голова так думает – нада в Пинегу ехат, с комбригам мирытся. Сэйчас обэдат будэм, патом канэй сэдлат. Разайтыс.

Я с облегчением перевёл дух. Ну, слава тебе господи. И про обед – это совсем правильно.

Глава 7. Войско на привале

Я торчал в Пинеге уже неделю. С одной стороны, немного грустно, что в Москве обо мне забыли, с другой – мне здесь нравилось. В кои-то веки можно просто есть, спать и не думать, какую подлянку подкинет жизнь в ближайшие два часа. Щедротами моих квартирных хозяев я немного отъелся, согнав с себя тюремную и болезненную худобу. Стараниями бригадного комиссара и моего нового друга Виктора, заполучил новенькую гимнастёрку, галифе, шинель и даже сапоги. Вот теперь стал похож на человека. Я даже раздобыл себе оружие. Увы, браунинга не отыскалось, пришлось брать револьвер. Но и «наган» – неплохо, а не то без оружия я чувствовал себя голым. Привык, понимаете ли.

После нашего триумфального возвращения с отрядом Хаджи-Мурата, который принёс торжественное извинение командиру бригады, мой авторитет среди командования изрядно вырос.

Мне дали время оклематься после болезни, и я отказываться не стал, хотя другие товарищи были уже в строю. Подозреваю, что командиры просто не представляли, к какому делу меня приставить, хотя дело бы и нашлось. Особист, один на всю дивизию, мотался по территории, сопоставимой если не с Францией, то с Чехией вкупе со Словакией, и помощник ему бы не помешал, но трогать человека из Москвы, ожидающего приказа, не решился.

Но всё-таки, отчего нет вызова из Москвы? Потом до меня начало доходить, что сейчас ни Кедрову, ни, тем более, Троцкому, не до меня. Боюсь, им даже не до Архангельска. В сентябре девятнадцатого года Вооружённые силы юга России начали наступление на Москву. Точные даты уже не помню, но где-то числа пятнадцатого или семнадцатого сентября Деникин возьмёт Сумы, Старый Оскол. Потом падут Курск и Рыльск.

В Москве нынче паника. Уже создаётся подпольный комитет партии, правительство планирует эвакуацию в Вологду.

А на Востоке адмирал Колчак тоже начнёт наступление, отбросит красных (то есть нас!) от реки Тобол.

Троцкий, скорее всего, мечется по фронтам, организуя новую линию обороны, латает дыры, перебрасывает с одного места на другое полки и дивизии, а Кедров, вполне возможно, участвует в отборе сотрудников, которых оставят в Москве для диверсионной работы.

Мне чуточку легче, так как я знаю, что наступление Деникина на Москву и Колчака на Восточном фронте – это последние удачи Белой армии. И там, и тут наступления будут отбиты, а звезда Белого движения начнёт стремительно закатываться.

Парни из бригады переживают, что наступление на Архангельск остановлено, но почему это сделано, не понимают. Но кое-кто – например, Виктор Спешилов, комбриг Терентьев – кстати, бывший подполковник – догадываются, что снова начнут перебрасывать части с Северного фронта на Восточный и Южный, оставив здесь некоторое количество, чтобы армия Миллера не слишком наглела.

И впрямь, начали перебрасывать. Только не на восток или юг, а на северо-запад, под Питер. Там, «для полного счастья», началось наступление Юденича. Из нашей дивизии половину личного состава отправили на Петроградский фронт, оголив и без того куцые участки обороны. Бригадная структура пока оставалась, но если реально – она уже не нужна. Куда годится полк, если в нём наличествует восемьсот штыков, а в батальонах по двести-триста человек? Да если взять целиком нашу доблестную дивизию, то по обычным меркам она едва тянула на полк.

Было бы странно, если бы Миллер этим не воспользовался. Где он и силы брал? Кажется, что с эвакуацией союзников белые должны были впасть в отчаяние и начинать срочно сдаваться, но получилось наоборот. Миллер словно обрёл второе дыхание и повёл наступление по нескольким направлениям. На Кольском полуострове нас отбросили километров на сорок. Им удалось захватить Онегу и почти весь Онежский район, но самое скверное – станцию Плесецкую, которую они не могли взять с осени восемнадцатого, даже вместе с союзниками. Наверное, и сейчас бы не взяли, если бы не обстреляли наших бойцов снарядами, начинёнными химическим газом. Те, кто сумел спастись, говорили, что ощущали запах прелого сена. Стало быть, применяли фосген. А ведь про фосген я не знал.

Похоже, белые смогут «оседлать» железную дорогу и начать наступление на Вологду.

Эти новости я узнавал от Спешилова, который возвращался на ночлег поздней ночью, устало рассказывал о событиях дня, а то и без всякого разговора немедленно «отрубался». Как-то раз мой друг-комиссар пришёл чуть пораньше и, с удовольствием попивая кипяток, приправленный какой-то пахучей травой, спросил:

– Вот ты скажи, почему Терентьев такой спокойный? У нас скоро фронт прорвётся, белые наступают, а ему хоть бы хны. Говорит – ты, товарищ комиссар, своим делом занимайся, просвещай бойцов и командиров, а на фронте у нас всё нормально. Вот если заметишь, что я белым разведданные передаю, или собираюсь всей бригадой к Миллеру перейти, тогда вмешивайся. Можешь сам меня пристрелить, можешь под трибунал подвести. Шутки ему. Так ведь дошутится!

Командиру бригады повезло с комиссаром. В отличие от других, Спешилов в оперативные дела не совался и не изображал из себя великого полководца, чем грешили иные политработники, вмешиваясь в приказания командиров и сводя на нет достигнутые успехи.

– Так прав твой Терентьев, – пытался утешить я комиссара. – Сам посуди – белые фронт растянули, а откуда людей брать станут? Всех мальчишек и стариков под ружьё поставят? Так ещё летом поставили, сам видел. Перебежчики да военнопленные – народ ненадёжный, сам знаешь.

– И что, ждать, пока у них фронт растянется? – огрызнулся Виктор.

– Можно и так, – хмыкнул я. – Фронт растягивается, солдат кормить надо, а где провизию брать? Союзнички, вместе с консервами и галетами, – тю-тю. Продовольствие, что не вывезли, англичане в Северной Двине утопили. У крестьян белые уже последнее выскребли, жди теперь восстаний.

– Да всё я понимаю, – вздохнул комиссар. – Понимаю, что людей сбережём, но сил уже нет. Вон, в Сибири народ воюет, так уж воюет. Или на юге. А мы, как куры, топчемся на одном месте.

– Ты случайно рапорт о переводе не написал? – поинтересовался я.

По тому, как у бригадного комиссара дёрнулась щека, я понял, что угадал. И что ему отказали.

– Ничего, здесь ты нужнее, – утешил я друга.

– Слушай, Володя, а тебе в самом деле не обидно? – вдруг спросил меня комиссар бригады, украдкой поглядываю на свою грудь, где со вчерашнего дня пламенел орден Красного знамени.

Вчера в бригаде был настоящий праздник. Из Вологды прибыл член РВС Шестой армии товарищ Кузьмин, вручивший 157-му полку Почётное революционное Красное знамя ВЦИК за летние бои на Северной Двине. 158-й полк, бывший на построении, молча завидовал и обещал, что в ближайшее время тоже заслужит собственное Почётное знамя.

Кроме знамени, Кузьмин вручил два ордена Красного знамени, сделав кавалерами первой и пока единственной награды республики Виктора Спешилова и Серафима Корсакова.

Что тут скажешь? Немного обидно, что не дали. Если честно – пока стоял в общем строю, надеялся, что вот-вот назовут и мою фамилию, но не дождался.

Обмывать боевые награды здесь ещё не было принято, но и Виктор, и Серафим уже не по одному разу подходили ко мне, говорили – мол, им теперь неудобно орден носить, и они готовы пойти в РВС армии, подтвердить, что Аксёнов заслуживает награду не меньше, чем они. Я отвечал, что ордена им дали не за побег с Мудьюга, а за другие дела, более важные для революции. Виктор за белогвардейцев, что перешли на нашу сторону, уже заслужил награду, а Серафим в подполье себя проявил наилучшим образом. Если бы не пальнул из пушки, то потеряли бы мы ценного товарища. Вот если бы из всех беглецов Красное знамя дали двенадцати, а тринадцатому, то есть мне, кавалерство не присвоили, тогда да, было бы обидно.

– Так, Володя, ты всё-таки скажи, а? – настаивал Виктор.

– «Нет, ребята, я не гордый. Не заглядывая вдаль, так скажу: зачем мне орден? Я согласен на медаль», – ответил я строкой из бессмертной поэмы и пояснил: – У нас на фронте так говорили, если вместо Георгия медалью награждали.

– Так нет в нашей республике медалей, – пожал плечами Виктор, не оценив юмора.

– Будут когда-нибудь, – отмахнулся я. Вспомнив о награде, лежащей где-то в Москве, в письменном столе Кедрова, похвастал: – Зато у меня именные часы есть, от товарища Дзержинского. Война закончится – стану на пузе носить, чтобы все видели.

– А что, часы штука полезная, – кивнул комиссар. – Вон, бате на работе казённый «Брегет» выдали, так ему сносу нет.

Работникам железной дороги выдавали часы? Не знал. Ладно бы еще машинистам, а обходчикам-то зачем?

Мы уже собирались ложиться спать, как вдруг во входную дверь кто-то требовательно застучал. Виктор, на всякий случай прихватив оружие, пошёл выяснять, что случилось. Вернувшись, сообщил:

– Вестовой от комбрига. Просит немедленно явиться. Ещё просил, по возможности, взять с собой товарища Аксёнова. Так что давай собираться.

Если комиссар показывался на квартире редко, то командир бригады, похоже, вообще дневал и ночевал в штабе.

Мы с Виктором зашли в кабинет, на двери которого ещё сохранилась старорежимная табличка «Директоръ школы».

Командир бригады, невысокий крепыш с залысинами, был не один. В кабинете сидел старик городского вида – в пальто и в кепке, хотя остальной люд здесь ходил в картузах и в поддёвках.

– Василий Филиппович, – представил Терентьев старика, а тот даже не шелохнулся, продолжая смотреть в одну точку. – Беда у него.

Что за беда случилась у старика? Возможно, свели лошадь, но, скорее всего, обидели кого-то из семьи, и он пришёл жаловаться.

– Внучку у него изнасиловали, – сообщил комбриг. – Шестнадцать лет девчонке, пошла вечером бельё на ручей полоскать, а тут… Так что, товарищ Спешилов, тебе придётся это дело брать на себя. Владимир Иванович, – обратился он уже ко мне, – поможете расследовать? Василий Филиппович, обещаю – как только негодяев найдём, накажем. Если что – я их собственноручно расстреляю.

Терентьев сказал это буднично, но я понял – расстреляет. Вроде, у комбрига дочка растёт, и возраст примерно такой же.

Изнасилование, конечно, дело скверное. Но почему о том должна болеть голова у комиссара бригады? Поручи это дело кому-нибудь рангом пониже, и все дела.

Но Виктор, похоже, так не считал. Вон, даже нижняя губа у парня затряслась, занервничал. С другой стороны, если бойцы Рабоче-Крестьянской Красной Армии совершают подобные преступления, значит, слабая у них морально-политическая подготовка. А кто за неё отвечает? Правильно, комиссар. А перекладывать ношу с одних плеч на другие – не в натуре комиссара бригады. Но два дознавателя на такое дело – многовато.

– Понял, товарищ комбриг, – поднялся я с места. – Разрешите выполнять? Думаю, у комиссара другие дела найдутся.

– Володя… то есть, товарищ Аксёнов, если какая помощь нужна – только скажи, – пообещал комиссар. – Надо будет, всю бригаду… – слегка запнулся Виктор, потом уточнил, – на уши всю бригаду поставим.

Вишь ты, на уши он бригаду поставит. А я на нехорошее подумал.

– Ну что, пойдёмте, Василий Филиппович, – тронул я старика за руку.

– Куда пойдём? – вскинулся старик. – А насильников кто расстреливать будет? Я же вам всё рассказал – пошла девка бельё стирать, а тут ваши. Хотела на себя руки наложить, хорошо бабка увидела, из петли вынула.

– Так нам их ещё отыскать надо, – сказал я. – Вы нам их сможете показать?

Василий Филиппович пожал плечами.

– Да где там. Я же их сам не видел.

– Значит, придётся мне с вашей дочкой поговорить.

– С внучкой, – поправил меня старик. – Сына моего дочка, отец у неё офицером был, на фронте погиб в пятнадцатом, а мать в восемнадцатом от «испанки» умерла.

Точно, комбриг же сказал, с внучкой. Ну да невелика разница.

Мы пошли со стариком, а по дороге я попросил его показать, где всё случилось.

– И к чему это? – удивился Василий Филиппович.

Я сам не знал, что там увижу, да ещё ночью, но веско сказал:

– Надо так.

Старик пожал плечами – мол, надо так надо, и повёл меня к небольшому ручью, где была запруда, а на берегу оборудованы мостки, с которых и стирали бельё.

– Вот ведь, и бельё тут лежит, и ушат, – в сердцах сказал старик, принявшись собирать белевшее в темноте бельё.

– Так девочка бельё постирать не успела? – поинтересовался я.

– А я почём знаю? – буркнул Василий Филиппович.

Подержав в руках какую-то нижнюю юбку, понюхал её и сообщил:

– Не успела. Бельё от росы намокло, и всё.

– Вы кем до революции были? – поинтересовался я. – Не лесничим, часом?

– Нет, землемером, – отозвался старик. – И сын по моим стопам пошёл. Только я самоучкой был, а он училище в Пскове закончил. На службу определён был четырнадцатым классом, и до титулярного советника дошёл. И на войну вольноопределяющимся ушёл, вроде как вы.

Я даже не стал спрашивать, откуда он знает. Пинега – город маленький, мои квартирные хозяева давно рассказали, кто на постое стоит.

Ещё разочек прошёлся вдоль ручья, заглянул за раскидистое дерево. Даже в темноте видно примятую траву, а ещё воняет прокисшей махоркой. Значит, мерзавцы сидели и ждали. Не знаю, что мне это даст, но посмотрим.

– Ну что, Шерлок Холмс, нашёл что-нибудь? – насмешливо спросил старик.

– Собачку бы мне, – вздохнул я.

– Да где её взять-то? Как война началась, всех охотников на фронт взяли, а собачку обучать надо. Может, у кого-то и есть, но где же искать?

Что да, то да. Да и была бы собачка, не факт, что взяла бы след. Махорка – штука убойная для собачьего нюха.

– Что девочка-то говорит? – поинтересовался я. – Узнает кого?

– Не знаю, не спрашивал. Старуха увидела – идёт Катька, сама не своя, юбка порвана, грудь наружу. Ну, что тут ещё подумать? А девка сразу в сарай, за верёвку схватилась. Хорошо бабка подбежала, отобрала. Катька только и сказала – мол, трое их было. Солдаты.

Про то, что солдаты, можно и не уточнять. И так ясно.

– Я как-то в Яренске землю под вырубку отводил, там похожая история была. Жених у одной девки до свадьбы просил, она не дала, так он разозлился, с дружками подкараулил, и изнасиловали. Девка в прорубь кинулась, а парней всех насмерть забили.

Я даже не стал говорить о недопустимости самосудов, язык не повернулся. Но изнасилование, как говаривал мои друг-полицейский, начальник отдела по расследованию преступлений в сфере половой неприкосновенности, – самое поганое дело. И доказывать трудно, а если запустили маховик машины, и вовсе пиши пропало. Он в своё время, посмотрев фильм «Ворошиловский стрелок», заявил, что до суда это дело точно было бы не довести – все улики потерпевшая уничтожила, из всей доказательной базы остались только её слова, да признания подозреваемых, данные под давлением.

Девушка лежала пластом на кровати, укрывшись с головой одеялом. Рядом с ней сидела пожилая женщина.

– Маша, это следователь, – представил меня старик. Мне он сказал: – Мария Ивановна, супруга.

– Видите, мы с вами почти тёзки. Вы – Ивановна, а я Иванович. Меня Владимир Иванович зовут, можно Владимир. Как девочку-то зовут?

– Катериной, – ответила Мария Ивановна.

– Она после происшествия так и лежит?

– Так и лежит. Отходить от неё боюсь. Сказала, что жить больше не хочет.

По опыту знаю, что хуже нет, если потерпевший «уходит в себя». И психолога у меня нет, чтобы вывести Катю из этого состояния, а самое главное – нет времени. Может так статься, что завтра бригада уйдет в бой, и что тогда? Потому-то расследование преступлений в военное время и представляет сложность, что перемещаются люди, меняется обстановка.

– Василий Филиппович, а у вас баня есть? – спросил я.

– Баня? – удивился старик.

– Так есть или нет?

– Есть, конечно, как же нам без бани? А зачем это? – ещё больше удивился землемер.

Не отвечая хозяину, я повернулся, присел на кровать Катерины, засунул руку под одеяло и нащупал пятку.

– В-в-в-и-и-у-ух! – заверещала девчонка.

От визга девчонки дед с бабкой подскочили, а у меня отлегло от сердца. Визжит – жить будет!

– Ты чего делаешь-то, следователь хренов? – вскочил старик и ринулся на меня с кулаками, но был остановлен Марией Ивановной.

Похоже, хозяйка поумнее супруга или догадливей.

– Шёл бы ты, Василий Филиппович, баню топить, – велел я.

Послушал бы меня эксперт, схватился бы за голову – следователь предлагает уничтожить следы преступления, вместо того, чтобы взять образцы спермы. Ага, и генетическую экспертизу я делать не собираюсь, и исследовать половые органы девушки на наличие механических повреждений тоже не стану. И даже брать у всей бригады кровь на анализ не буду!

– А баню зачем? – не сразу понял старик, но хозяйка подняла его с места и принялась выталкивать из дома, приговаривая: – Иди, там воды почти половина бака, охапку дров бросишь, больше нам и не надо. Владимир Иванович дело говорит – надо девку в чувство привести, грязь с неё смыть!

Старик ушёл, продолжая что-то бубнить под нос, а я опять повернулся к девушке.

– Кать, ты кого-то из этих мерзавцев узнать сможешь?

– Н-нет, – отозвалась девчонка из-под одеяла. – Они на меня сзади накинулись, юбку задрали, на голову натянули. Но их всего трое было, я голоса слышала. И ещё, менялись они…

Катя заплакала. Это лучше, нежели бы она просто лежала как бревно. Немного подождав, пока девушка порыдает, спросил:

– А ты с какими-нибудь солдатами разговаривала? Сегодня, а может, вчера или позавчера?

Девушка на какое-то время перестала плакать.

– Не помню. Ой, нет, вчера ко мне два солдата подходили, я как раз от ручья шла. Сказали – вот, мол, девка красивая, работящая. Ещё спросили – часто ли сюда хожу. Я и ответила – мол, когда как, но днём надо картошку копать, так вечером постирушки устраиваю, каждый день прихожу.

Пока мы разговаривали, пришёл хозяин.

– Вода нагрелась, а париться-то не надо, да? – посмотрел он на супругу.

– Не надо, – засуетилась та, принимаясь тормошить Катю. Кивнула мужу: – Вы бы в другую комнату шли, мы с девочкой в баню пойдём.

– Кать, ты пока грязь смываешь, вспомни, с кем разговаривала, ладно? – попросил я.

Пока бабушка отмывала Катерину, хозяин дома, немного отошедший от беды, поил меня чаем с сухарями и рассуждал, что теперь делать с внучкой. Решив, что можно отправить либо в Архангельск, либо в Вологду, повеселел.

Вернулись женщины. Катька уже не выглядела покойницей, порозовела.

– Вспомнила! – заявила она с порога. – У одного зуба спереди нет, он, когда говорил, слюной брызгал. А у второго щетина, и на фуражке козырёк сломан.

– Если увидишь, опознать сможешь? – поинтересовался я.

– Смогу, – уверенно кивнула девушка. – Только как я на него глядеть-то стану?

– Так просто, – пожал я плечами. – Я командиру скажу – он бойцов выстроит, а ты вдоль строя пройдёшься. Выберешь, кто подходит, потом мы с ними поговорим, так и найдём.

– Не, вдоль строя не пойду! – сразу же принялась отказываться Катерина, а её поддержала бабушка: – Вы что, Владимир Иванович, как такое можно? Там же весь город соберётся. И так девчонка натерпелась, а что теперь? Все пальцем на нее указывать станут.

М-да. И что делать? Девушка боится, что увидят. В моё время свидетельницу посадили бы за специальное стекло, чтобы она видела преступника, а тот её – нет. Коль скоро подобного стекла в девятнадцатом году я не добуду, придумаем что-то другое.

На следующий день Терентьев выстроил всю бригаду. И хотя она по численности напоминала полк, если не батальон, всё равно строить пришлось в три шеренги, иначе бойцы не поместились бы на небольшой площади перед собором.

Когда красноармейцы увидели, как из штаба вышло какое-то существо, укрытое с ног до головы мешком, с прорезями для глаз, покатились со смеху. Но смех быстро затих, когда Катерина, обойдя две шеренги, отыскала в третьей первого, потом второго.

– Вот эти! – уверенно сказала девушка, ткнув в грудь того, у которого отсутствовал передний зуб. Потом ткнула кулачком во второго, со сломанным козырьком.

На допросе оба поначалу отпирались, потом говорили – мол, всё было по доброму согласию, девка сама дала. Ну, само собой, после некоторых усилий с моей стороны, раскололись. И, разумеется, сдали третьего подельника.

Потом все трое просили дать им возможность искупить вину кровью, умереть за дело революции. Вот только умереть за дело революции – это ещё надо заслужить. И не все имеют на это право.

Глава 8. Речные десантники

В Пинеге заработала-таки телефонная связь, и бригада теперь получала приказы гораздо быстрее, нежели раньше. И вот из штаба дивизии велено оставить в городе батальон, а основным силам передислоцироваться в Котлас, а оттуда, по железной дороге, ехать в Вологду.

Наше дело солдатское – выполнять, а уж что ждёт дальше – переброска на другой участок, куда-нибудь в тундру, или вообще отправка на другой фронт, никто объяснять не станет. И вот – топ-топ, пятьсот вёрст по прямой. Раньше бы по Северной Двине пошли, так сейчас на ней, до самого Котласа, белые. Не зря про гражданскую войну говорят «слоёный пирог». И хорошо, если слоёв два или три. Иной раз и восемь, а то и десять.

От Пинеги мы шли две недели. Это только Суворов умудрялся проходить со своими чудо-богатырями по пятьдесят, а то и по семьдесят вёрст в день, а мы, дай бог, по тридцать – тридцать пять. Как водится, обозы отстали, потому что кони – существа нежные, и за людьми не успевали.

Идти пешим ходом – то ещё удовольствие. Но я был рад хоть такой подвижке. Осточертело безделье, неопределённость положения. Болтаюсь в бригаде, как цветок в проруби. Слова не мои, запомнил из какого-то фильма про гражданскую, но мне подходят. В Вологде есть штаб армии, особый отдел. Выясню, что и как. Может, товарищ Кедров уже разгрёб бумажные завалы, скопившиеся на столе, и теперь примет-таки решение о славном разведчике? Москве ничего не грозит, начальству пора приниматься за рутинную работу.

В Котласе, вместо долгожданного отдыха, нас встретила паника. Одно из речных судов, оборудованных радиостанцией, перехватило сообщение, что Петроград пал под напором Юденича, а Кронштадт захвачен английским флотом. Перехватил – так и ладно, молодец, но зачем же орать?

Командир с комиссаром немедленно отправились разыскивать местное начальство, чтобы узнать подробности. А вернувшись, пожимали плечами – мол, начальство само ни шиша не знает, ждёт.

Между тем, местное население уже принялось волноваться. Кое-кто занимал места около железнодорожного вокзала. Интересно, в какую сторону они собрались? Если в Сибирь, так им через Вятку, а там красные. Если в сторону Вологды, тем более. Да и билеты на проходящие поезда в Котласе давненько не продавали. Оставался ещё путь по Северной Двине, в Архангельск, но желающих нет – и мы в сентябре восемнадцатого, и белые нынешним летом наставили по реке столько мин, что они скоро примутся сами взрываться, от трения друг о дружку.

– Володя, ты как думаешь, взяли белые Петроград? – поинтересовался комиссар, когда мы разместили личный состав в одной из школ, переоборудованной под казарму.

– Деза это, – уверенно заявил я, помнивший, что Юденича в Петроград не пустили, а английские корабли в Кронштадт даже не собирались входить.

– Деза? – не понял Виктор.

– Дезинформация, – пояснил я. – Кто-то намеренно вводит нас в заблуждение, чтобы поверили и начали сеять панику.

Спешилов мне верил. Ещё бы. Я уже несколько раз давал такие удачные прогнозы и по наступлению Колчака, и по Деникину, что трудно не верить. Виктор ушёл проводить разъяснительную работу среди бойцов и командиров. Лучше бы митинг сразу провести, но все так устали, что не до митингов.

Часа через два начали поступать телеграфные сообщения из штаба армии – мол, слухам не верить, Петроград стоит, паникёров расстреливать.

Только-только наша бригада обустроилась, подтянулись обозы, можно было поесть горячего, выспаться, в ожидании свободных вагонов и паровоза, как случилась очередная напасть – белые захватили города Яренск и Усть-Сысольск[6], а ещё село Айкино.

По скудным данным разведки – если можно считать разведданными невнятные рассказы беженцев и успевших отступить красноармейцев, – из Архангельска вышел довольно крупный отряд, захвативший дорогу Яренск – Усть-Сысольск, где никто не ожидал нападения. Затем он разделился на три части и прошёл по нашей территории, как горячий нож сквозь масло, разоружая по дороге малочисленные воинские команды, а заодно и ставя в свой строй красноармейцев и местных жителей, пожелавших вдруг примкнуть к белому движению. Что же, ничего удивительного. Про наступление белых знают многие, а про то, что ни хрена у них не вышло, – пока только я.

В Усть-Сысольске никто даже не оказал сопротивления, а попытка яренских коммунистов создать оборону закончилась полным провалом. Теперь, говорят, в Яренском уезде идут расстрелы.

Отправка в Вологду нам «облизнулась», и вместо этого нам было приказано принять участие в разгроме белых. И на сей раз мы станем изображать речной десант. Интересно, почему есть морская пехота, но нет речной пехоты? Нет, так теперь будет.

Бригада отправилась через весь город, в Лиманский затон, где стояли пароходы, выведенные когда-то Павлином Виноградовым из Архангельска. Часть из них, после боёв с английскими канонерками или после бомб, сброшенных с вражеских самолётов, требовала капитального ремонта. Вон стоит мощный пароход «Шеварёв» (кстати, кто это?) с оторванным гребным колесом, а у этого, с новой надписью «Товарищ Троцкий», разворочена вся корма.

Река уже покрывалась тонким слоем льда, короткая навигация заканчивалась, а пароходы как раз и собирались чинить, но решили, что пока есть возможность, лучше использовать корабли.

В очередной раз подивился русской смекалке – рубки, машинные отделения и котлы были обшиты бронёй, на палубах стояли площадки, сработанные из толстых брусьев – не иначе, на них когда-то стояли орудия, а вдоль бортов лежали мешки с песком. Не десантные катера, но сойдёт.

– Может, останешься? – поинтересовался Виктор, но я только отмахнулся.

Я недавно раздобыл мосинскую винтовку со штыком, и теперь с чистой совестью вошёл в отделение охраны, приданной нашему командованию. Ну, не дело это, чтобы человек болтался без определённого занятия и обязанностей. Я даже не стал претендовать на должность отделенного командира, а «комоду» заявил, что тот может меня использовать и в карауле, и в бою.

В караул, правда, меня назначать не стали, но в бою обещали «иметь в виду».

Бригаду погрузили на несколько пароходов. Командование и первая рота оказались на «Николае Рысакове». А ведь знакомое имя, где-то слышал. В Череповце! Рысаков – один из бомбистов-«первомартовцев». А ещё мой земляк – учился в Череповецком реальном училище. И за что ему такая честь? Сколько помню, Рысаков, бросивший бомбу в карету императора, взорвал не монарха, а кого-то из зевак, включая мальчишку, а потом, после ареста, «вложил» всех своих товарищей. Ну да ладно, пароходу-то всё равно, как его назовут. Зато, как ни крути, земляк.

По Вычегде наша флотилия двигалась медленно. Часа через два, когда проходили мимо Усть-Сысольска, часть пароходов принялась заворачивать влево, а находившиеся там люди – тутошние речники и невесть откуда взявшиеся в этих краях балтийские матросы, без артиллерии и обоза, приготовились к десантированию.

Нам плыть подальше, но через четыре часа встали и наши пароходы. Я-то, грешным делом, считал, что Яренск стоит на самой Вычегде, а он оказался совсем на другой реке, в которую на пароходах не въедешь. То есть не войдёшь.

С пароходов начали скидывать деревянные сходни, по которым принялись выкатывать орудия, сводить грустных лошадок.

Я немного посочувствовал артиллеристам. Хорошо, что земля уже малость промёрзла, но всё равно, парням приходилось время от времени помогать лошадям вытаскивать пушки и вытягивать телеги, гружённые ящиками со снарядами.

Общее командование осуществлял товарищ Тякишев, из матросов. Не знаю, каким местом он думал, но без разведки и без артиллерийской подготовки – спрашивается, на кой хрен пушки тащили? – отдал приказ строиться в цепи и атаковать город.

Наш комбриг только матернулся, но с командиром во время боя не спорят. Выстроив цепь из бригады, пошёл вместе со всеми в атаку.

Всего было четыре цепи, а в первой шли матросы, во главе со своим командиром. И, разумеется, по нам ударили пулемёты. Точно сказать не берусь, но штуки четыре. Ударили грамотно – начали с флангов, приближаясь к центру, а потом – расходясь веером.

– Ура! – заорал командир десанта, его поддержало три или четыре голоса, но потом вся первая цепь, поредевшая на треть, дружно легла на землю. А глядя на них – и вторая, потерявшая примерно четверть бойцов.

– Принимаю командование на себя! – проорал наш комбриг и приказал отступать.

В принципе, можно считать лихой наскок разведкой боем, но лучше бы таких «разведок» поменьше.

После отступления к комбригу подбежал Тякишев и несколько моряков. Ишь ты, живой. Но лучше бы тебе, горе-командир, там и остаться.

– Кто разрешал? – рыкнул матрос, вытаскивая из кобуры маузер. – Кто позволил самовольничать? Здесь командую я! Расстреляю!

Вот тут пришлось вмешиваться мне.

– Отделение охраны, ко мне! – рявкнул я, и моё подразделение, даже не поняв, что ими командует не отделенный, подскочило ко мне.

Подойдя к Тякишеву, я снял с плеча винтовку, взял на прицел командира десанта и объявил:

– Товарищ Тякишев, именем ВЧК вы арестованы!

– Что? Какое ВЧК? – вскипел моряк, а я негромко приказал:

– Отделение. – Убедившись, что меня поняли правильно и мои бойцы уже вскидывают винтовки, а к нам стягивается бригада, закрывая нас от революционных матросов, продолжал: – Повторяю – вы арестованы. Если не уберёте оружие, я вас здесь расстреляю.

У Тякишева хватило ума убрать маузер. У его подчинённых тоже.

– Кто такой? – спросил Тякишев.

– Сотрудник Особого отдела ВЧК Аксёнов, из Москвы, – представился я, не кривя душой и не сказав ни слова лжи. – Товарищ Тякишев, вы арестованы и отстранены от должности. Командование переходит к товарищу Терентьеву, комбригу восемьдесят девятой стрелкой бригады.

Кивнув отделению охраны, чтобы забрали командира десанта и отвели на пароход, я мысленно хмыкнул. А я ведь не знаю, имею ли право отстранять командира десанта, или это прерогатива комиссаров? А и чёрт-то с ним, да и со мной тоже. Дай дураку волю – загубит всех, и Яренск не возьмём. Пусть под трибунал отдают за самоуправство.

В это время комиссар Спешилов уже отыскал тутошнего комиссара отряда – тоже из балтийцев. Комиссары-то между собой познакомились ещё накануне.

– Комиссар отряда Шустов, – представился он. – Товарищ Аксёнов, я одобряю ваш приказ. Тякишев командовал очень бездарно, подставив людей под пули.

У меня малость отлегло от сердца, а Шустов грустно сказал:

– Моя ошибка. Тякишев был хорошим командиром взвода, решили его поставить командовать десантом. Думали, справится. Вот, неудачно поставили.

И что тут сказать? Всё, что я мог бы сказать, флотские товарищи сами себе сказали.

– Что вы собираетесь сделать с Тякишевым?

– Пока посидит в трюме, вернёмся в Котлас, отдам его непосредственному начальству, пусть само с ним разбирается. А мне он ни к чёрту не нужен. Сам я его расстреливать не имею права, а в Москву тащить – кому он там нужен?

Флотский комиссар был удовлетворён ответом. Верно, не хотел, чтобы его «братишку» расстреливали чужие люди, а желал сам с ним разобраться. Пускай.

Пока мы тут разбирались и препирались, подтащили и трёхдюймовки. Лучше бы что помощнее, но и эти сойдут. Комбриг уже раздавал команды артиллеристам, уточнял с теми боевые позиции.

– Бах! – выкрикнула первая пушка.

– Бух! – повторила вторая.

А потом третья, четвёртая и пятая принялись стрелять по подступам к Яренску, подавляя пулемётные точки, а некоторые снаряды долетали до домов.

– За мной! В атаку! – закричал комбриг, поднимаясь во весь рост.

– Ура! – дружно закричали мы, атакуя белых.

Один из пулемётов всё-таки уцелел и затарахтел, когда мы были уже на половине пути. Но один – это всё-таки не четыре. Да и пулемётный расчёт, судя по всему, хоть немного, но пострадал от разрывов.

А дальше пошло то, что любят показывать киношники, но терпеть не могут солдаты – началась рукопашная. И не наши с немцами, а русские с русскими.

Я только один раз в жизни участвовал в рукопашной, если можно назвать этим словом схватку с восставшими мужиками. Как учат друзья-наставники, необходимо выбрать себе цель. Ага, есть. Парень примерно такого же возраста, что и я, в шинели с погонами, ловко ударивший прикладом одного из матросов, а теперь метящий штыком в мой живот. Так, отбить, а потом, воспользовавшись замешательством, ударить самому. Ишь, ловкий какой! Не просто увернулся, а ещё и меня едва не зацепил. Значит, будем играть не по правилам!

Вместо того, чтобы бить прикладом, я пнул парня ногой между ног, чего он точно не ожидал (зря, между прочим). Он не согнулся, но сморщился, а рука, державшая оружие, на какой-то миг ослабила хватку. Вот, а теперь мой штык, и не в грудь, как положено, а в глаз. Тьфу ты, как чавкнуло…

А что у нас там? А там мой друг Витька, наш комиссар и орденоносец, отмахивается от штыка наганом! Надолго его не хватит, а добежать не успеваю. А, будь что будет!

Я метнул винтовку, словно копье, и штык воткнулся между лопаток, на которые была натянута шинель с погонами прапорщика. Ух ты, даже не знал, что так можно! А теперь быстро, двумя прыжками, схватить винтовку, пока сам не стал чьей-то лёгкой добычей.

– Вовка, спасибо, – едва выговорил комиссар.

Ах ты, собака такая, знаешь ведь, что я терпеть не могу, если меня называют Вовкой. Ладно, сегодня прощаю. Да, а в царской-то армии положен Георгиевский крест за спасение командира.

Рукопашный бой, что называется, «выгорал». Подозреваю, что имей мы дело с настоящими солдатами, радеющими за «Белое дело», нам бы пришлось хреново. Но здесь, в основном, были вчерашние красноармейцы, силой поставленные в строй, и мобилизованные крестьяне, мечтающие о доме, а не о войне. То тут, то там, белые бросали оружие, сдаваясь в плен. Теперь мы с комиссаром, командирами и более-менее отрезвевшими после боя бойцами бегали и спасали военнопленных. А иначе переколют, не поглядят на поднятые руки. Бывало так, и не раз, в горячке боя.

Подступы к Яренску наши, а теперь нужно брать и сам город. Эх, сюда бы кавалерию, хотя бы сотню Хаджи-Мурата, пронеслись бы джигиты по улицам с гиканьем, помахали саблями, а там, глядишь, белые сами бы сдались.

Город удалось взять почти без боя. Разве это бой, если раздалось несколько одиночных выстрелов из окон да пулемётная очередь башни? Ишь, красота-то какая. Каменное здание с колоннами, башня с часами. Это что, здание Городской думы? В маленьких городках экономили средства. Тут тебе и пожарное депо, и местная власть, и полицейский участок. Может, дом с каланчой – виноват, с башней, – архитектурный изыск, не характерный для русского Севера, или создание какого-нибудь местного гения? М-да, красивое здание, но пять выстрелов из трёхдюймовки его изрядно попортили. Наверное, можно было и парочкой обойтись, но решили иначе, чтоб наверняка. Зато и пулемёта теперь нет, и пулемётчиков.

Пленных оказалось немного. Не то белые уже успели сбежать, не то они все основные силы выдвинули на подступы. Я на их месте не стал бы этого делать, а попытался организовать оборону в самом городе – в нём гораздо больше укрытий. Ну да кто знает, чем они руководствовались? Возможно, надеялись остановить нас на подступах, не пропустить в Яренск, который хотели оставить в целости и сохранности. Позже узнаем, если удастся взять живыми командира белогвардейского отряда. А нет – тоже ладно, сами додумаем.

Яренск взят. Теперь, как водится, нужно оказать помощь раненым, позаботиться о пленных и о погибших товарищах. Нет, погибшие могут немного подождать. Вначале нужно самим перевести дух.

Глава 9. Будни

Всё-таки чекист, сидящий во мне, время от времени даёт о себе знать. Иначе зачем мне самому допрашивать пленных, захваченных в Яренске? А может, просто необходимо было себя чем-нибудь занять, пока народ выполнял более важную работу – отлавливал разбегавшихся белых, копал могилы.

Удалось выяснить, что командовал отрядом некто Орлов, по одной версии – жандармский ротмистр, по другой – штабс-капитан. Его подразделение именовалось весьма напыщенно: «Особый добровольческий Вычегодский отряд», а лёгкое проникновение сквозь наши позиции объяснялось просто – ещё в августе Орлов послал в эти края эмиссаров, вербовавших нужных людей, в основном бывших офицеров, выходцев из зажиточных крестьянских или купеческих семейств, по каким-то причинам не попавших в Красную армию и не ушедших к белым. Разумеется, эти люди прекрасно знали родные места, ориентировались среди местного населения, имели нужные связи. Кое-кто занимал неплохие должности, позволявшие иметь доступ к оружию, – волостные военруки, инструктора Всевобуча.

Они также знали, в каком населённом пункте развёрнуты команды красноармейцев, их численность и вооружение. Что-то это мне напоминало… Ба, так это же калька с родимого Шекснинского восстания, один к одному! Впрочем, откуда взяться иной схеме? Я и сам действовал бы точно так же. Искал надёжных людей, обладающих связями, имеющих выходы на мелких и средних начальников, с доступом к небольшим секретам, ориентирующихся на местности. Классика! Люди, деньги и оружие.

Что тут сказать? Молодец, капитан Орлов. И что интересно – он погиб в рукопашной схватке, а убил его я. Да-да, тот самый офицер, мой ровесник, или чуть старше, умелый боец, и был опознан пленными как командир отряда.

В Усть-Сысольском уезде отряд возглавил господин Латки – бывший председатель земской управы. Там что, офицеров не нашлось?

Даже странно, что здесь, далеко от линии фронта, отыскались те, кто ещё верил в прочность Северного правительства. А вот судя по допросам пленных солдат и офицеров, явившихся из Архангельска, там настроение совсем иное. В городе снова уменьшили паёк, Миллер лихорадочно ищет деньги на закупку американского зерна, потому что «посылка» адмирала Колчака, прибывшая через льды, смогла обеспечить потребности области лишь на десять процентов. Спрашивается – где взять валюту, если Америка отчего-то не желает получать плату ни в дензнаках Северного правительства, ни в бумажках царской России? Ответ напрашивается сам собой – принудить всех архангельских предпринимателей в принудительном порядке менять фунты и доллары на рубли, по завышенному курсу. Но буржуазия солидарности с генералом не проявляет, валюту прячет и норовит сбежать куда-нибудь за границу – хотя бы в Швецию, а ещё лучше во Францию.

В армии полный раздрай. Окопники, приезжающие на побывку, пускаются в рукопашную с тыловиками, матерят старших офицеров и возвращаться в окопы не желают. А общее мнение среди военных – после ухода англичан и американцев с Красной армией воевать нельзя. Считалось, что некие поползновения Миллера – глупости окопавшихся в тылу генералов, имеющих бонапартовские амбиции, не подкреплённые материально. Что самое лучшее из возможного – срочно сдаться в плен большевикам. Велика вероятность, что расстреляют, но есть и шанс уцелеть. Но вот упираться, пытаясь отстаивать никому не нужные квадратные вёрсты лесов и вечной мерзлоты, – это верная смерть!

Среди офицеров появилась новая «мода» – затеять пьяный скандал, желательно с мордобоем и стрельбой в потолок, чтобы быть разжалованными в солдаты. Мол, красные придут, так с нижних чинов и спрос меньше.

Вот тут вы, ребята, просчитались. Как придём в Архангельск, проведём такую фильтрацию, что выявим не только бывших офицеров среди солдат, но и их родословную до седьмого колена. Впрочем, нам и выявлять ничего не надо, ваши же солдаты вас и сдадут.

Я уже мысленно начал листать Крестинина, прикидывая, как зашифровать такие слова, как «валюта», «падёж скота», «гужевая повинность», «пьяные офицерские дебоши», но потом с некой толикой ностальгии вспомнил, что мне уже не требуется отправлять в Центр шифрованные послания. К тому же эти новости – уже и не новости вовсе, а обыденность, прекрасно известная и Кедрову, и Троцкому. Впрочем, им это всё было известно ещё в прошлом году, когда только-только начал обсуждаться вопрос о засылке разведчиков в Архангельск.

Наши дела в Яренске подошли к концу, и мы вновь погрузились на пароходы. По течению, вроде бы, и идти веселее, да и побыстрее.

Прибыв в Котлас, обнаружили в городе оживление. Сюда прибыл целый дивизион гаубиц, а ещё десятка два родных трёхдюймовок. Не иначе, готовится наступление.

В последнее время я начал терять счёт не только дням, но и месяц-то вспоминал с трудом. Так, нынче у нас октябрь. Насколько я помнил, наступление на Архангельск должно начаться не раньше января тысяча девятьсот двадцатого, а завершиться взятием города ко второй годовщине РККА. Не рановато ли? Я даже немножечко испугался. Не повлекло ли моё «попаданчество» в эту реальность некое ускорение? Что ни говори, но ваш покорный слуга чуточку подтолкнул старушку-историю. В той истории англичане ушли с Русского Севера в конце сентября, а у нас, если пленные не врут, – в начале. Вполне возможно, что моя подрывная деятельность (одни только карикатуры чего стоят!) по сталкиванию лбами белых и их союзников свою роль сыграла. История как шла по своему основному руслу, так и идёт, но кое-какие камушки сдвинулись. Я и в Череповце чуточку наследил, и в Архангельске. Может, что где и сработает? А много ли порой нужно, чтобы произошли невосполнимые изменения? Вот-вот. Как в той кузнице, в которой не оказалось гвоздя.

Хотя кто его знает… Появились «лишние» пушки на Петроградском или на Восточном фронтах, их и переправили сюда, чтобы потом не возиться. Но для наступления понадобятся ещё и люди, а также лошади и подводы. Нет, сейчас наступления не будет. Неделя-другая, и начнётся ледостав, а если наступать прямо сейчас, понадобятся тральщики, чтобы мины вытаскивать. А разминирование займёт не меньше недели, а то и больше. Нет, не начнётся.

Команды отправляться в Вологду бригада не получала, но красноармейцы по этому поводу не слишком переживали. В Котласе кормили неплохо, в казарме тепло, можно отоспаться, а что ещё нужно настоящему солдату?

Но так продолжалось недолго. Наконец-таки поступил приказ, отыскались вагоны, загудел паровоз, и мы тронулись-таки с места, чтобы на следующий день прибыть в Вологду.

Бригаду разместили в Красных казармах, за рекой. Взяв у командира бригады удостоверение, что «тов. Аксёнов В. И. является прикомандированным к Энской стрелковой бригаде», на случай встречи с патрулём, я отправился в Особый отдел Шестой армии, располагавшийся по-прежнему в гостинице «Пассаж».

После некоторого препирательства с часовым, не желавшим впускать незнакомого человека в самое секретное место Шестой армии после сейфа товарища Самойло, вызовом дежурного, новым ожиданием, я оказался внутри. Увы, знакомых, помнивших бы меня по отправке в тыл белых, я не встретил. Как водится, меня добрый час «футболили» от одного начальника к другому, пока мне не удалось прорваться к самому начальнику Особого отдела.

Главный особист, представившийся Кругликовым, фамилии не соответствовал. Здоровенный детина, похожий на тарантас, поставленный «на попа». Ему бы Квадратиковым, а ещё лучше – Прямоугольниковым именоваться, и трудиться не в Особом отделе, а в цирке подковы гнуть. Изучив моё удостоверение, хмыкнул:

– Бумага у вас не самая подходящая. Аксёнов, прикомандирован, а кем, для чего – хрен его знает. Будь я на месте любого патрульного, отправил бы тебя с такой бумагой прямо в комендатуру.

– Лучше такая бумага, чем вообще никакой, – вздохнул я. – Все мои документы в Москве.

– Тоже верно, – кивнул Кругликов. – В наше время лучше какую-нибудь бумажку при себе иметь. И нам легче, и тебе здоровей.

Выслушав отчёт о моей ситуации, начальник принялся рыться в журнале исходящих документов, но не нашёл никаких запросов по Аксёнову в Москву.

– Извини, товарищ Аксёнов, нигде ничего нет. Может, товарищ Муравин – предыдущий начальник – забыл отправить? У нас, как Колчак с Деникиным шли, такая горячка была, ой-ой-ой.

Выяснилось, что главный особист Шестой армии занимает свой пост всего месяц, а предыдущий переведён на другую должность, в действующую армию, не то на Кавказ, не то на Украину. В общем, в те места, где теплее.

Ещё хорошо, что Кругликов слышал мою фамилию по донесениям особиста из дивизии, знает, что я выполнял особое задание Центрального аппарата в Архангельске, сидел в каторжной тюрьме, откуда бежал с группой товарищей, но не более. Кому этот Аксёнов должен докладывать о прибытии, что именно, он не знал, да и не интересовался. Опять-таки, по сообщению подчинённого, слышал, что Аксёнову велено пока находиться в распоряжении комиссара бригады, пока не придёт приказ из Москвы, вот и всё. Ну, а отчего приказ до сих пор не пришёл, он тоже не знает, не докладывали.

– А повторить сообщение можно? – спросил я.

– Конечно, можно, – великодушно сообщил начальник отдела. – Напишите мне текст, или просто скажите. Мы каждый вечер в Центр донесения шлём – что и где случилось. Вот заодно и ваше отправим.

– Москва. ВЧК. Особый отдел. От Аксёнова. – Подумав, я решил сократить сообщение. – Шишка в Вологде.

– Шишка? – слегка удивился Кругликов, а потом до него дошло. – С юмором наш начальник.

Не нужно быть особистом, чтобы сопоставить Кедрова и шишку.

– Ещё с каким, – усмехнулся я, вспоминая пароли, придуманные Михаилом Сергеевичем по ассоциации с его фамилией: ливанский кедр – «финикийский корабль», кипрский – «Афродита», и ещё парочка разновидностей. Есть ещё кедр гималайский, но по нему отчего-то начальник ничего не придумал. А мог бы, что-нибудь такое – раджа, пик, склон. Нет уж, не стоит усложнять. И мне голову ломать лишний раз не хочется.

Когда посылал сообщение через комиссара, свой псевдоним использовать не стал. Может, зря?

– Шифрограммы отправим через два часа. Если хотите, посидите, может, и ответ сразу будет. Кстати, чаю хотите? У меня настоящий, даже сахар где-то оставался.

Как отказаться от настоящего чая?

Я пил чай, кивал в такт рассказам начальника отдела и размышлял. В принципе, всё могло быть. Товарищ Муравин получил сообщение из Пинеги, большого значения не придал – фамилия ему ни о чём не говорила, а шифр я использовать не имел права (не знаю, почему, но раз Кедров так приказал, значит, так и должно быть), собрался отправить ответ попозже, немного зашился, а потом и вовсе забыл. Не стоит искать злого умысла там, где имеет место обычный бардак. Впрочем, это не самое страшное.

– Да, а можно узнать – мои донесения из Архангельска исправно передавали? – поинтересовался я.

– Сейчас узнаю, – кивнул Кругликов.

В нарушение инструкции о недопустимости оставлять в кабинете посторонних, начальник Особого отдела вышел и отсутствовал минут пять. Вернувшись, кивнул:

– Телеграфист говорит – помнит про товарища из Архангельска, всё передавал по мере поступления, раз в неделю, в среднем, у него даже все ваши бумажки с цифрами сохранились. Говорит, поначалу решил, что кто-то математику по телеграфу решил учить, потом догадался, что шифровки, – хохотнул Кругликов. Посерьёзнев, сказал: – Я ж до Вологды в Смоленске служил, там разведчики, кто по Польше работал, католическую Библию пытались использовать – замучились.

Ещё бы не замучились. Я как вспомню, как шифровал «несогласие наших купцов при покупке морских зверей» с «рассуждениями сената Архангельского», да «убогие житницы» и «отпускаемый за море хлеб», до сих пор вздрагиваю. В следующий раз (тьфу-тьфу!) что-нибудь другое попробую. Может, словарь какой взять, или путеводитель?

Да, чуть не пропустил мимо ушей. Кругликов из Смоленска? А ведь у меня там есть знакомые.

– Вы, товарищ, в Смоленске не у Игоря ли Васильевича служили? – улыбнулся я.

– У него, – кивнул Кругликов. – А ты, товарищ Аксёнов, откуда Игоря Васильевича знаешь?

– Да мы с ним в декабре восемнадцатого мятеж вместе подавляли, в Череповецкой губернии. Классный он дядька, хотя подчинённым у него не хотел бы быть.

– Это точно, – горячо закивал Кругликов. – Человек неплохой, начальник хороший, но зануда страшная! Если что не так – шкуру с тебя снимет, чучело сделает. Его у нас и боялись до одури, и уважали страшно. А что за мятеж он подавлял? Чего он в Череповецкой губернии потерял?

– Неужели не рассказывал? – удивился я. – Первого декабря мятеж случился, а никаких сил не было под рукой. Так туда из Ярославля, из Петрограда отправляли. И нас выдернули, прямо с Лубянки. По приказу Дзержинского всех в кучу собрали и отправили. Он ведь, Игорь Васильевич, всех нас спас, и меня в том числе. По нам шрапнелью шандарахнули, я там очередную контузию получил, а он меня в чувство привёл, а потом нас в атаку повёл.

– Ну и ну, – покачал головой Кругликов. – Не хвастался. Помню, что в декабре товарищ Смирнов на заседание коллегии ВЧК приезжал, собирал он нас потом на совещании, а про подавление мятежа ни слова не сказал.

Игорь Васильевич мог не рассказывать подчинённым о своём участии в подавлении Шекснинского мятежа из скромности. Дескать – съездили, мужиков постреляли, чем тут хвастаться? Но вполне возможно, что ему не хотелось признаваться в том, как его, высокопоставленного сотрудника, выдернули ночью из кровати, дали винтовку и отправили воевать, словно простого бойца. Ладно, будем считать, что из скромности.

– Андреем меня зовут, – протянул мне руку начальник Особого отдела Шестой армии. – И давай меня тоже на «ты».

Похоже, Смирнова он и в самом деле уважал, а теперь и я для него не совсем чужой человек.

– Владимир, – представился я.

– В общем, Владимир, можешь подождать, когда твой шифр в Москву перешлют, но смысла не вижу. Я уже месяц донесения шлю, а все ответы приходят только на следующий день. Как думаю – с утра секретариат все донесения по отделам разносит, начальники и все прочие читают, а уже потом разбираются – о чём нужно Дзержинскому доложить, а с чем и сами способны разобраться.

– Тоже верно, – согласился я, поднимаясь.

– Ты где остановился-то? – поинтересовался особист. – Может, дать направление в наше общежитие? Отдохнешь малость, у нас столовка есть. Кормят, правда, одной вобляжьей похлёбкой, но всё лучше, чем ничего.

– Вобляжьей? – не понял я. Потом дошло: – А, суп из воблы, карие глазки.

– Так чего, направление выписывать?

– Да я лучше в бригаду пойду. Ребята волноваться станут. Ещё по Вологде хотел пройтись.

– А чего по ней прохаживаться? – удивился Кругликов. – Вологда как Вологда. Ну, сам смотри. Если что, в Красные казармы – твоя бригада ведь там, больше негде – гонца пришлю.

Пожав начальнику Особого отдела руку, я пошёл прогуляться. Не станешь же объяснять, что мне хотелось сравнить Вологду девятьсот девятнадцатого года с Вологдой двадцать первого века. В прежние наезды сюда было не до того.

И вот я иду на Соборную площадь. Нет ещё здания университета, возле храма Александра Невского нет памятника Батюшкову, «пасущему лошадь», нет уродливых павильонов для туристов. Словом, много чего нет. Но эта, провинциально-патриархальная Вологда меня малость разочаровала. Да, храмов побольше, каменных зданий поменьше, но и чистоты меньше, и какая-то убогость присутствует. Та Вологда, что я видел в моём прошлом, а здешнем будущем, мне нравится больше.

Пошатавшись по центру, полюбовавшись на уток – в две тысячи двадцатом году они тоже наверняка тут плавали, клянчили хлеб, – я вышел на мост, вспоминая, что когда-то можно было сесть в троллейбус номер четыре, чтобы тот за пять минут довёз меня до нужного места, а теперь придётся шлёпать с полчаса, если не больше. И не свернуть в какую-нибудь уютную кафешку, чтобы попить кофе с пирожным.

Прошёл почти половину пути, как вдруг услышал за спиной приближавшийся стук копыт.

– Товарищ Аксёнов? – услышал я. Обернувшись, увидел верхового в военной форме.

– Так точно.

– Вас в Особый отдел. Товарищ Кругликов приказал – срочно. Вот, садитесь. – Всадник спешился и подвёл ко мне коня. – Коня у крыльца оставьте, только привязать не забудьте.

Глава 10. В Москву, в Москву!.

Поезда из Вологды в Москву по-прежнему ходили один раз в неделю. Ближайший отправлялся через два дня, но если шибко приспичит, можно отыскать и транспорт, и всё прочее. Приказ особого отдела ВЧК для армейского отдела – закон, который нужно выполнить немедленно, потому Кругликов утром нашёл для меня оказию. Подозреваю, что если бы её не подвернулось, начальник Особого отдела Шестой армии отправил бы в Москву паровоз с одним вагоном. Или один только паровоз. Уж как-нибудь я разместился бы в кабине машиниста.

«Оказия» выглядела интересной – паровоз с тремя арестантскими «столыпинскими» вагонами. Не знаю, кого понадобилось пересылать в столицу и для чего, не стал и спрашивать. Если столица требует, значит, ей эти люди сильно нужны. В Москве, небось, тюрьмы давным-давно переполнены, и лишние арестанты ни к чему.

Теплушку часто путают с вагонзаком, потому что в ней есть перегородка, разделяющая вагон. На самом-то деле такие вагоны предназначались для переселенцев, отправляющихся в Сибирь или на Дальний Восток во времена Столыпина. Предполагалось, что в одной половине поедут люди, а в другой – скот. По центру – печка-буржуйка. Кстати, всё очень рационально. Оказавшись на новом месте, в ожидании собственного дома вагон можно использовать для жилья. Подозреваю, их и использовали, и где-нибудь стоят целые посёлки, собранные из таких теплушек.

Но этот вагон был и в самом деле арестантский. В зарешёченной части, где полагалось перевозить коров и коней, находились люди – человек десять. Сказать что-то определённое об их социальной принадлежности было сложно – кое-кто одет в штатское пальто, а кто-то в шинель или в крестьянский полушубок; у одного одежда торчала рваными клочьями, а у другого выглядела «с иголочки».

Охрана – трое небритых мужиков средних лет, в старых шинелях, при берданках, приняла моё появление без особой радости, даже пыталась протестовать – мол, не положено. А то мы сами не знаем, что посторонним в вагонах для арестантов быть не должно. Только для нашего брата-чекиста всё и везде «положено», хоть среди своих, хоть чужих. Да и вопрос о моём присутствии Кругликов согласовывал со старшим конвоя, а тот, само собой, начальнику Особого отдела возразить не осмелился.

Да, а почему, интересно, у вологодского конвоя, как на Мудьюге, охрана вооружена устаревшим оружием? Впрочем, мосинская винтовка на фронте нужнее, а здесь и однозарядная сойдёт.

Подозреваю, что у мужиков имелись собственные планы на поездку. Вон, морды у всех троих мрачные, неопохмелённые, а теперь шиш, при чекисте и «подлечиться» нельзя. Наверняка у них где-нибудь спрятана заветная бутылка самогонки, припасена нехитрая закусь.

Облом. Пусть ваша «нычка» стоит до лучших времен, при мне нельзя. И сам не ам, и другим не дам. Если ты боец Красной армии, обязан стойко переносить тяготы и лишения воинской службы, включая похмелье. Про «тяготы и лишения» в тексте присяги от тысяча девятьсот восемнадцатого года ничего нет, зато боец РККА даёт обязательство «строго и неуклонно соблюдать революционную дисциплину и беспрекословно выполнять все приказы командиров, поставленных властью Рабочего и Крестьянского Правительства». А оно, правительство, напиваться до поросячьего визга перед ответственной командировкой точно не разрешало. Стало быть, если вчера нажрался, сегодня терпи и пробавляйся водичкой из полувёдерного чайника.

У конвоиров была и вторая причина для недовольства соседом. Ещё не отправились, а я собирался устроиться на верхних нарах – подремать в дороге, да и светлее там, если соберусь почитать газеты, выданные мне Кругликовым, – когда в вагон принесли пайки.

Посыльный, не забираясь в вагон, прямо с платформы передал одному из конвоиров корзину, из которой торчали сушёные рыбьи хвосты вперемежку с кусками чёрствого хлеба.

– Тут и для вас, и для арестантов. Воблы всем по две штуки, хлеб – вам по фунту, у них половина. Паёк забирай, корзину верни.

Я вдруг заметил, как охранник, украдкой косясь на меня, как бы ненароком сдвинул половину арестантского хлеба и воблы в сторону и прикрыл старой газетой.

– Эй, орёлик, – негромко сказал я. – Вытащи провизию и отдай людям.

У тюремщика не то жадность взыграла, не то вчерашний хмель ещё не выветрился, но он явно решил понаглеть. Дядька отмахнулся:

– Ты сиди и помалкивай в тряпочку. Скажи спасибо, что не выставили.

– Что?! – мгновенно вскипел я. – Ты что, боец, белены объелся? Ты с кем разговариваешь, мурло колхозное? Страх потерял, забыл, как штаны через голову снимают?

Кажется, до конвоира начало доходить, с кем он имеет дело, хотя слово «колхоз» ещё не было известно. И чего оно выскочило?..

– Да я чего? – начал оправдываться он, доставая припрятанный хлеб и «карие глазки» и протягивая их мне. – Я думаю, лишка этого контрикам. Довольно они нашей кровушки попили, нехай попостятся перед смертью. Ты это себе возьми, товарищ командир.

Как я сдержался, чтобы не съездить этой твари по морде, сам удивляюсь. А ведь хотелось. Но удержался, хотя ладонь сжималась в кулак, а ласково спросил:

– Военный, у тебя со слухом-то как, всё нормально? Уши не надо почистить? Сейчас остановка будет, я тебя из вагона выведу и прочищу. Пуля в одно ухо влетит, в другое вылетит.

Для наглядности я похлопал рукой по кобуре, что с некоторых пор висела на ремне.

Пока тюремщик торопливо раздавал арестантам «утаённые» продукты, я спросил:

– Фамилия как твоя?

Конвоир замешкался, и я слегка повысил голос:

– Ещё раз спросить, или к старшему конвоя пойдём?

– Красноармеец Филимонов, – торопливо доложился конвоир, пытаясь встать по стойке «смирно».

– Ты, Филимонов, красноармеец хренов, боец Рабоче-Крестьянской армии, хотя бы раз в атаку ходил? Контрика видел, чтобы не за решёткой, а лоб в лоб? Чтобы он в тебя из пулёмета строчил или из винтовки выцеливал?

– Не ходил, – слегка стушевался боец, но потом добавил с толикой гордости: – Я, между прочем, в Красную армию добровольцем пошёл, а куда руководство определило, туда и встал. Сказали б в атаку идти, пошёл бы, не сумлевайтесь. Но коли в конвоиры поставили, службу буду здеся нести, как велено.

Ясно. Скорее всего, пошёл ты в Красную армию ради пайка и жалованья, да прочих благ[7].

– Не похож ты на добровольца РККА, – с насмешкой сказал я. – Я в каторжной тюрьме сидел, на Мудьюге. Слыхал про такой? А, слыхал, молодчага. Так у нас надзиратели были вроде тебя. Тоже у заключённых пайки тырили да сами сжирали. Ты, боец, не из белых ли надзирателей переметнулся?

– Да я, да Христом-богом клянусь, из рабочих я, – торопливо начал креститься боец Филимонов. – Я до ерманской войны крестьянствовал, хотя больше по умственной части – цифры люблю, а с четырнадцатого года по восемнадцатый на механическом заводе служил, в городе Никольске, у купца Степанова, мироеда проклятого, а с восемнадцатого в Красной армии! Да хошь кого спросите, меня и в деревне моей, и в Никольске каждый знает.

Ясно вдвойне. Филимонов, скорее всего, из приказчиков, не из городских, а из сельских, а в город уехал и на завод поступил, чтобы в армию не призвали.

– Вот что, боец Красной армии. Такие, как ты – позор для РККА. Так уж и быть, не стану я тебя расстреливать за мародёрство, пулю жалко тратить, но рапорт на тебя напишу, пускай твой начальник меры примет. За грабёж, – добавил я с мстительным удовольствием.

– Какой грабёж? – ошалел Филимонов. – Я же у контрика пайки хотел забрать, отрицать не стану, а где тут грабёж?

– Грабёж – открытое хищение чужого имущества, – сказал я, старательно проговаривая слова, чтобы боец проникся ответственностью и страхом. – В данном случае эта пайка принадлежала не контрреволюционеру, а государству, а уж кому предназначалась – государству виднее. Если Советская Россия пожелала хлеб и воблу контрикам дать – её право. Воля республики – это закон. А ты попытался у всех на глазах – открыто, значит – эту пайку похитить. Стало быть, ты не контрика, а Советское государство хотел ограбить, понял?

Конвоир Филимонов лишился дара речи. Кажется, он близок был к инфаркту. Ладно, пока хватит, и так заключённые уставились. Филимонов хоть и скотина, но это наша скотина. Мне даже стало немного неловко, что устроил разнос на глазах у классового врага.

Один из арестантов, в шинели с содранными погонами, с интересом прислушивавшийся к разговору, вскинул глаза, и мы с ним встретились взглядами. Тот случай, когда говорят «зацепились». А глаза могут сказать много. М-да, а вот этот парень определённо бывал в атаках, чтобы лоб в лоб, и в штыки. Не уверен, что справился бы с таким. Крутой волчара, матёрый! Встречу такого на поле боя – застрелю. Да что там, я ему в спину стрельну, без малейшего угрызения совести. И если прикажут, в расстрельную команду встану. Но пайку у арестанта не отберу.

И, судя по его глазам, он тоже кое-что узрел и понял, и тоже с удовольствием пристрелил бы меня, если бы смог. Именно меня, а не охранника, пытавшегося украсть его пайку.

Стало противно, и я убрался наверх. Есть не хотелось, хотя товарищи из Шестой армии снабдили пайком – две пресловутые воблы и полфунта чёрного хлеба.

Вагон потряхивало, но стало светлее, и уже можно было читать. Спасибо, друзья-чекисты снабдили в дорогу газетами.

Самая первая, разумеется, газета родного Северного фронта – «Наша война». Что там пишут? А пишут всё то же самое, что я уже читал в течение последних месяцев «Крестьяне Севера – все на борьбу с поработителями!», «Все как один на защиту Севера!». О, а здесь небольшая заметка о моём знакомом джигите. Оказывается, отряд Хаджи-Мурата Дзарахохова освободил две деревни, расположенные по левому берегу Северной Двины. А я и не знал фамилии горячего командира. Дзарахохов. Не сразу и запомнишь, и выговоришь не с первого раза.

Ещё есть стихи. Автор, именуемый Касьян Безземельный, пишет:

Вот тучи сгущаются снова

Над нашей свободной страной;

Куют нам былые оковы

Злодеев воспрянувший рой.

Чтоб снова не стать нам рабами,

Отпор мы злодеям дадим —

Смело на бой с палачами! —

Мы чёрную рать победим!

Стихи так себе, но бывали и хуже. А в двадцать первом веке развелось столько графоманов, что сотрудники фронтовой газеты времён Гражданской войны постреляли бы половину, и никто бы этого не заметил.

Ну ладно, а что пишет главная газета вологодской губернии «Красный Север»? Кстати, когда уезжал, она ещё называлась «Известия Вологодского совета рабочих и солдатских депутатов». Интересно, а череповецкую газету тоже переименовали?

А пишут всё то же самое – про Северный фронт, про продразвёрстку, про загнивание мирового капитализма и международное рабочее движение, предрекающее мировую революцию.

Перепечатка телеграммы товарища Ленина, опубликованная в газете «Коммунист» Череповецкого губисполкома. А, там мои «Известия» теперь так называются? И что там, товарищ Ленин? А Владимир Ильич пишет: «Череповецкому губисполкому. Проверьте жалобу Ефросиньи Андреевой, солдатки деревни Новосёлово Покровской волости Белозерского уезда, на предмет отнятия у неё хлеба в общий амбар, хотя у неё муж в плену пятый год, семья – трое, без работников. Результат проверки и ваших мер сообщите мне. С уважением предсовнаркома Ленин».

Однако! Я про такие вещи и не знал. Думал, что жалобы простых крестьян до председателя Совнаркома не доходили, оседая внутри канцелярий и прочих бюрократических изысков.

А вот интересные заметки, способные порадовать белогвардейских шпионов: «Перед предстоящим наступлением Вологодская губпарт-конференция приняла решение мобилизовать в каждой волости по пять-шесть коммунистов и отправить их добровольцами на Северный фронт». Так мобилизовать или отправить добровольцами? Ладно, это детали.

Ещё любопытный материал. Опять-таки: «В преддверии скорого наступления РККА на Северном направлении губернский исполнительный комитет объявляет мобилизацию лошадей и подвод, в общем количестве десять тысяч штук, для обеспечения гужевой надобности армии. Исполнение возложить на уездные и волостные исполнительные комитеты».

Как бы я зашифровал послание? Что там любезный моему сердцу Василий Васильевич Крестинин писал в «Краткой истории о городе Архангельске»? Ага, про тягловый скот у него есть, про подводы тоже, десять тысяч – да без проблем. А наступление? Может, подойдёт про «нападение шведов, прибывших повоевать»? Шведов, понятно дело, поменяем.

Спрашивается, где соблюдение секретности? Понимаю, что скорое наступление Красной армии ни для кого не секрет, но всё-таки непривычно.

А есть что-нибудь не о войне и не о политике? Ага, о школе! «Постановление Вологодского губернского исполнительного комитета о мобилизации учителей для работы в школах.

Первое. Ввиду крайнего недостатка в школьных работниках для замещения учительских вакансий в Вологодской губернии, что влечёт за собой приостановку занятий во многих школах, все бывшие учителя и учительницы, служащие в советских, общественных и частных учреждениях и предприятиях, объявляются мобилизованными для школьной работы и поступают в распоряжение Губернского отдела образования.

Второе. Указанные лица должны явиться в Губернский отдел народного просвещения для регистрации в недельный срок по опубликованию настоящего постановления.

Третье. Лица, уклоняющиеся от настоящей мобилизации, подлежат преданию суду по законам революционного времени.

Четвёртое. Все учреждения и предприятия, у которых находятся на службе помянутые в п. 1 лица, обязаны в трёхдневный срок представить в Губернский отдел народного образования списки на указанных лиц.

Подписи: Ветошкин, председатель губернского исполкома, и заведующий губотделом просвещения Карпов».

Забавно. Помнится, в восемнадцатом году мы печатали постановление, касающиеся бывших офицеров царской армии. Мол, в целях пресечения уклонения от мобилизации в РККА все бывшие офицеры должны в срочном порядке встать на учёт в военный комиссариат по месту жительства, а все руководители предприятий обязаны предоставить в исполнительные комитеты списки офицеров.

Ежели Советская власть в лице председателя губисполкома заботится о школе, пусть и такими суровыми мерами, – это неплохо. Стало быть, заботится о будущем.

Может быть, не дожидаясь мобилизации, мне добровольцем явиться в школу? Что там Капка (которая Полина) вещала – мол, ничего страшного, что ты простой учитель, станешь директором, а там, глядишь, и до должности заведующего губернским отделом просвещения дойдёшь.

Мысли сами собой перешли к Полине. Каюсь, не думал, что меня так быстро выдернут из Вологды, собирался смотаться в Череповец, повидать девчонку. Вроде даже и привязался к ней, и вообще… Кто знает, не успела ли она ребёнка родить? Мы же во Втором Доме Советов, который бывший «Метрополь», не предохранялись. По времени могло быть.

Из Вологды до Череповца два с половиной часа. Смотаться, проведать Полинку, и обратно. Хотя по нынешним временам гораздо больше – часов пять, а то и шесть. А то, может, отчислят меня из ВЧК, вернусь в Череповец, женюсь-таки на Полине, родим кого-нибудь. И с работой надо что-то решить. Придумать, куда пойти. Но добровольцем в школу? Учителем?! Нет уж, лучше на фронт!

Глава 11. Опять Архангельск

Кедров встретил меня на пороге кабинета. Видимо, дежурный доложил, а Михаил Сергеевич сумел точно рассчитать время моего прихода. Мелочь, а приятно, хотя начальник особого отдела ВЧК, как это бывает свойственно большим начальникам (про мелких молчу!), мог бы сидеть за столом, что-то писать, демонстрируя занятость, и поприветствовать подчинённого простым кивком головы.

Крепко пожал руку, помог снять шинель и пристроить её на деревянный колышек около двери. Но вместо того, чтобы пригласить сесть, кивнул в угол, где стояла ширма.

– Пройдите туда, Владимир Иванович, и разденьтесь до пояса.

– В каком смысле? – не понял я.

– А какой смысл в раздевании? Ужасно хочу увидеть ваш торс, вот и всё, – улыбнулся Кедров.

Что ж, у начальства свои причуды. Может, собирается снять мерку, чтобы пошить мне новый мундир? Но с Кедрова станется отправить меня куда-нибудь на дно Чёрного моря, а параметры тела нужны для скафандра. Что там есть интересного для молодой республики? Золото эллинов, драгоценности Мамая или затопленные сокровища Врангеля? Тьфу ты, Врангеля на горизонте пока нет, чуть позже появится, и про его сокровища никто не слышал, а я просто начал нервничать в предвкушении непонятного и необъяснимого.

Но Михаил Сергеевич принялся ощупывать мою спину, и получалось у него это довольно умело, словно у заправского врача. Всё-таки по медицинским комиссиям в своё время пришлось походить изрядно, есть с чем сравнивать. Кажется, это называется «пальпация»?

Кедров прощупал мой позвоночник, огладил спину, негромко, но властно приказал повернуться и принялся за плечи, потом спустился ниже, уделив особое внимание рёбрам.

– Всё. Можете одеваться, – разрешил начальник Особого отдела и отошёл в сторону, где стоял кувшин и небольшой тазик.

Пока Кедров мыл руки, я успел одеться, продолжая недоумевать по поводу действий своего начальника. А он между тем уже вытирал ладони полотенцем.

– Как врач могу вам сказать, что вам следовало бы месяц провести в санатории, лучше всего – на море, Ялта, можно Алушта. Солнце, морская вода, фрукты. Вино и женщины – дозволяются. В целом ваше состояние удовлетворительно, а с учётом вражеской контрразведки, тюрьмы – что там у вас ещё было?..

– Побег. Пеший поход через лес, четырнадцать дней без еды, – принялся перечислять я. – Ещё сыпной тиф, две недели без сознания.

– С учётом всего сказанного – даже прекрасное, – невозмутимо закончил диагностику Кедров. – Даже странно, что нет признаков дистрофии, и все рёбра целые. Показалось, что в одном из рёбер есть трещина, но точно определить не могу.

– Не знал, что вы ещё и врач, – растерянно произнёс я. – И про ребро вы правильно угадали.

– Я не угадываю, а знаю, – холодно сказал Михаил Сергеевич. – Практика у меня не очень большая – год, зато на Кавказском фронте, от пациентов, сами понимаете, отбоя не было. И диплом медицинского факультета имею. В ближайшее время, лучше к завтрашнему утру, жду от вас подробного рапорта обо всех ваших злоключениях. О том, с кем именно вы контактировали, о допросе в английской контрразведке, о допросе в контрразведке белых, о вашем пребывании в тюрьме. В общем, обо всём.

– Слушаюсь, – только и сказал я.

Представив, сколько придётся писать, я взгрустнул, но, вспомнив, что можно писать обычным текстом, без шифровки, повеселел.

Кедров указал мне на один из мягких стульев, стоявших у письменного стола, затем уселся сам.

– Что ж, Владимир Иванович, теперь можно поговорить, – сказал Михаил Сергеевич. – Не скрою, очень рад вас видеть. Вас искали и мы, искало подполье. Владимир Иванович, у меня много недостатков, но нет привычки бросать своих людей. В крайнем случае, я должен знать их судьбу. Последние сведения о вас – отправлен на Мудьюг, откуда не возвращаются. Имелась информация о восстании среди заключённых, о попытке к бегству, но официально – восстание подавлено, беглецы пойманы и уничтожены. По времени оно совпадало с вашим прибытием на остров, но фамилии восставших неизвестны.

– Ишь, испугались охранники сказать правду, – с удовлетворением сказал я. – Не знаю, сколько всего беглецов – в нашей группе уходил тридцать один человек. Первым умер товарищ Стрелков, фамилии остальных не помню. Увы, осталось тринадцать. Если бы не тиф, уцелело бы больше.

– Стрелков? – заинтересовался Кедров. – Пётр Петрович?

– Так точно. Стрелков – председатель Архангельского уездного исполнительного комитета. Вы его знали?

– Разумеется. Стрелков был в моей комиссии.

Понял. Та самая знаменитая «Советская ревизия», которой приписывались тысячи расстрелянных только в Вологде. Похоже, по её приказу расстреляли всё население и Архангельской, и Вологодской губерний.

– Пётр Петрович изначально принадлежал к кадетам, а где-то в шестнадцатом или семнадцатом стал большевиком, – сообщил Кедров.

Я мысленно улыбнулся. Если Стрелков был кадетом, то этим и объясняется его желание провести восстание «по закону» – с митингами, с резолюциями, с принятием её большинством голосов. Сам я обеими руками проголосую за главную идею партии народной свободы о правовом государстве, с разделением властей и господством закона, но не на каторге же! Так можно дойти до того, чтобы поднять вопрос – а легитимно ли наше восстание, если нас сюда определили по законам непонятного, но правительства?

– Стрелков во время восстания был тяжело ранен и по дороге умер. Не знаю, сможет ли кто-нибудь отыскать могилу.

– Отыщем, – уверенно сказал Кедров. – А почему вы не дали о себе знать, когда вышли к своим?

– А я давал, – ответил я. – О моём прибытии Особый отдел Шестой армии был извещён сразу. Они должны были передать вам сведения о моём появлении. Но отчего-то начальник – теперь уже бывший начальник отдела, товарищ Муравин, позабыл передать в Москву сообщение. Может, в суматохе упустил из вида. Надо его спрашивать.

– Муравин? – нахмурился Кедров. – Увы, теперь уже не спросить. Муравин был отправлен на задание и погиб.

Немного помедлив, начальник Особого отдела ВЧК сказал:

– Ну, теперь уже поздно о чём-то жалеть и спрашивать. Главное, Владимир Иванович, что вы живы и здоровы. Теперь о деле. Для начала – хотелось бы сделать несколько замечаний. Всё-таки, если вам приказано пользоваться шифрокнигой, следует читать её внимательнее. «Корабль воздуха» – это дирижабль. Хорошо, что мы поняли, что у англичан не могло быть сто дирижаблей, и пришли к выводу, что это всё-таки самолёты. Далее – «хлор» запустили открытым текстом, а не попытались зашифровать. Ведь это не сложно – перейти на шифрование букв, а не слов. И куда годится записывать данные объекта разработки!

Кедров ещё минут десять выговаривал мне, но потом улыбнулся:

– Шифровальщик, пока ваши тексты разбирал, на мат изошёл. А ваши «Провозы для говорил» – это нечто невообразимое, расшифровывали всем отделом, пока не догадались, что телефонный провод. Но в целом – вами очень довольны. И у нас, в ВЧК, и в Наркомате по военным и морским делам. Свою задачу вы выполнили и даже, если можно так сказать, перевыполнили. Вы хоть поняли, в чём она заключалась?

– Поссорить англичан и белых.

– Совершенно правильно, – кивнул Кедров.

– Но эта задача – тактическая, а стратегическая?

– Вероятно, дать понять всему белому движению, что рассчитывать на помощь союзников им не стоит. Что при возникновении выгоды Европа предаст своих прежних союзников, позабудет о клятвах и общих духовных ценностях и станет дружить с Советской Россией.

– Именно так, – согласился мой начальник. – Можно ещё добавить, что после нескольких выступлений армии Миллера против англичан, множества неоправданных жертв, у союзников теперь нет иллюзий в верности белых. Сторонники вмешательства во внутренние дела России в парламенте имели неприятности, а наш главный недоброжелатель – военный министр Черчилль даже подал в отставку. Британия приняла решение о полной эвакуации своих войск с территории России. На сегодняшний день на всей территории нашей страны англичан практически нет. И военные поставки белым сведены на нет.

Значит, я всё-таки слегка подтолкнул историю. Что же дальше? Победа РККА на всех фронтах? Или раньше времени отменят продразвёрстку и введут НЭП?

А Михаил Сергеевич между тем продолжал просвещать меня по итогам моей командировки.

– А ещё ваша миссия – это задел на будущее. Настанет мир, России придётся налаживать дипломатические отношения, восстанавливать экономику, для чего понадобится привлекать иностранных специалистов, средства. Вы дали им интересные, очень выгодные предложения, они примутся их осмысливать. Разумеется, для этого им понадобится время, а нам пока тоже не до народного хозяйства – нам бы с гражданской войной покончить. Так что вы сыграли огромную роль.

– Именно я? – спросил я, решив уточнить.

– Разумеется, не только, – усмехнулся Кедров. – Владимир Иванович, неужели вы действительно считали, что вы такой единственный и неповторимый?

– Конечно, нет, – покачал я головой. – Это как про яйца в корзинке. Думаю, эти идеи, предложения о сотрудничестве англичане, американцы и прочие получали из разных источников.

– Вот видите, вы всё прекрасно понимаете, – развёл Кедров руками. – Источников и должно быть много, чтобы империалисты клюнули хотя бы на один из них. Капля камень точит, а если таких капель много? Это же классика!

Я промолчал. Ну а что тут скажешь? Впрочем, Кедров не сообщил мне ничего такого, чего бы я и сам не понял или не начал догадываться. Непонятно лишь – почему обо мне вдруг вспомнили, и резко вытащили из Вологды? Неужели ради того, чтобы поговорить о моём предыдущем задании? Ну не поверю!

Словно бы подслушав мои мысли, Михаил Сергеевич сказал:

– Теперь самое главное. Товарищ Аксёнов, ваша северная эпопея не закончена. Владимир Иванович, вам придётся снова вернуться в Архангельск.

Видимо, у меня был такой растерянный вид, что начальник Особого отдела позволил себе улыбнуться.

– В своём последнем донесении вы упомянули вашего директора библиотеки, некого Платона Ильича Зуева, которого подозревали в связи с английской разведкой.

– Уже не подозреваю, а уверен в этом на сто процентов, – перебил я начальника. – Своё последнее задание – выйти на английскую контрразведку, связаться с командованием британцев – я провёл именно через него.

– Что же, это прекрасно, если ваши подозрения подтвердились, – хмыкнул Кедров. – В вашем донесении упоминался последний начальник Архангельской жандармерии, полковник… забыл фамилию.

– Фагоринский Егор Матвеевич, – подсказал я.

– Да, спасибо, Фагоринский, – поблагодарил Кедров. – Полковник Фагоринский не эмигрировал, не арестован и не расстрелян. Он теперь проживает в Крыму, в Ялте, а там, сами понимаете, белые. Но некоторыми путями удалось узнать, что ещё в пятнадцатом году Архангельская жандармерия заподозрила вашего библиотекаря в шпионаже. Пытались выяснить – в пользу какой страны, пошли по тому же пути, что и вы, то есть сопоставили назначение Зуева и связи его покровителей с английскими банками, начали расследование. Как вы думаете, чем всё закончилось?

– Отставкой полковника Фагоринского и категорическим приказом не трогать библиотекаря.

– Именно так, – кивнул начальник. – У Зуева нашлись очень влиятельные покровители, способные снять ради него целого полковника жандармерии, что тоже весьма подозрительно. В сущности, даже отставка Фагоринского – косвенное доказательство того, что Зуев – английский разведчик. Перед отъездом полковник поделился своими соображениями с военной контрразведкой, но у тех не хватало ни людей, ни материальных средств.

Это я помнил из лекций полковника Генерального штаба товарища Сагадеева. В Архангельске русскую контрразведку представлял… один человек, чьё время целиком уходило на отработку немцев. Где уж было ещё и союзниками по Антанте заниматься. Да и не патриотично это. М-да, всегда одно и то же. Нет денег. Нет людей.

– Директор библиотеки пока в Архангельске, но, скорее всего, в ближайшее время покинет город и вернётся в Англию. Ваша задача – в самые сжатые сроки выявить связи библиотекаря в Москве и Петрограде.

– То есть вскрыть английскую агентурную сеть? – вздохнул я.

– Совершенно верно. И первый шаг к этому – возвращение в Архангельск. Далее – вы выходите на библиотекаря, получаете от него адреса и фамилии агентуры. Каким способом – решать уже вам.

Возвращаться в Архангельск я не желал. А кто захочет возвращаться туда, где тебя держали в тюрьме? Как мне легализовываться, как через линию фронта переходить? К тому же там теперь голод похлеще, чем у нас в восемнадцатом. Нет, не хочу! Интересно, а как бы Особый отдел выкручивался, если бы товарищ Аксёнов сгинул бесследно, или загнулся от тифа? Ладно, не загнулся, а сидел бы сейчас на Мудьюге да ждал освобождения?

– А не проще дать задание подполью, чтобы они схватили Зуева и попридержали его до освобождения города? Спрятать в каком-нибудь доме, и пусть сидит, – попытался увильнуть я.

– И сколько он там просидит? Месяц, два месяца, полгода? – поинтересовался Кедров, пристально посмотрев мне в глаза. – Наступление запланировано лишь на январь. Как оно пройдёт, в какие сроки, сказать трудно. А если Зуев просто не доживёт? И будет ли у подполья возможность его держать?

– А если они сами начнут «колоть» английского шпиона, а сведения передавать через «Таймыр»?

– Через Таймыр? – не понял Михаил Сергеевич.

– Ледокол «Таймыр», – пояснил я. – Там мощная радиостанция, и существует подпольная организация. Как мне известно, матросы передают по радио сведения о дислокации судов, о перемещении войск.

– Интересно, – в раздумчивости протянул Кедров. – Из Архангельска передают сведения, а Особый отдел ВЧК об этом не знает?

Ой-ой-ой! А ведь похоже, что я вляпался в «большую политику». Кому ледокол может передавать сведения? Либо Особому отделу, либо военным. Мы отпадаем, значит?.. Вот-вот. Это что, товарищ Троцкий решил создать армейскую разведку? У наркомвоенмора сил и средств для этого хватит. В принципе, абсолютно правильное решение, но Особый отдел про это не знает. Не получилось бы так, что сведения о ледоколе «Таймыр» затмят все мои остальные новости из вражеского логова.

– Владимир Иванович, откуда вам известно о ледоколе?

Скрывать, что сведения получены от Серафима Корсакова, я не стал. Есть, разумеется, вариант, что товарищ Троцкий обидится и на него, и на меня, но это уже не столь важно. Если «Лев революции» затеял собственные игры, стало быть, следует позаботиться о секретности. А в этом случае секреты не сохранишь, слишком много свидетелей – целая подпольная организация.

– Тогда ваше задание усложняется. Вы должны установить, кому именно подпольная организация ледокола передаёт свои разведданные.

Я только кивнул. Если Кедров принял решение, бесполезно что-то говорить и разубеждать. Значит, придётся возвращаться в Архангельск.

– Когда отправляться? – спросил я, опасаясь, что Михаил Сергеевич скажет – да вот, прямо сейчас и поедете.

– Не хочу этого скрывать, мы отправляли в Архангельск трёх человек, чтобы они отрабатывали библиотекаря. Увы, ни один не дошёл. Возможно, повлияли боевые действия. Сейчас на Северном фронте затишье, у вас больше шансов. Я сегодня отдам нужные распоряжения, но на подготовку уйдёт неделя, не меньше. А вам следует немного отдохнуть.

Неделя? Неделя для меня – целая вечность.

– Владимир Иванович, я вам выпишу ордер на нашу бронь – комнату во Втором Доме Советов, – улыбнулся Кедров. – Понимаю, что девушки там не будет, но вспомните о приятном. В моей приёмной вам выпишут временное удостоверение. Ещё… – призадумался Михаил Сергеевич, окидывая меня критическим взглядом. – После получения удостоверения сходите к коменданту, он вам выдаст новое обмундирование.

– Спасибо, – поблагодарил я, немного недоумевая – чем ему мое нынешнее обмундирование не угодило? Подумаешь, не по размеру.

– Думаю, наградные часы вам пока получать не стоит, но можете их подержать в руках.

Кедров полез в стол, достал откуда часы с гравировкой, передал мне. Потом вытащил свёрток.

– Архангельское подполье переслало, – сообщил начальник. – Не знаю, стоит ли во второй раз использовать эти документы? Подумаем.

Ох ты, а в свёртке моя Георгиевская медаль, справка об освобождении от воинской службы и Записная книжка нижнего чина 282-го Череповецкого пехотного полка. Сохранились!

– Да, Владимир Иванович, возможно, вам будет интересно. Феликс Эдмундович собирался подписать представление во ВЦИК о награждении вас орденом Красного знамени. Но когда вы пропали, представление отложили. Вроде посмертно вас представлять было ещё рано, а в живых вы тоже не значились.

Глава 12. Девушка с портрета

Весь день я просидел в одном из пустых кабинетов Лубянки, сочиняя доклад о пребывании в Архангельске. Не стал чересчур героизировать собственную личность, но и скромничать не стал. Кедров человек умный, разберётся. Ещё получил удостоверение, ордер в кассу, где стал обладателем целой кипы разноцветных бумажек – жалованья за целый год. Жаль, деньги потихонечку обесцениваются, а скоро их и вообще сожрёт инфляция. В двадцать первом электрическая лампочка станет «тянуть» на миллион, а буханка хлеба – почти на сто тысяч. Но мне в Москве оставаться всего неделю, должно хватить.

Новое удостоверение позволило и пообедать. Суп, сваренный из воблы с квашеной капустой, кусочек хлеба. Меня всегда занимал вопрос – откуда в пору Гражданской войны бралась вобла, если рыбу почти не ловили? Неужели это старые запасы, наподобие оружия и боеприпасов, изготовленных в шестнадцатом году в таком количестве, что хватило на десять лет?

За бумажной волокитой я едва не остался без нового обмундирования, потому что коменданты, как и любые материально ответственные люди, желали работать «от» и «до» и постоянно были заняты. Впрочем, коменданту с Лубянки пора уже и каптерщика завести, чтобы самому не тратить время на выдачу обмундирования для сотрудников. Но это уже не моя печаль.

Однако приказание Кедрова – оно пониже, нежели распоряжение Дзержинского, но очень весомо. Поэтому коменданту пришлось спускаться со мной в подвал. Искоса глянув на меня, сразу же определил и рост, и размер, выдал полный комплект обмундирования, бельё, новые сапоги и шинель. Впридачу я получил фуражку, хотя предпочёл бы зимнюю шапку.

Жаль, что в ВЧК ещё не ввели форменную одежду, – френч, шинель «с разговорами» и будёновка красивее.

– Портупею и свисток будете брать? – поинтересовался комендант.

Свисток? А он-то мне на кой нужен? Да и портупея ни к чему. Шашку носить не собираюсь, для нагана ремень сойдёт. Хотя… пусть будет.

Нагруженный, как верблюд, явился в гостиницу «Метрополь», по-прежнему остающуюся местом жительства ответственных работников. Повышение, однако.

Во Втором Доме Советов всё то же самое, что и год назад. И стойка та же, и даже охранник. Интересно, а заседания Центрального Исполнительного комитета по-прежнему проводят в тутошнем ресторане, или отыскали место понадёжнее? Ещё слышал, что на втором этаже заседает Наркоминдел.

– Владимир? – неожиданно услышал я знакомый голос.

За моей спиной стояла… Наталья Андреевна, непутёвая дочка графа, ушедшая в революцию, моя начальница и некогда моя любовница. Рядом с ней был мужчина средних лет, в кожаной куртке и кепке, едва прикрывающей залысины, с небольшой бородкой и усами. Где-то я его видел. Не на совещании, а на фотографии. Кто-то из высших эшелонов партии и правительства, расстрелянный в эпоху «Большой чистки».

Мне стало немного неловко – передо мной стоит красивая женщина, а я тут с узлами, с парой сапог, связанных бечёвкой и переброшенных через плечо.

– Вы в командировке, или повышение получили? – поинтересовалась Наталья.

– Сложно сказать, – ушёл я от ответа. – Можно и так посмотреть, и этак. Вроде, похоже на повышение, но выходит сплошная командировка.

– Как у всех нас, – хохотнул мужчина в куртке, показав редкие, но довольно крепкие зубы.

– Николай Иванович, это Владимир, некогда мой коллега, он из Череповца, – представила Наталья меня, но не представила своего спутника.

Но мне уже и не надо было его представлять. Имя, сопоставленное с некогда виденным фото. Стало быть, передо мной Николай Иванович Бухарин. Он, если не ошибаюсь, нынче занимает какую-то должность в Коминтерне, замещая постоянно отсутствующего председателя товарища Зиновьева. Значит, Наталья Андреевна тоже там трудится? А почему нет? В эту организацию как раз требуются образованные люди, умеющие пользоваться столовыми приборами.

– Владимир, насколько я знаю, вы теперь служите в Чрезвычайной Комиссии? – спросила Наталья.

Ишь ты, знает откуда-то?

– Так точно, – улыбнулся я.

– Если ваш земляк получил здесь комнату, он не простой чекист, – вмешался Бухарин. Вытащив из кармана часы, «любимец партии» сказал: – Наталья Андреевна, мы уже опаздываем, а с товарищем из ЧК сможете поговорите потом.

– У меня пятьсот шестая комната, – сообщил я зачем-то.

Коминтерновцы ушли, а я попёрся на пятый этаж.

Комната, если сравнивать с той, где проживала Полина, была убогой. Ни тебе ванной, ни туалета. Возможно, когда-то она предназначалась для горничных или иной прислуги. Обстановка крайне простая. Железная кровать, тумбочка, платяной шкаф. Нечто, напоминавшее номер в «Доме колхозника» подзабытых ныне восьмидесятых годов. Но для человека, последние месяцы ночевавшего то на нарах, в компании с уголовниками и вшами, то на голой земле, комнатушка показалась чудом.

Разложив новёхонькое обмундирование поверх солдатского одеяла, наброшенного на кровать, я вздохнул. Вот всем хороша нынешняя форма, но её нужно отглаживать – а так и галифе, и гимнастёрка словно вытащены из одного деликатного места. И подшивочного материала у меня нет. Может, как в старые добрые времена, оторвать кусочек простыни? Нет, неприлично.

В Пинеге, где комиссар раздобыл мне новую форму, я не заморачивался, что её требуется гладить, а теперь как-то неудобно. Или на меня встреча с Натальей так подействовала?

Пошёл по коридору искать «удобства», нашел и их, а заодно и бытовую комнату. Как водится, деревянная коробка, предназначавшаяся под нитки с иголками, оказалась пустой, а ножницы – сломанными. Всё, как когда-то на срочной службе. Правда, там старшина регулярно делал внушение каптерщику, чтобы тот не забывал обновлять запасы ниток, но всё равно, заканчивались они быстрее, нежели выкладывались. Правда, у меня всегда внутри пилотки имелась собственная игла с намотанными на неё нитками.

Утюг наличествовал, только какой-то странный – с каким-то приспособлением сзади, вроде металлической колбочки. В принципе, более-менее ясно. Утюг работает по принципу паяльной лампы. Но вот беда, керосина у меня нет. Впрочем, воняет спиртом, но и спирта нет. Сухой закон в стране никто не отменял. Может, положить форму под матрас, авось за ночь и расправится?

Вернувшись в номер, решил, что сойдёт и неглаженное, не баре, чай. А ещё было бы неплохо сходить умыться, благо, что в туалетной комнате есть раковина, а из крана идёт вода. Я снял гимнастёрку.

– Владимир, можно к вам?

Наталья вошла без стука, словно в кабинет равного по должности. Я отчего-то засмущался, словно мальчишка, которого внезапно явившаяся одноклассница застала дома в одних трусах. Зачем-то начал собирать барахло, разложенное на постели, мямлил что-то об утюге, словно я и действительно был двадцатилетний мальчишка, а не умудрённый жизненным опытом дядька.

– Владимир, хотела у вас кое-что спросить, – сказала «старая большевичка».

– Ага, сейчас, вот только приберусь малость.

– Кстати, если нужна какая-то помощь, только скажите, – предложила Наталья. – У меня в номере есть американский электрический утюг.

Утюг – это хорошо. Утюг – это прекрасно. Но я сделал шаг вперёд, а она положила мне руки на плечи… Словом, всё завертелось.

Хотелось соврать – «пришли в себя только на следующий день», но нет, значительно раньше. Как и прежде, Наталья лежала рядом и рассматривала мой шрам.

– Жаль, меня в те дни в Череповце не было, – заявила дочь графа Комаровского.

– В каком смысле? – не понял я.

– Я бы это Яганово, где тебя пытались убить, с дерьмом смешала!

Ух ты, какие слова графинюшка знает!

– Так его и смешали, – хмыкнул я, вспоминая несчастных мужиков, прятавших зерно и пытавшихся выступить против Советской власти и меня, такого дурного, что попытался пойти к ним с белым флагом.

– И правильно!

– Плюнь, – посоветовал я. Дерьмо лучше по назначению использовать, землю удобрять. А всех, кто за последний год пытался меня убить, нерационально. – Скажи-ка лучше, чем в Москве занимаешься, если не секрет?

– Да так, всем понемножку, – пожала она плечами. – Должность именуется громко – «ответственный секретарь», но, по правде-то говоря, работаю переводчиком. Наши товарищи плохо знают иностранные языки, а иностранцы не могут выучить русский.

– Даже Николай Иванович? Слышал, что он чуть ли не полиглот.

– А что Николай Иванович? – хмыкнула Наталья. – Он знает разговорный немецкий, немного французский, вот и всё. Поговорить сможет, а читает из рук вон плохо.

– Печально, – кивнул я, словно бы с неким сожалением, хотя мне было всё равно, знает ли Бухарин иностранные языки, нет ли.

– Почему?

– Всё-таки работники Коминтерна должны знать иностранные языки в совершенстве.

– А как ты вообще узнал, что я в Коминтерне? – приподнялась на локте Наталья. – Кто тебе об этом сказал?

– Именно про тебя – никто. Но то, что Бухарин – заместитель председателя Коминтерна, печатали в газетах, вместе с портретом. А уж догадаться, где ты работаешь, несложно.

Откровенно-то говоря, я не видел газет с фотографиями Бухарина в качестве сотрудника Коминтерна, но они просто обязаны были быть. И я не ошибся.

– Странно, что ты сумел узнать. Там всегда такие ужасные фотографии!

– Так я чекист или кто? – сделал я умный вид. – А как ты узнала, что я чекист?

– Ну, это не такой большой секрет, – засмеялась Наталья. – Звонила в редакцию газеты, интересовалась – как вы там? Спрашивала обо всех, ну и о тебе, разумеется. А мне ваш новый редактор сообщил: мол, Владимир Иванович Аксёнов теперь у нас не работает, а служит в ЧК. А о твоём ранении рассказал Тимохин. Мне он тоже как-то был нужен, созванивались.

Вот ведь, опять забыл, что телефон уже изобретён, и по нему можно созваниваться. Сколько раз говорил себе, что нельзя недооценивать технику, пусть и примитивную. Хорош начальник отдела по пресечению преступлений в сфере технической безопасности!

– А в прошлом году видела тебя здесь, в гостинице. Охранник сказал: этот парень служит в ЧК. Он мне даже сообщил имя начальника – Кедров. А Михаила Сергеевича я давно знаю, ещё с эмиграции. Я даже собиралась к тебе подойти, но ты был не один, а с какой-то девушкой, очень вульгарно одетой. Она так уверенно, даже как-то по-хозяйски держала тебя за руку, что я не стала подходить. А ещё её окрик – «Вовк, а Вовк!»

Наталья так умело изобразила Полину, что мне стало смешно. Неужели Наташка ревнует?

– Надеюсь, это не твоя невеста?

– Увы, – вздохнул я. – Мы вместе с этой девушкой выполняли очень важное задание. В общем, она попалась белым, и ей очень досталось. А я, не то от дури, не то из жалости, пообещал на ней жениться.

– Серьёзно?

Наталья Андреевна принялась так заразительно хохотать, что я обиделся.

– Наташ, ты чего?

– Не беспокойся, я смеюсь не над твоей девушкой. Но и жалеть её тоже не стану. Если она выполняла задание ЧеКа, то понимала, на что шла. В Крестах надзиратели насиловали девушек-большевичек, а меня побоялись – всё-таки дочь графа. Ещё боялись трогать эсерок.

После одного случая партия эсеров приговорила к казни насильника, и его застрелили прямо в собственной квартире, на глазах у жены и детей.

– Жестоко, – покачал я головой. – Детей жалко.

– Жалко, – согласилась Наталья. – Но больше никто даже пальцем не смел тронуть женщину, принадлежавшую в партии социал-революционеров. Даже уголовники в пересыльных камерах, и даже мужики в деревнях, куда прибывали ссыльные.

– Тогда чего смешного?

– Ох, Володька, ты всё такой же странствующий рыцарь, пытающийся согреть замерзающих, помочь убогим. Но знаешь, я из-за этого тебя и люблю.

– И чего же тогда уехала, не попрощалась?

Наталья немного помолчала, легла на спину и уставилась в потолок, словно пыталась рассмотреть в высохших подтёках что-то интересное. Потом вздохнула:

– Знаешь Володька, я испугалась. Я первый раз в жизни влюбилась. И в кого? В мальчишку двадцати лет от роду. Тебе двадцать лет, а мне уже сорок. Двадцать лет разницы!

– И давно тебе сорок? Тебе должно быть тридцать семь, а мне уже скоро двадцать два. Стало быть, разница всего пятнадцать лет, а это немного.

– Ты очень глупый мальчишка, товарищ Аксёнов. Знаешь, когда я уехала в Москву, хотела тебя забыть, и даже пыталась закрутить роман. Признаюсь, что дело дошло до постели.

Эх, лучше бы она не рассказывала!

– Володя, неужели ты ревнуешь?

– Ты женщина свободная, – выдавил я. – Поступай так, как тебе хочется.

– Господи, неужели ты и на самом деле меня ревнуешь?! – привстала Наташа с постели. – Последний раз меня ревновал реалист Климов, потому что увидел, как я целовалась с кадетом. Он даже полез драться, но кадет был сильнее, и так отдубасил бедного реалиста, что тот потом ходил враскорячку. Смешно.

– Бедный реалист Климов. Сочувствую. Я бы тоже полез драться с кадетом.

– Господи, так ты меня и к кадету ревнуешь? Не стоит.

– Ревную, не ревную, какая разница? – буркнул я. – Только очень тебя прошу – больше не рассказывай о своих любовных похождениях.

– Значит, всё-таки ревнуешь. А ты думаешь, мне было легче, когда я видела тебя с этой маленькой фифой, как ты по утрам уходил из её номера?

Наталья взбила подушку, улеглась и хмыкнула:

– Вот ведь, дело какое. Кажется, большевик с дореволюционным стажем, а веду себя как обычная баба! Если скажу об этом Коллонтай или Лариске Рейснер, умрут от хохота.

– А ты им не говори, вот и всё, – посоветовал я. Погладил женщину по плечу, сказал:

– Давай лучше просто простим друг друга, и всё.

Мы поцеловались, потом ещё и ещё, а потом какое-то время нам было не до препирательств и взаимных обид.

Потом мы просто молча лежали, пока Наташа не спросила:

– Ты был в Архангельске или в Сибири?

– А почему не в Крыму? – усмехнулся я. Вот, и кто у нас чекист?

– Кедров сказал, что Аксёнов в командировке. А какая командировка может быть у сотрудника Особого отдела? Только в тыл врага. Из Крыма бы ты приехал с загаром, а из Архангельска или из Сибири – вряд ли. Володя, не забывай, что я сама много лет жила на нелегальном положении, училась конспирации, запоминала пароли и явки. Кроме того, пришлось обращать внимание на многие мелкие детали, на которые обычный человек просто не обратил бы внимания.

Пожалуй, Наташка действительно меня старше. И пусть формально, она младше Олега Кустова, но в действительности гораздо старше. Старше на то количество пережитого, что ей довелось испробовать.

– Володя, но самое главное, о чём я хотела спросить. Всё-таки, откуда тебе известно о моём портрете? Я пролистала все номера «Мира искусства» и за девятьсот третий, и за девятьсот четвёртый годы, там нет «Портрета гимназистки» работы Серова. Валентин Александрович написал мой портрет в девятьсот втором, а последний номер «Мира искусств» вышел в девятьсот четвёртом, не выдержав конкуренции. И не говори, что видел портрет в другом журнале или в картинной галерее.

Я не стал утверждать, что видел картину в Третьяковской галерее, – всё равно не поверит. Он там появится много лет спустя. Пожав плечами, глубокомысленно сказал:

– Каюсь. Просто додумал. Вспомнил картины Серова – «Портрет Трубниковой у окна», «Девушку, освещённую солнцем», представил тебя, но в гимназической форме, вот и всё. По времени ты как раз должна быть гимназисткой.

– Ну, Вовка, ну ты и сволочь! – зашлась Наталья от возмущения. – Да я тут ночей не сплю, всё передумала, а он, видите ли, додумал!

– Ладно, признаюсь, что я попал сюда из будущего, а твой портрет увидел в Третьяковской картинной галерее. Подходит?

Наталья снова захохотала. Отсмеявшись, сказала:

– Тогда уж лучше признайся, что ты инопланетянин, а сюда прибыл по заданию международного инопланетного союза, пожелавшего установить связь с большевиками!

Глава 13. «Три дня в Москве»

Утром я проснулся совершенно один. Наталья исчезла – скорее всего, убежала на свою загадочную работу «ответственного секретаря» Коминтерна. Зато на тумбочке я обнаружил аккуратно сложенные, да еще и поглаженные галифе с гимнастеркой. Ну, ничего себе даёт графинюшка! Может, она и подворотничок подшила? Не догадалась. Жаль. Зато оставила кусок миткаля и иголку, в которую уже продета нитка. Вот молодец! Чего не люблю, так это протаскивать нитку в игольное ушко. Получается, Наталья Андреевна проснулась, привела в порядок моё обмундирование, а потом ушла на службу? Стало даже немного стыдно.

Довольно бодро я принялся подшивать подворотничок, раздумывая – куда бы пойти перекусить? Увы, вариантов немного. Либо попытаться купить чего-нибудь из-под полы, либо выдвигаться на Лубянку, в нашу столовую. Оба варианта имели свои плюсы и минусы. В первом случае неясно, сумею ли я приобрести за свои дензнаки что-нибудь съедобное, а во втором, более очевидном, супчик «карие глазки» уже стоял поперёк горла. Одевшись и подпоясавшись ремнём, я решил, за отсутствием зеркала, полюбоваться на себя в оконное стекло, и тогда увидел на подоконнике нечто, прикрытое салфеткой. Ух ты, а тут кружка чая (уже остывший, но ничего страшного) и два куска хлеба – один с маргарином, второй с повидлом. Из-под кружки торчал уголок записки: «Погуляй по Москве. Вернусь не раньше восьми. Н. А.».

Наташка, ты гений! Определённо, на такой можно жениться!

Уплетая бутерброды, подумал, что неплохой паёк у работников Коминтерна, да и рабочий день до восьми вечера – шикарно. Наверное, иностранные товарищи к другому графику не приучены. Может, вечерком Наталья ещё чего-нибудь вкусненького принесёт?

– Можно?

Вместе со стуком в комнату вошел Артур Артузов. Весь такой красивый, статный, в той самой кавалерийской шинели «с разговорами», да ещё и в будёновке.

Мы пожали друг другу руки, подумали – и обнялись.

– А мы тебя уже похоронили, – радостно сообщил Артур, устраиваясь на стуле.

– Как говорят – слухи о моей смерти сильно преувеличены, – парировал я. Кивнув на шикарную форму, спросил: – Где тебя так нарядили?

– Завидно? – засмеялся Артур.

– Ещё бы. Я тоже себе такую хочу.

– Получишь, только попозже, – кивнул Артузов. – Тебе пока лучше не выделяться.

– Всё-то ты знаешь, – покачал я головой. – Никаких от тебя секретов нет.

– Так я в тот день в отделе за ответственного дежурного оставался, мне телеграмму из Вологды и принесли. Бац – открытым текстом, про шишку. И разговор о том шпионе английском при мне был. Стало быть, раз ты его отыскал, тебе и разрабатывать.

– Сам-то чем занят? – поинтересовался я, точно зная, что Артузов правды не скажет.

– Да я всё больше по инспекторской части, – сделал Артур Христианович странный жест, напоминавший вкручивание лампочки. – Катаюсь туда-сюда, бумажки перебираю.

Ну да, ну да. А то я не знаю! Начальник Оперативного отдела ВЧК Артузов занимался инспекторскими проверками Особых отделов фронтов и армий.

– Прогуляться не хочешь? – поинтересовался Артузов. – У меня пара часов есть свободных. Михаил Сергеевич приказал тебя немного поразвлекать. Дескать – одичал Аксёнов на севере. Хотя поступили разведданные, что тебя уже развлекают.

– Слушай, мне иногда кажется, что ВЧК – это большая деревня. На одном конце чихнули, а на другом доброго здоровья пожелали, – усмехнулся я, даже не поинтересовавшись, как же так быстро все узнали.

– У нас хуже, – засмеялся Артузов. – У нас ты даже чихнуть не успеешь, а здоровья желают.

Мы вышли на Театральный проезд, прошли мимо Большого театра. Была мысль завернуть на Красную площадь, но я передумал: что там можно увидеть интересного, да ещё зимой?

– Так ты выкладывай, Артур Христианович, чего узнать хотел? – поинтересовался я, когда мы свернули на Тверскую.

– Не веришь, что я просто так тебя гулять позвал? – хохотнул Артузов, но потом, посерьёзнев, спросил: – Ты про «Таймыр» что ещё можешь рассказать?

– Так это тебе лучше Петроград потрясти. Кто у нас нынче Военно-морскими силами командует?

– Беренс, бывший адмирал, – отозвался Артур. – Ну, потрясти-то мы их потрясём, но хотелось бы подробностей. Сам понимаешь, на Балтике кораблей меньше осталось, чем было, но радиостанции почти на всех есть. Мы же искать замучаемся. И Особых отделов на флоте нет. Давай, вспоминай. Вспомнишь – хотя бы недельку нам сэкономишь.

– Зануда ты, Артур Христианович, – хмыкнул я, начиная вспоминать все разговоры, что вёл с Косульниковым, с другими моряками.

– Что я такое помню? – принялся я рассуждать вслух, на ходу связывая то, что узнал сам, в Архангельске, с тем, что мне было известно из той жизни. – Накануне войны была создана Служба связи Белого моря, которой поручалось обеспечивать связь с судами в открытом море, собирать метеорологические данные. Так?

– Ну, я таких подробностей не знаю, – пожал плечами Артур. – Но, должно быть, так.

– Далее. Служба на Белом море располагала тремя флотскими радиостанциями и двенадцатью береговыми постами. Сегодня их осталось пять или шесть. Корабли из Белого моря передавали сообщения в Петроград через радиостанцию на мысе Омуссар.

– А он сейчас у эстонцев, – вздохнул Артузов.

– Что у нас на Балтике остаётся такое мощное, чтобы принимало сигналы? Кстати, в девятьсот десятом, как я слышал, какой-то корабль мог принять сигнал с императорской яхты «Штандарт» аж из Алжира. В Кронштадте наверняка что-нибудь этакое да есть.

– Владимир, ты давай поконкретней, – настаивал Артур.

Так, если не получается с техникой, попробуем пойти от человека. Как помнится, Серафим говорил, что на «Таймыре» радиотелеграфистом служил комиссар береговой радиостанции из Петрограда, лично известный Вилькицкому. А комиссар этот и был тем коммунистом, что организовал на ледоколе подполье. Ещё Серафим говорил, что адмирал принял на ледокол двух унтер-офицеров, тоже радистов, из большевиков, спас их от неминуемого расстрела. Но это нам ничего не даст. Стоп. Вспомнил ещё один эпизод.

– Слушай-ка, товарищ Артузов, – начал вспоминать я. – Есть у меня одна ниточка, только слабая. Вилькицкий – он же помешан на Северном морском пути. Он и в Архангельске оказался из-за этого. Но адмирал – человек порядочный. Если ему Советская власть поручала организацию экспедиции, а он по каким-то причинам этого не выполнил, требуется доложить. Так вот, Вилькицкий настоял, чтобы Северное правительство отпустило в Петроград его заместителя. Не упомню – капитана второго ранга, или первого. Косинский, кажется. Точно, каперанг Косинский. Не удивлюсь, если он тоже большевик, или сочувствующий.

– Капитан первого ранга Косинский, прибывший из Архангельска, – раздумчиво произнес Артузов. – А ведь это мысль! Куда он мог явиться?

– Надо смотреть, кто занимался гидрографической экспедицией Западно-Сибирского района. Тех, кто Вилькицкого в экспедицию отправлял. Не уверен на сто процентов, что Косинскому известно, с кем его радисты общаются, но попробовать можно.

– Вот видишь, если человек начинает вспоминать, он обязательно вспомнит что-нибудь нужное! – радостно заявил Артур.

– Вот она, цена дружбы, – хмыкнул я. – Я уж думал, ты меня пообедать сводишь, где воблы не подают. А ты только в узкокорыстных целях…

– Да, об обеде, – начал Артузов, но его отвлекли.

По Тверской, расталкивая прохожих, резво чесали две девицы, одетые явно не по сезону – в лёгких пальтишках, из-под которых виднелись шёлковые чулки, и в шляпках с искусственными цветами.

– Товарищ военный! – завопила одна, хватая Артузова за рукав. – Помогите!

Мы не враз и сообразили, от кого требуется спасать девиц, но тут сквозь поток народа к нам пробились два товарища с винтовками с примкнутыми штыками наперевес – один в штатском пальто, второй в шинели, с красными повязками на рукавах. Не иначе, рабоче-крестьянская милиция.

– Ну-ка, товарищи командиры, хватайте сучек! – заорал один из милиционеров, направляя штык прямо на нас.

– Эй, товарищ, оружие убери, – забеспокоился Артузов, которому не понравилось, что жало смотрит ему прямо в глаз.

Я поступил проще. Рявкнул:

– Бойцы! Оружие – на плечо!

Удивительно, но меня послушались, вскинув винтовки на плечо, перестав создавать угрозу прохожим.

– Парни, вы что, охренели? – поинтересовался я. – Вы так всю Москву на штыки возьмёте.

Девицы, между тем, осознав, что опасность миновала, пустились наутёк. Милиционеры опять схватились за винтовочные ремни, намереваясь стащить оружие.

– Отставить! – приказал я, вытаскивая мандат, и, помахав книжечкой в коленкоровом переплёте, давая понять, кто тут начальник, представился: – Сотрудник ЧеКа Аксёнов. Вы что же делаете-то?

Один из милиционеров, в шинели, поняв, что девицы сбежали, сплюнул и, ухватив за рукав напарника, уже собирался уйти, но был остановлен Артузовым:

– Товарищ, а вас пока никто не отпускал. Сотрудник ВЧК вам задали вопрос, – очень мягко сказал Артур Христофорович, от чего даже у меня поползли мурашки по коже.

– Какой вопрос? – слегка набычился милиционер.

– Для начала представьтесь, – потребовал я. – Я вам назвал и свою фамилию, и должность.

Про должность я слегка приврал, но какая разница?

– Старший милиционер Савельев, – назвался тот и, кивнув на напарника, сказал: – А это младший милиционер Степанов.

– И какого… хрена, товарищи старший и младший милиционеры, вы носитесь по Москве со штыком, да ещё едва не убили ответственных сотрудников ВЧК? – поинтересовался я.

– Да никого мы не хотели убить! – возмутился Савельев. – Нам бл…дей велено по Москве собрать.

– Кого?! – переспросили мы с Артузовым в один голос.

– Ну, проституток, какая разница? – пожал плечами Савельев. – Сегодня всю ночь и утро Тверскую прочёсывали, штук двадцать отловили. Вон, эти две убежали.

– И на кой они вам сдались? – спросил я.

– Нам они на хрен не сдались, без них дел хватает, – устало пояснил младший милиционер Степанов. – Только начальство приказало – всех проституток, как нетрудовой элемент, задерживать и доставлять в уголовный розыск, там регистрировать, а потом отправлять в концентрационный лагерь. Велено за неделю Москву очистить.

Являются ли проститутки нетрудовым элементом – вопрос спорный, но меня заинтересовало другое:

– А у нас есть концентрационные лагеря?

– Да какие там концентрационные лагеря, – махнул рукой Савельев. – В уголовке им пальчики прокатают, данные запишут. Они ж, паразитки, мужиков на улицах грабят, наводчицами работают. А потом их всех за Рогожскую заставу, в монастыре единоверческом собирают. Там врачи девкам осмотр проведут. Тех, кто больные, в монастырскую больницу определяют, а здоровых на работы водят, как представителей буржуазии. Ну, дороги мести, дрова пилить, вагоны разгружать.

Представив, как девушки «с низкой социальной ответственностью» в своих чулочках и пальтишках пилят дрова, я едва не расхохотался. Но с другой стороны – девок жалко. На панель от хорошей жизни не идут.

– Свободны, – махнул я рукой, отпуская милиционеров. И в самом деле, у парней служба не мёд.

Повернувшись к Артузову, спросил:

– Артур, ты мне недавно говорил об обеде?

– И кто из нас более корыстолюбив? – всплеснул руками Артур. – Определённо, тебя испортило пребывание на вражеской территории, товарищ Аксёнов. Упрекает друга в корыстолюбии, а сам за пару слов требует обед без воблы.

– Ты мне зубы-то не заговаривай, – хмыкнул я. – Говори, какие идеи?

– А мы с тобой сейчас пойдём в Народный комиссариат по военным и морским делам. Как-никак, мы с тобой представляем Особый отдел, а он двойного подчинения – РВС и ВЧК. У них там иной раз бывает суп из тушёнки, да ещё и с картошкой. Но честно предупреждаю – может быть, а может и не быть.

В здание нас впустили без вопросов, и в столовую тоже. Увы, супчик из тушёнки отсутствовал. Зато наркомвоенмор побаловал сотрудников, включая нас с Артуром, щечками из квашеной капусты со снетком. Правда, нам с Артузовым хлеба не полагалось. Всё-таки из другого ведомства.

После обеда, показавшегося, на контрасте с воблой, неплохим, мы вышли на улицу.

– Ну что, корыстолюбивый чекист, теперь в столовую на Лубянку пойдёшь? – насмешливо поинтересовался Артур.

Прислушавшись к себе, я осознал, что если бы и поел, то только не супа из подвалов Лубянки. Везде варят похлёбку из воблы, но такой скверной, как делают у нас, я нигде не пробовал. Надо сказать Кедрову, чтобы тот распорядился проверить повара – может, тот скрытый террорист и таким образом пытается вывести из строя чекистов, включая «Рыцаря революции»? Дзержинский тоже спускается в эту же столовую, никто ему персонально не готовит. И самое лучшее, что можно придумать, – расстрелять весь кухонный персонал без суда и следствия.

– Я тебя лучше провожу до Лубянки, а потом досыпать пойду, – решил я.

Наталья пришла не в восемь, как обещала, а раньше, часов в шесть. Точно не перетрудилась в Коминтерне. Отстранившись от меня – такого молодого и пылкого, спросила:

– Володька, ты не хотел бы сходить на выставку фарфора?

Ишь, Володькой назвала, что-то новое. Но лучше, чем Владимир, и на «вы». Я бы, конечно же, предпочел фарфору что-то другое, но спросил:

– А где это?

– Рядом, во Введенском, минут пятнадцать пешком. Был бы извозчик, добрались бы за пять.

Во Введенском переулке? А где такой?

Пока мы шли, я уже понял, что Введенским называется нынешний Подсосенский переулок, а место, куда мы идём, – усадьба Морозовых. Связать усадьбу с открывающимся музеем фарфора не сложно. Стало быть, у меня появился шанс посмотреть первозданную коллекцию самого Алексея Викуловича Морозова! Фигура чуть пониже, нежели его родственник Иван Морозов, или их друг-соперник Сергей Щукин, но тоже не слабая, оставившая в русском искусстве огромный след.

Открывайся подобная выставка в моё время, у входа стояла бы толпа. Помнится, два часа простояли с женой в очереди на импрессионистов из бывшей коллекции Щукина, впервые собранную вместе из разных музеев.

Во Введенском переулке народ не толпился, посетителей было немного, но это и хорошо: можно внимательно всё рассмотреть, и никто не станет пихаться локтями. Жаль только, что освещение слабовато.

Есть у меня слабость к художественному фарфору, хотя дома его не держим. На дорогой денег не хватит, а покупать ширпотреб нет смысла.

Я с интересом принялся рассматривать тарелки, всевозможные вазы и фигурки. Мейсенского фарфора здесь много, но кого этим удивишь, если половина изделий саксонских мастеров уходила в Россию? А лучшие образцы нужно смотреть в Дрездене, да кто меня туда пустит, «невыездного»?

О некоторых изделиях из фарфора я лишь слышал, а видеть не доводилось. Ага, конфетница из первых изделий самого Виноградова! Раритет! А вон замечательные фигурки, изображающие персонажей пушкинской эпохи, – целых три Щепкина и один Булгарин.

Чернильный прибор, выпускавшийся на заводе Попова. В среде коллекционеров его называют «Иван Грозный и Борис Годунов, играющие в шахматы». Весьма популярный сюжет русской культуры, благодаря легенде, согласно которой Иван Грозный скончался во время этой партии.

Два шедевра русского фарфора девятисотых годов – статуэтки «Дама с маской» и «Влюблённые», созданные по эскизам Константина Сомова.

Влюбленные не похожи на молодых супругов, скорее напоминают воркующих любовников. Кавалер почти лежит на коленях у своей дамы, а та и довольна.

А это самое интересное – серия «Народы России», начатая ещё во времена Екатерины Великой и законченная при последнем императоре.

– Интересуешься гарднеровским фарфором? – поинтересовалась Наталья, уже успевшая пробежаться по всем залам. Видимо, её фарфор не особо интересовал. Или уже насмотрелась на него раньше, в бытность свою графиней.

– Почему гарднеровский? – удивился я.

– А это не гарднеровский? Ой, Володя, я в фарфоре никогда не разбиралась. Знаю только – есть Гарднер, а есть ещё Веджвуд, а был ещё Кузнецов, но одно от другого не отличу, – засмеялась Наталья. – Моего отца это возмущало – мол, как же ты можешь спутать фаянс с фарфором? А я ему – папенька, а не всё ли равно, из чего щи хлебать?

– И не стыдно хвастаться своим невежеством? – услышал я раскатистый бас, а Наталья, словно девчонка, взвизгнула и повисла на шее солидного и уже не очень молодого человека.

– Эх, Наташка, виноват, Наталья Андреевна, надо было тебя в детстве почаще без сладкого оставлять, а ещё лучше – по попке шлёпать, тогда не выросла бы такой невеждой, – вздохнул мужчина и, поцеловав Наталью в щёчку, осторожно поставил её на пол.

– Владимир, хочу тебе представить – Алексей Викулович Морозов, коллекционер. Он в прошлом году передал свою коллекцию Советской России. Алексей Викулович – директор музея фарфора.

– Хранитель коллекции, – поправил Наталью Андреевну коллекционер. – А ещё друг семьи этой взбалмошной барышни.

Передо мной стоял ещё один персонаж Серова – Алексей Викулович Морозов, из «тех самых» Морозовых. Немного грузный, основательный мужчина, чем-то напоминающий премьера Столыпина.

– Как я понимаю, Наталья, ваш спутник лучше вас разбирается в фарфоре, – пророкотал Морозов. – Рекомендую, юноша, дать несколько уроков Наталье Андреевне. Возможно, от молодёжи она их лучше усвоит.

– Алексей Викулович, хотел вас спросить – вот эти фигурки… – кивнул я на застеклённый шкаф, где стояли самоеды и ненцы, киргизы и якуты. – Их же начали выпускать ещё при Екатерине, по моделям Рашета. У вас их здесь…

– Не трудитесь. У меня их тут семьдесят. А всего было выпущено двести штук. Увы, Рябу-шинский не захотел продать свою коллекцию, а теперь она укатила за границу. Спрашивается – кому нужны «Народы России» за границей?

Вот это точно. Кому нужны народы России за границей?

Глава 14. Московский вечер

Мы шли по Москве, из вечерней переходящей в ночную. Падал лёгкий снег, прикрывая следы дневного пребывания людей – окурки, шелуху от семечек, шкурки от вездесущей воблы, грязные тряпки.

Откуда-то из подворотни вышел милицейский патруль, но, окинув нас оценивающим взглядом – молодой мужчина, похожий на красного командира, и дамочка начальственного вида, на хулиганов или грабителей не похожи, – документы спрашивать не стали.

Кажется, уже лет сто не возвращался с красивой женщиной со «светского» мероприятия. Впрочем, я и в той жизни не часто баловал супругу посещениями театров и выставок, а уж теперь…

Но мыслями я уже переносился в Архангельск, прикидывая – как стану переходить линию фронта, где появлюсь, как стану задействовать подполье, если оно ещё осталось, как начну разрабатывать господина библиотекаря.

– Володя, а ты не хочешь остаться в Москве? – неожиданно спросила Наталья.

Забавно. А ведь можно предположить, что Наталья Андреевна – твердолобая большевичка, для которой революция – всё, а личная жизнь – ничто. Хотя она же всё-таки не из плеяды «народоволок», считавших, что они – только удобрение, на котором взойдут ростки народного счастья.

– Интересный вопрос, – задумчиво изрёк я. – Сама подумай – какой провинциал не хотел бы остаться в Москве?

– А я серьёзно, – сказала Наташа, превращаясь в Наталью Андреевну. – Я могу поговорить с Николаем Ивановичем. Кстати, он с недавних пор – член коллегии ВЧК.

Ну ни хрена себе новость. И что делает товарищ Бухарин в ВЧК?

Наталья между тем продолжала:

– В Коммунистический Интернационал требуются молодые и образованные люди. Старичков, вроде меня, у нас хватает. Есть молодёжь, но она, мягко говоря, не очень-то образована. А ты – идеальный вариант: молодой, образованный.

– Ага, замечательное образование – учительская семинария, плюс окопы и год в ВЧК.

– Володька, не смеши меня! Кроме формального образования, существует и самообразование. Да ты только своими знаниями по живописи любого искусствоведа за пояс заткнёшь!

Искусствовед из меня так себе. Но если тридцать лет живёшь с искусствоведом, сам кое-чего нахватаешься. По верхушкам. Но об этом лучше опять-таки умолчать.

– Вон, даже мой крёстный от тебя в полном восторге.

– Крёстный? – удивился я.

– Алексей Викулович – мой крёстный, – подтвердила Наталья. – Моветон, конечно, чтобы дочь графа крестил купец, но если купец – не простой делец, а коллекционер, знаток европейского искусства, так вроде и ничего. Они с моим батюшкой из-за фарфора и подружились.

– А разве Морозов не из старообрядцев?

– Ну и что? Меня крестили в единоверческой церкви, это вполне допускается.

Вона как! А я про такое не знал.

– И чего улыбаешься? – надулась Наталья.

– Так я сам из староверов происхожу.

Это я про Володю Аксёнова, что родом из деревни Аксёново, одного из старообрядческих центров Новгородской губернии. Специально выяснял в Архангельской библиотеке, в Синодальных сборниках.

– А я-то думала, отчего ты такой положительный! – засмеялась Наталья. – Не пьёшь, не куришь. А ты, оказывается, из староверов. А ещё комсомолец! Ты же член РКСМ?

– Обижаешь, – хмыкнул я. – Член РКП(б) с августа восемнадцатого года.

– Ещё лучше, – обрадовалась ответственный секретарь. – Так что, мне поговорить с Бухариным?

Самое интересное, что мне ужасно хотелось остаться в Москве, устроиться на непыльную работёнку в Коминтерне – сидеть, перебирать какие-нибудь бумажки. Уходить на службу часам к восьми, возвращаться к семи часам вечера или чуть позже, спать на мягкой кровати, где нет ни вшей, ни клопов. И паёк не из воблы с чёрным хлебом, а какие-нибудь вкусняшки, вроде утреннего мармелада с маргарином. Но вслух сказал:

– Не нужно.

– Володя, но работа в Коминтерне – не менее ответственная, чем в ЧеКа. Понимаешь?

– Понимаю, – кивнул я и, в нарушение всех правил хоть светского, хоть партийного этикета обнял за талию старого члена партии. – Наташ, пойми, что у меня ещё осталось недоделанное дело. А у меня есть привычка – всё доводить до конца.

А что ещё сказать? Да, Наташа поговорит с Бухариным, тот замолвит словечко перед Дзержинским, меня переведут на тёплое местечко, а в Архангельск поедет другой человек. Но только у этого парня будет меньше шансов, чем у меня, остаться в живых при переходе линии фронта, а ещё меньше – при легализации и выходе на английского шпиона. Может, это прозвучит чересчур патетично, но мне хочется дожить оставшуюся жизнь без излишних укоров совести.

– Ты замечательный человек, Володька, – сказала Наташа, повернувшись ко мне и неожиданно целуя в губы. – Но полный дурак!

Можно подумать, я об этом не знаю.

И ещё. Стыдно признаваться, но за линией фронта будет спокойнее. Лучше мне там побегать, пострелять. Там, по крайней мере, всё ясно и чётко. Ну, застрелят, в крайнем случае. А здесь… Я и в том своём настоящем никогда не влезал в интриги, сторонился всевозможных «группировок», терпеть не мог, если кто-то «дружил» против кого-то. Не видел в этом ни смысла, ни пользы. Может, из-за этого и оставался до пятидесяти лет подполковником? И что, всё по новой? Кедрова, остававшегося на положении «министра без портфеля», соратники, скорее всего, в ближайшее время сожрут окончательно, а Генрих Ягода, назначенный управлять делами Особого отдела, начнёт перехватывать инициативу, пытаясь подмять под себя остальных. Хошь не хошь, а придётся во всё это влезать. Не думаю, что если перейду в Коминтерн, останусь в стороне от чекистских дел.

Но тут мои раздумья нежданно прервали. Откуда-то сзади, словно чертёнок, выскочило мелкое существо, ловко цапнуло Наташкин ридикюль и пустилось наутёк.

– Не стреляй! – истошно завопила Наталья.

Да я и не собирался. А револьвер, появившийся в руке, использовал по-другому. Бумеранг, блин. Ух ты, попал!

Воришка упал, мы с Натальей бросились к нему. Я первым делом поднял оружие, похвалив себя, что так и не обзавёлся шнурком. Помнится, в девяностые годы, когда оружие скрытого ношения являлось редкостью даже для нашей конторы, мы получали ПМ и кобуру (отчего-то их именовали «ка̀бура»), соединявшиеся «поводком». Пистолет хранился в сейфе или в дежурке, кобура валялась в ящике стола, а на «поводке» носили ключи. Соответственно, их частенько теряли, старшина грозился высчитать из зарплаты, но потом списывал.

Где же ридикюль «старого большевика»? А, вот и он. Конечно же, раскрылся, и в снег вывалались и документы, и немудрёные вещицы. Хм, а есть и очень даже мудрёные. Например, «Браунинг М1906», прозванный отчего-то «дамским» пистолетом. Не мой любимый «Браунинг М1900», сгинувший в безымянном колодце, но тоже неплохая штука. Жаль, с патронами калибра 6,35 будут проблемы, это вам не 7,62, а не то бы выпросил пистолет у Наташки. Ей-то он зачем, в Коминтерне? Если только от товарища Бухарина отстреливаться…

– Ты ещё долго возиться намерен? – услышал я гневный голос Натальи. – Брось барахло и помоги бедной девочке.

Девочке? А, тот воришка – вернее, грабитель, ещё и девочка.

Я запихал в ридикюль бумажки, платочки, крошечные футлярчики, флакончики. Всё, чему положено быть в женской сумке с поправкой на сто лет. Удивился, что не оказалось губной помады, но вспомнилось, что приличные женщины в те времена помадой не пользовались. С некоторым сожалением убрал пистолет. Ещё отметил, что у Натальи Андреевны новый партийный билет – в красной обложке, с золотыми буковками. Совсем вылетело из головы, что надо сходить в партъячейку, выяснить, что там с моим партбилетом, партстажем и партийными взносами.

И что там с нашим правонарушителем? Интересно, как Наталья определила, что это девочка, если под рваным тряпьём еле различима тощая фигура, без малейших признаков пола? И драная меховая шапка, принявшая основной удар, валяется рядом. Понял – коса!

– Ты, наверное, её убил, – сурово сказала Наталья, пытавшаяся растирать уши у грабительницы.

А уши-то зачем трогать? Ладно, если бы она была пьяной, массаж ушей – лучший метод скорейшего вытрезвления. Вроде бы, не должна умереть, хотя кто знает? Присев на корточки, осторожно пощупал затылок, то место, по которому припечатало револьвером. Шишка есть, девочка дышит. Похоже, симулирует. А если снежком? Безрезультатно.

– Бери девчонку, и понесли, – скомандовала Наталья Андреевна.

Пришлось брать на руки и нести. Не оставлять же в снегу. Да мне уже и стыдно стало. Ладно, если бы пацан был, а тут девчонка.

– Володя, тебе обязательно было бить ребёнка? – возмущалась Наталья.

– Надо было, чтобы этот ребёнок твой партбилет стащил вместе с пистолетом? – огрызнулся я, и товарищ ответственный секретарь Коминтерна притихла, осознав мою правоту.

– А там же ещё и мандат сотрудника Коминтерна, и пропуск в ЦК! – всполошилась Наташка, догадавшись взять у меня сумочку. Открыв, бегло просмотрела содержимое. – Вроде всё на месте.

Я ничего не ответил. Поначалу, когда взял девчонку на руки, она показалась мне лёгкой, как козочка, но метров через триста отчего-то потяжелела. Когда же дотащил эту корову до гостиницы, руки уже отваливались.

Наталья о чём-то говорила с охранником, а я тащил слониху на пятый этаж, в свою комнатушку. Ну, не в апартаменты же сотрудника Коминтерна нести?

Войдя в номер, испытал лёгкое сомнение – класть эту дамочку, одетую в рваньё, явно кишевшее насекомыми, на мою собственную кровать? Плюнув, уже собрался скинуть груз, но услышал решительный приказ Натальи:

– Надо раздеть.

Я снял с девчонки верхнюю одежду – рваное пальто гимназистки, бросил его к дверям, собрался действовать дальше, но был остановлен сотрудницей Коминтерна:

– Дай я сама. А ты отвернись пока.

Подождав, пока в кучу тряпья не будет отправлено нечто, напоминающее панталончики, я спросил:

– Уже можно смотреть?

– И куда можно? Девочка раздета. Вам, мужчинам, лишь бы на голых девок пялиться. Подожди, сейчас одеялом укрою, тогда повернёшься.

Ага, чего там пялиться-то? Пока тащил, чувствовал – мелкая, костлявая. Как говорят – ни кожи, ни рожи.

– Можно, – разрешила Наталья.

Я повернулся, посмотрел на личико. А что, довольно миленькая. И, скорее всего, не маленькая девочка, а девушка, лет семнадцати. Просто очень щуплая. Чёрные, очень густые, длинные волосы. Жаль, давно не мытые. Определённо, на этой подушке я больше спать не стану!

Наталья Андреевна между тем проводила осмотр. Оттянула веко, всмотрелась:

– Сотрясения мозга нет, но она без сознания.

– Бывает, – флегматично сказал я, пытаясь вспомнить – а не заканчивала ли дочь графа Комаровского каких-нибудь медицинских курсов?

– Ты не бестужевка, часом?

– Нет, у меня только гимназия, – ответила Наталья с сожалением. – Всё остальное так, самоучкой. А сотрясение мозга меня учил определять твой начальник Кедров, в Лозанне. Говорил – мало ли, вдруг понадобится. Вот ты что можешь сказать?

– А что тут скажешь? – пожал я плечами. – По-моему, у девушки просто обморок. Пыталась у тебя сумочку выхватить, переволновалась, а тут ещё по голове получила. Возможно, что и не ела несколько дней.

– Знаешь, вполне возможно, – согласилась Наталья. – И что с ней теперь делать?

– Пусть полежит немного, отдохнёт. Потом следует чем-нибудь её покормить, только чуть-чуть, и пусть идёт.

– И куда она пойдёт?

Вопрос, что называется, риторический. Куда потом пойдёт девушка, я не знаю. Скорее всего, обратно на улицу, где опять начнёт подворовывать, или делать ещё что-то такое, за что милиционеры отправляют в концлагерь.

– Я завтра позвоню в Наркомпрос, уточню – куда нам пристроить девочку. Есть школы-коммуны, куда берут детей-сирот.

– Если возьмут, – выразил я сомнение. – Девушке, судя по всему, лет семнадцать, если не восемнадцать.

– Думаешь? – хмыкнула Наталья, но, присмотревшись, кивнула: – Да, ты прав. В школу её уже не возьмут. Ладно, а чем её покормить?

– Бульона у нас нет, жидкую кашу мы тоже не сварим, но можно дать кипятка и сухариков, – предложил я.

– А подойдёт? – выразила сомнение Наталья.

Я только кивнул. Не говорить же, что знаю по личному опыту, тем более, что ничего другого у нас всё равно нет.

Наталья Андреевна ушла кипятить чай. Вроде говорила, что в её номере есть примус и чайник.

Присев на край кровати, я посмотрел на девушку и спросил:

– И долго ещё притворяться будешь?

Реснички чуточку дрогнули, но глаз девушка не открыла.

– Жаль. Придётся тебя в ВЧК сдавать.

Упоминание о ВЧК сделало своё дело. Глаза открылись сразу.

– За что в ВЧК? Что я такого сделала?

– Да ничего ты не сделала, – усмехнулся я. – Или мне лучше на «вы»? Гимназистка?

– Шлюха я. А если точнее, то просто бл…дь.

– Ну, в этой жизни бывает всякое. Сегодня ты гимназистка, завтра, как ты говоришь, бл… дь, а послезавтра опять пойдёшь наверх, – философски заметил я.

– А ты сам-то кто? – поинтересовалась девушка.

– Чекист, – ответил я, не видя смысла врать.

– Значит, ты тоже бл…дь, если не хуже.

– А что ты имеешь против бл…дей? – усмехнулся я.

И что, пускаться в идеологические споры с гимназисткой, ставшей проституткой? Тем более, что у нее есть какие-то счёты с нашим братом. Вполне возможно, что арестовали или расстреляли кого-то из близких. От хорошей жизни жить на улицу не идут.

– А что я могу иметь против, если сама бл… дь? – огрызнулась девушка.

– Ты для начала бы другой термин использовала, – предложил я. Подумав, сказал: – Да, хотел у тебя извинения попросить.

– За что?

– За то, что тебя ушиб, – пояснил я. – Это я тебе в голову револьвером попал.

– Револьвером? – протянула девушка. – Ну и дурак. Лучше бы ты меня застрелил. Всё легче бы подыхать, чем так, от голода.

– Ты сколько времени голодаешь? – спросил я.

– Дня три уже. Может, четыре.

– Четыре? – усмехнулся я. – Если всего четыре, тогда лучше помалкивай и не скули. Мне как-то почти месяц пришлось голодать, думал, сдохну. А ты из-за каких-то четырёх дней нюни распустила.

– Нюни распустила? – возмутилась девушка. Она даже приподнялась с постели, отчего сползло одеяло и обнажилась маленькая грудь. Спохватившись, гостья запахнулась и продолжала: – Да знаешь, что у меня мать от испанки умерла, а отца ваши чекисты расстреляли? Мой брат в прошлом году убит, он у Колчака ротой командовал! А мне себя за кусок хлеба продавать приходится.

– Давай-давай, накручивай, – поддержал я. – Скажи, что ты такая несчастная, что вся из себя гимназистка, древнегреческий и французский для тебя как семечки, что на работу пыталась устроиться, а не взяли, что вся твоя жизнь коту под хвост, что дальше тебе жить не стоит, раз ты шлюха. Может, я ещё и поплачу, пожалею. Видела когда-нибудь плачущего чекиста?

– Сволочь ты.

– Не повторяйся, – укорил я девушку. – Сволочь – это уже было.

– Сволочью я тебя ещё не называла.

– Не называла? Ну, тогда ладно.

Какое-то время девушка молчала. Потом хмыкнула:

– Странный ты какой-то, товарищ чекист. Скажи лучше, вы меня вместе с этой тёткой трахать собрались?

– Тебя для начала покормить надо. Иначе – начнём трахать, а ты загнёшься. Труп придётся под кровать прятать или в окно выкидывать. Возись тут с тобой.

Неожиданно девушка захохотала. Может, истерика? Но нет, отсмеявшись, успокоилась.

– Нет, ты все-таки странный. Смешной.

– Это точно, смешной, – не стал я спорить. – Но ты подожди смеяться, береги силы. Сейчас эта тётка, как ты говоришь, – её, кстати, Наталья Андреевна зовут, – тебе поесть принесет. Вот поешь, тогда и хохочи.

– А как поем, ты меня трахать станешь?

– У тебя что, нимфомания? – раздражённо спросил я. – Через каждое слово – трахать да трахать. Уже достала!

– Извини, – потупилась девушка. – Не привыкла я, чтобы меня просто так кормили. Каждый раз, если кормят, отрабатывать приходится.

Хотел ей сказать – а ты как хотела, голод в стране, за просто так никто едой не поделится, но не стал. Те, кто использует таких вот девчонок, не голодают. Подавив в себе желание погладить девушку по голове, пожал плечами:

– Ничего не могу сказать. Просить у тебя прощения за всех мужчин, что тобой пользовались, глупо. Поймал бы такую сволочь, до ревтрибунала бы не довёл, сам пристрелил.

– Да ладно, ты хоть и чекист, но вроде бы человек. Скажи, а как это – чекист, да почти месяц не ел? Разве такое может быть?

– Может, – усмехнулся я, уже пожалев, что сказал.

Послышался стук в дверь и голос Наташи, просившей помочь занести еду. Я встал, пошёл открывать, как вдруг услышал несколько слов, брошенных в спину:

– Хороший ты человек, но жаль, что от голода не подох.

Глава 15. Эльвира – властительница тьмы

Апартаменты Натальи напоминали те, где когда-то квартировала Полина, – помпезная роскошь и дурновкусие, зато наличествовала ванная комната. Вода, правда, текла только холодная. Видимо, в прошлый раз горячую пустили специально для делегаток съезда РКСМ.

После того, как девочку накормили сухарями, размоченными в чае, Наталья устроила настоящую спецоперацию – пройдясь по номерам, где жили её знакомые, иные довольно-таки высокопоставленные, мобилизовала чайники и примусы, а заодно привела помощницу – очкастую тётеньку лет пятидесяти, с властным выражением лица, которую Наталья уважительно называла Еленой Дмитриевной, а та её – просто Наташей.

Мне доверили спустить вниз, с моего плебейского пятого этажа на аристократический третий, завёрнутую в одеяло экс-гимназистку.

У Елены Дмитриевны нашёлся дефицитнейший кусочек туалетного мыла, которым она решила пожертвовать, чтобы привести в порядок волосы девушки. Ещё она притащила полотенце и ночную сорочку. По поводу остальной одежды дамы решили, что поищут завтра.

– Мадемуазель, а как вас зовут? – поинтересовалась Елена Дмитриевна.

– Эльвира, – быстро ответила девушка.

Настолько быстро, что я засомневался насчёт имени – а настоящее ли оно? Скорее всего, под этим именем она представлялась своим клиентам. Впрочем, мне было всё равно. Эльвира так Эльвира, а хоть бы и Гликерья или Каллисфения.

У барышни хватило ума не повторять при «тётках» тех слов, что она высказала мне, и потому она ограничилась «спасибами» и «да-да», «нет-нет», а однажды даже вымолвила: «Merci, Madame», чем привела в восторг и Елену Дмитриевну, и Наталью.

Женщины ещё доверили мне налить в ванную кипяток, но потом выгнали, чтобы не смущал ребёнка.

Поднявшись к себе, я прикинул, что делать с тряпками «Эльвиры», громоздившимися на полу моей комнаты. Лучше бы сразу выбросить, а ещё лучше сжечь, но своевольничать не стал. Вещи всё-таки не мои. К тому же, не факт, что удастся быстро раздобыть для девушки одежду, а эти шмотки, даже рваные, лучше, чем ничего.

Да и до тряпок дотрагиваться не хотелось. Сыпным тифом я уже переболел, иммунитет есть, но кто знает, какие насекомые могут быть в грязных юбках и панталонах? Но проверять придётся.

Досадуя на себя, что опустился до копания в грязном женском белье, осторожно встряхнул несколько деталей одежды – не маскарад ли всё это? Нет, из швов торчат коричневые задницы. Стало быть, всё в порядке, барышня именно та, за кого себя выдаёт, а не какой-нибудь агент мирового капитализма, пытавшийся украсть сумочку у ответственного работника Коминтерна. Конечно, не исключено, что для операции наняли беспризорницу, со всеми вытекающими, но это вряд ли. Можно бы кого-нибудь и получше найти, чем малолетняя шлюшка.

Часа через два, если не три, меня позвали, чтобы перенести девушку обратно. Правильно, не у Натальи же её укладывать? Но, как мне казалось, девица уже и сама была в состоянии подняться наверх. Правда, её обувь – стоптанные женские башмачки, знававшие лучшие времена, остались в моей комнате. Так что пришлось опять изображать медбрата.

– Вы не волнуйтесь, деточка, – сказала вслед Елена Дмитриевна. – Завтра найдём тебе хорошее место. Если что – позвоню Луначарскому.

Интересно, что это за особа такая, которая может просто так позвонить Луначарскому[8]?

Уложив девушку, я собрался запереть дверь на ключ, но этому воспротивилась Наталья.

– А если девочка в туалет захочет?

Резонно. Ночного горшка здесь нет, а лужа в номере меня не устраивает.

Утром мы с Натальей отправились навестить найдёныша. Я не особо удивился, обнаружив, что комната пуста. Но мало того, что пропала гимназистка с панели, – отсутствовало постельное бельё, одеяло и подушка. Да что там – пропала даже кружка, в которой был принесён чай!

Чертыхнувшись, я кинулся к платяному шкафу. Ага, мой старый комплект обмундирования тоже исчез. Да и какой же он старый, если я его и месяца не носил? Хорошо, что иного и прочего имущества у меня нет, а часы от Дзержинского и прочие реликвии таскаю в карманах.

– Предприимчивая барышня, – похвалил я девушку и вздохнул: – А с меня теперь за пропажу спросят.

– Брось. Разберёмся с твоим барахлом, – отмахнулась Наталья. – Скажи лучше, как её охрана пропустила, с подушками и одеялом?

Наталья Андреевна уже собралась спуститься вниз, ругаться, но я остановил девушку:

– Ты же не давала команду держать и не пущать, верно? А вещи она могла и в окно выбросить.

Подёргав оконную раму, хмыкнул – нижний шпингалет закрыт, но верхняя часть хлябала.

– И куда она пойдёт? – взгрустнула Наталья, но потом махнула рукой.

В конце концов, у девушки был выбор – пойти в детский дом или вернуться на панель, и она его сделала.

Наталья ушла на службу, а я пошёл на Лубянку, решив навести-таки порядок со своими документами. Всё-таки партийный билет – это не шутка.

Первичная ячейка РКП(б), где я оставлял свой партбилет в январе сего года, занимала комнатушку в торце здания. Собственно, сама ячейка, насчитывавшая в январе человек сто, собрания проводила этажом выше, в одном из кабинетов, а здесь обосновался секретарь партъячейки. Всю обстановку составляли письменный стол и огромный сейф, оставшиеся от прежних владельцев – страховой фирмы.

Хозяин кабинета, незнакомый толстячок с гладко выбритой головой, был занят чтением книги. Не иначе, изучал труды основоположников.

– Здравствуйте, товарищ, – с порога произнёс я.

– Товарищ, а вы читать умеете? – оторвал недовольный взгляд от книги бритый.

– А что такое? – удивился я.

– Там написано – приём граждан с одиннадцати утра и до четырнадцати часов, а сейчас сколько? – Хозяин кабинета демонстративно посмотрел на модные наручные часы, здоровенные, как у товарища Сухова из «Белого солнца пустыни». – Ещё и десяти нет.

– А я-то думал, что табличка от прежних хозяев осталась. Тогда ладно, товарищ, пойду я. Вернусь, когда секретарь придёт.

– Что значит «когда секретарь придёт»? – возмутился бритый, захлопнув книгу. – Я и есть секретарь, Билёв Фёдор Никодимович. Избран, к твоему сведению, общим собранием членов РКП(б) Центрального аппарата ВЧК!

– Да-а? – с сомнением протянул я. – А я думал, что здесь какой-нибудь бухгалтер засел, или делопроизводитель. Чего бы секретарю партъячейки от товарищей по партии отгораживаться?

– Чем это я отгораживаюсь? – не понял Билёв.

– Так объявлением этим, о приёме. Ладно ещё, у Феликса Эдмундовича такое висит, у него дел много, но вы не товарищ Дзержинский.

Сравнение с Председателем ВЧК подействовало.

– Ладно, товарищ, коли пришёл, выкладывай, гнать не стану. Слушаю внимательно. Чего хотел?

После такой фразы мне захотелось кинуть в секретаря партъячейки чем-нибудь тяжёлым, вроде моего револьвера, но я сдержался. Этак попадёшь по лысине секретаря партъячейки, могут и выпад против партии впаять.

– Хотел выяснить, как мне получить партийный билет нового образца.

– Так без проблем, – пожал плечами Фёдор Никодимович. – У нас лишней бюрократии нет. Сдаёшь мне старый партбилет, пишешь заявление, а дня через три-четыре получаешь новый.

– Три-четыре? – вздохнул я. – А пораньше никак нельзя? Мне, товарищ Билёв, в важную командировку уезжать.

– Так что я поделаю? – опять пожал плечами Билёв. – У меня ж тут не типография, бланков готовых нет. Пока закажем, то да сё. А, ещё фотография твоя нужна. А это, сам понимаешь, ещё время.

– Ясно, – загрустил я.

– Давай так поступим, – почесал Билёв лысый затылок. – Ты мне пока заявление оставь, со всеми данными, мы тебе партбилет закажем. Придёшь с фоткой, сразу и вклеим, печать поставим. Вот, возьми бумажку, всё напиши. И дату приёма, и номер старого билета, и кто тебя принимал.

Фёдор Никодимович перестал казаться законченным бюрократом. Взяв лист бумаги, я сказал:

– Только я своих данных не знаю. Мне бы мой партбилет взять, он в вашем сейфе лежит.

– А почему он в сейфе? – строго поинтересовался Билёв. – У настоящего большевика партийный билет должен быть всегда при себе. Вот здесь, – похлопал секретарь себя по груди. Потом, покрутив башкой, спросил:

– А ты, товарищ, вообще кто такой? В лицо я тебя не знаю.

Я потихонечку начал заводится. Мысленно посчитав до десяти, сказал:

– А я, Билёв, тебя тоже не знаю. Я в январе в командировку уезжал, свой партбилет твоему предшественнику сдавал, он его в сейф убрал.

Я уже ожидал, что Билёв скажет – мол, предшественнику сдавал, у него и спрашивай, но секретарь вытащил из ящика стола амбарную книгу и спросил:

– Фамилия как твоя?

– Аксёнов Владимир Иванович.

Секретарь принялся листать гроссбух, бормоча под нос:

– Аксёнов Владимир, Владимир Аксёнов… Нет такого. Есть Николай Аксёнов, а вот Владимира нет.

– И куда же я делся?

– На Кудыкину гору, – усмехнулся Фёдор Никодимович. Вытащив из стола ещё одну книгу, потоньше, принялся листать: – Ага. Аксёнов Владимир Иванович, в ряды РКП(б) вступил в августе тыща девятьсот восемнадцатого, в Череповце. Ты?

– Так точно, – обрадовался я. – В августе восемнадцатого, в Череповце.

– Ну, что я тебе могу сказать, товарищ Аксёнов? – ухмыльнулся секретарь. – Исключили тебя из рядов Российской Коммунистической партии большевиков.

Я опешил. Спросил:

– С какой стати исключили?

– Да с такой стати, – зевнул секретарь. – Исключили тебя, как не прошедшего перерегистрацию. В июле была замена старых партийных билетов на новые, а ты в это время где был?

– Где я был – это пока секрет.

– Так мне твои секреты до одного места. Я ж не знаю, где ты болтался, верно? Одно дело, если задание выполнял, другое – если поленился вовремя подойти и партийный билет заменить. Как мне вас всех проверить? У нас после летнего набора триста человек на учёте, а я один. А в таком деле, как партийные документы, порядок должен быть, понял?

– Ладно, тогда давай мой старый билет, – потребовал я. Вытащив удостоверение, предъявил Билёву: – Вот, чтобы ты знал, что я не вру, и хозяин билета перед тобой.

– А старый тебе зачем?

– Зачем, это моё дело.

– Не могу я тебе старый партийный билет выдать, – потёр пухлые ладошки Билёв. – Вся старая документация в октябре месяце уничтожена. Вон, если хочешь, могу решение партийной ячейки показать.

Ясно. Жгли документы в преддверии наступления Деникина.

– И что мне теперь делать? – грустно спросил я.

– А что тут поделаешь? – опять ухмыльнулся Билёв. – Порядок ты знаешь. Ищешь двух партийцев, которые тебе рекомендацию дадут, пишешь заявление. Если партийное собрание сочтёт достойным, снова в партию вступишь. Понятно?

– Понятно.

– Ну, раз тебе понятно, так ты иди себе, Аксёнов, и работай. И занятых людей от дел не отвлекай.

Я вышел из кабинета, чувствуя себя оплёванным. А главное, что формально эта крыса права. Я же действительно не прошёл регистрацию, а подтверждающих документов у меня нет. Что, идти к Кедрову за справкой?

Ни Кедрова, ни Артузова на месте не оказалось, а в канцелярии ничего толкового сказать не смогли. И куда мне теперь? Стоп, а какого чёрта? А почему бы мне не пойти прямо к Дзержинскому? В конце концов, Феликс Эдмундович – начальник Особого отдела ВЧК, стало быть, мой прямой начальник. Стало быть, через голову непосредственного руководителя я не прыгаю. Это раз. А ещё он член организационного бюро ЦК РКП(б) – это два.

Дзержинский оказался на месте, но попасть к нему было нереально. Сегодня у Председателя ВЧК день приёма по личным вопросам. Не только приёмная, но и половина коридора занята посетителями. Здесь стояли и красные командиры, и мужики в лаптях. Был даже какой-то странный субъект в цилиндре и с комнатной собачкой на руках. Изловчившись, я протиснулся к красному и потному секретарю Председателя ВЧК, обычно выдержанному и невозмутимому, стащил с его стола лист бумаги и карандаш и ушёл в коридор. Там слегка подвинул какого-то дяденьку старорежимного вида, явно пришедшего просить за кого-то из арестантов, и начал писать нечто среднее между рапортом и криком души. Закончив, перечитал. Кое-что не понравилось, но править не стал, отнёс в приёмную и положил на стол.

– Ага, – кивнул секретарь. – Это кому?

Похоже, приёмный день был для парня тяжёлым днём. Он что, забыл имя начальника? Впрочем, он только собирался уточнить, к какой ипостаси Феликса Эдмундовича относится бумага, благо что у него их много.

– Члену Оргбюро ЦК.

– Ясно, – кивнул секретарь, вкладывая лист в красную папочку, а потом устраивая её рядом с жёлтой и зелёной.

Интересное сочетание – и, наверное, в этой цветовой гамме должна быть какая-то логика. Впрочем, на столе ещё лежит синяя папка, а за ней – чёрная. Так что, вполне возможно, секретарь брал ту, что оказалась под рукой.

На Лубянке мне больше делать было нечего, и я пошёл обратно в Метрополь. Немного успокоился – как-никак, выплеснул все эмоции на бумагу. Но какого-то толка от рапорта, оставленного в приёмной ВЧК, я не ждал. Скорее всего, Дзержинский его не увидит, секретарь передаст бумагу в Оргбюро, где очередной чиновник от партии, вроде Билёва, составит текст, где мне предложат либо вступить в РКП(б) повторно, либо поставить вопрос о моём восстановлении в партии на ближайшем собрании.

Я прошёл половину дороги, как вдруг меня окликнул женский голос:

– Эй, чекист!

Ну конечно, кому же ещё здесь быть, как не гимназистке с панели? Всё в тех же тряпках. Впрочем, откуда бы ей другие взять?

– Привет, Эльвира – властительница тьмы! – поприветствовал я девушку.

– Кто?

Ещё бы. Где ей понять. Фильм с таким названием снимут лет, если не соврать, через шестьдесят.

– Неважно, – отмахнулся я– А как тебя на самом-то деле звать?

– А хрен ли тебе разница, если ты сейчас подыхать станешь?

В руке у «Повелительницы тьмы» появился… браунинг.

– Браво! – похлопал я в ладоши.

– Ты чего? – слегка растерялась бывшая гимназистка.

– Я вчера подумал – ну, до чего же молодёжь пошла бестолковая, ничего не умеет. Ни украсть толком, ни убежать. А ты, смотрю, ловкая шельма. Из моей комнаты всё ценное вытащила, да ещё и пистолетик украла. Хвалю.

– Я тебя приговариваю к расстрелу! – торжественно сообщила девушка, вскидывая браунинг на уровень моих глаз и снимая с предохранителя.

Не хочу врать, что мне не было страшно. Страшно, когда тебе в глаз нацелено дуло, и неважно, кто держит оружие в руках. Просто я сегодня уже утомился от нелепостей, а тут ещё девица с «дамским пистолетом».

– Да? А за что? – устало спросил я, чуть-чуть, примерно на шаг, придвигаясь к девушке. – Даже в Ревтрибунале перед расстрелом приговор зачитывают, а там говорится, за что именно.

– Я приговариваю тебя к расстрелу за то, что ты чекист. Ты виноват в смерти моего отца, моих родственников.

– А часовню, простите, тоже я разрушил?

– Что? – снова растерялась девушка.

Мне этого было достаточно, чтобы сделать ещё один шаг, а потом выбить браунинг из рук барышни. Наступив ногой на пистолет и ухватив девицу за рукав, я нравоучительно сказал:

– В следующий раз, если соберёшься кого-то убить, стреляй сразу, а не болтай.

Хотел дать ей затрещину, но не стал – не дай бог, опять в обморок рухнет. Вместо этого, развернув девчонку спиной, дал ей коленкой под зад, отчего она отлетела и упала. Подобрав браунинг, я осмотрел его, поставил на предохранитель и сунул в карман.

– Сволочь ты, – пробормотала девица, поднимаясь с грязного московского снега.

– Иди, деточка, иди отсюда, – миролюбиво напутствовал я. – Вон, на нас уже внимание обращают.

И впрямь, прохожие с явным интересом наблюдали за почти театральным действом, а кое-кто даже останавливался. Ещё чуть-чуть, и появится какой-нибудь патруль – либо армейский, либо милицейский.

– Сволочь ты, – снова повторила девчонка.

– Ну что ты заладила! – рассердился я. – Народ кругом, не позорься, и меня не позорь. Ещё решат, что я твой бывший кавалер, – мол, поматросил, да и бросил, а девка на панель пошла.

Я отправился своей дорогой, радуясь, что снова остался жив. Повезло. На этом фоне даже ситуация с партбилетом уже не казалось страшной и серьёзной. Ну, проживу я и без членства в Коммунистической партии. В конце концов, дело не в партбилете. Съезжу в Архангельск, вернусь, а там разберёмся.

Я не стал переживать и ломать голову, отчего эта барышня на меня взъелась. Скорее всего, раз уж стащила оружие, решила застрелить хотя бы одного ненавистного ей чекиста.

Вообще-то, следовало ухватить эту дурочку за шкирку, отвести на Лубянку, сдать дежурному и написать рапорт. А за попытку убийства сотрудника ВЧК девчонке пришлось бы ответить. И очень серьёзно ответить. Но не убила же, и даже не ранила.

Глава 16. Москва – Архангельск

– Володя, ты дурак? – возмущённо воскликнула Наталья, когда я пересказал ей эпизод давешней встречи с нашей знакомой. – Почему ты просто-напросто не взял её за руку и не отвёл в милицию?

– Чтобы милиция сдала её в ЧК? – ответил я вопросом на вопрос.

– Чтобы милиция отвезла её в детский дом, – терпеливо сказала сотрудница Коминтерна. – О покушении на сотрудника ВЧК и краже оружия ты мог бы не упоминать. Как чекист, ты обязан заботиться о людях.

– Не спорю, – пожал я плечами. – Только сама-то девушка захочет ли в детский дом? Есть у меня подозрение, что там не слаще, чем на улице. Скажи лучше, у тебя в ридикюле всё на месте? Деньги там, документы, губная помада?

– Всё на месте, – отмахнулась Наталья. – Я с утра на службу пришла, проверила. Удивилась – куда браунинг делся, но решила, что в номере оставила. Да, а чего ты такой невесёлый? – спохватилась моя подруга.

Подойдя ко мне ближе, обняла и уткнулась лицом в грудь:

– Володька, ты на меня обиделся, да? Ну, прости… Дура я старая, глупости говорю. Я просто перепугалась. За тебя испугалась.

Я прижал к себе Наталью, обнял её, вдохнул запах волос. Отчего-то вспомнился дом, дочка. И не взрослая, как теперь, а совсем маленькая, когда собирала на улице в кармашки платьица «памни» и «ракушки», за которые она принимала фисташковые скорлупки, а семена тополя называла «кукуносики». Сразу резануло по сердцу, захотелось домой, повидать девочку. Этак рискую вернуться, когда дочери станет столько же лет, сколько Наталье. Кто знает, может, у меня и внуки появились? И как там жена?

– Странно, – слегка отстранилась от меня Наташа. – Такое чувство, будто я совсем маленькая, а отец берёт меня на руки.

– Так ты ещё маленькая и есть, – усмехнулся я. – На самом-то деле я старый, а ты молодая. Просто ты этого понять не хочешь.

– Угу, – сказала «старый член партии», утыкаясь мне в грудь.

Но от объятий нас отвлёк стук в дверь и последовавшее за ним явление Артузова:

– Наталья Андреевна, добрый вечер. Прошу прощения, но вынужден забрать вашего кавалера. Владимир, нас с тобой срочно вызывают…

Авто ждёт.

Артур не стал говорить при посторонних, кто вызывает, куда, но и так ясно – если автомобиль, то кто-то из очень высокого начальства. В прошлый раз это был Троцкий, а теперь? Кедрову автомобиль не положен, значит…

– Тебя очень хочет видеть товарищ Дзержинский, – подтвердил мои мысли Артур. – И срочно. Для чего – не спрашивай, сам не знаю.

Неужели успел прочитать мой рапорт? Ну и ну.

Кабинет Дзержинского я много раз видел на фотографиях – небольшой письменный стол с двумя телефонами, два кресла для посетителей, кожаный диван. В правом углу – изразцовая печь, слева – часы. Они, кстати, показывали десять часов тридцать две минуты.

Феликс Эдмундович, тоже сто раз виденный на фотографиях и картинах, украшавших кабинеты моих коллег (да что там, в моём он тоже наличествовал) отличался от своего образа, как отличается любой живой человек от собственной, порой не слишком удачной копии. По привычке я начал сопоставлять настоящего Железного Феликса с актёрами, игравшими его в кино. Как ни странно, но больше всех его напоминал наш доморощенный Шерлок Холмс – Василий Ливанов, исполнивший роль первочекиста в каком-то старом фильме.

– Садитесь, товарищи, – поднял голову Дзержинский, отвлекаясь от чтения какой-то бумаги, извлечённой из красной папочки.

Одно из кресел было занято – там сидел секретарь партъячейки, поминутно вытиравший грязным платком лысину. Артузов сразу сел на диван, а я занял второе кресло.

– Товарищ Билёв, у меня к вам вопрос – отчего вы не смогли сразу помочь товарищу Аксёнову, вынудив его обратиться в Оргбюро? – поинтересовался Дзержинский. – Или вы считаете, что у меня много времени, чтобы вникать во все текущие дела?

– Феликс Эдмундович, – проникновенно сказал Билёв. – Я объяснил Аксёнову, что он должен подать в нашу партийную ячейку заявление, приложить фотографию, и его дело будет рассмотрено на ближайшем собрании. Видимо, он меня неправильно понял. Думаю, Аксёнов был просто пьян, иначе не стал бы отвлекать по мелочам Председателя ВЧК.

С дивана раздался приглушённый смешок Артузова.

– Извините, товарищ Дзержинский, не удержался, – пояснил Артур. – Я знаю Аксёнова больше года, и за это время его не то что пьяным, но даже выпившим никто не видел. Подозреваю, что он вообще ни разу в жизни не пил.

– Было однажды, – признался я. – В госпитале, после операции, врач полстакана спирта налил. Думал, умру.

Я сказал чистейшую правду. Какая разница, что она из другой жизни?

– Если бы товарищ Аксёнов утром был пьян, я бы это уже заметил, – холодно сказал Дзержинский. – Мне очень не нравится, товарищ Билёв, что вместо того, чтобы признать ошибку, вы пытаетесь оболгать своего товарища. А ещё больше не нравится, что вы считаете незаконное исключение из Коммунистической партии мелочью.

– Товарищ Дзержинский, вы меня неправильно поняли, – заюлил секретарь партъячейки. – Я не сказал, что Аксёнов был пьян, я сказал, что мне показалось, что он пьян. И я не считаю мелочью это дело. Просто Аксёнову не стоило бы тратить ваше драгоценное время, чтобы решать личные вопросы.

– Товарищ Билёв, вы слишком многословны. Как говорил мой дед: «Więcej słuchaj, a mniej mów – zawsze szkodzi zbytek słów»[9], – сказал Дзержинский. – Касательно товарища Аксёнова – завтра он должен получить партбилет, где датой вступления в партию будет стоять август тысяча девятьсот восемнадцатого года. – Подняв ладонь и пресекая возражения Билёва, Председатель ВЧК продолжил: – Вы исключили человека из партии, не поинтересовавшись, где он и что с ним. Товарищ Аксёнов, а где вы были в июле этого года?

– Вначале в тюрьме, потом в концлагере на острове Мудьюг, потом, когда бежал вместе с другими товарищами, в лесах, – коротко ответил я.

– Билёв, вы все поняли? – спросил Дзержинский.

– Понял, – угрюмо ответил секретарь, но всё равно продолжал спорить: – Но, товарищ Дзержинский, откуда я могу знать, где находится тот или иной чекист? У Аксёнова есть непосредственное начальство – вон оно здесь сидит. Почему ни Кедров, ни Артузов не поставили меня в известность?

– Артур Христофорович, а вы где были в июле? – поинтересовался Дзержинский, жестом давая понять Артузову, чтобы тот не вставал.

– В июле я занимался делом Вацетиса, – сообщил Артур.

– Товарищ Билёв, вы слышали? Это не руководители отделов должны бегать за вами и сообщать, куда и зачем отправлен их сотрудник, это вы сами должны всегда быть в курсе – где находится член нашей первичной организации. Жив он или нет, или в секретной командировке. Вы же ведёте себя не как большевик, а как бюрократ. Значит, так, – хлопнул Феликс Эдмундович ладонью по столу, словно бы подводя итоги. – Завтра вы напишете заявление о сложении с себя полномочий секретаря партъячейки, сдадите дела заместителю. Я подумаю, как вас использовать дальше, но в ВЧК крючкотворам и бюрократам делать нечего. Всё, вы свободны.

Билёв, словно вмиг потеряв половину веса и уменьшившись раза в два, на негнущихся ногах пошёл к выходу. Мы с Артузовым переглянулись, решив, что и нам пора уходить, но Дзержинский кивнул Артуру – мол, садитесь ближе, и тот занял опустевшее кресло.

– Товарищ Артузов, что вы решили с Михаилом Сергеевичем о возвращении Владимира Ивановича в Архангельск? – спросил Председатель ВЧК. – И насколько целесообразно это возвращение? Не станет ли опасно?

– У товарища Аксёнова изначально было опасное положение, – сказал Артузов. – В Архангельске, в отличие от Сибири или Крыма, очень слабое подполье. Ему там было не на кого опереться. Тем не менее, Владимир Иванович прекрасно справился с поручением, поставленным перед ним ВЧК и РВС.

– Это я знаю, – кивнул Дзержинский.

Словно бы вспомнив о чём-то, он выдвинул ящик стола, вытащил оттуда какую-то коробочку, встал. Мы с Артузовым снова переглянулись и тоже встали.

– Товарищ Аксёнов, – сказал Дзержинский. – Именем Всероссийского Центрального исполнительного комитета республики, за мужество, проявленное при выполнении особого задания, я уполномочен вручить вам награду – орден Красного знамени.

Совершенно растерянный, я взял коробочку, потом спохватился и переложил её в левую руку, потому что Дзержинский уже протягивал мне свою правую для рукопожатия.

Пожимая крепкую ладонь Председателя ВЧК, я чуть не ляпнул: «Служу России!», но успел поправиться и негромко произнёс:

– Служу трудовому народу!

– Поздравляю, – пожал мне руку и Артузов.

Дзержинский, успевший сесть, передал мне свёрнутый в трубочку лист плотной бумаги.

– Грамота ВЦИК, – пояснил Феликс Эдмундович и, улыбнувшись, спросил: – Разочарованы? Обычно ордена вручают перед строем, под барабанный бой. Более того, я хотел вручить вам награду после вашего возвращения, но решил, что это надо сделать сейчас.

Я лишь пожал плечами. Прекрасно понимаю, что нашему брату особых торжеств не устраивают. Даже там, в относительно спокойное время, мне вручали награды на обычном совещании, где присутствовало не больше пяти человек.

– Я даже пока не разрешу вам носить этот орден, – сказал Дзержинский. – Будете надевать его потом, на особо торжественные даты.

Давая понять, что «торжественная часть» закончена, Феликс Эдмундович повернулся к Артузову, а тот, словно и не было паузы, сказал:

– Владимир Иванович сумел раскрыть английского резидента, действующего в нашей стране более десяти лет. Возможно, он покинет Россию вместе с белыми. Пока этот Зуев здесь, нужно вытащить из него максимальное количество информации. Мы считали, что товарищ Аксёнов уйдёт на ту сторону, как только для него сумеют найти «окно». Я уже дал соответствующий запрос в Особые отделы Шестой и Седьмой армий, но оттуда сообщили, что пока ничего не получается. Старые связи либо утеряны из-за наступления то белых, то наших, либо люди, осуществлявшие перевод наших агентов за линию фронта, погибли.

Неужели и мой проводник Ферапонт, которого я с удовольствием бы отправил в мир иной, тоже погиб? Даже не знаю, жалеть о нём или нет. Пожалуй, пока можно и пожалеть, так как он бы сейчас пригодился.

– Можно попытаться использовать каналы архангельского подполья, но там не всё благополучно – зафиксировано два случая, когда подпольщики пропадали, не выйдя на связь. Есть риск, что Владимира сдадут контрразведке. Поэтому переход через линию фронта товарищу Аксёнову придётся решать самостоятельно, – сказал между тем Артузов.

Ну ни фига себе! Я что, должен теперь один переться в тыл? Это как они себе представляют? Вот я – не очень.

– Владимир Иванович, как вы себе представляете переход? – спросил Дзержинский, словно подслушав мои мысли.

Я хотел сказать – никак не представляю, но коробочка с орденом, которую я так и держал в руках, оказала странное действие. Сжав её покрепче, я сказал:

– После побега из плена у меня сложились неплохие отношения с бойцами стрелковой бригады. В частности, я знаком с командиром бригады Терентьевым и её комиссаром Спешиловым. А ещё с командиром кавалерийского отряда Хаджи-Мурадом. Этот отряд некогда действовал как партизанский. Думаю, у него сохранились связи с местным населением. Надо попробовать, а если что – стану импровизировать. Мне кажется, мне помогут.

– Хорошо, – кивнул Дзержинский. – Думаю, детали и сроки вы обсудите с товарищами Кедровым и Артузовым.

– С Михаилом Сергеевичем обсудить не получится, – вмешался Артузов. – Кедров сегодня утром выехал в Сибирь.

– В Сибирь? – нахмурил лоб Дзержинский, потом кивнул. – Ах, да. Совсем забыл. Стало быть, все вопросы вы решите сами.

Я не стал выяснять, с чего это мой начальник уехал в Сибирь, если там идёт война с Колчаком. Если нужно, Артузов сам расскажет.

– Есть какие-то вопросы? – обвёл нас взглядом Феликс Эдмундович, давая понять, что аудиенция закончена.

– Один вопрос, – не удержался я. – Разрешите показать орден одному человеку?

Артур старательно отвёл смеющиеся глаза, зато Дзержинский широко улыбнулся:

– Надеюсь, она надёжный человек?

– Очень надёжный, Феликс Эдмундович, – ответил за меня Артузов. – Член партии большевиков с дореволюционным стажем.

– Да? – с удивлением окинул меня взглядом Дзержинский, словно хотел спросить, не слишком ли я молод для отношений с большевиком с дореволюционным стажем, но не стал.

Выйдя от Дзержинского и кивая усталому секретарю, Артузов вдруг попросил:

– Дай орден подержать. – Спохватившись, махнул рукой: – Ладно, давай ко мне зайдём, там и потрогаю.

Кабинет Артузова располагался на втором этаже. Он был поскромнее, чем кабинет Кедрова, а уж тем более самого Дзержинского, но всё равно, свой кабинет на Лубянке, даже сегодня – это нечто!

Освободив меня от шинели, в которой я был во время аудиенции у Председателя, Артузов начал рассматривать награду, а потом, прикинув, на каком месте должен располагаться орден, ухватив шило для бумаги и приказал:

– Снимай одежду.

Артура я стесняться не стал, и скоро мой начальник уже привинчивал Орден Красного знамени к моей гимнастёрке.

– Зеркало здесь, – заботливо открыл Артузов дверцу шкафа.

Ух ты, какой я красавец! Я же совсем забыл, что первые ордена Красного знамени полагалось носить на красной розетке. А с ней, пожалуй, даже лучше!

– Между прочим, ты первый из наших, кого наградили, – сообщил Артур. – Скажу честно – мы с Кедровым чуть на слюну от зависти не изошли.

– Ну, твой орден тебя скоро найдёт, – утешил я Артузова, пытаясь вспомнить, в каком году моему начальнику дадут орден. Не то в двадцать первом, не то в двадцать втором. Так что ждать осталось недолго.

Артур только махнул рукой – мол, не сыпь мне соль на раны, потом сказал:

– Володя, учти, я тебе могу дать дня два или три, а больше ни-ни. Если начнётся наступление, твоего англичанина ловить станет поздно.

Я хотел сказать, что наступление начнётся лишь в январе, так что время у меня ещё есть, но не стал. Сколько его, того времени? Добраться до Вологды – кладём двое суток, потом до Пинеги – ещё двое, неделю переться до Архангельска. Нет, неделя – это слишком оптимистично, надо закладывать две. А мне ещё обустраиваться, так что надо поторопиться.

– Давай два дня, – попросил я. – Один день мало, а три уже много.

– Знаешь, Михаил Сергеевич правильно сказал – если Аксёнова в собственном номере не найдёшь, ищи его где-нибудь у женщин. Он, кстати, про твою невесту говорил, из Череповца. Не то чтобы осуждает, но так, удивляется.

– Да я сам удивляюсь, – пожал я плечами.

– Ладно, с сердечными делами ты сам разбирайся, они к нашей работе отношения не имеют. Скажи лучше, что тебе понадобится для Архангельска? Сколько денег собираешься брать, каких?

– Если дашь фунты или золото – прекрасно. Я буду исходить из того, что мне в Архангельске жить примерно два месяца, пока наши не подойдут. На работу устраиваться нет смысла. Возможно, что и линию фронта переходить придётся за деньги.

– Ясно, – почесал Артузов подбородок. – Много не дам, но кое-что отыщу. Золотые червонцы хоть сейчас бери – есть штук пять, а вот фунты придётся искать.

– Ещё нужны явки в Архангельске.

– Вот здесь – чего нет, того нет, – развёл руками Артузов. – Те люди, что вместе с тобой работали, все пропали. Так что будешь сам выходы на подполье искать. У тебя какие-то связи остались?

– Да уж какие связи, – вздохнул я. – Я, когда пошёл в контрразведку сдаваться, подполье предупредил – чистите свои адреса. Я же не мог знать, сколько под пытками выдержу.

– Тоже верно, – кивнул Артузов, потом полюбопытствовал: – А сколько ты выдержал?

– Два допроса с пристрастием выдержал. Если бы один – не поверили бы, а больше двух – инвалидом бы стал. Вот два – в самый раз. И правдоподобно, когда под пытками колются, и лишних членовредительств нет.

– Ясно. Вдруг самому пригодится.

– Да, а Михаил Сергеевич поехал в Сибирь работу ЧеКа налаживать? Или это секрет? – поинтересовался я.

– Да какой тут секрет? – хмыкнул Артузов. – Колчак отступает, надо местные отделы ЧеКа укреплять. Но самое главное в другом. Вместе с Кедровым туда целая эпидемиологическая комиссия отправилась.

– В смысле? – не понял я. – Эпидемиологическая комиссия – это образно?

– Да какой тут образ? Самая натуральная комиссия, организованная совместно Семашко и Дзержинским. Колчаковская армия нам такой «подарок» оставила, что за одно это надо адмирала расстрелять. У нас с болезнями ситуация аховая, а там вообще труба! Почти все врачи вместе с армией отступили, как и быть? В некоторых городах тифом болеют до четверти населения. А там ещё и туберкулёз, холера, дизентерия. Для начала надо хотя бы уровень заболеваемости оценить, прикинуть – сколько врачей понадобится, откуда медикаменты брать. Даже самое простое сделать – холерные и сыпнотифозные бараки построить, санитарные кордоны поставить, уже хорошо.

– Ясно, – кивнул я.

– Раз тебе ясно, иди к Наталье Андреевне, герой-любовник. Два дня тебе, а потом всё, вперёд. Да, грамоту к ордену ты мне сразу отдай, не таскай с собой. И орден только подруге покажешь, вот и всё. И не вздумай его на шинель крепить!

– Да ладно тебе, товарищ начальник, меня строжить, – возмутился я. Но всерьёз на Артузова обижаться не стал. А ведь я ещё что-то хотел… Не то спросить, не то уточнить. А, вспомнил!

– Товарищ Артузов, только сейчас вспомнил. Я же с Мудьюга вместе с Серафимом Корсаковым бежал, что на ледоколе служил.

– Точно, ты же мне говорил, – кивнул Артузов, умевший соображать очень быстро. – Корсаков из Архангельска, с тамошним подпольем знаком лучше, чем ты, а ещё может помочь с передачей твоих разведданных, через «Таймыр». Всё верно?

Мне оставалось только кивнуть. Нет, определённо мне не конкурировать с Артузовым, несмотря на мой опыт! У этого парня – не талант, а талантище.

– Значит, Корсаков поступит в твоё распоряжение, – резюмировал Артур.

Уже дойдя до вешалки и протянув руку за шинелью, я вдруг подумал – а для чего мне хвастаться орденом перед Натальей? Я что, тетерев на току? Расстегнув ворот, засунул руку под изнанку гимнастёрки и принялся с усилием откручивать тугую гайку. Закончив, положил награду в коробочку и отдал Артузову.

– А знаешь, Артур Христианович, ты прав. К чему пока наградами хвастать? Вот если доживем, тогда мы все регалии и наденем. Представь, я на себя царскую медаль нацеплю, а рядом Орден Красного знамени. А ещё из кармашка часы от Дзержинского торчать станут!

– Ага, а я себе золотые медали на шею надену – одна гимназическая, а вторая за выставку, на которую Грум-Гржимайло наши работы отправлял, – повеселел Артур. – Плохо, что они для ношения не предусмотрены, придётся дырки сверлить.

Посмеявшись, Артузов подтолкнул меня к выходу:

– Иди отдыхай. А мне теперь голову ломать – где я для тебя фунты стерлингов отыщу.

Глава 17. Дорога к Архангельску

Будь я романтиком, обязательно бы написал, что порывистый ветер сдувал с моего лица следы Наташиных поцелуев. Но про поцелуи я думал меньше всего, опасаясь, чтобы не выдуло глаза. И, как ни пытался подставить спину, всё равно задувало прямо в физиономию. Хорошо Корсакову – парень привычный к ледяным ветрам, хотя и он пытается прикрыть лицо шарфом. Интересно, а в Белом море мореманы так же бегают по палубам в одних тельняшках, или одеваются по погоде?

Серафим вообще был не сильно доволен, когда узнал, что его командируют в распоряжение Особого отдела армии, да еще и отдают под начало какого-то московского особоуполномоченного. Говорят, «краснознаменец» шибко матерился, узнав о приказе. Конечно, его батальон уже собирался в одиночку штурмовать Архангельск, а тут на тебе – непонятно к кому! Правда, увидев меня, Корсаков ругаться перестал, сказав, что коли он теперь станет подчиняться Володьке Аксёнову, тогда ладно. Мол, Вовка – свой парень, архангельский, как бы даже и не с Соломбалы.

С мужиками договаривался Хаджи-Мурат. Что он им обещал, чем пугал, понятия не имею, но уже в Пинеге нас подхватил на розвальни щуплый мужичок, вызвавшийся провезти едва ли не половину пути, а там передать не то свату, не то куму.

Жаль, по Северной Двине не уедешь – далеко от Пинеги, зато можно бы рвануть прямо по льду и дунуть до Холмогор, а там и до Архангельска. А, нет, не рванёшь. По Двине пока стоят белые, и на берегах тоже.

От Пинеги до Архангельска двести вёрст, что немногим больше двухсот километров. На машине бы одолели расстояние за два часа. Впрочем, не одолели бы. Архангельский край такой, что приходится нарезать круги, чтобы попасть из одного населённого пункта в другой. Вот зима – самое благодатное время, когда между селениями появляются дороги.

Кажется, продувало с самого Белого моря, когда-то именуемого Студёным, пронзая свирепым холодом всю Архангельскую губернию. Зато путь был хорош, если он шёл прямо по льду какой-нибудь речки, превращавшейся зимой в дорогу. Но нет в мире совершенства. Если по речке, то задувал ветер, а когда съезжали в лес, в безветрие, то лошади становилось трудно идти. Правда, кое-где через лес были набиты дороги, которыми зимой пользовались крестьяне. Знают ли белые о лесных путях? Скорее всего, знают. У них же служат всё те же жители Архангельской губернии, прекрасно разбиравшиеся в здешних местах. Другое дело, что если год, а то и всего полгода назад, белые были способны перекрыть все стёжки-дорожки, то сейчас их армии хватит хорошо если на главные дороги. Но расслабляться не стоит. Всё ещё может быть.

Вещей у нас было немного – пара мешков с сухарями, мешок с консервами и крупой, а из оружия мы взяли винтовки и на каждого по сорок патронов, по паре гранат, револьверы. У меня ещё имелся в «заначке» браунинг, подаренный Натальей Андреевной. Можно даже сказать – выпрошенный. Я так с ним игрался, разбирал и собирал, что Наташка, не выдержав, сказала – мол, оставь себе, попрошу выдать новый. Патронов, правда, к браунингу нашлось всего десять штук, но для серьёзного боя пистолетик всё равно не годится, а для какой-нибудь «заморочки» иной раз и пары хватает. Ещё пришлось нанести визит в наш ведомственный гараж и выпросить у механика кусочек резины.

Наш возница, отрекомендовавшийся «дядя Паня», кривой на один глаз, из-за чего не попал ни на русско-японскую, ни на германскую, по дороге молчал, зато на привалах, когда Серафим начинал варить кашу, а потом вытаскивал из-за пазухи заветную фляжку, начинал болтать. Дядька Паня рассказывал о загадочном народе биарминов, живших здесь до прихода переселенцев из России и невесть куда сгинувших, закопав перед уходом сказочные сокровища.

– А молились эти биармины деревянной бабе, что в самом лесу стояла, – повествовал дядька, с удовольствием затягиваясь вонючим дымом цигарки. – Вот представьте – прямо посерёдке леса идол деревянный стоит, баба с титьками, кругом лиственницы, а вокруг серебро да золото, всё в кучах, а на шее у неё – бусы из чистых изумрудов! И ведь никто на эту бабу и взглянуть не посмел, а не то что золото или серебро спереть. Биармины шкурки да всё прочее у нурманнов на золото выменивали, а всё добро в лес тащили, к идолу своему деревянному клали. Вот сейчас бы такая баба долго в лесу простояла, а? И дня бы не прошло, как все сокровища растащили, а саму бабу на дрова пустили!

– И куда потом эта баба делась? – лениво поинтересовался Серафим, посматривая на меня – разрешу я им с Паней ещё по глоточку, или нет. Я кивнул, а радостный матрос опять вытащил фляжку.

Дядька Паня, зарозовев от выпитого, рассказал о судьбе деревянного идола:

– Вот как поморы да русские в эти места пришли, биармины и начали уходить. Мы же землю пашем, леса вырубаем под запашки, а биармины только охотниками были. Терфины, что с оленями, те на Колу ушли, но им-то без разницы, где олешек пасти, а эти на Урал подались. А когда уходили, так закопали и бабу свою, вместе с сокровищами. Искали её, да у нас в деревне один дурак до того доискался, что спятил.

Рассказ дядьки Пани был интересен разве что этнографу, тем более, что об идоле Йомалы – биармской богини вод я уже читал. Я осторожненько принялся выводить дядьку на рассказы о партизанах. Нет, не о красных, вроде отряда Хаджи-Мурата, а о белых. Пришлось даже на одном из привалов увеличить порцию самогона. Не сразу, но Паня принялся за рассказ, а когда начал, то его уже было трудно остановить.

– Вот вы люди городские, много чего не понимаете. Говорите – мол, чего это мужики шибко лютуют, красных в плен берут?

– А разве берут? – возмутился Серафим. – Вон, из моего отряда пять человек заблудились, так мы их потом и отыскать не смогли. Куда девались? Белые, те хотя бы расстреливают, если на их сторону не перейдёшь, а эти?

– Вот, Серафим, ты сам посуди, – назидательно сказал дядька Паня, словно взрослый несмышленому ребёнку. – Белые с красными воюют, так у них хлеба полно, что у тех, что у этих. А мужики, которые свои деревни охраняют либо от красных, либо от белых, где им-то хлебушек брать, коли пленных кормить придётся? Ваших военнопленных кормить – это ж от своих родичей отбирать. Вот, а ты сам-то хотел бы, чтобы твоё дитё с голоду померло, пока ты хлебом какого-нить белого офицера кормишь, а? У нас хлебушек-то рождается хорошо если сам-два или сам-три. До Рожества ещё кое-как живём, а потом? Раньше, при царях-то, можно было хотя бы в Шенкурск, а то и в Архангельск на заработки съездить, леса нарубить да продать, а что теперь? И в город не съездишь, и дрова не продашь, а как жить-то? Хорошо, коли рыбы наловишь, можно в муку добавить, а если нет? Вот и выходит, что пленных мужики не со зла убивают, а чтобы своих детишек от смерти голодной спасти.

Нас с Серафимом аж передёрнуло от такого незамысловатого объяснения, а мне вдруг вспомнилось первобытное общество, когда тамошние люди тоже предпочитали съедать своих пленников, а не держать их при себе. Этак мужики в деревнях тоже скоро станут съедать пленных красноармейцев.

– Допустим, кормить лишние рты вы не хотите, потому их и убиваете, – принялся рассуждать Серафим. – Но зачем же тогда над людьми издеваться? Глаза выкалывать, животы разрезать, а?

– Ты только меня-то не впутывай в это дело, – обиженно сказал дядька Паня. – Наша округа, она, почитай, с самого начала за Советскую власть встала, ещё с семнадцатого года. Отродясь с красноармейцами не воевали. Вон, у меня двое сынов в Красную армию ушло. Я что, стал бы красных убивать? А если бы это мои детоньки были?

Дядька Паня набычился, начал сворачивать цигарку. Но руки у него тряслись, махорка высыпалась в снег. Обиделся.

Чтобы не допустить ссоры в нашем маленьком отряде, пришлось вмешаться и мне.

– Дядя Паня, он это так, к примеру говорит, не обижайся. Просто ты здешние обычаи лучше нас знаешь, вот и просвети.

– Ишь, просвещай их, а они…

Серафим Корсаков задумчиво почесал небритый подбородок. Кстати, у меня самого уже выросла небольшая бородёнка, которую я сбривать не собирался. Не бог весть какая маскировка, но лучше, чем ничего. А матрос-краснознаменец смотрит на меня просящими глазами.

– Так, командир, может, это самое? – щёлкнул себя по горлу Серафим. – Там всё равно только по глоточку осталось.

Ишь, а я-то думал, что этот жест – щелчок по горлу, намекающий, что неплохо бы выпить, – изобретение недавнее, а вот, оказывается, в девятнадцатом году оно уже было. Ещё меня смущал этот самый «глоточек». Какая-то фляжка безразмерная получалась. По моим прикидкам, содержимое должно было закончиться ещё на прошлом привале. Уж очень основательные «глоточки» мужики делали.

– Серафим, а ты кроме фляжки сколько ещё самогонки с собой взял? – поинтересовался я, посмотрев в глаза нашему «краснознаменцу». Тот попытался сделать невинное личико, построить мне честные глазки, но потом хмуро выдавил:

– Две бутылки.

– А если честно? Я ведь сейчас искать начну. Если найду – разобью.

– Э, парень, ты чего это? – всполошился дядька Паня. – Чегой-то – «разобью»? Ты эти бутылки клал? Если не клал, так не тебе и бить.

– А вот так просто, пойду и разобью, – пообещал я.

– Ладно, всего четыре. Моих было три, да у дядьки Пани одна, – «раскололся» Серафим. – Володька, ну не будь ты таким занудой. Ты нас с Паней хоть раз пьяными видел?

– Если бы видел, так давно бы расколотил, – хмыкнул я. – Мне просто интересно стало – сколько вы пузырей в сани засунули, подпольщики хреновы.

– Чего засунули? – в один голос спросили и возница, и матрос.

Тьфу ты, опять я малость опередил события, занеся в прошлое термин, появившийся в девяностые годы. Нет, в восьмидесятые.

– Ну, пузырь, фанфурик, бутылёк, – начал выкручиваться я, заодно пожалев, что вообще начал доставать мужиков из-за такой ерунды.

Ведь и в самом деле ни Серафим, ни Паня ещё ни разу не перебрали меры. Если вечером, да по чуть-чуть, то ничего страшного. Это уж я, как товарищ Дзержинский, стал чересчур придираться. Артузов мне говорил как-то, что Феликс Эдмундович на дух не переносит ни пьяных, ни тех, кто с похмелья. Впрочем, здесь я был с Дзержинским согласен. Пьяный, а даже и просто выпивший чекист опасен для общества.

– Ладно, замяли, – сделал я шаг к примирению. – Сколько у вас осталось?

– Одна, – грустно сообщил Серафим. – До Архангельска точно не хватит.

– Хрен с вами, половину добейте, а вторую на опосля, – вздохнул я, слегка досадуя на себя, что проморгал «контрабанду».

Когда Серафим и дядька Паня исполнили приказ, возница начал рассказывать дальше:

– Спрашиваете – зачем жестокость, для чего, мол, руки-ноги отрезать, глаза выкалывать или в землю живьём закапывать? Так всё просто. Делают так, чтобы красные испугались и больше к их деревням не совались. И не просто так мучают, а по мирскому сходу. Решение выносят – мол, так и так, решено этих красноармейцев в проруби утопить, или топорами забить, а мир эту бумагу подписывает.

– Типа – круговая порука? – заинтересовался я.

– Типа-типа, – закивал уже опьяневший дядька. – Блюдечко ставят, по блюдечку подписи идут, по кругу, чтобы виноватыми были все, а зачинщиков не найти.

Вот так вот, «Фуэнте овехуна»[10] российского разлива. Если виноваты все, то не виновен никто. Правда, никто не сказал, что можно просто «назначить» виновных или наказать каждого десятого, скажем.

С утра наш возничий преподнёс нам плохую новость.

– Мы скоро из леса выедем, там дорога широкая, а на ней болкпост с пулемётом.

– Чего-чего? – вытаращился Серафим. – Что за болкпост?

– Может, блокпост? – заинтересовался и я, слегка удивившись и самому слову, которого не должно бы здесь быть, и блокпосту. А ведь правильно. На фига перекрывать лес, если можно перекрыть более важное место?

– А хрен его знает – может, и блокпост, – не стал спорить дядька. – Его ещё хасеи поставили. Дура такая здоровая – сарай высоченный, с балконом, а по нему мешки с песком, и пулемёт.

Новость и на самом деле хреновая.

– А чего раньше не сказал? – спросил Серафим.

– Какая разница, когда сказать? Вон, сейчас и сказал. Ещё не поздно обратно вернуться.

– А солдат сколько? – поинтересовался я.

– Когда сколько, – пожал плечами дядька. – Когда пять, а как-то раз десять было. Они могут просто сани проверить, а могут и очередь дать, если пьяные. Так чего, обратно возвращаться станем, или как?

Я только махнул рукой, и сани покатились дальше. Выехав на широкую дорогу, лошадка пошла веселее.

– Что делать станем? – поинтересовался Серафим. – Может, я прямо сейчас спрыгну, обойду и гранатами закидаю?

– Не выйдет, – покачал я головой. – Если это блокпост, ты гранату туда не закинешь. Видел такие. И пушки у нас с собой нет.

Я не стал уточнять, что видел английские блокпосты лишь в книгах про Интервенцию, но только сейчас о том вспомнил. Бывает. Раскинув мозгами, сказал:

– Значит, расклад такой…

Солдаты, дежурившие на блокпосту, должны услышать пьяные песни издалека. Весёлые дядька Паня и Серафим, прикончившие оставшийся самогон, и я, трезвый, как сволочь, распевали:

Из-за острова на стрежень,

На простор речной волны

Выплывают расписные

Стеньки Разина челны.

Пока пели, я игрался со своим браунингом, укреплённым на резинке, представляя, как стану поднимать руки вверх, а потом – бац, в руках окажется пистолет, и я тут всех положу. Но либо резинка оказалась не такая, как нужно, либо я что-то неправильно делал, но оружие не хотело выскакивать и ложиться мне в руку. Либо проваливалось в рукав, либо грозило улететь. А может, пистолет на резинке – это чисто книжное или киношное изобретение, вроде того пружинного приспособления князя Пожарского в «Статском советнике»? В кино хорошо смотрится, а как такое в реальность воплотить? Надо было со знающими людьми посоветоваться. Говорят, у эсеров оружие на резинке хорошо получалось спрятать, но где те эсеры?

Мы проорали «Стеньку Разина» уже по второму разу, трезвея, невольно вбирая головы в плечи и ожидая не окрика, а пулемётной очереди. Но никто не приказывал остановиться и не стрелял. Наконец мы приблизились к самому блокпосту, и в самом деле напоминавшему высокий амбар, с козырьком, на котором были уложены мешки с песком.

– Командир, а ведь тут никого нет, – сказал возница.

Я приподнялся, привстал на колени. И впрямь – вокруг блокпоста лежали сугробы, на которых не отпечаталось ни следа.

Сани остановились, и мы с Серафимом, держа наготове револьверы, подошли к амбару. Вон, даже лестница есть, и сверху дверца открыта.

Поднявшись по лестнице и осторожно, бочком, протиснувшись в дверь, я едва не заорал. Прямо на меня глядел мёртвыми глазами покойник. Был он в шинели с погонами поручика, а в его грудь воткнут штык, к которому прикреплена бумажка. Взяв её в руки, я прочитал: «Вы суки всё равно за границу уйдёте а нам тут жить с большевиками уходим домой и пошли все на х…»

Стало быть, разбегается Белая армия Северного правительства. Это радует.

Я передал Серафиму творение дезертиров, а сам осмотрел блокпост. Ещё раз похвалил англичан. Видимость отсюда полная, достать защитников сложно, а если садить из пулемёта, то милое дело! Кстати, а пулемёт-то где? А пулемёта-то нет. Верно, дезертиры прихватили его с собой. Буду надеяться, что сдадут его частям Красной армии. С другой стороны, это и хорошо, что беглецы прихватили его с собой. А иначе мы с Серафимом не удержались бы, поставили его на сани. И куда бы мы с пулемётом? Тот случай, что и таскать трудно, и выбрасывать жаль. Нет, я бы точно не выкинул пулемёт!

Глава 18. В ожидании Красной армии

Архангельск у меня теперь прочно ассоциировался со снегом, морозом, грязным льдом замёрзшей Северной Двины со всеми её притоками. А кажется, должен бы помнить и ледоход, зелёную траву, очень короткое, но жаркое лето. Но отчего-то тепло улетучилось из памяти, оставив воспоминание только о холоде и пронизывающем ветре.

Мы с Серафимом добрались до места, как и планировали, за две недели. Дядька Паня, как обещал, передал нас с рук на руки своему родственнику, а тот довёз до самых Холмогор, откуда рукой подать до Архангельска. Ну что нам какие-то восемьдесят вёрст? Поднапрячься, так можно пешком дойти за три дня, а если на санях, так и всего за два. Винтовки пришлось спрятать при въезде в город – мало ли, вдруг нарвёмся на патруль, – а вот револьверы и гранаты решили оставить при себе.

У Серафима в Холмогорах отыскалась старенькая тётка, не особо обрадовавшаяся появлению племянника вместе с незнакомым парнем. Но когда мы поделились с ней сухарями, да ещё отсыпали полстакана крупы, вмиг оттаяла, поставила самовар, озаботилась баней и даже нашла два комплекта старого нательного белья. Воду и дрова, разумеется, мы сами носили. В Холмогорах с дровами было получше, чем в Архангельске, а вот с продуктами так же плохо.

После того, как мы напарились в бане и поменяли бельё, жизнь показалась райской.

Тётка ничего не знала о пребывании племянника на Мудьюге, тем более – в Красной армии, а Серафим её просвещать не стал, отделываясь общими фразами. Да тётушка и не ждала развёрнутых ответов, зная, что племянник всю свою жизнь провёл в море, а какие там новости? Вода, лёд – вот и всё.

Переться до Архангельска пешком не хотелось, поэтому Серафим половину дня потратил на поиск транспорта. Могли бы и не найти, потому как от бескормицы в Холмогорах сдохли почти все кони, но четыре фунта сухарей сыграли решающую роль. Пожалуй, я ещё ни разу не вкладывался так удачно. С другой стороны, если с хлебом дела обстоят так хреново, – что мы сами будем есть с Серафимом? Ладно, как-нибудь пробедуем до прихода наших.

Не вижу смысла описывать нашу поездку, но что удивительно – мы ни разу не наткнулись ни на патруль, ни на какой-нибудь пост. Может, Белая армия уже ушла куда-нибудь в Норвегию или в Белое море? Тогда с кем же мы воевали в феврале двадцатого, когда брали Архангельск?

В столицу белого движения Русского Севера мы прибыли только через два дня. Серафим сразу же пристроил меня к надёжному человеку – слесарю с судоремонтного завода в Соломбале, а сам убежал разыскивать товарищей по подполью.

Хозяин квартиры – высокий дядька, слегка хромавший, представился как Иван Петрович. Корсаков не скрывал, что мы прибыли с «той» стороны и, кажется, это угнетало хозяина. Он что, боится попасть в контрразведку? Тогда зачем вообще согласился нас принимать? Но, как оказалось, Ивана Петровича угнетало нечто другое. Напоив меня чаем с сахарином, он спросил:

– Вот ты мне скажи, Владимир, – а что Советская власть сделает с теми, кто белых поддерживал?

– Что значит «поддерживал»? – не понял я. – Если кто на белых работал, так ничего страшного. Вон, до октябрьского переворота все рабочие на кого-то работали – либо на буржуя, либо на государство, либо на самого царя. И что теперь?

– Да я не про то, – поморщился хозяин. – Коли работали, оно понятно. Без работы-то и жизнь не та. Я про другое хочу спросить.

Хозяин начал мяться, словно застенчивый кавалер, стесняющийся при барышне сходить в туалет. Пришлось его поторопить.

– Иван Петрович, чего сказать-то хотел? Давай, рожай быстрее.

– Переживаю я сильно. Вот в августе восемнадцатого, когда англичане десант высадили, мы на Соломбале пароход снарядили и за губернскими коммунистами его отправили.

– А зачем? – поинтересовался я.

– Как зачем? Как заварушка началась, губком и губисполком первыми побежали. Они из Архангельска городскую казну повезли, а нам за три месяца не заплачено было, вот мы и решили исполком догнать, деньги вернуть.

– А ты сам-то, Иван Петрович, на том пароходе был? – спросил я, мысленно усмехнувшись.

Чувствовалось, что при приближении красных многие начнут вспоминать свои старые грешки и попытаются их либо скрыть, либо «замолить».

– Меня, лично, – подчеркнул Иван Петрович, – на том пароходе не было. Но я за это решение тоже голосовал. А что я? Нас человек сто было или двести. Я как все.

Мне тут вспомнились «мирские приговоры», когда крестьяне перед казнью красноармейцев ставили свои подписи по кругу. В чём отличие?

– Если вас было человек двести, то виноватых нет, – кивнул я.

– Вот ты скажи, мне от Советской власти будет какое-нибудь снисхождение, что я подпольщикам помогал? Я ведь ещё в мае прошлого года Серафима на ночлег брал.

На ночлег? А я уж думал, что ты ему листовки помогал разносить или английские патрули разоружать.

– Будет, – твёрдо пообещал я. – Грамоту тебе выпишем благодарственную.

Очень скоро кому-то из нашего брата-чекиста, а возможно, и мне самому, придётся заниматься фильтрацией и в Архангельске, и в Холмогорах и в селениях поменьше, чтобы установить, кто действительно помогал белым, перемазавшись в крови, а кто нет. И мне, потихонечку да полегонечку, пора собирать информацию. Скажете – революция не мстит? Ох, не знаю, что и сказать. Всё будет зависеть от полученного приказа. А мне бы очень хотелось посмотреть в глаза офицерам из контрразведки, прессовавших меня двое суток. Понимаю, что это немного, но попробуйте продержаться хотя бы день, тогда и разговаривать буду. Ещё хотелось бы посмотреть в глаза тюремщиков, что не давали нам ни воды, ни питья. Ну, про караульных с Мудьюга вообще промолчу. Думаю, желающих «поговорить» с этими скотами очередь выстроится.

А вот сейчас я сделаю то, что не понравится моим читателям.

– Ты, Иван Петрович, начинай пока списочек составлять, – предложил я. – Понимаешь, о чём я?

– Не очень, – помотал головой хозяин. – Про списочек-то я понял, а что писать-то? Про тех писать, кто громче всех против коммунистов орал?

– Можно и про них, но ты сам говорил, что все вначале против Советской власти орали, – сказал я, решив уточнить свои интересы. – Мне полный список рабочих вашего завода на фиг не нужен, а понадобится – в отделе кадров возьму. Мне самое главное – установить, кто с контрразведкой сотрудничал, кто с англичанами мог якшаться. Понимаю, что трудно. Но ты, Иван Петрович, посиди, повспоминай, пока время есть. Если напрямую не знаешь, может, слухи ходили – дескать, с этим не стоит связываться, на Мудьюге окажешься.

– И чего, обо всех сплетнях писать?

– Писать, – твёрдо сказал я. – Сплетня на пустом месте не возникает. Да, бывает и наговор, враньё всякое. Но списочки такие не только ты станешь составлять, но и другие. Вот посмотрим, сопоставим, а там видно будет. Предположим, если в двух, а то и в трёх списках на одного человека укажут, что он рабочих контрразведке сдавал, какие можно выводы сделать? Но я же, Иван Петрович, тебя не прошу из головы выдумывать. Если все у вас чистенькие да честненькие, так это и хорошо. Нам меньше работы. Но про пароход ты написать не забудь. И главного укажи, кто эту идею рабочим подал.

– Напишу, – вздохнул хозяин.

– Вот и молодец. Напишешь – очень поможешь и нам, да и себе тоже, – хмыкнул я. Чтобы сменить неприятную тему, спросил: – О чём вообще в городе-то говорят?

– А что говорят? Говорят, красным нас и брать не надо. Мол, к чему им своих людей класть, если мы сами скоро от голода сдохнем.

– Неужели всё так плохо?

– Не плохо, а совсем хе…во, – выругался Иван Петрович. – Всех молодых и здоровых в армию забрали, мы вкалываем по десять часов, а то и по двенадцать, а могут ещё ночью дежурить выгнать – ополчение сраное! У меня нынче первый раз выходной за два месяца, куда это годится? Да такого и при царе не было! Нам, рабочим, паёк дают по пятнадцать фунтов хлеба в месяц, да рыбу гнилую, а остальным по десять. Добро бы, денег хватало, чтобы купить, так цены-то уже – ого-го какие! Моего жалованья в сто рублей – по прежнему времени огромные деньги, велосипед купить можно, – только на десять фунтов хлеба хватает, а хлеб-то со жмыхов, или с опилками. В прошлом месяце милиция по всем домам и квартирам прошлась, полушубки забрали. Мол, реквизиция в пользу армии. Квитанции оставили – мол, рассчитаемся после победы. А где победа-то, бл…дь? Пока мы вкалываем, начальнички наши деньги загребают, а потом кто в Норвегию, кто в Англию уплывают. Вон, те ледоколы, что ушли, ни один не вернулся. Говорят, англичанам шибко понравились. Из тринадцати ледоколов осталось пять, на ходу только три.

– А «Таймыр»? – забеспокоился я. – Он-то никуда не ушёл?

– На «Таймыре» машина сломалась. Второй месяц в порту стоит, починить не могут. Вроде начнут, изладят, всё нормально, а потом – как в море выходить надо, опять ремонт.

Ясно. Действует на ледокольном пароходе подпольный комитет, молодцы, мореманы. Значит, источник связи у меня будет. Вот теперь бы ещё отыскать и то, что нужно передавать. Но это, как говорится, другой вопрос.

Иван Петрович между тем продолжал говорить. Чувствовалось, что у человека накипело.

– Вот ты представляешь, мужиков не хватает, начали баб на работу брать. Они уже и трамваи водят, скоро на паровозы сядут. Недавно трамвай встал. Думали, отчего? А там баба, вагоновожатая, рожать стала. Нашла время, дур-ра! И к нам, на судоремонтный, теперь баб берут. Запчасти для котлов такие есть, что мужики еле тащат, а бабам-то каково? Пыхтят, тащат. А куда их ещё? К станку не поставишь, не умеют. В инструментальщики да кладовщики взять, так тоже на всех мест не хватит. Берут, куда раньше неграмотных мужиков из деревень брали, – в грузчики, в подметальщицы. Котлы чистят на пароходах. А куда денешься? Раньше, если солдатка или вдова, так паёк давали и половину мужниного оклада. А теперь шиш! Ни денег у правительства нет, ни жратвы. А жрать-то всем надо, а если дети ещё? Вчера в нашем цеху профсоюзное собрание было, так профсоюзник и говорит – вот, надобно лучше работать, больше работать, а не то красные придут, всех баб изнасилуют! А бабы ему в ответ – мол, а нас и насиловать не надо, сами дадим. Хоть сверху, хоть снизу, хоть раком встанем, пользуйтесь. Мужиков уже по полгода, а то и больше не видели, так пусть красные насилуют. А если хлеб привезут, сами красноармейцев насиловать станем.

Иван Петрович махнул рукой и ушёл вспоминать, а я принялся листать местные газеты. Конечно же, первой попалась на глаза газета «За Россию». И что там пишут?

А там писали, что солдаты Двинского фронта, кавалеры Георгиевских крестов и медалей (с каких таких пор награждённые медалями стали кавалерами?) потребовали от генерал-губернатора Миллера созыва нового Земско-городского совещания для обсуждения положения Северной области и принятия срочных мер для укрепления фронта и подкрепления. Любопытно, какие меры? И подкрепление откуда взять? Если только срочно вызвать войска с Белого карлика, да и то не факт, что дойдут. У нас есть союзники и в космосе. Не зря говорят, что Марс, красная планета, – такого цвета из-за красных знамён, с которыми ходят тамошние пролетарии. Так что наши товарищи с Марса нашествие с Белого карлика отразить помогут.

Что там ещё? Писали, что генерал ведёт переговоры с профсоюзами, что на посты министров Северного правительства назначаются новые лица, ранее не участвовавшие в большой политике. Ишь ты, какие скромные. «Большая политика», блин!

Говоря официальным языком, в Северном правительстве назрел кризис, а если обычным, крысы принялись бежать с тонущего корабля.

Вот ещё одно интересное объявление, призывающее всех дезертиров срочно вернуться на фронт, обещая, что никаких репрессий в отношении их не будет, напротив, тем, кто вернётся в течение недели, в конце месяца будет выплачено жалованье в размере годового оклада! Вывод? Фронт разваливается, солдаты бегут, а обещанный оклад мог бы быть и больше. Сколько там у нижнего чина? Сто рублей? Кто мешает обещать десять тысяч, а то и сто? Обещать, как говорят, – не жениться.

Ближе к вечеру явился Серафим. Комендор был немного навеселе, но в самую меру.

– Вот ты представляешь, командир, радость-то какая! – начал он с порога. – Меня снова на «Таймыр» берут.

– Так уж и сразу? – удивился я. – Ты же сколько отсутствовал? Полгода, если не больше.

– Сейчас посчитаю, – принялся загибать пальцы Корсаков. – Значит, взяли меня в июне, потом июль, август… Хм, а сейчас январь, значит, восемь месяцев.

– И за прогулы не засчитали?

– Ты что, смеёшься? Какие прогулы? Ребята знают, чем я занимался. Наши, как про Мудьюг узнали, хотели прямо на ледоколе отбивать идти, да капитан не пустил. Мол, Серафим – человек нужный, но радиосвязь важнее. Знаешь, как они мне обрадовались? Они меня даже с орденом поздравили, пришлось капелиночку принять, для равновесия.

Наверное, в этот момент мой взгляд был таким «хорошим», что Корсаков невольно попятился.

– Володь, да ты что? Думаешь, я разболтал? В тот самый день, когда мне «Красное знамя» вручали, на ледокол сообщение и пришло – так, мол, и так, за храбрость при выполнении задания ВЦИК комендор ледокольного парохода «Таймыр» Корсаков награжден орденом революции.

Ох, Серафим-Серафим… Может, ты не такой болтун, как только что мне показалось, но кое-что важное ты мне разболтал – свои донесения «Таймыр» передаёт в Кронштадт. Правда, Артузов больше не заговаривал со мной насчёт того, что надо бы проверить – кому радирует ледокол «Таймыр», а Артур Христофорович такие вещи из виду не выпускает. Думаю, Феликс Эдмундович успел поговорить с Троцким, а если нет, то мог и сам догадаться, что за всем этим торчат уши товарища Аралова – начальника Регистрационного управления Полевого штаба Реввоенсовета Республики, в сокращении РУ ПШ РВСР. Такое сокращение и не выговоришь. То ли дело Разведупр или ГРУ Генштаба. Нынешнее – Главное управление Генерального штаба Вооруженных сил РФ звучит не так.

– Тебя послушать, так «Таймыр» – это плавучая база Красного флота или плацдарм Северного фронта, – хмыкнул я.

– Так оно и есть, – радостно подхватил Корсаков. – У нас почти вся команда в подпольной организации. Капитан, и тот сочувствующим стал. Эх, было бы нас чуточку побольше, хотя бы с тысячу, да оружия бы ещё, так можно Архангельск прямо сейчас и брать! С оружием у моряков беда. Все винтовки выгребли, только для часовых и остались штук по десять. И патронов мало.

– Так кроме Архангельска ещё Мурманск есть, Холмогоры, – заметил я. – И белых там тысяч двадцать, если не больше.

– Так это уже не бойцы, а так, шелупонь всякая, кому идти некуда. В дезертиры боятся, дома у них нет, вот они пока в армии и сидят. А если наши в наступление пойдут – те сбегут или сразу сдадутся. Скорее – сдадутся. В плену-то их хотя бы кормить станут.

– Убедил, – кивнул я. – Готовим особый боевой отряд, ищем оружие, а как только наши товарищи пойдут в наступление, берём Архангельск и ударяем белым в спину.

– Правильно говоришь, командир, как по писаному. Да, ты про библиотеку спрашивал, я узнал – закрыта твоя библиотека. Дров-то нет, топить нечем, потому и закрыли, – пояснил Корсаков.

М-да, об этом стоило подумать раньше. В Москве, вон, собирались все театры позакрывать, чтобы дрова не переводить, хорошо, Ленин вмешался, а здесь другое. И где мне искать Платона Ильича? Я же не догадался летом выяснить, где дом или квартира моего начальника. Ну, станем думать. Не может такого быть, чтобы никто не знал адреса господина Зуева.

– Серафим, а ты случайно не знаешь, где нам найти директора библиотеки? – поинтересовался я.

– А чего его искать? Ребята говорили, что он каждый день на службу приходит, даже по выходным.

Глава 19. В ожидании Красной армии

(продолжение)

Сидеть в четырёх стенах одному скучно и нерационально. Хозяин уехал на работу, Корсаков – на ледокол. В город, вроде бы, выбираться опасно, потому что из всех документов у меня наличествовала только затёртая справка, что нижний чин Долгогривин Фёдор Николаевич, двадцати двух лет от роду, демобилизован с Железнодорожного фронта по ранению. Использовать во второй раз собственные документы было бы перебором, а больше мне особисты предложить ничего не могли. И эта-то справка отыскалась чудом, потому что её хозяин уже служил в красноармейском полку, и в документах белых не нуждался. Серафим обещал расстараться, подпольщики что-нибудь изыщут, но для этого потребуется время, а мне уже пора искать моего «англичанина».

Внешне я выглядел не очень-то презентабельно. Старая солдатская шинель, побуревшая от воды и грязи, не новая шапка, а ещё и толстая палка, на которую я опирался при ходьбе. Обмундирование я подбирал в Пинеге, отдав за это собственную новёхонькую шинель и фуражку, полученные в каптерке ВЧК. Парень, с которым мы производили обмен, был на седьмом небе от счастья, а мне новое ни к чему – слишком приметно. Жив буду – получу новое, Чрезвычайная Комиссия не обеднеет. И моя скудная бородёнка, отросшая за последние две недели, оказалась «в тему».

Хочешь получить представление о городе, узнать последние новости – потолкайся на рынке, сходи в кабак, постой на церковной паперти. В кабак лучше идти вечером, на паперти Георгиевского собора было пусто, и я отправился на Архангельский рынок.

Последний раз я здесь был не то в июне, не то в июле. Но тогда рынок выглядел приличнее и гораздо представительнее. Исчезли деревянные павильоны и столы. Не иначе, их разобрали на дрова. Не видно продавцов, торгующих рыбой, а их тогда было полно. Верно, все рыбаки либо на фронте, либо отбывают трудовую повинность. И вообще не видно ничего съедобного, даже грибов. И продавцов, пытающихся продать разную дребедень, вроде старой посуды или одежды, раз в десять больше, нежели покупателей.

А тут ещё и патруль – два пожилых усталых мужика с винтовками. Видимо, мой обшарпанный внешний вид подозрения не вызвал, да я и не спешил сбегать и внаглую на них не пёр. Это тоже, знаете ли, выглядит подозрительно, если человек демонстративно самоуверен. Самое лучшее – ждать патруль с чувством лёгкого страха, в надежде на лучшее. Видимо, всё удалось, поэтому они только скользнули по мне взглядами и отвернулись. А может, им уже и не хотелось привязываться к парню-фронтовику. Даже если и дезертир, так и чёрт-то с ним. Эх, мужики, как я вас понимаю! Осточертело всё, но и деваться некуда.

Я шёл вдоль рядов, нарочито старательно опираясь на палку, вырубленную по дороге из Холмогор. Инвалид вызывает меньше подозрений, а палка – штука полезная.

– Солдатик, шинель не возьмёшь? Задёшево отдам. Мужнина шинель, офицерская, почти неношеная.

Офицерскую шинель мне предлагала купить женщина лет тридцати – тридцати пяти, по глаза закутанная в платок.

– Купил бы, голубушка, да где бы купилку-то взять? – усмехнулся я.

– Эх, солдатик, и не говори, – вздохнула женщина. – С тех пор, как мужа убили, с хлеба на воду с дочкой перебиваемся, а теперь вон только вода и осталась. Мужнину одежду ношу продавать, так никто не берёт. Сам-то давно с фронта?

Я только неопределённо махнул рукой – мол, лучше не спрашивай.

– Радуйся, что сам жив остался.

– Так я и радуюсь, – усмехнулся я.

– Красные, чтобы им пусто было, скорее бы пришли. И чего они медлят-то, ироды? Умрём тут все с голоду, не дождёмся.

Вот это да! Получается, мы же ещё и виноваты? И кто о том говорит? Вдова офицера, которой положено ненавидеть убийц своего мужа.

А вдовушка ничего так, симпатичная… Сейчас, по законам жанра, должна меня в гости пригласить. Стоп, чего это я? Неужели настолько вжился в роль «попаданца», не пропускающего ни одной юбки? Читал в своё время – так там сплошные кобели попадались. Наверное, авторы воплощали собственные юношеские фантазии, а я человек серьёзный.

Удивительно, но ноги сами привели меня к библиотеке. Хм, раз уж привели, надо глянуть, что здесь и как. Активных действий пока предпринимать не стану, потому что нет ещё идеи – если обнаружу господина Зуева, что мне с ним делать?

Что ж, глянул. Обнаружил, что на дверях висит амбарный замок, следов нет, а на крыльцо намело здоровенный сугроб. Стало быть, не только не топят, но и дворник пропал. Этот-то куда делся? Помнится, дворником трудился кривоногий старик-татарин, уж его-то на фронт точно не должны взять. А может, всё проще. Жалованье платить перестали, паёк не дают – к чему работать?

Я обошёл здание библиотеки, убедился, что дверью от чёрного хода пользуются частенько – целая дорожка протоптана. Жаль, снега вчера не было, определил бы точнее. Ну да ладно, если господин Зуев в Архангельске, никуда он не денется.

Я вышел на набережную, прошёлся по ней, полюбовался на Северную Двину, которая, несмотря на лёд, была диво как хороша. Пока гулял, начали созревать некоторые мысли относительно дальнейших действий. Но для их воплощения требовалось кое-что уточнить. Значит, нужно для начала навестить один дом.

– Кто там? – донёсся из-за двери осторожный женский голос.

– Галина Витальевна, это я. Впустишь?

– Володя?! Ты жив?

Раздался лязг отодвигаемого запора, дверь распахнулась, и мне навстречу выскочила квартирная хозяйка, а некогда и моя любовница – вдова капитана дальнего плавания.

А дальше… М-да, я действительно начал перерождаться в кобеля-попаданца, а может, и был таковым, прости меня, гимназистка с портрета работы великого художника.

Спустя какое-то время Галина лежала рядом со мной и поглаживала волосы на моём подбородке и на груди:

– Оброс ты, Володя, но мне так даже больше нравится. Так ты взрослее выглядишь, лет на тридцать. Скажи, ты из тюрьмы бежал?

Я не стал отвечать на очевидный вопрос. Если она знает, что я был арестован, к чему спрашивать? Но Галину, похоже, ответ не слишком интересовал.

– Я поначалу на тебя злилась, убить была готова. Как же так – ни с того, ни с чего наорал на меня и ушёл? Всё передумала, потом решила – нашёл кого помоложе. Только потом поняла, когда ко мне из контрразведки пришли – ты же меня спасал. Так-то бы могли и меня заодно арестовать, или во время обыска весь дом кверху дном перевернуть, а тут только разговором обошлись – дескать, не замечали ли чего необычного в господине Аксёнове, с кем он встречался, остались ли после него какие-нибудь бумаги? Я же тогда злая была, говорила – сволочь, мол, этот Аксёнов, и лентяй к тому же. Не захотел на нормальную работу устраиваться, в библиотеку переплётчиком пристроился, разве это работа для мужчины? И паёк у него маленький, и деньги за квартиру платил не вовремя, а ещё ко всем бабам под юбку был готов забраться, за что я его из дома и выставила.

– Поверили? – поинтересовался я.

– Так почему б не поверить? Меня все соседи знают, уважают. Я в церковь хожу каждое воскресенье, раньше в благотворительном обществе состояла, пока было чем с сиротами да бездомными делиться, мужа моего все хорошо помнят. А то, что квартирант большевиком оказался, тут не моя вина. Я ж в своё время о тебе в мобилизационный пункт сообщила, исполнила свой гражданский долг, всё честь по чести. А про нас с тобой… ну, это самое… – хихикнула Галина Витальевна. – Никому бы и в голову не пришло подумать. Я уважаемая вдова, домовладелица, а ты – так, демобилизованный солдатик, да ещё и моложе меня раза в два.

Услышанное не могло не радовать. Я-то переживал, что доставил квартирной хозяйке неприятности, а здесь так, мелочи. Подумаешь, из контрразведки пришли, поговорили. У нас – хоть в Москве девятьсот двадцатого года, а хоть две тысячи двадцать первого, неприятностей было бы больше.

– Ты, наверное, есть хочешь? – поинтересовалась Галина Витальевна.

Есть мне и на самом деле хотелось, но просить хозяйку меня покормить не решался. Скорее всего, у неё у самой есть нечего.

– С хлебом у меня плохо, а так ничего, жить можно, – сообщила хозяйка, начиная собирать разбросанные по комнате детали одежды. – Мы по весне огород вскопали, картошечку посадили, морковку, а потом весь урожай мне одной достался.

Галина Витальевна вздохнула.

– Что-то случилось? – поинтересовался я, ожидая услышать нечто печальное для хозяйки, но меня абсолютно не касающееся.

– Не знаю, как и посмотреть, – повела хозяйка плечами. – С одной стороны, очень всё хорошо, а с другой – грустно. Андрюшечка, он же механиком авиационным служил, а механик он хороший, любой самолёт починить сможет, так его англичане к себе на службу зазвали, предложили в Англию переехать. Он им – только вместе с мамкой. А они говорят – с мамкой так с мамкой, места на корабле есть. Так что уехали они ещё в июле, и как я одна буду – ума не приложу.

Андрюшечка – это тот легендарный племянник, о котором Галина много раз говорила, но которого я ни разу не видел. А ведь не упомянула ни разу, чем занимался племянник. А может, просто значения не придала.

– Володя, а ты картошку жареную будешь есть? – поинтересовалась Галина, застёгивая последние пуговицы.

Жареную картошку?! Чего тут спрашивать? Я бы картошечку и варёную ел, а уж жареную-то сто лет не пробовал. Ну, может не сто, но года полтора точно.

– Правда, жарить придётся на китовьем жире, – загрустила хозяйка. – Андрюшка, когда уезжал, две большущие банки притащил. Одна уже кончилась, а второй до весны хватит.

Да хоть на машинном масле. Я бы и такую съел. А на китовьем жире – это даже интересно.

Галина Витальевна перебралась на кухню, а я за ней. Наблюдая, как женщина ловко и экономно счищает кожуру, спросил:

– Галь, а ты из городской библиотеки никого не знаешь?

– Директора знаю, и всё. Платон Ильич тоже в благотворительное общество входил.

– А где он живёт, не помнишь?

Галина Витальевна задумалась, хотя это не помешало ей порезать картошку и поставить на примус сковороду. Ишь, у неё и бензин есть. Не иначе, тоже племянник помог.

– Точно не скажу, но где-то на Воскресенской. Да, точно. Дом у него такой скромный, стоит слегка наособицу, а за домом роща. Не знаю, может, деревья уже на дрова срубили, но в прошлом году была.

Дом наособицу – это хорошо. И для английского агента, и для меня. Меньше шума будет. Хотел сказать – Галя, ты гений, но не стал, чтобы не привлекать внимания. Правда, я его и без того привлёк.

– А зачем он тебе? – спросила хозяйка, вытаскивая из кухонного шкафа стеклянную банку и зачерпывая ложкой комок желтоватого жира.

Запах от расплавленного китовьего жира был не очень приятным, но терпимым – я думал, что будет хуже.

– Сама-то банка здоровущая, фунтов на двадцать, а я, чтобы каждый раз ложкой не лазать, понемногу и перекладываю, – пояснила Галя, начиная высыпать на сковороду картошку. – Так ты не сказал – зачем тебе Платон Ильич-то понадобился? Или ты думаешь, что он тебя в контрразведку и сдал?

– Да нет, я так не думаю, – отозвался я. – Я точно знаю, кто меня в контрразведку сдал. Просто повидаться хотел, узнать, как он теперь.

– Так он как все, – пожала плечами квартирная хозяйка. – А так – Платон Ильич честнейший человек. Он на свои деньги для общества книги покупал, нам для вязания нитки заказывал.

– Для вязания? – не понял я.

– Ну да. Мы, женщины, чулочки там вязали, носочки, варежки всякие, а потом всё это на благотворительном аукционе продавали, а все деньги в пользу Сиротского приюта перечисляли. Понимаю, сейчас это всё смешно звучит, но тогда казалось – важное дело делаем.

– Почему же смешно? Война закончится, снова станешь чулочки вязать, чтобы в детские приюты их отдавать.

– Скорее бы, – вздохнула Галина. – Мне-то грех жаловаться, живу лучше других. Когда Настасья с Андрюшкой уезжали, они мне ещё и свой дом отдали – мол, делай что хочешь. Так я его продала. Денег, правда, с гулькин хрен выручила, но хотя бы какие-то деньги.

Пошевелив картошку, от которой разносился божественный аромат, перекрывавший запах китовьего жира, хозяйка начала её солить, а я вспомнил, что в кармане шинели осталось несколько сухарей, прихваченных на всякий случай.

Сбегав в прихожую, притащил их и положил на стол.

– Вот моя доля, – скромно сказал я.

Галина Витальевна оставила в покое уже почти поджарившуюся картошку и как-то благоговейно взяла один из сухарей, с наслаждением его понюхала:

– Ох ты, настоящий! А мы здесь уже и забыли, как настоящий хлеб пахнет. Я раньше хотя бы пироги пекла, или хлеб, но мука давным-давно не продаётся, а в покупной хлеб всякую дрянь добавляют – не то костную муку, не то опилки.

Мы ели жареную картошку прямо со сковородки, черпая её ложками, а не как положено по правилам этикета. Галина выставила на стол ещё и солёные огурцы, так что пир получился отменным. Хозяйка грызла сухарь прекрасными белыми зубами, что для её возраста, да ещё и с поправкой на эпоху с отсутствием стоматологов, было даже и непривычно.

Покончив с картошкой, Галинка поставила на примус чайник, спохватившись, что могла это сделать и раньше.

– Полоротая я какая-то стала, – виновато сказала хозяйка, а я только погладил её по руке.

– Глупости это. Да и какая разница, когда чайник ставить?

В ожидании закипающего чайника (так и вспоминается Джером К. Джером, уверявший, что нужно отвернуться от чайника, чтобы он скорее закипел) мы на минуту замолчали.

– Володя, ты же по делу в Архангельск прибыл, да? – спросила Галина.

И что ей на это скажешь? Я предпочёл лишь кивнуть.

– Когда сюда красные придут?

– В феврале, – сообщил я. Точную дату не помнил, но знал, что где-то в двадцатых числах.

– А что с нами со всеми будет?

– А что с вами должно быть? – не понял я.

– Кто говорит – красные придут, всех расстреляют, кто говорит – ничего не будет. Селезнёв – помнишь такого? Ну, ты за него два раза в ночные дежурства ходил. Так он сказал – всех нас в Северной Двине утопят, чтобы патроны не тратить.

– А тебя есть за что в реке топить или расстреливать? – поинтересовался я. – Ты в белогвардейской контрразведке работала, пленных расстреливала?

– Да что ты за глупости-то говоришь? – обиделась женщина.

– Вот видишь, тебя и расстреливать не за что. А Селезнёва, если он и в самом деле контрразведке стучал, может, и расстреляют.

– Что делал? – не поняла Галина.

Ох ты, опять использовал термин, этому времени ещё не известный.

– Стучал – то есть закладывал.

М-да, объяснил, называется. Но Галинка всё поняла.

– Про Митрофана Арсентьевича доподлинно неизвестно – доносил он на кого в контрразведку, не доносил. Вот в городское управление и мобилизационный отдел доносил, это так. Но что ему оставалось делать, если приказывают? Я же тоже на тебя донесла, не забыл?

– Если он только про уклонистов от армии доносил, это одно дело, – начал объяснять я, сам не уверенный, всё ли правильно говорю. – Сколько у нас бывших белогвардейцев служит – не счесть, и никто им претензий не предъявляет. Если лицом к лицу сходимся, никаких обид. Так и здесь. Допустим, сдавал в мобилизационный отдел уклонистов от службы, был патриотом Белого дела, так и чёрт с ним. Но если он контрразведке людей сдавал, а те потом кто под расстрел пошли, кто на Мудьюг или на Иоканьгу – это другое. Но ведь его вину ещё доказать нужно.

– С Мудьюга, говорят, целая группа сбежать пыталась, человек сто. Только никто убежать не смог, догнали и расстреляли. Говорили, их даже хоронить не стали, чтобы другим неповадно было. Я уж подумала – может, и Володькины косточки где-то лежат, неприбранные?..

– Как видишь, не расстреляли, – скупо сказал я, не желая вдаваться в подробности.

Пожалуй, мне уже пора. Иначе Серафим станет волноваться. Того и гляди, решит, что его боевого товарища опять захватила вражеская контрразведка. Возьмёт да и повернёт ледокол «Таймыр» на Архангельск.

Глава 20. Конец Джеймса Бонда

Для задержания господина Зуева я запланировал настоящую операцию. Кроме моего друга-моремана, архангельское подполье выделило ещё пять человек. Трое были отправлены готовить квартиру для содержания не то гостя, не то пленника, а двоих я решил взять с собой. Серафим Корсаков почесал затылок, когда я сообщил, что мне нужен взломщик.

– А что тебе взламывать-то надо? – поинтересовался он.

– Замок в дверях.

– И всего-то? – обрадовался «краснознаменец». – А я испугался, думал, что сейф.

Вот теперь настала моя очередь чесать затылок. В кабинете Зуева я никакого сейфа не видел, но где гарантия, что там нет тайника? Впрочем, проблемы станем решать по мере их поступления.

Библиотеку решили «брать» ночью, чтобы не привлекать лишнего внимания. На всякий случай запаслись свечами.

Серафим открыл замок так ловко, словно всю жизнь работал домушником. Вот какие таланты пропадают! Хотя кто же их знает, этих ребят с Соломбалы? Может, до призыва на флот мой товарищ и промышлял кражонками? Но нет, вряд ли.

Одного из подпольщиков я оставил на улице. Холодно, конечно, но потерпит, а ещё можно меняться с другим товарищем, оставленным у входа. Ну, а мы с Серафимом отправились внутрь.

Проходя мимо «переплётного цеха», я ощутил лёгкое чувство ностальгии. Забавно, но именно здесь я провёл максимальное количество времени, как попал в эту эпоху, – почти полгода. Не удержавшись, заглянул. Всё на месте. И мой переплётный станок, и даже ножи. Впрочем, кому они нужны?

Кабинет директора тоже оказался запертым на ключ. И это меня почему-то обнадёжило. Зачем запирать дверь, если там нет ничего ценного? Но на сей раз замок оказался более серьёзным, чем на входной двери.

– Открыть-то открою, только замок сломаю, – хмыкнул комендор, пошуровав в скважине.

– Ломай, – махнул я рукой.

Скрывать следы нашего пребывания я не видел смысла. Всё равно Зуев догадается. Не исключено даже, что у него в дверях установлены какие-нибудь ниточки, волоски, по которым хозяин может определить, что ему нанесли визит незваные гости.

– О, а здесь керосинка есть, – обрадовался Серафим, увидев стоящую на столе керосиновую лампу.

Раньше лампы не было, обходились электричеством. Стало быть, появилась недавно. Нам же лучше – свечки можно сэкономить.

При свете керосиновой лампы (между прочим, не такой и тусклой, как считают некоторые) можно было внимательно осмотреть кабинет. Конечно, это вам не кабинет градоначальника, и даже не Феликса Эдмундовича, но работы хватит. Тут вам и тяжёлый шкаф, набитый книгами, и шкафчик поменьше, с папками, и письменный стол. Заморочек тут хватит дня на три, если искать как положено – слева направо, по часовой стрелке. Можно, разумеется, потратить и три дня, никто не гонит, но не стоит. Неверный шаг, какой-нибудь шум, слишком внимательный обыватель – и очутимся мы если не в контрразведке, то в тутошнем отделении милиции, работники которого, в преддверии наступления Красной армии, могут занервничать и на всякий случай просто расстреляют нас как подозрительных личностей.

– И что искать будем? – поинтересовался Корсаков.

М-да, хороший вопрос. Если бы я сам знал! Искать что-то такое, связанное со шпионажем? Увы, шпионажа «вообще» и «обо всём» не бывает. Любой ихний шпион, как и наш разведчик, всегда работает по конкретному направлению – военному, экономическому (здесь вам и промышленный, и банковский шпионаж), политическому и прочее. Господин Зуев мог передавать в Англию данные по Архангельскому порту, а то и по бирже, информировать своих хозяев о перспективах лесопорубок, о недовольстве рыбаков, не желающих идти на промысел, что, соответственно, повлечёт за собой колебания по всей отрасли. А мог быть и другой вариант – Платон Ильич выполняет функцию тайного контролёра в отношении собственных агентов, или получает информационные сообщения из Москвы и просто передаёт их по своим каналам. Правда, если отправлять донесения из Москвы в Лондон через Архангельск, получится далековато, есть варианты попроще.

Нет, скорее всего, господин Зуев работает именно по Архангельску. Даже если его сюда прислали «на всякий случай», или он угодил в «ссылку», это всё равно оправданно. Как-никак, Архангельск – это единственный (по крайней мере, был, таковым до появления в девятьсот шестнадцатом году Николаева-на-Мурмане) российский порт на Севере. Англичане, в принципе, могли предусмотреть и возможность активизации немцев на Балтике во время Первой мировой войны, отчего значение северного порта увеличивается многократно.

– Так что искать-то? – повторил Корсаков.

– Ищи всё то, чего не должно быть в кабинете директора библиотеки, – ответил я.

Да, очень точное указание. Разумное!

– Так бомбу искать, или «Максим»? – хохотнул мореман.

– Вот, что-нибудь в этом духе, – кивнул я. – Если гаубицу отыщешь – совсем прекрасно!

Что можно найти у хорошего разведчика? Правильно, ничего! Если он держит в шкафах или в ящиках стола что-то действительно важное, шпион он хреновый. А господин Зуев – хороший или плохой? Вот заодно и узнаем. Если что-нибудь отыщем – то он плохой шпион. Ничего нет – хороший разведчик.

Серафим принялся вдумчиво вытаскивать из шкафа книги. Шевелил губами, пытаясь разобрать название, тихо матерился, если на корешке попадалась иностранная надпись, и аккуратно складывал их в угол.

Я же взял на себя письменный стол. Не мудрствуя лукаво, для начала принялся выдвигать ящики. Так, вот этот какой-то подозрительный – выглядит не таким глубоким, каким должен быть. Так и есть – фальшивое дно, под которым… М-да, бумажные деньги Российской империи, разного достоинства, от трёх рублей до сотни. Навскидку – тысяч на десять, может, и больше. Неплохие деньги для директора библиотеки.

– Серафим, а здесь царские ассигнации в ходу? – поинтересовался я.

– А хрен его знает, – пожал плечами Корсаков. – В прошлом году в ходу были, а нынче не знаю.

– Трофеи нужны? Если нужны, забирай.

Нашим пригодятся.

Корсаков только отмахнулся – потом, мол. Ну, потом, так потом. Лучше бы, конечно, это были золотые червонцы – больше пользы и для подполья, и для меня.

Больше тайников не нашлось, хотя я вспомнил все потайные места, где они гипотетически могли быть. Проверил крышку, ящики, даже ощупал стенки на предмет обнаружения потайных ниш. Среди бумаг тоже не нашёл ничего интересного. Какие-то счета, квитанции о получении грузов, акты о приёмке книг. Вон, тут лежит огромная бумага, удостоверяющая, что Архангельская городская дума передает в дар общедоступной библиотеки сто экземпляров издания… Крестинина!

Теоретически деловые бумаги могут содержать шифры, тайные коды, послания, но, скорее всего, они именно то, чем кажутся.

– Командир, а вот это что такое? – поинтересовался Корсаков, вытаскивая из-под книжного шкафа фотоальбом.

Альбом солидный, очень тяжёлый, в переплёте из натуральной кожи (м-да, опять заговариваюсь – разве в ту пору появилась искусственная?), с медными вычурными накладками. В общем-то, ничего сверхъестественного. Только зачем фотоальбомы засовывать под шкаф?

А внутри вместо семейных фотографий обнаружились почтовые карточки, или, как их называли в ту пору, «Postkarten».

Я перетащил альбом на стол и принялся методически просматривать все страницы, а пост-карты вытаскивать из прорезей, читать адреса и надписи на обороте и складывать в стопку.

Итак. Текст отсутствует. Обратный адрес везде: Warszawa. Poste restante. 12. Можно предположить, что «Варшава. До востребования». Сегодня это писали бы по-русски, но латинскими буквами. Зато картинки самые многообразные. Тут тебе и симпатичные барышни в польских национальных костюмах, и усатые паны, словно сошедшие со страниц книг, козочки и овечки. Много детишек – мальчики, целомудренно чмокающие в щёчку девочку, девочки, завязывающие бантик любимой кошке. А эта вообще прелесть – пухлый малыш, сидящий на горшке и зажимающий нос!

Всего я насчитал девяносто две карточки с разными иллюстрациями. Самая первая датирована осенью девятьсот седьмого года, а последняя – августом пятнадцатого. В принципе, ничего удивительного. В сентябре одна тысяча пятнадцатого наша армия оставила Польшу. Получается, Зуев получал по одной карточке в месяц. И что бы это значило? Чистый лист может означать что угодно – всё без изменений, или напротив, какое-то руководство к действию. Возможно, шифром служил не текст, а картинка или фотография. Ладно, это мы отложим в сторонку, при случае переправим на «Большую землю». Не думаю, что альбом может пригодиться Советской России, но пусть шифровальщики ломают головы – авось, пригодится на будущее.

Почему Зуев не уничтожил карточки, хотя это наверняка следовало сделать? В рассуждении, что никто не обратит внимания? Или эти почтовые карточки дороги ему как память? Как-никак, закончил Варшавский университет – ностальгия, понимаете ли. Стоп, а если господин Зуев не англичанин, а этнический поляк, завербованный английской разведкой? В принципе, такое возможно. Отношение ляхов к России никогда не было доброжелательным, а сами они всегда считались нигилистами и революционерами. Вон, взять того же Дзержинского или Менжинского. И как объекты вербовки прекрасно подходят хоть англичанам, хоть немцам. Русский язык прекрасно усваивается братьями-славянами, а выдавать себя за великоросса безопаснее, нежели за поляка.

– Командир, полундра! – услышал я громкий шёпот одного из парней, дежуривших у чёрного хода. – Похоже, господин директор сюда идёт.

– Дверь запирай, пусть заходит, а потом хватайте и тащите ко мне, – приказал я, готовясь к встрече.

Донёсся невнятный шум. Господин Зуев, судя по всему, даже не подумал сопротивляться.

– Господа, вы перепутали, – донёсся до меня насмешливый голос директора. – Здесь не отделение банка, а библиотека.

Кажется, принял нас за грабителей. А не струсил директор, молодец!

Когда Платона Ильича ввели в его же собственный кабинет, он, увидев меня, если и удивился, то не подал вида.

– Владимир Иванович! – нарочито громко вздохнул Зуев. – Я считал, что вы эмиссар Троцкого, а вы всего-навсего взломщик?

– Так мы, пан директор, от скуки на все руки. Кстати, я приношу вам свои извинения.

– За что? – не понял директор. – Скорее, это я должен просить у вас прощения, что ваша миссия была сорвана.

– Полноте, – махнул я рукой, словно герой плохой оперетты. – Моя миссия была признана успешной, более того, меня даже наградили орденом.

– Командир, а чего ж ты молчал? – подал голос Серафим. – Это дело надо отметить. Ладно, сам не пьёшь, так хотя бы друзьям нальёшь.

Корсаков, поймав мой взгляд, только вздохнул и прикусил язык.

– Я хотел извиниться, что принял шляхтича за англичанина, – произнёс я, потом попытался пропеть, мешая русские и польские слова: – Ещё Польша не сгинела, коль живём мы с вами! Всё, что враг у нас отнимет, мы вернём клинками.

Пан Платон сморщился, перевёл взгляд на почтовые карточки, вздохнул:

– Да, я шляхтич, и горжусь этим. А песню вы поёте ужасно. А карточки… это всё, что связывает меня с родиной. Как понимаю, Польшу я теперь не увижу?

– А вы планировали вернуться в Польшу через Британию? – зачем-то спросил я, хотя как по-другому? Не через Россию же ему переться. Не доедет.

– Ладно, поставим вопрос иначе. Платон Ильич, вы хотите вернуться домой? Через Англию, Швецию или Гренландию, мне всё равно. Скажу сразу, что от вас требуется передать мне адреса, имена и пароли всех ваших агентов в России.

Зуев усмехнулся, сел на один из стульев и попытался сунуть руку в карман, но был остановлен бдительным Корсаковым.

– Я хотел достать папиросу. Можете меня обыскать, но слово шляхтича – у меня нет оружия, – высокомерно произнёс Зуев.

– Серафим, помоги пану Платону, – попросил я, и Корсаков вытащил из кармана моего бывшего директора кожаный портсигар. Открыл его и передал Зуеву.

Закуривая, директор библиотеки сказал:

– А с чего вы решили, товарищ чекист, что я возьму и выдам вам свои связи? Я – шляхтич, и этим всё сказано!

– Эх, Платон Ильич, в роли русского интеллигента вы мне нравились больше, – вздохнул я.

– Вы мне тоже больше нравились в роли скромного переплётчика, изучающего историю Архангельска, – огрызнулся Зуев. – Я уже потом понял, что ваша любовь к Крестинину не случайна.

– Вот видите, какой вы проницательный человек, – обрадовался я. – И если вспомнить, что Крестинина подарили мне вы, значит, именно вы помогли и ВЧК, и Советской республике.

– Не паясничайте, товарищ чекист, – сморщился Платон Ильич. – Или вы считаете, что перед пытками требуется прелюдия?

– А кто его знает, требуется прелюдия или не требуется, – задумчиво изрёк я. – И вообще, Платон Ильич – простите, не знаю вашего настоящего имени…

– Это и есть моё настоящее имя. Мой отец русский, зато мать – из рода Олишевских!

Ясно. Скорее всего, мать с отцом расстались, ребёнок вырос в польской культуре, да ещё в неприязни к русскому отцу. Бывает.

– Так вот, Платон Ильич, вы всё прекрасно поняли. Никто не собирается вас пытать. Наш начальник считает – кстати, я с ним совершенно в этом согласен, – что под пытками человек расскажет всё. Всё, что вы от него потребуете. А какова цена этому? Это и ломаного злотого не стоит. Вы нам сдаёте ваших агентов, и не только, а мы…

– И что – вы? Вы сможете убедить шляхтича встать на путь предательства? – презрительно усмехнулся Зуев, взяв новую папиросу. Это уже которая по счёту? Вторая? Нет, уже третья. Нервничает.

– А я и не стану вас убеждать, – покачал я головой. – Зачем? О том, что вы нам расскажете, никто не узнает. К тому же вы выдадите не поляков, а русских, работающих на английскую разведку. Сегодня Польша – европейское государство, у вас законно избранный президент. И вам, пан Зуев, пора приступать к работе на новую Польшу, а не трудиться на благо каких-то Англий с Франциями. Подумайте. Вы ценный специалист, и своей смертью вы Польше не поможете. Напротив, оставшись в живых, вы вернётесь и станете укреплять польскую государственность. Думаю, сдав несколько русских мерзавцев, вы спасёте не свою жизнь, а частичку Польши.

– Если я откажусь, вы меня убьёте? – спросил Зуев.

Ага, молодец! Начинаешь потихонечку вести торг.

– Здесь и сейчас? Нет. У меня приказ – либо я узнаю у вас все ваши адреса, явки и пароли, либо переправляю вас в Москву. Переправлять вас я смысла не вижу, проще подождать здесь. Мы спрячем вас в укромном месте, подождём, когда Архангельск захватят красные, потом я передам вас в ЧК. Ждать, правда, придётся почти два месяца, но я никуда не спешу. Но в ВЧК, сами понимаете, разговор уже будет совсем другой. Это я общаюсь с вами как со своим коллегой-разведчиком, а мои коллеги будут видеть в вас классового врага.

– Хорошо, Владимир Иванович, предположим – только предположим, я согласился и передал вам всех тех, с кем я был связан в Москве. А что дальше?

– А дальше всё очень просто. Вы понимаете, что нам понадобится время, чтобы проверить, реальные это люди или «мёртвые души». Неделя, возможно, две. Это время вы поживёте на нашей конспиративной квартире, а когда мы получим ответ из Москвы, мы вас отпустим.

– А каковы гарантии? Вы, как я понимаю, не самый главный начальник в ВЧК? Кто мне поручится, что вы меня не убьёте сразу же, как только получите нужную информацию?

– Так никто не поручится, – пожал я плечами. – Я даже честное слово давать не стану, какой смысл? Впрочем, могу выдать вам расписку, но это смешно. Просто если вы сдаёте всю агентуру, у вас появляется шанс. Откажетесь…

Я демонстративно развёл руками – мол, вы поняли.

Зуев помолчал, вытащил ещё одну папиросу. Потом потянулся к столу, взял лист бумаги и карандаш. Писал он около часа, старательно выводя слова. В результате я стал обладателем двадцати фамилий и двадцати московских адресов.

– Это все люди, которых я знаю. Надеюсь, квартира будет достаточно удобна?

Я тоже надеюсь, что у Митрофана Арсентьевича нашему шпиону будет удобно. Селезнёв – старая сволочь, понимает, что дни белых сочтены, будет из кожи вон лезть, чтобы нам угодить, а заодно и за пленником присмотрит. Телефон, конечно, мы отключим, но над этим уже работают.

А мне опять предстоит ждать. Ждать, пока Серафим не переправит список на «Таймыр», потом ждать ответа из Москвы. Касательно же Зуева… Если не соврал, я его отпущу. Может, он нам ещё и пригодится, кто знает.

Примечания

1

Б. А. Вилькицкий (1885–1961) – учёный и путешественник, открывший Новую землю. Советским правительством был назначен начальником гидрографической экспедиции Западно-Сибирского района Северного Ледовитого океана. Выехал в Архангельск и в августе перешёл на сторону Северного правительства.

2

Из Архангельска в Сибирь к Колчаку отправили 3 генералов и 99 офицеров, в том числе 12 инженеров и 6 лётчиков, около 100 тыс. пудов военного снаряжения из английской военной помощи, в том числе 50000 винтовок. В Архангельск из Сибири морскими судами доставлено продовольственных грузов: 118585 пудов пшеницы, 2025 пудов муки, 2326 пудов масла, 130 пудов сыра, 1208 пудов мяса и 2190 пудов валенок.

3

Хасеи – название англичан и американцев на севере. Их именовали и асеями (от Ай сей) и хасеями.

4

Родился. И ему в 1919 году было уже целых семь лет.

5

Самойло А. А – командующий 6-й армией.

6

Ныне г. Сыктывкар.

7

Декретом СНК РСФСР от 24 декабря 1918 г. «Об обеспечении красноармейцев и членов их семейств» было установлено жалованье красноармейцам и денежные пособия для нетрудоспособных членов их семей. Семьи красноармейцев-добровольцев освобождались от уплаты налогов.

8

Вполне возможно, что это Елена Дмитриевна Стасова.

9

Примерный перевод: «Больше слушай, меньше говори. Слово – серебро, молчание – золото».

10

Пьеса Лопе де Вега. Убив владетеля, крестьяне, отвечая на вопрос, кто убил, отвечали: «Фуэнте овехуна» (т. е. «Овечий источник»). Судья применял пытки, но был вынужден отступить, так как если виноваты триста человек, то всех казнить невозможно.

Content

Евгений Шалашов
Чекист. Неизвестная война

Предисловие

Глава 1. Здравствуй, Му́дьюг!

Глава 2. Побег на рывок

Глава 3. Мы будем идти вперёд!

Глава 4. Сыпнотифозный барак

Глава 5. По следам Александра Грина

Глава 6. Буча Хаджи-Мурата

Глава 7. Войско на привале

Глава 8. Речные десантники

Глава 9. Будни

Глава 10. В Москву, в Москву!.

Глава 11. Опять Архангельск

Глава 12. Девушка с портрета

Глава 13. «Три дня в Москве»

Глава 14. Московский вечер

Глава 15. Эльвира – властительница тьмы

Глава 16. Москва – Архангельск

Глава 17. Дорога к Архангельску

Глава 18. В ожидании Красной армии

Глава 19. В ожидании Красной армии (продолжение)

Глава 20. Конец Джеймса Бонда

Примечания