Евгений Шалашов, Владимир Зингер

Убей-городок

Роман

* * *

Выпуск произведения без разрешения издательства считается противоправным и преследуется по закону.

© Евгений Шалашов, 2024

© Владимир Зингер, 2024

© ООО «Издательство АСТ», 2024

Часть первая

Работа над ошибками

Глава первая

Это не по-мушкетерски

Как там старая заповедь? Можешь справиться – задерживай. Не можешь – ищи другой способ победить.

Как там теперь вызывать полицию? Сто двенадцать? «Вы позвонили на многоканальную горячую линию. Вам ответит первый освободившийся оператор». Та-а-ак, тут, походу, не дождаться. Оператор не только первый, но, видимо, и единственный. Эх, куда ты, дурень? Семерых не задержишь, да и не справишься.

А надо.

Эй, ребята, отдохните! Вон как умудохались! Да и этого дружка своего поберегите. Убьете – не на ком тренироваться будет! Какой я вам дед? Мы вообще незнакомы, не то что не родственники. Давайте поднимем Гошу-то, а то он, похоже, не дышит. Почему Гошу? Так все манекены, на которых тренируются, Гошами зовут.

Опа, как горячо! Только бы не печень. Второго проникающего она не переживет.

Темнота.

* * *

На зарядку, на зарядку,

На зарядку, на зарядку становись!

Да что же ты, японский городовой! Голова и так ноет, а тут музыка орет. Ну вот, кто-то любит послушать ретро-мелодии. Входят в моду пионерские песни?

Здравствуйте, ребята!

Слушайте пионерскую зорьку!

И что, есть любители не только ретро-музыки, но и ретро-передач? Даже не знал, что старые записи сохраняются. Кажется, их тогда даже и не записывали, а если и записывали, то на огромных бобинах, которые никто не станет оцифровывать. Ну, неважно. Но помню, что «Пионерскую зорьку» транслировали в семь часов сорок минут.

А где это я? Кто здесь рядышком – звук аж по ушам бьет! – такой любитель ретро?

Открыл глаза. Судя по белым казенным стенам, а еще койкам, наставленным там и тут, в больнице. И штампики на простынях характерные.

Живой. И это радует.

И вот какого хрена на старости лет полез спасать какого-то «Гошу»? Может, он сам и напросился? Но все равно, когда несколько человек бьют лежачего, это не есть гут. Не вмешался бы, так и себя бы перестал уважать.

Хотя почему это на старости лет? Шестьдесят пять – это еще не старость. Смешно, конечно, что полковник милиции (ладно, полковник в отставке), орденоносец и все такое полез разнимать драку. И вот, подрезали, как стажера. А скоро должен опер прийти, станет выяснять: кого я запомнил, что слышал? «Плохо, что никого опознать не сможете. И того, кто сзади вас был, нанес проникающее ножевое ранение? Совсем плохо. А может, это какие-нибудь враги, которые затаили на вас злобу? Фамилии-то не назовете?» Так я в ментовке уже тринадцать лет как не служу. Все мои бывшие враги либо умерли, либо уже давным-давно плюнули и на меня, и на свое прошлое.

Ну ничего не меняется в этой жизни! Могли бы меня и в более приличное место отвезти. Уж должны бы побеспокоиться. Ладно, я бы и сам мог отдельную палату оплатить, не такой уж я бедный, пусть и пенсионер. Вот как опера дождусь, попрошу у администрации, чтобы перевели. Надеюсь, мои несостоявшиеся убийцы банковскую карту не увели? Надо бы выяснить. Может, стоит ее заблокировать? А где мой сотовый? Скорее всего, там же, где и прочие вещи, потому что лежу я в больничной пижаме.

Да, а супруге-то сообщили? Вот ведь какая невезуха. Старший сын как раз в отпуск приехал. Старшенький у меня служит на Сахалине, полковник, повышение недавно получил. Может, еще и генералом станет? А что уж совсем удачно, внук получил отпуск. Этот ведь тоже при погонах, лейтенант, за него-то особенно переживаем. А почему? Ну, потому что служит он…

Бабушка обрадовалась, а тут такое. Дед загремел в больницу. Ладно бы как приличный дед, с инфарктом, там, еще с чем-то, а тут как не знаю кто. Семья теперь переживать станет. Вот ведь… Сам-то ладно: коли живой, то переживу. А им-то каково?

Нет, определенно, хоть и показывают по ящику, как идет у нас развитие медицины, но все на прежнем уровне. Вон от левой руки трубочка идет, стало быть, я под капельницей. А из чего каплют-то? Ох ты, здоровенная стеклянная бутыль. Каменный век, блин. А ведь показывают, что уже либо пластиковые бутыли, либо вообще пластиковые пакеты. И установка для прокапывания – или как оно правильно? – неуклюжая, словно из фильма про семидесятые годы.

Кажется, в семьдесят шестом году, когда я попал в больницу с проникающим ножевым ранением, тоже лежал под капельницей. Но тут-то ничего нового не придумать. Вот разве что слышал, что нынче едва ли не сразу заставляют сходить с операционного стола и гулять по коридору. Нет, я гулять еще не в состоянии.

Сотоварищи по несчастью лежат, смотрят вверх. Не иначе, слушают рассказ о пионере, который сегодня опоздал в школу, зато помог старенькой бабушке дойти до больницы. В тему. Наверное, главврач – ценитель ретро, потому что звуки детской передачи льются из черного радиоприемника на стене. Внутрибольничная сеть? Есть радиоузел, дают записи? Все может быть. Но налаживать трансляции давно канувших в небытие радиопередач – штука недешевая.

А ведь память подсказывает, что все это уже было. И больничная койка, и «Пионерская зорька», под которую я очнулся.

Нет, определенно, главврач увлекся ретро. Вон приемник уже выдает обзор газеты «Правда». Кто-то кого-то встретил, поприветствовал. Ну кому нужны такие древние новости, да еще в повторе?

И коек в семьдесят шестом было шесть. Посчитать, что ли? Да, шесть. Лежат такие же бедолаги, вроде меня.

В правом боку ноет, голова еще соображает плохо. Глаза толком не сфокусировались, но, помнится, на потолке из семьдесят шестого года была трещина, напоминавшая слияние реки Шексны и реки Ягорбы. Если присмотрюсь и увижу эту самую трещину, точно глюк.

Трещина на месте. Глюк? Раздвоение личности? Шизофрения? Или я в настоящий момент просто умираю и мне мерещатся всякие вещи, которые со мной когда-то происходили? Вот если сейчас рядом со мной появится некий человек, тогда я умер. Или в процессе, но это уже неважно.

– Привет, дружище. Пить, небось, хочешь? Ну, давай-ка я тебя напою.

Точно, умер.

Рядом со мной стоял мой наставник – дядя Петя Веревкин, хотя на самом-то деле это капитан милиции Петр Васильевич Задоров, а Веревкиным его прозвали за умение виртуозно «упаковывать» нарушителей закона. Бывало и так, что дядя Петя приводил в отделение несколько человек, связанных веревками, и вел их по городу, словно бедуин верблюдов. Петр Васильевич «пристрастился» к веревкам еще в войну, на которую попал почти мальчишкой – в восемнадцать лет. И всю войну отбарабанил в разведке. А чем ты будешь языка вязать? Наручников разведке никто не давал (у нас, впрочем, тоже о наручниках только слышали), а веревка – она всегда под рукой. В крайнем случае можно что-то другое приспособить.

После войны дядя Петя еще два года служил на Западной Украине, выкуривал из схронов «бандерлогов», а уже потом пришел в милицию. Награды носить не любил, но на День Победы все-таки их надевал. Два ордена Славы, два – Красной Звезды (один за бандеровцев), «Отечественная война» первой и второй степеней, целый иконостас медалей.

Про войну дядя Петя рассказывать не любил. Да и кто из настоящих фронтовиков об этом рассказывал? Вон мой родной дядька, который до Берлина дошел, на все вопросы отвечал просто: «Пшел ты…» Направление давал очень конкретное, куда идти.

В году так сорок восьмом бывший разведчик вернулся домой. Обнаружив, что его дом попал под затопление и лежит теперь на дне Рыбинского водохранилища, а родители перебрались в город, подался сначала на стройку, но там не понравилось. Понять парня можно: разучился жить на гражданке. А тут как раз пригласили работать в милицию. Лет с десяток отбарабанил простым патрульным, но город рос, людей не хватало, поэтому бывшему разведчику предложили стать участковым инспектором.

С дядей Петей боялись связываться самые отпетые хулиганы в любой стадии опьянения. Даже цыгане, ни в грош не ставившие никакую власть, способные отмудохать кнутом инспектора уголовного розыска (ищи их потом по всей стране), при виде невысокого худощавого капитана предпочитали сплюнуть и убраться куда-нибудь подальше. Понимали: если вытащат кнут, так будут тем же кнутом и биты, а потом им и повязаны.

Петр Васильевич был едва ли не «последним из могикан». Нет, кое-кто из фронтовиков имелся, но на более высоких должностях и при погонах не ниже полковничьих. Тот же министр Щелоков, или наш начальник горотдела подполковник Горюнов, участвовавший в высадке десанта на Южном Сахалине.

Министр наш, увы, закончил плохо, но эта история всем известна. Хотя Николай Анисимович очень много сделал для органов внутренних дел. В сущности, восстановил милицию после ударов, нанесенных Хрущевым. Воссоздал школы милиции для подготовки среднего начсостава, создал высшие школы. Даже фильмы, которые до сих пор все смотрят с огромным интересом, снимались по его заказу. Те же «Рожденные революцией», «Следствие ведут знатоки».

А с Владимиром Васильевичем Горюновым мы виделись в году так девяносто пятом. Помнится, разговор зашел о фильме «Место встречи изменить нельзя». До сих пор не забуду фразу, которую сказал Горюнов: «Будь у меня такой подчиненный, как Глеб Жеглов, уволил бы сразу, как только о подкинутом кошельке бы узнал». Владимир Васильевич умер в две тысячи втором году, успев получить звание полковника. Да, в двухтысячном был приказ министра внутренних дел о присвоении очередных воинских званий ветеранам войны. Помню, как старички радовались. В шестидесятые и семидесятые годы, когда ветераны уходили со службы, мало кто из них имел даже звание майора. Все больше капитаны, а то и старлеи.

А наш дядя Петя уже лет пятнадцать как застрял в капитанах, потому что для должности старшего участкового это потолок. А поставить на другую, присвоить майора, не позволяет его образование, потому что у старшего участкового нет даже четырех классов. Это в фильмах про полковника Зорина можно было дослужиться до полковника, не имея среднего образования, а у нас – нет, не выйдет.

Петр Васильевич многому научил меня тогда. Это он первым привил привычку никогда не стоять перед дверью, и она потом много раз выручала меня. Смешно, но я, даже идя в гости к друзьям, после звонка всегда становился сбоку от двери – правило впиталось навсегда. Это он заставлял меня всегда таскать веревку в кармане – «на всякий случай» – и научил нескольким хитрым узлам, чтобы одним движением захлестнуть петлю на запястьях очередного нарушителя. И правильно разговаривать с жуликами тоже он научил. Ну конечно, не только он. Сама жизнь учила, да и другие коллеги. Только другие-то иногда обидно это делали, а у дяди Пети получалось душевно. И погасить семейный скандал так, чтобы обе враждующие стороны ему еще и спасибо сказали, мог только он. У других участковых так не получалось. У меня, признаюсь, тоже.

В семьдесят шестом наставник казался мне едва ли не глубоким стариком. А сколько тогда ему было? Пятьдесят три года. Всего-то? Так я сам ушел «на дембель» в пятьдесят два, а потом еще лет с десяток обеспечивал безопасность крупного бизнеса, как и большинство коллег-ветеранов, не сгоревших дотла еще в служебные годы. Но таких, чтобы здоровых и относительно целых, осталось немного. Какая там работа? Хорошо, что пенсия более-менее приличная.

– Алексей, ты пока резких движений не делай. В печень меня не кололи, но в другую часть тела бывало. Ничего, парень ты молодой, заживет как на собаке. Ну-ка, поднимай голову, еще немножко пивни.

Замечательный человек Петр Васильевич, но вот беда – не должно его быть в этой больнице. После своего увольнения со службы, а было это… в семьдесят девятом году, прожил он недолго и умер в разгар Олимпиады-80. А я как раз в ту пору был в Москве – на усилении, так сказать. Обидно, что даже на похороны своего наставника прийти не сумел. А может, и правильно. Чего и ходить-то, если мы с ним тут встретились? Авось дядя Петя, который вводил меня в тонкости службы участковых инспекторов, поделится тайнами загробного существования.

Но руки теплые, ладони жесткие. Не похож мой наставник ни на покойника, ни на призрак.

А Петр Васильевич уже успел развернуть бурную деятельность. Открыв мою тумбочку, деловито сложил в нее бритву, зубную щетку и коробку. Так, а коробка-то с чем? Неужели с зубным порошком? Хорошенькая загробная жизнь у ментов: и тут-то не смогли хотя бы зубную пасту организовать. Имеется же в продаже зубная паста, тот же «Поморин». Ладно, порошок тоже сойдет. Вспомню золотое детство и пионерский лагерь.

– Ты уж извини, что я у тебя в комнате похозяйничал, – повинился дядя Петя. – Но как услышал, что ты ранен, но вроде живой, так вначале в общежитие твое побежал, чтобы кое-что подсобрать. Бельишко тебе прихватил, чтобы трусы свои, а не казенные, майку. При ранениях чистое белье – первое дело. Твое-то ведь все в крови нынче, да еще и изымут небось, как вещдок. Рубашку и прочее я потом принесу. Вот кружка тебе нужна. По своему опыту знаю, что в госпитале или в больнице с этим беда. Ну, ложки с мисками тут к завтракам и обедам дают.

Сделав усилие (все-таки не каждый день разговариваешь с покойником), я спросил:

– А я давно здесь?

– Так вторые сутки. К тебе вчера Женька Митрофанов приходил, показания хотел взять, но ты еще без сознания был. Женька до врача (ты же его знаешь, дуролома, потребовал, чтобы тебя в чувство привели), а врач только плечиками пожимает: мол, все так и должно быть, была операция, отдыхает.

Хм… Женька Митрофанов (ну, давным-давно Евгений Матвеевич) звонил на днях, на рыбалку звал. Говорит, щука плавает во-о-от такенная, карась сам на крючок бросается! Но не любитель я рыбной ловли. Если бы за грибами, то сходил. Да и не выпить мне столько, сколько Жека выпьет. А он ведь еще и постарше меня лет на пять. Когда я участковым стал, получил первую звездочку на погон, он уже в старлеях ходил. Очень любил говорить, подражая Папанову: «Лэйтенант я, старшой».

Нет, если бы Джексон умер, я бы о том знал. Как-никак в одной ветеранской организации состоим. У него, правда, звезд на погонах поменьше, чем у меня, майором ушел, но все равно избран в Совет ветеранов. Как раз занимается организацией досуга. Эх, представляю, как он там досуг организует. Надеюсь, пустую посуду вывозят, не захламляют берег водохранилища?

Я помолчал, уставившись в потолок.

– Я тут тебе апельсинов принес и курятины, – сообщил дядя Петя. Вздохнув, мой бывший наставник добавил: – Когда курить-то бросишь? Это ж каждый месяц кучу денег на ветер пускаешь, да и вообще…

Сам дядя Петя до войны курил, но как стал разведчиком, то бросил. Оно и понятно: приходилось часами сидеть ждать, а запах дыма мог выдать лежбище разведчиков. Вот это вот его «и вообще» означало – а вдруг да придется сидеть в засаде? Курильщики мучаются и порой не выдерживают. Мы не полковые разведчики, но и нам иной раз в засаде сидеть приходится. А я сам курил как паровоз еще со школы, но бросил. Когда я бросил-то? Так уж лет десять прошло. Но если я не сошел с ума, не умер, то получается, что брошу… То есть предстоит завязать с пагубной привычкой. А через сколько лет? Да через тридцать с хвостиком и брошу.

А может, прямо сейчас взять да и бросить? Прислушался к себе. Кажется, курить не особо и хочется. Да что там, совсем не хочу. Как говорил мне врач, помогавший бросать, все у нас в голове.

– Петр Васильевич, а если я прямо сейчас возьму да и брошу?

Если я не умер, а перенесся в прошлое, о чем много раз читал у фантастов, то хоть какая-то польза. Здоровье ладно – кто им по молодости озаботится? А вот по деньгам точно проруха. Сколько пачка сигарет стоила? Или стоит? «Прима» подешевле, «Памир» (его еще называли «Нищий в горах») совсем дешево. А я в те годы курил «Столичные». Сколько они стоили? То есть стоят?

Глава вторая

Явление Джексона

Общение с дядей Петей меня утомило, и захотелось немного вздремнуть, но не тут-то было. В палату ввалился жизнерадостный инспектор уголовного розыска и по совместительству мой сослуживец Евгений Митрофанов, между своими – Джексон. Пышущая здоровьем физиономия и рот до ушей никак не соответствовали моменту, но сыщик сумел объяснить причину своей радости.

– Наконец-то! – с порога громогласно объявил он. – А то все доктора: «Нельзя, нельзя! Больной в тяжелом состоянии». А теперь говорят: «Кризис миновал. Можно поговорить, но сильно не волновать!» Так мы волновать-то никого и не будем, ни больных, ни врачей, верно ведь, Леха?

Я не успел ничего ответить, но это, видимо, и не требовалось.

Сыщик осмотрелся, обнаружил моего наставника, сильно удивился и произнес:

– Здрасьте, Петр Васильевич! Вот оно, значит, как: меня не пускают, а вы тут свободно разгуливаете. Так и взяли бы заодно объяснение с Воронцова, что да как. А то я уже полдня убил, чтобы прорваться.

Дядя Петя претензию не принял:

– Я тут, дружок, по другим делам. А ты лучше свою работу делай и не учи ученого.

Про «не учи ученого» из уст дяди Пети, «академиев» не кончавшего, было слышать особенно прикольно, но его это не волновало. Так отшить он мог не только какого-то опера, но подчас и начальника. И то, через его руки прошли многие, кто сегодня носил большие звезды.

Я решил защитить «шефа»:

– Петр Васильевич мне манатки кой-какие принес, спасибо ему.

А Митрофанов и не слушал.

– Ну, старик, ты всех удивил! – это он мне. – К тебе тут пару часов назад следователь прокуратуры пробился. Как уж у него это получилось, не знаю. А ты, видимо, еще не в себе был и такого наборонил ему, что мама не горюй. Вот он и сказал, что больше к тебе не поедет, и пусть, дескать, тебя твои коллеги опрашивают, а он уж потом решит, что делать.

Ничего такого я не помнил. Первым человеком, отобразившимся в моем сознании, был дядя Петя в образе то ли ангела, то ли привратника Петра. И никаких следователей прокуратуры.

Но тут в разговор встрял кто-то справа, видимо, мой сосед по палате, по голосу старик:

– Вот и я говорю, слышь, гражданин начальник…

– А почему гражданин? – оборвал его Митрофанов. – Сидел, что ли?

– Да боже упаси! – испугался старик. – Но я порядки знаю.

– Ну-ну! – поощрил его сыщик к дальнейшему разговору.

И старик с радостью продолжил:

– Так вот, тот-то гражданин начальник и спрашивают: как, мол, дело было? А этот-то, – кивок на меня, – и понес, и понес. Про какого-то Гошу, про мушкетеров, про Шекснинский проспект, про этот, как его, аквариум… нет, аквапарк, что ли. Про тридцать первый автобус. Я все хорошо слышал, рядом был. И ведь скажу, слышь, ничего такого в нашем городе нету, тем более мушкетеров. Вот какая штуковина, слышь?

В палате стало тихо. Слушают, значит, ушки навострили, подумалось мне.

Митрофанов повернулся ко мне с вопросом:

– Ну, там-то понятно, стресс, да под лекарствами всякими. А теперь-то что расскажешь?

Хороший вопрос! Теперь я могу внятно и во всех подробностях рассказать, как семнадцатого ноября две тысячи девятнадцатого года в двадцать два тридцать в районе аквапарка решил защитить какого-то идиота от четверых пьяных мужиков и словил ножевое сзади справа в область печени. И после лечения телесного меня направят на лечение душевное. А пока все окружающие, и Жека Митрофанов, и даже дядя Петя будут смотреть на меня с сожалением и гладить по головке, потому что сказать такому идиоту просто нечего. Так, что ли?

Такого развития событий мне совсем не хотелось. Но вот обстоятельств моего пореза здесь, в этом времени, я совершенно не помнил. Во мне еще не исчезло чумное состояние от окружающей действительности, в которую я до конца так и не поверил, несмотря ни на что.

Я попробовал зайти на свои воспоминания о происшествии через то будущее, из которого меня выбросило сюда. Получалось следующее: год я помнил – тысяча девятьсот семьдесят шестой, месяц – июнь, место – около общаги на Металлургов, где я жил. Меня кто-то окликнул, а дальше – пусто. Или не меня окликали, а просто услышал крик и повернул на этот крик голову? Не знаю.

Причем вспоминалось это не как картинка, а как мой последующий рассказ нудному прокурорскому следователю, который периодически меня дергал к себе и задавал один и тот же вопрос: «Ну как, Алексей Николаевич, не припомнили больше ничего существенного?» И я каждый раз отвечал: «Нет». А он каждый раз говорил: «Если что-то припомните, обязательно сообщите». Похоже, ему было глубоко наплевать и на это происшествие, и на сопливого милиционера, где-то по своей глупости налетевшего на нож и явно что-то теперь скрывающего.

Я смотрел на сыщика и думал: вот расскажу я тебе сейчас так, как рассказал в той, первой жизни следователю, и ждет меня такая же бесполезная тягомотина, как и тогда. А смысл?

И я произнес неожиданное:

– Евгений, давай я скажу тебе, что упал на что-нибудь острое. А если хочешь, собственноручно запишу. Все равно мне тебе нечего рассказывать.

Сыщик возмущенно замахал руками, и накинутый на плечи дежурный халатик белой чайкой слетел на пол.

– Ты разве не въехал, что я тебе говорил? У тебя уже прокурорский следователь побывал, наверняка медицинские документы посмотрел, знает про твое проникающее ранение. На укрытие от учета сто восьмой меня хочешь подписать?[1]

– Ну тогда записывай, – успокоил его я и рассказал то, что в первой жизни рассказывал прокурору.

Митрофанов слушал, и было видно, что он не верит ни одному моему слову. Я тихонько вздохнул: и правильно. Легковерных оперов на свете не бывает: они не проходят естественный отбор и вымирают как мамонты. Я бы тоже себе не поверил. Но и сказать мне было больше нечего: ни мотивов супостата, ни лиц, затаивших на меня злобу, я не знал.

Сыщик посмотрел на меня пытливо еще раз, и во взгляде его было: ну, не хочешь говорить – дело твое. Он быстро набросал пяток строчек своим неразборчивым почерком, приписал в конце: «С моих слов записано верно, мной прочитано» – и сунул мне в руку обгрызенную шариковую ручку.

Я расписался.

– А теперь только мне, по секрету, – заговорщически, тихонько шепнул он, наклонившись ко мне. – Красивая?

– Кто? – удивился я.

– Та, из-за которой ты на перо полез.

– Это ты брось! – решительно отмежевался я от таких подозрений.

Митрофанов расстроился.

– Что, и на самом деле ничего не помнишь?

– Ни-че-го, – по слогам отрезал я.

– Тогда покеда!

Сыщик осторожно пожал мою руку, как будто именно она и была у меня травмирована, и сложил свои бумаги в потрепанную папочку.

– Покеда! – в тон ему ответил я.

Во время всего нашего разговора меня не покидало чувство, будто бы я знаю что-то еще или узнаю потом в своей будущей жизни об этом происшествии, но это «что-то» никак не выплывало на поверхность сознания. В голове царил ералаш, и все события этого дня и моей прошлой жизни перекрутились, перепутались местами, как в детском калейдоскопе, который с сумасшедшей скоростью крутил перед моими глазами какой-то идиот.

Митрофанов уже собрался уходить, когда послышался голос дяди Пети, о котором я совершенно забыл за разговором с сыщиком.

– Эх, дурилка ты картонная, – говорил он кому-то. – Зарежет она тебя как-нибудь. Куда нынче-то ткнула? В грудь? Нет, Василий, поверь опытному человеку: коли повадился кто тебя ножом тыкать, так зарежет.

– Она зарежет, так у нас хоть «глухарей» не будет, – флегматично откликнулся Джексон, врезавшись в разговор. – А не то из-за Василия уже две штуки висит. Так что, Петр Васильевич, пусть режет, нам хлопот меньше. И отчетность портить не будет.

Видимо, сыщик тоже знал человека, которого увещевал дядя Петя.

Я скосил глаза вправо и увидел, что дядя Петя сидит на краешке койки одного из страдальцев. В этот раз, как ни удивительно, память не отказала. И я понял почему. Это же Вася Ламов, парень с кривой судьбой, в которую мне впоследствии приходилось неоднократно вмешиваться вплоть до самой его смерти. Вот уж где встретились! Вася был не с моего участка, а с дяди Петиного, но тот соседний, поэтому мы всегда в курсе дел друг друга. А супруга Ламова числилась дворником в поликлинике, которая уже на моем участке, поэтому я и знал кое-какие подробности их жизни.

Василий Ламов – парень хороший. Работяга, каких мало. Спокойный, немногословный. Трудится сменным электриком на заводе, воспитывает чужого сына. Пьет только по большим праздникам – на Новый год да на День десантника. Все-таки два года отслужил в десантуре, даже поучаствовал в каком-то военном конфликте, но в каком именно и где, не рассказывает. Ламов меня постарше лет на пять, так что это может быть и Египет, а то и Вьетнам. Но официально считалось, что нас там не было, тем более срочников не посылали. Не посылали, а вот медалька у Васи есть, но не наша – маленькая, из латуни.

И все бы хорошо было в жизни Васи, если бы не Люська, его жена, или, говоря казенным языком, сожительница, потому что не хотела женщина официально выходить замуж за Васю, хотя тот ее постоянно о том просил. Люська – разбитная бабенка лет тридцати с небольшим гаком, битая жизнью, успевшая дважды отсидеть в тюрьме (первый раз по малолетке, за кражу, а во второй раз – за нанесение тяжких телесных повреждений сожителю), родить Никитку (от кого именно, не говорила) и захомутать хорошего парня.

Василию добрые люди много раз говорили: мол, куда ты с ней связываешься, с этой кобылой? Она же тебя и старше, и с ребенком, да еще и с таким прошлым. Но что тут поделаешь – любовь у парня, да такая, что прощал он своей Люське и запои-загулы, и все прочее. На увещевания не реагировал, только кивал. Но жену любил страшно, а ее сына Никитку старался воспитывать, как умел, и за жену на работу выходил. Дворничиха из Люськи та еще, на вверенной территории ее почти и не видели, но коли все в порядке благодаря Васе, так и вопросов нет.

Вася прощал жене и пьянство, и измены. К ее ребенку относился как к своему. Сам водил в садик, а если был занят на смене, то просил кого-нибудь из друзей забрать мальчонку. И ему не отказывали, потому что парень и сам всегда готов был помочь.

Люська иной раз после недели отсутствия появлялась, словно ни в чем не бывало, и деятельно принималась за хозяйство: мыла полы, стирала, кормила мужа и сына. Васька радовался и надеялся, что супруга взялась за ум. Но проходил месяц-другой, и Люська срывалась: либо исчезала непонятно куда (а искать ее было бесполезно), либо надиралась до поросячьего визга и принималась буянить. А еще проявляла неслыханную ревность, выражавшуюся в том, что норовила пырнуть сожителя чем-то острым.

Ламов – парень крепкий и сильный, все-таки бывший десантник, мог бы образумить супругу, так ведь нет, рука не поднималась. Уворачивался, конечно, но не всегда получалось. Да и как увернешься, если тебя пытается зарезать любимая женщина? Два раза «кобыла» колола Васю отверткой в филейную часть, один раз – в живот, а нынче, значит, уже и в грудь. Но Вася упорно покрывал свою любимую женщину. Про удары отверткой говорил: мол, сам не туда сел; а про ранения в живот и в грудь – дескать, нанесли неизвестные. Сама же Люська всегда шла в отказ: мол, ничего не знаю, ничего не видела. Свидетелей, разумеется, не было.

И как тут, скажите, уголовному розыску работать? Отвертка еще куда ни шло, можно отписаться, что имел место несчастный случай, а вот «неизвестные», которые нанесли тяжкие телесные, – это стопроцентный «глухарь». Ну, теперь уже две штуки. И все кругом знают, кто виноват, даже начальник ОУР, а что поделать?

Такое, чтобы муж бил супругу смертным боем, а та его жалела, не хотела писать заявление в милицию, я встречал, да и не один раз, а вот чтобы жена тиранила мужа – такого больше никогда не видел.

Занятная штука память: чуть приоткрывшись, она уже не препятствовала восстановлению некоторых событий, и я принялся вспоминать: чем закончилась история «большой и светлой любви» Василия Ламова? А закончилась она очень плохо – убийством. Только убили не Васю, а саму Люську. А убил ее не кто иной, как подросший Никитка, который, хотя и знал, что Василий ему не родной отец, но называл его папкой и очень любил. Нет, мальчишка не хотел убивать свою мамку, но когда та в очередной раз бросилась на Васю с ножом, оттолкнул ее, да так сильно, что пьяная Люська упала и ударилась виском о табурет. И так бывает. Так что зря говорят, что пьяных Бог хранит.

Кажется, Никиту потом отправили в колонию, но не уверен. Хотя нет, в колонию он точно не пошел. Характеристики из школы хорошие, на учете не состоял, да и обстоятельства дела ясные – убийство по неосторожности. А парню всего-то пятнадцать лет было. Ламов, кстати, пытался взять вину на себя, чтобы спасти мальчишку. И взял бы, и в тюрьму бы сел, если бы на этот раз в квартире не оказался случайный свидетель – одноклассница Никиты.

Кажется, у Люськи отыскались какие-то родственники в Таджикистане, которые и забрали парня к себе. Вася переживал, но официальные отношения с Людмилой оформлены не были, поэтому опекунство не разрешили оформить. Значит, Никита уехал, а Вася Ламов, похоронив жену, запил по-черному, да так, что его уволили с работы. А что оставалось делать, если сменный электрик приходит пьяным, а потом норовит забраться на кран? Два раза прощали, работник-то он был отличный, но сколько можно? Убьется – кто отвечать будет?

Кажется, последний раз я видел его в году этак… девяносто втором или третьем. Вася уже пропил квартиру, бомжевал, был частым гостем в медвытрезвителе, хотя бомжей туда не любили брать: что взять с бездомного, а вытрезвители должны окупаться. Мне приходилось звонить начальнику трезвака, чтобы тот устроил Ламова на ночь. Пытался пристраивать Васю в приемник-распределитель для бродяг и попрошаек, чтобы парень восстановил документы, устроился хотя бы на какую-то работу. Можно же, если захотеть, начать все заново. Устроился бы на работу, не пил, с жильем, пусть даже с койко-местом в общежитии, я бы ему помог. И ведь устраивал пару раз, но Вася срывался, убегал. Как помогать тому, кто не желает, чтобы ему помогали? А потом Ламов просто замерз в сугробе.

И что я сейчас смогу сделать, со знанием будущего? Скажу Василию: мол, кончай ты со своей бабой, ищи себе нормальную женщину? Послать-то он меня не пошлет, но слушать не будет. И Люську его я вряд ли спасу.

Да пропади ты пропадом, все мое послезнание!

До конца дня я проспал. Мне снились аквапарк и дед Слышь, который показывал на здание водных удовольствий и строго внушал мне: «Ты, парень, это брось! Не бывает, слышь, такого, это тебе мерещится. Об этом тебе любой мушкетер может сказать!»

А потом что-то меня разбудило. Спросонок почудилось, что Нина (или не Нина?) чем-то брякает на кухне, и, значит, пора ужинать. Вот сейчас я встану, а после ужина мы с ней посмотрим по «Культуре» «Романтику романса», и все будет хорошо. Только вот бок почему-то болит.

Разбудила меня дренажная трубка, соединяющая мои внутренности и бутылку с темно-коричневой жижей. Трубка каким-то мудреным образом зацепилась за край кровати и не позволяла мне повернуться на бок. Пришлось звать помощников. Пока меня выручали из беды, все мои грезы о домашнем ужине в семейном кругу растворились без следа. Перед глазами была все та же палата, к которой я начал понемногу привыкать.

Собратья по несчастью занимались кто чем. Вариантов было немного: Митька читал какую-то затасканную книгу, мой старый знакомец Вася разглядывал что-то в окне, насколько ему позволял угол обзора, остальные, как люди прагматичные, спали «впрок» – когда еще такая возможность представится?

После сна мне показалось, что мой мозг несколько посвежел, и я решил нагрузить его. Слово «нагрузить» сработало, и мне вдруг вспомнился наш деревенский учитель физики, от которого к месту и не к месту можно было услышать: «Давайте, дети, нагрузим наш трансформатор…» Он был пьющий, наш добрейший Пал Семеныч, и такие грешки случались с ним даже во время уроков. В таких случаях он приходил в благодушное настроение и ставил нам оценки на наших ладошках. Конечно, никакой тайны это обстоятельство ни для кого не составляло, но в нашей школе другого учителя физики взять было негде.

Ученые говорят, что человеческий мозг круче любого компьютера до такой степени, что сам человек не в силах оценить этот свой аппарат. Оно, может, и так, не специалист, не знаю, но то, что иногда он преподносит необъяснимые подарки, это точно. Вот и сейчас, пока я ностальгировал по поводу Пал Семеныча, мою голову посетила сумасшедшая мысль, что я ведь знаю, как вычислить подрезавшего меня злодея. И все время знал. И теперь это знание уже никуда от меня не уйдет. Я даже встрепенулся: а не позвонить ли Митрофанову? Младший лейтенант Воронцов, наверное, так бы и сделал. Но старый полковник, тот, что сидел внутри моего молодого тела, велел притормозить. И я ему подчинился.

Глава третья

Песенка о переселении душ

В семь утра, когда самый сон и снятся самые интересные сны, нас будила дежурная медсестра, которой непременно требовалось измерить температуру. Мы спросонок ворчали, но не противились.

Сегодня градусники раздавала Тося – симпатичная медсестричка, рыженькая, в веснушках. Встряхнув термометр, прищурилась, пожаловалась:

– Всю ночь читала биологию, но опять ничего не запомнила.

Тосенька недавно закончила медучилище и мечтала стать врачом.

– Ничего, когда билет вытащите, то сразу все вспомните, – утешил я девушку, упихивая под мышку градусник. – И в институт вы поступите.

Тося лишь отмахнулась и пошла дальше, к очередному страдальцу. Не говорить же девчонке, что я на сто процентов уверен, что она не просто поступит, а закончит и станет успешным врачом? Может, я бы ее и не узнал, просто так получилось, что не так давно главный врач городской больницы Антонина Сергеевна купила квартиру в моем доме, а теперь по утрам она выгуливает двух рыжих шпицев, которых мои внуки называют лисичками. Странно, что я не вспомнил рыжую медсестричку в солидной седовласой женщине. Так и она не вспомнила в немолодом дядьке, полковнике милиции в отставке, бывшего младшего лейтенанта.

В который раз подумал, что в моей реальности ртутные градусники запрещены. А здесь… Вон недавно Тося один разбила, и ничего. Службу дезактивации вызывать не стала, а просто смела осколки стекла на совочек, а ртуть аккуратненько ухватила бумажкой. И все туда же – в урну.

Цивилизация творит чудеса. Некогда я и сам разбивал градусники, ловил серебристый шарик и выбрасывал, не заморачиваясь, что ртуть для организма очень вредна. А теперь с удивлением посматриваю на мусорницу, которую пока еще не выносили, и думаю: а не влезут ли в меня вредоносные пары? Смотрел, а потом плюнул. Если я умудрился дожить до шестидесяти с лишним лет, а от ртути не умер, стало быть, и сейчас не помру. А если начать копать, то будет хреново. Наверняка вспомню о пирамидоне, которым во времена моего детства и юности лечили все подряд – и головную боль, и боли в желудке. И ведь помогало! А потом обнаружили побочные эффекты. Нет уж, лучше не умничать, не спорить с врачами и делать то, что они велят.

Больничный завтрак… Ну, не скажу, что уж совсем плохо, но остывающая каша не самое вкусное блюдо. Иной раз радовали омлетом. Белый хлеб с маслом, слабенький чай, от которого пахло свежезаваренным веником, а еще что-то непонятное, именуемое кофе. Кофеина там и не ночевало. Я-то ярый кофеман, поэтому приходилось пить сквозь зубы, гадая: чем же нас таким поят? Потом вспомнил, что в это время имелся «кофейный напиток» из ячменя.

После завтрака, когда нас опять бросало в сон, начинался обход. Шел важный и степенный заведующий отделением, а за ним стайка врачей плюс еще какие-то люди. Возле каждой койки лечащий врач давал краткие пояснения. Про меня было сказано: мол, проникающее, в область печени, операция прошла успешно…

То, что успешно, я и так знаю. Провели бы ее неуспешно, уже бы умер.

В общем, все рутинно и буднично, а еще скучно. И мысли всякие лезут. Может, пока идет обход, так сразу и сообщить: не корысти ради, а из будущего я? Из далекого. Сразу в «желтый дом» отвезут или вначале печень пролечат? Пожалуй, лучше не рисковать. Печень у меня только одна, голова тоже. Пусть меня вылечат (в том смысле, что резаную печень вылечат), а головой займусь позже. Я уже почти смирился с тем, что у меня шизофрения. Правда, сумасшедшие себя сумасшедшими не считают. «Тихо шифером шурша, крыша едет не спеша». Кажется, «сдвиг крыши» принять гораздо легче, нежели перемещение.

Я читал, разумеется, про попаданцев, начиная от Марка Твена с его «Янки из Коннектикута при дворе короля Артура» и до современных авторов, которые выкладывают свои книги на сайты. Что-то и нравилось, но больше смеялся, когда отыскивал очевидные ляпы. Например, про «следователя уголовного розыска» или про отпечатки пальцев, снятые с шеи покойного. Да и нынешние сериалы про ментов и бандитов, которые гоняют по всем каналам, ничуть не лучше фантастических книг. Но одно дело читать про попаданцев, и совсем иной коленкор – самому оказаться в подобной ситуации.

Я никогда не был особо религиозным человеком, но и к атеистам себя тоже не причислял. Верил ли в Бога? Пожалуй, что и да. Всегда считал, что имеется какая-то сила, которая стоит выше человека. А вот что это за сила, лучше не заморачиваться, потому что сам все равно не поймешь, что и как. Как может так статься, что душа – или что там у нас? – перенеслась во времени и пространстве и переселилась в тело, пусть и свое, но еще достаточно молодое. И угодила она – душа? – аккурат в меня. В реинкарнацию я никогда не верил, о переселении душ лишь читал, а главные знания получил из песни Владимира Высоцкого. Как там у него? «Пускай живешь ты дворником, родишься вновь прорабом, а следом от прораба до министра дорастешь». Ну и так далее.

Но человек такая скотина, что ко всему привыкает. Так и я, лежа в больнице, потихонечку начал смиряться с тем, что мне снова предстоит жить в одна тысяча девятьсот семьдесят шестом году, работая участковым инспектором, смотреть старые фильмы, которые считаются новинками, читать книги, уже не раз читанные и перечитанные, следить за «новостями», в моем мире ставшими историей.

Но коли я сюда попал, значит, это кому-то нужно.

Мне что, историю поменять? До перестройки еще почти десять лет. Составить «расстрельный» список, а потом заняться «врагами» отечества? Попытаться сохранить Советский Союз? Во-первых, а хочу ли я его сохранять? Во-вторых, даже если предположить, что я этого хочу, то как это сделать?

Нужно ведь не просто Союз сохранять, а сделать так, чтобы он сам сохранился, для чего потребуются изменения и в экономике, и в политике. Словом, чтобы это был не тот Советский Союз, в котором колбасу, масло и яйца давали по талонам, а получить квартиру было чрезвычайно сложно, а такой, чтобы он и сам не вздумал разваливаться. Такой, чтобы у среднестатистического гражданина имелась достойная зарплата, а в магазинах чтобы не шаром покати, а чтобы полки ломились. Ну и все такое прочее. Да, а еще чтобы хорошие книги не на макулатуру приобретать, не по блату, за двойную-тройную цену, а попросту заходить в книжный и брать того же Ефремова, или Стругацких, Гуревича с Немцовым и всех таких прочих безо всяких очередей и номерков.

А если… Ну да, а если мне удастся вернуться обратно, в мой двадцать первый век? Вернулся бы. Там у меня жена, дети, внуки. Конечно, здесь мне двадцать один, а там шестьдесят пять, так и что такого? Всегда относился к своему возрасту спокойно: в сорок пять не плакал по тому времени, когда было тридцать, а в шестьдесят пять радовался тому, что есть. Все хорошо вовремя.

Нет, дорогие мои, вернулся бы я в свое немолодое тельце с радостью. Понимаю, что коли не умер – а как бы я умер, коли рассуждаю? – то рискую вновь оказаться на больничной койке, а раны на немолодом теле заживают хуже, нежели на юном. Плевать. Спешить мне некуда, я все равно на пенсии, заодно и денежку сэкономлю на казенных харчах. Ну, это если сумею вернуться. А если нет? Нет, тогда очень хреново.

Так, ну а мне-то что делать? Наверное, все то же самое, что я делал в семьдесят шестом году. Вспомнить бы еще: а что я делал? То, что возился со всякой шелупонью, это я хорошо помню. Тунеядцы, пьяницы, поднадзорники, подучетники, семейные дебоширы. Да, все это было. Что-то припоминается, о чем-то вспоминаю с трудом, а что-то вообще осталось за кадром, как мое нынешнее ранение. Ведь что-то такое припоминается, а что именно? Есть кое-какие мысли, но как бы их сформулировать? И как бы все так сделать, чтобы мысли улеглись в стройную цепочку?

Придется вести себя как товарищ Штирлиц, которого только-только забросили в «логово зверя». Хотя, насколько помню, Макс фон Штирлиц приехал в Германию из Шанхая. Значит, нужно вживаться, заново знакомиться с теми людьми, с которыми я был знаком, э-э-э, сорок с лишним лет назад, вспоминать имена, а еще – о чем с ними разговаривал, скажем, неделю назад по местному летоисчислению. Но мне полегче, потому что и связные не нужны, и радистка Кэт может отдыхать ввиду того, что я ни на кого не работаю и секретные сведения не нужно отправлять в Центр.

Пожалуй, напрягать мозги нет смысла. Знаю по опыту: нужен какой-то толчок, тогда все само собой заработает, и картинка сложится. Стало быть, буду этого толчка ждать. А пока жить, узнавать новости.

Газеты в нашей палате имелись. И передачки в них приносили, и дополнительную трапезу мужики на газетах «сервировали», да и вообще, в ином случае газета – вещь незаменимая. А вот читать их особо и не читали, разве что четвертую страницу – там, где кроссворды, занимательные рассказики и программа радио– и телепередач. Поэтому, к удивлению сопалатников, я попросил, чтобы мне передали имеющиеся газеты. Народ запожимал плечами, но газеты отдали.

В Череповце издавалось несколько ведомственных газет. Одна городская, она же коммунистическая, под скромным названием «Коммунист». Она существует и ныне, только сменила свое название на «Речь». А еще имелись «Череповецкий металлург», «Ударная стройка», «Азотчик». Вроде они все и сохранились, кроме «Ударной стройки». Из нее в девяностые вышла газета «Курьер», а потом она тоже благополучно загнулась.

И что у нас хоть творится-то? Значит, с начала года череповецкими металлургами прокатана миллионная тонна стали, и этот рубеж взят на месяц раньше, нежели в прошлом году. И столь весомый прирост достигнут за счет нового стана «2000». Ага, про этот стан знаю.

«На общегородском слете победителей соревнования прокатчики отрапортовали о выполнении своих обязательств, принятых в честь XXV съезда КПСС».

«Череповецкие металлурги вызывают на социалистическое соревнование своих коллег из Караганды и Кривого Рога за наиболее эффективное использование агрегатов».

Это ладно, это мы пропускаем. А что еще интересного? В «Коммунисте» пишут следующее: «Череповчане тепло встретили металлургов республики Шри-Ланка. Гости прибыли сюда в качестве стипендиатов Организации Объединенных Наций. На семинаре-практикуме они в течение пяти месяцев будут изучать передовые методы работы электросталеплавильного цеха „Северной Магнитки“».

А вот это плохая новость. Металлурги с острова Шри-Ланка по первому времени будут жить в своем общежитии, а потом постепенно начнут расползаться по городу. Кто-то наверняка начнет заглядываться на наших девок. А там, как водится, огребет в глаз от ревнивого жениха, а то и просто от какого-нибудь подвыпившего металлурга. А то и барахлишко какое-нибудь уведут. С ланкийцев как с гуся вода, а с нас потом спросят: почему не уберегли, не присмотрели? Начальство начнет мозг выносить, а там и из райкома-горкома кто-нибудь пожалует, станет говорить о напряженной международной обстановке и о том, что кража из общежития дружбе Шри-Ланка с СССР не способствует. Плавали, знаем.

Радиоприемник иной раз выдавал довольно-таки интересные передачи вроде «Театра у микрофона» или «Клуба знаменитых капитанов», но были они редкими. «Театр» выходил по воскресеньям, ровно в десять утра. Но что плохо, так это то, что полностью послушать передачи не удавалось: с утра и после обеда приходили родственники, которые притаскивали своим больным передачки, делились нехитрыми новостями.

Чаще всего гости приходили к отставному учителю черчения Тимофею Даниловичу. И старенькая супруга, и двое детей вместе с внуками, а еще бывшие ученики. К Федору явилась его жена – властная женщина лет под пятьдесят, которая притащила любимому мужу литровую банку с борщом и заставила его съесть все прямо при ней. Дядя Федя брыкался, давился, но съесть пришлось.

Ко мне, кроме дяди Пети да Джексона, явились лишь один раз. Лучше бы такие гости не приходили.

– Лешк… – донеслось от двери.

Все лежачие и полуходячие мужики нашей палаты дружно притихли и навострили уши. Видно же, что пришла не жена, а подруга. Что с жены взять? А коли подруга, так всем интересно.

А это что за мымра? Ой, так это же моя прежняя любовь, Аллочка. Якобы рыжая, но волосы выкрашены хной (видел у нее на кухне пустую упаковку), наштукатуренная. А ведь прежде она мне казалась красавицей. Мы с ней вроде бы считались парой, на танцы по субботам ходили, и у меня даже имелись какие-то серьезные планы. А как иначе? Завел себе девушку, значит, нужно жениться. И время подошло – двадцать один год.

Нет, «по субботам на танцы ходили» – это я малость преувеличил. У меня почти все субботы рабочие, на танцах были один раз, да и то началась драка, пришлось помогать коллегам ее разнимать. Алла сказала, что больше она со мной никуда не пойдет. Мол, хоть и в «гражданке», но за версту видно, что мильтон.

Аллочка трудилась в строительном тресте секретарем-машинисткой, хвасталась, что может печатать двести знаков в минуту и что если поступит в техникум, то ее ждет повышение по службе – назначат начальником отдела. Какого именно отдела, не уточнялось, вероятно, что-то связанное с пишущими машинками. Но учиться ей не хотелось, а вот зарплату повыше очень даже хотелось. Семьдесят рублей даже на шмотки еле-еле, а нужно еще и покушать хотя бы пару раз в день.

Мы с ней познакомились в библиотеке – да-да, именно там! Я в читальном зале читал журналы, а еще книги, которые не выдавали на абонементе, а она пришла за какими-то техническими справочниками. Девушка-технарь! Меня это так поразило, что я решил с ней познакомиться. Выяснилось, что за справочниками ее отправил начальник, потому что в стройтресте их не нашлось, а нужны были позарез.

Стуча каблучками и резво перебирая длинными ногами, торчавшими из-под подола коротенького дефицитного кримпленового платья, девушка подошла ко мне, осторожно протерла пальчиком табурет около кровати, оправила подол платья и уселась.

– Лешк, а ты как? – поинтересовалась барышня.

Ну вот, могла бы и поцеловать. И вот еще что: показалось мне или нет, но девушка смотрела на меня с какой-то брезгливой жалостью.

– Да так, вроде бы ничего, – отозвался я.

– Я совершенно случайно узнала, что ты в больнице, у меня тут подружка в соседнем отделении медсестричкой работает. Ты извини, что я ничего не принесла, купить не успела. Меня начальник подвез, сказал, что могу минут на пять или десять зайти, пока у него в горкоме совещание. Если бы автобусом, так я бы до больницы час ехала.

– Так мне ничего и не надо, все есть, – пробормотал я. – Спасибо, что навестила.

– Может, тебе что-то нужно?

– Да нет, у меня все есть. Кормят здесь хорошо.

Кажется, девушка слегка обрадовалась, что ничего не нужно.

– Это хорошо, если хорошо кормят. Вот я тут как-то три дня лежала…

Тут Аллочка отчего-то сбилась, а кто-то из мужиков на соседней койке хохотнул. И чего вдруг? А, понял. Это тот Лешка, образца семьдесят шестого года, не понял, куда иной раз идут девушки на три дня, а Алексей Николаевич просек сразу.

– Так вот, кормили ужасно, – закончила свою фразу девушка.

Кажется, сидеть рядом с раненым ей становилось в тягость, и я пришел ей на помощь:

– Слушай, тебя, наверное, начальник заждался.

– Ага, сейчас, – кивнула девушка. Потом внимательно посмотрела на меня и спросила: – Лешк, а я слышала, что после такого ранения инвалидность дают. Правда?

Инвалидность мне не дали, это я точно знаю, но на всякий случай пожал плечами:

– Не знаю. Все будет зависеть от моего выздоровления. От последствий, от состояния здоровья.

– А по инвалидности, которая по ранению, пенсию повышенную дают или как?

Было слышно, как не один мой сопалатник хохотнул, а уже двое. Но ржать вслух постеснялись, прятали смех в подушку.

– Я у наших кадровиков справлялась, они говорят, что за первую группу могут дать сто десять процентов от зарплаты, а за вторую – сто процентов. Вот у тебя какая зарплата?

– Нормальная у меня зарплата, – буркнул я. Зарплата у меня была такая, что вслух, да еще при мужиках, называть совсем не хотелось. И я прибавил сороковник: – Сто шестьдесят.

Кому скажи, что оклад участкового составлял девяносто рублей, а за «звездочку» доплачивали еще тридцать – не поверят. За два года выслуги накидывали еще пять процентов, но где она, эта выслуга-то?

– И всего-то? – удивилась Аллочка. – А я почему-то думала, что у тебя рублей двести, не меньше.

– Двести – это если бы у меня выслуга была лет десять, да звание чтобы не ниже капитанского. Да и от должности зависит.

Судя по тому, как захлопали крашеные ресницы, моя зарплата и потенциальная пенсия девушку не вдохновили.

Странно, но мне казалось, что наш разговор с Аллой о пенсии и инвалидности произошел позже, уже после выписки, но когда я еще оставался на больничном и мне следовало ехать в областной центр, на обследование. Ну а потом должна была быть комиссия.

– И если меня комиссуют, то квартиру не дадут, – сообщил я.

Лицо у Аллы вытянулось. Она жила в одной комнате с тремя соседками и мечтала об отдельном жилье. Но кто даст комнату, не говоря уже о квартире, секретарю-машинистке? Тогда милицейских домов еще не строили, а участковым, единственным по должности, было положено служебное жилье. Причем женатым квартиры давали быстрее, нежели холостым, те по общагам иной раз мыкались годами. Но у нас имелся в запасе другой вариант. Я живу в комнате один, и договориться о подселении законной жены было вполне возможно. Все-таки участковый в общежитии – великое благо для администрации. Ты ему добро сделаешь, а он за порядком присмотрит и приструнит кого надо.

Мои ли слова о печальной квартирной ситуации поторопили гостью или какие другие резоны, но девушка вдруг спохватилась:

– Ой, Лешенька, мне пора.

Сделав вид, что чмокает меня в щечку, Аллочка быстро ушла.

В палате на несколько секунд установилась тишина, а потом самый старый из нас, дядя Федя, слесарь-ремонтник с судоремонтного завода, веско сказал:

– Леха, ты хоть и мильтон, но парень хороший. Стерва она.

Вообще-то дядя Федя сказал немного другое слово, но по смыслу подходит.

Забегая вперед, скажу, что с Аллой мы несколько раз встречались. Один раз просто на улице, а как-то (я уже был хоть и небольшим, но начальником) она приходила писать заявление на своего мужа. Потом пересеклись в магазине, где я покупал пеленки для младшего сына. Судьба, в общем-то, нормальная. С первым супругом развелась, вышла замуж во второй раз, удачно, слава богу, родила двоих детей. Детки хорошие, муж непьющий и работящий. А что еще надо?

Глава четвертая

Убей-городок

Делать было нечего, читать тоже. Одно развлечение – слушать радио, но и у него днем перерыв на обед. Оставалось только одно – поговорить с соседями. Вели разговоры о жизни, о грибах, о рыбалке. Рассуждали еще, надо ли помогать Вьетнаму. Вон Китаю-то помогали, а он взял да и послал нас подальше, едва война не случилась. Пару раз заговаривали о Сталине, но эти разговоры быстро смолкали. О женщинах, то есть о бабах, вообще разговор не заходил. Да и чего о них разговаривать? Тем более что в палате лежали уж слишком разные люди. Разного возраста, разного образования, культуры. И все прекрасно понимали, что представление о женской красоте, да и о женщине в целом, у каждого свое.

Книги не обсуждали, зато фильмы – бывало. Мне приходилось сделать усилие, чтобы понять, о чем идет речь. Что-то я смотрел, но уже и забыл, а что-то просто перестало нравиться. Так тоже бывает.

А еще мы рассказывали друг дружке анекдоты. Оказывается, в том мире, где я жил, анекдот почти исчез. А ведь забавно слушать. Вот жалко, что особо смеяться нельзя, бок начинал болеть, а так бы все ничего. Так я и сам подкинул мужикам парочку «свежих» анекдотов про Штирлица, они их не слышали.

Иной раз заводили разговоры об истории родного края и города, в котором мы жили. Однажды даже заговорили о том месте, где я служил участковым. Бывшая деревня Панькино, а ныне улица Чкалова. Как ее называли – Убей-городок. В семидесятые здесь еще оставались бараки, а улицу постепенно застраивали пятиэтажными домами. В моей реальности это почти респектабельная улица, но даже в двадцать первом веке здесь витает этакий флер бывшего разгула и кое-кому мерещатся тени бараков.

– А отчего Панькино Убей-городком прозвали? – поинтересовался Митя, пэтэушник.

Митька у нас самый молодой. В Череповец приехал недавно, из деревни. Чтобы побахвалиться перед товарищами, залез на крышу, но навернулся оттуда и угодил на какую-то железную штуку. И теперь с двумя переломами и ранением брюшной полости лежит рядом с нами.

– Так просто же, – хмыкнул Тимофей Данилович, бывший учитель черчения в вечерней школе, а теперь пенсионер.

Он, бедолага, попал под поезд. Еще хорошо, что легко отделался. Руку даже обратно умудрились пришить.

– После войны, когда начали металлургический завод строить, здесь пленные немцы жили в бараках. Нашим сюда заходить не разрешалось, потому что конвоиры сразу стреляли.

Тимофей Данилович тоже не местный. Он в Череповец переехал после войны, откуда-то из Бабаевского района. Фронтовик, кстати, но кого в те годы можно было этим удивить? Все, кто родился до двадцать шестого года, все побывали на фронте. Имелись, конечно, исключения, но редко.

– Фигня, – изрек дядя Федя, тот, что с судоремонтного завода. – Никого тут никогда не стреляли. В Панькине народ самый бедовый жил – зэки бывшие, завербованные. Их сюда тысячами присылали, когда строительство завода возобновили. Жили в бараках, по десять человек в комнате. Всю неделю работали, а по воскресеньям дрались. Потому и говорили – Убей-городок. Но потом поостепенились многие, семьями обзавелись. А в шестидесятые стали бараки расселять.

А что до немцев, так я так скажу: у них даже конвой без оружия был, сам видел. Я после войны из деревни приехал, в школе ФЗО на каменщика учился. Немцы не в Панькине жили, а в старой церкви, которая нынче под склад используется. Немцев в Панькине в столовую кормить водили. И нас там же. Так их, сволочей, кормили лучше, чем нас. Нам только мороженую картошку давали, хлеб с опилками, суп на костях варили, а им и рисовую кашу, и белый хлеб с маслом, и мясо каждый день. Вначале их кормили, а потом нас. Мы порой на морозе ждали, пока фрицы пожрут да посуду после них перемоют.

Но мы ничего, пленных не трогали, даже не дразнили. Нам мастера сразу сказали: мол, они военнопленные, их трогать нельзя. Тронете – сами как фашисты будете. А коли фашисты, так возвращайтесь обратно, нечего вам в образцовой школе ФЗО делать. А то и под суд пойдете, за негуманное обращение с военнопленными. Во как! Однажды только не выдержали, да и то фрицы тут ни при чем. Как-то раз мы пришли на обед, так повара нам в немытую посуду, что после немцев, еду наложили.

– И что потом? – полюбопытствовал Митька.

– А что потом? У меня батя на фронте погиб, у большинства пацанов тоже. Из моих дружков мало у кого отцы с фронта вернулись. Но я хотя бы знал, что мой погиб, а у кого без вести пропал, им каково? И чтобы мы после немцев, из их грязной посуды жрать стали? Да мы раздачу мисками закидали, а потом заявили, что есть не станем.

Вот теперь стало любопытно и мне.

– И как, последствия были? – поинтересовался я.

Если верить перестроечным газетам, такое могли счесть бунтом против власти.

– А какие последствия? – хмыкнул дядя Федя. – Начальство из горкома приехало. Разобрались и приказ отдали: сначала «фабзайцев» кормить, а уже потом фрицев. Вот и все. А фрицы работали хорошо. Вон целый квартал отстроили, стоят их дома как новенькие, а уже тридцать лет прошло.

Я мысленно вздохнул. Тот самый «немецкий» квартал стоит до сих пор, спустя восемьдесят лет, только стены облупились. Но здесь уже немцы ни при чем, от нынешних хозяев зависит.

– А знаете, отчего Панькино так прозвали? – задал риторический вопрос дядя Федя. – В двадцатые, как гражданская война закончилась, жили тут братья Панькины. Бандиты они были страшные, долго их чекисты ловили, но наконец поймали и расстреляли. Вот в их честь деревню и назвали Панькино. Алексей, слышал? – хохотнул дядя Федя. – Бандиты людей грабили, а в их честь деревню назвали. Почему так?

Братья Панькины действительно были бандитами. Только деревня Панькино никакого отношения к братьям-разбойникам не имеет. Читал я в свое время и про Панькиных, и про название деревни.

– Панькино еще за сто лет до братьев существовало, – отозвался я. – А название она получила тоже из-за бандитов, только из-за других.

– Да ну, Алексей, не свисти, – недоверчиво сказал дядя Федя. – Мне о братьях один старикан рассказывал, он еще говорил: дескать, были они как благородные разбойники, вроде этого… как там его?

– Робин Гуда! – подсказал Митька. – Фильм я про него смотрел классный. «Стрелы Робин Гуда» называется. Там еще песня есть…

Митька прокашлялся и противным голосом запел:

Когда к твоей мошне дырявой

Милорд проявит интерес,

Ты на него не жди управы,

А уходи в Шервудский лес.

Странно, я сам этот фильм раза два видел, но эту песню не помню. Зато помню песни Высоцкого[2].

Дождавшись, пока народ угомонится, я сказал:

– Путает твой старикан. Благородным разбойником в Череповецком уезде был Иван Николаев. У богатых отбирал, бедным отдавал. Но так как богатых мало, он потом всех подряд принялся грабить. Но его тоже убили. А вот что касается Панькина, точно могу сказать, в книгах читал. Еще в семнадцатом веке, когда поляки Москву захватили…

– А что, разве поляки Москву захватывали? – перебил меня Митька. – Так кто ж им позволил-то?

– Митька, у тебя по истории какая отметка? – строго поинтересовался Тимофей Данилович.

– Н-ну, тройка, а что? – окрысился Митька.

– А то, что тройку тебе зря поставили, если ты простых вещей не знаешь, – менторским тоном произнес отставной учитель черчения. – Была у нас на Руси Смута, когда старого царя не стало, а нового еще не выбрали. Вот тут поляки изловчились, самозванца к нам прислали, который себя за сына Ивана Грозного выдавал, а сами, вместе с новым царем, Москву под себя и подмяли. А уже потом, как народ восстал, и Минин с Пожарским поляков из Москвы выгнали, заодно и этого самозванца прогнали. Будешь в столице, посмотри, на Красной площади им памятник поставлен, аккурат напротив Мавзолея товарищу Ленину. Они-то, Минин с Пожарским, нам Мишку Романова в цари и дали, а его род триста лет Россией правил. За это им памятник старая власть и поставила. Там еще рядом Лобное место, где Стеньку Разина казнили. Я до войны, когда сам в школе учился, в Москве на экскурсии был – за отличную учебу наградили! – Об этом учитель сказал с гордостью. – Нам тогда все и рассказывали.

Я слушал вариант событий Смутного времени в изложении бывшего учителя черчения и про себя вздыхал – пожалуй, я бы и Тимофею Даниловичу больше тройки по истории не поставил. Очень своеобразное толкование русской истории. А его, вишь, поездкой в Москву наградили. И он еще и учителем работал. Правда, как я понял, педагогического образования нет, да и вообще никакого профессионального образования нет, зато в войну он служил в инженерном батальоне, был на офицерской должности. Соответственно, чертить и рисовать умеет. Возможно, какие-то курсы закончил. А после войны, из-за кадрового голода в школах, его и взяли учителем. Да такое даже в пятидесятые годы случалось, когда сами учителя имели лишь среднее образование. Вон тот же Василий Шукшин, например.

– Мужики, дайте Алексею Николаевичу про наше Панькино рассказать, – донесся вдруг голос Васи Ламова. – Я сам в Панькине в бараке десять лет жил, пока родители квартиру на Ленина не получили. Интересно же.

Ишь, а Василий-то меня по имени и отчеству назвал, хотя обстановка совсем не служебная и не официальная. Значит, он раньше в Панькине жил? Если в бараке, так тоже приезжий. Либо из Череповецкого района, либо откуда-то еще. Советский Союз огромный, а в Череповец со всей страны люди ехали. А у нас вообще имеются коренные череповчане? Вернее, их положено именовать черепанами. Да и сам город раньше назывался Чере повец, а не Черепове ц. Ударение поменялось как раз из-за наплыва приезжих, которые меняли не только облик самого города, но и названия.

– Давай, Алексей, жарь, – покровительственно разрешил дядя Федя.

Дядя Федя оказался единственным в палате ходячим, поэтому он стал вроде бы нашим старостой, а заодно и нештатным «нянем». Бабушка-санитарка заходила три раза в день, но иной раз хотелось сделать «важные» дела и в неурочное время. Думаю, что поэтому я и стал подниматься на ноги раньше, чем этого хотели врачи: мне не хотелось зависеть от персонала.

А про историю деревни Панькино, про лихих братьев да про Ивана Николаева я читал в «Истории череповецкой милиции», которую напишет через сорок лет мой бывший коллега, что пришел на службу в органы, поработал немного, а потом вернулся к основному занятию – изучению истории.

– Когда поляков, литовцев и прочую шушеру из Москвы выгнали, – принялся я за рассказ, – они по всей России разбрелись кто куда. Но не поодиночке, а отрядами. А у нас все силы на освобождение столицы брошены, в городах, почитай, никого и не было. И вот бандиты стали города грабить, деревни, а еще монастыри жечь. Думали, что в монастырях монахи богатства хранят. Из всех монастырей только Кирилло-Белозерский уцелел, а из северных городов – Тотьма с Великим Устюгом. А у нас вместо города несколько деревень здесь было да монастырь. Все, что могли, забрали, мужиков убили. Монахов наших, тех вообще живьем сожгли. Требовали, чтобы те им золото да серебро выдали: не поверили, что его нет. У католиков-то монастыри богатые, а наши всегда бедными были. Монахи сами землю пахали, рыбу ловили. А вот как поляки все ограбили, сожгли, так в одной из деревень себе лагерь создали. Из него они по остальным деревням разъезжали, чтобы дальше грабить.

– Ну вот не сволочи?! – воскликнул учитель черчения. – А я ведь Польшу освобождал. Сколько там наших ребят погибло, не счесть. А они вон что с нами делали.

– Данилыч, дай послушать, – осадил его дядя Федя. – Интересно же участковый рассказывает.

Тимофей Данилович притих, а я продолжил:

– Не только в наших краях, но и в других поляки свои лагеря понаставили. Их в народе звали либо панскими, либо панькиными. Ну, поляки же себя панами называют – «господа» по-нашему, – пояснил я. – Позже, когда в Москве царя выбрали, начали порядок на Руси наводить, князь Пожарский принялся поляков гонять. Вот и у нас подошел отряд стрельцов, лагерь польский окружили, предложили всем сдаться. Паны сдаваться не захотели, так их перебили.

– И правильно, так и надо, – поддержал действия отряда стрельцов Митька.

– Ага, а как иначе? – поддакнул и я. – На том месте, где у панов лагерь был, деревню отстроили, а потом так ее и назвали – Панькино. Кстати, есть еще легенда о кладе панском. Рассказать?

– Рассказывай! – зашумел народ.

Еще бы. Истории про клады всегда интересные.

– Так вот, если верить легенде, то стрельцы не убивали поляков, – многозначительно заявил я. Дождавшись недоуменных возгласов, сообщил: – Когда наши панов окружили, атаман своих подчиненных в собак превратил, а все золото и серебро, что награбил, глубоко в землю закопал. Сам превратился в огромного ворона и теперь стережет свои сокровища.

– Да ну, враки все это, – решительно заявил дядя Федя.

– Сказки, – поддержал его Василий Ламов.

Зато Митька с интересом спросил:

– Алексей Николаевич, а где атаман мог сокровища закопать?

– А где он мог закопать… – призадумался я. – Панькино – деревня большая была, длинная. Если бы сохранилась, так до самого сталепрокатного завода. Скорее всего, если и был там какой-то клад, то, когда фундамент копали, все выкопали и не заметили. Если ковшом экскаватора землю выгребали, в самосвалы грузили, кто там клад разглядит? Там же земля сплошная, если и было золото, то все в грязи.

– Митя, а ты по Панькину пройдись, посмотри, – посоветовал Василий. – Если увидишь огромного ворона, так знай, что где-то поблизости клад закопан, вот и ищи. Только осторожно. Вороны – птицы серьезные. Клюнет тебя – до мозгов проймет.

Мужики захохотали, а Митька смущенно сказал:

– Да ну тебя, дядя Вася. Фигню городишь. Я что, дурак, что ли, огромного ворона искать?

Самое забавное, что находились те, кто и на самом деле искал огромного ворона. Мне о том сам автор рассказывал. Дескать, после издания книги ему звонили, просили указать место. Мол, они технику подгонят, если понадобится, а ему долю отстегнут – десять процентов.

Из-за разговора о Панькине вспомнилось начало моей милицейской карьеры. Вернее, ее предпосылки. Замполит заставы, капитан Баринов, что вручал мне комсомольскую путевку, сказал: «Вот, товарищ старший сержант. Служил ты достойно, а теперь получи направление на другую службу – в милицию. Повезет – возьмут в участковые, а это уже офицерская должность. Считай, что безо всякого училища в офицеры прыгнешь. И город в твоей области – Череповец».

В Череповец?! Вот уж чего не хватало! Да у нас все поголовно говорят, что там одни зэки живут, что вечером никому до дома не дойти, чтобы не быть раздетым или разутым. Про Череповец известно, что это не просто город, а Убей-городок. Правда, по размерам он уже достиг областного центра, но все равно до культурной столицы не дотягивал.

Мой одноклассник Славик, который каждое лето ездил в Череповец погостить у дядьки, что работал на металлургическом заводе, возвращаясь, рассказывал с придыханием и восторгом: мол, город красивый, дома высокие. Но когда в кино ходишь, то весь сеанс сидишь и дрожишь: а вдруг место проиграно в карты, и того, кто на него сядет, зарежут?

Опять шевельнулась мысль: говорили же умные люди, чтобы по окончании школы поступал в институт, так нет, решил поработать годик, помочь родителям – дескать, там видно будет. А сейчас бы уже третий курс заканчивал. Мысль, что я мог не поступить, даже не рассматривал. Это чтобы я да на истфак не поступил? Я по истории все книги в школьной библиотеке прочитал, а когда они закончились, перешел на Большую советскую энциклопедию.

Это теперь я знаю, что репутация Череповца как одного из самых криминальных городов СССР была сильно преувеличена. Хотя как сказать. Один из начальников, возглавлявший городской отдел милиции в пятидесятые годы, говорил, что Череповец был на особом учете и входил в десятку самых «опасных» городов нашей страны, наравне с Ростовом-на-Дону и Одессой.

А что удивительного? В начале двадцатого века Череповец был обычным провинциальным городом, не сильно отличавшимся от Белозерска, скажем, или Устюжны. А потом пришла железная дорога, поспособствовавшая благополучию Череповца. А в тридцатые годы партия и правительство решили строить у нас металлургический завод. Решение, надо сказать, очень неординарное, потому что раньше подобные предприятия ставили либо рядом с каменным углем, либо с залежами металла. А у нас решили строить Череповецкий металлургический завод на пересечении транспортных путей – железной дороги и реки Шексна, превращенной в участок Волго-Балтийского канала. Еще в сороковом году стали готовить площадки, заодно «запустили» Рыбинское водохранилище, но планам помешала война.

Возобновили строительство Череповецкого металлургического завода в сорок седьмом, для чего сюда начали присылать инженеров, мастеров и простых рабочих. Но если со специалистами все понятно – брали из тех городов, где имелись подобные заводы, то рабочих брали отовсюду – из Вологодской области, а еще и со всей бескрайней страны. И численность населения бывшего провинциального городишки резко скакнула, обогнав даже областную столицу. Вот и получается, что на строительство завода ехали и романтики, и бывшие заключенные.

В сорок восьмом году в Череповце насчитывалось тридцать пять тысяч человек, в пятьдесят пятом их стало под восемьдесят тысяч, а в семидесятые, сколько помню, двести тридцать. А рабочих рук все равно не хватало, поэтому в моем городе и появились первые спецкомендатуры. Сейчас их аж восемь штук, где пребывают почти десять тысяч человек из числа условно освобожденных и условно осужденных[3].

Категория «условно освобожденные» формировалась из тех, кто в местах лишения свободы зарекомендовал себя с положительной стороны и заслужил более хорошие условия. Спецкомендатура была чем-то средним между рабочим общежитием и тюрьмой: решетки на окнах, контроль при входе и выходе, обыски. Но при распределении на работу условников конвоя, как в тюрьме, не было. В свободное время они могли находиться в городе.

Большая часть обитателей спецкомендатур трудились над возведением химзавода, поэтому их стали называть «химиками». Этот термин получил распространение не только в Череповце, но и по всей необъятной стране, где спецкомендатур было великое множество. Среди спецконтингента имелось немало нарушителей режима, которые старались убежать в город и совершали там преступления.

Глава пятая

Служебная проверка

Вот уже одна неделя прошла, пошла вторая. Васю Ламова выписали, его кровать пока пустовала. Я уже передвигался на своих ногах, но пока осторожно. Все имеющиеся газеты зачитал до дыр, а еще осилил книжку, оставленную в наследство Ламовым. А может, этот замусоленный томик лежит тут давно?

Книга называлась «Ханидо и Халерха», автор – Семен Курилов. Рассказывалось в ней о жизни народов Крайнего Севера – якутов, чукчей и юкагиров. Удивительно, но я зачитался. Тут вам и описание обычаев, и жизни людей, о которых я почти ничего не знаю. Ну разве что о чукчах, из анекдотов. А ведь имелись сомнения: что я стану читать в этой реальности? Оказывается, можно и здесь отыскать приличных авторов и интересные книги, нужно только быть внимательным.

Ко мне пару раз заглядывал дядя Петя, приносил передачи – домашние пирожки с яйцом и сладкие крендельки. Еще притащил штаны и рубашку, а то если выпишут, так и домой идти не в чем. В моем холостяцком хозяйстве гражданской одежды не завались: четыре рубашки да двое штанов – одни, купленные еще до армии, были немного тесноваты, а во вторых, приобретенных уже здесь, я как раз и вышел погулять.

Прочие сослуживцы тоже заходили, но раза два, не больше. Но я на них не был в обиде. Напротив, сейчас каждое знакомое или малознакомое лицо представляло настоящую пытку. Пытался вспомнить: где я его видел, как зовут и что с ним сталось?

Вон на днях к дяде Феде забегал племянник.

– Андрюшка – студент, уже на второй курс перешел, – с гордостью сказал дядя Федя. – Учителем физики и математики будет, детишек станет учить.

Племянник только покивал, тряхнув длинными волосами, да улыбнулся в едва отрастающие усики. А меня в тот момент словно бы резануло. Увы, не станет племянник дяди Феди учителем, не будет детишек учить. Не успеет. Погибнет в восемьдесят первом году в Афганистане, посмертно парня наградят орденом Красной Звезды. А узнал я его потому, что в последние годы приходится часто хоронить своих коллег, а на старом кладбище есть Мемориальная аллея героев, погибших в горячих точках. На памятнике племянник дяди Феди чуть постарше, волосы покороче, но все равно узнать можно.

Гнал от себя эти мысли, но появление Андрея, который в этой реальности еще жив, опять заставили вспомнить… Да, в семьдесят шестом году еще живы и отец, и мать. Надо бы к ним гости съездить, но боюсь. В прошлый раз, когда меня подрезали и я явился, слез было, переживаний! Может, не стоит пока и ехать? Вылечусь, тогда и смотаюсь, а им пока лучше ничего не знать. А может, им вообще не стоит говорить о ранении? В отпуск не выберусь, в баньке с отцом не попарюсь, чтобы шрам не увидел. Ну, потом-то все расскажу, но это потом.

Как же осознать, что тут они живы, им еще и пятидесяти нет, в то время как для меня они уже умерли и лежат теперь рядом на деревенском кладбище?

Задумавшись, я не сразу осознал, что рядом с моей кроватью появился некто.

– Н-ну, рассказывай, Воронцов, как там дело было? – покровительственно улыбнулся мне товарищ в милицейской форме.

Звание не рассмотреть из-за халата, наброшенного на плечи. И что это за новое лицо? Вроде бы что-то знакомое, но кто такой, не помню. А товарищ этот мне сразу не понравился. Лет под сорок, стало быть, стаж в органах немалый, но нет ни одной орденской планки. То, что нет боевых наград, это ладно. Медалью «За отличную службу по охране общественного порядка» награждены единицы. А где «50 лет советской милиции»? Планочку помню – бордовая с синими полосками.

Морда какая-то лисья, взгляд цепкий, только он мутный, словно похмельный. А еще не понравился тон. Разговаривает со мной так, как опер по малолеткам разговаривает с несовершеннолетними «злодеями»: мол, рассказывай, облегчай душу, но мы-то уже все знаем.

А вообще, что этому субъекту надо? Ах ты, так он же проводит служебное расследование. Вернее, проверку. Служебные проверки переименовали в расследования в начале девяностых. Все-таки ранение участкового инспектора – случай нерядовой. Скорее всего, уже и Вологда бьет копытом, требуя отчета, а может, и Москва. Даже странно, что явились так поздно. Обычно служебные проверки назначаются сразу и проводятся незамедлительно. Но все в этой жизни бывает. Может, ждали каких-то справок от уголовного розыска или из прокуратуры?

Так откуда он? Не из руководства горотдела и не из наших, но, судя по поведению, при полномочиях. Мне почему-то захотелось обозвать его «политотдельцем». Был в те времена совхоз с таким смешным названием.

– А что рассказывать? – вяло поинтересовался я.

– Воронцов, ты мне тут му-му не пори, все сам рассказывай. Сколько выпил накануне, с кем пил, куда пошел – все выкладывай.

Тот Лешка Воронцов, что младший лейтенант, уже принялся бы излагать, что в тот день он был абсолютно трезвым, да и вообще не любитель выпить, что вышел из общежития просто погулять да еще походить в гражданской одежде, потому что если таскаешь милицейскую форму денно и нощно, то начинаешь к ней прикипать. В кустах около клумбы его окликнули, а дальше он ни фига не помнит. Однако у полковника милиции, пусть и в отставке, в душе шевельнулся начальственный гнев. Это что за штабное чуфло передо мной? Обращается по фамилии и на «ты», да еще и пытается сделать меня виновным в том, в чем я никак не виноват.

Едва сдержался, чтобы не рыкнуть. Нет, все-таки сдержался. Не знаю, вернется ли обратно полковник, но младшему лейтенанту здесь еще жить, а значит, портить отношения раньше времени – себе дороже. Поэтому решил взять на вооружение немного иной стиль ответов.

– А откуда у вас сведения, что я накануне с кем-то выпивал? – полюбопытствовал я.

– А ты что, самый умный? – занервничал товарищ. – Я тебе сказал, Воронцов, ты мне вола не пори. Это ты мне рассказывай: где пил и сколько?

– Так если вы уже все знаете, зачем мне еще о чем-то рассказывать? – усмехнулся я. – А уж если врачи подтвердили, что я к ним пьяным доставлен, о чем же еще говорить?

Врачи такого подтвердить не могли, равно как и опровергнуть: анализа крови на алкоголь никто не делал. Но пьяным я тоже не был, а это, даже если человек в бессознательном состоянии, видно невооруженным взглядом.

Незнакомый товарищ решил сменить гнев на милость. Вдумчиво почесав лоб, сказал с толикой угрозы в голосе:

– Ладно, Воронцов, с этим потом разберемся. Скажи-ка лучше: где в момент ранения находились твой пистолет и служебное удостоверение?

– Пистолет в оружейной комнате, в дежурке, а удостоверение – в кармане брюк.

– Так, с пистолетом понятно. А где сейчас удостоверение?

– Не помню, – честно признался я.

Вот уж о чем я точно не думал, так это о своем удостоверении. А ведь это издержки жизни на пенсии. Что случится, если потеряю пенсионное удостоверение или паспорт? Получу новое, вот и все. А в той жизни, когда я был действующим сотрудником, свою «ксиву» хранил очень бережно. За потерю служебного удостоверения самое мягкое – строгий выговор, а не то и предупреждение о «неполном служебном соответствии». Огребешь такое – и ходишь целый год без премии и надежды на получение очередного звания. А бывало, что людей за утерю и увольняли. Помню, когда по выслуге лет уходил из органов, то с болью в душе наблюдал, как кадровичка кромсает мое служебное удостоверение ножницами…

– Воронцов, мать твою! – подскочил с табурета «политотделец». Выкатив глаза, начал орать: – Как это ты не помнишь, где твое удостоверение?! А если оно в руках у бандитов?! Ты знаешь, что бывает, если преступный элемент получает документы сотрудника органов?! Да тебя увольнять пора без выходного пособия!

Мне этот орущий дядька уже надоел. Решив плюнуть и на карьеру Лешки Воронцова, и на субординацию, открыл рот, чтобы послать нежданного хама куда подальше, но в разговор вмешался дядя Федя:

– В тумбочке его удостоверение. Я сам видел, что когда участкового с операции привезли, то сестричка его корочки туда и поклала.

«Политотделец» затих на пару секунд, но потом снова принялся орать:

– А почему служебное удостоверение в тумбочке?!

– А куда его лейтенант денет? В задницу сунет?

Ух ты, так это ж тишайший учитель черчения!

– Слышь, гражданин, а ты не нарывайся, – с угрозой в голосе сказал «товарищ из политотдела».

– А я и не нарываюсь. А вот некоторые сотрудники милиции, которые с порога гражданам хамят, они точно нарываются.

– Да я тебе, дед, хамить еще и не начал, – самодовольно сообщил «политотделец». – Вот упеку тебя на десять суток, тогда не будешь пасть разевать, когда не спрашивают.

Тимофей Данилович, кряхтя, спустил ноги с кровати, засунул ступни в казенные тапочки и, баюкая руку, до сих пор находившуюся на перевязи, подошел к моей кровати. Остановившись напротив моего «дознатчика», сказал:

– Так, говоришь, на десять суток упечешь? А жопа у тебя не треснет? А вот я в горком партии жалобу напишу, тогда и посмотрим, начал ты мне хамить или нет и могу ли я пасть без твоего разрешения раскрывать. Если ты сотрудник милиции, то вначале должен представиться, а к гражданам, которых ты защищать должен, обращаться строго на «вы».

– Шел бы ты, дед… то есть шли бы вы, дедушка, к себе да не вмешивались, – посоветовал «политотделец», слегка сбавив тон.

Но отставного учителя уже понесло:

– Парня в больницу привезли с ножевым ранением. А ты, вместо того чтобы расспросить, как дело было, начал на него бочку катить.

– Слушайте, дорогой товарищ…

Старый учитель по сравнению с крупным «политотдельцем» выглядел как цыпленок против петуха. Петух – он и сильнее, и крупнее, но только почему-то испугался цыпленка.

– Что «слушайте»? – попер на дяденьку отставной учитель. – Я сам капитан в отставке, фронтовик. У меня два ордена, а ты мне «тыкаешь» да еще на десять суток грозишься упечь. Может, я с самим Дрыгиным в одном полку служил![4] Да я не в горком – я в обком, да не жалобу накатаю, а сам в приемную Дрыгина позвоню. Скажу: что у нас за милиционеры такие служат, которые к своим товарищам, которые младше по званию, обращаются словно к скоту, а к больным ветеранам грозятся применить физическую силу? Посмотрим, что первый секретарь скажет, если узнает, что фронтовику грозят сутками, словно какому-то хулигану.

Похоже, угроза обратиться в обком подействовала. Мой «дознатчик» словно переменился в лице. Встав с места, принялся неловко оправдываться:

– Подождите, товарищ… Когда я грозился применить физическую силу? А про сутки, простите, вырвалось ненароком.

– Слышь, ты, тыловая крыса, а я вот как Анатолию Семеновичу все изложу, он сразу поймет, физической силой ты мне угрожал или в каталажку закопать сулил…

– Да в какую такую каталажку?! – почти вопил «политотделец». – Нагрубил, да, признаю. И на «ты» обратился, тоже виноват. Ну виноват, простите, погорячился. Так и что же теперь жаловаться-то на меня? Да еще и оскорблять? Почему это я тыловая крыса? Да я с шестнадцати лет работаю! У меня ни одного партвзыскания нет!

Я смотрел и малость охреневал. Вот если бы такое сделал дядя Петя, фронтовой разведчик, я бы не удивился. А тут старый чертежник, который, по его собственным словам, служил в саперном батальоне. Ни хрена себе! Нет, все-таки есть у фронтовиков нечто общее – наверное, они уже не боятся ни бога, ни черта, ни начальственного гнева, да и ничего другого. И мне стало стыдно. Лежу здесь, отвечаю на вопросы хама, да еще и виноватым себя чувствую.

– Фамилия твоя как? Звание? Должность?

– Зотов Иван Владимирович, капитан милиции, инспектор, э-э-э, по поручениям Череповецкого городского отдела милиции.

– А вот теперь, товарищ капитан, потрудитесь объяснить: почему вы так относитесь к младшему по званию?

– Да как я к младшему по званию отношусь? – недоумевал капитан.

– Обращаетесь к нему на «ты», а не по имени-отчеству. А вы ведь среди советских граждан находитесь. Вот что мы теперь станем думать о взаимоотношениях внутри милиции? Нездоровые это отношения, товарищ капитан. Вместо того чтобы поддержать раненого товарища, вы сразу начинаете обвинять человека в том, чего он не совершал. Вот от вас самого разит, как от пивной бочки, а вы на младшего лейтенанта поклеп возводите. Это нормально, если старшие офицеры являются в больницу в нетрезвом виде?

А я вдруг вспомнил этого капитана. В том, что на его кителе нет ни одной медали, нет ничего удивительного. В горотдел он пришел из горкома партии, вроде бы «на усиление». Что ж, против решения партии не пойдешь, но все прекрасно понимают, что от хороших работников не избавляются. Присвоили ему звание капитана, потому что был старшим лейтенантом запаса, назначили на одну из всегда имеющихся вакансий и обозвали инспектором по отдельным поручениям, так как ничего толкового поручить все равно было нельзя. Конечно, в милицейский стаж включат все годы «партийной и советской работы», но это не совсем то, что должно быть. Потому-то на кителе и нет никаких наград. Потом-то они, конечно, появятся, станет он заседать в президиумах, ходить на встречи ветеранов, греметь «железом», но все равно настоящим ментом не будет.

Нет, не стану огульно хулить всех, кого присылали к нам из партийных и советских органов. Вон в конце восьмидесятых, когда ликвидировали райкомы партии и райисполкомы, людей-то куда-то нужно было девать, дать им возможность доработать до пенсии. Большинство вполне себе адекватные и хорошие люди. Крутых ментов из себя не строили, а дело делали.

Но были и другие, кто считал, что быть милиционером – это зазорно, и они имеют право на нечто большее. А капитан Зотов, как рассказывали сведущие люди, по прибытии в горотдел претендовал на должность не ниже майорской. А где таких должностей набрать? Уголовный розыск он не потянет, в замполиты отдела Горюнов не пропустил, а с нашим начальником считались на всех уровнях. Поэтому должность инспектора Зотов воспринял как личную обиду, а должен был радоваться, могли бы и участковым сделать. Хотя таких лучше участковыми не ставить.

– Вы, это, товарищ капитан в отставке, – набычился Зотов. – Я приношу вам свои извинения. А с товарищем младшим лейтенантом погорячился. – Повернувшись ко мне, скривил губы и сказал: – Алексей Николаевич, если я в чем-то неправ, то прошу простить.

Это он так быстро перевоспитался? Ага, как же. Понимает, что если ветеран – соратник Дрыгина, то будет беда. А коли и не соратник, а просто ветеран, орденоносец, да обратится в горком, а не то, не дай боже, в обком, то будет плохо. Нет, с должности не уволят, но выговор по партийной линии закатят, а это еще хуже, нежели по служебной.

– Ничего, товарищ капитан, все бывает, – великодушно сказал я. – Так что вы так и пишите: пистолет в оружейной комнате, служебное удостоверение на месте, а деталей своего ранения Воронцов не помнит.

– Ага, так и запишу, – кивнул инспектор, косясь на строгого учителя, который ушел на свое место.

Принимаясь писать, Зотов продолжал коситься на отставного капитана, а потом, наклонившись ко мне, прошептал:

– Леша, ты попроси, чтобы жалобу на меня не катал…

– Попрошу, – пообещал я, ставя свою закорючку в конце страницы, там, где написано: «С моих слов записано верно, мною прочитано».

Капитан ушел.

На некоторое время в палате установилась тишина. Потом дядя Федя сказал:

– Слышь, Данилыч, а ты таким грозным можешь быть, я аж сам испугался.

– Глупости это, – отмахнулся учитель, но тут же слегка застонал, потому что попытался взмахнуть раненой рукой.

– А ведь ты, Данилыч, здорово Алексея подвел, – раздумчиво сказал дядя Федя. – Этот засранец, он же такого не забудет.

– Конечно, не забудет, – хмыкнул Тимофей Данилович. – Мелкие люди таких унижений не забывают. Выместить злобу на мне у него кишка тонка, а на Алексее – вполне возможно. Но я тебе, товарищ лейтенант, так скажу: на всякое дерьмо внимания не обращай, а просто свое дело делай. Станешь свое дело делать, и ни одна зараза с большими звездами тебе ничего не сделает.

Эх, товарищ капитан в отставке, романтик вы, а вроде и фронтовик. Но это я так, про свое будущее.

Глава шестая

Участковый у себя дома

Как говорил когда-то царь Соломон, все проходит. Вот и срок пребывания в горбольнице подошел к концу. Меня наконец-то выписали, и я, попрощавшись с собратьями по несчастью, собрал свои нехитрые манатки и отправился домой. Понятное дело, что сразу из больницы никто на работу не выгонит. А мне еще на перевязки ходить.

Удивительно, но, пока ты лежишь в больнице, те люди, с которыми делишь палату, начинают казаться едва ли не родственниками. И кажется, что станешь поддерживать с ними связь, а дружба ваша – на всю оставшуюся жизнь. Но я уже знал, что проходит какое-то время, и ты уже забываешь, с кем лежал рядышком. И вообще, нужно ли тебе о них помнить? Примерно то же самое бывает в пионерском лагере. Или в армии. Хотя кое с кем из армейских друзей поддерживаю связь до сих пор – спасибо социальным сетям!

До дома, то есть до общежития на улице Металлургов, дом 55 (адрес еще не забыл!), от улицы Данилова я обычно шел полчаса, а теперь плелся час, если не полтора. В мое время, то есть в далеком будущем, в этом доме размещается наркодиспансер и обитает «группа анонимных алкоголиков». С наркодиспансером все понятно, а вот что такое анонимные алкоголики, мне до сих пор не особо ясно. Не то люди, решившие завязать с вредной привычкой, не то, напротив, те, кто пьют втихаря, да еще и скрывают свои имена друг от друга.

– Ой, Лешенька, здравствуй, дорогой, – заулыбалась мне наша вахтерша тетя Катя. – Выписали? Вот и славно. А мы тут переживали: как там наш Леша?

– Жив, – кивнул я. Подумав, добавил: – Но еще не очень здоров.

– Так ты на больничном пока или как? А кто тебя ножом-то пырнул, узнал?

Вот ведь тетя Катя! Все-то ей надо знать. Вместо ответа я просто кивнул – мол, на больничном, – а потом пожал плечами: дескать, кто пырнул, не знаю.

Но тетя Катя все понимает без слов. Отдавая мне ключ, сказала:

– Тут без тебя пару раз Петр Васильевич заходил, я ему ключ давала. Ничего?

– Все правильно, – кивнул я, мучительно вспоминая: а какой номер комнаты-то у меня? У тети Кати вроде бы спрашивать неловко. Этаж, кажется, второй. Или третий? Если бы я в своей жизни жил только в одном общежитии, то, возможно, и запомнил бы, но я их сменил штуки три.

– Ты чего задумался-то? – заволновалась вдруг тетя Катя. – Или тебе плохо стало?

– А вот, теть Кать, показалось, что номер своей комнаты позабыл.

– Так и что тут такого? А номер твоей комнаты – тридцать четыре.

Тетю Катю чем-то удивить в этой жизни сложно. Даже постояльцем, который забыл номер комнаты. Так у нас и не такое иной раз бывает. И номера комнат забывают, а то и общаги путают. Был как-то случай, когда прошел человек в комнату, лег спать, а потом выяснилось, что он из другого общежития. А то, что ключ подошел, так у нас почти все ключи типовые. Рязанов свою «Иронию судьбы» еще не снял – или уже снял? – но ситуаций схожих не счесть[5]. А я еще молодец, вспомнил, что нынче живу на улице Металлургов, а то ушел бы на Ленина. Там тоже общага, только семейная, и комнаты больше. Мы там с моей нынешней – или будущей? – супругой прожили два года, пока не получили квартиру.

– Вот, точно, тридцать четыре, – хмыкнул я. – Значит, помню еще.

Я пошел на свой третий этаж. Шел медленно, словно старик, время от времени останавливаясь. Но дошел до двери, провернул ключ и вошел.

Кажется, все здесь знакомо и одновременно незнакомо. Но так бывает и в собственном доме, если уезжаешь куда-то, да хоть бы в загранпоездку, недели на две.

Скинув ботинки и плюхнувшись на кровать прямо поверх покрывала, принялся изучать свои «хоромы». Впрочем, для ясности, они не мои, а государственные, и вообще о таких вещах, как своя квартира, можно забыть лет так… на двадцать. Все тут у нас социалистическое.

Ничего нового в комнате я не увидел. Стандартный набор из любой общаги, хоть советской, а хоть и другой. В постсоветское время в общежитии жить не приходилось, но не думаю, что там что-то переменилось. Кровать с панцирной сеткой, в углу круглый стол, тумбочка вроде той, что в больнице, да платяной шкаф. А что еще-то человеку надо?

Хотелось бы, конечно, еще и свою кухню, пусть даже крошечную, да санблок, где имеется душ, унитаз и раковина. Но кухня у нас общая на весь этаж, два туалета, а душевые кабины внизу, в полуподвале. Но тоже, в общем-то, очень даже неплохо. Конечно, после собственной квартиры, где все свое, где нет соседей, так жить как-то и стремно, но тоже можно. А еще больница стала для меня неким переходным этапом от комфорта к аскетизму. Хотя не такой уж и аскетизм. Вон в армии нас в одной казарме жило сразу восемьдесят душ, туалет был на улице, куда приходилось бегать в любую погоду, а душа вообще не было, только баня по субботам.

Что хорошо, так это то, что у меня нет соседа. А то место напротив, где могла бы стоять чужая кровать, занято книжными полками. Их у меня целых две. Не поленившись, встал и пошел осматривать свое главное богатство.

Книги всю жизнь были моей слабостью. Читать любил с детства, да и все в моей семье читали. У мамы любимой книгой были «Два капитана», а у отца – «Угрюм-река». Я, к своему стыду, «Угрюм-реку» так и не сподобился прочитать. Может, хоть теперь наверстаю? А ведь у родителей было только начальное образование, и они всю жизнь проработали в колхозе. А вот книги оба любили и покупали. И я сам, будучи школьником, тратил на книги свои карманные деньги, а позже – часть того, что получал за работу в колхозе. На моей полке стоят кое-какие книги, которые приобрел сам, а еще те, что с разрешения родителей уволок из отчего дома. А ведь эти книги, только немного потрепанные, с пожелтевшими страницами, до сих пор стоят в моей библиотеке.

Сейчас странно видеть тома, изданные в шестидесятые-семидесятые годы, с белыми страницами, с почти новыми переплетами. Вон Александр Дюма и его «Три мушкетера». «Детская литература», «Библиотека приключений и научной фантастики». Сейчас-то у нее самодельный переплет, изготовленный моими собственными руками, кое-каких страниц не хватает. Купил я ее по случаю. А уж как именно, даже рассказывать не стану. Есть еще Сервантес, «Айвенго» Вальтера Скотта. Сборник рассказов Белова, томик Рубцова. А это уже из отцовских приобретений. Трехтомник Михаила Михайлова, Лесков, поэмы Некрасова. Любимая серия ЖЗЛ. Здесь у меня только биографии Жюля Верна и Мольера (кстати, написана Булгаковым), потом наберется на три полки, а теперь вроде бы уже и четвертая на подходе.

Со временем библиотечка станет пополняться, превратится в библиотеку. Даже теперь, когда пришла эпоха электронных книг, все равно отдаю предпочтение бумажным. Не знаю, что станет с моей библиотекой после меня – сохранят ли жена и дети мои книги? – но это уже неважно.

Только что промелькнувшая мысль удивила. Я что, подсознательно уже смирился с невозвратом?

От тяжелых дум меня отвлек мой пустой желудок, давно сигнализирующий, что соловья баснями не кормят. Можно сбегать (в смысле тихонько спуститься) в общежитский буфет, но хотелось чего-то более основательного, чем чай с ватрушкой. И я решил сходить в «Аленку», что в конце улицы Ленина, благо недалеко. Так, а деньги где? Вечный вопрос! В общежитии деньги должны быть надежно спрятаны, иначе это общественное достояние. И хоть жил я в комнате один, правило оставалось в силе.

Смутно помнилось, что я их куда-то прятал. Вопрос – куда? После некоторых логических умозаключений я выбрал «Дон Кихота». Ни разу не помню, чтобы кроме меня этой книгой еще кто-нибудь интересовался. Так и есть: вот он, трешничек. Я полюбовался давно забытой зелененькой купюрой, с умилением прочитал первую из множества надписей – «три карбованцi» – и отправился чревоугодничать.

Более-менее приноровившись к ходьбе, понял, что передвигаться могу и на расстояния побольше. Бок побаливал, но жить не мешал.

Только я выбрался из дворов на тротуар, как сердце мое пропустило удар, а потом еще один: по противоположной стороне улицы шел мой будущий закадычный друг – Толян Громов. Это он в свое время потянет меня в ОБХСС, куда сам перейдет чуть ранее. Это он, имея шило в известном месте, умчится куда-то на Север за должностью начальника уголовного розыска. Это он, вернувшись через пару лет, потому что «с лопарями каши не сваришь», будет рассказывать о своей секретной командировке в Таджикистан для борьбы с наркодельцами, а ему никто не будет верить. Это он без отрыва от службы в милиции станет почти фермером и на вопрос, как обстановка, будет отвечать: да вот, овца объягнилась, а я на дежурстве. Это он скоротечно уйдет из жизни неоправданно рано. И окажется, что в Таджикистане он все-таки был, но это уже будет неважно. А я ничего этого и знать не буду, потому что после крепкой дружбы пути наши к тому времени разойдутся.

А пока мы были просто сослуживцы, и не более. И участок мой был далековато от зоны инспектора уголовного розыска Громова. Поэтому Толя почти безразлично махнул мне рукой издали и продолжил свой путь. Я тоже махнул ему, а в голове беспорядочно крутились мысли, что так и до кондрашки недалеко, что сколько еще таких встреч будет и что мне со всем этим делать.

В столовой было прохладно и почти пусто: обеденный перерыв у людей давно закончился. С его завершением улетучились и все аппетитные запахи – да и были ли они? Под парочкой столов сиротливо стояли сосуды из-под того, что «приносить с собой и распивать строго воспрещается». Некоторые столы еще терпеливо дожидались, чтобы их протерли. Честно говоря, не айс, как говорили приверженцы пока еще не известной советскому народу жвачки «Стиморол».

Я взял щи, котлетку с пюре (собственно, выбора уже не осталось), два кусочка хлеба и чай и уложился в полтинник с небольшим (не рублей – копеек). Прислушался к своим ощущениям – обычная еда, только бы погорячее. А вот чай подкачал. Сода, которую, как мне было известно из дальнейшей жизни, столовские работницы нещадно валили в этот напиток «для цвета», создавала иллюзию крепкой заварки, но напрочь убивала все чайные ароматы.

Я обедал и вспоминал недавно увиденного Толика. В ОБХСС его сразу невзлюбили товарищи по оружию, записав в выскочки. А что Толя делал? Вот так же приходил в столовку, заказывал второе, а после того как на кассе ему пробивали чек, доставал «корочки» – контрольная закупка! Всем стоять и бояться! После перевешивания котлетка оказывалась чуть легче, чем указывалось в калькуляции, а пюрешки чуть меньше, ибо в какой же точке общепита может быть иначе? Набиралось копеек на пять недовложений. Оставалось приложить несколько бумаг и вынести постановление об отказе в возбуждении уголовного дела (мы же не звери какие, не в тюрьму человека, а только на товарищеский суд). И вот – для учета полновесная «палка». И таких «палок» Толян мог нарубить за день с десяток, если не ленился. Понятно, что по количественным показателям он быстро вышел в лидеры. Начальству такая прыть нового работника нравилась, в отличие от ближайших коллег.

В это время в моей голове кто-то сварливый загундел: «Вот, за пять копеек так сразу в тюрьму, а как миллионами воровать, так ничего!» Я не стал ввязываться в полемику с внутренним голосом, но почему-то вспомнилось, что у директора треста столовых и ресторанов города была огромная библиотека самых дефицитных книг, которых на прилавках книжных магазинов никогда не найти и которых не читал ни он, ни его сын. Скажете, что не видите связи с ранее изложенным? Так я вам отвечу: вы счастливый человек!

До конца рабочего дня оставалось еще пара часов, и я решил заглянуть в отделение. Слона надо есть по кусочкам, как утверждали сладкоголосые менеджеры двадцать первого века, туманно намекая, что большую проблему надо решать пошагово. Не знаю, большой ли проблемой окажется мой выход на службу после амбулаторного лечения, но предварительно осмотреться не мешало.

Обшарпанные стены, два ряда сколоченных между собой стульев, частично обезноженных, десяток дверей в кабинеты вдоль темноватого коридора и тесная дежурка с единственной камерой – вот и вся матчасть отделения милиции для успешной борьбы с преступностью. И, конечно, запах. Этот ни с чем не сравнимый запах казенщины, микс из ароматов табака, флюидов из камеры, затхлости, к которому со временем привыкаешь и перестаешь замечать и который после большого перерыва снова бьет по твоему обонянию насмерть.

Мой приход не вызвал никакого фурора. Не у кого было вызывать. Только дежурный Воронин (почти однофамилец), изображавший голову профессора Доуэля за высокой стойкой, приветственно махнул мне рукой.

– Привет! Что, уже залатали?

– Залатали, но пока еще на больничном.

– А с чем пожаловал? Не заявление ли писать?

Надо сказать, что любой дежурный как огня боится новых заявлений (специфика должности), поэтому я не стал огорчать хорошего человека, сказав, что заглянул по пути просто так. Воронин сразу потерял ко мне интерес и, успокоенный, откинулся на своем стуле, отчего и вовсе перестал быть виден из-за стойки.

Я решил заглянуть в кабинет участковых. В мою задачу входило провести предварительную рекогносцировку, проще говоря – осмотреться и вспомнить разные мелочи, чтобы при выходе с больничного не выглядеть дураком. Вот где, например, лежат бланки? А где ячейка на мой участок? Где мои подучетники, в смысле дела на них?

Дверь оказалась запертой – вообще замечательно! Так, а где ключ? Логика подсказывала – у дежурного, о чем я его и спросил.

– Долго под наркозом был? – не в строчку отреагировал Воронин и, видя мою удивленную физиономию, добавил: – Память отшибло?

Прозвучало это как-то не дружески, и я уже собрался рассердиться, но, проследив за его взглядом, все понял. За моей спиной на стене висела фанерка с наколоченными гвоздями, явно для ключей. Фанерка была любовно покрашена в темно-синий цвет – в тон стенам. Видимо, в этом году старшине горотдела удалось где-то добыть только такую краску.

Забрав единственный ключ, я отправился на разведку, решив не реагировать на грубость дежурного. Вот так на мелочах можно и засыпаться. Но я-то не шпион в стане врага, мне моя забывчивость смертью не грозит. Но и прослыть странным, страдающим провалами памяти, сотрудником тоже не хотелось. Выпрут еще со службы – и что? Все будущее под откос?

Я уже собрался уходить, когда дверь в кабинет открылась, и на пороге возникла дознаватель Лида Соколова.

– Здравствуй, Леша! Мне Толя сказал, что ты пришел. Как ты?

– Да ничего, помаленьку выздоравливаю.

– Расскажи скорей, как это все, как ты? Больно было? Ты его знаешь, да?

Вопросы сыпались градом, а мои скучные ответы Лида слушала, округлив глаза и обхватив ладошками свои круглые щечки. Совсем тебе Мунк со своим «Криком». Потом она спохватилась:

– Ой! Я же что зашла-то? Ты у нас должник в этом месяце.

Я начал соображать, на что можно собирать деньги в это время. Праздники, дни рождения, похороны, не дай бог, что там еще?

Лида нетерпеливо притопывала каблучком: дескать, давай думай скорее.

Я решил начать с невинного вопроса:

– Сколько?

Лида недоверчиво посмотрела на меня – не прикалываюсь ли? – и неуверенно произнесла:

– Так рубль двадцать. Ты, Леша, смеешься? Или из-за больницы так…

Она не договорила. И что вы все привязались ко мне со своей больницей? Я вообще не отсюда! Я фантастический монстр из вашего будущего! Мне очень хотелось сказать именно так, но Лиду было жаль. И еще себя немножко.

А Лида добавила:

– Так ты же кандидат! Вот, и в ведомости записано.

Упоминание о ведомости немного прочистило мозги. Ведомость – это вам не хухры-мухры. Ведомость – она и в Африке ведомость. И на похороны не по ведомости собирают. И еще слово «кандидат». Вот теперь все встало на место. Как же! Это же наша руководящая и направляющая! Это же ум, честь и совесть нашей эпохи! И именно быть в передовых рядах строителей коммунизма я стремлюсь, и из-за этого мне сейчас надо расстаться с моими деньгами.

Рубль двадцать мне было жалко. Хотелось прямо сейчас сказать Лиде о том, что именно мы все вместе построим. Но не время, не время…

Вечером у себя дома я переживал накопившиеся впечатления от города образца 1976 года. Скромный уличный трафик, из легковушек – «запорыги», «москвичи», реже «Волги». Воняющие сизым перегаром неуклюжие КрАЗы с фотографиями Сталина на лобовухах. Номера на них с буквами «ВОА». Девчонки стайками, все в мини-юбках, миленькие такие. Цыгане на лошади с телегой, груженной бачками с пищевыми отходами из больницы или столовой. Работающие кинотеатры с очередями желающих попасть на фильм, а не торговые точки по продаже секонд-хенда. Зеленые пивные палатки, облепленные страждущими и жаждущими еще задолго до начала торговли. Вспомнилось: «Граждане, пиво сегодня не успела разбавить, поэтому буду недоливать!» Синие тележки на велосипедных колесах с газировкой за три копейки и мокрой сдачей.

Слезливые воздыхатели по самому лучшему в мире прошлому, ау! Где вы? Почему здесь я, а не вы? Давайте меняться!

Глава седьмая

В поисках портала

Прошла неделя после моей выписки из больницы. Семь дней вживания в действительность, состоящие из сплошных загадок. Кто-то в общаге мне бросал мимолетно: «Привет, чего не здороваешься?» Кто-то таращил в недоумении глаза после моего приветствия: мол, чего пристаешь? Все время приходилось быть настороже, чтобы не влипнуть в непонятное.

В первый день по возвращении домой попытался слегка навести порядок. (Странно было называть домом «хоромы» в общежитии.) И в мыслях следовало разобраться (хотя я это в больнице пытался сделать), и в собственной комнате. Не то чтобы у меня тут был бардак, но за время моего отсутствия скопилось изрядно пыли. Все-таки лето, да и близость металлургического завода дает о себе знать – на подоконнике скопилась настоящая сажа.

Кстати, первое время меня пугала «металлургическая» пыль, запахи, но во всем этом имелись и свои преимущества. Например, нет комаров: не выживают они вблизи металлургического производства – слабые. Но им же хуже. Вспомнилось, что в моей реальности, когда комбинат обзавелся фильтрами, улавливающими вредные отходы, уже и снег стал нормального цвета, и комары расплодились.

Осознав, что пол я пока не в состоянии помыть, ограничился тем, что протер подоконник, стол и все прочие поверхности, которые мог привести в порядок, не слишком нагибаясь. Но все равно в боку закололо. Надо бы поаккуратнее. С другой стороны, слишком себя жалеть тоже не стоит.

А теперь и самому не мешало бы помыться. Увы, полностью я пока это сделать не могу, но хотя бы так, фрагментарно. Значит, берем мыло, полотенце и сменное белье и отправляемся вниз, в полуподвал.

Ну вот, уже гораздо лучше. Чистый (относительно, но лучше, чем ничего), выбритый (руки бы оторвать тому, кто пустил в продажу лезвия «Нева»), переодетый в свежее белье.

Провел ревизию своего гардероба. На зиму и осень имеются шинель, форменный плащ, двое форменных брюк, четыре рубашки. Китель с погонами младшего лейтенанта. А на груди – ни значочка, ни орденской планки. Служил бы срочку в ВВ, мог бы какую-нибудь ведомственную «регалию» нацепить, а вот «Отличник пограничник» на милицейской форме не катит. Комсомольский значок носить уже не положено, а «поплавка» об образовании пока нет. Со временем, разумеется, все будет, но пока китель выглядит скромно, можно даже сказать сиротливо.

Еще фуражка и зимняя шапка. Из гражданской одежды висят пальто демисезонное, куртка и две рубашки. Из гражданских штанов одни на мне, а одни надо бы постирать. Выстираю, отглажу – опять они станут у меня парадными брюками. Обувь шикарная – сапоги, ботинки форменные и сандалии. Вот и все. Гардероб, скажем так, скудноватый, но мне, насколько помню, его хватало. Пиджачок бы какой завести, только зачем? Куда мне в нем выходить?

И моя портупея с кобурой. Начальство портупею снаряжением велит называть, иначе, дескать, ты не офицер, а шпак гражданский. Кстати, как и вместо кобуры говорить ка бура. С портупеей, однако, проблемы на службе. Если ты носишь сапоги (а при сплошной стройке это необходимость!), так обязан быть в портупее. А за нее всякому хулиганистому элементу очень удобно хватать милиционера руками, особенно сзади.

Еще где-то валяется свисток. Его уже сто лет не используют, но до сих пор выдают и проверяют на строевых смотрах, при тебе ли он. Если нет, к службе не готов. Кстати, при увольнении портупею и кобуру можно оставить себе, а вот свисток ты обязан сдать старшине. Был такой анекдот: два свистка, один зеленый. Смешно, да? Как может быть звук зеленым? Так вот, это не про звук, это про наше спецсредство.

Теперь бы нужно прикинуть: а как жить дальше? Пока даже не в глобальном плане, а в чисто житейском. После обеда и уплаты членских взносов денег у меня осталось… Так. Один рубль железный, с портретом Ленина, и мелочь. Лопухнулся. Ведь был же в отделении, мог бы спросить. Недавно была зарплата, что-то да должно причитаться. Пусть рублей пятьдесят. Позвонить бы да выяснить. Но я и телефона не знаю, да и скажут ли? Значит, завтра схожу, выясню. А если деньги и на самом деле вернулись в банк, что тогда делать? Пройтись по сослуживцам, стрельнуть по рублику с человека? Дадут, конечно же, не дадут пропасть. Но занимать деньги никогда не любил.

Так, какие действия? При желании можно протянуть дня два, если в столовой не роскошествовать. Но если сходить в магазин, закупить какую-нибудь крупу или десяток яиц, хлеб, то можно и дольше. И, что хорошо, не надо тратиться на сигареты!

С этим все ясно. Как-нибудь проживу. Правда, ремень пришлось застегивать на последнюю дырочку, но все равно штаны великоваты, придется еще одну прокалывать. А ведь были малы. Сколько я скинул, пока лежал в больнице? Килограммов пять, не меньше. Надо бы взвеситься ради интереса.

Вечером первого дня забежал друган и смежник по участку Санька Барыкин и сбил все мои планы. Намеченный на завтра поход в бухгалтерию не потребовался. Санька пришел с деньгами, да не с какими-то, а с полным месячным содержанием, со всеми ста двадцатью карбованцами. Хорошо все-таки, когда у тебя нет никакого профсоюза, а жалованье выплачивают независимо от того, работаешь ты или болеешь. И когда есть друг, который о тебе позаботится. Сказал, не хотели давать, но на помощь пришел сам начальник отделения. Как, мол, раненому бойцу да отказать? А на что он лекарства покупать станет?

Рассказывая все это, Санька вытащил пачку «Примы», сунул сигарету себе в рот, вторую протянул мне. А у меня на автомате вырвалось:

– Спасибо, не курю.

Сигарета свалилась у Саньки с губ:

– Ты?! Не куришь?! И давно?

Что мне было ему ответить – лет десять?

Но отвечать и не потребовалось.

– А может, калибр не тот? – заобижался Санька. – «Столичных» захотелось? Так мы не баре, у нас таких не водится.

Пришлось ему наврать, бедному, что вот, после ранения решил завязать. И пусть он меня не соблазняет, и так еле держусь. А коли закурю, раненая печень взвоет. Я еще очень убедительно скривил физиономию. Вот это подействовало.

– Тогда, оно, конечно, – согласился друган и засобирался уходить.

Так понемножку и шла эта неделя. Днями было еще ничего, а вот вечером… После отбоя, который назначал себе сам, я забирался в утлую холостяцкую постель (тощий матрас, пружины), и против воли в мозг забивались вопросы, не имеющие ответа. Чтобы избавиться от этой бесконечной мороки, я стал приучать себя подбивать дневное, так сказать, сальдо: актив, пассив и все такое. Что мы имеем в активе? Молодость, энергию, несмотря на не совсем полное выздоровление после ранения, интерес к жизни.

А еще… Стыдно сказать, но мне давно уже не помнилось собственное повышенное внимание к девчонкам. И не просто внимание, а желание получить ответные сигналы приязни. Кажется, сегодня на раздаче мне барышня улыбнулась. Такая молоденькая, не больше двадцати семи – тридцати лет. А на кассе тоже ничего, постарше, около сорока. Только стоп! А мне самому-то сколько: чуть за двадцать или сильно за шестьдесят? Опять шизофрения на подступах! Ведь Алексею образца семьдесят шестого года она могла показаться уже и старой, а мне, прожившему шестьдесят пять лет, кажется юной.

И думалось: это ведь не будет изменой по отношению к моей будущей жене, если вдруг у меня возникнут какие-то отношения? Я ведь еще не женат. Вот когда женюсь, тогда да, никаких хождений налево.

Что еще в активе? Энергия, бодрость, страстное желание, движение. Нет, это все уже было. А в пассиве?

А в пассиве я пока вижу все. И нищенскую зарплату, и опостылевшую работу – все по новой! – и отсутствие комфорта, к которому я привык. У меня в той реальности и квартира неплохая, и машина, и кое-какие сбережения, и пенсия – кстати, гораздо выше средней по стране. А главное, жена. Дети. Внуки. Как они там? Понятное дело, что не пропадут, все уже давно на своих ногах, но все равно переживаешь. Понятие времени становилось географическим. Получается, они были не «сейчас», а для меня они были не «здесь». И было это одно и то же.

Нет, не может такого быть, чтобы живого человека вот так просто перенесло в прошлое. Но коли перенесло сюда, стало быть, можно как-то вернуться назад. И все время подмывало отправиться на поиски той трещины во времени, а может быть, некоего портала. Совершенно не имел представления, как его искать, чем эта «трещина» может быть отмечена. Хотелось представлять так: я найду это место, и мне будет некий знак. Сияние ореола, удар молнии, у меня зачешется задница, что-то еще, по чему я определю безошибочно: вот это место. И меня выбросит домой.

И тут вставал вопрос: а хочу я вернуться или нет? И однозначного ответа у меня не было. Но нет… Все-таки я хотел вернуться. Хотел обратно, несмотря ни на что, в свое старое тело, в свою, наверное, не очень длинную последующую жизнь, но в свое уютное пространство с друзьями и близкими. И я решил, что завтра же поеду (или пойду) искать это странное, а возможно, и страшное место.

В том, что автобусы ходят ужасно, я уже убедился. Можно ждать его минут сорок, но дождаться – это еще не значит уехать. Будет толпень, запросто кто-то локтем заедет в мой многострадальный бок. Поэтому решил не тратить время, а с утра отправился пешком в сторону строящегося моста.

Строят его уже лет семь, а может, и больше. То, что он не готов, было заметно еще издали. Пилон буквой «А» возвышался вдали, но ванты пока еще не были натянуты. Я вспомнил, что мы тогда гордились этим мостом, даже не начав им пользоваться. Ну как же? Первый вантовый мост такого порядка во всем Советском Союзе. Почти такой же, как через реку Рейн у немцев.

Но коли моста нет, значит, следовало найти паром.

Паром, как я помню, отправлялся от улицы Максима Горького. Точнее, улица уходила прямо в воду реки Шексны, куда и подходил паром. Пройти предстояло между парком КиО, который тогда только старики да люди сведущие называли Соляным садом, и небольшим, но плотно заселенным цыганским анклавом. Это несколько напрягало. Отбиваться от кучи сопливых босоногих ребятишек и говорливых женщин с навязчивым предложением «дарагой, давай погадаю, всю правду скажу», не хотелось. Но все обошлось. Видимо, правило «не блуди, где живешь» действовало и здесь.

Я шел и удивлялся Соляному саду, который был, не в пример будущим временам, значительно более густым и непроглядным на просвет. И мощных деревьев-долгожителей здесь было куда как больше.

Цыганский поселок держался долго. Окончательно его снесли уже в двадцать первом веке, а теперь на этом месте расположился шикарный микрорайон с домами-высотками – этакий Череповец-Сити. Дома, разумеется, пониже, чем в Москве, но все равно впечатляет. И стоимость квартир в этих новостройках тоже.

Паром пришлось немного подождать. Вот с ним не было никаких чудес. Я помнил его именно таким – баржей с палубными надстройками в виде большой и толстой буквы «П» и торцевыми щитами-съездами (моряки, конечно, высмеяли бы меня и снисходительно поправили: носовым и кормовым съездами). На верхней перекладине буквы «П» размещалось название – СП-13. Самоходный паром, расшифровал я, не мудрствуя лукаво.

Он уже подходил к нашему берегу, но потребовалось некоторое время на выезд немногочисленных автомобилей. Пока я думал, платить за перевоз или нет, руки сами сделали свое дело – вытащили корочки. Тетка с кондукторской сумочкой равнодушно кивнула: проходи. А я вспомнил, что в те времена по удостоверению можно было проехать полстраны, если с умом.

Мне так далеко было не надо, я всего лишь отправлялся туда, где у нас улица Матуринская, заполненная коттеджами, а пока деревня Матурино, со всеми реалиями колхозного быта – деревянными домиками, коровами, пасущимися на бережку, и курами, азартно копающимися в навозных кучах. Во мне тут же проснулся деревенский житель. А почему кучи валяются прямо на улицах? Их что, весной на грядки сложно было стаскать?

Погода стала портиться, появился ветерок, который особенно чувствовался на реке, и было достаточно прохладно. Мысленно похвалил себя, что захватил курточку. Похожа она была на пиджак, у которого немножко отрезали снизу и вместо этого сделали опушку. Не очень удобная, задница открыта, но все так носят. Видимо, у нас в СССР в то время не было не только секса (да-да, знаю, что фраза звучала по-иному, но это уже устойчивый штамп), но и моды. Сшито это чудо дизайна было, видимо, на фабрике «Большевичка», а может, и в местном ателье, я уже и не помнил этого.

Но я решил свое путешествие не отменять. Да и куда его отменять, если баржа форсирует Шексну?

Путь мой, по моим представлениям, был направлен в сторону будущего аквапарка, который, как я полагал, находился примерно в паре километров от моста к югу и немножко к востоку. Я понимал, конечно, что действительность сильно отличается от того, как мне представляется эта территория, но не ожидал, что настолько. Меня встретила деревня. И становилось все меньше и меньше надежды рассчитывать на какой-то знак, сигнал по мере моего блуждания по этой территории. Деревня – она и есть деревня.

Сколько помню, слева от причала, если смотреть с реки, должна быть усадьба Гальских. В моем времени – шикарный двухэтажный дом, с колоннами, балконами и прочими атрибутами провинциального классицизма. У нас она считается жемчужиной, наравне с домом-музеем Верещагиных и храмом Воскресения Христова. Так, а где усадьба-то?

Неужели вот этот зачуханный двухэтажный дом, лишенный всякого намека на изящество, и есть наша «знаменитость»? А куда девались колонны? Нет запоминающихся резных балконов. Где эта штука, которая сверху? Как ее правильно – фронтон? Нет, фронтон у обычных домов, а это портик. Пожалуй, это и есть старинный дом, потому что вокруг либо сараи, либо амбары. М-да, никогда не задумывался, сколько пришлось потрудиться реставраторам, чтобы превратить халупу если не в дворец, то в красивый особняк.

Я уже вдоволь находился по разным деревенским улочкам, намочил брюки в сырой траве и, честно сказать, устал. Когда я третий, наверное, раз прошел по одной и той же улице, какая-то сердобольная старушка у калитки одного из домов спросила:

– Ищешь кого, милок, али заблудился?

Вот сейчас я ей отвечу, что ищу то, чего нет и нескоро будет. А дальше? Поэтому вместо ответа я сделал замысловатый жест рукой, который можно было расценить как угодно, и поспешно ретировался. Не заблудиться окончательно мне помогал только торчащий в небе пилон моста.

Я плутал по этим территориям, совершенно для меня непонятным и даже загадочным. Было такое ощущение, что я здесь впервые. Оно, может, так и было. Вспомнилось японское стихотворение, когда-то прочитанное у Стругацких, кажется, в «Миллиарде лет до конца света». За точность не ручаюсь, но как-то так:

Сказали мне однажды, что эта дорога

ведет к океану смерти.

И я с полпути повернул обратно.

С тех пор все тянутся передо мной

глухие окольные тропы.

Меня очень мотивировал в жизни этот стих. «Не бросай начатого! Не отступай! Не дрейфь!» – требовал он. А потом оказалось, что его написала слабая женщина. Но если так считала женщина, то мне совсем стыдно отступать или менять планы в самый последний момент.

Я уже собрался заканчивать эту свою авантюру, исход которой можно было просчитать заранее, и выбираться из этой глуши, какой она мне представлялась на данный момент, когда послышался звук стрекотания большого кузнечика. Очень большого! Я повернул голову на звук. Ба! Да я же почти у Матуринского аэродрома.

О том, что поблизости аэродром, свидетельствовало и наличие огромного колпака Буратино, что мотылялся под легким ветерком на невысоком шесте. Это был приземный ветроуказатель, рукав с красно-белыми полосами, а по-другому – просто «чулок». Специалисты на своем сленге еще называли его «колдуном».

Во время Великой Отечественной войны здесь базировался истребительный авиаполк, что сопровождал ТБ-3, а потом и Ли-2, охранял железную дорогу и Мариинскую водную систему от налетов немецкой авиации. Как-никак мой городок был ближайшим тылом к блокадному Ленинграду. Именно в Матурине приземлялись на дозаправку транспортные самолеты, доставлявшие в осажденный город боеприпасы, медикаменты и продовольствие, вывозившие обратно раненых и больных ленинградцев.

Немцы сбросили на нас тысячи бомб, чтобы вывести из строя железнодорожный узел. Сброшенных бомб было бы больше, если бы не наши ребята, отгонявшие фашистов от города, сами гибнувшие в бою и сбивавшие вражеские самолеты. Среди летчиков есть даже Герой Советского Союза Алексей Годовиков, таранивший немецкий самолет и получивший звание посмертно.

После войны аэродром использовался гражданской авиацией. Но Череповец застраивался и разрастался, и в начале девяностых годов аэродром в Матурине был закрыт. А теперь здесь тоже стоят кирпичные дома. А ведь где-то неподалеку стоит и мой дом. Тьфу ты, его построят лет через сорок.

Аэродром – это совсем не то место, где даже поблизости мог находиться интересующий меня будущий аквапарк, неподалеку от которого я и встретил этих хулиганов. Но скорее всего, «торчков». Аквапарк должен быть почти прямо к югу от парома, а меня занесло сильно левее. Геолокацию бы сюда. Я машинально схватился за карман – на месте ли телефон? – и похолодел: телефона не было. Несколько секунд я тупо соображал, где мог его выронить, пока не понял, что этого девайса не может быть в принципе. Его еще не изобрели. Несмотря на это каждый день раза по три меня бросало в дрожь от мысли о том, что я потерял свое сокровище. До чего въедливая привычка.

Между тем стрекот на аэродроме усилился, и над домами возник маленький биплан. Я присмотрелся – точно, подзабытый в будущем наш «кукурузник», наша «Аннушка», наш деревенский воздушный автобус. Он забирался вверх так надсадно и так трудно, что казалось, вот сейчас он забуксует и остановится. Но этого не случилось, самолетик вскоре вышел на ровный курс и тихонько почапал к горизонту.

А я вспомнил, что в оперской юности мне пришлось достаточно много полетать на этом аппарате. И он, по моим воспоминаниям, жил так же долго, как его собрат по автомобильному движению, а именно «уазик» под названием «буханка». Только вот все-таки «кукурузник» сошел с дистанции, а «буханка» до сих пор в строю и даже обрела второе дыхание, судя по всему.

В стране, где вместо дорог направления, такой самолетик был просто необходим. И туда, куда было сложно доехать, можно было долететь. И никого не удивляло, что рядом с какой-то захолустной деревней располагался аэродром, куда можно было прийти и улететь километров за сто, сто пятьдесят. И по области, и в Ленинград, кстати.

Вспомнилась одна поездка, первая – наверное, потому и запомнил, – в Вытегру. Туда нужно было лететь по каким-то делам, с кем-то беседовать, что-то выяснять. Детали сейчас уже стерлись из памяти, но хорошо запомнился сам полет. Первым делом шибануло в нос специфическим запахом, который свидетельствовал о том, что дополнительной платой пассажиров за проезд часто могла являться сдача желудочного сока. И запах от подобных процедур выветриваться не успевал.

Брезентовые сиденья типа раскладных дачных стульчиков, минимум комфорта, а если сказать честно, то полное его отсутствие. Но зато полное ощущение полета, которое не получишь ни на одном другом самолете, тем более каком-нибудь реактивном, летающем выше облаков. Летал в свое время. Тоже отсюда, но уже с другого аэродрома, более современного. И в пределах России – это по работе на благо капиталистов! – и так, в отпуск с женой.

Так вот, на современных самолетах ты увидишь разве что облака. Или, при полете в Крым, воду красного цвета. Здесь все тебе видно. Все интересно, все необычно, все заставляет смотреть со вниманием. Правда, мотыляло его, как помнилось, до такой степени, что я тоже начал подумывать о сдаче желудочного сока. Но, слава богу, обошлось.

Почему-то дверь в кабину всегда оказывалась открытой. Может быть, в случае аварии пилот рассчитывал первым смыться из самолета? Не знаю. А если серьезно, то где-то я читал, что этот биплан – один из самых безопасных и способен планировать и приземлиться при полном отказе мотора.

Хотя к чему мне лишние воспоминания? Если все в этой жизни у меня повторится, так я опять полечу в Вытегру и опять сумею «насладиться» впечатлениями. А может, отыщется другой желающий, еще не летавший на самолете? Если что, с удовольствием уступлю ему право на командировку.

А сейчас не пора ли искать дорогу обратно к парому?

В общем, квест у меня случился из разряда «пойди туда, не знаю куда, найди то, не знаю что». Соответственно условиям задачи и результат, в общем-то, был понятный и ожидаемый. Напрашивается одно нехорошее слово, но не стану его использовать. Все правильно поняли.

В определенный момент я почувствовал даже какое-то облегчение. Все-таки в каком-то смысле моя совесть чиста. Я предпринял необходимые попытки, сделал необходимые шаги. И то, что не получил нужного результата, значит, его и не должно быть.

Я решил думать так: ежели результата нет, значит, его просто не существовало в природе. Не существовало в природе ни трещины, ни портала временного, ни обозначений этого места. Стало быть, придется принимать мне новую старую жизнь как данность. А может, попробовать что-то в ней поменять? Чревато, конечно, «давить бабочек», но, кто знает, может, мне это и нужно сделать?

Глава восьмая

Жаль, нет ружья…

На больничном хорошо сидеть здоровым людям. Сиди себе, книжки читай, телевизор смотри. Но в моей жизни такого ни разу не бывало. Напротив, иной раз приходилось выходить на службу с температурой. Сейчас бы сказали: так делать нельзя, заразите других! А в мое время это вроде бы и нормально. На ногах стоять можешь? Значит, работать тоже можешь.

Сегодня вечером я пожалел, что не послушался доктора, который мне не рекомендовал физические нагрузки в течение полугода. Не спится, печень болит, хорошо еще, что крови нет. Но сам виноват. Нечего было козла матуринского изображать и отыскивать «портал» в поле чудес, то есть в будущее.

Значит, «портала» нет и не будет, и мне предстоит снова прожить свою собственную жизнь. Идти потихонечку по служебной лестнице, получать звания и уйти на пенсию в звании полковника. Карьера, в общем-то, у меня неплохая: из младших лейтенантов полковником становится один на тысячу. А может, в здешней реальности я и генерал-майором смогу стать? Не стану повторять те ошибки, что совершил в прошлой жизни, прогнусь, если потребуется. А может, и прогибаться не придется, я и так получу большие звезды?

А может получиться совсем другое: застряну в должности участкового инспектора, лет через пять получу приставку «старший», до майора к «дембелю» дослужусь. Это дяде Пете выше капитана не светит, а лет через пять или десять потолки для должностей поднимут. Майор – это, конечно, поплоше, но тоже не самый плохой вариант. А может и так случится, что уволюсь я на хрен. Пойду работать на стройку или на мартен или отправлюсь получать педагогическое образование, а потом остаток дней стану сеять разумное и светлое. И уволить меня могут за что-нибудь, и кирпич на голову упадет. Нет, на самом-то деле вариантов море.

Если не спишь, то снова и снова в голову лезут всякие мысли, а вместе с печенью ноет и совесть. Хотя совесть-то тут при чем? Но все равно получается, я был не совсем откровенен с Митрофановым, который меня опрашивал на предмет ранения. Опрашивал, а еще и легонечко «колол». Да-да, именно что «колол». Вы думаете, Джексон задал вопрос о том, красивая ли баба, из-за которой меня пырнули, по доброте душевной или из любознательности? Как же. Женька – мент прожженный и оперативник от бога. А оперативников, которые задают потерпевшему праздные вопросы, не бывает. Потерпевшие (слово «терпила» еще не появилось) на то и существуют, чтобы скрывать от уголовного розыска правду. И неважно, кто тут перед тобой, случайный ли человек или твой приятель. А мы еще даже и приятелями не стали.

Но дело-то еще и в том, что, кроме сомнений, мне рассказывать было не о чем. Да и ситуация, если честно, была такая, что я в палате не очень-то хорошо соображал, где я вообще нахожусь и откуда здесь взялся молодой Митрофанов, которому уже почти семьдесят. Так-то вот.

Что ж, теперь о сомнениях. В году этак, э-э-э, восемьдесят седьмом, а то и в восемьдесят восьмом, точно уже и не вспомню, я уже майором был, подполковника ждал. И разговаривал я со своим коллегой из СИЗО. Должность у него – заместитель начальника по оперативной работе, в просторечии именуется «кум».

В показателях оперов СИЗО есть количество явок с повинной, полученных от сидельцев. Повинки жулики пишут самые нелепые, и их принимают. Нельзя пренебречь. А пишут и от скуки, и от желания создать о себе хорошее мнение, и ради желания отомстить ментам хоть по мелочи – задать им работы. А еще бывает, что из желания совершить побег, если пишут про себя и будет проверка показаний на месте. Естественно, что мы, оперативники, работавшие на «земле», поддерживали контакты с оперчастью. Их задача – выявлять латентные преступления, а наша – их раскрывать.

И вот некий подследственный (фамилию я уже и не помню) пишет: «Твердо решив встать на путь исправления, сообщаю об известном мне преступлении, совершенном моим знакомым по кличке Босой примерно десять лет назад. Он упоминал в разговоре, что порезал какого-то милиционера из-за ружья, и ему за это ничего не было. Фамилию этого Босого я не знаю, но мне известно, что он умер за пару лет до Олимпиады». Он даже фамилии не помнил, звал либо по кличке, либо Серегой.

Никакая это была на самом деле не повинка, а заклад какого-то своего приятеля – поступок совсем не поощряемый в тех стенах. И поступить так мог только сиделец авторитетный, не боящийся разборок, узнай сокамерники о таком поступке. Или у него была какая-нибудь отмазка. Одна из них или даже две были очевидны: личность фигуранта повинки получалась неизвестной, да и был он уже, как говорится, в лучшем мире. Так что ищите, граждане менты, ищите, стирайте мозги и ноги до мозолей, а мы посмеемся. Или все сообщение было совершеннейшей лажей, рожденной по каким-то соображениям, нам вообще не известным.

Так что вроде и появилась надежда на раскрытие, но не факт, не факт. Во-первых, преступление случилось давно, прошло больше десяти лет. Если и раскроем, так сроки давности, скорей всего, истекли. Надо бы посчитать, а я уж и не помнил, по какой статье было возбуждено уголовное дело. А во-вторых, а это самое главное, преступник (ну да, он пока не преступник, суда-то не было, но так удобнее), совершивший преступное деяние, умер. Вот, собственно-то говоря, и вся информация.

А мне Владимир Иванович поведал лишь потому, что знал, что меня когда-то подрезали. Все-таки нашего брата бывает, что и режут, да и стреляют, но не настолько часто, как это показывают в кино. Но так бывает, если кто-то осмелел по пьяни или на семейном скандале. А вот чтобы так, чтобы кто-то сидел в засаде или отслеживал милиционера от самого дома, такого никто припомнить не мог. Даже среди самых отпетых бандитов дураков нет. За умышленное убийство сотрудника милиции или дружинника светила «вышка».

Так что получил я информацию, принял ее к сведению, но не более того. А что бы я стал делать? Нет, теоретически я мог бы поднять архивы, отыскать: а кто же такой Серега, да чтобы он меня настолько возненавидел? Но это на самом деле возможно только теоретически.

Только зачем мне все это? Этот гражданин давно умер, его могилу я бы искать не стал. Да и за давностью лет уже и подзабыл о том случае. Нет, не то чтобы забыл, но уже как-то все утряслось, улеглось. Возможно, если бы этот человек был жив, то я бы с ним и поговорил. Но опять-таки зачем? Пристыдить? Да упаси боже. Вот если бы он меня насмерть убил, тогда да. Но нынче, если принять за основу, что мое сознание переместилось в мое же собственное, пусть и подраненное тело, все складывается несколько иначе. Мой, скажем так, обидчик, еще жив. И вполне реально его найти.

И что, сообщить Митрофанову? Мол, пришла из астрала весточка? Так не поверит, ему факты нужны. Кто тебе рассказал? А что ты видел? А почему раньше молчал? А фактов-то у меня и нет. И слово «астрал» пока неизвестно. Надеюсь, при перемещении сознания мозги я не растерял (образно я, прежние мозги должны в старом теле остаться).

Но одна зацепка есть. И даже не одна, а целых две. Во-первых, кличка. Но выявлять злоумышленника по кличке не самый легкий способ. Город у нас большой, искать хоть босых, а хоть и обутых замучаешься. А вот вторая зацепка более перспективная. Коли порезал из-за ружья, то этот Сергей – любитель охоты. А кто у меня на участке охотник с таким именем? Не помню. А если и есть, то все равно не помню: что я такого успел сделать?

Нет, охотника-то я вычислю мигом, надо только до опорного дойти, там все данные есть. Но все равно что-то я должен вспомнить. Но это если «злодей» с моего участка, а он может оказаться с соседнего, а то и вообще из Заречья.

Думай, голова, шапку куплю.

Ученые говорят, что человек никогда ничего в этой жизни не забывает. Все, что он когда-то видел и слышал, он помнит. Другое дело – как вытащить из глубин сознания нужную информацию? Это вам не записная книжка, не компьютер. Так и то, книжки и компьютеры тоже не безупречны. Если забьете в поисковик запрос, он вам сразу выдаст нужную информацию? Нет, выдать-то выдаст, только все равно искомое придется поискать среди прочих ссылок.

И с записными книжками тоже не всегда гладко. Вот, предположим, листаешь и натыкаешься на Шмалько Александру Валентиновну, почему-то записанную на букву «Н», вместо «Ш». Думаешь: а с чего бы вдруг? Вроде я стараюсь записи вносить аккуратно, а тут на тебе. Пытаешься доискаться до причины. Может, эта Александра Валентиновна нотариус, налоговый инспектор, потому и попала на «Н»? Память поднапряжешь – вспомнится, что она стоматолог. И какая связь? А потом тебя осенит, что когда записывал ее данные, то очень спешил и книжку открыл не там, где положено, а где та открылась.

Вот и с человеческой памятью так. Что-то открылось, а потом вдруг такое вылезло, что и вспоминать не захочешь. Вспомнилось, как та же Аллочка губки кривила, когда я ее в кино приглашал. Намекала: дескать, в ресторан бы неплохо, а потом можно и куда-то еще. Но на ресторан у меня денег не было, а намеков я тоже не понял. М-да…

Значит, Серега, обиженный мною охотник. Нет, все равно не припомню. Стоп. А если плясать от печки? Из-за ружья он меня порезал… Обиженный, блин. Чем можно обидеть охотника? А тем, что ружье это у него отобрать. А вот это-то я как раз и мог сделать. Ну да, вполне себе мог. Скажем, получил человек срок, а то и административку, или он подозреваемый по уголовному делу, и тогда по закону огнестрельное оружие у него следует изымать. А кто изымает? Правильно, участковый инспектор.

Так, уже теплее. Но пока еще не горячо, потому что ружей изъятых… Не скажу, что их тысячи, даже не сотни, но какое-то количество наберется. И какое ружье и когда изымал, я не вспомню. И добро бы, коли изымал только на своем участке, но в дежурные сутки приходилось выезжать и по адресам. Значит, где искать сведения об изъятом ружье? А только в одном месте. И место это – разрешительная система, или по-простому, между своими, «разрешиловка».

Некоторые граждане в запальчивости считают, что в разрешительной системе работают боги. У богов тихие голоса, склонность к занудству и вежливые манеры, но одно упоминание о них заставляет дрожать поджилки многих строгих начальников различных организаций, а чувствительных барышень из множительных центров сразу отправляет в обморок. Еще бы! Охотничье оружие, СДЯВы (сильнодействующие ядовитые вещества), взрывчатка, работа множительных центров и отдельных множительных аппаратов на предприятиях – все зависело от этих людей, как и еще чертова туча непонятных простому милиционеру функций и полномочий.

Для кого-то они были даже страшнее Главлита, ведавшего вопросами цензуры. А как же иначе? Главлит далеко, а разрешители с их броненосной неуступчивостью – вот они. И ни за что не простят, если вдруг обнаружат размножение не тех бумаг, которые надобны, а какой-нибудь брошюрки с кулинарными рецептами, будь они неладны.

Вспомнилось, как читал однажды данную мне только на одну ночь под страшное честное слово – никому ни-ни! – пачку замызганных листов папиросной бумаги с почти неразличимым шрифтом (экземпляр, наверное, десятый) воспоминаний Светланы Аллилуевой. При передаче материалов в воздухе витало страшное слово «самиздат» и пахло нарушением закона. А как же иначе, если в стране не только множительные аппараты, но и каждая пишущая машинка подлежала строгому учету и правильному применению?

Я шел в разрешиловку, и из ее многочисленных функций меня интересовала только одна – оружие, а именно – охотничье гладкоствольное. Попасть хотелось к Васе Парманову, инспектору чуть старше меня возрастом, с которым, как я надеялся, разговаривать будет попроще, чем с его матерым коллегой.

Вася был никакой не Вася, а очень даже Гайбулла Икрамович, что ярко подтверждалось его смуглой узбекской внешностью. Васей, по слухам, его стали звать с легкой руки командира комсомольского оперативного отряда Василия Жуковского, идейного борца с преступностью и житейского философа одновременно. Это ему принадлежала фраза «Эх, Вася!», которой он публично корил себя за что-нибудь неправильное. Во время какого-то совместного милицейско-комсомольского рейда, в котором участником оказался и Парманов, Жуковский произнес свою сакраментальную фразу, а она возьми да и прилипни каким-то чудом к инспектору. Парманов, к его чести, не обиделся и легко откликался в дальнейшем на свое новое русское имя.

Я помнил, что мы неплохо ладили, пока Вася служил в Череповце. Никуда он не перешел, так и работал в своей разрешиловке, несмотря на маленькие потолки по должности и званию. А когда страна затрещала по швам, он уехал на родину, то ли в хлебный Ташкент, то ли в солнечный Навои. Доходили слухи, а может, придумки, что он получил очень высокую должность и процветает напропалую. Кто знает? Будь я на его месте, тоже бы сочинил что-нибудь подобное при любом развитии событий. Но такое счастье выпадало немногим. Не ко всем уехавшим в те времена их исторические родины были одинаково щедры и благосклонны. Некоторым пришлось возвращаться, и отношение к ним было уже несколько другое. Вернувшийся – это совсем не одно и то же, что не уезжавший. Вот так.

Надо признаться, я шел к Васе с целью его обмануть. Немножко. Совсем чуть-чуть. И при этом помыслы мои были чисты. На мою удачу, он оказался на месте и без посетителей. И я взял быка за рога. Легенда была следующая: начальство требует с меня акт передачи в разрешительную ружья, которое я ранее изъял у одного гражданина. А я, разгильдяй и редиска, эту бумагу куда-то заховал и не могу найти. И мне надо сделать копию, чтобы от меня отвяли. Убей не помню, к месту ли я употребил давно привычный мне термин «редиска» – в каком там году вышли «Джентльмены»? – но вроде прокатило. Значит, в строчку.

Ну и что крамольного в моей истории? А то, что никакое начальство ничего с меня не требовало. И я вообще не помню, изымал ли какое-либо оружие в обозримом прошлом. Если окажется, что я ничего не сдавал сюда вообще, то объясняться с Гайбуллой будет стремно. Тогда зачем весь этот цирк? Да затем только, чтобы мне самому узнать, был ли такой факт в прошлом и (это главное) кто этот нарушитель.

Если звезды сойдутся как надо, я получу уверенность в том, что сумасшедшая идея, посетившая меня после встречи с Митрофановым, есть не болезненная химера, а вполне добротная версия, могущая привести к нужному результату. Это там, в моем то ли будущем, то ли прошлом махать крыльями и кулаками было уже поздно. А теперь, раз уж такая оказия случилась, почему бы и не раскрутить ситуацию? И мне вдруг подумалось, что ходить неотомщенным более сорока лет – это избыточная милость к моему обидчику.

Моя легенда Васю не удивила. А что, может, к нему с такими вопросами не один я хожу? Он вытащил из металлического ящика, огромного как шифоньер, толстый журнал, но в руки мне его не дал – вот они, зануды! – а стал смотреть сам.

– Тебе который? – спросил он через некоторое время блуждания по страницам.

Ого! У меня, оказывается, не одно ружьишко сюда сдано было.

– А давай оба на всякий случай, – рискнул ответить я, надеясь, что их там не окажется три.

И ничего плохого не произошло. Вася заложил двумя линейками нужные страницы в журнале и передал его мне. Оказалось, что первый случай был вообще не про то: вдова сдавала ружье на реализацию в связи со смертью владельца. Это на порядок увеличивало мои шансы на нужный результат во втором случае. К нему я и перешел.

Бурмагин Сергей Александрович, 1946 г. р.

Проживает ул. Ленина, д. 132, кв. 28.

02.05.1976 г. административный арест 15 суток. Указ ПВС РСФСР от 26 июля 1966 года.

Дальше шли неинтересные мне на этом этапе сведения о ружье. Дата изъятия – двадцатое мая. Я прикинул – получился самый разгар весенней охоты. Да, болезненное дело для заядлого охотника. А участок-то не мой. Значит, скорее всего, в майские праздники товарищ совершил мелкое хулиганство и схлопотал пятнадцать суток. А дальше по накатанной: в картотеке нашли, что он владелец оружия, и начальство по каким-то своим резонам поручило провести экспроприацию стороннему участковому. Что ж, обычное дело. Кстати, мужик-то хоть и не с моего участка, но почти сосед мой. Живет на улице Ленина, а это от моего общежития минут десять-двадцать неспешной ходьбы.

Я старательно заполнил ненужный мне теперь акт, подписал сам и дал Васе расписаться. Тот поставил витиеватую закорючку – не по-узбекски ли? – и аккуратно написал сверху листа: «Копия». Ну не зануда ли?

Душевно поблагодарив разрешителя, я удалился.

Бинго! Пока все идет так, как надо.

Глава девятая

Участковый под прикрытием

Значит, что мне известно про моего потенциального душегуба? Фамилия и адрес. Пятнадцать суток дают нечасто, а если дали, стало быть, заработал. И про ружье, которое я изымал, тоже знаю.

Теперь – а что я не знаю? А я не знаю, что это за человек. Теоретически мог он свои сутки заработать случайно, а сам по себе – милейший человек. Я ведь могу и ошибаться. Не факт, что человек решил отомстить участковому за изъятие ружья. Получается, надо его проверить по месту жительства.

Общеизвестно, что лучшим другом участкового инспектора являются бабушки у подъездов. Понимаю, что полученная от них информация не может стать доказательством ни для прокуратуры, ни для суда, но нам этого и не нужно. От нас, как правило, требуют предоставлять характеристики некоторых граждан, а кто этих граждан лучше всего может знать? Правильно, бабушки, которые целый день сидят у подъездов, чешут языками и от пристального взора которых не укроется ничего. Ни очередной хахаль Нюськи-парикмахерши, ни фингал, поставленный своей супруге тишайшим Федором Михайловичем (не Достоевским, а инженером с ЖБИК), ни пьяный дебош старшеклассников. А также и то, что жилец исправно здоровается с бабками, выносит мусор и ни разу не был замечен в нетрезвом виде. Или замечен, но так, по мелочи.

Кто-то мне скажет, что маньяки по месту жительства характеризуются положительно. Не спорю. Но сколько их, маньяков-то, существует? Я за свою практику встречал лишь двух.

Череповецкие бабульки отличаются разнородностью социального состава и происхождения. Здесь имеются и коренные черепанки, помнившие если не городского голову, то установление Советской власти, есть бывшие «вербованные», переехавшие в город после войны и принявшие участие в грандиозной стройке. Есть и те, кого дважды переселяли из собственных жилищ: первый раз, когда заливали Рыбинское водохранилище, а во второй, когда из-за строительства новых микрорайонов деревянные дома шли под снос. Имелись и бывшие деревенские бабульки, которых дети перевезли в Череповец, чтобы получить квартиру побольше.

Что характерно, при разном уровне образования и достатка старушки уживались друг с другом. И, что очень важно для участкового, каждая из них отмечала какую-то деталь, оставшуюся незамеченной для товарок.

Самое лучшее – проводить оперативно-розыскные мероприятия «по гражданке», под прикрытием какой-нибудь сугубо мирной профессии: слесаря-сантехника, сотрудника СЭС, инспектора по охране окружающей среды, а еще лучше – журналиста. Увы, такое не всегда удавалось, потому что форменная одежда для участкового обязательна, а бегать туда-сюда переодеваться бывает просто некогда. Да и стремно так шифроваться на своем-то участке, где тебя каждая собака знать должна.

Но сейчас, будучи на больничном, я мог себе позволить прийти на улицу Ленина в гражданской одежде. Участок-то все равно не мой, не узнают. Есть, разумеется, вероятность, что кто-то из особо глазастых бабулек признает во мне милиционера, приходившего изымать ружье у гражданина, но это маловероятно. Одно дело – человек в форме, совсем иное – гражданское лицо.

Решив, что нынче я побуду фотокором, одолжил у соседа Валентина фотоаппарат. Вспомнил даже, что когда-то давным-давно я у него его одалживал. Даже марку вспомнил – «Смена 8-М». Правда, тот предупредил, что разрешает отснять не больше трех кадров, а если больше, то придется компенсировать всю пленку. Ну, мне и трех кадров за глаза и за уши.

Искомый дом, второй подъезд. Около подъезда, как водится, лавочка, на которой сидят три бабушки. На первом этаже список всех жильцов, проживающих в подъезде. Никакой тебе защиты персональных данных. Но список мне не нужен, потому что я и так знаю, что гражданин Бурмагин проживает здесь.

Бабульки, приметив чужака, насторожились.

– Добрый день, – улыбнулся я бабулькам, демонстрируя свои зубы. Заметим, еще нелеченные!

– Добрый… Добрый… – прошелестела скамейка.

– А я с «Ударной стройки», – сообщил я. – Внештатный фотокорреспондент. Вот хожу, фотографирую наши дома, подъезды.

«Внештатный фотокорреспондент» – понятие растяжимое. Это может быть кто угодно. Но зато вызывает доверие.

– Можешь и нас сфотографировать, – предложила бабулька в белом платке в горошек.

Я еще разок улыбнулся, еще шире, и щелкнул кнопкой футляра, демонстрируя желание запечатлеть всю троицу, но две оставшиеся бабушки заахали:

– Куда нас снимать-то? Не готовы мы…

Ну да, ну да. Даже пенсионерки предпочитают, чтобы их фотографировали при всем параде. У одной-то платок был нарядный, а у второй и третьей – повседневные.

Я только пожал плечами и присел рядышком. Первый контакт налажен. Приступаем к следующему этапу.

– Конкурс в городе намечается – фотография самого лучшего дома и самого дружного подъезда. Хожу вот, дружный подъезд ищу. У вас как?

Эх, какую хрень я несу. Самый дружный подъезд. Это как?

– А что у нас? У нас как у всех, – запереглядывались старушки.

– Никто не пьет? Не скандалит? Я что-то про жильца из двадцать восьмой квартиры слышал…

– Из двадцать восьмой? Это ты про Серегу Бурмагина, что ли? – хмыкнула бабуля в белом платке.

– Не уверен, – пожал я плечами. – Я только про квартиру слышал, а уж кто там живет, не знаю.

В разговор вступили и другие бабушки. Но я теперь не фиксировал, кто и что сказал, а только слушал.

– Так в двадцать восьмой Серега-то и живет. Раньше-то с ним его жена жила, Полинка, да двое деток, а теперь он один.

– Да где один-то? Кажий вечер к нему собутыльники шастают. Надо бы участковому сказать.

– Так чего про Серегу-то говорить? Раньше-то мужик как мужик был, пил, как все, по праздникам да по выходным, жену свою пальцем не трогал. А как по весне запил да жена ушла, совсем с катушек сошел. Все лето пьет, вроде уже и с работы уволили, а ведь хороший работник был.

– Ага, жена детей забрала, а сама в Шексну уехала, к отцу с матерью. Серега уже два раза туда ездил, а Полька обратно ни в какую возвращаться не хочет. А у Польки отец в колонии работает, обещал, что если еще раз зятя увидит, так прямо сам его в колонию и отправит.

– А Серега-то от батьки своего покойного ружье имел. Как весна, он на заводе отпуск брал за свой счет да на охоту ездил. Как запил, так дебоширить начал. Стекла все в подъезде расколотил, соседу дверь высадил. Участковый наш его два раза предупреждал, а в третий на пятнадцать суток посадил. А потом ружье отобрали, так он совсем озверел.

Здешний участковый, сколько помню, Петр Николаевич Курганов. Человек неплохой, даже добрый. Если уж он не выдержал, отправил на сутки, то заслужил Бурмагин. Только вот если Курганов отправил хулигана на сутки, то почему он решил мстить именно мне?

И, словно подслушав мои мысли, бабулька в белом платке сказала:

– Серега-то, как у него ружье изъяли (вон на тебя похожий милиционер приезжал), так и сказал: мол, я эту суку лягавую удавлю. Мечтал до осени дожить, в лес сходить. Авось пить бы бросил, так и Полина бы вернулась.

Значит, я ружье изъял как раз в разгар весенней охоты, лишив Бурмагина сиюминутного счастья. Отчего тот и слетел с катушек. Значит, я еще и виноват, что он пить не бросил? Ну и ну.

Постаравшись запомнить лица бабулек (вдруг пригодится), повздыхал и засобирался обратно. Как говорится, все ясно. Угрозы, которые слышали бабушки, к делу не пришьешь, да и не факт, что они потом свои слова повторят «под протокол», но главное я уже понял. Гражданин Бурмагин решил мне отомстить именно за изъятие ружья. И проделал все очень грамотно. Но вот что интересно: кто у него был в напарниках? Ведь должен иметься и второй. Тот, что меня отвлек.

Окрыленный своим открытием, я пошел обратно в родную общагу. Однако так просто дойти до нее не получилось, потому что на повороте меня остановила молодая женщина. Полненькая, в ситцевом платье. В двадцать первом веке эту ткань отыскать сложно, а в семьдесят шестом материал считался дешевым. У нас почти все девушки и женщины ходили в ситчике, хотя и считали, что кримплен – это круче. Для невесты пределом мечтаний было идти под венец в кримпленовом платье.

А это у нас кто? Судя по тому, что целеустремленно идет мне навстречу, кто-то из знакомых. Но кто именно? Точно не дама моего сердца: такая имелась одна, так и та недавно меня покинула. Возможно, что с моего участка. Да, точно. Показалось даже, что лицо знакомое. Но как зовут, что случилось – не помню. Надеюсь, не какое-то срочное дело? Так я все равно нынче на больничном.

Женщина в ситцевом платье остановилась напротив меня, загораживая дорогу.

– Алексей Николаевич, как тебе не стыдно!

– Во-первых, здравствуйте, – дипломатично отозвался я. – А во-вторых, за что мне должно быть стыдно?

Но про себя я уже догадался, что это чья-то обиженная жена, приходившая ко мне с жалобой на мужа. У меня таких дел вагон с прицепом. Но помнить каждое такое дело, да еще и случившееся сорок с лишним лет назад, нереально. Немного покоробило слух, что обращается на «ты», но для того времени это нормально. Уже хорошо, что называет по имени и отчеству, а не кричит: «Эй, участковый!»

– А за то должно быть стыдно, что из-за тебя мы квартиру потерять можем, – скривила губы женщина. Вытащив откуда-то из рукава платочек, приложила к глазам. А глазенки-то сухие. Не иначе слезу пытается выдавить?

А вот теперь я уже знал, в чем тут дело, хотя женщину по-прежнему не вспомнил. Но это, скажем так, тоже банальность.

– Вы ко мне с заявлением на мужа приходили? – риторически поинтересовался я, а потом сам же и ответил: – Приходили. Просили, чтобы я принял меры? Просили. Ваше заявление я зарегистрировал. Объяснительную я у вашего мужа взял, соседей опросил. И что же теперь? Что я, по-вашему, должен был сделать?

– А должны были его к себе вызвать да постращать хорошенько! – назидательно сказала женщина. – И так настращать, чтобы впредь ему неповадно было пить да на меня руку поднимать. Вы наш участковый, стало быть, он вас послушаться должен. Зачем вы бумажки на товарищеский суд отправили?

Ну вот, опять двадцать пять. Муж жену поколотил, а я должен к нему применять воспитательные меры да еще и не выносить сор из избы? Понимаю, женщина сгоряча накатала на мужа заяву, остыла, простила, а теперь осознала, что с очереди на квартиру могут снять. Товарищеские суды у нас существуют по месту работы, а у них, как нередко бывает, вердикт суров – объявить порицание и наказать, сняв с очереди на улучшение жилья. А если не снять, то сдвинуть пунктов на десять, а это иной раз дополнительный год-два (а может, и десять) в семейной общаге или бараке. Меры суровые, но не я их придумал. Вот коли отменят такой закон, так и я его соблюдать не стану, а пока – извините.

Семейные разборки вообще самые противные дела, и вызов на семейный скандал воспринимался как тяжкое наказание. Иной раз проще разнимать пьяных мужиков, нежели утихомирить разбушевавшихся супругов. А сколько раз так бывало, когда битая-перебитая жена при виде милиционеров, прибывших ее спасать, начинала бросаться на защиту мужа? И ладно если просто начинала орать и оттаскивать свое «сокровище», а то ведь могла ухватить что-то острое, вроде кухонного ножа, и пырнуть сотрудника правоохранительных органов в спину. Бывали, знаете ли, прецеденты.

В девяностые годы участковым инспекторам было категорически запрещено отправляться на «семейные» в одиночку, а еще требовали, чтобы они обязательно надевали на себя бронежилет. Но для этого требовалось получить печальный опыт. Из всех моих знакомых, что получили ранения при исполнении служебных обязанностей, только трое пострадали от рук преступников, а все остальные – от пьяных мужей либо их жен. Но где в семидесятые-шестидесятые годы бронежилеты, спецсредства, вроде дубинки?

– Нет уж, вам надо было с самого начала определиться, – строго сказал я. – Либо заявление на супруга не писать, либо если писать, то понимать, к чему это приведет. Ваш муж – человек взрослый, а я не воспитатель из детского сада. Если мне заявление поступило, я должен меры принять, а не сопли ему утирать.

А еще начальство меня не поймет, начни я стращать дебоширов (я представил себе «козу», какой пугают младенцев) вместо принятия реальных мер по зарегистрированному у секретаря заявлению.

Хотя чего уж греха таить, бывало по-всякому. Бывало, что и я заявления отправлял «майору Корзинкину», нигде их не регистрируя. Опыт старших товарищей, да и свой, пусть и небольшой, так сказать, «сын ошибок трудных», подсказывал. Если тебе в руки заявление принесли, скажем, на опорник, так не беги сломя голову в отделение его регистрировать. А то штемпель поставишь, а потом не знаешь, как это заявление списать. Уж и оппоненты помирились давно, а в бумаге такого понаписано, что обе стороны подлежат расстрелу, не меньше. Вот и маешься, время без толку тратишь. А так конфликт разрешил по факту, и хорошо. А «майору Корзинкину» не просто бумажку страшную, а лучше пепел от нее, чтобы ни слуху ни духу. Тут, правда, нечего будет учесть в графе «разрешено заявлений», но ты уж выбирай, что важнее.

Однако я отвлекся.

– Если нас с очереди снимут, то я, товарищ участковый, сама к тебе жить перееду и детей привезу, – пообещала женщина.

Она что, считает, что у меня отдельная квартира? Впрочем, сколько раз я уже слышал нечто подобное. И покойников обещали привезти, и хулиганистых ребятишек – а это вообще не моя епархия, а инспекторов детской комнаты (тогда еще именно так назывались). А один ревнивый супруг, обиженный тем, что советская милиция предлагает ему оформить развод, вместо того чтобы проводить беседу с его гулящей женой и призывать женщину к порядку, собирался притащить ко мне на дом и свою жену, и ее любовника.

Вот тут главное не спорить.

– Хорошо, – кивнул я. – Приезжайте, перевозите, авось на моих двенадцати метрах вы все разместитесь. Туалет, правда, и все прочее в конце коридора, но ничего, по очереди станете ходить. – Посмотрев в печальные, но еще сухие глаза женщины, посоветовал: – Когда супруга на товарищеский суд позовут, вы тоже являйтесь. Скажите, дескать, я сама во всем виновата, это я напилась, мужа била, а когда соседи пришли, то стыдно стало, поэтому пошла к участковому.

– Да кто же поверит-то, что баба мужика бьет? – всплеснула руками женщина. – А если и поверят, так моему Андрею позор до старости лет. Где это видано, чтобы мужик позволял бабе себя бить?

Так уж и на старости, подумал я. И здесь кокетничает. Небось муж-то не в два раза старше, а ровесник.

– Ну, тут уж вы сами решайте, что лучше: квартира или позор? – хмыкнул я. – Андрей на суде пусть скажет: мол, а что было делать, если жена в кои-то веки пьяной напилась? Мол, не драться же с пьяной бабой? Решил, что пусть лучше я виноват останусь, чем жена. После такого признания не позор, а уважение супруг заработает.

Женщина слегка задумалась. Пока она думала, я умудрился вспомнить и ее, и ее мужа. Мужа Андрей зовут, фамилия Соколов. Работает, как и большинство, на ЧМЗ. Супруга – Ирина. Но где она трудится, не вспомнил. Двое ребятишек у них. Правда, про наш разговор я не помнил напрочь, равно как и про то, что она меня караулила и стыдила. А если после этого случая нас жизнь не сводила, то прожила она с мужем нормальную жизнь.

– А если товарищеский суд на меня потом бумагу отправит? – нерешительно поинтересовалась Ирина Соколова.

– А вы-то, прошу прощения, где работаете?

– Я на «Красном ткаче».

– Так пусть на ваш товарищеский суд отправят, что тут такого? – пожал я плечами. – Посмеются, да и все. У вас вроде бы квартиры не дают?

– Точно, – кивнула женщина. А в глазах ее по-прежнему плескалось недоверие: уж не прикалывается ли над ней участковый, предлагая такое?

Внезапно она поднялась на носочки, видимо, что-то решив для себя, звонко чмокнула меня в щеку и убежала.

Хорошо, коли так. А ведь могла и плюнуть.

Глава десятая

Наука и жизнь

На улице жарко. Неподалеку обнаружилась желтая бочка с квасом, вокруг которой змеилась разноцветная очередь. Некоторые были с бидончиками и трехлитровыми банками в сетчатых авоськах. Какая прелесть эти авоськи! Пудовая выносливость, минимум занимаемого пространства в пустом виде и никакого посягательства на экологию.

Мне отчаянно захотелось сделать глоток холодненького кваса из запотевшей кружки, а заодно проверить, так ли хорош вкус напитка, о котором последние годы, наряду с другими милыми сердцу атрибутами СССР, все настойчивей ностальгировали наши граждане. Я нащупал в кармане какую-то мелочь, выбрал три копейки и направился к бочке. Стоять всю очередь, конечно, не хотелось, но и лезть напролом не хотелось тоже.

Выручил сердобольный старичок примерно в середине хвоста.

– А, служивый! – участливо произнес он. – Запарился? – И, не дожидаясь ответа, крикнул толстой продавщице в местами белом халате: – Катя, нацеди власти кружечку! А то вон участковому жарко.

Вроде и неудобно, что во мне признали участкового, я же в гражданке. А вот я старичка не узнал. Возможно, в той своей жизни вспомнил бы сразу, а тут надо делать усилие. Но все равно не мог вспомнить. Для приличия поотнекивался, но недолго. Видя, что никто и не возражает, подал тетке свои три копейки и получил маленькую мокрую кружку.

Квас оказался в меру сладким, в меру терпким, в меру холодным. Сразу захотелось окрошечки. Я решительно пресек кулинарные фантазии: кто знает, чего мне захочется дальше. Надо лучше подумать о деле.

В том, что именно гражданин Бурмагин ударил меня ножом, я теперь уверен на девяносто процентов. Нет, даже на девяносто пять. Пять процентов я оставляю на непредсказуемость ситуации, на погрешность, а на сто процентов буду уверен, если сам бывший охотник, превратившийся в бытового пьяницу, подтвердит мне сей факт. Стало быть, нужно решать: не то мне Бурмагина посадить (а дадут мужику лет пять, может, и семь), не то простить, спустив дело на тормозах.

Если бы я был Лешей Воронцовым из моего семьдесят шестого года, который спустя три недели узнал имя своего «обидчика», то исход был бы ясен. Я бы уже бежал в уголовный розыск, звал с собой Джексона или кого-нибудь из знакомых парней (любой побежит, коли раскрытие преступления светит) и брал гражданина Бурмагина. Даже начальству бы не стали докладывать, что собираемся брать подозреваемого: тут все решают минуты.

А вот теперь, будучи умудренным жизненным опытом, отчего-то решил не торопить события. Чего я хочу? Отомстить? Так уже времени-то сколько прошло. Накал страстей угас, мне уже не хочется никому мстить. А сам Бурмагин уже давным-давно лежит в могиле. Нет, в могиле лежит тот Бурмагин, из моего времени. А этот живехонек, радуется, что отомстил, и не ведает, что ему осталось жить всего ничего.

Я бы сейчас с большим удовольствием узнал: а что там с тем Воронцовым, который пенсионер? Где он теперь пребывает? Лежит в больнице или – тьфу-тьфу – его уже похоронили на каком-то городском кладбище? Их у нас не то пять, не то шесть штук. На Центральном-то кладбище мне могила не полагается, так и не надо. А как с теми отморозками, что избивали «Гошу» и засадили пожилому человеку нож?

Нет, торопиться не буду. Обдумаю.

Возвращаясь в общежитие и получив ключ, услышал от вахтерши:

– Алексей, а ты почему свою почту не забираешь? И газеты уже в ячейку не помещаются.

А ведь и верно. Снова забыл, что почта не электронная, а самая настоящая, «живая», а письма и пресса к нам приходят на вахту, и вахтер раскладывает все это дело по специальным ячейкам.

Сделав неопределенный жест рукой, вроде вкручивания лампочки, вздохнул:

– Так, тетя Катя, у меня все как-то так…

Вахтерша вздохнула с пониманием:

– Ага, у меня золовке аппендицит вырезали под общим наркозом, так она теперь как дурочка стала.

Я постарался изобразить сочувствие неизвестной золовке, а тетя Катя махнула рукой:

– Она у нас и раньше-то не шибко умная была, а теперь и вовсе.

Взял из своей ячейки газеты «Коммунист», скопившиеся за неделю, письмо. Даже не глядя на адрес, узнал по почерку – от мамы. Снова что-то меня укололо, вроде не случившегося воспоминания.

А еще имелась открыточка, почему-то заполненная моим собственным почерком. Зачем самому себе открытки слать? Хм… Так это же открытка, которую я оставил в магазине «Политкнига». Чудеса иногда бывают. Чисто случайно зашел в магазин, а там один товарищ отказывается от подписки на «Библиотеку современной фантастики» издательства «Молодая гвардия». Вот, успел перехватить.

Стало быть, нужно выкупить том 27. Я даже помню, что томик называется «И грянул гром», по одноименному рассказу Рэя Брэдбери. Елки-палки, а ведь в тему мне этот сборник, а уж тем более рассказ! Там же как раз и рассказывается о путешествии во времени, в котором главный герой раздавил бабочку. Я сам недавно вспоминал эту пресловутую бабочку. Сколько я их теперь передавлю? Нет, считать не стану, а бабочки сами виноваты. Нечего под ноги лезть.

– Леша, вот здесь еще. В ячейку уже не вмещалось, я к себе в стол положила. И журналы свои сразу забирай, а иначе знаешь, что бывает…

– Спасибо, тетя Катя, – поблагодарил я женщину, забирая у нее пачку газет и журнал.

Да, знаю я, что если не заберешь свои журналы сразу же, то им могут приделать ноги. Правда, на журнал «Наука и жизнь», что я выписывал, охотников мало. Это вам не «Крокодил» и не «Юность». Но для меня там имелись интересные статьи, особенно по истории. И фантастику в нем печатали время от времени. Я бы еще «Вокруг света» выписал, но на сто двадцать рублей в месяц слишком не разгуляешься. Скажу еще, что долгие годы выписывал «Советскую милицию», но это уже потом, когда в начальники выбился. Была бы возможность, выписал бы журнал «Искатель» – приложение к «Вокруг света». До сих пор уверен, что это лучшее периодическое издание приключений и фантастики.

Отнес свою стопку наверх, открыл комнату. Газеты сложил на подоконник, где уже скопилась приличная кипа; полистаю потом, вдруг что-то интересное отыщу. А вот письмо и журнал оставил, чтобы прочитать прямо сейчас.

Матушка пишет и от себя, и от отца. Батя, как и я сам, не любит писать письма. Что там в родной деревне?

Да все то же самое. Живы-здоровы, чего и мне желают. Вот, про здоровье – это хорошо. Про работу ничего не пишет. А что там о ней писать? Пишет еще, что соседка Надька вышла-таки замуж, хотя она уже и перестарок – целых двадцать пять лет. Ух ты, какой перестарок. В мое время, в будущем, двадцать пять – это еще юная девушка.

А соседку я помню. Да, замуж вышла поздно, но у нее еще один фактор, кроме возраста, – ребенок, которого «принесла в подоле» не то от армянина, не то от грузина. Был в наших краях стройотряд, состоящий из студентов республик Закавказья. Парни горячие, до русских девок охочие. Но я помню, что замуж она вышла за моего одноклассника, что младше ее на четыре года. Сашка вроде бы? Точно, Сашка Легчанов. Он на Надежде женился, а «нагуленного» сына усыновил. И стал мальчишка, похожий обликом на грузина, русским парнем. А уж как там дальше сложилась их жизнь, не помню.

Еще матушка пишет, что картошка нынче хорошо уродилась, лука тоже много. Дескать, приедешь, забирай с собой в город, сколько хошь. Я бы, конечно, и забрал, но и тащить тяжело, да и хранить-то где стану? Ведро картошки утащу, лука пару килограммов, штуки три свеклы, а больше мне и не надо.

Нет, надо к родителям съездить, помочь по хозяйству. И ответное письмо написать. Значит, нужно сходить на почту, купить конвертов.

Решив, что журнал можно почитать под свежий чай, пошел хозяйствовать. Чайник у меня имелся свой. А еще – кипятильник. Понятное дело, воду в общежитии лучше кипятить в своей комнате, а иначе с утра ваш кипящий агрегат окажется у тех, кто опаздывает на работу. Чайник, разумеется, потом вернут, но сам ты рискуешь остаться без чая. Ладно, что у меня скользящий график работы, и мне не нужно толочься на кухне с утра. Утро у нас тоже начинается рано, а заканчивается поздно. Ну, это в зависимости от того, у кого и когда начинается смена. Общежитие-то рабочее.

После выхода из больницы я питался либо в столовой, либо в нашем буфете. В моем холостяцком хозяйстве обнаружился чай (в смысле заварка), сахарный песок в стеклянной полулитровой банке и бумажный пакет с сухарями.

В той своей жизни я перестал пить чай с сахаром лет так… десять назад, поэтому и здесь принялся употреблять его несладким. Я уже мысленно посмеялся: опять экономия. Бросил курить, значит, не нужно тратить из своего бюджета рублей… А сколько нынче «Столичные» стоят? Кажется, сорок копеек. Тридцать пачек в месяц (а иной раз и больше) – экономия двенадцать рублей. Это минимум, а реально и все пятнадцать. А если пить чай без сахара, так еще рубля три-четыре. Ишь, какой я хозяйственный и экономный.

Двадцать рублей – так это штаны можно купить. Нет, хорошие на них не купишь, приличные стоят рублей тридцать, если не больше. Но мои «стратегические запасы» заканчивались, и надо бы пройтись по магазинам, прикупить че-нить. А в магазины, памятуя голодное перестроечное время, идти было страшновато. Завтра же и схожу. Как только с Бурмагиным дело улажу, так и схожу. И письмо родителям напишу.

Чайник вскипел, можно заварить. Подождем, пока как следует заварится, потом можно и пить. А пока просто полистать страницы, прикидывая, что стоит читать, а что нет.

Итак, журнал «Наука и жизнь» номер семь за тысяча девятьсот семьдесят шестой год. Попробую угадать: помню я его содержание или нет? Нет, по номеру я содержимое не угадаю, я не Чагин. Я про тот материал, что внутри. На обложке фотография Леонида Ильича Брежнева и анонс, что на третьей странице напечатана речь товарища Брежнева на встрече с работниками автозавода ЗиЛ. Ясно, речь Леонида Ильича пропускаем.

Что-то там пишут про аэроклиматические комплексы. Это тоже не для меня. А вот В. Есаулов «Пещерные города Крыма». А вот это может быть интересным. Крым я люблю, но о пещерных городах ничего не помню, только о монастырях, выдолбленных в скалах, читал.

Борис Патон, президент Академии наук УССР пишет о том, что следует повышать эффективность науки. Вот тут я согласен, даже не читая статью. А зачем читать, если и так все понятно? Надо повышать эффективность науки, чтобы она вошла в каждый дом. Патон вроде бы изобрел какой-то метод сварки?

А вот здесь еще интереснее. В. Елисеев рассказывает, отчего вымерли динозавры. Обязательно почитаю. Знаю, что до сих пор нет на это ответа, но, может, как раз в этом журнале он и найдется?

Статья Н. Эйдельмана «Не ему судить!». В отличие от прочих авторов, чье имя-отчество я не знал, про этого помню, что зовут его Натан Яковлевич. В моей библиотеке есть его книги: «Мой восемнадцатый век», «Апостол Сергей», «Обреченный отряд». Раньше читал и перечитывал с удовольствием. Похоже, что эту статью я тоже уже читал. Речь в ней идет о том, что император Александр I знал о готовившемся восстании декабристов. Но можно и перечитать, освежить в памяти.

Идем дальше. Пишут в «Науке и жизни» не только про науку, но и про жизнь. Про автоматическую поливку огородов, о простейшем способе получения соков. В общем, много о чем здесь пишут. Что-то и стоит прочитать, а что-то и нет. Наблюдения за птицами и шахматные задачи – вот это точно не мое. Фокусы, о которых рассказывает Арутюн Акопян, тоже не слишком интересно.

Вот раздел «Маленькие хитрости» рекомендует для наждачной бумаги брать небольшой деревянный брусок и закреплять «шкурку» канцелярскими кнопками. Фи, да это я и так знаю. Но откуда я этот лайфхак узнал? Так, скорее всего, из этого же журнала и узнал. Еще, помнится, рекомендовали при чистке рыбы воспользоваться небольшой дощечкой и жестяными пробками от пива. Вкрутил пробки в доску, чтобы зубчатый край шел вверх – вот тебе и терка. Чистить рыбу стало гораздо удобнее, потому что чешуя теперь попадает внутрь, а не летит по всей кухне.

Так, а сухарики-то закончились? Что ж, придется все-таки прогуляться до продовольственного магазина. И не завтра, а прямо сейчас. Какой смысл откладывать? Это на Металлургов, по прямой – метров двести.

В магазине слегка непривычно. Витрины, полки, заставленные банками и бутылками, продавцы в не очень-то свежих белых халатах. Но и в моем времени не везде есть самообслуживание, так что переживу. Очередь не чрезмерная, человек на пять. Пока она движется, поизучаю ассортимент.

Выбор отличается от выбора моего времени, количество товаров здесь так себе, но я человек непривередливый, а изобилие только мешает. Иной раз думаешь: а что брать-то? А здесь все у нас просто и ясно: покупаешь то, что есть, и не надо ломать голову. Но холодильника у меня все равно нет, придется брать всего, но понемногу. Цены я помню смутно, но ценники в витринах есть. Ага, деньги тоже взял. Наличкой-то уже и отвык пользоваться, но как отвык, так и привыкну.

А что я хотел купить? Так, масло здесь трех сортов. Масло шоколадное, масло соленое и масло, которое просто масло. Ага, пойдет. Возьму грамм двести масла масляного, мне пока хватит. Колбаса за два двадцать (с жирком) и за два девяносто (без жирка). Тоже двести. Но без жирка. Ливерная есть, так эта вообще шестьдесят копеек. Может, купить ливерной колбаски, добавить в нее специй, а потом соорудить фарш? И с макарончиками за милую душу уйдет.

Нет, колбасы за два девяносто грамм четыреста, испортиться не успеет. Сыр по два рубля семьдесят копеек за килограмм. А что за сыр-то? Беру полкило, больше мне и не надо. Что-то еще хотел? А, точно, собирался взять батончик. Пачку заварки «со слоном» и полкилограмма конфет. Ох, девушка, простите, конфет не нужно, лучше килограмм печенья, которое по восемьдесят копеек.

Забыл о том, что в магазинах нельзя купить пластиковый пакет, – мой прокол. Наверняка где-то у меня в комнате лежит авоська. Не в служебной же планшетке я покупки таскал? Или у меня имеется какая-нибудь матерчатая сумка? Несолидно милиционерам с авоськами ходить. А пока придется все это дело прижать к груди, взять в охапку, словно дрова, да так и идти. И сдача еще. Рубль бумажкой и спичечный коробок. А, мелочи у девушки нет.

Как и донести? Несколько бабушек, стоящих за мной, сразу же заметили мою проблему и принялись выяснять причины.

– Парень, а чего тебя жена без сумки-то в магазин послала?

– Да девки-то вертихвостки нынче. Замуж-то рады-радехоньки выйти, а потом мужика в магазин пошлют, вместо того чтобы самой сбегать. А мужья-то нынче бестолковые. Что с них взять-то?

– Да не женатый он, вишь, у парня кольца-то на пальце нет?!

– Давай, парень, я тебе хоть все в газетку завяжу.

Бабульки общими усилиями скрутили фунтик из газеты «Коммунист», сложили туда мои покупки, обернули еще одной газетой и напутствовали в дорогу:

– Смотри, не растеряй.

– Дорогу осторожно переходи, по сторонам смотри.

Фунтик я дотащил, не растеряв ничего из покупок. От заботы сердобольных бабулек на душе стало легче. А может, и ничего страшного, что попал? Надо жить дальше.

Значит, придется налаживать свой быт. Прикупить какие-нибудь штаны, потому что те, которые были парадными, после стирки сели и покрылись пятнами. Можно бы сделать так, как делают мои коллеги, – выпороть из форменных брюк красный кант, превратив их в гражданские штаны. Но для этого требуется определенное умение, а лучше – наличие жены. Увы, у меня нет ни того ни другого. Стало быть, придется обзаводиться. Вначале женой, а потом и навыками. Ну, или наоборот.

Пожалуй, все-таки проще купить новые штаны.

Глава одиннадцатая

Разговор на кухне

В чем пойти на встречу с гражданином Бурмагиным? В форме или в гражданке? Пожалуй, надену-ка я форму. В форме милиционер выглядит куда солиднее.

В последние годы китель я надевал нечасто. Даже на мероприятия в профессиональный праздник приходил либо в костюме, либо в джемпере. Вот пару раз пришлось выходить в школу, где имеется «полицейский» класс, на встречу детишек с ветераном.

Китель по летнему времени можно не надевать. Поискал в шкафу рубашку с короткими рукавами, но не нашел. А куда я ее девал? Или их у нас еще не ввели? Похоже на то. Придется с длинными, что означает необходимость нацеплять галстук. И фуражка. Тяжеленная, словно рыцарский шлем. Отвык, да и жарко. Одно утешение, что жара у нас ненадолго. Вон в августе температура спадет, а там начнутся дожди, потом осень, и придется мерзнуть.

Но скоро вечер, будет прохладнее. И опять схватился за карман, чтобы взять телефон и посмотреть – сколько «за бортом» градусов? Ага, разбежался. Вроде бы на первом этаже, напротив вахты, за окном висит градусник?

Посмотрел на себя в зеркало. Вчера брился, а новая щетина еще не наросла. Непривычно помолодевшее лицо. А так вроде и неплохо смотрюсь. И форменная одежда мне идет, об этом все говорят. Плохо, что рубашка и брюки стали великоваты. Не висят, как на вешалке, но все равно ощущаю некоторый дискомфорт.

Идти беседовать с гражданином Бурмагиным в одиночку не стоит. Кто знает, что он способен выкинуть? Но разговор вести лучше тет-а-тет. Значит, нужен сопровождающий, который составит компанию. В разговоре он участвовать не будет, постоит на площадке, покурит, но, если что, придет на помощь.

Кого позвать? Джексона? Можно, но я не знаю его графика. Лучше кого-то из своих, из участковых. Так чего тут думать? Позову Саню Барыкина, выручит.

Вспомнилось вдруг: раньше никто не связывал фамилию Сани с именем известного певца Барыкина. Но осенью семьдесят шестого появится пластинка (ну да, правильно говорить – диск) «По волне моей памяти», ставшая невероятно популярной у всех, включая сотрудников милиции. И одним из исполнителей будет именно Александр Барыкин. Поэтому над Саней иной раз подсмеивались: дескать, не ты ли поешь? Тот никогда не спорил, поэтому и подначивать было неинтересно.

Хорошо, что Саня жил в соседнем общежитии, в двух шагах от меня. Правда, его график я не знал, рассчитывая на удачу. Но, к счастью, приятель оказался дома. Он как раз отсыпался после суточного дежурства, но к моему приходу уже встал.

– Сань, ты мне компанию не составишь? Мне бы по одному адресочку сходить, – спросил я.

– А что случилось? – зевнул тот. – Так ты вроде бы на больничном должен сидеть? Чего в форме-то?

– Так сам знаешь, какие у нас больничные. Завтра все равно на работу выхожу. А сегодня надо с одним товарищем профилактическую беседу провести. Пьет сильно.

Саню ситуация не сильно и удивила. Такое тоже бывало, что участковых просили просто поговорить с гражданином, «без протокола».

– Внушение сделаем?

– Не-а, я с ним сам хочу поговорить. А ты на площадке постоишь, для страховки.

– На стреме постоять? – хохотнул Санька. – А если тебя бить будут, то спасать?

– Да вроде того, – пожал я плечами. – Тут и идти недалеко, на Ленина.

– Так ладно, схожу, – зевнул Саня еще шире. – Все равно вечером делать нечего. Вот только чаю вначале попью. Чай будешь? Сушка еще есть.

Чаю я вроде и не хотел, но зайти в гости да не попить чаю, если тебе предлагают, неприлично.

Пока пили чай, я опять удивил своего приятеля.

– Слушай, а ты чего без сахара пьешь? – нахмурился Барыкин. – Я ж помню, что ты по пять ложек в стакан клал. Сам же всегда говорил: чай должен быть как поцелуй красавицы, – Санька изобразил зверский грузинский акцент, – крепким, сладким и горячим.

Я и сам помню, что всю жизнь был отъявленным сладкоежкой. Правда, чтобы пять ложечек сахара на стакан чая, такого не было, а вот три точно. Не понимал: как это можно несладкий чай пить? А я со сладким чаем еще и конфетку мог употребить, и пирожное. А вот уже лет пять, как пил чай без сахара, и казалось нормально.

– Так после больницы не только на курево, но и на сахар словно отшибло.

– Да? – с изумлением хмыкнул Саня, потом сам же себе и ответил: – Ну да, печень – она такая, штука капризная. Тока если окажется, что ты еще и водку не пьешь, я с тобой больше никуда не пойду…

Водку мы с ним пили нечасто, но, что там греха таить, бывало. Если вдвоем, то брали «маленькую», а если поллитру, то это уже на троих. Третьим иной раз бывал дядя Петя, который никогда не закусывал, но никогда не пьянел.

– Про водку говорить не стану, но пока тоже воздержусь, – сообщил я, прислушиваясь к сигналам организма.

Вроде бы на слово водка изнутри реакции не последовало. Может, немножко можно? А то так и ладно, обойдусь. И отмазка для товарищей теперь есть.

Бабушек на лавочке у подъезда на этот раз не было, потому что по вечернему времени их сменили подростки, возившиеся со старым велосипедом. Завидев двух подходивших милиционеров, они сразу притихли.

Я глянул на пацанов, на всякий случай вложив во взгляд толику строгости, но промолчал, а вот Саня спросил:

– Угнали у кого?

– А че?! Наш это велик! – возмутился один из ребят. – Кого хошь спрашивайте – не угоняли.

Приятель пришел к нему на помощь:

– Миха его из старых великов собрал, со свалки.

Я бы поверил. Рама погнута, проржавела, на колесах не хватает половины спиц, а руль – словно его кто-то жевал. Кожа на седле протерта, пружины торчат. Вот этот у парней точно никто не угонит. Зато если наш легендарный «гаишный» старшина Катяшичев увидит парней на таком велике, пиши пропало.

Спросить, что ли: на месте ли Бурмагин? Но эта шантрапа, в отличие от бабушек, могла и не знать. Или не сказать. Тем более не скажут, трезвый нынче охотник или пьяный. Если он пьяный, то разговора не получится. Хуже бывает только в одном случае: если мужик с похмелья. Поэтому я не пошел с утра и не стал затягивать визит до позднего вечера. Шестнадцать часов – самое то. Даже если Бурмагин и пьет, он еще адекватен.

Квартира двадцать восемь отчего-то оказалась на третьем этаже, хотя я думал, что она должна бы быть на втором.

Я нажал на кнопку звонка. Ноль реакции.

– Чего ты жмешь-то? – сказал за моей спиной Барыкин. – Не видишь, проводок оторван?

И впрямь, провод был словно откушен. Не иначе кто-то похулиганил.

– Дай-ка я, – отодвинул меня Саня и пару раз стукнул кулаком по двери. – Эй, хозяин, открывай!

– Че нада? Кто там? – донеслось изнутри.

Чуть было не брякнул: «Открывай, свинья, медведь пришел!» Это как-то внук выдал, вернувшись из детского садика.

Но напарник меня опередил и, не мудрствуя лукаво, ответил в тон:

– Сто грамм!

Послышался скрип ключа, дверь приоткрылась.

Я помог (не скрою, не слишком вежливо) двери открыться полностью и узрел следующий «натюрморт»: Бурмагин, крепкий мужичок ростом слегка пониже меня, но шире в плечах, со щетиной, уже начинающей превращаться в бороду, голый по пояс и в старых, с вытянувшимися коленками трениках, вытаращил на меня глаза так, словно увидел привидение.

Сколько раз авторы вставляли в свои тексты фразу, украденную у классика. Но я не могу подобрать других слов, кроме тех, что написал Николай Васильевич. Немая сцена.

Наконец мужичок совладал с языком и почти нечленораздельно прохрипел:

– Откуда?..

В принципе, для того чтобы недостающие проценты вошли в «соточку» моей уверенности в том, что ножом меня пырнул именно он, достаточно. А еще я понял, почему у фигуранта в явке с повинной, о которой мне рассказывали в СИЗО, была кличка Босой. Бурмагин, несмотря на нестарый еще возраст, был лыс, как яйцо. Прическа, в отличие от более поздних времен, совсем не популярная. И таким несчастным как бы в насмешку, случалось, давали кличку Босой.

Так, начало обнадеживающее, подумал я. Босой в шоке. Никаких сомнений, что это он меня подрезал, а теперь пребывает в полном недоумении. Мой приход для него сигнал, что милиции все известно. Он понимает и свой прокол, если не дурак, уж слишком его реакция соответствует фактическому признанию вины. Теперь нельзя позволить ему очухаться, а то вывернется, замулит: ничего, мол, не знаю. А что у меня на руках, какие доказательства, кроме внутреннего убеждения? Ничего. Значит, полный вперед – только блеф и напор.

Я показал Бурмагину кивком головы: вперед на кухню. Сам бегло осмотрелся.

Квартира у Бурмагина двухкомнатная, «хрущоба», с тесной прихожей и микроскопической кухней, дверь в ванную комнату приоткрыта. Комнаты я осматривать не стал, только заглянул: мало ли, вдруг там кто-то засел? Но, кроме дивана, шкафа да тряпок на полу, ничего нет. Кухня полупустая. Нет ни холодильника, ни типичного для наших квартир шкафа-пенала. Стол, пара табуретов, несколько ящиков из-под вина. Видимо, используются вместо сидений. На полу гора мусора, состоящая из окурков, рваных газет, подсолнечной шелухи. На грязной и закопченной газовой плите кастрюли, успевшие покрыться коростой. На столе, понятное дело, немытые тарелки, грязные стаканы, окурки. А по грязной столешнице неспешно шествовал здоровенный таракан.

В общем и целом все, что я увидел, можно охарактеризовать одним словом – срач. Жаль, это слово в обиход войдет позже, поэтому вслух я его постараюсь не произносить.

А ведь, несмотря на беспорядок, кухня не производила впечатления «убитой». Если прибраться, выкинуть мусор, полы и стены отмыть, плиту как следует отскрести, жить можно. Видел я квартиры, в которых хозяева годами не прибирались, а просто копили мусор. Вот там, чтобы привести помещение в божеский вид, одной только уборкой не обойтись. Как минимум нужен косметический ремонт, а максимум – перестилать сгнившие полы, все шпатлевать, менять кафельную плитку, если, конечно, достать такой дефицит получится. В общем, все выкинуть, оставив лишь стены, а потом все сделать заново.

Значит, Бурмагин пьет не так и давно. Может быть, пару месяцев, может, и три. А если мебель отсутствует, то это значит, что мужик пропивает свое имущество.

– Садись!

Я указал на табурет и велел Бурмагину вытянуть ноги вперед. Из этого положения у него не получится быстро вскочить, захоти он сделать мне какую-нибудь бяку. А вот мне из-под него табуреточку очень даже удобно выбить будет, если что. Санька-то рядом, но не настолько, чтобы немедленно прийти на помощь. Сам я садиться не стал: я должен доминировать (всего этого молодой Леха Воронцов, конечно, еще не знал, но знал я поживший и повидавший).

– Теперь давай колись!

Конечно, в соответствии с советским законодательством я должен был вежливо обратиться к нему на «вы» и поинтересоваться, не он ли это порезал меня, а после того, как он, разумеется, откажется, принести извинения и удалиться со смущенным видом. По крайней мере, именно так думает наша прокуратура. Но мы пойдем другим путем.

Я повысил голос:

– Ну, Босой!

Услышав свою кличку, Бурмагин вздрогнул.

– Так че и сказать-то, не знаю. Бутылки ходил сдавать, тебя, то есть вас, увидел. Внутри аж все закипело… Думаю: порежу падлу лягавую. А у меня нож был в кармане. И вокруг никого нет. Ни одного свидетеля. А ты отвернулся как раз, на что-то отвлекся. Вот я и не удержался.

Так, хорошо идет. Но темп сбавлять нельзя. И никакой человечности. Одна голая функция возмездия.

– Дальше давай, с подробностями, с деталями. И не молчи, а то в другом месте продолжать будем.

Однако мой напор, похоже, и не требовался, потому что дальше произошло совсем уж неожиданное: Бурмагин обхватил руками свою лысую башку и зарыдал.

– Не хотел я тебя убивать, все само собой вышло. Запил я по весне. Я же пять лет не пил, с тех пор, как Мариночка родилась. Полина условие поставила: станешь пить – детей заберу и уйду. А как мне без Мариночки-то жить? Сережку-то я тоже люблю, но не так, как доченьку. С Сережкой, конечно, как он вырастет, мы на охоту ходить станем, но девчонка-то все равно любимей. Я же, как с охоты приду, гостинец ей приношу. Заранее кусочек хлеба с солью в рюкзак кладу, чтобы из леса да чтобы дымком пахло. А она всегда спрашивает: откуда? А я говорю: мол, лисичка тебе на хвостике принесла. Смеется так, радуется. А я-то как рад, что дочка радуется!

А тут в апреле словно резьбу сорвало. На работе с мастером поругался: он у нас слишком принципиальный, в брак половину дневной выработки отправил, хотя и вины моей нет, станок барахлил. Так я и решил грамм сто выпить, чтобы успокоиться. Ну, сто выпил, потом еще… А дальше уже не помню. Все будто в тумане было. Проснулся как-то – ни Полины, ни деток. Вещи детские забрала, вот только мишка остался – под кроватью лежал. Я его Мариночке в Ленинграде купил.

Очухался, поехал в Шексну. А тесть, хоть и не мильтон, но тоже ваш, в колонии служит. Он мне сразу сказал: мол, пить завязывай. А я в Шексне и не пил почти, только пару бутылок пива, чтобы голову поправить. Вернулся когда, весь не в себе был, не помню даже: за что на пятнадцать суток-то угодил? И с работы пришли, сказали: мол, за прогулы уволили. Ладно, думаю, хоть в лес схожу, уток побью. Я и сам без охоты жить не могу, да и тесть у меня жареную утку уважает. И доченьке бы кусочек хлеба принес. А тут и ты, ружье у меня забрал. Так как я теперь жить-то стану? И доченьки нет, и на охоту не с чем сходить.

Я слушал слезливые излияния взрослого мужика и чувствовал, что скоро мы зайдем не туда и дальнейшего адекватного разговора не получится. Значит, надо закрепить успех, пока не поздно.

Я смахнул со стола лишнее вместе с любопытным тараканом и положил перед утирающим слезы Бурмагиным лист бумаги и ручку.

– Пиши, о чем только что рассказал. Самую суть: где, когда, кого, чем, где нож и все такое.

Только старался я зря. У мужика так плясали руки, что мне стало его жалко. Поставь сейчас перед ним стакан водки – до рта не донесет. Где уж тут писать чего-то. Вот ведь надо было выпросить у соседа по общаге портативный магнитофон. Видел я у него такой, катушечный еще, «Весна-3» называется. Но на нет и суда нет, чего теперь горевать. Да и не факт, что магнитофонная запись будет признана за доказательство.

Я быстренько прикинул, что мы имеем.

Можно, конечно, записать показания самому (Саньку я по некоторым резонам в происходящее посвящать не хотел), дать этому кренделю расписаться, но он, пожалуй, и этого сделать не сможет. И потом, почему-то сам потерпевший милиционер, а не следователь записывает показания своего обидчика. Какая цена будет такому «доказательству»? А как только Босой окажется в КПЗ, сокамерники его быстро научат идти в отказ. Дескать, били, унижали, угрожали, вот и оговорил себя с испугу.

Я прислушался к своим ощущениям: а хочу ли я его «посадки»? И честно ответил себе: нет. Кого у нас в колонии из сволочи человеком сделали? Не помню такого. Вот авторитет криминальный заработать – это пожалуйста! Как же, милиционера на перо посадил. Наколет себе на костяшках «СЛОН»[6] и будет ходить героем. К тому же в той ветке событий, которые достались мне в будущем, Босой наказания не понес. Может, и здесь как-то вывернется? Может быть, сколько бабочек ни дави, основные события являются незыблемыми? Вот черт, и спросить не у кого. Но возмездие должно наступить. И я понял какое.

– Слушай сюда, Бурмагин! – начал я металлическим голосом. – Жить тебе осталось два года.

Бурмагин заполошно посмотрел на меня.

– И не я тебя замочу. Руки еще о тебя марать. Можешь жить здесь, можешь сбежать куда угодно – хоть на БАМ, хоть на целину, хоть в тайгу какую-нибудь, – исход один будет. Крышка тебе, Бурмагин, от судьбы не уйти, и это ясно, как бином Ньютона.

Откуда этот бином Ньютона в моей голове всплыл?

Произнося свой приговор, я старался, чтобы и физиономия моя выглядела соответствующе. И, судя по выражению лица Бурмагина, это мне удалось. Потому что Бурмагин потихоньку зеленел. Нет, все-таки не был он закоренелым злодеем. Окажись на его месте какой-нибудь «полосатик» с кучей ходок, он бы и бровью не повел на мои страшилки. А этот что-то уж больно плох. Я забеспокоился, как бы ему скорую вызывать не пришлось. В мои планы это никак не входило. Надо слегка отработать назад.

– Объявляю тебе устную подписку о невыезде. – Господи, послушал бы кто меня! – Живи и бойся. Будешь плохо себя вести – и двух лет не проживешь. Ты меня понял?

Я наклонился над Бурмагиным, стараясь прожечь его взглядом. Это, пожалуй, было лишним. Мой обидчик находился в прострации. То, что в милицию его сейчас не потянут, он уже заподозрил, но вместо облегчения струхнул еще больше. Это что же такое с ним будет, если даже после признанки в таком преступлении его не собираются арестовывать, а угрожают лишением жизни?

Пора было ставить точку. Тема исчерпана. Дальше не может быть ничего интересного.

– Бурмагин, помни, что я сказал. Всегда помни.

С этими словами я вышел на лестничную площадку.

– Пошли скорей на улицу, а то тут не продохнуть от твоего табачища.

А Саньке не терпелось узнать результат моей секретной операции.

– Ну как, успешно? – спросил он, стараясь, чтобы любопытство не сильно торчало в его словах.

Я не ответил, еще раз проматывая в голове недавние события и в очередной раз задавая себе вопрос: а правильно ли я поступил? Кто я такой, чтобы казнить и миловать по своему усмотрению? Притащил бы злодея в милицию, и пусть бы с ним разбирались те, кому положено. Заодно можно заявить: вот, мол, преступление раскрыл, можно из «глухарей» вычеркивать.

Дальнейшие мои душевные терзания прекратил Санька:

– Я тебя в сотый раз спрашиваю. Ты что, не слышишь? Все нормально?

Вместо ответа я озадачил друга еще больше:

– Как ты думаешь, если человеку сказать, что он скоро умрет, он поверит?

Друг посмотрел на меня как-то странно:

– Ты это про что?

– Ну, помнишь, когда Коровьев открыл буфетчику, что тот скоро умрет, с ним какая истерика случилась? – Я произнес это и понял, откуда у меня этот бином Ньютона в голову залез. – Это же из Булгакова, из «Мастера и Маргариты»! Не читал, что ли?

Санька посмотрел на меня еще более странно:

– Вот не пойму я тебя, Лешка! Ты в больнице около месяца был, а как будто десять лет отсутствовал. То не помнишь ничего, то слова какие-то непонятные из тебя лезут.

Упс! Еще никогда Штирлиц не был так близок к провалу. Ведь, пожалуй, «Мастера» вот так запросто в эти времена и не найти было. Вылез тоже, понимаешь, со сравнением. Опять пришлось врать, что в больницу книгу знакомые приносили почитать, чтобы не скучал. А вот что друг заметил мои странности, это плохо. Значит, и другие могли заметить, только помалкивают до срока.

Я приобнял товарища за плечи:

– Санек, я порой и сам замечаю, что изменился после больницы. – Вот, не соврал, но и правды не сказал. – А амнезия – это от наркоза, скорей всего. Но ты мне на вопрос не ответил.

– Какой?

– Тоже амнезия? – поддел его я.

– А-а-а, про смерть? Так я думаю, у кого как. Кто-то и накатить может за такие слова. А кто-то тут же забудет.

Это плохо, если забудет, подумал я.

Но действительность затмила все ожидания.

Глава двенадцатая

Трудотерапия

Санька от сигарет отказываться не стал, хотя и слегка удивился, что я ему решил сделать подарок. А ведь это у меня уже из моего будущего времени. Раньше-то бы и в голову не пришло, что друга стоит как-то вознаградить за потраченное на меня время. Да и Саня бы без зазрения совести меня на что-нибудь припахал, причем задарма. А что хорошо, что он не стал задавать никаких вопросов.

Разговор с Бурмагиным радости не доставил. Более того, настроение испортилось напрочь. Так бывало, если на работе происходила какая-то крупная пакость. Открою тайну, что пока я не был начальником, а до этого – пока не был женат, то лечил плохое настроение «трудотерапией». Будь я в деревне, дровец бы поколол или грядку-другую вскопал. Ну, еще бы что-нибудь сделал, в деревне работы хватает во все сезоны. В городе с этим посложнее, но все равно выход отыскать можно. Самый оптимальный – привести в порядок комнату или устроить глобальную стирку. Получалась двойная польза: нервы в порядок приводишь, а заодно и пользу для хозяйства принесешь.

Вот и теперь, не мудрствуя лукаво, устроил в комнате генеральную уборку. Правда, мыть полы было еще трудновато, но швабра мне в помощь. Так что справился за час, хотя раньше на мои «хоромы» хватало и двадцати минут.

Ну, как бы и настроение поправил, и полы помыл. Стирать не стал, да и стирать-то у меня нечего. В этом, кстати, большой плюс маленького гардероба: чем меньше у тебя одежды, тем меньше стирки.

Вечером, часиков в десять, я, немного уставший, раздумывал: не то еще раз – который уже за сегодня? – попить чайку, не то просто дослушать радиопередачу и лечь спать пораньше. По радио как раз передавали оперетту Кальмана «Сильва», и я невольно заслушался. Подумал опять, что нужно во всем искать положительные стороны. Вон я эту оперетту как-то давным-давно смотрел по телевизору, а с тех пор и не вспоминал. Может, коли я здесь, заняться чтением классической литературы? Давно собираюсь, но так и не собрался. Или английский язык изучать?

И тут в дверь постучали. Не дождавшись ответа, в комнату ввалился Джексон.

– Лех, привет! – радостно заявил Митрофанов.

Судя по Женькиному довольному виду, инспектор УГРО был доволен как слон. Чего это он на ночь глядя? И трезвый вроде бы.

– А ты чего не дома? – удивился я.

Джексон с женой и маленьким сыном недавно получили квартиру. И не за какие-то там заслуги, не по очереди. Просто деревяшка, где они жили, пошла под снос, а семье дали двушку в Заречье. Туда добираться не ближний свет, а трамвая еще нет, поэтому на дорогу приходится тратить часа полтора. Джексон уже всерьез задумывался, а не перейти ли ему в отделение, что в Заречье, но пока не собрался. Супруга у него работала учительницей иностранного языка в шестой школе, на Металлургов, и она тоже подумывала: не перейти ли ей в девятую школу, которая неподалеку от их дома? Но одно дело подумывать, и совсем другое – взять и поменять место работы, пусть и на равноценное. Это и новый коллектив, и новое начальство.

– Мне Ляля позвонила. Сказала, что, как вернусь, башку мне оторвет! Мол, приехала, ребенка из садика забрала, а Тобик посередине комнаты кучу наклал. Дескать, ты обещал выгулять, а не приехал.

Тобик? А разве собачонку не Быдликом звали? Помню, что у Джексона был Быдлик – мелкая собачонка неопределенной породы, в которой мой товарищ души не чаял. Просыпался утром пораньше, выгуливал песку, а по вечерам опять-таки с ней гулял. Ага, а Быдлик у него когда был? В девяностые годы. А вот про Тобика я не помню. Да и откуда бы?

– И оторвет, – хмыкнул я.

– Она запросто, – согласился Джексон, слегка гордый за такую жену.

Ляля, то есть Ольга, разрешила мужу завести собаку с тем условием, если он не перекинет на ее плечи заботу о ней. Супруга у Джексона – девушка строгая, но с ее непутевого мужа все как с гуся вода. Впрочем, жена его быстро прощала. Говорила только: мол, приду домой, думаю отдохнуть от школы, от детей, а там у меня опять дети, да еще и двое.

С Ольгой мы немного знакомы. Помню, на каком-то вечере она сказала, что из меня получится хороший муж, так что она как-нибудь познакомит меня с кем-нибудь из коллег. Или она пока этого не говорила, а скажет позже? Но не упомню, чтобы она меня с кем-нибудь знакомила. Или знакомила? Точно, знакомила с какой-то девушкой, учительницей начальных классов. Но мы друг другу сразу не понравились, поэтому продолжения знакомства не было. Она нас уже знакомила или знакомство еще предстоит? М-да… Если предстоит, то лучше сразу и отказаться. К чему время-то тратить?

Вообще, еще раз надо дать самому себе совет: относись к собственным воспоминаниям осторожно. Вспомнишь что-то такое, чего еще не было, – вот и носи за бархат. Самое лучшее – помалкивать и улыбаться.

Так, а Митрофанову-то что нужно? Из-за него пришлось радио выключать.

– Ты чего пришел-то? – поинтересовался я.

Джексон, усевшись на мой единственный стул, вытянул ноги в кедах сорок шестого размера и сказал:

– А ведь я твоего обидчика сегодня закрыл.

– Да ну?! – сказал я, сделав вид, что очень этому рад и чрезвычайно удивлен.

Нет, удивлен, разумеется, но не настолько, чтобы прийти в изумление. Билась о черепную коробку мысль, что Бурмагин все-таки явится сам и сдастся, так сказать, правоохранительным органам. Но не думал, что это произойдет так быстро. По моим прикидкам, он бы должен еще день-другой водки попить, а уж потом и бежать.

– Сам ведь пришел и явку с повинной написал. Я ведь потому на работе и задержался, что твой преступник раскаиваться пришел. Уже на остановку пойти собирался, а из дежурки звонок: мол, Митрофанов, по твою душу человек явился. Я выматерился, а куда деваться? «Глухарь»-то мой! Но как узнал, что и как, так и решил, что судьба! Ради такого дела и на работе задержаться можно. А как вернусь, так Тобика еще разок выгуляю. Преступление раскрыто, завтра тебя прокурор на допрос будет тягать. Этак, может, начальство и на премию расщедрится. Все-таки не рядовое дело раскрыли, а покушение на сотрудника милиции.

Прокурор, а вернее следователь прокуратуры, меня уже «тягал». Пару дней назад допрашивал в качестве потерпевшего. Но в сущности даже и не допрашивал, а только спросил: есть ли что-то новенькое? А все остальное просто переписал из объяснения, которое Джексон брал у меня в больнице.

– Ты хоть ему продиктовал, как правильно явку с повинной написать? – вяло поинтересовался я.

– А то, – радостно хмыкнул Джексон. Потом, убрав усмешку, спросил: – Тока вот ты мне скажи. Чего ты в больнице передо мной дурачка валял? Мол, ничего не слышал, ничего не помню?

– Жень, никого я не валял, – устало сказал я, досадуя, что Бурмагин все-таки рассказал о моем визите. – Я же, пока в палате лежал, на самом деле ничего не помнил. Уже потом, когда вышел, стал думать, сопоставлять. Про ружье вспомнил, сходил в разрешиловку, уточнил. А как адрес установил, так и пошел со злодеем побеседовать.

– А почему ты меня не взял? Тебе что, мало попало? Еще бы разок по башке прилетело, вот и сидел бы сейчас в морге, а я бы из-за тебя еще один «глухарь» получил. У тебя совесть есть?

– Типа на тебя «глухари» вешать? – невинно поинтересовался я.

– Дурак ты, Воронцов, – обиделся Джексон. – А я ведь тебя за друга считал.

– Женьк, не обижайся. Я не один ходил, а с Саней Барыкиным, он меня на площадке страховал. Ну не уверен я был, что именно этот мужик меня ткнул, понимаешь? Не хотел я напраслину на человека наводить.

– Нет, Леша, не понимаю, – на полном серьезе сказал Джексон. – Ты получаешь информацию о личности, которая подозревается в совершении преступления. И вместо того, чтобы доложить по команде или хотя бы сказать мне, начинаешь устраивать самодеятельность. Мы бы его в отделение вызвали или сами бы взяли, а там бы и поговорили. И на хрена, скажи? А еще скажи: на хрен ты Бурмагину сказал, что он помрет скоро? Он же писается от страха. Говорит, милиционер приходил, которого я подрезал, и сказал: сам не явишься – помрешь скоро.

Ишь, как Митрофанов меня отчитывает! А ведь по сути-то он прав. То, что я сделал, это густопсовая самодеятельность. Но и я не пошел бы к преступнику, если бы не обладал послезнанием. Так что Джексон одновременно и прав, и неправ. Со своих позиций он абсолютно прав, а вот с моих, с попаданческих, не очень.

– Женя, поверь, в отделении он бы тебе ничего не сказал. Ни свидетелей, ни пальчиков – ничего за ним нет. Единственное – мои подозрения да это ружье. Он бы в отказ пошел, и что тогда? А вот после моей с ним беседы он сразу к тебе прибежал. Да, риск был, но ведь и результат налицо. На этом весь расчет и строился. Поэтому давай ты сделаешь вид, что о моем разговоре с Бурмагиным ничего не знаешь, а гражданин явился, потому что ему стало стыдно. Лады? И палка тебе за раскрытие. И впиши Саню Барыкина: мол, с тобой по раскрытию работал.

– А там уже и так целый список тех, кто со мной работал, – усмехнулся Джексон.

Ну, это уж как всегда.

– Только я и тебя вписал, что ты по раскрытию работал, – сообщил Митрофанов.

– А на фига? – всполошился я. – Я же теперь от начальства втык получу. Могут даже выговор влепить: типа почему рапорт не написал?

– А втык ты и так получишь, – жизнерадостно сообщил Джексон. – И поделом тебе. Не занимайся самодеятельностью, ты не в партизанском отряде. Так и там бы потребовали дисциплину блюсти. Но из-за выговора плюнь, не переживай.

Я ждал, что Евгений сейчас скажет: «Выговор не триппер, носить можно», но Митрофанов сказал другое:

– Выговор тебе нельзя давать, потому как ты в этот момент на больничном был. И мой тебе совет: завтра же отправляйся в отделение, пиши рапорт. Но укажи: дескать, хотел сообщить о случившемся, но из-за того, что почувствовал себя плохо, решил отложить написание рапорта. Понял?

Я посмотрел на Митрофанова и с уважением покачал головой:

– Евгений, ты голова!

– А то! – хмыкнул довольный Митрофанов. – Слушай старших. А добрый дядюшка Женя тебе плохого не присоветует.

Ну да, с Джексоном всегда так. С ним не пропадешь, но горя хватишь.

– Скажи-ка, Леха, а чего ты Бурмагину-то сказал? С чего бы ему помирать, да еще через два года?

– Так все мы когда-то умрем, – философски изрек я. – Я Бурмагину так и сказал, что умрет. А он, вишь, все за чистую монету принял. А человек, как известно, верит лишь в то, во что хочет верить.

Теперь настал черед Митрофанову смотреть на меня с уважением.

– Силен, брат, – сказал Женька. Задумчиво почесав затылок, спросил: – А ты к нам, в розыск, не хочешь перейти?

Скажите, а какой участковый не хотел бы работать в УГРО? Нет, дядю Петю я в расчет не беру, ему угрозыск до фонаря. И моему приятелю Саньке Барыкину больше нравится работать участковым инспектором. У Саньки к этой работе, скажем так, свой интерес. Как-нибудь расскажу, если не забуду.

Уголовный розыск – это совсем иной уровень. Если участковый инспектор – рабочая крестьянская лошадь, то инспектор УГРО – это скакун-иноходец. И зарплата повыше, хотя и не чересчур. Ну а еще – чего уж греха таить? – девушки на тебя совсем по-другому смотрят, если ты инспектор уголовного розыска. Участковый – это какой-нибудь Аниськин, старый и добрый дяденька. В крайнем случае – старшина из «Хозяина тайги». Но это все-таки совсем не то. А розыск – это романтика! Для тех, кто не знает, конечно.

Представьте: утренняя оперативка. Дежурный отстрелялся за истекшие сутки, разбор полетов закончен, герои и виновные назначены, все цэу розданы. Команда: все свободны. Но еще не отгрохотали отодвигаемые стулья, как следующий приказ: уголовный розыск – на месте. Вот где начинается таинство, к которому не допущены простые смертные: участковые, дознаватели и даже следователи. Сейчас эти небожители из уголовного розыска будут обсуждать что-то такое, что не для каждых ушей и умов. И ведь ни за что не расскажут потом даже своим закадычным друзьям, а если спросишь, так посмотрят, что станет стыдно. А кто не поймет, так и сказать могут очень убедительно.

Так примерно должен был думать молодой участковый инспектор. А еще о том, что в уголовный розыск не просятся. То есть проситься-то можно, только толку от этого – круглый ноль. В уголовный розыск приглашают, а это надо заслужить своей предыдущей работой. Поэтому вопрос, хочешь ли работать в уголовном розыске, всегда приятен и льстит самолюбию молодых участковых вроде меня, даже с учетом моего последующего опыта.

Допустим, я тоже не против перейти в розыск. Но Джексон не самый большой начальник в УГРО, точнее, пока совсем никакой. Мало ли что может предложить простой инспектор другому инспектору. У меня еще и свое начальство есть, а есть еще и зам начальника отделения по оперработе. Один отпускать не захочет, второй брать не станет.

Но обижать Джексона я, конечно, не буду.

– Ну, мне пока нужно на службу выйти, долечиться, а там как пойдет, – уклончиво ответил я. – Но словечко за меня замолвить можешь.

Это Джексон, конечно, под эйфорией от удачно скинутого «глухаря» расщедрился в мой адрес про уголовный розыск-то. И все-таки мне подумалось, что не только из-за этого он тащился ко мне в общагу, – совсем, кстати, в противоположную сторону от своего нового места обитания. Хотелось видеть в этом шаге поступок настоящего друга. А я ой как нуждался в дружеской поддержке, пребывая в нынешнем своем одиночестве и во времени, пока еще не ощущавшимся как свое родное. Но дело было, видимо, не только в этом.

– Леха, тут такое дело, – как-то неловко заговорил Митрофанов, неуловимо стряхнувший напускную веселость. – Я присутствовал при допросе Бурмагина, когда его прокурорский следак в качестве подозреваемого допрашивал. Так вот, следак записал показания таким образом, что Бурмагин реально опасается какого-то возмездия с твоей стороны. Что ты, дескать, все время твердил про его смерть. Что ты его везде достанешь – и на БАМе, и на целине. Руки, мол, у нас длинные.

– Вот ведь гад! – вырвалось у меня. – Все перевернул с ног на голову.

– Не, Леха, а ты зачем ему про это все наборонил-то? – опять вернулся Митрофанов к непонятной для себя теме.

– Да без этого фокуса не было бы у тебя раскрытия. Хотя бы вот из-за этого.

Ну как, скажите, мне было объяснить все моему другану?

А Джексон продолжил:

– Так что в свете того, что я сказал, и в свете того, что мы с тобой в общем не дураки, чудится мне, что тебе надо ждать двух радостей: приглашения на очную ставку с Бурмагиным и представления прокуратуры на начальника горотдела о том, что советская милиция города Череповца в лице младшего лейтенанта Воронцова А Эн нарушает социалистическую законность и начальник горотдела должен выжечь подобные недопустимые повадки отдельных сотрудников каленым железом. Так-то вот.

Митрофанов сделал паузу, потом продолжил:

– И вот еще что, Алексей свет Николаевич. Что бы ты мне тут ни лепил про ваш разговор с Бурмагиным, я думаю, тебе стоит хорошенько подготовиться к очняку. Я-то ладно, а прокурорский тебя на протокол писать будет. Знаешь ведь небось, как это делается: вопрос – ответ. Так что думай.

И на этой совсем не оптимистической ноте Джексон улетел к своей Ляле и любимому Тобику. А я подумал, что совсем не учел времени, в котором нахожусь, и порядков, ему соответствующих. Как-то я сильно поотвык, чтобы преступники сами сдавались, видя бесперспективность уклонения от правосудия. В моем-то будущем скорей правосудие привыкло робеть перед всякой наглой сволочью.

Но к допросу у прокурорского следователя я подготовлюсь, только подумаю как следует, что говорить, чтобы не попасть впросак.

Глава тринадцатая

Вечные истины

Бух-бух…

Сосед ломился в дверь, кричал, что он мне принес газету «Футбол-Хоккей», которую брал почитать тридцать лет назад.

Я попытался объяснить, что отродясь не выписывал таких газет, да и к футболу у меня отношение прохладное, но он все равно не унимался. Обещал вызвать полицию. Решил, что стоит все-таки открыть, сказать пару ласковых, а не то он разбудит внучку, оставленную младшим сыном. Меня-то разбудил – ладно, а вот ребенка! И только тут осознал, что я не в своей уютной квартире с видом на Шексну, а в общежитии. Да какое, к лешему, общежитие, если у меня давным-давно отдельная квартира?

Продирая глаза, в чем был, в трусах и майке, открыл дверь. А на пороге оказалась симпатичная женщина.

– Прошу прощения, – застеснялся я.

– Алексей Николаевич, вам из прокуратуры звонят! Следователь Кожевников хочет с вами поговорить.

Я был еще в состоянии сна, но почему-то вначале обратил внимание, что незнакомка сказала правильно – звоня т, а не зво нят, а уже потом на то, что звонят из прокуратуры.

Какая прокуратура в восемь утра? Но это я не вслух сказал, а про себя. И стало доходить, что на пороге не молодая женщина, а наша вахтерша, сменщица тети Кати Инна Ивановна. И она уже в зрелом возрасте – лет сорок, не меньше.

И резко накатило узнавание. Инна Ивановна родом из Ленинграда, у нас оказалась из-за мужа, распределенного на строительство химзавода. Супруга лет двадцать мечтала о возвращении в Северную Пальмиру, постоянно подчеркивая свое ленинградское происхождение. А еще всегда говорила «что» вместо «што», а хлебный магазин на углу именовала «булочная». Дамочка, надо сказать, очень стервозная. С ней не забалуешь! Не назовешь тетей Инной, а только по имени-отчеству. Но и она со всеми жильцами строга и официальна. Пошла бы она звать к телефону постояльца, если бы звонок не был из прокуратуры? Как же! Но тоже правильно. Если всех жильцов звать, бегать по этажам замучаешься.

Кивнул:

– Сейчас бегу. Только в штаны запрыгну.

– Так можно и без штанов, если срочно, – флегматично сказала вахтерша. – Кого вы семейными трусами тут удивите?

Ну да. Народ в нашей общаге чем-то удивить трудно. Всякое видели. И без штанов иной раз бегают, а как-то один крендель и без трусов скакал. «Белочку» человек поймал, бывает. Мне же его пришлось и успокаивать, и в комнате придержать, пока скорая ехала.

Но я до такого еще не дошел (надеюсь, что никогда не дойду, тьфу-тьфу), поэтому натянул треники (на моих коленки еще не вытерлись и не отвисли), накинул рубашку и поскакал вниз, насколько позволял бок. Пока шел на первый этаж, слегка удивился своему восприятию вахтерши. Сорок лет – зрелый возраст, если официально, но мне-то, в мои шестьдесят пять, она могла показаться молодой. И показалась такой вначале. И что теперь? Я уже начинаю мыслить категориями юного милиционера, а не пожилого полковника? Дела.

Конечно же, на том конце провода уже рычал от нетерпения следователь прокуратуры. Я даже представил, как он притопывает ногой. Вчера Митрофанов на допросе присутствовал, а сегодня следователю невтерпеж с потерпевшим пообщаться. Понимаю.

Договорившись, что через час мне будет удобно, метнулся обратно. Наскоро умывшись, почистил зубы. Оделся – удостоверение бы не забыть! – спустился в буфет. До прокуратуры по прямой идти минут тридцать, а если повезет и удастся запрыгнуть в автобус, то прибуду туда через десять минут. Но в любом случае у меня есть еще время, чтобы перекусить.

Можно бы и потерпеть, пока и проголодаться не успел, но есть одно но. Знаю я этих прокурорских работников. Я-то приду вовремя, а меня промурыжат с час в коридоре, а могут и дольше (срочное совещание, следователя вызвали к прокурору или еще что-то такое), потом еще час допрашивать станут, а за это время кишки бунтовать начнут. И вот здесь кроется опасность: начну торопиться, чтобы заскочить в ближайшую столовую, соглашусь со всем, что мне скажут, лишь бы отстали и отпустили, а мне это не нужно. Лучше я немного подстрахую и свое брюхо, и собственную совесть.

Заплатив пятнадцать копеек, заполучил вареное яйцо, сметану, налитушку и стакан кофейного напитка. Кофе в этом стакане даже не ночевало, но деваться-то все равно некуда. Про сметану же говорили, что ее кефиром разводили в советское время. А тут вроде и ничего. Не хуже той, что производят в будущем.

На дорогу ушло как раз тридцать минут, прибыл с запасом, но меня, на удивление, приняли вовремя.

Следователь прокуратуры в светлой рубашке с короткими рукавами. Зато мундир с петлицами (один просвет и четыре звездочки, означающие, что хозяин – юрист первого класса) висит на плечиках рядом.

Кожевников Петр Семенович был очень мной недоволен.

– Алексей Николаевич, я вас неоднократно просил, чтобы вы, в случае если что-нибудь вспомните, немедленно сообщили мне. И что вы мне на это скажете?

О своей линии поведения я вчера немного поразмышлял, но беда в том, что так и не пришел к чему-то определенному. Самому себе я могу объяснить, что просто решил использовать элемент внезапности, а вот как это пояснить следователю?

– Видите ли, – старательно изобразил я смущение, – я не был уверен в личности того, кто совершил на меня покушение. Поэтому, прежде чем делать какие-то заявления следователю прокуратуры, решил сам проверить.

– А зачем вам самому проверять? – вскинул брови следователь. – Вы должны были либо позвонить мне и сообщить о своих подозрениях, либо доложить своему непосредственному начальнику. На крайний случай сообщить в уголовный розыск. Вы не инспектор уголовного розыска, чтобы расследовать преступления. Тем более если преступление совершено в отношении вас.

– А если бы гражданин оказался невиновным? – пожал я плечами. – Предположим, я сообщаю о своих подозрениях вам, вы вызываете его на допрос…

– Я бы не стал вызывать его на допрос, – перебил меня Кожевников. Покровительственно улыбнувшись, сказал: – Я бы отдал распоряжение уголовному розыску, и они бы проверили гражданина Бурмагина на причастность к данному преступлению.

Ага, а мне потом с уголовным розыском работать. Представляю, как бы отреагировал тот же Джексон, если бы ему позвонили из прокуратуры и сказали: мол, тут ваш потерпевший звонил, который участковый, есть у него подозреваемый, надо инфу проверить. Да Митрофанов бы потом со мной год не здоровался.

– А что это меняет? – хмыкнул я. – Я сообщаю вам, уголовный розыск проверяет подозреваемого, а Бурмагин оказывается не при делах? Допустим, он в этот день вообще уезжал в Шексну или на охоту ходил. Я бы тогда и человека безвинного подставил, и время ваше просто так отнял. Предположим, мое подозрение оказалось фейком, а вы Бурмагина на допрос вызвали. Петр Семенович, вы бы мне за такое сказали спасибо?

– Чем подозрение оказалось? – вытаращился следак.

Ну вот, опять прокол! Привык, понимаете ли, что это слово в моем времени используют где надо и не надо. А время бы у прокуратуры я не отнял. Если бы Джексону не удалось расколоть Бурмагина, то какой смысл тягать его к следаку? А Джексону, при всем его таланте, скорее всего, и не удалось бы.

– Виноват, – быстренько покаялся я, а потом соврал: – Я ведь собираюсь в юридический поступать, а с английским беда. Вчера вечером учебник листал, заработался малость. А «фейк» по-английски – «недостоверная информация».

Следователь удивленно посмотрел на меня, похлопал глазами. Видимо, пытался вспомнить: какие он сам сдавал экзамены при поступлении? Интересно, а Кожевников что заканчивал? Гражданский вуз или наш, вроде Высшей школы милиции?

– Хорошо, примем вашу версию, – махнул рукой следователь.

Это он о чем? О том, что я вчера учил английский и малость переучился, или о том, что я не хотел возводить напраслину на невинного человека?

Но следователь уже вкладывал в пишущую машинку бланк протокола допроса свидетеля. Сразу же перебив слово «свидетеля» буквой «х», впечатал сверху «потерпевшего». А в прошлый раз он записывал мои показания авторучкой. С чего бы вдруг? И пишмашкой товарищ следак мастерски владеет. Это же навык нужен, чтобы попасть в отпечатанные в типографии строчки.

Быстренько впечатав мои анкетные данные, Петр Семенович принялся задавать мне вопросы, с ловкостью опытной секретарши, вроде моей Аллочки (ну, теперь-то уже бывшей моей), фиксируя в протоколе ответы.

– По существу заданных мне вопросов могу сообщить следующее, – вежливо подсказал я прокурорскому работнику, – вчера, то есть семнадцатого июля, я пришел к выводу, что единственным человеком, который хотел бы причинить мне телесные повреждения или убить, мог быть только гражданин Бурмагин…

А дальше я высказал свои «подозрения», которые сумел сформулировать. Главное, не ляпнуть что-то такое, странное – например, про информацию, полученную мной в восемьдесят восьмом году. Но я был предельно краток, изложив лишь историю изъятия ружья, а также мои соображения о недовольстве гражданина Бурмагина.

– Во время изъятия ружья гражданин Бурмагин вам угрожал? – поинтересовался прокурор. – В какой форме это было? В словесной? Что конкретно говорил Бурмагин? Угрожал ли он убийством?

То, что Бурмагин мог выражать угрозы только в словесной форме, понятно. А в какой же еще? Ну, жестами мог показывать свое недовольство, кулак продемонстрировать. Но где же мне вспомнить, угрожал ли Бурмагин, нет ли? Я ведь даже не помню, а изымал ли я ружье в присутствии самого хозяина или там находилась его жена. Да и то, как я ездил забирать ружье, тоже не помню. Судя по выписке из разрешительной системы, ружье я изъял двадцатого мая, когда Бурмагин уже вышел из КПЗ. Но не помню я ни хозяина оружия, ни его лысины. Где уж за сорок-то с лишним лет запомнить каждую угрозу, что пришлось выслушать?

Соврать, что ли? Но врать не стану. Не в моих привычках так мелко врать, да и смысла нет. Так следователю и сказал: не помню.

– Значит, так и запишем, – констатировал Петр Семенович и принялся стучать по клавишам, проговаривая вслух: – Я не уверен, что подозреваемый Бурмагин мне угрожал.

Следователь кивал, а я рассказывал, как вчера пришел на квартиру к гражданину Бурмагину и принялся расспрашивать его о совершенном преступлении. А вот после того, как я убедился, что мои подозрения подтвердились, посоветовал ему отправиться в отдел милиции и написать явку с повинной.

Кое о чем я умолчал. Например, что на лестничной площадке был еще и мой коллега – участковый инспектор Барыкин. Только зачем это говорить? Санька как свидетель ничего не знает, но если я его упомяну, то следак обязательно потащит моего друга на допрос. Ни к чему доставлять приятелю лишние хлопоты.

– И это все? – скептически хмыкнул Кожевников, когда я закончил рассказ.

– За исключением того, что я поведал гражданину Бурмагину о неотвратимости наказания за совершенное преступление. И что если он виновен в совершении тяжкого преступления, то его рано или поздно отыщут и привлекут к уголовной ответственности. Поэтому, я посоветовал подозреваемому сделать добровольное признание.

– То есть вы не угрожали подозреваемому смертью и не грозились, что его найдут и убьют?

– Нет, убийством подозреваемому я точно не угрожал, – покачал я головой.

А вот про мою фразу, что Бурмагина чрез два года ждет смерть, я умолчал. Скажу, так точно следователь посчитает ее за угрозу.

– Ну, может быть, вы пригрозили Бурмагину сгоряча? Все-таки вы встретили человека, который вас едва не убил. Вас вполне можно понять. Ну, Алексей Николаевич?

Петр Семенович, юрист первого класса, смотрел на меня отеческим взглядом. А глазенки у него были такие добрые-добрые, ласковые-ласковые. Вот не захочешь признаваться, а придется. Мне даже и неудобно стало, что признаваться не в чем.

– Еще раз могу повторить, что карами или убийством я подозреваемому не угрожал, но о том, что его найдут, говорил. Но речь шла опять-таки о неотвратимости наказания, потому что если Бурмагин сбежит, то его объявят во всесоюзный розыск и все равно отыщут. Кстати, могу привести пример из собственной практики, – слегка оживился я и принялся рассказывать: – К нам в отделение поступила ориентировка из Ялты на ранее судимого Гаврикова. Якобы он может скрываться у родственников на улице Металлистов. Я прошелся по домам, показал ориентировку, мне сообщили, что есть такой гражданин, скрывается. В результате Гавриков был задержан и этапирован в Крым. Так что Бурмагина отыскали бы хоть в тундре, хоть в Грузии.

Здесь, правда, я слегка покривил душой. По домам я не ходил, это ко мне на опорный пришел гражданин, сообщивший, что в соседней квартире уже неделю живет некий гражданин Гавриков, да еще и без прописки. Фамилия показалась знакомой, поднял ориентировки, показал бдительному жильцу. А ведь и точно, живет ранее судимый, объявленный в розыск. А связаться с уголовным розыском и задержать Гаврикова – это дело пары часов. Ну да суть-то не в этом, а в том, что коли подали в розыск, то обязательно отыщут. Может, не сразу, а через месяц, через год. Вот если в тайгу податься или за границу сбежать, то тут уж да, не найдут.

Следователь прокуратуры слегка поскучнел. Не знаю, чего он хотел от меня добиться. Признания, что я угрожал подозреваемому? Спрашивается: а зачем? Чтобы помимо уголовного дела по статье 108 УК, направленного в суд, отправить на имя начальника горотдела «телегу» о нарушении социалистической законности? В принципе, вполне возможно. Да не вполне, а так оно и есть. У нас своя работа, у прокуратуры своя. Если имеется нарушение законности, то это нужно пресечь. И я Кожевникова в том не виню.

– Петр Семенович, – сказал я, – если вы примете решение о проведении очной ставки между мной и гражданином Бурмагиным, то я с огромным удовольствием его прошу: о какой такой смерти я ему говорил? Угрожал ли я ему убийством? Вот вы тогда и проверите, шла ли речь о банальной мести или же я предлагал ему явиться с повинной.

Я ожидал фразы, дескать, «я сам решаю, какие процессуальные действия мне проводить», потому что следователи прокуратуры не любят, если их учат, тем более такая мелкая сошка, как младший лейтенант милиции, но не дождался. Да и не учил я юриста первого класса, а только высказал предположение.

Кожевников просто вытащил протокол из машинки и придвинул мне:

– Прочитайте и распишитесь. Если есть какие-то вопросы, скажите.

Разумеется, я все прочитаю. А вот когда стану уверен, что мои слова вписаны правильно, что никакой отсебятины следователь прокуратуры не внес (да-да, я ему верю, но читать буду внимательно), тогда и распишусь. И напишу, что с моих слов записано верно, мною прочитано. И между текстом и своей подписью поставлю «зет» с поперечиной. Тоже, разумеется, верю, что в пустое пространство следователь ничего не впечатает, но порядок – он порядок и есть. А если Петр Семенович соберется провести очную ставку, то что ж, я готов. Еще разочек посмотрю в глаза гражданина Бурмагина, а по поводу своих прежних слов о его скорой смерти только вздохну и скажу, что человек смертен, но это полбеды: плохо, что он иногда внезапно смертен.

И это не я сказал, а Мастер устами Воланда. А если Бурмагин не читал Михаила Афанасьевича, так это не моя печаль, а его горе.

Глава четырнадцатая

Участковый на службе

Находиться на больничном, ходить на перевязки уже порядком осточертело. Врачи решили, что на медкомиссию в Вологду ехать не нужно, потому что все и так зажило. Может, если бы я сильно просился, то отправили бы, но я помнил, что в той жизни меня признали «годным к несению службы». Так чего ерундой маяться и тратить время? В прошлый раз целый день по врачам ходил, ну его на фиг.

Да, а почему в прошлый раз я ездил на ОВВК (областную военно-врачебную комиссию), а сейчас нет? Точно помню, что сам не просился. Вот очередная неувязка этой реальности и той.

Съездить в гости к родителям я так и не отважился. Как бы бок еще не в порядке, да и вообще… Написал им письмо, излагая, что «у меня все хорошо, служба идет нормально, погода хорошая, а металлургический завод как дымил, так и дымит». Съезжу потом, когда отпуск дадут. Еще, надеюсь, попрошу у начальника отделения дня три в августе (потом отработаю), помогу родителям картошку копать. Если, конечно, к тому времени окончательно оклемаюсь. Нет, это я сам себе пути отхода ищу, а ведь до сих пор боюсь встречи с родителями, которых для меня уже нет. И непременно подарки нужно купить, а не только какие-нибудь городские лакомства вроде сгущенного молока, пошехонского сыра и конфет «Птичье молоко». А что купить-то? Тут еще думать нужно. Ладно, подумаю.

А вообще скучно. И допрос в прокуратуре так себе развлечение. Поэтому, когда пришло время выходить на службу, я даже с радостью обрядился в свои «доспехи» и отправился в отделение. Своего графика работы я не знал, скорей всего, он и не был составлен на этот месяц. Значит, лучше выйти в вечер, все равно большинство смен вечерние.

В пятнадцать ноль-ноль я был в отделении, всем своим видом показывая, что готов к труду и обороне. Коллеги мое появление восприняли с нескрываемой радостью. Не знаю, за меня они радовались или тому факту, что материалы с моего участка снова будут поступать «хозяину», а не раскидываться между всеми прочими. А наш начальник, Николай Васильевич Златин, отругал меня за разгильдяйство, в результате которого я получил травму и доставил всем кучу хлопот, а потом похвалил за смекалку и поставил меня в пример другим: не часто у нас злоумышленники после встречи с участковым сами сдаваться приходят. И видно было, что, несмотря на всю напускную строгость, никакого зла он на меня не держит. И то хорошо.

Еще начальник «порадовал» меня пачкой бумаг, которые ожидали, чтобы я принял по ним решение. Криминальная обстановка в городе, как оно водится, продолжала оставаться сложной. Целых две кражи, одна хулиганка и десять человек, попавших в медвытрезвитель. Был еще грабеж, раскрытый «по горячим следам», и одно ДТП с участием пьяного велосипедиста.

Я сидел на разводе, слушал нашего Николая Васильевича и внутренне усмехался. Кто бы мне в девяностые сказал, что две кражи – это «сложная» обстановка? А сто восьмая не раз в полгода, а еженедельно? А двадцать четыре квартирные только по одному району не хотите? А по четыре грабежа, что потенциально могут стать разбойными нападениями? И в довесок хулиганка.

Потом, когда все уже разошлись, меня заманил к себе дознаватель Петька Щеглов под невинным предлогом «перекурить это дело». Сильно удивился, что я, оказывается, не курю, но не расстроился и открыл истинную причину своего приглашения: тут у него горит отдельное поручение по одному дельцу – свидетеля допросить. Так, полный пустяк. Но никого под рукой нет, а ты после перерыва в работе еще ничем не нагруженный, так сделай одолжение, допроси тетку. Что скажет, то и запиши. Это формальность пустая, чтобы прокуратура при утверждении обвинительного не цеплялась.

Я согласился помочь страдающему товарищу по оружию. Петька сам был недавним участковым, и процессуальная работа без нарушения установленных законом сроков у него пока получалась плоховато. Но вот насчет моей «незагруженности» он сильно погорячился. Секретарь отделения Тамара Гавриловна, к которой я заглянул следующим делом, вручила мне кипу всяких запросов, только успевай расписываться.

Сегодня я получил задание проверить претендента на работу в милицию, за ним следовал будущий охотник, желающий иметь ружье, предстояло раскрыть кражу придверного половичка у одной старушки и еще много разнообразных и не менее захватывающих дел.

А еще три заявления от граждан. Одно было обычное (я пробежал его глазами по диагонали) – сосед по коммуналке жизни не дает. А вот второе…

Второе заявление было адресовано «Самому главному милиционеру на улицу Бульварную». Уже одно это обещало неслабую интригу. А когда я увидел регистрационный номер Р-36, в душу закралось нехорошее предчувствие. Взглянул на прикрепленный к заявлению конверт – так и есть, от Романова Семена Семеновича. Я мысленно застонал.

Заявление было старательно оформлено мелким почерком на четырех двойных тетрадных листах. В нем до сведения «самого главного милиционера» доводилось, что марсиане, пребывая в злодейском сговоре с сатрапами из КГБ, тайным магнитом просвечивают его мозги в намерении выведать государственные секреты. На последнем листе размещалась красочно оформленная схема, из которой следовало, что осиное гнездо злоумышленников располагается где-то между переулком Ухтомского и Альфой Центавра.

Семен Семенович Романов был старичком совершенно безобидным. Только вот после недавней смерти жены оказался совсем одиноким и немного заблудился в этом своем одиночестве. Жаль его, конечно, но и себя тоже. Ответ на это волнующее заявление я мог бы тут же состряпать, как говорится, левой задней ногой без использования мозга. Но! Любое заявление не будет считаться надлежаще рассмотренным, если в материале не окажется объяснения заявителя. Это значит, что мне придется отправляться к Семену Семеновичу в гости. А он так просто своих то ли гостей, то ли жертв не отпускает, пока во всех подробностях не поведает о новых обстоятельствах ранее изложенных им сведений. А если пренебречь гостеприимством и позорно бежать, то следующее обращение к «самому главному милиционеру» будет уже о тебе, болезном.

Я взглянул на разнокалиберные косые резолюции в верхнем левом углу заявления. Они все предписывали нижестоящим инстанциям тщательно разобраться и принять исчерпывающие меры. Мне отписывать это заявление было некому. Получалось, что «самый главный милиционер» теперь я. Вот ведь, все всё понимают, думал я. А подписать на заявлении: «Списать в дело без рассмотрения» – кишка тонка. Ибо вдруг приедет какое-нибудь начальство или прокуратура нагрянет с проверкой соцзаконности, и даже если ничего крамольного не найдет, то на примере одного этого заявления вполне может сделать вывод о бездушном отношении к гражданам, в то время как оно должно быть исключительно вежливым и внимательным. И начальнику накрутят хвоста. Вот начальник и думает: пусть лучше хвоста накрутят участковому. Я сам и накручу.

А третье заявление нам переслали из редакции газеты «Коммунист». Та-а-ак, что там? Ага, опять от гражданина Виноградова. Бумага, как и в предыдущем случае, изобиловала резолюциями начальства: сначала начальника горотдела, потом отделения и, наконец, Златина. И всё на одного меня, бедного.

Вообще запросы из органов печати стояли на особом контроле и требовали недельного рассмотрения. И не дай тебе бог этот срок нарушить. Да и начальство не позволит: среди ночи поднимут, если не выполнил ко времени. Но тут все ясно, и можно отвечать, не выходя из кабинета. Гражданин Виноградов сигнализировал, что его сосед Петров – прожженный тунеядец и подлежит уголовной ответственности в соответствии со статьей 209, часть первая, Уголовного кодекса РСФСР, а милиция попустительствует и покрывает этого антиобщественного элемента.

В редакции долго не задумывались: раз тунеядец, значит, бумагу в милицию. При этом все прекрасно знали (и в редакции, кстати, тоже), что тунеядец Петров является инвалидом, имеет пенсию и уголовной ответственности не подлежит. Его беда заключалась лишь в том, что он собирал бутылки, чтобы хоть чуть-чуть прибавить деньжат к своей ничтожной пенсии, и это обстоятельство, по мнению автора обращения, оскорбляло высокое звание советского человека. Знали все и сутяжное нутро гражданина Виноградова, а посему предпочитали найти крайнего, которому и придется принять все ядовитые стрелы пасквилянта на себя. Этим крайним был я.

Тамара Гавриловна сочувственно посмотрела на меня, когда я расписывался за получение этого «шедевра». Может быть, она тоже думала, как я.

Тощая планшетка разбухла от бумаг и уже звала в дорогу, а именно – на участок. Но для начала я отправился в наш уголок – иначе назвать кабинет участковых в отделении было просто невозможно. Сложный пространственный объем, соответствующий примерно неправильной пятигранной призме, два стола и шкаф с ячейками – вот и все. А на робкие замечания участковых, что тесно здесь, привычный ответ: а твое место на участке и на опорном, так что не бузи.

В кабинете никого не было, даже старшего профилакта Валентина Гусева. Он со своими делами на поднадзорных и тунеядцев привык считать кабинет своим, а приходящих участковых – досадной помехой. Мне вспомнилось, что вот где-то в это время своей первой жизни я тайно мечтал занять эту должность. Чтобы не по улицам бегать, а иметь оседлость и важность, а также, что греха таить, и некоторую власть над участковыми. Ну чистый дурак, ей-богу! Став со временем поумнее, я понял, что должность эта тупиковая и шагнуть с нее можно разве что опять в участковые. Кстати, с Валентином Гусевым именно так и произошло. Ну совсем неинтересная жизнь – несколько раз повторять одно и то же.

И тут мне подумалось: а тебе-то, дружок, сейчас не это ли предстоит? Только в более захватывающем и фантастическом варианте. Вот-вот, не смейся над другими!

Заглянув в шкаф, я в своей ячейке кроме разных не очень важных бумаг обнаружил записку Гусева о том, что надо приготовить для проверки тетради поквартирного обхода. Вот это да! Меня-то за что? Участковым давно известно: если начальство соберется на тебя накатить, а наглядного повода нет, проще всего ему потребовать эти тетради. Там всегда найдется к чему придраться.

Поквартирный, а в деревянном секторе города подомовой обход – нудная обязанность каждого участкового инспектора. Амбарные книги, или общие тетради, в которых фиксируется эта работа, бережно передаются от одного поколения участковых к следующему, от предшественников к последователям. По идеальному замыслу изобретателя этой формы работы, участковый должен побывать в каждой квартире, в каждом частном доме на своем участке и оставить в соответствующем журнале исчерпывающую запись о тех, кто там живет: чем занимается, как характеризуется и прочая, и прочая, и прочая.

Да, подумал я, вот время какое было! Жильцы без боязни открывали дверь милиции, а не кричали изнутри: «Валите отсюда, менты поганые, мы вас не вызывали». На просьбу назвать фамилию называли ее, а не кривили губы: «В чем вы меня обвиняете?» А иногда и чаем угощали. И участковый между делом узнавал много полезного, да и сам становился знакомым людям. Иной раз можно было и большую драку унять, даже будучи «по гражданке», если тебя опознали как участкового.

Однако почему я думаю об этом с грустью и в прошедшем времени? Опять перепутал времена? Вот же именно сейчас тебе предоставлены все возможности. Отдайся с любовью поквартирному обходу – и будь счастлив.

Но как же противоречив человек! Я же знаю, что вместо этого я возьму пару тетрадей, расчерченных под квартиры, и отправлюсь… в домоуправление. Попрошу девушек выдать мне картотеки на парочку «моих» домов, посижу пару часиков за перенесением сведений из них в свои талмуды. Когда проверка на носу, не время заниматься поквартирным обходом, надо втирать очки, пока не попал под раздачу. Ни за что ни про что, кстати.

Я уже выходил из отделения, намереваясь намылиться на участок и приступить к делам – книги учета! – как меня окликнули:

– Леха, привет.

О, Джексон! Стоит рядом с мусорницей. И отчего-то грустный, что, в общем-то, не в его стиле.

Подошел к Евгению, поздоровался с опером за руку:

– Привет. Ты чего тут?

– Леха, дай сигаретку.

Странно. Женька никогда не курил. Я чуть было не полез в карман за сигаретами, но вспомнил, что и сам теперь не курю. В той жизни уже лет десять, если не больше, а здесь месяца два, не меньше.

Пришлось развести руками и чуть виновато улыбнуться:

– Так завязал я с этим делом…

– Щас, подожди, – буркнул Джексон и пошел в здание. Видимо, решил у кого-то стрельнуть.

Митрофанов появился минуты через две, с зажженной «беломориной» в зубах. Неумело затянулся, скривился, потом закашлялся.

– Ты же не куришь вроде? – хмыкнул я.

– Закуришь тут… – сказал Евгений, опять делая попытку набрать дым в легкие. – А ты что, новость не знаешь?

– Какую?

– А такую… Петька Кожевников твоего Бурмагина выпустил. Я-то его собирался еще немножко поколоть: не было ли у него в хате одного субчика (он мне нужен по одному делу)? А мне говорят: мол, трое суток истекло – отпустили. Я следаку звоню: мол, Петр Семенович, что за дела? А он: нет оснований у прокурора санкцию на арест брать. Дескать, доказательной базы не хватает, судебной перспективы у уголовного дела нет, дело приостанавливаю. Обыск на квартире ничего не дал, орудие преступления не обнаружено, а на одних только показаниях подозреваемого обвинение предъявлять нельзя. Ладно если бы Воронцов своего обидчика запомнил, так ведь нет, не помнит. Мол, отыщешь свидетелей, орудие преступления найдется со следами крови, дело и возобновить можно.

М-да, дела. Печаль Джексона понять можно. Вместо раскрытия, обещавшего премию, к нему вернулся полновесный «глухарь», да еще и по тяжкому преступлению. И, что обидно, вот он, преступник-то, раскололся, а чего еще-то надо?

– Я ж это, – продолжил Джексон, – по бабушкам у подъездов прошелся. Думал, может, они что подскажут? Участковый тамошний говорил, что слышал от бабулек, как Бурмагин на мильтона грозился. А они мне одно заладили: «Ннице, милай, не цую», – передразнил Жека череповецкий говорок, в котором вместо «ч» говорили «ц».

Тоже ничего нового. Даже если мой коллега Курганов и напишет рапорт, что слышал от бабулек что-то, то этот рапорт к делу все равно не пришьешь, а даже и пришьешь, так что толку? Для следователя, а уж тем более для суда это не доказательство. Угроза убийством – само по себе доказательство хлипкое. А где гарантия, что участковый инспектор не сам его сочинил? Вызывать таких свидетелей на допрос бесполезно, и подписывать бабули ничего не станут, потому что Бурмагин, как ни крути, их сосед, а на «суседнем деле» ссоры затевать не стоит. А коли мужика не посадят, так что тогда? Им же первым от пьяного дурака и достанется.

Жаль, что мы живем не в сериале «След». Вот там бы обязательно отыскали нож, которым меня порезали, а то, что лезвие тщательно отмыли, – ерунда, частички моей крови все равно бы нашлись. А еще изъяли бы с обуви Бурмагина микрочастицы, совпадающие по составу с микрочастицами асфальта, уложенного на улице Металлургов, где и произошло преступление. Но мы живем не в фантастическом сериале, а в реальном времени. И «раздавленная бабочка» отчего-то не повлияла на ход исторических событий. Бурмагин и в моей реальности сумел избежать наказания, так и в этой ушел от справедливого возмездия.

Впрочем, а чего я ждал? Думал, что мне за раскрытие медаль дадут? Ага, как же. Спасибо, что по итогам служебной проверки выговор не влепили. Слышал краешком уха, что инспектор «по особым поручениям» уже вписал мне выговорешник, но начальник горотдела не утвердил. Дескать, а за что выговор-то давать? Был не при исполнении, трезвым, а то, что подпустил к себе злоумышленника, так участковый не фронтовой разведчик.

Глава пятнадцатая

Работа по заявлению

Гнусные заявления надо разрешать в первую очередь. Это правило я придумал для себя в незапамятные времена, как раз тогда, когда проживал еще первую жизнь участкового. Ждать, что все рассосется само собой, – надежда хлипкая. Вот накопить дополнительной желчи в процессе долгого ожидания – это заявитель может и с большим удовольствием, и с большой вероятностью.

Знаю, что не все будут со мной согласны. Им больше нравится китайская пословица: если долго сидеть на берегу реки, то рано или поздно мимо тебя проплывет труп твоего врага (не помню точно). Когда-то, наверное, так и бывает. Ну, у каждого своя тактика.

В таком случае к кому: к Виноградову или к Романову? Гаже дело у Виноградова, да еще и газета тут завязана. А марсиане могут и подождать. Поэтому, вместо того чтобы пройти на опорный пункт, я направился на проспект Строителей, дом три.

Я шел по городу, в котором прожил сорок с лишним лет, опять узнавая и не узнавая его. Дома точно такие же, что и в моем времени, только новые. Стены не обшарпаны, балконы не крошатся старым бетоном. Вот тут на тумбе афиша, которая приглашает посетить кинотеатр «Радуга». И что там? На афише, что вышла не из московской типографии, а из-под кисти местного художника, изображены люди, отдаленно напоминавшие каких-то актеров. Известных, кстати. А, так это же Куравлев с Леоновым! И фильм «Афоня». Ишь, новинка сезона. Сходить, что ли? Нет, ну его на фиг. Этот фильм уже и по телевизору «запоказывали» так, что из классики он стал казаться назойливым и глупым. Хуже только «Королева бензоколонки» да «Ирония судьбы», которую гоняют по разным каналам.

А неподалеку очередь к каким-то фанерным ящикам, за которыми стоит тетка в белом переднике. Мороженое? Купить, что ли? Вон молочное по девять копеек, сливочное по тринадцать. И что, продавщица берет деньги у покупателя, отдает сдачу, а потом прямо этими же руками, без перчаток, достает вафельные стаканчики?! Не, покупать не стану. Вот если только в бумажном стаканчике, с деревяшкой. Но это потом. Да и мелочи с собой нет, а если с моей трешки сдадут сдачу медью и никелем, стану звенеть.

Пожалуй, сначала зайду по адресу. Вот и дом, кстати.

Позвонив в дверь, дождался, пока в проеме покажется хозяин, пожилой дяденька в отглаженных брюках, в белой рубашке и с галстуком – это дома?! – в очках с толстенными (не меньше минус девяти) стеклами, представился:

– Участковый инспектор Воронцов. – Поинтересовался для проформы: – Виноградов Павел Андреевич?

– Ваше удостоверение? – требовательно протянул здоровенную волосатую руку хозяин квартиры.

Я слегка удивился. Нет, все правильно. Гражданин имеет право проверить мои документы. В своей эпохе одновременно с обозначением своей должности и фамилии я бы уже сам вытаскивал удостоверение, а здесь сплоховал. Кажется, автоматом включилось сознание милиционера семидесятых годов, когда у человека в форме документов не спрашивали, верили на слово.

– Пожалуйста, – улыбнулся я, вытаскивая из кармана удостоверение, одновременно раскрывая его и поднимая на уровень глаз хозяина, а когда тот попытался ухватить край моей «ксивы», отодвинул руку, предупреждая: – Служебное удостоверение смотрят только из рук. Положено так.

Кажется, веское «положено так» хозяина убедило. Но он не собирался впускать меня внутрь. Спросил:

– А вы по какому вопросу, товарищ Воронцов?

– По вопросу вашего заявления в газету «Коммунист», – сообщил я, потом вежливо попросил: – Разрешите войти?

Гражданин Виноградов не спешил впускать в квартиру участкового инспектора. Смерив меня недовольным взглядом, сказал:

– Я не обращался в правоохранительные органы.

– Так вы меня впустите или нет? – хмыкнул я, потом пожал плечами: – Или вы предлагаете обсуждать ваше заявление на лестничной площадке? Иначе мне придется вызывать вас повесткой в отделение.

Про отделение я малость погорячился, но выписать повестку с просьбой – именно так! – явиться на опорный пункт милиции, я мог. Другое дело, что Виноградов имел полное право игнорировать мою повестку, и ему за это ничего бы не было. Я уже ждал, что кляузник предложит выписать повестку, но он посторонился, пропуская меня внутрь.

– Заходите, – пробурчал Виноградов, а потом приказал: – Обувь снимите.

– Павел Андреевич, – донесся из глубины квартиры женский голос. – Кто это там пришел?

– Зоя Ивановна, это товарищ Воронцов из милиции, – ответил хозяин, наблюдая, как я снимаю ботинки.

Вот ведь какая незадача! Никак не думал, что сегодня придется разуваться, а иначе надел бы новые носки. А тут на правом зияет дыра, сквозь которую проглядывает палец. И отчего я их не заштопал? Некстати подумалось, что в своем мире я поступил бы просто – выкинул бы дырявые да и купил новые, а еще лучше сразу дюжину. В той реальности я так и делал.

В прихожей появилась дамочка слегка помоложе хозяина, но тоже отчего-то при полном параде – в наглаженной юбке, белой блузке и темно-синем жакете. Со стороны супруги казались партийными или профсоюзными активистами. Или они на какое-нибудь мероприятие собрались?

Супруга, что величала мужа по имени и отчеству, наморщила губы, посмотрев на меня. Или она смотрела на дырку в моем носке?

– Проходите в комнату, – не очень любезно предложил хозяин, показывая взглядом направление.

Комната обставлена довольно скромно. Мебель – сервант, книжный шкаф и платяной шкаф производства нашего фанерно-мебельного комбината шестидесятых годов. В одном углу письменный стол, в другом небольшой телевизор. Уж не родимый ли это «Рекорд-6»? У родителей в деревне такой стоял, да и вообще у половины страны черно-белые «Рекорды».

В серванте чайный сервиз, пара хрустальных ваз. А что там в книжном шкафу? Спасибо молодому телу и хорошему зрению, можно не приближаясь рассмотреть книжные корешки. И что там? Елы-палы! А там полное собрание сочинений Владимира Ильича Ленина, материалы съездов КПСС и беленькие корешочки – некоторые просто белые, а на других что-то пропечатано мелким шрифтом. Даже и подходить не стану, потому что знаю: избранные труды Маркса и Энгельса.

В квартире идеальный порядок, ни одной лишней вещи. Даже на стене вместо обычных для того времени семейных фотографий висит репродукция картины «Выступление В. И. Ленина на III съезде комсомола». М-да, ни соринки, ни пылинки. А еще в этой квартире как-то безлико и неуютно.

Решив, что рассматривать квартиру я дальше не стану, кивком спросил у хозяина разрешения присесть и, не дожидаясь согласия, уселся за стол. Расстегнул планшетку и вытащил бумаженцию.

– Павел Андреевич, – сообщил я. – В городской отдел милиции поступило ваше заявление, касающееся вашего соседа по подъезду, гражданина Петрова Александра Алексеевича. В заявлении вы обвиняете Петрова в тунеядстве.

– Товарищ младший лейтенант, – слегка надменно отозвался Виноградов. – Я не писал заявлений в милицию. Мое заявление было адресовано главному редактору городской газеты «Коммунист», и я требовал, чтобы наша советская печать решительно осудила тунеядца Петрова. Чтобы, так сказать, его осуждение, прозвучавшее на страницах газеты, стало уроком остальным лодырям, которые позорят наш социалистический строй. Тогда почему редактор переадресовал мое заявление в городской отдел?

Тем временем я уже вытащил чистый лист бумаги, приготовил ручку, а заодно слегка чиркнул в уголочке, проверяя – а не высохла ли паста? Не вдаваясь в детали – дескать, газета не хочет печатать непроверенный материал, – казенно вежливо сообщил:

– Павел Андреевич, ваше заявление было переправлено нам, а коль скоро мое руководство поручило мне проверку указанных вами фактов, то я обязан исполнить приказ. Будьте добры, покажите мне паспорт или иной документ, удостоверяющий вашу личность.

В принципе, я мог бы и не спрашивать документы хозяина, а все записать с его слов, но пусть тащит паспорт.

Хозяин дисциплинированно протянул мне паспорт. А почему обложка зеленая? Ах ты, так ведь Всесоюзная паспортизация населения, благодаря которой все граждане СССР получат «краснокожие паспортины» начнется лишь в следующем году.

– Виноградов Павел Андреевич, тысяча девятьсот десятого года рождения, проживающий по адресу… – сказал я вслух, заполняя «шапку».

– Член КПСС с одна тысяча девятьсот тридцать девятого года, – с гордостью произнес хозяин.

Я кивнул, вписывая эти данные.

– Пенсионер? – поинтересовался я.

По возрасту должен быть. Здесь пока пенсия по старости назначается с шестидесяти лет. Еще он по возрасту должен бы быть фронтовиком, но Виноградов отчего-то не производил впечатления ветерана войны. Хотя они тоже все разные. Есть у меня на участке ветеран, который периодически напивается и гоняет вокруг дома свою жену, припоминая той измену, совершенную еще в сорок третьем году. Дескать, он-то на фронте был, а она-то под кобелей стелилась. И не узнал бы, но нашлись «добрые люди», написали, а она врать не стала. Как с войны пришел, побил, а потом простил. Но тоже время от времени накатывает на мужика. А мне приходится идти успокаивать.

– Мой трудовой стаж – сорок пять лет, – заявил хозяин, хотя я его об этом не спрашивал. – А в настоящее время веду большую общественную работу, являюсь лектором Всесоюзного общества «Знание», выступаю перед молодыми рабочими с лекциями по международному положению!

Не знал, что на моем участке живет специалист по международным отношениям.

– Вы не учителем трудились? – поинтересовался я.

– Я, товарищ младший лейтенант, всю жизнь в «Череповецлесе» проработал. Еще в ту пору, когда он сплавконторой именовался. Мы в войну по двенадцать часов работали! В холодной воде!

На фронте не был, но по двенадцать часов в холодной воде… Уважаю.

– Итак, Павел Андреевич, – перешел я к делу, – изложите суть вашей претензии к вашему соседу Петрову.

– Там все написано, – кивнул хозяин на свое заявление в газету.

– Написано, но мне бы хотелось не переписывать ваше заявление, а услышать лично от вас: в чем суть претензий? Если ваша, – я замялся, подбирая синоним к слову «кляуза», – жалоба подтвердится, то мне придется принимать меры в отношении Петрова.

– Это не жалоба, – сразу же вскинулся Виноградов. – Это сигнал для нашей партийной печати. Газета «Коммунист» является органом горисполкома и горкома.

– Хорошо, – терпеливо кивнул я. – Так в чем суть вашего сигнала?

– Товарищ Воронцов! – вскинул вверх указательный палец гражданин Виноградов. – Владимир Ильич Ленин сказал: «Всякий, кто трудится, имеет право пользоваться благами жизни. Тунеядцы, паразиты, высасывающие кровь из трудящегося народа, должны быть лишены этих благ». Разве вы не согласны с утверждением товарища Ленина?

Вот попробуй-ка не согласиться с Лениным. Тем более что я с этим высказыванием полностью согласен.

– По имеющимся у меня данным, подтвержденным соответствующими документами, ваш сосед является инвалидом второй группы. Он получил травму на производстве – отравление вредными веществами. Все детали получения травмы установлены, виновники наказаны, Петрову назначена пенсия, потому что он физически не может работать. Таким образом, он не может являться тунеядцем, так как имеет средства к существованию, установленные государством.

Неожиданно в разговор вмешалась супруга Виноградова, до этого молча стоявшая в дверях:

– Товарищ милиционер, такие, как наш сосед, позорят нашу социалистическую действительность.

– А чем он ее позорит? – удивился я. – Вы указали, что он собирает бутылки. И что в этом такого? В чем здесь криминал?

– А в том, что, имея пенсию, которую ему предоставило государство, Петров собирает бутылки.

– И что тут такого? – не понял я.

– А то, что своим поведением он позорит нашу страну перед империалистами! – подал голос супруг. – Петров демонстрирует, что СССР назначило ему слишком маленькую пенсию. И что скажут наши враги из капиталистического лагеря? А то, что Советский Союз не проявляет заботу о своих пенсионерах.

– Мы с Павлом Андреевичем, моим супругом, тоже пенсионеры, но мы же не идем собирать бутылки.

– Наверное, вам хватает вашей пенсии, – пожал я плечами.

– И что? – скривила губы супруга. – Мы с мужем получаем персональные пенсии республиканского значения, но мы их заслужили. Мы занимали ответственные должности. Павел Андреевич во время войны был начальником сплавного участка, главным инженером, начальником треста. А я трудилась в системе народного образования, была депутатом Верховного Совета РСФСР. Если пенсия Петрова такая маленькая, то он сам виноват. Ведь как сказал великий русский педагог Ушинский? А он сказал: «Человек рожден для труда, труд составляет его земное счастье, труд – лучший хранитель человеческой нравственности, и труд же должен быть воспитателем человека».

Кажется, говорить с такими людьми бесполезно. Надо побыстрее дописывать объяснение да и уматывать отсюда. Нет, я не против персональных пенсий. Скажем, моя собственная пенсия выше, нежели пенсия капитана или майора. Ну так у меня и звание было выше, да и должность.

– А если посмотреть на это дело с другой стороны? – попытался я все перевести в нужное русло. – Петров собирает бутылки не только для того, чтобы заработать деньги, а из соображений охраны природы. Несознательные элементы раскидывают пустую посуду, а она может разбиваться. И люди поранят ноги, и животные.

– Пустую посуду следует относить в пункты приема стеклотары, – парировала супруга. – А воспитанием несознательных элементов, их наказанием обязана заниматься советская милиция. Вот вы лично почему этим не занимаетесь?

– Ну отчего же не занимаюсь? – не согласился я. – Я этим постоянно занимаюсь. Но ведь милиция без участия общественности мало что сможет сделать. Положим, а вы сами не попытались провести с Петровым беседу? Наставить его на путь истинный? Пристыдить? Объяснить, что он своим поведением льет воду на мельницу нашего классового врага?

– А с какой стати мы должны ему что-то объяснять? – возмутился Виноградов. – Мы общественность, а вы власть. Наше дело – послать вам сигнал, а уж вы обязаны принять меры. Когда я был начальником сплавного участка, я же не занимался тем, что таскал бревна? Но я руководил. Каждый должен заниматься своим делом.

Пожалуй, можно закругляться. Придвинув Виноградову объяснение, попросил его расписаться.

– И как, теперь вы предпримете меры? – поинтересовался Виноградов.

– Для начала мне нужно побеседовать с самим гражданином Петровым, – сказал я, убирая бумагу в планшетку. – Узнаю, как он живет. Сообщу, что соседям претит такой его образ жизни, они недовольны, что советский пенсионер собирает бутылки.

– Ни в коем случае! – в один голос заверещали и муж и жена. – Наше дело – послать сигнал, но почему об этом должен знать наш сосед? Тем более что отреагировать на поведение Петрова должна власть, а не общественность.

– Так ведь именно вы написали заявление в газету, – пожал я плечами.

Вот так вот. Такие у нас «подпольные» правдолюбцы.

Эх, а как было бы хорошо, если бы газета «Коммунист» в разделе «Письма» разместила бы ответ: дескать, заявление гражданина Виноградова о том, что его сосед П. является тунеядцем, не подтвердилось; материалы, собранные по данному заявлению, переданы в прокуратуру для привлечения гражданина Виноградова к ответственности за клевету. Так ведь не разместят и в прокуратуру ничего не отправят.

А имеется ли клевета в заявлении Виноградова – вопрос сложный. Разумеется, она имеется, но доказать ее будет сложно, почти невозможно. И с исковым заявлением должен обратиться в суд сам Петров, а не кто-то другой.

– Так вы примете меры? – продолжал настаивать Виноградов.

– Поговорю с Петровым, вынесу ему официальное предупреждение, – пообещал я, чтобы от меня отстали.

Вот, хорошо, что вспомнил. Имеется же такой спасительный метод, когда не знаешь, какие меры принять, или когда они не нужны, как в данном случае. Есть у меня в планшетке специальный бланк, в котором я могу написать, что гражданину такому-то в связи с такими-то событиями вынесено официальное предостережение – именно так! – о недопустимости антиобщественного поведения.

Странно, я забыл, как в той жизни брал объяснение с Виноградова, но Петрова, проживающего этажом ниже, почему-то вспомнил.

Безобиднейший человек, живущий на нищенскую пенсию. Жена ушла. Не знаю, то ли из-за его инвалидности (авария на химзаводе), то ли по другой причине. Выпивает, конечно, но в меру. Дома две кошки. В однушке у него пусто, телевизора нет. Но есть книги. Старые, правда, новые-то не на что покупать.

Вот сейчас я пойду к Петрову, быстренько возьму у него объяснение и побегу на опорный – готовить ответ в газету. Но коли запрос был адресован начальнику горотдела, так и ответ должен быть за его подписью. От меня будет на последней странице ремарка: «Исп. Воронцов». Значит, составить черновик, изыскать возможность отпечатать его в четырех экземплярах, а потом ловить возможность попасть к самому подполковнику Горюнову для подписания.

Глава шестнадцатая

Опорный пункт

Мой опорник за сорок лет с лишним ничуть не изменился. На стенах висели знакомые плакаты, график работы дружинников: когда дежурят парни с ЧМС (Череповецметаллургстрой), когда «сталепрокатчики», а когда прочие. Из угла взирал на присутствующих товарищ Дзержинский. Вернее, не сам Железный Феликс, а его портрет, но это неважно, потому что под пристальным взором «первочекиста» наши дружинники становились собраннее, дисциплинированнее и посторонние разговоры вести не решались, а свои силы тратили на борьбу с правонарушениями.

Добровольные народные дружинники стали спасением для череповецкой милиции в пятидесятые годы, когда население города резко выросло, а количество сотрудников ОВД оставалось на уровне довоенного. Хулиганы боялись дружинников больше, нежели милиционеров. Что мог сделать тот же участковый? В худшем случае доставить в отделение, составить протокол, отправить на сутки. Но это если удастся поймать. А дружинники, молодые и здоровые парни, догонят запросто, а потом могут завести дебошира за угол, подальше от лишних глаз, и воспитать физически. Так, без особого членовредительства, но синяки будут. А самое главное – позор. Отчего-то считалось, что попасть в КПЗ вроде как доблесть, а огрести от дружинников – неприлично. Но и жаловаться на них, писать заявление в милицию, тоже не выход.

И потом, дружинники по одному не ходят – как правило, стайкой из четырех-пяти человек. Попробуй тут с ними справиться. А если женщины в группе будут, еще страшнее: такую сирену включат, что всех прохожих соберут поглазеть. Где уж тут дебош продолжать.

Я тут же решил уравновесить похвалу ДНД малой толикой дегтя, который способен не только бочку меда испортить, а в далекие времена, как говорили, и репутацию невесты, если у той в хозяйстве ворота этим снадобьем измазать.

А деготь в отношении ДНД такой. Во-первых, не такой уж добровольной эта дружина и была. Ее «добровольность» крепко поддерживали три дня к отпуску по месту работы и молва, что жизнь и здоровье дружинников защищены законом на уровне сотрудников милиции. На самом деле это так и было, только вот на моей памяти не было ни одного случая, чтобы дружинникам от хулиганов перепадало. В шестидесятые, говорили, такое бывало. Даже был случай, когда во время массовой драки один из дружинников был убит. А вот в мое время… Нет, не припомню.

Не все общественные защитники правопорядка дружинили по-честному. После инструктажа вышли за порог опорного, повязку в карман – и по своим делам. А к двадцати двум назад на сдачу дежурства, точнее, красной повязки. Председатель опорного пункта по количеству повязок естественную убыль в рядах дружинников подсчитывал и строго взыскивал с командира дружины, не сберегшего своих бойцов.

Еще и так бывало, что выбирали дружинники в рамках назначенного маршрута улицы посветлее да дворы поспокойнее, от хулиганов подальше.

И все-таки позитив сильно перевешивал, и стало это особенно заметно, когда дружин не стало, сгинули они в кипящей пучине нарождающегося частного предпринимательства. Кто тебе три дня будет давать к отпуску, когда и самого отпуска не допроситься?

Разумеется, уже был на месте председатель опорного пункта Александр Яковлевич Котиков. Как же мне без него?

Председатель восседал за обшарпанным столом, делая какие-то заметки в своем журнале. Причем пользовался Александр Яковлевич исключительно перьевой ручкой. Не той, что именуется «автоматической», а самой что ни на есть настоящей. Вон как он ловко макает перо в чернильницу-непроливашку. А почерк у него идеальный. Только вот, несмотря на ловкость манипуляций, цепочка мелких чернильных следов тянется от непроливашки к месту осуществления каллиграфии. Раньше-то на столе большое стекло лежало, и мелкие кляксы никакого вреда не наносили: стер влажной тряпочкой – и все дела. Только вот однажды какой-то нарушитель в приступе буйства стекло расхвостнул, а привычку свою Александр Яковлевич изжить уже не смог. Но если честно, никакого визуального ущерба эти синие пятнышки на фоне прочих дефектов столу и не наносили.

Дружинников, или внештатных сотрудников, пока нет, но им и рано, вечером явятся. И соседки Веры Ивановны, инспектора детской комнаты милиции, тоже нет. Где-нибудь на участке, воспитывает своих малолетних подучетников, а заодно и их папок с мамками, нередко тоже когда-то числившихся ее воспитанниками.

Иной раз мне казалось, что Вера Ивановна живет на своем участке. К стыду своему я даже не знал: есть ли у нее семья? Есть ли муж, дети? Если судить по возрасту, а ей далеко за сорок, так должны быть не только дети, но и внуки. Но она никогда не говорила о доме, а я отчего-то не спрашивал. Говорила только о своих трудных детях, радовалась их успехам, если такие были. Она вообще никогда ни с кем не скандалила, ни о ком не сказала худого слова. Разве что, за исключением Никиты Сергеевича Хрущова. Из-за него с сотрудников детской комнаты милиции сняли погоны, на десять лет превратив в вольнонаемных. Потом, разумеется, срок службы вернули в общемилицейский стаж, но звание-то никто не компенсирует, равно как и зарплату.

Впрочем, Никиту Сергеевича не любили все ветераны милиции. Возможно, что идея у первого секретаря ЦК КПСС и была благая – не только построить коммунизм к тысяча девятьсот восьмидесятому году, но и заменить профессиональную милицию народной, то есть бесплатной, но ни к чему хорошему это не привело, за исключением того, что из органов внутренних дел было уволено огромное количество профессионалов. К тому времени, как я стал участковым, МВД еще только-только зализало раны.

Если посмотреть на председателя опорного пункта Александра Яковлевича со стороны, – этакий живчик, с животиком. Но мало кто знал, что у этого «живчика» отсутствуют две трети желудка и часть кишечника. Но не из-за операции ввиду язвы желудка. В сороковом году хирурги долго выковыривали из студента института имени Лесгафта осколки финской мины, а заодно удалили и часть его внутренностей. Сашка Котиков, студент третьего курса, кандидат в мастера спорта СССР, спринтер, подававший большие надежды, как и его однокурсники, ушел добровольцем на фронт, став бойцом лыжного батальона. Командовал отделением, а потом взводом. Ну а потом бой, тяжелое ранение. Долго лечился в Ленинграде, а в сорок первом оказался у нас.

Когда началась Великая Отечественная война, его признали негодным к военной службе. Но тем не менее во время Отечественной Александр Яковлевич добавил к медали «За отвагу», которой его наградили за финскую войну (он принципиально не желает менять колодку, так и носит старую, прямоугольником), еще и орден Красной Звезды.

Бывший студент-физкультурник, имевший боевой опыт, стал сотрудником военкомата, отвечающим за военную подготовку допризывников. Александр Яковлевич создал спортивную секцию, где занимались подростки от пятнадцати до семнадцати лет. На занятиях не только бегали и ходили на лыжах, но и осваивали оружие, учились стрелять. По слухам, этих подростков потом загребали даже не в действующую армию, а в какие-то специальные группы, действовавшие в тылу у немцев.

Сейчас уже сложно представить, как подростки – а в секцию ходили ребята, работавшие на заводе «Красная Звезда», – отработав смену по десять-двенадцать часов, еще и шли на занятия. А ведь и шли! А завод наш (кстати, единственное в те годы промышленное предприятие города), специализировавшийся на производстве автогаражного оборудования, наладил выпуск сугубо военной продукции – отливал корпуса авиабомб, мин и осколочных гранат. Любопытная вещь: когда в первый раз занялись осколочными гранатами, то главный технолог две недели бился, чтобы «испортить» сплав, а иначе граната не желала разлетаться.

Но наградили Котикова орденом не за работу с молодежью, а за другое, потому что кроме своих прямых обязанностей Александр Яковлевич был еще заместителем командира истребительного отряда.

Не так давно увидел в интернете забавную (или грустную, это уж как посмотреть) статью, в которой описывалось, что во время Великой Отечественной войны на фронте не хватало людей, а между тем в каждом городе существовали либо истребительные батальоны, либо истребительные отряды, подчинявшиеся госбезопасности. На этом основании автор делает вывод, что товарищ Сталин опасался собственного народа, поэтому и держал огромные силы не на фронте, а в тылу.

Интересно, это глупость или преднамеренное вранье? Правда здесь лишь в одном: истребительные батальоны, отряды и в самом деле подчинялись начальникам управлений или горрайотделов НКВД. Но НКВД в те годы подчинялась и милиция, и пожарники, и пограничники. А сами истребительные отряды формировались из людей сугубо гражданских – сотрудников партийных и комсомольских организаций, партийно-комсомольского актива предприятий. У этих отрядов была собственная война, пусть и маленькая: отлавливали скрывавшихся по лесам дезертиров, отыскивали немецких летчиков, спрыгнувших с подбитых самолетов, не позволяя тем уйти за линию фронта, а еще вступали в бой с немецкими диверсантами.

А немцев интересовали железнодорожные мосты, прежде всего через Шексну, склады ГСМ, аэродромы.

Однажды отряд немецких парашютистов, высадившихся в Мяксинском районе, уже почти вплотную подошел к мосту, но, к счастью, странных людей, вышедших из леса, приметили колхозники и сообщили в Череповец. Истребительный отряд, поднятый по тревоге, отыскал диверсантов, случился бой. В этом бою немцы были уничтожены, но и отряд потерял половину своего состава. А командование отрядом после гибели командира принял на себя Котиков. Вот за этот бой и был награжден бывший студент орденом.

После войны Александр Яковлевич работал и в военкомате, и в райкоме партии, и в спорткомитете. А после выхода на пенсию на месте не мог усидеть, поэтому стал председателем опорного пункта милиции.

Наш опорный пункт считался лучшим в городе, а то и области. И не только из-за портрета Дзержинского и наглядной агитации. Александр Яковлевич держал в ежовых рукавицах и дружинников, не позволяя тем сбежать с дежурства ранее установленных двадцати двух часов и присматривая, чтобы они не превышали свои должностные обязанности, и участковых инспекторов, не позволяя тем использовать опорный для иных нужд, кроме служебных.

Котиков много лет возглавлял и совет общественности микрорайона. В отличие от своих коллег, иной раз допускавших и перенос заседаний, а то и вовсе забывавших о них, своими обязанностями не манкировал и проводил заседания два раза в месяц, как и положено. В составе совета были, разумеется, участковый инспектор и инспектор детской комнаты милиции, а также учителя, воспитатели интернатов, представители от предприятий, профсоюзных и партийных организаций. И там очень въедливо разбирали и нарушения, что совершили подростки, и семейные неурядицы, и людей, склонных к излишнему употреблению спиртосодержащих жидкостей. Определяли, имеются ли неработающие, а если да, то не пора ли тунеядцев привлекать к уголовной ответственности. Сегодня такие дела сочли бы вмешательством в личную жизнь граждан, а тогда это было в порядке вещей.

В девяностые, как водится, советы общественности пошли прахом. Но когда они перестали существовать, стало ясно, что они проделывали огромную работу.

С Александром Яковлевичем у нас сложились если не дружеские, то товарищеские отношения. Разумеется, командовать собой я не позволял, но к его советам прислушивался. Все-таки мой милицейский опыт не составляет еще и года, а он тут уже лет пять, если не больше. И о некоторых вещах он имеет представление гораздо лучшее, чем я. Например, уголовный кодекс. Я-то его читаю, разумеется, но только в той части, что касается моей работы, а Котиков чуть ли не наизусть шпарит.

И картотека у него собрана на весь «контингент». Тут тебе и судимые, и поднадзорники, и трудные подростки. Мы с Верой Ивановной и сами пополняли эту «базу данных» (такого термина, конечно, еще не существовало), и успешно пользовались этими сведениями.

Вообще без Александра Яковлевича опорный пункт фактически умер бы. Я вспомнил свои настроения тогдашнего, «первого» меня. Порой хотелось вырваться из-под опеки председателя, которая иногда казалась мне избыточной. Мол, мы и сами с усами, делаем серьезные дела, а общественность – это так, хилая помощь, а иногда и обуза. Только много позже стало понятно, насколько я был неправ в своих самоуверенных умозаключениях.

К слову, портрет товарища Дзержинского являлся находкой Александра Яковлевича и нашей гордостью. На иных и прочих опорных пунктах висит товарищ Ленин, и только у нас – Феликс Эдмундович. А председатель ВЧК-ОГПУ был еще и наркомом внутренних дел, возглавлял Комиссию по борьбе с беспризорностью.

Много лет спустя, когда портреты Дзержинского вышли из моды и их выбрасывали на помойку, я пытался отыскать этот портрет. Но где там! И опорник не один раз менял адрес, и участковые менялись, а Котиков умер еще в девяностые годы. Да, помню, Александр Яковлевич приглашал меня на свой юбилей, ему как раз семьдесят исполнилось, а вскоре и умер. Но уже и не помню: а пришел я на юбилей или нет? Вполне возможно, что и не смог. Девяностые – это такое время, когда милиция трудилась в запарке, а семидесятые-восьмидесятые казались раем.

Я поздоровался с Александром Яковлевичем и отправился в свой кабинет. Мысленно похвалил своего председателя, что не задает опостылевших вопросов типа: «Оклемался? Выяснил, кто тебя пырнул?»

Разложив на столе полученные задания, принялся их перебирать, вспоминая, что я должен делать, и попутно определяя, что нужно сделать прямо сейчас, немедленно, что можно сделать завтра, а что вообще можно не делать, ограничившись отпиской.

Перелопатив запросы, с горечью констатировал, что ни один из них без выхода в адрес исполнить не получится: нужна конкретика, которую из пальца не высосать. Не буду же я писать, сколь хорош этот человек для трудоустройства в милицию, если не пройду по его соседям, с самим не поговорю. И с остальными бумагами так же. А вот написать в учетные дела пару рапортичек, слегка приукрасив масштаб своей работы, это пожалуйста. Я тут по пути в опорный успел потолковать с соседкой подучетного Собакина (она меня сама и остановила), узнал от нее в избытке актуальные местные новости, которых должно хватить для описания текущего поведения подучетника.

Ну вот, это дело я выполню. Стоп. А чем я писать-то стану? В той ручке, что в планшете, внезапно закончилась паста. На столе в стаканчике наличествуют только карандаши. Вот уж и не помню, не то мои ручки закончились, не то их «изъяли» товарищи дружинники. Тоже обычное дело. Ребятам нужно писать собственные отчеты, а ручки, как водится, ни у кого нет или они не пишут. Одалживают, обещают вернуть, а потом «приделывают ноги».

Но я человек мудрый, поэтому в ящике стола у меня лежит чернильная ручка и склянка с фиолетовыми чернилами. На чернильные ручки ни коллеги, ни дружинники не покушаются, потому что таскать в карманах их неудобно – чернила вытекут. Ручка не такая, как у Александра Яковлевича, а автоматическая. Впрочем, перьевой, то есть деревянной палочкой со вставкой, я тоже умею пользоваться. Или умел? В школе, класса до третьего, писал именно перьевой, потому что учительница авторучками пользоваться запрещала: дескать, почерк испортите. Получалось, хотя и кляксы сажал. А вот теперь сумею ли? Нет, лучше не надо. За последние годы я вообще ручками пользовался редко, за исключением тех моментов, когда требовалось поставить подпись. Компьютер – это великое благо, но и огромное зло.

Однако за работу. С ручкой проблему решили, теперь с бумагой. Я вытащил из заначки несколько драгоценных листочков – ох уж этот наш вечный дефицит всего! – и начал трудиться: «Начальнику отделения милиции Череповецкого ГОВД майору милиции…»

Работа шла ходко, и уже через десяток минут два исписанных листа, превратившихся по мановению моей руки в документы, я засунул в планшетку. Будем в отделении – подошьем в дело белыми нитками, хе-хе. Что там дальше?

А дальше надо бы состряпать письмо в редакцию по поводу заявления Виноградова. Изучать там больше нечего. Самому жалобщику ответ писать не будем, редакция нам этого не поручала, и то хорошо. Старая заповедь: лишняя бумага – лишний повод придраться. А мастерство пасквилянтов в этом деле достигает космических высот. Плавали, как говорится, знаем.

Эх, машинку бы сюда! Только где ее взять на опорном-то? Да что-то я и не уверен, что мастерски справился бы с ней. Колотить по «клаве» совсем не то, что каретку двигать. И ошибок пишущая машинка не прощает. Что же делать?

И тут мне в голову пришла спасительная мысль. Ответ за подписью начальника ГОВД, да еще в газету, будет печатать сама Фрида Яковлевна, секретарь начальника, да к тому же на фирменном – ой, простите, на служебном – бланке с отпечатанным типографским способом угловым штампом. Так что успокойся, околоточный, и пиши проект ответа своей рукой и своей ручкой. Многолетний опыт в казуистике тебе в помощь!

Глава семнадцатая

Шептало с пружиной

– С закрытыми глазами, говоришь? – переспросил дядя Петя.

Мы сидели у Щеглова, то есть в кабинете участковых, и в густом табачном дыму, от которого у меня уже начали проступать слезы, занимались чисткой своих «макаровых» после стрельб. Собственным тиром наш горотдел еще не разжился, и приходилось ездить в Абакановский карьер. А это неблизкий путь, да еще с учетом нехватки транспорта, и на такое дело уходило больше половины рабочего дня. И само собой, что твое личное оружие после стрельб за тебя никто чистить не станет.

Сам хозяин кабинета отстрелялся в этот раз весьма неплохо – двадцать восемь из трех зачетных (знаменитое упражнение номер один) – и теперь похвалялся удалью. Это он заявил, что соберет пистолет с закрытыми глазами. Но главный «профилактик» имел в виду неполную разборку. А старый участковый ой как не любил болтунов.

– Да ты хоть знаешь, дурилка картонная, что такое шептало с пружиной? – насмешливо спросил он, удивив при этом не только Щеглова, но, видно было, и некоторых других присутствующих.

А кто из них досконально знает устройство пистолета? Допустим, я знаю, но я о том пока промолчу.

– Ну ты сказал, дядя Петя! – заржал Щеглов. – Скажи еще «орало с овчиной»!

Ловко это у него отбрыкнулось, да еще в рифму. Кое-кто засмеялся, и смех этот получался в поддержку хозяина кабинета. Но на Петра Васильевича это не произвело ровным счетом никакого эффекта.

– Ну-ка, дай сюда свое ружжо, – протянул он руку тезке за его пистолетом. – И протирку давай.

А дальше произошло волшебство, не хуже, чем у Арутюна Акопяна. Петру Васильевичу оставалось только рукава засучить, чтобы было похоже. Но и без этого пистолет Щеглова в руках моего наставника вдруг распался на множество деталей, гораздо больше, чем требовалось для чистки пистолета, в том числе и достаточно мелких.

– А так сумеешь? – лукаво спросил старый участковый. – Да хотя бы и с открытыми глазами. Но я смогу и с закрытыми. А ты? – Он осторожно взял двумя пальцами одну мелкую детальку и предъявил хвастуну: – Вот это и есть шептало с пружиной, а ты – «орало», «орало». Даю тебе пять минут, хотя для этого дела и одной хватит, и то если не спешить.

Пяти минут Петрухе не хватило. Пока он корпел над задачей, ехидные голоса болельщиков утверждали, что у него сейчас лишние детали появятся, как у известного часовщика. Вспомнился читанный в далеком будущем рассказик Веллера про маузер Папанина. Рассказ-то, конечно, сплошной вымысел, но вот идея, как легендарному полярнику во время полной сборки-разборки подкинули лишнюю деталь, довольно забавна. Хотя профи сразу же отыщет лишнюю запчасть среди прочих и на удочку не поведется.

– Все, сдаюсь, дядя Петя! – наконец признался Щеглов. – Научи!

– То-то! – Петр Васильевич принял поражение своего юного тезки как должное. – У нас, сынок, когда я был таким же шкетом, как ты, от досконального знания оружия порой жизнь зависела. Стреляешь ты вроде и неплохо, а полной разборки пистолета не знаешь. Непорядок.

Щеглов попытался объяснить, что здесь не фронт и нет надобности собирать и разбирать оружие с такой бешеной скоростью, да еще до последней загогулинки, а в цирке он тоже выступать не станет, но дядя Петя лишь отмахнулся: мол, отговариваться-то проще всего, а ты попробуй сделать. Все, что собирался сказать старый участковый, было ясно без слов.

А Петр Васильевич, хитро сощурившись, предложил:

– А может, кто-нибудь все-таки соберет пистолет? А то вдруг я не сумею обратно-то собрать? А запчасти дежурный не примет. Н-ну?

А может, попробовать? В той жизни младшему лейтенанту Воронцову еще неоткуда было знать такие премудрости, но вот старому мне полная разборка-сборка «макарова» была забита в голову накрепко. Тренировался, знаете ли. Как с подчиненных требовать что-то, если сам не умеешь?

Можно было даже вслепую попробовать. Но рисковать я не стал, все-таки последние лет пятнадцать никакого оружия в руки не брал.

Сегодня я отстрелялся хуже, чем Щеглов, набрав двадцать из тридцати. Но, в принципе, с учетом долгого перерыва вполне неплохо, зачет получил. Но нужно тренироваться.

– Петр Васильевич, а можно я? – поднял я руку, словно примерный ученик.

Даже если и ошибусь, что взять с сопляка?

Пистолет повиновался мне беспрекословно, так сказать, и все детали встали на свои места без сопротивления. А попробовали бы они не встать!

– Полная сборка пистолета Макарова закончена! – отрапортовал я.

Петр Васильевич тщательно осмотрел стол: и в самом деле, не осталось ли чего лишнего? Передернул затвор, нажал на спусковой крючок – все как надо.

Народ, довольный тем, что молодое поколение в моем лице не ударило в грязь, даже поаплодировал.

– Моя школа! – загордился Задоров, хотя, если честно, про оружие мы с ним даже не разговаривали. – Молодец, Алексей.

А когда я после скромного принятия поздравлений от товарищей и восхищений моими талантами вышел в коридор, наставник догнал меня и зацепил за рукав.

– Алексей, признавайся: где так наловчился? Я же тебя пистолет разбирать не учил.

Так я тебе и сказал правду, хороший ты мой дядя Петя. Посмотрев на наставника кристально честным взглядом, ответил:

– На границе, где же еще?

Дядя Петя только пожал плечами. Возможно, он понимал, что сержантам пистолет не положен, но кто его знает? Может, на границе не только «калашников» приходится разбирать-собирать, но и «макаров»?

Народ сегодня имеет полное право разойтись по домам. Эх, а мне еще на опорник идти. Есть кое-какие дела, которые нельзя откладывать на завтра.

Дверь в свой кабинет я не наглухо закрывал, имелась щель, поэтому услышал, как женский голос что-то спрашивал у Александра Яковлевича, а тот отвечал:

– Да, на месте.

Видимо, какая-то женщина желает видеть своего участкового. Эх, опять придется разбирать жалобу на мужа, принимать заявление, а потом, как супруги помирятся, думать: а что теперь с этим делать?

– Здравствуйте. Можно? – приоткрыла дверь молодая женщина.

– Да, пожалуйста, проходите, присаживайтесь, – изобразил я радушие, хотя особой радости не испытывал.

А какая радость, если человеку работы добавят? Да и времени-то уже половина девятого, а я сегодня должен был до восьми работать.

Женщина вошла, села на стул для посетителей и внимательно посмотрела на меня. Я тоже пристально смотрел на нее, ломая голову: а где же я ее видел? Зрительная память у меня неплохая, но все равно трудно сразу вспомнить. Тем более что наверняка знакомство было шапочным и недолгим. Женщина лет тридцати, симпатичная, длинные волосы, одета из-за жары в платье без рукавов. Чем-то похожа на Валентину Теличкину в молодости.

– Слушаю вас, – изобразил я полное внимание и готовность окунуться в чужие проблемы.

– Алексей Николаевич, я жена Сергея Бурмагина, – сообщила женщина.

Опаньки! Вот уж ее-то зачем ко мне принесло?

– А вы разве не в Шексне? – удивился я.

– Нет, в Шексне я живу, там дети оставлены, у родителей, а работать я сюда езжу.

Я только покачал головой. Мотаться каждый день из Шексны в Череповец – дело муторное. Из Череповца, допустим, вернуться попроще: автобусы ходят регулярно, поезд вечером есть. А из Шексны как ездит? А, так ведь и из Шексны и автобусы ходят, и поезда. Нет, все равно муторно. Час туда, час обратно, да еще время, потраченное до станции. В день только на дорогу уйдет часа три, а то и четыре. Впрочем, это уж не мое дело. А что до женщины… Уж сидела бы она лучше в Шексне, потому что ни Бурмагина, ни его супругу у меня не было желания видеть. Но коли пришла, то деваться некуда.

– Полина, э-э-э… – посмотрел я на женщину. Имя-то я запомнил, а вот отчество не спрашивал.

– Александровна, – подсказала она.

– Полина Александровна, я не пойму: какова цель вашего визита? Если у вас какие-то разногласия, проблемы с мужем, то у вас есть собственный участковый.

Но Полина Бурмагина лишь покачала головой:

– Нет, Алексей Николаевич, мне нужны именно вы. Я хотела попросить у вас прощения за своего мужа.

– Полина Александровна, а вы-то здесь при чем? – искренне удивился я. – Вас на тот момент в городе вообще не было. Да, а как вы обо мне узнали? Муж рассказал?

– Так меня же в прокуратуре допрашивали. И фамилию вашу назвали, и должность. Приехали прямо в садик, с работы забрали, – вздохнула женщина. – Стыдобушка-то какая. Коллеги на меня теперь смотрят так, словно я какая-нибудь преступница.

Елки-палки! Я же просто дурак! Сыскарь с многолетним стажем называется! Упустил почему-то из виду такой момент, что по обстоятельствам преступления допрашивают и родственников. Муж мог о чем-то рассказать жене, а та – поведать правоохранительным органам. Наверное, если бы дело касалось не меня, а кого-то другого, я бы такую вещь не забыл. А тут, побывав на квартире у своего злодея, узнав о том, что жена в Шексне, успокоился. Да и не ставил я перед собой такую задачу – посадить Бурмагина. Мне важнее было правду узнать. Узнал, и что дальше? Легче-то мне не стало, но и тяжелей тоже, а преступника я наказать не смог.

– И что вы в прокуратуре сказали? – полюбопытствовал я.

– А так и сказала, как оно есть. С мужем я не живу с мая месяца, о своем преступлении он мне ничего не говорил, – пожала плечами Полина Александровна. Подняв голову, женщина сказала: – Но врать не стану: если бы знала, что Сергей вас ударил ножом, то не сказала бы.

– И получили бы срок за недоносительство, – хмыкнул я.

– Получила бы, – не стала спорить женщина. – Но и на мужа бы показания давать не стала. Куда годится, чтобы жена доносила на собственного мужа?

А вот здесь все сложно. Понятное дело, что жена не станет «вкладывать» своего мужа, да и потом, на допросе, не признается, что супруг ей что-то поведал. Дурой нужно быть, чтобы себя под статью подводить. Но так бывало, что сам преступник мог рассказать следователю, что сообщил о содеянном своим близким. Вот здесь уже плохо. Это сейчас мужья и жены, а еще близкие родственники не подлежат уголовной ответственности за недоносительство, а в семьдесят шестом все было иначе. Реальный срок женщина бы не получила, тем более что у нее двое несовершеннолетних детей. Наверняка ранее не судима, на работе характеризуется положительно. Ну дали бы ей условно. Но все равно, работает в садике, судимость могла и боком выйти. Скорее всего, не уволили бы, но пятно очень серьезное на биографии.

– Что ж, вы настоящая русская женщина, – слегка сыронизировал я. – И на мужа не донесете, и за мужа извинения принесете.

Ишь, в рифму получилось.

– Какая уж есть, – повела головой женщина.

– Ну что я могу сказать? – пожал я плечами. – Ваши извинения я выслушал, спасибо. Ваша позиция мне тоже понятна. Спасибо вам за визит, не смею задерживать.

Но женщина намека не то не поняла, не то не желала понимать.

– Но мои извинения вы не приняли?

Вот те на! Так что ей еще от меня нужно?

– Полина Александровна, я все-таки не пойму: какова цель вашего визита?

– А цель такова: я хочу, чтобы вы простили моего мужа. Да, я уже подала на развод, будем разменивать квартиру, но этот человек пока еще мой муж. Сергей – отец моих детей, и я любила его. Да что там, я и сейчас его очень люблю, но не хочу, чтобы у детей был отец-пьяница, который способен ударить ножом в спину.

М-да, железная женщина. Не слишком ли она правильная? Но кто я такой, чтобы судить о людях, а уж тем более о женщинах? Женщины мне всегда казались существами странными, загадочными.

– Давайте договоримся так, – предложил я. – Вы принесли извинения за своего мужа, я эти извинения принял. Или вы хотите, чтобы я искренне его простил? Считайте, что я его простил.

Простить я Бурмагина не мог по простой причине: не было у меня на него зла. Вот хоть ты тресни, но не было. Верно, все отболело еще тогда, давным-давно. А коли зла нет, так и прощать нечего.

– Нет, в искреннее прощение я не поверю, – покачала головой женщина. – Я бы сама хотела его простить, но не могу. Я бы лучше уехала куда-нибудь, но куда? В Шексне у родителей тесно, да и работы там для меня нет. Вот в Заречье новый садик открылся, «Журавушка», туда и пойду.

Ну как же я сразу-то не догадался, кто сидит передо мной? Как только Полина Александровна упомянула наименование детского сада, я ее вспомнил. «Журавушка». Это же воспитательница моего младшего сына. Не скажу, что я такой ретивый отец, который регулярно приводит-уводит ребенка, с моей работой это делать было сложно, но время от времени в садик я заходил. Старался по мере сил помогать жене. И снег с веранды зимой убирал, и песок на участок таскал, что-то там еще делал. Наша воспитательница умела «застраивать» любого отца. Правда, папаши в детских садах – редкие гости. И фотографии до сих пор хранятся в семейном альбоме.

А вот фамилии Полины Александровны я не помню. Да и знал ли я ее вообще? Но даже если она и была Бурмагина, то что бы это дало? Но она могла и замуж второй раз выйти, и фамилию поменять. Тем более что в моей реальности женщина осталась вдовой. Впрочем, если она развелась с мужем, то станет ли считаться таковой после смерти бывшего мужа?

Но ведь и это еще не все. В девяностые годы ко мне в отдел пришла девочка-дознаватель, Марина Сергеевна Блинова, но это по мужу. Мы с ней как-то однажды разговорились, и она сказала, что мама воспитателем в детском саду работает. Разумеется, перед устройством на службу я ее личное дело листал, но не более того. А может, и не листал. Для более детального знакомства с кандидатом у нас есть отдел кадров, начальник отдела дознания, который и набирает себе людей.

Значит, девочка-лейтенантик и есть та самая дочка Мариночка, из-за которой отец с ума и сходил? В последний раз я ее видел, когда она была майором. Может, теперь уже и подполковником стала или на пенсию вышла.

Да уж… Причудливо тасуется колода.

А ведь если бы Бурмагин сел в семьдесят шестом году, то его дочка работать в милиции бы не смогла. Кто же возьмет на службу в органы человека, имеющего судимого родственника? Хотя если родственника уже нет в живых, то могли бы и взять. Кто станет проверять по картотекам мертвого?

– Так что я вас поняла, Алексей Николаевич, – сказала женщина, поднимаясь со стула. – Извинения мои вы приняли, но мужа все равно не простили.

– Если честно, я так и не понял: зачем вы ко мне приходили? – не удержался я от вопроса.

– Да я и сама толком не понимаю, зачем я к вам приходила. Но, по крайней мере, мне теперь стало легче. А может, привыкла, что если у меня дети поссорились, подрались, то они должны извиниться? Не будь я воспитателем детского сада, пошла бы в церковь, помолилась. Но я и молиться не умею, и в церковь идти боюсь.

У меня едва не вырвалось: а чего тут бояться? Но вспомнил, что на дворе еще семьдесят шестой год, и если воспитатель детского сада явится в церковь (добрые люди, это событие узревшие, всегда найдутся), то воспитывать детей ей больше не доверят. Ну или, по крайней мере, проблем у женщины будет больше, нежели в том случае, если ей дадут года два условно. С условным-то сроком все ясно: кто из жен стал бы доносить на мужа? А вот атеистическое воспитание подрастающего поколения должно блюсти.

Посоветовать Полине Александровне помолиться дома? Нет, не стану. Я не священник, а участковый инспектор.

Глава восемнадцатая

Пощечина из прошлого

В моей «почтовой» ячейке, кроме «Коммуниста» ничего нет. Нет, определенно нужно еще какой-то журнал выписать. Свернул газету вчетверо, убрал в планшетку – почитаю на опорнике, если время будет. Подошел к вахтерше, отдал ей ключ от комнаты. Некоторые из проживающих в общежитии обзавелись своими собственными ключами, чтобы не дергать вахтершу. Но мне-то это зачем? Зато ключ не потеряю.

Вспомнилось вдруг, что в одной из общаг, где мне довелось обитать, комендант завел такой порядок: жильцы должны расписываться и за получение ключа, и за его возврат. Вахтеры замучились разлиновывать общие тетради, собирать подписи, а мы костерили коменданта, недоумевая: зачем ему это надо? Тем более что тетради он покупал на свои деньги. Возможно, комендант когда-то служил на военном объекте?

– Жениться тебе надо, Леша, – участливо сказала тетя Катя, вешая ключик на гвоздик под номером тридцать четыре.

– Надо, – не стал я спорить.

А что тут спорить? Как там у Аркадия Исааковича Райкина? «Мои друзья хотят во что бы то ни стало меня женить. Вы знаете, есть люди, которые чувствуют себя плохо, когда другому хорошо». А если серьезно, то и на самом-то деле в двадцать один – двадцать два года почти все мои знакомые вошли в период свадеб. Вот только до встречи с моей будущей женой осталось два года, а искать себе иную девушку я не хотел. Слава богу, с супругой мы вместе сорок лет прожили, двух сыновей вырастили.

– Вот, а у меня как раз племянница есть, – обрадовалась вахтерша. – Девка хорошая, в педучилище учится, в Белозерске. Вон первый курс кончила, на каникулах нынче.

– Так маленькая она еще, – попытался я отшутиться. – Ей лет-то сколько? Пятнадцать или шестнадцать? Тем более она будет в Белозерске, а я здесь.

– А тебе какая нужна? – сразу же ощетинилась вахтерша. – Разведенка какая-нибудь? Все путевые девки, что тебе по возрасту подходят, уже замужем, а какая нет, так уже и аборт успела сделать. Девки-то нынче такие…

Ну вот, вечная песня про непутевую молодежь. Тоже не стану спорить. Молодежь, она и на самом деле непутевая. Вот сам я был бы путевым, так и под нож бы не полез.

– А Маринке семнадцать скоро. Пока то да се, так уже и восемнадцать стукнет, вот тут и замуж пора. И длинная она, почти как ты. А из Белозерска она почти каждый выходной в Череповец приезжает. Чего еще-то надо? Часок-другой пообнимались, поцеловались – и ты на работу, она на учебу. Вот как уж женитесь, тут уж да, надо вместе жить. Правда, – вздохнула тетя Катя, – вертихвостка она, как и все девки. Юбочку напялит по… это самое место, накрасится, да все бы ей на танцульки бежать. Нет бы сидела учебники читала, так нет же, все бы ей бегать.

– Так насидится еще за учебниками, – заступился я за девчонку. – Осенью учеба начнется. А как училище закончит, когда ей по танцулькам-то бегать?

– И не ест ничего, – опять наябедничала тетя Катя. – А сама тощая, трех пудов не будет. Брату говорю: мол, корми дочку лучше. А он только фыркает: мол, не силой же заталкивать? А Маринка говорит, мода такая, чтобы девки тощими были.

А разве в семьдесят шестом уже стали модными худощавые девушки? Не помню. Но если даже и так, то эта мода не настолько захватила советских женщин, как в моей реальности, когда верхом совершенства считается барышня, не отражающаяся в зеркале.

Я соотнес пуды с килограммами. Если в племяннице тети Кати живого веса сорок восемь килограммов, так не такая и тощая. Но если она «длинная», как говорит тетя Катя, то, может, просто выглядит худенькой? Правда, себя-то я длинным не считал: метр восемьдесят, вполне нормально. Может, и познакомиться? С женой-то встречусь лишь через два года, а два года для молодого парня – это много.

В той жизни мне познакомиться с девушкой было проблематично. На танцы ходить некогда, а встретить невесту где-то среди друзей, на какой-нибудь вечеринке (дне рождения, свадьбе), где обычно и знакомятся молодые люди, тоже сложно. За год проживания в Череповце друзей и знакомых у меня почти не появилось. А те сабантуи, что случаются у нашего брата, проходят без женщин.

Можно, разумеется, найти себе пассию на участке, вот только имеется маленькое но. С приличной девушкой будут все те же сложности в знакомстве, что и с остальными (приличные либо на работе, либо учатся), поэтому участковому, который общается совсем с иными людьми, с порядочной девушкой встретиться почти нереально. А с не особо приличной… Тут уж, простите, на фиг мне это надо. И вообще на фиг, и для репутации ущерб. Участковый – он, конечно, не врач, которому служебная этика запрещает заводить романы с пациентками, но где-то близко. Но открыто это никто не запрещает, из-за чего и возникают всякие сложности.

Вон мой друг Саня почему держится за свою должность? А потому, что завел он себе даму сердца, а она, хотя и отвечает парню взаимностью, но увы, замужем, есть ребенок, и от мужа уходить не желает. И в микрорайоне все о романе знают. Все, кроме мужа. Но муж тоже рано или поздно обо всем узнает, и что тогда? Хотя, откровенно-то говоря, я уже знаю, чем все закончится. Но Саньке говорить об этом не стану.

Помнится, до той поры, пока я не повстречался со своей супругой, мне время от времени пытались сосватать то чью-то родственницу, то подругу жены, а то и просто знакомую. Да, где-то сидят хорошие девушки, ждут своего суженого, только вот знать бы, где они засели?

Отвлекшись, почти пропустил мимо ушей рассуждение тети Кати о том, что работа милиционера опасная, и, не ровен час, меня могут и насмерть зарезать, а дети, если таковые будут, останутся сиротинушками. Так что надо быть трижды дурой, чтобы за милиционера замуж выйти.

Ну вот, гора с плеч. А я, признаться, уже немного испугался. Вот возьмет да и приведет племянницу со мной знакомить. И что мне с ней делать? Мозги у меня – или мое сознание? – не того парня, которому двадцать один год, а человека, которому далеко за шестьдесят. И как я стану общаться с девушкой, которой семнадцать? Так она же мне во внучки годится! Понимаю, мне по паспорту нынче двадцать один, никакой педофилии здесь нет, но все равно… Да и не тянет меня ни на танцы, ни в кино. О чем мы с малолеткой разговаривать станем? Так что пусть все течет своим чередом. Два года – не так уж и долго. А бабочки – пусть они летают.

Поулыбавшись тете Кате, отправился на службу. Этак буду дальше болтать, так и на службу опоздать можно. А я только-только стал привыкать к такому понятию, как рабочее время, служебная дисциплина. На пенсии-то, сами понимаете, человек расслабляется. Встаешь, когда проснешься, а спать ложишься, когда заблагорассудится.

На оперативке сегодня красота. Криминальная обстановка в норме, за сутки случилось одно-единственное происшествие, да и то не у нас. Поручения, полученные у секретаря, ничего сверхсложного или суперпротивного не обещали. Рутина, с которой можно справиться и на участке, не сбивая каблуки об асфальт.

Попытался в нашей каморке, которая именуется комнатой участковых, пописать рапорты в учетные дела, подшить кое-что, а то половина бумаг держится на скрепках, того и гляди потеряешь. Только сегодня там не протолкнуться. За каждым столом по два участковых и по два посетителя, точнее посетительницы. И как в такой обстановке объяснения о наболевшем, а иногда и о сокровенном писать? Но бедные женщины терпеливо излагают участковым свои беды, попутно прислушиваясь к разговорам за соседним столом, чтобы потом сравнить, чьи несчастья несчастней. В таких условиях не поработаешь. Я потолкался по другим кабинетам, но вакантных столов нигде не нашлось. Пойду лучше в опорный. Бумаги там напишу, а подошью потом.

Только расположился, как Александр Яковлевич грохнул мне в стенку кулаком, что в нашем коде сигналов означало «возьми трубку спаренного телефона». Я взял, дождался щелчка, означавшего, что председатель положил свою трубку, и произнес:

– Воронцов слушает.

– Воронцов, это хорошо, что ты слушаешь, это хорошо, что я тебя застал, Воронцов. Это оч-чень хорошо, Воронцов.

Федя Краснюк, дежурный по отделению, все никак не мог успокоиться и теребил мою фамилию и так и этак. От радости, видимо. А то, что для дежурного большая радость, для участкового, сразу понятно, почти гарантированные хлопоты. Ну, теперь, однако, деться некуда, раз трубку взял. Давно сказано: хочешь жить спокойно – держись подальше от начальства и телефона.

А Краснюк наконец преодолел барьер невнятности:

– Вот какое дело, Воронцов. Звоночек тут поступил про то, что на Западной в какой-то хибаре трупешник имеется. А это ведь твой участок? Так ты слетай быстренько, одна нога здесь, другая… тоже здесь. – Дежурный заржал, довольный своим остроумием. – Глянь, что к чему, и быстренько отзвонись: сам справишься или опергруппу собирать.

– А кто звонил-то?

– Так он тебе и представится, – хохотнул Федя. – Скажи спасибо, что вообще позвонил, а то был бы тебе подарок. Придешь, а трупешник уже течет. Ты потом форму от запаха замучаешься отстирывать. Так что ты давай, ноги в руки, все проверь. Давай.

Вообще-то, если подходить к случившемуся событию строго официально, то дежурный нарушил сегодня правила, установленные нормативными документами, потому что в случае поступления в дежурную часть информации об обнаружении трупа ответственный дежурный обязан немедленно отправить по адресу оперативно-следственную группу.

Все правильно, но имеются обстоятельства. Если на каждое анонимное сообщение отправлять полноценную группу, то вся работа рухнет. Анонимный звонок еще не стопроцентное доказательство. Может быть и дурацкая шутка, может быть и ошибка. Инспектор уголовного розыска, участковый инспектор, допустим, на месте, а как быть со следователем прокуратуры, с экспертом-криминалистом и судебно-медицинским экспертом? Они-то в своих кабинетах не сидят, находятся дома. Нечасто в те годы обнаруживались трупы, поэтому и нужды в постоянных дежурствах не было.

А если собирать группу (а это время), а вызов ложный, то что тогда? Вон был случай, когда группа приехала на труп, а труп оказался вполне живым, хотя и упившимся мужиком. И этот «труп» пришлось не в медицинский вытрезвитель отправлять, а в больницу, промывание желудка делать. Конечно, благое дело совершили, жизнь спасли, но опергруппы существуют не для оказания помощи пьяницам. А машина в дежурной части всего одна, и что, если в это время произойдет что-то иное, более опасное?

Так что в порядке вещей было отправить по адресу «разведчика», а уж тот потом доложит, что и как. А пока оперативно-следственная группа собирается в путь, участковый и место происшествия посторожит, и что-нибудь еще выяснит.

Все еще пребывая в расслабленном состоянии, я спросил Краснюка:

– Ладно, улица Западная, а дом-то какой?

Было слышно, как дежурный шуршит какими-то бумагами и тихонько матерится себе под нос. Наконец он нашел нужную бумажку.

– Двадцать восемь.

И вот тут прошлое наотмашь залепило мне по физиономии, да так, что не только щеки запунцовели, но, кажется, и душа покраснела.

Западная, двадцать восемь. Старая хибарка, похожая на деревенскую баньку, вросшую в землю. Одно маленькое окошечко, расхлябанная дверь. И внутри расположение, как в бане. Не сени, а тесный предбанник. Прямо посередине печь, стол и лавки, где и сама хозяйка спит и где сидят ее собутыльники. Может, когда-то это баня и была, а то и полуземлянка, уцелевшая со времен польского нашествия.

В этой хибарке и жила моя поднадзорная Римма Коркина, сорока шести лет, особо опасная рецидивистка. Первый раз села в тюрьму как раз в год моего рождения – в одна тысяча пятьдесят пятом году. А после первой отсидки и понеслось. Всего у дамы шесть ходок, столько не у всякого мужика-рецидивиста имеется.

Коркина, ввиду того, что признана судом особой и опасной, поднадзорница, а это означает, что она обязана являться на регистрацию в отделение милиции трижды в месяц и находиться дома с двадцати ноль-ноль до семи утра. А еще она обязана работать, ну и там еще несколько ограничений по мелочи.

Как водится, работать старой уголовнице западло, но и деваться некуда, поэтому устроилась уборщицей в ближайший магазин, где по утрам намывала полы. Директорша магазина, да и продавщицы, восторга от присутствия такой работницы не испытывали, но им тоже деваться некуда: милиция попросила, а отказывать вроде бы повода нет. Надеялись, что Коркина начнет прогуливать, тогда можно и уволить, но та пока службу несла исправно. Правильно, обратно в тюрьму никому не хочется.

Ходили слухи, что Коркина и краденым приторговывает, и кроме водки травку употребляет, но слухи, как известно, к делу не пришьешь. А сама Римма – волчица стреляная, жизнью битая. Даже такой неказистый дом лучше, нежели тюремная камера. И собутыльники, тоже имеющие опыт отсидок, приходили не раньше семи утра, а после двадцати часов их словно ветром сдувало. В восемь вечера мог и я с проверкой нагрянуть, и дружинники заглянуть по моей просьбе. От дружинников-то гостям ничего плохого не светило, но они ведь могли и сообщить в отделение. Так что все равно собутыльникам и друзьям сердца приходилось сматываться – во избежание, так сказать. А днем, в установленное время, пить не запрещено. А коли работает человек, так тут и придраться не к чему.

А убийство Коркиной я помню. Только вот мне почему-то думалось, что было оно ближе к осени, в августе. Эх, сюда бы мои архивные записи за все годы службы, вот тогда бы я был кум королю и многие вещи знал наперед во всех деталях, а не так, как их сохранила коварная изменщица память.

С этим убийством у меня связаны очень досадные и неприятные воспоминания, из-за этого дела я не спал несколько ночей. А еще – угрызения совести, которые меня мучают вот уже сорок пять лет. Я же убийцу тогда в руках держал, почти расколол, но сорвалось.

Э, кому я вру? Не расколол я его, а только напугал и дал возможность замести следы. Впрочем, об этом убийстве, о моей мятущейся совести поговорим чуть позже.

– Александр Яковлевич, – спросил я у председателя, – из ваших архаровцев пораньше никто не обещал подойти?

– Так вроде и нет, – пожал плечами Котиков, потом озабоченно спросил: – А что такое? Понятые нужны?

– Сигнал поступил, вроде бы труп. Надо сходить глянуть, что и как. Думал, если кто из парней подойдет, то с собой взять.

Александр Яковлевич мгновенно просек ситуацию. Идти одному на труп не с руки. Участковому придется охранять место происшествия, чтобы любопытные не лазали, не затоптали, а кто в дежурку звонить станет? Не факт, что ближайший телефон-автомат исправен, разумнее на опорный вернуться, а то и напрямую в отделение милиции.

– Я сам и схожу, – принял решение Котиков. – Вера Ивановна заседает, раньше восьми не будет, а парни немного подождут. Вон я им даже записку оставлю.

Котиков накарябал записку – дескать, скоро буду, ждите, – запер дверь, и мы отправились выяснять: жива ли гражданка Коркина или нет? Впрочем, я уже не сомневался, что моей поднадзорной надзор больше никогда не потребуется.

Перезвонить дежурному, сообщить, что Коркина мертва, потому как два ножевых ранения: одно в область сердца, другое в горло – и оба смертельные? И скажу, что я это видел в своем будущем, которое для меня стало прошлым. Или наоборот? Ладно, не стоит маяться ерундой, а надо честно сходить «в разведку», второй раз в своей жизни убедиться, что моя поднадзорная рецидивистка мертва, а потом позвонить.

Глава девятнадцатая

Место происшествия

Ходу до «апартаментов» Коркиной минут десять. Мы шли с Александром Яковлевичем и говорили о пустяках. Бывший кандидат в мастера спорта вещал о зимней Олимпиаде в Инсбруке, с гордостью говоря о том, что Советский Союз набрал больше всех золотых медалей, а мог бы еще больше, если бы Сметанина в гонке на пять километров не уступила финке. Серебра и бронзы тоже в достатке, но серебро и бронза – это фи, не медали. Для Александра Яковлевича иных мест, кроме первого, не существовало.

Я не самый большой поклонник спорта, но имена наших легендарных лыжниц вроде Сметаниной и Кулаковой знал, поэтому мог поддакивать с таким видом, словно во всем прекрасно разбираюсь. Зимняя Олимпиада в Австрии в памяти не отложилась хотя бы потому, что телевизора у меня в ту пору не было. Правда, хорошо помню, что в феврале 1976 года народ был так занят созерцанием зрелищ, что редко выходил на улицу. Для участкового это, скажем так, неплохо.

Давно заметил, что участники следственно-оперативных групп во время выезда на место происшествия не говорят о предстоящей работе. Никакой устоявшейся традиции на сей счет не существовало, но правило тем не менее действовало. Могли неуклюже пошутить, что хорошо бы труп до нашего приезда ушел, а если речь шла о краже, то наоборот, чтобы преступник сидел на месте и ждал нас с уликами в руках. Потому как это только в кино сотрудники непримиримо борются за честь раскрывать самое запутанное дело. В жизни все наоборот: жизнь без «глухарей» гораздо милей и приятней.

Вот завести разговор о каком-нибудь случае из прошлого – это пожалуйста. Даже сидя порой друг у друга на коленях в тесном и тряском «козлике». И никакая субординация, и никакой гендерный вопрос значения не имели. Хочешь ехать – терпи. Разве что тучной Валентине Даниловне, заведующей бюро СМЭ, без обсуждений всегда уступалось переднее место рядом с водителем.

Я знал, что сейчас увижу: тело Коркиной на ее топчане под кучей тряпья и шевелящимся месивом мух. Жаркое лето не лучшее время для тех, кого жизнь неожиданно решила покинуть. Я даже ее убийцу знаю, но что с того? Вон я знаю, что Бурмагин меня порезал, он сам этого не отрицает, бабульки у подъезда косвенно подтвердили, даже сама жена Бурмагина. Да-да, она пришла ко мне заявить, что ничего не знала, но именно этот шаг и выдает ее с головой. Знала. Иначе зачем приходить? Но Полина Александровна теперь уже не может быть свидетелем.

И вот этот Бурмагин вышел сухим из воды и, пожалуй, сам еще не до конца поверил своему счастью и держит под кроватью узелок со сменным бельишком. Так, на всякий случай, если вдруг гражданка Фемида передумает. Хотя кто сказал, что возмездие должно следовать незамедлительно? Может быть, для тех сил, что рисуют линии наших судеб, пара лет, что отведены Бурмагину, всего лишь один миг? Это, конечно, если верить той давней – давней или все-таки будущей? – информации. Но она пока не подвела ни в чем.

Все было так, как мне помнилось. В маленькое оконце пробивались сквозь вековой слой пыли тусклые лучики заходящего солнца. Под низким потолком, почти на уровне глаз, светила без пользы маленькая электрическая лампочка, засиженная мухами. Но сначала нас встретил запах. Он и в лучшие-то времена никогда здесь не был изысканным, но сейчас… А я-то, похоже, сильно поотвык за последние годы от такой ауры. Не сплоховать бы перед Александром Яковлевичем. Но вижу, что и тому явно не по себе.

Тучи мух при моем приближении к топчану снялись с насиженных мест и затмили последний свет в окошке. Вообще-то полагается вначале убедиться, что гражданка Коркина и впрямь мертва, а коли нет, так попытаться оказать ей помощь. Но уж какая тут помощь? Не нужно быть врачом, чтобы понять: Римма мертва, и уже не пять минут. При этом живописать увиденное мне совсем не хотелось. Жалко мне ее не было, финал вполне закономерный. Было жаль, что в груди не торчит нож с отпечатками пальцев злодея. Впрочем, и наличие таковых при отсутствии машинной обработки (а ее в семидесятых точно еще не было), не всегда гарантировало успех. Вот если знать подозреваемого, тогда да. А я знал, если, конечно, в этой ветке моей жизни не будет каких-то сюрпризов. Но ножа, увы, в пределах видимости не наблюдалось. Но его и в прошлый раз не нашли.

Я оставил Котикова на страже, а сам помчался в продмаг на Чкалова – звонить. Там телефон имеется лишь в кабинете заведующей, но участкового пустят без разговоров, да еще и оставят одного, хотя у завмага и сейф, и все прочее.

Дело становилось серьезным. Рецидивист убит или нет, неважно, убийство – оно и есть убийство. Доложил дежурному все как есть, выслушал порцию очередных матов в свой адрес и в адрес моей Коркиной. А что делать? Во все времена гонцов с плохими новостями не жаловали, а кому и в глотку расплавленный свинец – будьте любезны. Так что терпи и выполняй свои обязанности.

Когда я вернулся, Котиков был на посту. Я попросил его поторчать здесь еще какое-то время, а сам отправился в ближайший барак, окнами смотревший на Римкину хибарку, устанавливать свидетелей и очевидцев. Ничего интересного первичные мои действия не принесли. «Мы ночью спим крепко, а днем дома не бываем, вот и ничего не видели, ничего не слышали». – «А когда вы ничего не видели и не слышали?» – «А никогда и ничего!» И по глазам их отчетливо читалось: не там, начальник, стукачков ищешь. Видно, что крепкая братия была заселена в свое время в этот барак.

Так бы мне и уйти несолоно хлебавши, если бы не один мальчишка лет семи.

– Дяденька легавый, а я слышал!

Что тут поделать, святая простота: что слышит, то и повторяет. Я не стал обижаться на «легавого».

Вот только мамка тут же принялась прятать за себя моего свидетеля:

– Гражданин начальник, не слушайте вы его, сопляка! Что он там слышать может?

И можно было догадаться, что одной рукой она ему уже и «воспитание» проводит. Пришлось заступиться. Я решительно вытащил пацана из-за спины матери, а заодно и его покрасневшее ухо освободил.

– Что ж вы так сразу – «гражданин начальник»? Опыт имеете? У хозяина бывали?

А сам подумал: что-то ты, участковый, плоховато этот барак изучил. Людей вот не знаешь. Женщина, впрочем, судимой не была, по крайней мере, со слов. Просто у них в бараке все так разговаривают.

– Вот и этот! – Она отвесила ощутимого леща своему отпрыску. – Вы уж простите его за «легавого»-то.

– Прощу, если все расскажет, что сказать хотел, – напустил я строгости.

А пацан, получив вынужденное материнское разрешение, затараторил:

– Я ночью писать захотел. Мамка говорит: ссы в ведро. А я большой уже, поэтому побежал в уборную, а она в нашем конце закрыта была, я побежал в дальнюю. А там стекла разбиты, и слышал, как тетка какая-то кричала. Что-то она смешное кричала… – Мальчишка затуманился, вспоминая, потом напыжился и выдал: – Слово такое смешное – шмати на.

Услыхав последнее, что сказал мальчишка, мамка его вмиг изменилась в лице и так дернула сына, что тот едва не улетел с ног.

– Все, гражданин начальник, или не знаю уж, товарищ, как вас там, хватит над ребенком издеваться. Мало ли что он тут вам наговорит? Он у меня еще и в школу не ходит! Тоже мне свидетель нашелся!

Все ясно. При надлежащем допросе с участием педагога и матери этот парнишка ничего подобного больше не скажет. А без посторонних глаз мать еще разок проведет с сыном «разъяснительную» работу, и тот на всю жизнь запомнит, о чем можно говорить, а о чем нет.

Но я узнал главное: в этом преступлении нынешней версии моей жизни тоже фигурирует Шматинин, мой поднадзорный, гроза и ужас всей округи. По реакции матери мальчишки было убедительно видно, что это действительно так.

Конечно, можно предположить, что кличка Шматинина была выкрикнута другой женщиной и при других обстоятельствах, но это ведь не мешает построить версию о том, что убийцей Коркиной является именно этот мой поднадзорный? Это ничуть не хуже, чем искать иголку в стоге сена, то есть другого подозреваемого в числе несметных Римкиных собутыльников и рыцарей непритязательной любви. Да и что там наводить тень на плетень, если я уже больше сорока лет знаю, кто убийца? Ведь это именно я помог ему уйти от ответственности. Невольно, разумеется, но что это меняет? Из-за Шматинина я сорок с лишним лет себя корил, хотя вроде бы пора это все и забыть. Но не получилось.

На месте происшествия шла рутинная работа. То есть совсем не шла. Сыщик Андрианов прибежал из отделения пешком, оценил обстановку и умчался выявлять свидетелей и совершать тайные оперские дела. Эксперт-криминалист Ванин тихонько покуривал в сторонке. Судебный медик Павлов пытался вытащить Ванина на разговор о рыбалке со спиннингом, подбрасывая Ванину разные анекдоты про рыбаков. Ванин не велся. Все ждали следователя прокуратуры – обычное дело. Еще шести часов нет, а он уже дома оказался, когда еще теперь привезут его. Однако никто не нервничал: труп не убежит, а преступник, наоборот, давно убежал, так что никакой спешки не требуется.

Наконец следователь прибыл, и работа закипела. Ну, не закипела, это я пошутил, она просто началась. Каждый занялся своим делом, а следователь, удобно устроившись на деревянном ящике около окна снаружи домика (все равно стекло из него изъял криминалист), принялся строчить в протокол то, что ему диктовал судмедэксперт изнутри. Мной никто не командовал, да я и сам знал чем заняться.

Когда все закончится, на моем попечении останется труп бывшей поднадзорной, и в этом деле мне помогать никто не станет. Так что надо поторапливаться. Сначала машина, лучше грузовая и бортовая, а не самосвал. Конечно, Римка мне претензий в плане комфорта высказывать не будет, но не на самосвале же ее в морг везти? Да и все-таки пусть она сто раз рецидивистка, но человек, теперь уже мертвый.

А потом у меня будет еще одно дело, которое обязательно надо сделать сегодня, причем до полуночи. Дело, о котором я никому рассказывать не буду. Потому что оно мое и только мое.

Поймать машину для перевозки трупа, да еще «несвежего», тут талант нужен. И хотя в семидесятые годы машины останавливаются по требованию любого милиционера, пусть он хоть фуражкой, хоть ногой махнет вместо жезла, стоит водиле узнать, зачем машина потребовалась, тут и начнется: и бензин кончается, а указатель уровня не работает, и в движке что-то стучит, и колесо спускает – до гаража не доехать. Поэтому действуем в соответствии с опытом старших товарищей.

Я вышел на улицу Чкалова и занял нужную позицию. Ждать пришлось недолго, все-таки промзона рядом. Увидев приближающийся ЗИЛ-157 («Захар» в просторечии), сделал официальное лицо и произвел отмашку. Нет, не ногой – планшеткой.

– Так, товарищ водитель, добрый вечер! Инспектор Воронцов. Вашу путевочку, пожалуйста.

С путевками водители расставаться не любят, но и не показать их нельзя. И что делать?

Мой решил поступить так:

– Вам доехать куда-то надо, товарищ лейтенант? Так это мы мигом! Или подвезти чего? – Он сделал таинственную физиономию.

Но я был тверд, как скала:

– Путевочку, я же вам сказал.

После еще парочки фальшивых заходов водиле пришлось подчиниться. Я заполучил путевой лист в руки и, почти не глянув в него, убрал в планшетку. Вот за такие вещи нас и называют всякими нехорошими словами. Но что делать, издержки профессии. Иначе успеха не видать.

Водитель забеспокоился было, но я его утешил:

– Сейчас мы отвезем в морг тело одной гражданки.

– Так мне же в гараж надо! – все-таки посопротивлялся он маленько.

Но я пресек эти вздорные отговорки:

– А подвезти мне чего-нибудь, так и в гараж не надо было?

Но лучше все-таки наладить с ним хорошие отношения. Поэтому, подумав, добавил:

– Если все сделаем быстро и как надо, отмечу путевку часом позже.

Шофер мигом смекнул, что к чему, и мы сразу стали друзьями. У какого водителя грузовика в те – то есть в эти – времена не было на памяти какой-нибудь невыполненной шабашки? Это вам эпоха развитого социализма, а не какой-то капитализм, понимаете ли! Здесь грузы на себе перетаскивать полагается. А государственный транспорт вам не для частнособственнических интересов! Я, конечно, немного рисковал, давая ему такое обещание. А если он где-нибудь влипнет? Ну что ж, придется отвираться: перепутал, мол, не казните сильно.

– Только я труп таскать не буду, – сразу поставил он условие.

– Не будешь, не будешь, – успокоил я его.

Когда мы обо всем договорились, я забрался в кабину и скомандовал:

– На взлет! На Бульварную, тридцать четыре.

– Так это же милиция?! – удивился водитель. – Мы что, труп из милиции повезем?

Я увидел, как загорелись его глаза: предстоит что-то интересное. Будет что мужикам рассказать. Но я его разочаровал:

– За ключом от морга и за суточниками. Ты же не хочешь труп таскать?

Дежурный по горотделу долго пытал меня про убийство, что там да как там, а то его область совсем задолбила. Он так наседал, будто надеялся, что я сломаюсь под его напором и сообщу, что преступник установлен, задержан и уже пишет явку с повинной. И тогда он первый… Нет, даже не так, а вот как: самый первый доложит о победе в областное УВД, выслушает скупую похвалу и уйдет спать до утра, бросив все дела на помощника.

Ключ я все-таки получил, а из подвала привели двух «добровольцев» – мужичков-суточников, которым просто так сидеть в камере было скучно. Все это было не по правилам: двое административно арестованных, без охраны, на меня одного, в неурочное время, без наряда на работы и еще куча всяких нарушений помельче. Одна надежда, что эти суточники – истинные джентльмены и взаимовыгодные договоренности не нарушат. Почему взаимовыгодные? Да потому что я позволю им заскочить в магазин за куревом. И где они прячут деньги, которых у них быть не должно, меня не интересует. Да и ладно, на худой конец выделю им из своих скудных наличных мелочь на пачку «Примы».

Мы успели на место, пока опергруппа еще не разъехалась по домам. Я получил от следователя направление на вскрытие трупа гражданки Коркиной, а сыщик Андрианов рассказал, что ничего интересного не нашли. Кое-какие пальчики изъяли, стекло из окна с отпечатками да посуду. Что интересно, в доме ни одного ножа. Возможно, преступник унес.

Судмедэксперт Павлов на мои вопросы пробурчал что-то невнятное, типа ему еще перед школьниками отчитываться не хватало. Не посчитал он меня достойным для равного диалога. Вот они, издержки молодости. Это уж потом Андрианов рассказал, что у Риммы две колото-резаных раны. Одна в шею, вторая – в грудную клетку. Все остальное – после вскрытия, завтра, часам к двенадцати. Предварительно смерть наступила около суток назад.

Пока все шло как и тогда, сорок четыре года назад, хотя мелких деталей, разумеется, я уже не помнил. А еще я не помнил, от кого мне стало известно про Шматинина. В этой реальности – от пацана, да и то неконкретно. А в той – убей бог, не помню.

Суточники уже накурились до одури, с голодухи-то, и рвались работать, но, когда увидели и унюхали, что им придется грузить, пыл поутратили. Однако деться некуда, раз уж вызвались. Я разрешил им закинуть Римму вместе с простыней, на которой она и лежала (а может, это была вовсе и не простыня), что несколько облегчило их задачу, а водитель услужил, открыв задний борт.

Морг на улице Комарова, вернее та его часть, которую можно было бы назвать прозекторской, функционировала по принципу самообслуживания и полного доверия к милиции: сам бери ключ, сам открывай, сам заноси тело усопшего. Я подумал: а вот так же можно и вынести кого-нибудь, если захотеть? Выбирай – не хочу… Золотые времена. До коммунизма, если верить наказам Хрущова, осталось каких-нибудь четыре года. Возможно, он как раз отсюда и начнется, из прозекторской.

За свою жизнь мне приходилось много раз бывать в этом скорбном заведении, но, опять же, детали поистерлись. Я открыл входную дверь и долго блукал в темноте, натыкаясь на холодные металлические столы с телами на них и без. При отсутствии наличия – так, кажется, говорил Виктор Михайлович Полесов у Ильфа и Петрова? – холодильников, аромат стоял в помещении такой же, если не гуще, чем в хибаре Коркиной.

Наконец я нашел выключатель. Вспыхнувший свет бодрости духа не прибавил. Пациенты морга все как один были под стать моей подопечной. Так что ей тут стесняться нечего. Так я думал, пока мои помощники сгружали Римму на свободную каталку. Я положил направление на вскрытие на верхнюю половину тела «безвременно усопшей» (выражение «на грудь» показалось здесь неуместным) и поторопился наружу.

С наслаждением глотнув свежего воздуха, поспешил к кабине. Дальше все пошло в обратной последовательности: сдача суточников и ключа, повторный натиск дежурного, не раскрыли ли еще мокруху, отметка путевки шоферу – давай, так уж и быть, полтора часа подарю, только смотри у меня! – и свобода.

Ну зачем я вру? Никакой свободы быть не может. Раз есть нераскрытое убийство, участковый и опер теряют право на отдых. Но в отделение я не пошел, потому что мне нужно было провернуть одно дельце. Время было – я посмотрел на свои скромные часики «Ракета» – начало одиннадцатого, почти ночь, но моей затее это не мешало. Только мне требовался помощник. Грех беспокоить старика, но другого я ничего не придумал.

Вернувшись на опорный, позвонил Котикову. Тот, как человек заслуженный, обладал небывалой роскошью – квартирным телефоном, и весь подъезд пользовался его добротой так, что дверь в квартиру почти не закрывалась и в прихожей постоянно отирался кто-то из «звонарей». Доходило до того, что доброго Александра Яковлевича просили сбегать на первый этаж, чтобы пригласить к аппарату Леночку, или, наоборот, на пятый – передать важное сообщение Иван Иванычу.

Александр Яковлевич жил неподалеку и был человеком с понятием, в чем я ни секунды не сомневался. Он только спросил, где встретимся. Я назвал место и добавил:

– Только вы повязку нарукавную возьмите, как у дружинника. Найдется ведь?

– Обижаешь! – только и ответил старый боец.

Встретились у магазина на площади Строителей, и я быстренько обрисовал напарнику нашу задачу. Он несколько недоуменно взглянул на меня, но вопросов задавать не стал. И мы пошли, благо недалеко.

Мы шли к моему поднадзорному Шматинину Виталию Петровичу. Почти как тогда, много лет назад.

Глава двадцатая

Ошибки прошлого

Мы шли по притихшей улице Бардина. Для тех, кому неизвестно это имя, напоминаю, что Бардин – академик, благодаря которому в нашем городе решено было построить металлургический завод. Не сам академик так решил, а товарищ Сталин, но идея-то была его. Именно Бардину Череповец обязан тем, что из захудалого провинциального городка он стал флагманом отечественной металлургии. Впрочем, к моему повествованию это отношения не имеет.

Темное небо в конце улицы полыхало красными оттенками над металлургическим заводом, Александр Яковлевич что-то тихонько рассказывал, не очень ожидая моего ответа. Кажется, опять что-то о спорте? Ну да, кандидат в мастера опять наставляет молодое поколение в моем лице, говоря о необходимости ежедневно заниматься физзарядкой. В идеале два раза в день, но по моей лени хотя бы один.

А ведь допек меня Александр Яковлевич! И физзарядкой я начал заниматься. Вот гантели, правда, пока пылятся, но как только окончательно оклемаюсь, возобновлю. Сам уже соскучился, потому что это дело вошло в привычку. Я ведь и в свои шестьдесят пять начинаю утро с разминки. Но что касается физической формы, мне до старичков далеко.

Вспомнился вдруг инструктор по самбо, приехавший к нам из областной столицы, где решили проверить не просто физическую подготовку участковых инспекторов Череповца, а их умение владеть боевыми приемами. Как-то это кому-то из начальства в башку стукнуло. У меня-то, благодаря службе на границе, хоть какая-то выучка есть, а вот у остальных с этим хуже. Но, видимо, в Вологде этот самбист был на плохом счету, потому что его не предупредили, что у нас имеется дядя Петя. Эх, бедный был этот инструктор. А ведь он поначалу посмеивался, когда против него вышел худощавый пожилой дядька. Зато проверяющие больше не приезжали.

А еще я шагал и вспоминал, что точно так же, только в иной реальности, я шел к Шматинину, потому что версия о его причастности к убийству родилась в первый же день. Но в тот вечер я был один, потому что задача была иная.

И как сейчас мне припомнилось, что версия возникла после разговора с работницами магазина, где работала Коркина. С их слов, Римма Коркина жаловалась, не то шутя, а не то всерьез, что совсем ее одолел Шматинин: приходит после того, как его дружинники проверят, напивается, а в пьяном виде хватается за ножи, за табуретки, за что угодно, и перечить ему не моги! А еще и любви требует, хотя у него жена есть, которая намного моложе старой уголовницы. Про «любовь» продавщицы похохатывали: мол, кто на такую старуху позарится? Но самой Римке свои сомнения не высказывали – побаивались. А Римма говорила работницам: если со мной что случится, то это Шматинин.

Конечно, не бог весть какое доказательство, даже не доказательство, а скорее информация для дальнейшей работы. Но мне тогда показалось, что вот сейчас я возьму и, пользуясь внезапностью, расколю, как говорится, Шматинина до самой задницы. Кто может ожидать, что в первый же день к нему явятся с такими обвинениями? Хотя на месте преступления вещественных доказательств найдено не было – ни ножей, ни иных колюще-режущих предметов, что странно, конечно. Чтобы в доме не оказалось ни одного ножа?

Мне казалось, что достаточно вот этого «эффекта неожиданности». А еще молодому сопливому младшему лейтенанту очень хотелось блеснуть собственным умением и профессионализмом. Да, блеснуть раскрытием тяжкого преступления. Мол, как только я ему выскажу, он сразу и «поплывет». А там честь мне и хвала.

И ничего у меня в той жизни не получилось.

В той жизни Шматинин был дома, когда я к нему пришел. Похоже, что мужик с бодуна, но он в ином виде редко бывает. Но, несмотря на это, работает сварщиком. Сварщик – профессия дефицитная, а коли ты умеешь работать, так на бодун начальство глаза закроет. Главное, чтобы на работе ничего не напортачил.

Они вместе с женой Лилей работали в «Центрдомнаремонте». Там всех «рексами» называют за грязную работу. Правда, непонятно почему. Где рексы, если иметь в виду собак, – и где грязь? Лиля тоже была сварщицей, только в другой бригаде. Кстати, не совсем обычная профессия для женщины. Женщина-сварщик представляется чем-то мужеподобным, но Лиля была женщиной невысокого роста и даже в брезентовой робе казалась хрупкой. Но курила побольше иного мужика, а материлась так, что у слона уши завянут, не то что у бригадира.

Странная это была семья. Шматинин периодически садился в тюрьму, Лилька его ждать не обещала. И не ждала, а жила, как можется и как ей хотелось. И с кем хотелось. Но и развод не желала оформлять, хотя некоторые ее товарки после посадки своих мужей или сожителей (у кого как) быстренько разводились с ними. После отсидки Шматинин приходил, напивался (или наоборот) и, ни слова не говоря, бил смертным боем свою благоверную. Та на помощь никого не звала, не защищалась, сносила все молча и потом никому не жаловалась. Пару недель ходила с синяками, а потом как-то у них все устраивалось.

И вот пришел я к нему, дверь открыла Лиля. Я спросил: «Ну что, хозяин дома?» Она ответила: «Дома, где ж ему быть? Чай, поднадзорный, сам знаешь, начальник». Так вот, был он с бодуна, а может, просто выпивший, и хмель еще не выветрился. И у меня хватило дури прямо с порога: «Ну что? Твоя лавочка закрыта, Шматинин. Признавайся: как убил Коркину? Мне все известно». До сих пор мне стыдно за свою дурацкую прыть.

Шматинин посмотрел на меня как на полоумного и лениво отозвался: «Начальник, пургу гонишь. Я тебе здесь сижу с двадцати часов до семи утра безвылазно. И вообще, дружинники приходят, ты приходишь. Ты хоть раз поймал меня на отсутствии?» На самом деле у Шматинина было два нарушения надзора, но я здесь пропустил главное. Уцепился за другое. Он не спросил у меня: «А что, разве Римка убита? А когда это было?» Он сразу начал с того, что обозначил: в ночное время он находился дома.

Я попрыгал вокруг него, как не знаю кто. А Шматинин успокоился и наконец-то принялся задавать правильные вопросы: «Да ну, Римку убили? Ну, туда ей и дорога, воздух чище будет. Да и кому она нужна, кошелка драная? Начальник, ты приезжих ищи. Но они, верно, уже на Питер пятки смазывают».

В конце концов, так ничего и не добившись и в общем-то не зная, что делать, я запоздало подумал, что, наверное, в отделении есть люди и поумнее меня. И потащил Шматинина в отделение. Он не сопротивлялся. Вообще поднадзорные люди послушные.

Хотелось вызвать машину, но откуда я позвоню? Уйти сейчас, оставив его дома одного, мне представлялось невозможным. И тогда я его решил отконвоировать пешком. Очередная глупость. Сначала я шел следом, как учили, в двух шагах сзади и справа, чтобы удобнее было реагировать, если вдруг что-то такое произойдет. Шматинин несколько раз оборачивался, потом сказал: «Воронцов, не дури, не побегу я от тебя. Мне бежать некуда, да и незачем. Я прекрасно помню, что ты мне залепил два нарушения. И если я сейчас рвану, то ты даже не побежишь за мной, а подашь меня быстренько в розыск, и все, гуляй, Вася, от рубля и выше. А именно – на нары. А я на нары не хочу. Так что будь спокоен. Можешь не бздеть. Да и нечего мне скрываться. Я чист, за мной ничего».

В отделении было пусто, только дежурный тихонько клевал носом. Смотри-ка, у него убийство, а он кемарить задумал. Дежурный сыщик и участковые из ПМГ на каких-то выездах, видимо.

Дежурного я сразу пригвоздил к месту, заявив, что приволок подозреваемого по убийству. Он сначала обрадовался, а потом, когда услышал фамилию и узнал, что это мой поднадзорный, сделал страшные глаза, но не сказал ничего. Молча засунул Шматинина в камеру, чтобы тот не слушал да не мешался под ногами. Шматинин, кстати, не шумел и не сопротивлялся, не кричал: «За что?!» Публики нету, играть не перед кем. И вообще, он вел себя молодцом до такой степени, что я начал задумываться о правильности своих действий.

Сомнений мне добавил дежурный, зашипев так, что Шматинин наверняка услышал:

– Ты что, дурак?! Ты зачем его притащил?! У тебя что есть по этому убийству?!

Настроение резко испортилось. Я пролепетал что-то насчет того, что внезапность города берет. Вообще-то, как известно, города берет смелость, но мне уж тут было не до нюансов.

В ответ дежурный скривил губы:

– Ну-ну, Пинкертон, работай. Я до утра, так и быть, его подержу, пока никого нет. А начальство придет, у меня в камере должно быть чисто. Или должны сидеть те, кто этого заслуживает.

Дальше мне ума добавили участковые, которые вернулись с вызова, а потом и инспектор уголовного розыска Погодин, старый опытный сыщик.

Шматинина он опросил абсолютно формально, не позволяя мне вставить ни одного слова. Про убийство не пытал, спросил только:

– Что-нибудь знаешь?

– Знаю.

– Что знаешь? Откуда?

Шматинин кивнул на меня:

– Вот, мой участковый мне все рассказал.

Сыщик стрельнул в мою сторону глазами и переспросил:

– Все? А что все?

– Сказал, что Коркина зарезана и у вас все доказательства против меня есть. Только я чистый. Сами убедитесь потом.

Дальше Погодин со Шматининым никаких разговоров не вел, а отправил его назад в камеру.

Тут я наконец осмелился высказаться:

– Александр Семенович, – это я Погодину, – я ведь когда к Шматине-то пришел и еще ничего не говорил о времени убийства, он ведь не стал спрашивать, когда это произошло, а сразу стал напирать, что все ночи дома был. Значит, он знал о времени убийства.

Здесь Погодин впервые посмотрел на меня с интересом и произнес:

– Во-от, первая разумная мысль. Отсюда и плясать надо было, да не нахрапом. А ты своей поспешностью все испортил. Тебя адвокат Шматинина теперь в десны расцелует.

Я еще ничего толком не успел осмыслить из сказанного, а Погодин продолжил:

– Запомни, Воронцов, два простых «никогда», если хочешь, чтобы из тебя что-то получилось. Первое: никогда не задавай наводящих вопросов. Второе: никогда не раскрывай перед злодеем своих козырей. Не запомнишь – твоя беда. Может, и будешь знать, кто преступник, да посадить не сможешь. А он будет знать, что ты дурак, и другим расскажет.

Вместо «дурак» Погодин произнес другое слово, которое я из скромности произносить стесняюсь.

В дополнение к моему позору дежурный выпустил Шматинина под утро, напутствовав такими словами: «Я, конечно, извиняться за то, что ты посидел в камере, не буду, благодари своего участкового. Забирай манатки и можешь быть свободен».

Отдыха после напряженных суток не получилось. Меня пытали свои коллеги и какие-то чины из горотдела, выворачивали память наизнанку: что я узнал про убийство, почему заподозрил Шматинина, что ему говорил? Сокрушались: ну как же так? И в конце концов вынесли вердикт, что я в милиции человек лишний. Что я помог преступнику больше, чем адвокат. Что от такой помощи, кроме вреда, ничего не происходит.

И они оказались правы. У Шматинина к тому времени, когда следователь прокуратуры созрел его допросить, нашлась куча свидетелей, что в день убийства, точнее в вечер и ночь, он был на авральной работе на заводе. Это может подтвердить вся бригада, потому что в авралах им без сварщика хана. Если бы Шматинин отсутствовал, это бы все заметили. И справка от начальства нашлась: да, работал от сих до сих безотлучно. Алиби, понимаете ли, и алиби неоспоримое.

Так что Шматинина отпустили с богом. А мне было стыдно. Стыдно смотреть в глаза коллегам. Стыдно смотреть в глаза Шматинину.

Но я его все-таки посадил, правда, совсем за другое. Рыл землю, не спал, засылал двойные проверки, сам приходил и наконец-то застукал его на отсутствии дома. Можно было бы насобирать каких-то других нарушений, помельче, но суды как-то привыкли к тому, что отсутствие дома является самым убедительным доказательством нарушения административного надзора, и только в этом случае шли на обвинительный приговор. И он сел на год за нарушение надзора.

Лучше бы, конечно, «закрыть» его за убийство Коркиной. Двойная польза: и одной нет, и другого – уж если не навсегда, то хотя бы надолго. Может быть, не случилось бы еще одного худа. В виновности Шматинина я не сомневался. Не давало покоя отсутствие ножей в жилище Коркиной, а когда после неудачи с изобличением Шматинина избушка в одночасье сгорела, мои подозрения переросли в уверенность.

И вот теперь я снова шел к нему. Что же, я хотел совершить ошибку во второй раз? Даже получивший огромный опыт за четверть века службы? Конечно, нет. Я шел совершенно за другим. И я вовсе не собирался «колоть» Шматинина по делу Коркиной. Я же простой участковый, а не инспектор УГРО. Мое дело – поднадзорных проверять. Присутствует ли оный поднадзорный дома? А что он про вчерашнюю ночь скажет? Был ли дома-то? Если был, поверю на слово. И в этом случае мне нужен был гражданский свидетель. Вот для чего я прихватил с собой Александра Яковлевича, а не попросил составить компанию дядю Петю или того же Саньку.

В этот раз дверь мне открыл сам Шматинин. Посмотрев в полумрак лестничной площадки, спросил:

– Кто там пришел? А, Воронцов? Не спится тебе ночами? – Потом увидел второго человека. – Да ты не один. Ну, заходите.

Наступило время моего бенефиса. Улыбнувшись, сказал:

– А мы тут идем с Александром Яковлевичем, возвращаемся, понимаете ли, после работы, смотрим – а у тебя огонек горит. Подумали: а как не зайти на огонек? Нельзя к поднадзорному не зайти.

Я нагло врал. Никакого огонька не горело. Окна квартиры Шматининых, расположение которых я знал прекрасно, были темными. Ну, с чего-то начинать надо было.

Я поглядывал исподтишка на Шматинина: насторожился он или нет? Возможно. Вот только я всегда говорю, что лучшая школа актерского мастерства – это зона. Вот туда бы будущих артистов отправлять, чтобы учились и собой владеть, и невинную жертву изображать. Так и Шматинин. Лицо абсолютно ничего не выражало, глаза не бегали. Что ж, мне этого и не надо. А я вообще ведь чего пришел? Свою работу делать, а не за уголовным розыском хвосты зачищать.

Представляя это как сугубо формальную проверку административного надзора, я хозяйским жестом показал: мол, давай пройдем на кухню. На удивление, в квартире было достаточно чисто. Я сел за стол и начал заполнять акт проверки поднадзорного лица. Заполнил. Дал Шматинину расписаться.

– Ты тут, когда на отметку приходил, забыл график работы принести. Вроде как и в прошлый раз не приносил тоже. Ты что же это?

– Так а что график работы? – воззрился на меня Шматинин. – Работаем как обычно: пять дней рабочих, два выходных, если ничего не случится.

– А ничего не случилось? – поинтересовался я, переводя взгляд с бумажки на хозяина квартиры. – Или не так? А точно ничего не случилось?

– Когда?

– Ну так ты же сам говоришь, что график у тебя обычный, если ничего не случится. Так не случилось? График не нарушал? На работу, допустим, не вытаскивали ночью? Я тебе замечание влеплю, а потом выяснится, что тебя на работу дернули. Оно мне надо?

– Нет, так работал, как сказано, – пожал плечами Шматинин. – Пять дней рабочих с восьми до пяти, два выходных. Вон и жена может подтвердить. У меня как у всех: на работу, с работы – и домой, только в магазин заскочить и успеваешь. А ночью сплю.

– Так это у всех так, – философски хмыкнул я. – Вся наша жизнь между работой и сном.

– А то ты уж больно, начальник, прыткий: с восьми вечера чтобы дома быть. Хоть бы с девяти, что ли, или с десяти. А то и пивка не попить с мужиками.

Прозрачный намек на послабление ограничений надзора я проигнорировал. Вот не заметил совсем, и все тут.

– График ты все-таки принеси. Порядок такой. Да, и пусть кто-нибудь не ниже мастера подпись поставит и штемпель, чтобы все как положено. Вот на отметку придешь первого числа, так и принесешь. Договорились?

– Придираешься, начальник? – для порядку возбух Шматинин.

Я не повелся. Переспросил:

– Договорились?

– Договорились, – хмуро бросил Шматинин.

Показалось мне или нет, что на его лице промелькнуло облегчение? А может, он сейчас возьмет да и спросит: «Слышал от бабок у подъезда, что Римку убили. Убийцу-то уже нашли?» Нет, Шматинин на такой ерунде не проколется: любопытство не стоит проявлять.

Я закрыл планшетку, надел фуражку.

– Ну, тогда бывай здоров. Не обессудь, служба такая. Можешь дальше сны досматривать.

Мы с Котиковым вышли. На улице Александр Яковлевич вопросительно посмотрел на меня. В наше время это переводилось бы на язык слов примерно так: «Ну и что это было?»

Александр Яковлевич спросил по-другому:

– И зачем ты меня вытащил?

Слово «зачем» не возбраняется заменить иным словом.

Я решил не мелочиться, а сказать правду:

– Александр Яковлевич, я знаю, что это Шматинин убил Коркину.

– Так зачем же хренью-то маялся? – не удержался Котиков. – И чего ты к нему лез с дурацкими вопросами?

– Нет, Александр Яковлевич, не с дурацкими, – покачал я головой. Посмотрев на Котикова, сказал: – Все мои вопросы строго по делу. Мне нужно было отрезать ему пути к отступлению. И я это сделал. А от вас требуется одно: чтобы вы, в случае допроса у следователя, подтвердили, что Шматинин заявил участковому, что авралов в последнее время на работе у них не было и в неурочное время его для проведения работ не вызывали. Вы ведь подтвердите?

– Так это само собой, – удивился Котиков. – Он же и на самом деле сказал: по ночам дома спал, никаких работ.

Значит, теперь Шматинину сложнее врать, что в ночь убийства его вытащили на работу. Мол, дома спал. Конечно, оставался еще один слабый момент – его жена, которая скажет все, что нужно Шматинину. Но я надеялся, что помимо разрушенного алиби преступника у меня будут еще доказательства, которые перевесят показания заинтересованного человека, а именно – его жены.

Вот теперь можно и по домам. Немного проводил Александра Яковлевича, а сам постоял в раздумье: не то в отделение идти, не то в общежитие. Нет, в отделение не пойду, делать там нечего. Но есть у меня другая идея. Вот ее-то и следует проверить.

Глава двадцать первая

Поди найди тот ножичек

До родного общежития я все-таки сегодня дошел. Хорошо, что оно не студенческое, и хотя двери на ночь запирают, но если постучать, то вахтер, как бы она крепко ни спала, все равно проснется и обязательно откроет. И даже спрашивать не станет: где, мол, постоялец шлялся? Особенно если этот постоялец – милиционер. И дух маленько перевести нужно, и чаю попить. А может, даже и посплю.

Итак, что мы имеем в сухом остатке? Имеем мы подозреваемого гражданина Шматинина, имеем мы его слегка рассыпавшееся алиби (правда, по алиби нужно еще кое-что сделать), но не имеем мы самого главного – железобетонного доказательства, что Римму Коркину зарезал именно мой поднадзорный. Даже если допустить на миг, что опера его расколют и он напишет чистосердечное признание, коли дойдет дело до суда, то все пойдет прахом. Кто помешает во время процесса Шматинину сказать, что показания из него выбили? И судье ничего не останется, кроме как отправить дело на доследование в связи с недоказанностью вины подсудимого. А после таких судейских решений дело, как правило, тихонько спускалось на тормозах, приостанавливалось и попадало в разряд безнадежных «глухарей».

Нам такого не надо. Да и доказательство у нас есть, и я даже знаю, что оно лежит сейчас где-то в лачуге почившей в бозе рецидивистки. И почему же я так считаю? А потому, что в той жизни хибара Коркиной сгорела именно после того, как Шматинин побывал в милиции. Стояла эта лачуга сто лет, ничто ее не брало – ни революция, ни бандиты. А тут раз – и сгорела. Соседи решили спалить? Сомнительно. Значит, можно предположить, что там что-то было. Что было? Уж точно не килограмм героина (в семьдесят шестом о таком и не слышали!). Хотелось надеяться, что нож. Ну не может быть, чтобы в доме, пускай и таком непритязательном, как Римкин, не было ни одного ножа.

У Бурмагина, допускаю, ножей не нашлось, потому что мужик все пропил. А у Римки ножи водились. А если представить, что убийца Шматинин, будем исходить из того, что это он побоялся вынести нож. Все-таки Коркина кричала, и выйти из дома с ножом – великий риск. Таскать такую улику при себе – прямой путь в тюрьму.

А может, была еще какая причина, которую преступник посчитал в тот момент решающей? Кто знает? И Шматинин спрятал орудие преступления там, на месте. Может, даже и не очень хорошо спрятал. Просто в таком гадюшнике отыскать улики было проблематично. К тому же насколько хорошо их искали? Жара, вонь, следователь даже внутрь не вошел. Судмедэксперт – тот вообще не по этой части, а криминалист осмотрел поверхности, взял пальчики, вот и все. А «следы пальцев рук», изъятые хоть со стекла, хоть с посуды, ничего не дадут. Шматинин – он не дурак, тот факт, что он заглядывал в дом, скрывать не станет. Скажет: да, пару дней назад забегал, молочко принес. А что, нельзя? И ведь получается, если следовать этой версии, замысел убийцы сработал, мы ничего не нашли.

Значит, кому-то надо исправлять ранее допущенные ошибки. И сделать это придется мне, а для этого слегка нарушить закон. Причем в случае моего провала дело полетит в тартарары еще веселее, чем в прошлой жизни, а мне, вероятно, придется распрощаться со службой в милиции. И какая жизнь будет ожидать меня тогда? Но самое главное – Шматинин опять вывернется (опять? ведь ничего же еще не произошло!) и натворит много бед, о которых мне даже вспоминать не хочется.

Сделать мне предстоит сущий пустяк (да простит меня советское правосудие!) – всего лишь в спокойной обстановке, без ведома следователя, проникнуть в эту хибарку. Можно, конечно, и законным путем, со следователем, понятыми, другими участниками осмотра. Только в этом случае рулить процессом будет следователь, и куда это все зайдет, одному Богу известно. Да и как мне внедрить в его (следователя, а не Бога, конечно) голову срочную необходимость такого осмотра?

Я думаю, лучше всего это сделать ранним утром, когда сон у людей крепок, а на улице уже светло. Потому что при отсутствии фонарика лазать в этом сортире (пардон!) в поисках чего-то – дело неблагодарное. И откладывать мы это дело не будем. Уж если не спать, так не спать. Кемарну сейчас часика четыре – и вперед. Стекла в оконце нет, стоит попробовать проникнуть.

Вот что значит молодой организм. После четырех часов сна я встал как огурчик. Вспоминая себя в возрасте, даже позавидовал самому себе.

Поплоше одеваться не во что, так что я заранее настроился на то, что какую-то часть одежды придется потом заменить, потратив на это ощутимую часть своей скудной зарплаты. Нашел старую простыню, которую планировал приспособить для мытья пола, разорвал на несколько кусков, постирал их и быстренько засунул в авоську. По дороге высохнут. Взял весь имеющийся в хозяйстве инструмент, заключающийся в перочинном ножике и плоскогубцах, и отправился нарушать закон.

А утро какое свежее! А жители, вместо того чтобы полюбоваться этой благодатью, подышать воздухом – завод, правда, его уже испортил! – спят себе. Ну, если спят, то нехай спят дальше. А я уже около домика Коркиной.

А вот в окно пролезть не получилось. Во-первых, выходит оно на барак, и кто его знает: может, этот пытливый мальчишка в очередной раз побежит в уборную и может меня засечь? А во-вторых, сквозь это оконце мне не пролезть. М-да. А вот дверь как раз находилась в слепой зоне, но она опечатана – на досках наклеена бумажка с печатью и подписью следователя прокуратуры, которая, к удивлению, никакой шпаной оказалась не повреждена. Теперь мне, в случае успеха моей авантюры, придется молиться, чтобы и в дальнейшем ее никто не повредил.

Теперь надо подумать.

Двери у домика похожи на обычные банные деревянные двери с петлями, которые надеваются на штыри, укрепленные в косяках. Между косяками и кромкой двери щель шириной в кулак. Значит, дверь можно просто снять, потянув вверх. Никто, видимо, не заботился о том, чтобы тщательно соблюсти недоступность жилища. Да и кому нужно туда лезть? Я посмотрел, прикинул: позволяет ли бумажка с печатью совершить такую операцию?

Оказалось, что получается, если немножко расшатать верхний штырь, на который одевается петля, и придать ему бóльшую свободу люфта. Помучившись какое-то время, мне удалось выдернуть его из трухлявого косяка и таким образом открыть дверь с другого края, не повредив бумажной пломбы.

«Ну, Бог тебе в помощь, участковый», – мысленно сказал я. И вдруг подумал: а что, если Шматинин тоже додумался до такой хитрости и уже побывал там раньше меня? Стало не по себе. Но сомнения в сторону, решил – делай.

Достал из сетки порванные тряпки, сделал из них ковбойскую повязку на нос и рот, чтобы не вдыхать миазмы Римкиного жилища. Я постарался обшарить все щели, даже залез под топчан, чуть не оставив там все содержимое своего желудка. Логика, подсказывающая, где наиболее вероятно могло быть спрятано орудие убийства, не работала. В таком бардаке не могло быть никакой логики.

На осмотр жилища ушел почти час. Еще разок пожалел, что у меня нет фонарика. Только где бы я его ночью искал? Воспользовался огрызком зеркала, которое нашел у Коркиной в запасах. Уж если не свет фонаря, но хотя бы луч солнечного зайчика. И надо сказать, что он мне слегка помог, но найти я все равно ничего не нашел. Ну да… Поди найди тот ножичек.

Потихоньку подступало разочарование, перемешанное с досадой. Обидно. Впору бы плюнуть и вернуться. У меня еще пара часов есть, упасть в койку и спать. Но нет! Свой «поединок» со Шматининым я считал не только единоборством во имя справедливости, как бы пафосно это ни звучало. Кроме раскрытия убийства Коркиной, у меня имеется еще кое-что, о чем знаю лишь я. Нет, я не только хотел смыть позор своего провала из прошлой жизни, было еще кое-что, ради чего я, наверное, старался. И эта мысль придала мне дополнительных сил. Я сказал «не уйдешь», имея в виду самого себя.

И снова полез во все неудобья. И да здравствуют добрые русские пословицы! Например, такая: терпение и труд все перетрут. В конце концов в темном углу, если отодвинуть плинтус, между стеной и полом отыскалась не то мышиная нора, не то просто выпавшая гниль от старого сруба. Но там, конечно, тьма. И не зная еще, что я там найду, заранее замирая от омерзения, я запустил туда руку. Хорошо бы в таких случаях иметь комбинезон маляра, полностью закрывающий части тела, с капюшоном, с резинкой, стягивающейся вокруг лица. Хорошо бы перчатки латексные. Ну и, опять же, хорошо бы мощный фонарик, хорошо бы респиратор, хорошо бы много чего. Но действуй тем, что у тебя есть.

Я осторожно пошевелил рукой, рассчитывая вляпаться в какую-нибудь мерзкую жижу или еще что-то подобное, но там лежало что-то твердое и нетяжелое, что от движения моей руки подалось вперед. Я вытащил руку, посмотрел на нее – все грязное и противное, – замотал ладонь вторым куском тряпки, чтобы не наследить своими отпечатками пальцев, и запустил свою многострадальную конечность снова в это отверстие.

И это был нож. С наборной ручкой. Очень похожий на зоновскую самоделку. Очень надеюсь, что я зацепил его достаточно аккуратно, не голыми пальцами, а материей за усики. Я осмотрел его визуально, насколько это позволяли условия. Вполне возможно, что там следы колбасы и отпечатки Коркиной, а не ее кровь и «пальчики» убийцы. Но хозяева обычно, порезав колбасу, в такое место нож не прячут. Да и почему сразу колбасу? Скорей уж открывали банку кильки в томате за тридцать три копейки. Вот такое по карману этой братии. А уж если колбасу, так тогда скорей ливерную.

Вот она, удача! Со всеми предосторожностями я аккуратно положил нож назад. Придвинул плинтус. Осмотрелся – не видно ли следов его смещения? Вроде нет. Посмотрел, не наследил ли я сам, и покинул это осиротевшее жилище. Аккуратно вставил штырь и повесил дверь на место.

Солнце уже поднялось. Был день. Точнее сказать, позднее утро. Времени на осмотр ушло достаточно много. Надо было торопиться домой, переодеваться, в душ, надевать форму – и на работу. Мой рабочий день начинался в пятнадцать часов, еще достаточно нескоро. Но, как говорил известный персонаж, железо надо ковать, не отходя от кассы.

И что дальше? А дальше необходимо провести повторный осмотр места происшествия. Уже настоящий, со всеми процедурами и формальностями и, конечно, понятыми. Только вот если я сам выйду на следователя прокуратуры с таким предложением, то, скорее всего, тот пошлет меня еще дальше, нежели судебный медик Павлов. А ошибиться никак нельзя. И вот здесь лучше всего бы подошла тяжелая артиллерия. Даже мой непосредственный начальник, тот, который замначальника отделения, не годится: не тот масштаб. В моем случае весомой фигурой могла выступить персона начальника отделения – майора Семенова. И я шел в отделение с надеждой, что у меня получится застать ее (то есть персону) на месте.

Бывает так, что период удачи, начавшись, имеет некоторую протяженность во времени. Николай Павлович был на месте и даже смог без промедления принять своего сотрудника. А я, прикидывая разные варианты, решил, что самым правильным будет рассказать начальнику все «по честняку». И я рассказал Николаю Павловичу, что провел негласный осмотр места происшествия, нашел серьезные вещественные доказательства.

Николай Павлович сидел и слушал меня с определенной долей удивления на своем обычно невозмутимом лице. И оно читалось очень отчетливо. И мог бы, наверное, он в эту минуту сказать примерно так: «Ну ты, Воронцов, и прыткий, служишь без году неделя, а такие финты выкидываешь! Далеко пойдешь, если прокуратура не остановит!»

Но как бы то ни было, я рассказал все.

– Николай Павлович, – обратился я к начальнику не по званию, а по имени-отчеству. – Меня следователь прокуратуры и слушать не будет. Прошу вас, каким-нибудь образом запудрите ему мозги, с тем чтобы он согласился на повторный осмотр. И более того, постарайтесь разжечь в нем интерес, кураж, что ли, чтобы он сам захотел принять в нем участие. Потому как одно – сделать такую штуку по отдельному поручению, и совсем другое – если следователь сам заразится верой в результат, получит, так сказать, внутреннее убеждение относительно определенных вещей.

Я перевел дух после длинной тирады. Ни фига себе! Я, получается, только что инструктировал своего начальника, как ему поступить. И он до сих пор не стер меня в пыль!

А Николай Павлович переварил сказанное и ухмыльнулся. У меня отлегло от сердца.

– Ну ты и гусь, Воронцов!

Майор засмеялся своей пернатой шутке. Отсмеявшись, сказал:

– Ладно. Люблю отчаянных. Но если ты профукаешься, то профукаешься именно ты. Покрывать я тебя не стану. Разве что от увольнения спасу.

– Понял, готов нести по всей строгости… – кивал я, пока начальник накручивал диск телефона.

А дальше? А дальше все просто. Мой начальник имел дар убеждения, который хорошо действовал на следователей прокуратуры. Повторный осмотр состоялся. Печать на дверях по-прежнему была целой, и я возблагодарил всех богов, и греческих, и скандинавских, и инопланетных, и всех остальных чохом за такой подарок. Ведь если бы она была повреждена, ценность результатов осмотра оказалась бы сильно подорванной.

Нож был найден. Ну да, совершенно случайно. При понятых. Следователь остался весьма доволен результатами. Он так возбудился, что даже счел возможным заговорить со мной.

– Учись, студент! – торжественно произнес он, относя обнаружение ножа исключительно на свой счет. – А ты говорил: зачем повторный осмотр, зачем? Старый волк знает, что делать!

Ничего подобного я не говорил, но тут же согласился с мнением старшего товарища, о чем ему сразу же сообщил. В глазах следователя блестел огонь. Он взял след и теперь, можно было не сомневаться, пойдет по нему до победы. В своей последующей жизни мне часто приходилось сталкиваться с таким феноменом, когда сотрудники в подобных ситуациях забывали про сон и отдых, про семью и рыбалку, про маленькую зарплату и даже про правосудие как таковое. Они шли по горячему следу.

Вещдок был отправлен на экспертизу для установления наличия отпечатков пальцев, годных к идентификации, и следов биологических веществ на нем, а также определения их принадлежности. А мне оставалось выполнить еще одно дело, причем не откладывая в долгий ящик.

Я смотался на участок «Центрдомнаремонта», отыскал мастера, начальствующего над бригадой Шматинина, да объяснил ему суть. Мол, к нему могут обратиться или сам Шматинин, или его жена с просьбой спасти ценного работника и дать ему справку в том, что сварщик был вызван на работу по авралу с такого-то и до такого-то времени. Так вот, если он, мастер, не хочет на нары, делать этого категорически нельзя. Как нельзя и допустить, чтобы члены бригады дали ложные показания. Я плохо разговаривал с этим мастером, и он, наверное, еще долго будет награждать милицию почетным званием «ка-а-злы», но страху нагнал.

Под конец я взял с него объяснение, что в интересующий милицию период Шматинин в неурочное время к работам не привлекался, заставил его расписаться и сказал:

– Смотри, сделаешь что не так – это тебе путевка в Магадан. И о нашем разговоре молчок, понятно?

Гарантировало ли это отсутствие каких-то накладок и случайностей? Да нет, не гарантировало. Но, по крайней мере, надо было сделать все, чтобы минимизировать вероятность их возникновения. Чтобы липовое алиби не появилось, как в прошлый раз.

А вечером избушка сгорела. Поздно ты, Шматинин, спохватился, ой поздно! Следователя теперь и подгонять не пришлось. Раззадоренный сообщением о пожаре на месте убийства, он поставил всех экспертов на уши и, стремительно получив положительные результаты (пальчики – Шматинина, кровь – Коркиной, раневой канал соответствует форме клинка финки) быстренько закрыл Шматинина на трое суток. Взяли его прямо на работе. Видимо, мастер оказался достаточно напуган мною и никоим образом не проболтался Шматинину о сгущающихся над ним тучах, а может, просто был нормальным мужиком и играть на руку людям, которыми серьезно интересуется милиция, не стал. А Шматинина погубила самоуверенность, особенно после того, как хоромы Коркиной сгорели.

После задержания Шматинина меня пригласил к себе майор Семенов. Меня и старшего профилакта Гусева.

– Вот что, товарищи. Поскольку на нашей территории произошло серьезное ЧП, один поднадзорный убил другого, то есть, – поправился Семенов, – другую, и все это на административном участке одного участкового, Воронцова, требуется проведение служебной проверки с целью выявления недостатков в профилактической деятельности со стороны товарища участкового.

Семенов обвел нас суровым взглядом, не сулившим мне ничего хорошего.

– Служебную проверку получаю вам, товарищ Гусев. Срок – десять дней, как обычно. Все ясно?

Мы кивнули головами. Гусев с подобострастием, я – удрученно.

– Тогда можете быть свободны.

* * *

Поздняя осень 1977 года. На вологодский перрон из вагона поезда архангельского направления выходит невзрачный мужичок лет сорока пяти. Он непрезентабельно одет, на плече болтается тощий сидор. Мужичок хочет побыстрее затеряться в толпе, но наметанный глаз постового милиционера уже вычленил его из общей массы.

Милиционер делает приглашающий жест: подойди.

– Документики, гражданин. Откуда, куда, зачем?

Паспорта у гражданина нет. Вместо него он подает служивому длинную красную бумагу.

– Вот, там все написано.

Милиционер смотрит.

– Шматинин? Ага, грабеж, хулиганка, теперь надзор… И снова под надзор? Буйный ты, однако. Да еще и принудлечение от алкоголизма? Красивый букет, ничего не скажешь.

Он не затрудняет себя обращением на «вы».

– Так вот, если ты через два часа все еще будешь здесь мотаться, мне придется это расценивать как уклонение от прибытия к месту проживания. Усек?

Мужичок кивает, прячет сокровенную справку об освобождении, без которой он никто, и направляется в сторону автовокзала. Внутри масса людей и полное отсутствие билетов. Точнее, касса откроется за полчаса до отправления. Дядька смотрит на настенные часы (своих-то нет) – еще часок надо где-то убить.

Где – он знает. Он идет к ближайшей больнице. Вологда знакома ему неплохо и идет он строго по курсу. По пути покупает бутылку водки и четвертинку черного. Неотвязная мечта длиной в год как-никак. Добравшись до места, находит приемный покой и усаживается на ближайшую скамейку, какая посуше. Не обращая внимания на прохожих, достает бутылку и сворачивает с нее алюминиевую шапочку. Он думает, что если после выпитого начнет подходить каюк, как обещали врачи на зоне, то больница – вот она, спасут, не дадут загнуться.

Водка летит в одно горло из другого без задержки. Не потеряна квалификация! Мужичок некоторое время сидит с выпученными глазами и с удивлением смотрит на бутылку. Поди ж ты, пустая! Напряженное ожидание. Нет, пока не умирается! Но вот проходит еще несколько минут, и он чувствует, как изнутри, вместе с огнем в животе, поднимается будоражащая его энергия, мир искажается, становится зыбким.

Мужик с недоумением смотрит на проходящую мимо молодую женщину. Та идет медленно, осторожно придерживая большой живот. Она улыбается, прислушиваясь к чему-то внутри себя. Дядька на скамейке ее совершенно не интересует, она его даже не видит. А дядька вдруг с криком «А-а-а, курва!» колотит бутылку о чугунный край скамейки и с получившейся «розочкой» устремляется к женщине. Удар приходится в сонную артерию.

Эту историю мне расскажут в первой моей жизни вологодские коллеги, приехавшие на очередную отработку города примерно через пару месяцев после случившегося. И фамилию назовут – Шматинин. Я, конечно, потом проверю, мой ли это подопечный, уже понимая, какой получу результат. Это будет тот самый Шматинин, которому я своей глупостью помог избежать ответственности за убийство Коркиной. Конечно, всех подробностей того происшествия мне не расскажут, они сами не знают, а детали событий придумает мой собственный мозг. И мне придется нести эту ношу всю оставшуюся жизнь. Я даже научусь не думать об этом, но это будет периодически напоминать о себе то случайно услышанным детским криком на улице, то видом беременной женщины, проходящей мимо, то тяжелым сном.

И вот теперь я думаю: может, этот кульбит во времени был устроен мне для того, чтобы я исправил свою ошибку? Чтобы Шматинин сел именно за убийство Коркиной, и его пути с путями той женщины никогда и нигде не пересеклись? Чтобы неродившийся мальчишка – именно мальчишка! – родился и вырос, стал милиционером, а может, художником или еще кем-нибудь – неважно кем. Я знаю, он обязательно будет хорошим человеком, а мать его, тогда не успевшая познать радость материнства, теперь познает его и будет самой счастливой матерью в мире.

А я что же, в таком случае, отправлюсь восвояси? Или я еще нужен здесь?

Часть вторая

Смерть по переписке

Глава первая

Невеста из педучилища

В дверь постучали, но не гулко, а деликатно. Зато потом молодой женский голос насмешливо произнес:

– Леша, вставай, всех невест проспишь.

Каких невест? Да и не сплю я, хотя имею полное право: сегодня выходной день. Хотел ведь продрыхнуть часов до двенадцати, потому что лег вчера в час ночи, но по закону подлости проснулся в восемь. Успел уже и умыться, и чаю попить. Был бы у меня телик, смотрел бы «Будильник» и переживал из-за служебной проверки. Гусев мне уже сказал: ерунда, мол, рутина. Да я и сам, исходя из собственного опыта, понимаю, что это формальность, но все равно неприятно.

– Ле-еша…

Это опять из-за двери, но уже так противно, словно коза блеет.

Пришлось вставать и открывать.

А там Надежда – женщина лет двадцати трех. Одна из немногочисленных женщин, проживавших в нашем мужском общежитии. Так тоже иной раз бывает, если имеется семейная пара. Супруг «отселяет» соседа на чье-нибудь койко-место, а в комнату вселяет жену. Сосед, понятное дело, выселению не рад, но делать нечего, переезжает. Возможно, что и ему самому придется ютиться с супругой в комнате и лелеять призрачную мечту о собственном гнездышке.

К слову, про женщин, живущих с мужем в мужском общежитии, я знаю, а вот о таких случаях, чтобы супруга взяла вторую половину в женское общежитие, ни разу не слышал.

– Леша, к тебе невеста пришла, а ты дрыхнешь как сурок.

– Надь, ты чего? – вытаращился я. – Ошалела? Вроде похмельем ты никогда не страдала.

– А тетя Катя тебе племяшку привела на смотрины, – хихикнула Надежда. Сделав ручкой, сказала: – Иди посмотри. Невеста, правда, еще в детский садик ходит, но ничего, со временем подрастет.

Надька еще раз хихикнула и пошла к своей двери, демонстративно покачивая филейной частью. А часть эта, надо сказать, у нее внушительная.

Что за невеста? И тут до меня дошло, что тетя Катя привела племянницу, которая учится в Белозерске. Ну вот, а я-то думал, что это шутка. И что теперь делать? В той моей жизни не было никаких племянниц тети Кати из Белозерска, это помню.

А соседка, пройдя пару шагов, остановилась и повернулась ко мне:

– Да, вот еще что. Ты просто так вниз спустился, понял? И про невесту никто ничего не знает, даже я.

– Надя, а кто кого смотреть-то станет? – уныло поинтересовался я. – Она меня или я ее?

Надежда, покрутив пальцем у виска, скрылась.

Понятно, что официально это будет выглядеть так: девушка решила навестить тетушку, а жилец общежития просто спустился вниз. А там они познакомились и пошли гулять. А мне-то теперь что делать? Конечно, можно бы отсидеться в комнате, сделать вид, что я тут не при делах, но кто же меня за язык-то тянул, когда я сказал вахтерше: мол, не возражаю? Так ведь никто не тянул.

Пришлось переоблачаться из домашней одежды в парадно-выходную, сунуть в карман трешку: а вдруг придется сводить «невесту» в кафе-мороженое? Подумав, поменял зеленую бумажку на синенькую. Я же еще в магазин собирался заскочить, новую рубашку купить. Если барышне надоест мое общество (или мне она быстро наскучит), так нужно и полезным делом заняться.

Девушка, сидевшая рядом с тетей Катей, уныло листала какой-то журнал с румяной девушкой на грязной обложке – не то «Работницу», не то «Крестьянку». Нет, скорее всего, «Работница», потому что город у нас индустриальный. Журнал тут лежит уже много лет, замусолен так, что его и в руки-то страшно взять.

Ну да, девочка очень милая – высокая, худощавая. Блузка, юбка короткая, но не настолько, как говорила тетушка. И накрашена она в пределах разумного: губы слегка тронуты помадой, реснички чуть-чуть подкрашены. По сравнению с будущей эпохой так вполне невинно. А она-то чего пришла? Не в том она еще возрасте, чтобы о женихах думать. Вот стукнет девушке лет девятнадцать-двадцать, тогда и начнет. Скорее всего, явилась просто из любопытства. Каникулы, делать-то все равно нечего.

– Здравствуйте, тетя Катя, – поприветствовал я вахтершу, а потом между делом поинтересовался: – А что тут у вас за девушка? Не познакомите?

Хотел было спросить: мол, а что за красавица? Но это если бы мне было лет сорок-пятьдесят. И меня это ни к чему не обязывает, да и девчонка мимо ушей пропустила бы комплимент от старпера. А в двадцать с небольшим хвостиком так незнакомым девушкам говорить не положено.

– А это Марина, племянница моя.

Точно, тетя Катя ведь говорила, что племянницу зовут Мариной. Ишь, у Бурмагина дочку тоже Мариной зовут. Впрочем, в шестидесятые годы Марина и Ирина были самыми популярными именами.

– А меня зовут Алексеем, – слегка поклонился я. А потом, осторожно взяв руку девушки, поцеловал пальчики. – Очень рад нашему знакомству.

Ей бы положено либо вырвать свою ручонку, застесняться, либо обомлеть от изумления. Но нет. Эта пигалица – ну да, длинненькая, но все равно пигалица – вдруг высокомерно заявила:

– А вам известно, что руки целуют только замужним женщинам?

Признаться, я обомлел. Тетя Катя уже открыла рот, чтобы отругать племянницу, но я нашелся:

– Мадмуазель, а откуда скромному офицеру милиции знать тонкости этикета? Мы, чай, консоме ботфортом хлебаем.

Мы некоторое время смотрели друг на друга с удивлением. Кажется, Марина считала, что человек, с которым ее собираются познакомить, круглый дурак. Ну а я… А вот что я думал о девушке, учащейся второго курса педагогического училища, которой шестнадцать лет, умолчу.

Похлопав глазами, девушка вдруг спросила:

– А что такое консоме?

Ишь, значит, что такое ботфорты она знает. И очень похвально, что не стесняется спрашивать, если чего-то не знает.

– А консоме – это французский бульон. Правда, варят они его…

– Из лягушек, – догадливо перебила меня тетя Катя. – Фу, гадость какая.

– Нет, не из лягушек, – усмехнулся я. – Они его варят из нескольких сортов мяса.

Эх, спасибо писателям-фантастам, которые не только развлекают людей, но и просвещают читателя. Как же, знал бы я в ином случае, что такое консоме. Бульон – он и есть бульон, как красиво его ни называй. Да и оборот про ботфорт, которым не щи хлебают, у кого-то спер.

Показалось мне или нет, что у девушки слегка дернулась губенка? А может, сейчас застесняется, разревется и убежит?

Решив, что надо ковать железо, вдумчиво спросил вахтершу:

– Екатерина, э-э-э, – а как хоть отчество-то у тети Кати? – Петровна, а как же нам быть дальше? По правилам этикета незамужним девушкам нельзя гулять с незнакомыми мужчинами без сопровождения родственников. Может, плюнете на свою вахту да и пойдете с нами?

– Леша, – сузила глаза тетя Катя, – ты мне тут дурачка-то не строй. Бери девку за руку и дуй с ней в «Буратино».

Вот ведь незадача какая. Но в то же время мне стало смешно. Взяв девчонку за повлажневшую ладошку, вывел ее из общежития.

– Строгая у вас тетя, – заметил я, когда мы оказались под жарким солнцем. К слову, я отчего-то не помню этой жары, а тут – здрасьте-пожалуйста.

– Строгая, – согласилась девушка.

Кажется, лед сломан. У нас уже нашлась тема для разговора – строгая тетя, которая на самом-то деле мне строгой никогда не казалась.

– Но она добрая, – заметил я.

Марина кивнула:

– Очень добрая. Тетя Катя мне денег на квартиру дает, а еще каждую неделю по пять рублей подкидывает.

– В смысле на квартиру? – не понял я. – А разве вы не в общежитии живете?

– Не-а, – покачала головой девушка. – В общежитии мест не хватает. Туда селят только тех, кто из дальних деревень приехал. А мы вроде бы городские, хотя и не местные. Мы с двумя девочками в комнате живем, диван у нас есть и кровать. И стол еще, чтобы заниматься.

– А как вы спите?

– На диване по очереди, а так вдвоем на кровати. Зато хозяйка с нас только по три рубля берет, а те девочки, которые по одной в комнате, так и по пять в месяц платят.

Пятерка в месяц – это много или мало? А сколько я плачу за свое койко-место в общежитии? А, так я же недавно платил. У меня выходит два рубля восемьдесят копеек в месяц. Но мне и чистое белье дают, и душ есть, и кухня, хоть и общая, но все равно с газовыми плитами. Интересно, а хозяйка постояльцам белье меняет или они сами должны заботиться? Еще подумалось, что в моем будущем, если кто-то из девушек скажет, что спит с подругой в одной постели, такое бы полезло! Но здесь времена еще нормальные, и это мне здесь очень нравится.

Мы какое-то время шли молча, а я искоса поглядывал на девушку рядом со мной. Думал: напоминает это мне прогулку с внучкой или нет? Внучка у меня только одна, ей уже восемнадцать. Школу закончила хорошо, учится на первом курсе в Санкт-Петербурге. На врача, между прочим! Пока она маленькая была, мы с ней частенько гуляли. У деда, в отличие от строгой бабушки, можно и вкусняшку вытребовать, и еще что-нибудь. Но теперь внучка живет далеко, да и интересы другие. Пожалуй, нынче она не пойдет погулять с дедушкой, чтобы посидеть с ним в кафе и сходить на аттракционы.

Прислушался к самому себе. К удивлению, ничто мне не говорило, что рядом со мною девушка, напоминающая внучку. Может, сознание-то сознанием, но и молодое тело роль играет? И мозги. Мозги-то (которые в черепушке) от того Леши Воронцова достались.

Нет, девушка хороша, но все равно советский дедушка, пусть он и в тушке молодого парня, облико морале, и никакой вам педофилии. Но откуда-то из подсознания раздался ехидный голос: «А вам какая женщина нужна, Алексей Николаевич? Лет шестидесяти – шестидесяти пяти? Или уж сразу лет восемьдесят, чего уж там?»

Решив, что в таком случае мне и женщина не нужна, спросил:

– Так мы с вами куда идем? Сразу в «Буратино» или в парк?

– А можно хоть так, хоть этак, – пожала плечами девушка.

– Да, Марина, а мы как с вами станем общаться? На «ты» или на «вы»? Может, лучше на «ты»? Если бы мы в одной школе учились, то я был бы в шестом классе, а ты в первом.

Видимо, сравнение первого и шестого класса подействовало. Девушка кивнула:

– Лучше на «ты». А может, ты бы даже не в шестом учился, а только в пятом. Ты какого года рождения?

– Пятьдесят пятого. А в школу пошел в шестьдесят втором.

– А я пятьдесят девятого. А в школу пошла в шестьдесят шестом. У меня день рождения в сентябре, но меня в шесть лет в школу отдали. Мы квартиру в Заречье получили, а садика рядом не было. Да и был бы, чего целый год терять? Значит, ты бы в пятом учился.

Ага, значит, ей осенью исполнится семнадцать лет. Все-таки разница у нас не пять лет, а четыре с половиной. Но родители все равно варвары. Отобрали у ребенка целый год детства. Умная девушка. И почему она в педучилище пошла? Надо бы в институт. Хоть сюда, а хоть в Вологду. У нас-то здесь только два факультета – физмат и филфак, а в областном центре выбор побольше. Там и истфак есть, и иняз, и естественно-географический факультет. Физвос еще имеется, но там спортсмены учатся.

– Марина, а у вас все девушки такие умные? – поинтересовался я, а потом уточнил: – Ну, про поцелуи ручек у барышень знают?

– Ой, это нам наша историчка рассказывала, – засмеялась девушка. – У нас кроме занятий еще курсы есть по истории. Вот там нам Светлана Михайловна и рассказывала и про балы, и про обычаи.

– Фух, слава богу, – выдохнул я.

– Ты это о чем? – сразу же насторожилась Марина.

– А я испугался, – честно сказал я. – Решил, что с девушкой познакомлюсь, а она – бац, умная очень.

– А я, выходит, дура?

Ну вот, включилась женская логика. Уже и губы надула. А Марина-то даже и не блондинка. Волосы темно-русые.

– Нет, это я дурак. А если дурак, так зачем дураку умная девушка?

Кажется, подействовало. Марина, посмотрев на меня, хмыкнула:

– А может, ты и не совсем дурак? Вон про консоме знаешь и про ботфорты.

– А вы, девушка, изрядная язвочка, – заметил я.

Марина не обиделась. Напротив, словно бы с гордостью сказала:

– Меня папа ехидиной звал. Мол, уж как скажет Маринка, так уж скажет. Постоянно грозился ремень взять.

Мне стало смешно. Прав папочка. Ехидина, да еще какая. Интересно, а в Белозерск девчонку не потому ли отправили, что дома ее не выдержали? Но нет, не думаю. Папы таких девчонок очень любят. Вон ремнем папа только грозил, но ни разу не выпорол. Стоп, а почему она о папе в прошедшем времени? Если нет папы, тогда все вопросы снимаются: и почему девочка поехала в Белозерское педучилище, а не закончила десять классов, чтобы поступить в институт, и почему тятя Катя ей помогает, а она слушается какую-то тетку.

Нет, определенно, девчонка начала мне нравиться. Этакое сочетание ехидства и некоторой наивности, и чувство юмора неплохое. А еще мне ее жалко. Ребенок же еще, да без отца. По дороге я слушал краем уха, что у училища два здания, девчонкам приходится бегать из одного в другое, столовая тоже стоит отдельно. И что классный руководитель постоянно проверяет квартиры: как живут, убирают ли за собой? И что приходится за водой ходить на колонку, а она-то уже от такого отвыкла, потому что в квартире в Череповце есть и холодная вода, и горячая. И печку топить не нужно.

Так вот, за разговором, сами того не заметили, как дошли до кафе. К счастью, очередь была не очень-то и большая, не больше пяти человек. Отстояв и заполучив две заветные вазочки, в каждой из которых лежали шарики мороженого, приятные в такую жару, а еще два молочных коктейля, мы отыскали свободный столик.

Засмотрелся на вазочку. Вернее, на креманку для мороженого. Ножка из пластика, верхняя часть из нержавейки. В мое время (в будущем, имею в виду) это уже винтажная вещь, почти антиквариат, стоит под тысячу рублей. А делали-то эти изделия зэки, включая высокопоставленных, вроде Чурбанова. Вспомнилась какая-то передача по телеящику из конца восьмидесятых годов, в которой показывали, как бывший замминистра собирал такие креманки. А Чурбанов – он уже заместитель министра или нет?

Принимаясь ковырять свою порцию, спросил:

– Марина, можно нескромный вопрос? Почему ты решила со мной познакомиться?

– А ты почему? – парировала девушка.

– А я первый спросил, – хмыкнул я, а потом предположил: – Тетя Катя заставила?

– Ага, – кивнула девушка. – Тетя Катя боится, что я влюблюсь в тамошнего тракториста, который Белозерское ПТУ заканчивает, и уеду в какой-нибудь леспромхоз. Она мне все уши прожужжала: мол, такой парень хороший. Не пьет, а теперь и не курит. Совсем молодой, а уже лейтенант, пусть и младший. А зачем мне с тетей Катей ссориться, если проще сходить да посмотреть?

– А ты уже в кого-то влюбилась? – невинно поинтересовался я.

Девушка немного помолчала, отложила ложечку, потом спросила:

– А как ты догадался?

Как догадался? Откровенно-то говоря никак. Просто задал вопрос наобум. А еще потому, что девушка мне понравилась. Уж слишком она интересная: и красивая, и умненькая. Но то, что мне девушка понравилась, еще ни о чем не говорит. Не настолько она понравилась, чтобы я переживал о близком расставании и о том, что она любит кого-то другого.

– Марина, я же милиционер, – усмехнулся я. – Вот ты, как будущий педагог, наверняка изучаешь психологию школьника. Еще нет? Ну, на втором курсе станешь изучать. А мы тоже психологию изучаем. – Вру как не знаю кто. Какая тут психология? И где бы я мог ее изучать, если и сам-то пока нигде не учусь? – Но самое главное, – продолжил я со значением, – не то, как я догадался, а то, что догадался правильно. Значит, у тебя парень есть? И где он? В армии служит?

А где еще может быть парень у девчонки, которой семнадцать лет?

– Ага, – кивнула девушка с грустью, – мы с ним в феврале познакомились, на танцах. У нас с танцами строго: следят, чтобы учащиеся на танцы не бегали, поймают – такую взбучку дадут! Могут даже выговор объявить, а то и отчислить. И хозяйкам, которые квартиры сдают, строго-настрого наказывают: девчонок на танцы не пускать, а если какая и убежит, то сразу докладывать. А иначе, мол, больше на квартиру никого не поселят.

– Но на танцы вы все равно бегаете, – усмехнулся я.

– У нас хозяйка в Вологду уехала, два дня ее дома не было. Вот мы и сбегали. Но Миша, он сам из Череповца, в Белозерске у родственников гостил. Он после школы на заводе работал, а весной в армию ушел. Я его ждать буду.

– Ждать – это правильно, – похвалил я решение девушки.

Сам-то я до армии девушкой не обзавелся, бог миловал, но вот у нас на заставе было ЧП. Когда я уже упаковывал дембельский альбом в чемодан, застрелился парнишка, у которого девушка вышла замуж. Из-за него, паразита, меня на целых два дня задержали.

Заметив, что Марина уже и мороженое уплела, и выпила коктейль, спросил:

– Тебе еще порцию взять?

– Нет, не хочу больше, – отмахнулась девушка. Потом сообщила: – Ежели что, я и сама себе куплю. Мне тетя Катя рубль выдала.

– А что, неужели она решила, что я тебя заставлю мороженое за свои деньги покупать? Н-ну, тетя Катя…

Вот это, кажется, меня расстроило даже больше, нежели известие Марины о том, что она ждет парня из армии. В чем, в чем, а в мелочности меня никто не мог упрекнуть.

– Нет, она просто переживает. А вдруг, дескать, у тебя денег не хватит? Или ты деньги забыл? – усмехнулась девушка. – А про то, что ты парень не жадный, она говорила. Ты ей как-то пять рублей в долг давал, а потом даже не напоминал.

Я давал в долг пять рублей? Не помню такого.

– А я буду Мишу из армии ждать. Уже почти полгода прошло, полтора осталось.

– Хорошо, что твоего Мишу не на флот взяли. Иначе бы три года пришлось ждать, – заметил я.

– Леша, а ты на меня не обиделся? – спросила Марина. Подперев подбородок кулачком, сказала: – Вот честно тебе скажу: ты мне очень понравился. Но что я могу поделать?

– Да ничего ты поделать не можешь. И не надо. И за что обижаться? – пожал я плечами. Потом предложил: – Давай мы с тобой так поступим. Ровно через два года, если ты за своего Мишу замуж не выйдешь и я к тому времени не женюсь, мы с тобой здесь и встретимся. Идет?

– Идет, – растерянно согласилась Марина.

А «Буратино» между тем заполнилось народом, и те, кто стоял ближе к кассе, уже недовольно поглядывали на нас. Пора уходить.

– Видишь, зря ты меня мороженым кормил, – пробормотала Марина.

– Ну, если ты так переживаешь, то мы с тобой не в парк сходим, а в «Юбилейный». Ты мне рубашку поможешь выбрать.

Могу, разумеется, и сам выбрать, но коли барышня такая совестливая, так пусть мороженое отрабатывает. Может, мне ее еще и в ателье с собой взять, чтобы помогла ткань на брюки выбрать? Ну, это я без нее.

Глава вторая

Подвижная милицейская группа

Вчера лучший друган, Санька Барыкин, свинью подложил. Дело у него какое-то срочное возникло, и во что бы то ни стало его надо подменить в наряде, а он потом когда-нибудь за меня отдежурит. Я догадываюсь, что у него за дело, но высказывать вслух свое предположение не стану. Сашка уже большой мальчик и сам понимает, что его хождения «налево» добром не кончатся. Хорошо, если он расстанется со своей подругой без ущерба для здоровья и репутации, но все бывает. Я-то уже знаю, что Барыкин огребет на свою пятую точку нешуточные неприятности, но какие именно – говорить не стану. И Саньку уговаривать-отговаривать не буду. Про неприятности он и так догадывается, а о конкретике я сказать не могу, все равно не поверит.

Подумалось, что пророчица Кассандра, в предсказания которой троянцы не верили, вовсе не была наказана Аполлоном, а просто всегда давала дурные прогнозы. А кто же поверит в черное будущее? Нет, человек всегда готов верить во что-то доброе, яркое и светлое, поэтому гадалки, колдуньи и прочие шарлатаны вещают только хорошее. «И ждет тебя, золотая моя, богатый жених на белом мерине, с огромным счетом в заграничном банке и собственной виллой на Канарах!» Вот в такое предсказание поверят, а скажи-ка, что жених окажется на нарах, не очень.

Так что я лучше промолчу. Вздохнув, скажу Саньке нейтральное: мол, ты уж как-нибудь все уладь. А выручать друга придется, ибо известно: как ты ко мне, так и я к тебе.

Лучше подумать, какую бы обувь мне нынче надеть. По нашим условиям лучше бы подошли сапоги – кто знает, не придется ли ехать в какое-нибудь болото или вытаскивать пьяного хулигана из строительной траншеи? – но если сапоги, то это автоматически означает застегивать на себе портупею, а ее при патрулировании таскать чревато.

ПМГ – подвижная милицейская группа, несущая патрульную службу. Поэтому к нам это название не очень подходит, но оно как-то устоялось и прижилось еще задолго до меня. Наша ПМГ – это два участковых на сине-желтом «козлике», обслуживающих поступающие вызова (именно так, а не вы зовы) на территории, закрепленной за отделением. Водилами на этих машинках работали не только мужики-милиционеры, но и две хрупкие девушки – Валюшка и Надюшка. И мы были совершенно не против. Во-первых, наличие девушки в экипаже мобилизовывало нашу мужественность, во-вторых, они сами могли постоять и за себя, и за нас, и за порученное дело. Валюшке, например, удавалось усмирить любого хулигана, сделав тому «сливу».

Если кто не знает про «сливу», раскрою секрет: это нос после того, как его крепко зажмешь между согнутыми указательным и средним пальцем руки и хорошенько покрутишь по часовой стрелке и обратно. Во-первых, весьма болезненная и неприятная процедура – у здоровых мужиков из глаз выступают слезы; во-вторых, на следующий день нос будет и на самом деле напоминать сливу по своей цветовой гамме. Главная тонкость в том, чтобы удачно ухватить объект приложения силы.

Так что кто знает, что это такое, тот пусть и знает, а кто не знает – берегите свой нос от Валюшкиных пальцев. Хронические завсегдатаи милицейских «застенков» это знали и, услышав нежный Валюшкин голосок: «Сливу хочешь?» – поднимали «руки в гору»: все, начальник, я все понял, был неправ! А кулачок у хрупкой Вали был настоящий, крепкий, шоферский, закаленный в битвах со своим «козликом».

И очень не хотелось нам получить водителем на смену Борю Сорок-кэмэ. У него и фамилия была какая-то, но все его знали именно под этим прозвищем. Любая машина под его управлением быстрее сорока километров в час не ездила. Хоть наводнение, хоть атомный взрыв, хоть преступника догнать. А еще он был патологически труслив и никогда не выходил из машины для помощи товарищам, что бы на его глазах ни происходило. Оно, конечно, так, именно милиционер-водитель отвечает за машину, но взаимовыручка – дело святое.

Ходила молва, что как-то на одном из выездов Боря совсем потерял свое лицо и уронил лицо всей милиции. Наряд ушел по адресу вызова, а он заперся в машине и сидел как мышка, пока какие-то пьяные личности глумились над ним, поносили его всяческими нехорошими словами, а в финале демонстративно справили нужду на его многострадальный и ни в чем не повинный автомобиль. Спас Борю только возвратившийся наряд, отогнавший хулиганов.

Сегодня моим напарником был Игорь Бурмистров, лейтенант, служивший в милиции уже лет пять. Значит, он по праву старшинства будет восседать рядом с водителем в относительном комфорте, а мне суждено трястись и подпрыгивать на жесткой продольной скамейке, рискуя наварить себе шишку на макушке от нечаянной встречи с крышей. Но я не роптал, могли ведь подать из автохозяйства и вообще «линейку». Там все еще страшнее и хуже.

«Линейка» – это такая машина с кунгом на базе ГАЗ-51, совсем как в «Операции „Ы“». У той «линейки», что обычно выделялась нашему отделению, переговорное устройство между кузовом и кабиной отсутствовало напрочь. Подать сигнал можно было, только грохоча кулаком в стену. В кузове ни одного окна, свет обеспечивает одна утлая лампочка в плафоне на потолке. И хроническая вонь мочи, алкогольных отрыжек и целого букета еще каких-то аналогичных ароматов, совсем как в вокзальном клозете. После поездок в таком «комфорте» (а второму сотруднику приходилось путешествовать именно в кузове) к приличным людям заходить было просто неловко.

Поэтому, заступая в наряд, я подумал, что ГАЗ-69, в котором нам предстояло провести ближайшие восемь-девять (как получится) часов, не такой уж плохой автомобиль. Начало смены с шестнадцати часов. Машина с рацией, в которую почти ничего не слышно. Зато сегодня у нас на смене Валюшка, и это хорошо. Защитит, если что, своих коллег.

И вот первый вызов. Мы как раз заправляемся. Десять литров на смену, и езди как угодно: хоть ты на машине, хоть машина на тебе. Сквозь хрипы и шумы рация невнятно сообщает, что на Бардина в подъезде от каких-то алкашей совсем житья нет. Приезжаем. На подоконнике на газетке соленая рыбешка, называется «на рупь сто голов», рассол разлит по подоконнику, течет на пол, «огнетушители» из-под бормотухи. На полу подозрительно сыро. Наплевано, накурено, чинарики кругом.

Клиента два. Один еще кое-как мотыляется, второй уже обрел покой на полу – не в смысле «почил в бозе», а так, временно. Ходячего шугнули, заставили убрать все за собой, рассовав по карманам «пожитки», включая селедку. Не сопротивлялся, и вообще видно, что человек рабочий, только залп из огнетушителей сильно повредил мозги. Определенно, третий пузырь уже был лишним. Пусть шлепает домой, авось и дойдет.

Второго придется брать. Поднимать с грязного пола пьяного, да еще и вонючего мужика не хочется. И даже вдвоем это сделать сложно. Пришлось припахать его собутыльника, пока тот не успел далеко уйти. Мужик что-то промямлил: дескать, а чего это я стану мильтонам помогать? Но, осознав, что и его могут отвезти в вытрезвитель, присоединился.

Вообще-то здесь работа медвытрезвителя, но у тех вечно нет транспорта. Единственная в эту смену машина то ли на вызове, то ли сломалась, то ли и то и другое вместе. Пока тащили клиента до машины, опять мечтал о спецодежде для таких случаев.

Пока ехали, вспоминал: а где же у нас вытрезвитель? Так вот же он – на Советском проспекте, что до революции именовали Воскресенским в честь одноименного собора, в прямой видимости от церкви. Это потом ее будут называть то храмом, то Воскресенским собором, а пока в безбожном Советском Союзе это была просто церковь. И пусть купола снесены еще в тридцатые годы (восстановят в конце восьмидесятых), но церковь действующая. К слову, Воскресенский собор был построен еще в те времена, когда города Череповца не было, а на его месте имелись монастырь и три села. От Воскресенского монастыря нынче остался только один собор, а было два. А еще и стены, и хозяйственные постройки.

Во время войны в Воскресенском соборе была размещена мастерская по ремонту авиадвигателей истребительного полка, а внутри храма оборудованы подъемные краны. В конце войны, когда государство смягчило свое отношение и к религии, и к храмам, собор вернули прихожанам.

И все-таки, несмотря на всю безбожность нынешнего времени, устроитель вытрезвителя в этом месте наверняка был тайным верующим. Ведь скрытый смысл такого соседства был очевиден, ну или почти очевиден. Все условия для того, чтобы утром раскаявшиеся грешники, мучительно страдая от алкогольной абстиненции, направили после выписки свои стопы в храм и свято зареклись от плохих поступков. Однако побеждал все-таки закоренелый атеизм, и страждущие направлялись совсем к другим святыням, которые открывались только после одиннадцати. Если была такая возможность, конечно. Большинству надо было на работу и дальше насухую переживать муки отходняка.

А бывало и так, что сами сотрудники вытрезвителя, заметив, что человек, загибающийся с похмелья, запросто может помереть, наливали ему грамм пятьдесят-семьдесят. Конечно, не из сердоболия к забулдыге, а из голимого практицизма. Если тот помрет в стенах вытрезвителя, то потом придется долго доказывать прокуратуре, что смерть наступила в результате реакции организма на похмелье, а не вследствие действий милиционеров. И так бывало, что гражданин, доставленный в «трезвыватель» с признаками глубокого опьянения (характерный запах, размер зрачков, цвет кожного покрова), вдруг умирал.

Вот тут беда. И объяснения, что фельдшер и дежурный наряд не разобрались, что прибывшая на вызов скорая помощь тоже не обнаружила никаких симптомов сердечной болезни (или что помимо опьянения имеется закрытая черепно-мозговая травма) и забирать в больницу отказалась, не проходили. Умер в вытрезвителе человек? Умер. Значит, милиционеры виноваты по определению. И вот тут уже и погоны слетали, и выговоры сыпались не только на сотрудников вытрезвителя, но и на начальников повыше.

Про медицинский вытрезвитель уже говорено-переговорено. В девяностые годы демократы долго выступали о необходимости его закрытия и, нужно сказать, в этом преуспели. Дескать, эти учреждения мешают человеку и гражданину выражать свою внутреннюю свободу. Мол, на Западе каждый волен упиться до поросячьего визга, упасть в канаву, а то и прямо на тротуар, а прохожие будут обходить павшего, потому что они уважают личный выбор каждого.

А вот когда медицинские вытрезвители позакрывали, то сразу вдруг вспомнили, что восемьдесят процентов преступлений против личности (хулиганство, грабежи, телесные повреждения разной степени тяжести) происходят либо по отношению к пьяным, либо совершаются самими нетрезвыми людьми. А зимой, когда «усталый» гражданин решил отдохнуть в сугробе, а проснулся утром в отделении хирургии с ампутированными конечностями?

Так что побывать в вытрезвителе неприятно, а после его посещения и в голове гудит, и морально тяжело, да и счет за посещение предъявят – три рубля. А еще на работу отправится «телега», по итогам которой последуют выводы со стороны партийной или профсоюзной организаций – выговор, увольнение (точнее сказать, доведение до увольнения) или снятие с очереди на квартиру. Но с другой стороны, нетрезвый гражданин, помещенный на койку, не будет ни избит, ни ограблен, да и на морозе не замерзнет.

Я уже подзабыл об этом заведении. На моей памяти основной вытрезвитель был на улице Краснодонцев, пока их не аннулировали подчистую. Был медвытрезвитель даже в Панькино – в бараке, без водопровода и канализации, зато с наличием выгребной ямы и привозной воды.

А здесь, на Советском, обшарпанные стены, покрашенные темно-синей краской. Это не для подавления настроения посетителей, просто другой не было. А может, расстарался какой-нибудь клиент с возможностями, подкинул бадейку краски, чтобы на работу о его конфузе не сообщали. В тамбуре, мешая всем проходящим, зачем-то ютилась эмалированная ванна, высоких эстетических чувств не вызывающая. Наверное, ею пугали клиентов: будешь бузить – вымоем. Прямо в одежде. Из толстого резинового – а какие еще могли быть? – шланга, который лежит грязным удавом на дне ванны.

В медицинский вытрезвитель небольшая, но очередь. Не мы одни нынче привезли клиентов. Вон «ночники» – наряд вневедомственной охраны – где-то подцепили пьяненького мужичка, для того чтобы не ругали за отсутствие работы по общемилицейской линии. Фельдшер отказал в помещении: не в той кондиции. Куда ж его теперь, болезного? Разве что в отделение оформить по указу от 19-го.

В коридор выходит несколько дверей. Отдельная палата для женщин. Сотрудники вытрезвителя говорят: лучше пятерых пьяных мужиков принять, нежели одну пьяную бабу! Лежит парочка зафиксированных буянов. Девушки в наряде все как на подбор – крепкие, сноровистые. На процесс фиксации можно любоваться бесконечно, потом попросить повторить.

Нашего клиента, уже успевшего немного очухаться (хотя бы стоит на своих ногах), фельдшер сноровисто ощупывает и осматривает на предмет повреждений. Заприметив небольшую ссадину на лбу, замазывает йодом. Потом внимательно роется в шевелюре: нет ли вшей? Вшивых в вытрезвитель не возьмут. Но вот нашего клиента берут. Выгребаем из его карманов все содержимое – пару мятых рублей, мелочь, – снимаем часы. Все относим дежурному, который вносит содержимое карманов в протокол. И – о радость! – в кармане брюк отыскивается пропуск на сталепрокатный завод. Значит, установочные данные известны и не надо выяснять личность. И теперь знают, куда отправлять сообщение о том, что гражданин посетил вытрезвитель.

А вот и следующая работа. Наша Валюшка заглядывает внутрь и семафорит издали: есть вызов. Грузимся в свою кибитку – и за сыщиком в отделение. Сегодня дежурит Сергей Савин, подхватываем его и летим в травмпункт. Именно летим: Валюшка – это вам не Боря Сорок-кэмэ. По пути Савин успевает сказать, что поступило сообщение со скорой об обращении женщины с криминальной травмой.

Сыщик удаляется беседовать с потерпевшей. (Кстати, вы заметили, что в милиции все потерпевшие, а в медицине – пострадавшие? Почему именно так?) А у нас пока перекур. Дежурный пытается втюхать нам следующий вызов, но мы все валим на Савина: сыщик занят, а мы не можем его бросить.

Наконец он возвращается, садится на командирское место и командует:

– В адрес!

– В какой? – интересуется наш водитель.

– На Коллективную! – Он называет номер дома и оборачивается к нам: – Врет, зараза! Хочет нам грабеж глухой подвесить. По глазам и по рассказу видно, что врет. Но стоит на своем. Какой-то незнакомый парень хватил ее чем-то тяжелым по голове, вырвал сумочку, синенькую такую, и был таков.

Савин переводит дух, крутит головой, чтобы расслабить шею, потом снова поворачивается к нам:

– И делов-то – гематома с рассечением кожного покрова волосистой части головы. Сейчас ей пару швов наложат и отпустят домой. И наплевать бы на все это, тем более что у нас женщин на улице в это время так просто не бьют. Тут какая-то другая история. Так ведь нет, стоит на своем: ограбили, и все тут!

Савин еще раз передыхает и раздает нам задания: проверка по месту жительства, по соседям, а там видно будет.

– Чую, сейчас окажется, что ее благоверный ей накатил, а она его выгораживает. Спрашиваю: «Вы замужем?» А она сразу: «А вы в мою личную жизнь не лезьте. Я же вам…»

Тут мы подъезжаем, и что ответила женщина, остается неизвестным.

Савин – в адрес, мы – по соседям. Заходя в квартиру напротив, слышу рык из-за двери, куда направился сыщик:

– Где была, курва?!

Оборачиваюсь, но Савин мне успокаивающе кивает головой: мол, делай свое дело, а я убежать всегда успею, если что. Это у него такая шутка есть.

Когда мы с напарником и массой полезных знаний возвращаемся в квартиру потерпевшей, там полный мир и взаимопонимание. Сыщик крутит на пальце синюю сумочку на ремешке – видимо, как раз ту, которую украл грабитель.

Молодой здоровый мужик, пьяненький, философствует:

– А она мне… А я ей… А она… Ну и я, конечно, не сдержался. А ты бы сдержался? – Он наводит на меня тяжелый взгляд и ждет ответа. Не дождавшись, подводит итог: – То-то и оно. А ты говоришь…

Поскольку дело уже не пахнет керосином, как говорили древние милиционеры, Савин решает устроить мне практический экзамен:

– Воронцов, а как бы нам зафиксировать обнаруженную сумочку?

Хорош гусь! Нашел время! Но я для него сопливый первогодок, поэтому не возражаю.

– Можно, конечно, отразить твоим рапортом о том, что ты ее обнаружил и к этому рапорту прилагаешь. Но я бы рекомендовал пригласить соседей и быстренько набросать маленький протокол осмотра места происшествия. Именно здесь ведь этот герой, как я понимаю, накатил своей женушке? Заодно кроме сумочки приобщить к протоколу и этот ключ.

Я взглядом указал на огромный гаражный ключ, лежащий тут же на столе. Гараж у них, судя по обстановке, вряд ли имеется, так что ключ, скорей всего, от сарайки в подвале.

– Да я ей кулаком! Забыл, что ключ-то в руке. А кулаком – это всегда полезно! – встрепенулся хозяин.

А сыщик посмотрел на меня с восхищением, которое наигранным было только наполовину.

– Соскочил! – разочарованно произнес он в мой адрес. – Садись, пять!

– Сесть мы завсегда успеем! – обнадежил я его. – Протокол-то писать, что ли?

Пришлось тащить этого «женовоспитателя» в отделение. Оставь его дома, так он свою благоверную добьет, несмотря на то, что она героически его отмазывала. И вопросы появятся уже к нам. А законных оснований для его задержания у нас нет. И что теперь? А вот что. Фиктивно оформляем его за мелкое хулиганство. Теперь есть основание подержать его на нарах до утра. А почему фиктивно? Да потому что ни суд, ни прокуратура у нас семейный дебош в домашней обстановке никак не хотят признать за мелкое хулиганство. А если присовокупить сюда пробитую голову, то и совсем нерешаемая проблема получается.

Кое-как развязавшись с этим происшествием и оставив сыщика в отделении, продолжаем свою работу. Пока то да се, уже и время к десяти часам вечера, и вызовов нет. Звезды сошлись как надо, можно подумать про обед. У нормальных людей обед в полдень, у ненормальных – в десять вечера. А где же в это время можно перекусить в суровой социалистической действительности? Не в ресторане же, да и не пустят туда. Не потому, что не годимся, а просто им самим скоро закрываться. Но самое главное – народ не поймет. Так прямо и скажет: наши люди в кабак на обед не ездят. А эти, видно, богатые. Отсюда и до молвы, что мы мздоимствуем, да еще там и пьянствуем, рукой подать.

Так, стало быть, куда? Конечно, на предприятие с непрерывным циклом производства, а именно – на металлургический завод. И обязательно взять дежурного по отделению. Голодный дежурный – несчастный наряд. Подменить его великодушно согласился мой напарник Игорь. Он сегодня «берет деньгами». Или так цинично народ про деньги еще не говорит?

На проходной вечная проблема – охрана пытается победить милицию, а в данном случае – не пропустить. Но времена, слава богу, еще не те. Мы проезжаем: милиция еще так может. А я думаю: это какое же искривление мозга в нашем будущем надо получить, чтобы придумать правило, по которому о предстоящей милицейской проверке требуется заблаговременно предупреждать проверяемую инстанцию? Зачем деньги-то казенные на ветер бросать? Все равно результат будет понятно какой. Но самое обидное – чувствовать себя в подобной ситуации полным идиотом.

А ведь придут времена, и вот такую машину с нарядом ни за что на территорию не пустят. А если уж счастье проехать все-таки выпадет, то перед этим вынут душу многочисленными уточнениями и согласованиями, требованием «бумажки» и т. д. и т. п. Едем-то мы сейчас всего лишь на обед, а если бы у нас какой другой вопрос был? Что, так вот и рассказать вахтеру, что едем мы, к примеру, задерживать опасного преступника такого-то, работающего там-то?

– Куда, во второй листопрокатный или в «холодный»? – вопрошает Валюшка.

Решаем в «холодный». По пути вокруг все гудит, шипит паром, сверкает красными всполохами, пронзительно свистят тепловозы, и в конце концов нас запирает между двумя составами. Как-то не по себе. Морда «козелка» почти втыкается в один вагон, корма – в другой, сзади. Вот если честно, то есть один резон не пускать нас на территорию: можем сдуру не туда заехать и сгинуть, пропасть без вести, раствориться без остатка в какой-нибудь изложнице с жидким металлом. Без остатка, но с небольшим взрывом. Это взорвется находящаяся в нас влага.

А кто знает, куда мы поехали? А никто не знает, потому что дежурного по горотделу мы в известность не ставили. Поставь – хлопот не оберешься. Или его взять с собой надо будет, а это крюк, или к тому времени, когда мы за ним заедем, он не сможет составить нам компанию и заставит ждать, а потом окажется, что пора на вызов, или, или, или… Продолжать можно бесконечно. Так что в изложницу нам пока никак нельзя.

Хорошо кормят металлургов, а главное – дешево. Нигде так плотно не подкрепиться на полтинник. А они, металлурги, еще и молоко за вредность пьют. Пьют и смотрят на нас с интересом, но больше снисходительно. Вот, мол, ребята, мы занимаемся настоящим делом. А вы что?

Глава третья

И руку, как товарищу, пожал

Все-таки самое скверное, с чем я столкнулся здесь, в этом мире, – это общежитие. Ну привык я к отдельной квартире, к собственной ванне и, пардон, к унитазу, которыми, кроме членов семьи, никто не пользуется. Что поделать, нравятся мне чистота и уют.

Думал, что привыкну к новым (то есть старым) реалиям быстрее, что пребывание в больнице меня закалило, но все равно иной раз просыпаюсь от шагов в коридоре, от громких голосов за тонкой стенкой. И в общую душевую хожу с осторожностью, стараясь не ступать туда, куда не надо. А ведь когда-то все было пофиг. И не боялся, что подхвачу какую-нибудь кожную болезнь, постояв на деревянной решетке, и не смущали меня «места общего пользования».

Однако спустя какое-то время поймал себя на том, что я уже и деревянной решетки перестал бояться, и ручки дверей трогаю без внутреннего содрогания. Руки, разумеется, мыл, но уже без фанатизма, как в первое время. Наверное, это тоже правильно, потому что так недолго впасть в маразм, а куда годится участковый, который не просто брезгует, а демонстрирует свою брезгливость, находясь на вверенной территории? У нас, простите, народ до сих пор в бараках живет, где сортир во дворе.

Да, еще я опять принялся пользоваться автоматами с газированной водой, не задумываясь: достаточно ли хорошо вымыт «многоразовый» стеклянный стакан? Зато газировка с сиропом оказалась очень вкусной. А еще лимонад «Буратино» образца семьдесят шестого года гораздо вкуснее, нежели любая фанта или пепси из будущего, а уж квас из бочек двадцать первого века – это не квас, а пародия, если сравнивать с семидесятыми.

Но все-таки к тому, что когда-то принималось как должное (да тот же стакан в автомате), пришлось привыкать. Пытаюсь отыскать что-то полезное в своем проживании в общежитии, вспоминаю статьи из моей реальности, в которых пишут о том, что благодаря советскому коммунальному быту люди были и добрее, и более открыты. Ну да, более открыты, и более, скажем так, подвержены коллективизму, менее индивидуалистичны.

Чем хорошо общежитие, так это тем, что в случае чего можно одолжить у соседей что-то такое, чего не хватает в твоем хозяйстве. Хоть фотоаппарат, а хоть и штук пять картофелин, чтобы сварить нехитрый ужин. А при необходимости удастся сообразить трапезу из ничего: тут занял сковородку, здесь – пять картошин и луковицу, а там – немного растительного масла. А пачка соли всегда стоит на кухне. Красота! Недавно один из соседей купил себе телевизор, так у него в комнате теперь обитает половина общаги. Смотрят все подряд – от спортивных соревнований до «Невесты с севера» и концерта Ирины Архиповой.

Но плохо, что если ты что-то у кого-то одалживаешь, так будь готов, что и тебе придется давать соседям какие-то свои вещи. Мы не студенты, штаны-рубашки или ботинки друг у дружки не берем, но вот мой утюг постоянно кочует из комнаты в комнату. И возвращают его порой в неприглядном состоянии, поэтому приходится очищать нагар с подошвы. Сделаешь замечание – таращат глаза и говорят: «Ну и че? Гладить-то можно!» Проще плюнуть и самому почистить, чем что-то доказывать. Вон Лешка Воронцов, что обитал в моем теле, парень хозяйственный: у него припасен кусочек «бархатной» наждачной бумаги, чтобы чистить подошву утюга от нагара.

А еще соседи передают мой утюг друг другу. Одолжишь, скажем, его Пашке, а у того уже Колька взял, передал Петьке. Ищи-свищи свой же собственный утюг. А не дай, так станут потом гундеть: мол, Леха – жила, не хочет делиться. Помнится, как-то раз, отчаявшись отыскать свое же имущество, я просто купил новый, так в тот же вечер нашелся и старый. Зато теперь соседям одалживаю старый, а новый никому не даю. Зажал, скажем так!

А мне, как порядочному милиционеру, без утюга никак. Ведь не попрешься же на участок в мятых штанах и жеваной рубашке? Что люди скажут? Советский участковый должен служить примером для населения и образцом для подражания. Нет, у нас есть отдельные персонажи, которые и штаны не гладят, да и рубашку не меняют неделями. С ними постоянно борются и Злотин, и начальство повыше. Один такой деятель упорно носит фуражку без пружины, утверждая, что никаких уставов он не нарушает. Выглядит, конечно, такой головной убор, как уши у Чебурашки, деятелю уже и выговор объявили за нарушение формы одежды, а ему хоть кол на голове теши.

А мне просто не нравится ходить в мятой форме, вот и все. Вообще, мне и сама форма нравится. Подозреваю, что я и в армии-то согласился взять «комсомольскую путевку», направляющую меня в Череповец на службу в милиции, потому что нравилась форма. Наверное, предложили бы отправляться в пограничное училище, то согласился бы. Но не предлагали, хотя я и спрашивал, типа разнарядки на нашу заставу не было. А вот на сверхсрочную предлагали остаться, но не захотел. Наверное, втайне мечтал об офицерских погонах и брюках с кантом. И обязательно идеально отутюженных.

Кстати, пришлось восстанавливать навыки глажки и отпаривания, потому что в двадцать первом веке промышленность выпускает такие брюки, которые держат стрелку сами по себе, без прикладывания усилий. Но есть своя прелесть в глажке. Пока шуршишь, можно поразмышлять, пофилософствовать.

Итак, Виталий Шматинин, которого я в той, первой жизни не смог отправить на нары за убийство Коркиной и не предотвратил тем самым убийство беременной женщины, нынче полным ходом движется к осуждению. Флаг ему в руки. Только не нужно сейчас вспоминать модное в мое время выражение и говорить: дескать, у полковника милиции имелся незавершенный гештальт. У психологов незакрытый гештальт – это нечто незавершенное, не доведенное до логического окончания, типа не познакомился, не сходил, не исполнил. А вот когда понимаешь, что на твоей совести висят сразу две смерти, не до мудреных выражений. И не нужно мне никаких лавровых венков за раскрытое преступление, пакет с лаврушкой я сам в магазине куплю, стоит копейки. Если начну с ума сходить, венок сделаю, украшу им свою шевелюру.

Но Валентину Гусеву, отмазавшему меня от выговора, огромное спасибо. Служебную проверку Гусев провел так, как положено: объяснение с меня взял, выписки о проведении мной проверок Шматинина и Коркиной присовокупил, в собственноручной справке расписал о факте убийства одного поднадзорника другим, а в заключении написал: «Участковый инспектор младший лейтенант милиции Воронцов Алексей Николаевич за проявленную халатность и безответственность в исполнении служебных обязанностей заслуживает строгого наказания, однако, учитывая его незначительный стаж в должности участкового, ограничиться общественным порицанием».

Общественное порицание мне уже вынес Златин на оперативке. Дескать, нужно больше времени уделять поднадзорному элементу, относиться к порученному делу с душой, а не формально, для отписки. И что участковый инспектор обязан заниматься воспитательной работой, потому что она и является профилактикой преступлений и правонарушений. Мол, если бы молодой участковый оказал благотворное влияние на старую рецидивистку, убедил бы ее встать на путь исправления, то она не превратила бы свой домишко в притон для подозрительного элемента и осталась бы жива. Плохо работает младший лейтенант, плохо.

Классно Николай Васильевич сказал. Любой из нас подписался бы под каждым его словом. Будь это партийное собрание, мы бы еще и поаплодировали. Но с другой стороны, не сможет участковый инспектор стоять надзирателем над своими поднадзорными, чтобы они не совершали правонарушений. Зато – это уже реплика из зала – если сразу два поднадзорника долой, то Воронцову работы станет меньше.

Но опять-таки, если что-то где-то убыло, значит, что-то где-то прибыло. И если эти поднадзорники слились (одну зарезали, второй в тюрьме), так другие прибавятся. А уж работы для участкового меньше не будет. Мы, можно сказать, свою работу и на дом берем. А не берем, так она нас сама отыскивает.

Вчера пришлось урезонивать парней с четвертого этажа. Ладно приняли на грудь по сто пятьдесят (сколько раз, правда, не уточнялось), так они еще и частушки принялись распевать. Тоже, в общем-то, ничего крамольного: развивайте на здоровье свои легкие, тренируйте голос, если вы не мешаете спать соседям. И ладно бы нечто нейтральное, про тещу с зятем, про миленка с теленком, но без картинок, так нет, их понесло петь на политическую тему.

В колхоз пошла —

Юбка новая,

Из колхоза ушла —

Жопа голая.

Ну это еще ничего, терпимо. Про колхозы частушки поют. А вот следующая была уже совсем диссидентская, да еще и с матом. Вот это уже непорядок. Возможно, в иных условиях я бы и сам послушал, посмеялся, но если эти придурки окно распахнули и принялись оглушать улицу воплями, уже непорядок.

Обменяли хулигана

На Луиса Корвалана.

Где б найти такую б***,

Чтоб на Брежнева сменять?

Вот тут пришлось надевать рубашку и штаны и отправляться приводить в чувство певцов. Лень было опять влезать в форменную одежду, но что поделать. Если я в футболке и трениках, то буду Лешей или Лехой, а если в рубашке с погонами, так я уже и милиционер. Фуражку можно оставить в комнате. Правда, тапочки тоже не пойдут, хотя бы в летних сандалиях.

Нет, никто бы за частушки, где упоминаются исторические личности, антисоветчину бы не пришил, а вот огрести пятнадцать суток за нецензурную брань – это вполне реально. И неважно, что пьете в общежитии, в своей собственной комнате, потому что комната ваша – не ваша частная собственность, которой, как известно, в нашей стране нет, а общественное место, где распитие спиртных напитков и употребление нецензурных слов карается по всей строгости закона.

Непонятно, что за праздник отмечают? День строителя уже прошел, а больше у нас никаких крупных праздников нет. Оказывается, день археолога! Попытался выяснить: что может быть общего у пролетариата с наукой археологией? Оказывается, один из жильцов сам родом из Великого Новгорода, а когда учился в школе, то подрабатывал в экспедиции, которая вела раскопки на Рюриковом городище. Мол, именно они и отыскали первые берестяные грамоты.

Не стал спорить и объяснять, что первая берестяная грамота была найдена в тысяча девятьсот пятьдесят первом году, когда «археологу» было лет пять или шесть. Он сейчас не в том состоянии, чтобы вести исторические дискуссии. Зато узнал кое-что любопытное: во время работы им платили по рублю в день, да еще и обедом кормили. Правда, обеды не отличались однообразием: на первое – суп из макарон с тушенкой, на второе – макароны с тушенкой. День-два так обедать можно. Максимум неделю. А вот как археологи все лето этим питаются?

Я только покачал головой, посочувствовал труженикам советской науки, но свое мнение высказал еще раз: если через пять минут не допьете, то через шесть сюда приедет наряд, а я собственноручно определю вас на пятнадцать суток. И радуйтесь, что мы соседи, потому что в ином случае я бы вас сразу упаковал, без предупреждения.

А вообще, я-то ладно, укажу вам на недостатки, а ваши товарищи, которые спят, оттрубив смену, могут и не понять. Слышите, просыпаются? Зачем мне нужно мордобитие? Нет, бить морды – это не методы советской молодежи. И не провоцируйте, сами останетесь виноваты. А они, соседи – та же советская молодежь – уже в стенку стучат. Если вы профессиональный праздник археолога празднуете, то отправляйтесь в лес, на речку, вот там и празднуйте, и частушки матерные орите.

Значит, в лес не хотите? И на сутки тоже? Тогда исполняйте мои законные требования.

Все-таки в семидесятые годы уважение к милиции было на должном уровне, и товарищ в форме воспринимался как должное – как начальник. Поэтому все поняли мои слова правильно, окно закрыли, все быстренько допили и разбрелись по своим комнатам.

А на работе как на работе. Всем кажется, что у тебя дел меньше всех и надо тебя подгрузить маленько. Тут недавно следователь подходил, Валера Самсонов. Пойдем, говорит, поможешь дом отработать. Валера – мужик хороший и следователь от бога. Службу начинал простым милиционером, потом уволился, закончил юридический и вернулся уже на офицерскую должность. Улыбка у него располагающая, белозубая. Он своими зубами очень гордится и на спор любит срывать ими металлические пробки с пивных и лимонадных бутылок. Аж мурашки по коже от этого его фокуса.

Через пару лет, как мне помнится, он сядет за взятку вместе с еще одним следователем, а вот с кем – фамилия ускользнула. Какая-то темная, странная история с двумя бутылками коньяка. Не думаю, что взятку эту они взяткой посчитали, да и коньяк тот вполне сами могли бы купить. Надо будет постараться каким-то образом оградить Валерку от такого развития событий.

Отказать ему невозможно. Видите, как он спросил: поможешь мне отработать? Другой бы отдельное поручение написал – и дело с концом. А этот не чванился. И мы пошли с ним, хоть это и не мой участок, и отработали, что надо. По дороге он мне объяснил суть задачи: найти возможных свидетелей, видевших тогда-то во дворе грузовую машину такую-то и, если удача подвернется, вытащить из них максимум полезной информации. И нашли этих свидетелей, и вытащили информацию, и он мне руку пожал как равному.

Конечно, есть и еще один нюанс, почему я пошел отрабатывать дом на чужом участке. А нюанс этот – Николай Иванович Назаров, мой коллега, который вдруг взял да и «заболел». «Болеет» он таким образом два раза в год по неделе, а выздоровев, работает как проклятый – и за себя, и за того парня.

Николая Ивановича у нас и любят, и уважают, несмотря на эти его «заходы», по мере возможности прикрывают, чтобы он сумел доработать до пенсии, до которой остался какой-то год. И начальник отделения майор Семенов смотрит сквозь пальцы, делая вид, что он ничего не знает, хотя тоже все знает. Николай Павлович двадцать лет назад вместе с Назаровым начинал службу, но Семенов – майор, начальник, а Назаров всего лишь простой участковый, остающийся старшим лейтенантом в свои сорок пять, и ему даже старшего участкового не дадут. Все-таки участковый – это низовая должность; если сам не засветится, то никто не заметит, а старший – уже на виду, с него и спрос больше.

Так что и я свою лепту внес в дело досиживания Николая Ивановича до пенсии. Все на пять с плюсом. И Назарова прикрыл, и следователь мне руку пожал.

Ну да, руку он мне пожал, а я вспомнил, что в те времена, которые случились в другой жизни, я очень этим гордился, а вот сейчас… Ну да, руку пожал, но не более. И что, гордиться теперь до пенсии? Эх, со сколькими я потом следователями поручкался, да и губернаторами, и генералами, а в восемьдесят пятом, когда «Северянку» возводили, довелось поздороваться за руку с Борисом Николаевичем Ельциным, секретарем ЦК КПСС по вопросам строительства. Наша будущая гордость – доменная печь номер пять, призванная стать крупнейшей в Европе, становиться в строй не спешила из-за проблем в строительстве, поэтому ЦК и прислал в Череповец «толкача» в ранге целого секретаря. Кто бы в восемьдесят пятом подумал, что перед нами будущий президент России?

Глава четвертая

Откровенный разговор

Сегодня вышел на службу пораньше и писал тихонько в нашем закутке накопившиеся рапорты и справки в учетные дела, радуясь отсутствию своих коллег. Мертвый час: утренняя смена давно разошлась, вечерняя еще не подтянулась. Работа спорилась. Дела пухли, вбирая в себя всякую фигню. Из своей будущей жизни я вынес хорошее правило: не торопись выкидывать бумажку, кажущуюся ненужной. Если добавить к ней несколько строк в виде пояснительной справочки, почему она здесь – придумать ведь нетрудно? – то делу только польза в плане объема. А объем – это тоже показатель работы милиционера.

В это время из-за стенки послышался голос:

– Воронцов, ты еще здесь?

Я не без удивления ответил:

– Здесь, Николай Васильевич!

– Один?

– Один, Николай Васильевич!

И тут шеф появился передо мной из своей «тайной» двери. Почему тайной? А потому, что у Златина был маленький смежный кабинетик: окно, стол, стул (один) и дверь, спрятанная между двумя огромными шкафами с всякими полезными и не очень бумагами. Если в нашем кабинетике находились посторонние, внезапный выход начальника «из ниоткуда» порой изрядно пугал посетителей.

В этот раз он осмотрелся, присел на стул напротив меня и уже открыл рот, чтобы начать разговор, но вдруг затормозился на мгновение и решительно встал.

– Нет, пойдем ко мне. Бери себе стул.

Ага, смекнул я, разговор предстоит серьезный, и сидеть на месте просителя не тот формат. Антураж должен быть другим и мизансцена иначе выстроена: начальник – подчиненный.

Затащил к начальнику стул, уселся, но дверь при этом закрыть уже не получилось.

Николай Васильевич покрутил пальцами попавший под руку карандаш и приступил к делу:

– Вот что, Алексей, не буду ходить вокруг да около, тем более что слухи до тебя, вероятней всего, уже докатились. А может, и не только слухи. Может, уже и какие разговоры были.

Шеф глянул на меня, ожидая помощи. Сейчас вот я разулыбаюсь и сам, скрывая радость и демонстрируя фальшивое огорчение, начну говорить. Но я был невозмутим.

Николай Васильевич вздохнул.

– В общем, стоит вопрос о твоем переводе в уголовный розыск. А ты знаешь, как у нас обстоят дела с участковыми: вечный некомплект. Соответственно, я должен быть категорически против твоего перемещения. Да я и на самом деле против.

Ничего себе, перевод в уголовный розыск! Да быть такого не может! Одно дело, если сержанта запаса ставят на должность участкового, а через полгода присваивают ему звание младшего лейтенанта милиции, и совсем другое – инспектор уголовного розыска. Там и опыт должен быть, и хоть какое-то образование кроме средней школы.

Николай Васильевич постучал карандашом по настольному стеклу, сломал грифель, удивленно посмотрел на него – оказывается, стучал не тем концом – и продолжил:

– Но и держать тебя я не буду. Я ведь вижу твой потенциал и понимаю, что если судить по большому, то держать тебя здесь – все равно что делу вредить. Как участковый ты на две головы выше остальных. Вот разве что до дяди Пети не дотягиваешь, но до него мало кто дотянет.

Уровень дяди Пети – это вообще нечто. Но такого уровня я ни разу не видел, даже потом, когда отслужил в милиции двадцать с лишним лет и на участковых понасмотрелся. Но Петр Васильевич – уникум.

А начальник между тем продолжал:

– Только не зазнайся мне тут раньше времени. Много до тебя таких было, которые взлетели неожиданно, да быстро упали. – Шеф посмотрел на меня хитровато: – Сам-то что думаешь?

После такого откровения своего руководителя, который на похвалу был не то что скуп, а неимоверно жаден, валять ваньку было неуместно.

– Да, Николай Васильевич, были предварительные разговоры, – это я о предложении Джонсона, значения которому не придал, – но чего уж тут прежде времени языком чесать? Вот и молчу. И если мне окажут такое доверие – перейти в розыск, постараюсь это доверие оправдать.

Златин засмеялся:

– Да передо мной-то в своей преданности уголовному розыску не клянись, оставь это для будущего начальства! – Он вдруг сменил тему: – А ты хоть знаешь, как тебя товарищи по службе за глаза зовут? Они же тебе кличку придумали.

– Как?

Этого я не знал. Если кличка обидная, то это плохо. У меня в жизни кличек никогда не было. Ну, за исключением школы, когда дразнили «Вороном», а то и «Вороной». Но это и не считается.

Златин посмотрел на меня с еще большим ехидством, выдержал паузу, потом изрек:

– Старик! – И внимательно посмотрел на меня.

А я обалдел. Вот это да! Такого я еще не слышал. Неужто по мне все-таки что-то заметно? Что-то такое, что я сам не контролирую? Образно говоря, из-под звездочки младшего лейтенанта полковничьи погоны лезут? Не должно же такого быть, а ведь и впрямь в точку! Сознание-то мое и опыт никуда не делись, все при мне, пусть и с поправкой на сорок с лишним лет.

Вот здесь надо было начинать играть.

– Да почему же старик-то? – с толикой обиды в голосе спросил я. – Что уж я, дряхлый такой? Мне ж двадцать один только. Я уже и после больницы оклемался. Вон мой председатель опорного пункта зарядку предлагает делать. Думаю, скоро начну.

– Да ну, дело-то не в этом, – усмехнулся Златин. – Вот сам-то подумай, пораскинь мозгами: почему тебе такую кличку дали?

Я только пожал плечами: дескать, ума не приложу.

Шеф приготовился загибать пальцы.

– Перед начальством никакого пиетета. Семенов тут на днях ржал и рассказывал, как ты его инструктировал для разговора с прокуратурой про повторный осмотр по убийству… как ее… этой твоей Коркиной. И вообще, на некоторых майоров как на своих подчиненных смотришь. В мое время младшие лейтенанты на майоров смотрели, словно на Господа Бога. А ты?

Он загнул мизинец.

– После больницы позабыл все, как старый дуралей. Людей путаешь, про прежние договоренности не помнишь. Ранение-то не в голову, чай, чтобы забывать все. Я уж собирался в больницу звонить: может, ты там с койки упал, башкой стукнулся?

Безымянный палец тоже оказался загнут.

А я вспомнил, как мы, плюнув на все отечественное вместе со страной, по-плебейски перенимали американскую привычку подтверждать перечисление разгибанием сжатых в кулак пальцев. Стали американцами от этого? То-то и оно!

– Представляешь, ты уже так себя поставил, что мне иной раз чудится, что я не с подчиненным разговариваю, а с коллегой, – усмехнулся Златин.

Эх, Николай Васильевич, знал бы ты правду. Полноправными коллегами мы с тобой станем спустя много лет, когда ты будешь начальником одного отдела милиции, а я другого. Впрочем, может и так все повернуться, что и не станем.

– Пойдем дальше. Ленинград Санкт-Петербургом называешь, как будто в прошлом веке. Ладно бы еще Питером звал, а то по-старорежимному. Кто ж ты после этого? Старик и есть. – Николай Васильевич посмотрел на меня, усмехнулся, потом добавил уже более снисходительно: – Да шучу я, шучу! Но прозвище уже приклеилось, так что носи без обид. А лучше так, чтобы люди с уважением его произносили. Знаешь, у кого такое прозвище было?

Я помотал головой, делая вид, что не знаю, а Николай Васильевич со значением сказал:

– У Ленина такое прозвище было, когда ему еще и тридцати не было. Фильм я недавно смотрел.

Что ж, ничего против товарища Ленина я не имею. Умный человек был, что бы о нем ни говорили.

Златин, уронив карандаш, собрался было нагнуться, чтобы поднять, но места было мало, поэтому он только махнул рукой. А я хотел сделать полезное для начальника, но карандаш, похоже, куда-то закатился. Ладно, не последний карандаш начальника.

– И вот еще что, Леша, – перешел вдруг Николай Васильевич на совсем уж дружеский тон. – Я тебе вначале про потенциал-то сказал, помнишь? Так вот, неправильно ты себя ведешь с точки зрения участкового. Опять же, по этому убийству… Любой участковый тихонько молиться станет, чтобы оно нераскрытым осталось. Ну поругают его маленько за смерть поднадзорной, да и дело с концом. А этот, – он взглядом показал, кто «этот», – роет для себя двойную яму. Это надо же, один подучетник порешил другую! И все на участке одного и того же инспектора. Тут никакая награда от наказания не спасет.

Ох, знал бы Николай Васильевич, какая мотивация мной руководила.

– И вот еще, – снова испытующе посмотрел на меня шеф. – Я, конечно, одобряю твою активную тягу к профессиональным знаниям и вижу, что она приносит ощутимый результат. Для первогодка в милиции ты весьма компетентно разбираешься во многих тонкостях нашей работы. Не знаю уж, что за методику ты используешь, но результат есть… – Николай Васильевич на секунду отвлекся от разговора, как будто прокрутил что-то в своей голове. – Да, результат есть, и результат хороший. И тем не менее должен тебе сказать, что на моей памяти еще не было такого, чтобы человека без хоть какого-нибудь милицейского образования да после первого года службы вот так вот запросто взяли в уголовный розыск. Даже без «школы дураков», уж если не законченной, то хотя бы начатой.

Так и я такого не помнил. А «школой дураков», что совсем не политкорректно и очень даже обидно, называли заочное обучение в Ленинградской средней специальной школе милиции МВД СССР, которая располагалась в Стрельне. Происхождение такого дикого названия никто толком не знал. Произошло оно, скорей всего, от необременительности обучения и заведомой уверенности, что закончишь, раз уж поступил. А ведь она, школа эта, спасла многих, когда серьезно встал вопрос об обязательном наличии высшего или хотя бы среднего специального образования для замещения офицерских должностей. Вот и сам Николай Васильевич был выпускником этой школы. Не об этом ли он задумался минуту назад?

Шеф между тем продолжил:

– Так что, Алексей, мой тебе совет: не тяни с поступлением в вуз. Вот у нас в Вологде есть филиал ВЮЗИ, туда поступай или в ленинградскую вышку. Да и другие заведения есть, только в другие-то далеко ездить будет. А это и для тебя муторно, да и для всех нехорошо. Вот и выбирай. Идет?

Я кивнул. Как мне помнилось, в Вологде был не филиал, а учебно-консультационный пункт ВЮЗИ, менее статусное подразделение, нежели филиал, но именно оттуда выходили почти все наши милицейские юристы. А что, диплом не вологодский, а московский, точнее, общесоюзного образца. Чего еще надо? Да и я в той, первой жизни присматривался к нему в качестве возможного места обучения.

Судя по всему, разговор близился к завершению. И точно, потому что Николай Васильевич легонько хлопнул по столу, как будто точку поставил, и произнес:

– Все, Алексей, иди работай. И не думай, что в это межвременье тебе удастся посачковать. Шиш тебе, а не отдых. Я позабочусь, чтобы ты был загружен под завязку.

И я пошел наполнять учетные дела всякими бумажками и думать.

Старик! Ишь ты, какую кликуху мне дали. Значит, коллеги мою неадекватность все-таки заметили? Ну да, заметили. Вон недавно обратили внимание, что я на машинке печатаю довольно бойко, только ругаюсь, что клавиши тугие. Привык, понимаете ли, что компьютерная клавиатура гораздо мягче, нежели наша техника, разбитая «пальчиками» участковых инспекторов.

А с другой стороны, чего удивляться, что коллеги внимание обратили? Профессия обязывает. Я вспомнил, что к концу службы мог с точностью до года определять возраст любого человека и ошибался очень редко. А потом, на гражданке, этот свой талант утратил без следа: не нужно стало, видимо.

Но отмотаем чуть назад. Какие-то свои ляпы в поведении и высказываниях я успевал заметить и старался их как-то объяснить. Но ведь наверняка было то, что проходило мимо моего внимания. Что-то такое, что кажется мне самому очевидным, а других удивляет. Особенно если учесть короткий стаж Лешки Воронцова в органах внутренних дел. Вот и заработал себе никнейм.

Я улыбнулся и сказал сам себе: вот на таких «никнеймах» ты и засыпался. Это, конечно, ничем тебе не грозит, разве что окончательно прослывешь чудаком на другую букву. Главное, не настолько, чтобы со службы поперли. Я покрутил на языке новое прозвище. А что, очень даже ничего! Не чудак, конечно, а старик. Вот «сопляк» бы было обидно, в мои-то шестьдесят пять!

А мысли мои вернулись к недавнему разговору. В первой своей жизни до перевода в уголовку мне пришлось проработать два года, а здесь прошел только один, да и то неполный. И происходит это совсем не так, как тогда. Что же такое получается? Я своей деятельностью меняю реальность? Причем самому мне знать не дано, так это или нет, можно только строить предположения. В таком случае рассчитывать на то, что все ходы заранее известны, мне не приходится, так, что ли?

Я совсем раздухарился в своих предположениях. Надо бы взглянуть на происходящее трезво. Если в голову приходят мысли, что ты меняешь реальность, то тебе надо прямиком к старику Романову, полному тезке главного героя из фильма «Бриллиантовая рука», которому инопланетяне с Альфы Центавра магнитом просвечивали мозги.

А может, дело обстоит совсем не так? Вполне возможно, что я лежу сейчас в больнице с трубкой в носу, в коматозном состоянии, после ранения, полученного от обидчиков Гоши неподалеку от аквапарка, и мое агонизирующее сознание рисует мне различные виртуальные химеры.

Спокойно! Если это так, значит, это легко проверить. Я взял большую «цыганскую» иголку, которой только что шил свои дела, и собрался воткнуть ее покрепче куда-нибудь… Нет-нет, не туда, куда вы подумали, а в руку! Но передумал. Это испытание настоящей болью я уже преодолел в больнице и заверяю вас, что все очень даже настоящее.

Тогда другой вариант. В фантазиях не должны действовать всякие там физические законы, например гравитация. Вот сейчас я подпрыгну и воспарю под потолок, потому что я так хочу. Не будем терять времени!

Ух…

Услышав грохот, из-за стенки живо отозвался Николай Васильевич:

– Что, Воронцов, со стула упал? Кемарнул маленько? А то я слышу, притих что-то.

Пришлось наврать, что это портфель Гусева упал со шкафа. Если бы в эту минуту шеф вышел из своей каморки и не обнаружил в пределах видимости никакого портфеля, что бы он подумал обо мне? Что я все-таки со стула упал? Да и ладно с этим! Вывод-то какой из происшедшего? Не подвис я под потолком. Или опыт не тот, или реальность самая что ни на есть реальная.

А что еще я могу сказать о предстоящем переводе? Да много что могу. А главное, что назначение в уголовный розыск никогда не происходит с бухты-барахты. К человеку долго присматриваются: что за характер, каков в деле, не грешит ли избытком интеллигентности, раскрыл ли на данный момент хотя бы самое ничтожное преступленьице, ну и так далее.

И уж никакой начальник не станет предлагать вот так вот в лоб переходить к ним. К претенденту сначала еще не раз подойдут свои же коллеги из розыска и как бы невзначай прокачают его взгляды на нынешнюю работу, на дальнейшие перспективы. Его «случайно» возьмут в какой-нибудь простенький оперативный рейд и посмотрят что к чему. Обязательно посмотрят, какие отказные материалы он готовил, случалось ли отказывать в возбуждении уголовного дела по материалам, изначально представляющимся как «глухари», и что из этого получилось.

И только после этого, если все будет соответствовать ожиданиям, нет, не предложат, а всего лишь косвенно намекнут: вот, мол, сейчас самый удобный момент написать рапорт с просьбой о переводе в уголовный розыск. А начальник уголовного розыска еще долго будет изнурять претендента неопределенностью, чтобы тот окончательно созрел и каждое утро просыпался с мыслью, что он пока еще недостаточно достоин и надо трудиться, трудиться и трудиться, как завещал великий Ленин, как учит коммунистическая партия. Или я что-то перепутал?

Да, Владимир Ильич это про учебу говорил. Но дело не в этом, поскольку вывод один: тебе ничего не предлагают, ты сам просишься в розыск и готов каждый день своей жизни доказывать, что руководство не ошиблось, выдав тебе такой аванс.

Глава пятая

Аморальное поведение Сани Барыкина

– Воронцов! Алексей! – подозвал меня после оперативки Златин.

– Да, Николай Васильевич? – нахмурился я, предвкушая какое-то особо пакостное задание, возможно, не входившее в прямую обязанность участкового.

– Подожди немного, – попросил меня мой начальник.

Ну, пока он еще начальник, стало быть, я обязан выполнять его приказы и поручения.

Как водится, у участковых всегда есть о чем поговорить с непосредственным начальством. Кому-то надо было подписать рапорт, кому-то справку, а кто-то был недоволен тем, что следователь дал «отдельное поручение» именно участковому, хотя речь шла о доставке для допроса несовершеннолетнего, а это значит, обеспечивать явку должен инспектор детской комнаты милиции. Видимо, когда «поручение» попало на глаза начальнику отделения, тот глянул, что адресовано в службу участковых, и просто взял да и подмахнул ее не глядя, осчастливив резолюцией: мол, участковому такому-то. И так тоже бывает, ничего страшного.

– Сходи да и верни отдельное поручение следователю, который его выписал, пусть переписывает, – устало посоветовал Златин. – Потащишь девкам – они у тебя его не примут. Скажут: начальник подписал, сам и выполняй.

Ну, все как водится. Никто не любит делать лишнюю работу, а если есть возможность спихнуть и свою на чужие плечи, всегда пожалуйста.

Когда народ рассосался, Златин спросил:

– Алексей, ты ведь у нас кандидат в члены партии?

– Ага, – подтвердил я.

– Через полчаса заседание комсомольского актива, поприсутствуешь от нас, от участковых. Должен был Терентьев сходить, но он в отпуске, а вытаскивать парня не хочу. Вот ты и сходишь как представитель и как почти член партии.

В нашем отделении милиции из-за малочисленности членов ВЛКСМ своего комитета нет, но наличествует группа комсомольского актива, а также комсорг. Надо же кому-то собирать членские взносы, «охватывать» молодежь физкультурой, проводить комсомольские собрания отделения и загонять народ на комсомольские собрания отдела? А бывают еще и открытые партсобрания, на которые явка хотя и добровольная, но строго обязательна.

Но милиционеры – народ несознательный и норовят увильнуть, отыскивая самые фантастические причины. У опера, допустим, отыскался труп, который он искал почти год (искал-то не труп, а живого человека, но кто ж его знал?), следователь умчался в СИЗО предъявлять обвинение, потому что по закону положено предъявлять его в течение десяти дней, а вот тут как раз и идет десятый (кто же из следователей предъявляет обвинение раньше? Все тянут до последнего), а участковые дружно разбегаются по участкам, уверяя, что имеется договоренность о встрече, что в паспортном столе у них какая-то залипуха, ну и все прочее.

Комсорг – следователь Тася Анохина. Ей бы уже по возрасту – двадцать шесть лет – пора становиться кандидатом в ряды КПСС, но она пока брыкается, уверяя, что недостойна и может до двадцати семи лет быть членом ВЛКСМ. Но я помню (кто-то еще в той жизни сказал), что Тайка не желает вступать в партию, потому что боится почувствовать себя старой. А пока она и студентка (учится в ВЮЗИ), и комсомолка. Вот про спортсменку – про то не помню.

– А что там на комсомольском активе? – полюбопытствовал я.

Златин скривился, а я усиленно рылся в памяти: что же там было? Наверняка я и тогда ходил на это заседание, а вот что мы там обсуждали, уже и не помню.

– Будет рассматриваться аморальное поведение твоего друга, – сообщил начальник участковых инспекторов. Потом наш капитан скривился еще сильнее. – Я ему, кобелю хренову, сколько раз объяснял: бабы до добра не доведут. Да что я? С ним уже замполит отдела профилактическую беседу проводил. А с него все как с гуся вода. Допрыгается. Либо муж руки-ноги сломает, либо он сам мужа убьет или искалечит. Или заявление накатают.

– А что, муж на Саню заявление написал? – озабоченно поинтересовался я.

– Соседка Санькиной профурсетки накатала, – пояснил Златин. – Хорошо, что она не к Горюнову пошла, а к Семенову – искала начальника участковых инспекторов. А тот ее сам принял, побеседовал и заявление принял. Приказано разобраться на уровне комсомольской организации.

Начальника отдела понять можно. Личная жизнь сотрудников его не должна касаться. Частная жизнь, согласно Конституции, является неприкосновенной. Стоп. Нет у нас такого термина, как «частная жизнь», а именуется все это «личной жизнью». И брежневскую конституцию примут только в следующем году. А сейчас-то мы по какой живем? Кажется, по сталинской тысяча девятьсот тридцать шестого года. Помню, там основной тезис, что социализм в СССР победил и в основном построен. Но что там о частной жизни, убей бог – не помню. Но скорее всего, она считается неприкосновенной.

Но конституция – это одно, а шашни участкового (неважно, что холостого) с замужней женщиной – это совсем другое, потому что советский милиционер является представителем государства, а семья – это ячейка государства. И участковый, который разрушает ячейку, выступает против государства, а такого не должно быть. В принципе, если о разрушении ячейки никто не знает, так и ладно, пусть рушит дальше. А вот коли сведения просочились наружу, надо принимать меры.

Кстати, а почему заяву накатала соседка? В той реальности, как мне вдруг вспомнилось, заявление написал сам муж-рогоносец. Мол, участковый инспектор, пользуясь своим служебным положением, склоняет его супругу к сожительству. И кадрил Санька не водителя трамвая, у которой муж работает на заводе по сменам, а не то учительницу, не то библиотекаршу, не то еще какую-то представительницу интеллектуальной профессии. А мужем у дамы тоже был не простой работяга, который заявления писать не станет, а просто переломает ноги сопернику, а тоже кто-то такой… не то инженер по технике безопасности какого-то предприятия, не то небольшой начальник.

И пошло это заявление не к начальнику горотдела даже, а в горком партии. А в горкоме, выяснив, что сотрудник милиции старший лейтенант Барыкин является комсомольцем, переслали заявление в горком комсомола. А там Сашку вызвали на бюро и без долгого разбирательства объявили, что людям, роняющим честь и достоинство комсомольца, не место в этой организации.

Возможно, если бы горком ВЛКСМ получил информацию о недостойном поведении комсомольца-участкового по своим каналам, то есть из нижестоящей организации, то речь пошла бы о выговоре, может, даже о строгом выговоре с занесением в личное дело, а это не слишком страшно, пережить можно. Но коли заявление пришло «сверху», от старших товарищей, то и комсомол не мог позволить себе миндальничать. Еще хорошо, что горком не переправил заявление в прокуратуру, чтобы там разобрались: что значит «склоняет к сожительству»?

В результате мой лучший друг вылетел не только из комсомола, но и из славных наших органов. Санька, разумеется, в той жизни не пропал, хотя после увольнения из милиции отыскать работу ему было сложно. Но ничего, на заводе люди всегда нужны, а у Барыкина худо-бедно лесмех закончен. Однако начинать парню пришлось почти что с нуля – с простого рабочего. А там потихонечку он пошел наверх. Стал бригадиром, потом мастером, старшим мастером. Заочно закончил политех.

Может, и выше бы шагнул, если бы не его донжуанство. Скажем, кто заставлял Саню обольщать жену начальника цеха? Глядишь, тот бы его назначил начальником смены, а потом и свой пост передал бы, уходя на пенсию. Да и супруга начальника была уже в достаточно солидном возрасте – за пятьдесят. Это я в свои шестьдесят пять понимаю, что, если женщине за пятьдесят, это еще ничего не значит. А вот когда нам было по тридцать – тридцать пять, так не казалось.

Но в конце концов, почти в сорок лет Барыкин остепенился, женился на молоденькой девушке почти вдвое младше его. И тут судьба ему отплатила. Барыкин свою жену обожал, носил на руках, а она… В общем, ничего нового нет на этом свете.

Мы с Александром поддерживаем связь до сих пор. То есть – поддерживали. Созванивались время от времени, и в «вконтакте» обменивались поздравлениями.

Вот только из комсомола Саньку исключили уже тогда, когда я год отпахал в уголовном розыске. Стало быть, это должно произойти не сейчас, а года через три, а то и четыре. Нет, через три. Барыкин меня старше на три года, ему бы стукнуло двадцать восемь. Ну да, точно, он в старлеях ходил. Вот чуть-чуть не дождался, чтобы выйти из комсомольского возраста. Если бы вышел, то никто бы вопрос об аморалке и поднимать не стал, а членство в рядах КПСС – дело добровольное.

– В общем, товарищ кандидат в члены КПСС, ступай. Защищай этого… – Дальше Николай Васильевич употребил некое слово, обозначающее Дон Жуана, только на китайском языке, а в нашем оно считается нецензурным и я его пропускаю. – Комсорг у нас девка неплохая, вот только…

Златин не договорил, что он имеет в виду, а у меня закралось некое подозрение: а не мог ли наш Дон Жуан – на китайском! – кадрить еще и Тасю? А ведь все может быть. Поматросил и бросил. А брошенная женщина опасна.

И поэтому я пошел в ленинскую комнату с думами: а как же Саньку спасать? Он, кстати, сегодня не должен был выходить с утра, но ради разбора своего собственного дела, тем более аморального, в отделение явился. Да и куда бы он делся?

Комсомольский актив – сама секретарь комячейки, да еще пара человек: Володя Иванаев из уголовного розыска, ответственный за спорт, и Вика Суровцева, отвечающая за культурно-массовую работу, из дознания. Ну а теперь и я. Я ни за что конкретно не отвечаю, но я кандидат в члены КПСС. Так сказать, старший товарищ.

Санька Барыкин сидел в уголке, но я подошел, чтобы пожать ему руку. Ух ты, как же ты так? Вернее, кто ж тебя так? Хотя вопрос риторический. Саня сидел в солнцезащитных очках, но фингал, расплывшийся на половине лица, стеклышко закрывало плохо.

Это когда же тебя? Скорее всего, позавчера, когда я его на ПМГ подменял. Как я и думал, «важное дело» у Саньки и было свиданием с Дульцинеей. Что-то не рассчитали, задержался, или супруг по какой-то причине вернулся раньше. Получается, бедный Санька в этой реальности пострадал дважды? И муж ему накатил, да еще и заявление на парня написали? А вот, зараза такая, отправился бы на ПМГ сам, а не послал меня, так все бы и обошлось.

Злорадства по отношению к Барыкину не было, друг все-таки, хоть и засранец порядочный, но и сочувствия тоже не было. По большому-то счету накатили Саньке за дело. Да и синяк под глазом – ерунда. Бывает и хуже, это я по опыту – не своему, не подумайте, а по опыту участкового! – знаю. Застал муж супругу с любовником – схватил полено или нож.

– Все в сборе? – официальным тоном спросила Тася. – Если все, то зачитаю вам заявление.

Комсорг прокашлялась, прочищая горло и начала:

– «Начальнику участковых инспекторов от гражданки Самошиной Юлии Петровны, ветерана труда, проживающей на улице Вологодская… Хочу обратить ваше внимание на недостойное поведение моей соседки Тимофеевой Людмилы, вагоновожатой трамвая, проживающей вместе с законным мужем Тимофеевым Павлом… Людмила Тимофеева во время отсутствия мужа дома в связи с ночной сменой, а иной раз и во время дневной, принимает у себя нашего участкового инспектора Барыкина Александра Ивановича. Во время присутствия участкового инспектора у Людмилы из-за стены доносятся женские стоны непонятного происхождения…»

При этих словах мужская часть комсомольского актива заулыбалась, а женская… да и женская начала улыбаться.

Тася между тем продолжала:

– «Из-за стонов я постоянно не высыпаюсь… А вчера ночью в квартире Тимофеевых произошла драка. Она началась в квартире, а закончилась на лестничной площадке. Я сама видела, как участковый инспектор убегал из квартиры без трусов».

Вот тут уже не выдержал никто. Весь комсомольский актив, представив, как Санька сверкает голой задницей, заржал.

– Сань, а как ты до дома дошел? – спросила сердобольная Вика. – Холодно ведь, с голой-то задницей? И комары еще.

– А ведь могли бы Александра и в милицию забрать, – вдумчиво сказал Володя Иванаев. Подумав, добавил: – Я бы рассказик написал, как участковый бежит, сверкая, э-э-э, жопой, а его забирают в отделение… А еще можно приписать, что в отделение с проверкой какой-нибудь полковник приехал. Спрашивает: а где участковый? А ему в ответ: а вот он, прямо тут службу несет.

Вот теперь мы уже почти лежали.

У меня от смеха рана, о которой я стал забывать, опять заколола.

– Сань, так все-таки как ты до дома голым дошел? – не унималась Вика.

– Да мне Людмила штаны и рубашку в окно выбросила, – буркнул Барыкин.

Кажется, Сашке и самому теперь было смешно, хотя фингал никуда не делся. И денется он через неделю, не раньше.

Подождав, пока народ отсмеется, Тася опять перешла на официальный язык:

– Товарищи, как мы поняли из данного заявления, в действиях участкового инспектора Барыкина имеет место разложение и аморальное поведение, недопустимое ни с точки зрения его, Барыкина, должности участкового, ни в качестве члена ВЛКСМ. Мое предложение – перенести рассмотрение дела Барыкина на заседание комсомольского собрания отдела. Или отправить это заявление на бюро горкома комсомола.

– Таисия Николаевна, нельзя же так, – покачала головой Вика. – А если у Саши с этой гражданкой Тимофеевой любовь? И что, мы из-за любви человеку жизнь станем ломать? Мы Барыкину поставим на вид, вынесем порицание. А что еще-то?

– Если у них любовь, то пусть Тимофеева сначала с мужем разведется… – начала Тася.

Ее перебил Ивантеев:

– А уже потом пусть соседей стонами непонятного происхождения пугает.

Еще немножечко посмеялись, но потом Тася опять построжела:

– Так что, мы это все должны на самотек пускать?

Вот теперь решил вмешаться и я.

– Таисия Николаевна, – обратился я к девушке по имени-отчеству. – А что произойдет, если на комсомольском собрании зачитают заявление гражданки… как ее… Самошиной?

А что произойдет, тут и ежу понятно. Комсомольский коллектив у нас в основном мужской, поржет народ изрядно.

– Тогда отправить персональное дело Барыкина на бюро горкома, пусть там решают.

Нет, определенно, девушка жаждет крови. И как же ее пронять-то? Нет, нужно, чтобы наша комсоргша сама пришла к нужному решению.

– Таисия Николаевна, если мы отправим дело Барыкина на бюро, то его точно из комсомола исключат. А если исключат, то и с работы уволят.

– Так и пусть увольняют, – усмехнулась Таисия. – Если не уволят сейчас, так потом уволят. А с нас и спросят: куда смотрели?

– Если Александра уволят, у нас и работать некому будет. Вон дядя Петя, то есть Петр Васильевич, собирается осенью на пенсию уходить. И со мной тут…

Я замолчал, делая вид, что сболтнул что-то лишнее.

– А что с тобой? – сразу же заинтересовалась Тася.

– Н-ну, пока не хотелось бы говорить, – загадочно произнес я, показывая взглядом: мол, вам-то, товарищ следователь, я бы сказал, но по секрету.

Тася призадумалась. Возможно, сейчас в ней происходила борьба: и отомстить хотелось изменщику, и работа пострадать может. А еще любопытно.

– Значит, у нас имеется два предложения, – начала комсорг, а потом передумала. – Ладно, одно предложение: объявить комсомольцу Барыкину выговор и указать ему на недопустимость его дальнейшего аморального поведения. Кто за?

Конечно же все были за. Выговор от комсомольского собрания отделения? Так с таким же успехом я сам могу Саньке выговор объявить. Ни к чему не обязывает, но дело сделано. Тася потом оформит решение как протокол общего комсомольского собрания отделения, так что формально комар и носа не подточит. И устав не нарушен, и демократия соблюдена. И никто далее вникать не будет, тем более горком. Бумага есть, чего еще надо? А выговор – знак того, что комсомольцы ответственно подошли к проступку Александра Барыкина.

И этого «китайского донжуана» отмазали. Может, до поры до времени, а может быть, и за ум возьмется. Те, кто читал «Педагогическую поэму» Макаренко, должны помнить, что иной раз физическое воздействие творит чудеса.

А теперь быстренько нужно уносить ноги, пока Тася – она следователь! – не принялась меня допрашивать: что у меня за новости? Мне пока о переводе в уголовку рассказывать не велено.

Глава шестая

Страницы былого

Эту историю у нас в череповецкой милиции не любили, но тем не менее я несколько раз слышал ее от разных людей. Но рассказывали ее те, кто сам лишь краем уха о ней слышал. Естественно, что версии событий у каждого были свои. А вот в пересказе очевидца слышал впервые. Причем от дяди Пети Веревкина.

Но не припомню, как я ни напрягал память, чтобы Петр Васильевич рассказывал эту историю в той, прошлой жизни. А я в общем-то помню немало его рассказов. Вот, например, о том, как он совершенно случайно помог обэхээсэсникам раскрыть крупные хищения на мясокомбинате.

– Бабули на участке пожаловались, – рассказывал как-то Петр Васильевич. – Мол, в орсовском магазине номер пять мясо слишком соленое продают. А почему мясо соленое, если оно как свежее продается? Я себе из интереса полкилограмма купил, домой принес. Супруга потом ругалась: голимая соль, мясо пришлось всю ночь вымачивать, а потом еще воду менять. Думаю: что за хрень-то такая? Вот пошел в ОБХСС. Соображениями поделился, а они на мясокомбинат визит нанесли. Выяснили, что мясо тоннами шло «налево», прибыль с директорами и продавцами делили, а недостачу солью компенсировали. Свежую тушу солью засыплют, подержат пару часов, а потом в холодильник на час-другой. Она вроде замерзнуть не успеет, а соль ведь влагу вбирает, мясо тяжелее становится.

А сегодня разговор зашел, как ни странно, о радиостанциях, которые критикуют нашу действительность из-за бугра.

Мы собрались втроем: еще не оправившийся от «боевого ранения» Саня Барыкин, дядя Петя и я. Каюсь, взята была «беленькая». Но виноват был во всем дядя Петя, зазвавший меня и Саньку после работы на свой опорный пункт, чтобы доесть домашние пирожки, которые так божественно печет его супруга, – с яйцами и луком, с яблоками, и даже с килькой. Пирожков было много, а то, что они остыли, так это ерунда. Вкусные, еще свежие. И как тут не сбегать?

Бежать пришлось Барыкину, потому что он был в «гражданке», а нам, «обмундированным», покупать водку невместно. Ну а кроме того, Санька очень хотел отблагодарить меня за то, что я защитил его на собрании комсомольского актива, поэтому он даже от рублишка, предложенного как часть «взноса», отказался.

Пили чисто символически, разговоры разговаривали на нейтральные темы, но, слово за слово, заговорили о политике, а потом добрались и до «вражеских голосов». То, что их у нас слушали, не секрет, даже существовал миф, что работают специальные «глушилки», засоряющие эфир, чтобы враги не прорвались.

– Вот говорят у нас: «Голос Америки», «Голос Америки», – хмыкнул Петр Васильевич. – Дескать, у нас-то от народа правду скрывают, а там говорят чистейшую правду!

– А разве не так? – пожал плечами Санька, косясь на меня: дескать, а тебе наливать?

Барыкин сам иной раз слушал антисоветские радиостанции, потому что у какой-то из его подруг дома стояла радиола. Но он отчего-то предпочитал «Радио Ватикана» на русском языке. С чего бы это? Верующим Саня не был, а уж в католики он точно не собирался. Да и вряд ли в те годы Барыкин знал разницу между конфессиями.

Я помотал головой. Я и прежнюю-то порцию не допил, куда мне еще? Вот не лезет нынче водка. Надеюсь, со временем все войдет в норму, а иначе не знаю, как и работать. Санька настаивать не стал, типа нам больше достанется, а у него совесть будет чиста: он-то, как порядочный человек, проставился, а то, что я пить не стал, не его забота.

Петр Васильевич убрал все бумаги, аккуратно застелил стол свежим «Коммунистом», а потом принялся выкладывать пирожки, испеченные супругой. Думаю, Елена Владимировна (тетя Лена, как мы ее называли) прекрасно знала, что супруг подкармливает молодую поросль, потому что всегда пекла с большим запасом.

Посмотрев на произведение своих рук, дядя Петя хмыкнул:

– А вот была такая история, когда беспорядков не было, а «Голос Америки» объявил, что в городе Череповце Вологодской области произошли массовые беспорядки студентов. И не просто беспорядки, а беспорядки политические. Мол, студенты требуют свергнуть Советскую власть и нападают на милицию. Представляешь?

Я-то точно знал, что в нашем городе такого не было, а Барыкин призадумался. Понятно, что он с трудом представлял себе студенческие беспорядки в нашем городе, а уж чтобы студенты – правильнее сказать, студентки, так как в местном педагогическом институте учились в основном девушки, приехавшие из деревень, – требовали свержения власти и подавно.

Но тема массовых беспорядков перекликалась с нашей сегодняшней работой. В одной из общаг, что находилась в ведении дяди Пети, назревала «война» с другим общежитием, к которой жильцы готовились заранее. А как не готовиться, ежели накануне строители ЧМХС побили на танцах слесарей из КХМ? Не поквитаться за своих – неудобняк. А у дядя Пети везде имеются собственные источники информации, поэтому милиция сработала чуточку раньше, чем начались полномасштабные боевые действия.

Источники Петра Васильевича заслуживают доверия, поэтому к делу подключили и уголовный розыск, и прокуратуру. А участковые инспектора, проведя рейды по враждующим «кланам», изъяли потенциальные орудия преступления: штук сорок заточенных арматурных прутьев, штук пять ножей (будут ли они считаться холодным оружием – это экспертиза установит) и даже один обрез! Обрез, как определил дядя Петя, был сотворен из берданки. Патронов к нему не нашли, но кто знает?

Можно бы посетовать – вот, мол, санкции на обыски мы у прокурора не брали, – но не стану. Мы все равно протоколом обыска это и не оформляли, избави бог! Приобщили к рапортам – и дело с концом. Прокуратура, хотя и бдит за соблюдением буквы закона, но в некоторых вещах понимает: пока заморачиваемся бюрократией, время уйдет.

Еще мы «упаковали» и отправили в КПЗ человек десять – жильцов тех комнат, в которых и обнаружили арсеналы. Пока по мелкому хулиганству. Такой вот парадокс: за мелкое хулиганство реально можно получить пятнадцать суток административного ареста, но начни сгущать краски, чтобы, дескать, еще крепче засадить, и ничего не получится. За пределы мелкого хулиганства выйдешь, а на задержание в связи с уголовным делом данных не хватит. И все, отпускай злодея. Из-за побитых слесарей возбудили скромную хулиганку. Про массовые беспорядки – ни в коем случае, ни гу-гу!

Теперь следователям работа: им предстоит выяснить причины и обстоятельства ссоры, кто закоперщик, кто изготовлял оружие, и все такое прочее. Попутно уголовный розыск закроет свои «глухари» по травмам, причиненным в той самой драке. Битые строители своих обидчиков не сдавали: мол, сами упали. Да и ладно, сыщики разберутся. Важно другое: мы сотворили самое главное – не допустили массовой драки, в которой наверняка бы пролилась кровь. А теперь, когда заводилы задержаны, а кто-то из них и сядет, драки не случится, а прочим бузотерам дан наглядный урок. И в городе поспокойнее будет.

Так что разговор о беспорядках был в тему. Саня даже, чтобы не отвлекаться, отложил пирожок, который уже успел надкусить.

– И что там было?

– Как там с самого начала было, не видел, врать не стану, а то, чему сам свидетелем стал, о том и расскажу.

Мы покивали. Дядя Петя опростал свой стакан, чтобы речь лилась ровнее, и начал:

– Было это в шестидесятом году, я даже день запомнил – двадцать пятое июня, День молодежи. Я в тот день на выходном был, в Мяксу ездил по своим делам. А вечером приезжаю – прибегает из отдела помощник дежурного. Глаза выпучил: мол, товарищ капитан, срочный сбор по тревоге. Ну, понятное дело, я ноги в руки – и в отдел. У нас в ту пору отделений не было, один отдел на весь город. А там наш дежурный Ефимов мне автомат дал – без патронов! – а потом приказал всем грузиться в бортовую машину и в парк культуры и отдыха ехать. Дескать, драка там массовая, разнимать надо, самого начальника отдела не то убили, не то ранили. Мол, как поступил сигнал о начале драки, он туда один кинулся, разнимать.

Было нас в машине человек десять, до парка ехать всего ничего. Подъезжаем, а там мать-перемать! Такой дым валит, словно война опять началась. Контора парка, что на самом входе, горит, деревянные павильоны тоже горят, дым кругом, а вокруг толпа пьяная заборы ломает, дерутся кто с кем.

Мы высадились, я командование на себя взял, а что и как – непонятно. Но тут увидели двух наших дружинников: одного-то я знал, Володька Строев, а второго не знаю. Глядь, а они сами битые, одежда порвана, а на себе нашего начальника отдела майора Лейкина волокут. Мол, когда драка началась, он разнимать кинулся, а его поленом по голове долбанули. А тех сотрудников с дружинниками, кто в парке был, в контору загнали, двери закрыли, а здание подожгли. Они вот начальника на себе вытащили, а подойти обратно не могут.

И что тут делать? Драку нам сейчас не разнять, народ не успокоить, не разогнать, а надо в первую голову ребят спасать. Были бы патроны, я бы пару очередей поверх голов дал, вмиг бы все успокоились. А нет, так можно кого-то и одиночными успокоить, я бы по ногам бил. Дружинники сказали, что в конторе четыре милиционера должны быть да пять дружинников. Еще одного на их глазах ножом ткнули, но тот в парке лежит.

Скомандовал я, чтобы за мной строились, вроде как клином. Я впереди с автоматом, а остальные за мной. Ну, ломанулся я сквозь толпу. Конечно, по головам-то прикладом не бил (старался не бить), а вот кто руки высовывал или ногу вовремя не убрал, тут пусть не обижаются. Дверь вынес, – дядя Петя сказал другое слово, – напрочь, потом так: я оборону держу, прикладом да стволом отмахиваюсь, а остальные наших вытаскивают. Они уже там от дыма задыхаться стали.

А тут пожарная машина подъехала. И пожарники, вместо того чтобы чем-то одним заняться – либо из шланга по толпе струю дать, либо контору тушить, вначале по толпе струю дали, а потом на пожар брандспойт перевели. А толпа еще пуще озверела! Рукав пожарный разрезали, пожарку прямо на месте перевернули колесами вверх, пожарных бить принялись. Зато нам немножко времени дали, чтобы всех вытащить. И вовремя, потому что как вытащили, так крыша и обвалилась.

Вытащить-то мы вытащили, а дальше-то что? Толпа нас окружила, а у них палки в руках, камни. Я-то с одним автоматом долго не продержусь – сомнут. Но тут слышим голос в рупор: «Граждане хулиганы! Приказываю вам немедленно разойтись, а иначе станем стрелять! Считаю до трех!» И голос такой, правильный. Услышишь – поймешь, что скомандует без зазрения совести.

Ох, это курсантов из пехотного училища по тревоге подняли, а с ними роту солдат. Вот они-то нас и спасли. А потом и остальной народ из наших, кого по тревоге подняли, к парку прибыл.

А голос: «Раз. Два. Три».

У военных-то все просто. На команду не отреагировали – для начала залп в воздух дали. А автоматные очереди – они задуматься заставляют. Толпа разбегаться начала, мы ловили, кого можно. Человек тридцать поймали, остальные разбежались.

Постового раненого нашли в парке. Его кирпичом по голове ударили, но жив остался. А вот дружинника, Колю Морозова, того насмерть убили. Ножом в сердце. Хороший мальчишка был, девятнадцать лет всего. Техникум закончил, осенью в армию собирался. Коля тоже драку пытался разнимать, да вот незадача…

Из Вологды в четыре утра, аж на самолете, начальство областное прибыло. И начальник УВД, и прочие, даже второй секретарь обкома партии, а с ними усиленная оперативная группа. Потом еще сутки разборки шли, по адресам ездили, собирали. Всего человек двести задержали. В КПЗ места не было, пришлось по разрешению прокурора задержанных в СИЗО помещать. Трудились, сортировали, отбирали самых явных нарушителей.

В суд отправили человек тридцать – тех, по кому точно было доказано: жег, там, или дружинников с милиционерами бил. Кому год дали, а кому – семь. Тому, кто начальника городского отдела по голове поленом ударил, пять лет влепили. Правда, самого Лейкина по результатам служебного расследования с должности сняли. Куда-то на Дальний Восток перевели, а куда именно, не знаю.

– Нашли того, кто дружинника убил? – перебил дядю Петю Саня Барыкин.

– Нашли, как не найти? Да его и искать-то не надо было: все видели, фамилия его известна. Некий гражданин Веселов, по имени Алексей, а отчество я запамятовал.

– И что ему? Вышка?

– Какая вышка? Он несовершеннолетний был, десять лет дали. Видел не так давно – на заводе работает, жена есть, двое детей.

– Петр Васильевич, а из-за чего драка-то произошла? – спросил и я.

– Так тут все просто. На танцах наши плясали, а там еще хохлы были, которые с Украины на заработки приехали. Все пьяные. Кто-то что-то сказал, кто-то кого-то ударил, а там и понеслось. А когда с двух сторон полыхает, тут надо сразу вламываться, толпу рассекать на группочки, а уже потом успокаивать. А кто рассекать станет, если людей нет?

Дядя Петя сейчас предвосхитил работу ОМОН, который, вламываясь в толпу, как раз и занимается тем, что разбивает ее на мелкие группы, потом группы – на отдельных людей, лишает их общего руководства и гасит очаги сопротивления.

– Так поделом, что Лейкина с должности сняли? – спросил я, поглядывая на дядю Петю.

Тот вначале дипломатично пожал плечами – мол, не дело участковых оценку действиям начальства давать, – но потом сказал:

– Вот, Леша, сам посуди: можно было предугадать, что на День молодежи в парке на танцы толпа соберется? Можно. А то, что половина пьяными припрутся, даже и угадывать не надо. Козе понятно, что у нас трезвыми на танцы не ходят. Тогда вопрос: отчего все на самотек пустили? Что, сложно было не пятерых сотрудников послать, а двадцать, а то и тридцать? В парке культуры три входа, на каждом входе поставить усиленные посты – проверять, чтобы пьяные не зашли и водку с собой не тащили.

Но если милиционеров пятеро, где им весь парк перекрыть? На входе одного отвлекут, а двое уже прошли, бутылки пронесли. Пять милиционеров – участковый да четверо постовых, восемь дружинников, а в парке под тысячу человек было! Чья недоработка? Конечно, труса не праздновал, но мало этого, чтобы начальником стать.

А Лейкин, когда о драке узнал, что должен был сделать? Не мчаться в парк, словно в сортир при поносе – мол, погоны увидят, сами собой разойдутся, – а сразу же объявить тревогу, собрать, кого можно (а нас и было-то в те годы человек пятьдесят), а потом уже в парк идти.

А тут сразу все наперекосяк. Милиционеры все по парку разбрелись – вроде рассредоточены. А когда драка началась, они с разных сторон бежали. Что они могут? А у дружинников, если в толпе, так и повязки не видно. Надо было сразу человек двадцать мильтонов выставить, чтобы по парку не поодиночке ходили, а группами. Чтобы группы по три-пять человек. И чтобы не на месте стояли, а перемещались. Тут группа постояла минут пять-десять, в сторону отошла, там постояла. Тогда бы казалось, что милиционеров не двадцать, а человек сто. Так, чтобы народ видел: милиции много, бузотерить не стоит.

А коли драка началась, так тут уже и те, кто и драться-то не хотел, в драку влезут. Толпа – страшная штука, я вам скажу. Нормальный человек, попав в толпу, такое творит, что сам потом руками разводит: мол, не знаю, как оно вышло.

Вот про толпу я немного знал. В девяностые в нашей стране случалось всякое. Правда, в Череповце до массовых беспорядков дело не дошло. Митинги бывали, забастовки, возложения венков из колючей проволоки к памятнику Ленина, шествия к мэрии. Но ни разу не было, чтобы толпа крушила автомобили, била витрины, избивала прохожих. Ни разу не приходилось ОМОН использовать, чтобы народ разгонять. Тьфу-тьфу…

Глава седьмая

Прием по личным вопросам

С утра сходил на почту. Давно собирался отправить родителям (рука не повернется написать «старикам») деньги, рублей двадцать. Родители из-за этого меня постоянно ругают, ворчат: мол, мы каждый зарабатываем побольше, нежели какой-то участковый, а еще и перед людьми позоришь, словно у Воронцовых денег нет. Подозреваю, что эти деньги матушка втихаря складывает на сберкнижку, на мое имя. Но помимо моей двадцатки матушка добавляет еще от своих с отцом получек – то десять рублей, а то и пятнадцать, а если премию получат от колхоза, то и все сорок. Типа вот соберется Лешенька жениться, деньги как найденные будут. Парень он пусть и взрослый, сам зарабатывает, но денег на свадьбу дать – святое дело.

Впрочем, чего это я несу – «подозреваю»? Я точно знаю, что так оно и есть, потому что в той жизни родители накопили на мою свадьбу семьсот рублей. И на костюм свадебный хватило (я его потом пять лет по праздникам надевал), и на кольца, и на все прочее.

Взял бланк, потом с грехом пополам заполнил его. Почему с грехом? Да потому что на нашей почте и в сберкассе положено заполнять документы исключительно перьевыми ручками. Вон и ручка имеется, и чернильница стоит, а поди попробуй заполни бланк без клякс. А ведь умел когда-то пользоваться чернильными ручками! Отвык.

Но все-таки, загубив два бланка, отправил домой двадцатку, а потом с чувством исполненного долга отправился на оперативку. Ничего интересного, и бумаг мне на сей раз дали немного, излажу в два счета. Значит, можно отправляться на опорный пункт.

Сегодня у меня «день приема по личным вопросам». Если реально, у меня прием каждый рабочий день, но это в том случае, если я не на выходном или не бегаю по своему участку. Если гражданин (гражданка) пришли в неурочный час, а я на месте, то никуда не денусь, приму. Но официальные дни приема прописаны на фанерке, что прибита у входа в опорник трудами моих предшественников, а на ней по трафарету прописано «Прием граждан: вторник, среда, пятница с 16 до 20 часов».

На часах как раз шестнадцать часов, и в кабинет явился первый посетитель.

– Здравствуйте, товарищ милиционер. Я к вам по важному делу.

У-у! Ко мне нынче явилась Маргарита Спиридоновна Кувайкина. Бабушка, о которых говорят «божий одуванчик», но такие цветочки еще всех молодых переживут. Недавно же занимался ее делом – кражей придверного коврика, совсем еще нового, и пяти лет не прослужившего. И не откажешь из-за малозначительности ущерба.

Мне пришлось провести грандиозную работу по заявлению: брать у нее объяснение, опрашивать соседей, идти в домоуправление, чтобы уточнить график работы уборщицы, которая убирает лестницы (сами площадки моют жильцы). А уже потом писать «отказник»: мол, отсутствует состав преступления, такой как умысел, потому что коврик из-за его ветхости был принят уборщицей за мусор и выброшен. И ведь что обидно – потерял на «деле века» полдня, а еще пришлось отлавливать уборщицу, потому что ее носило невесть где. Да еще и напугал пожилую женщину, потому что не каждый день из-за ковриков приходит милиционер.

И чем она меня сегодня порадует? Может, фикус упал с подоконника, а виноваты соседи, делающие ремонт?

– Присаживайтесь, Маргарита Спиридоновна, – улыбнулся я во все свои тридцать четыре зуба, демонстрируя благожелательность и радушие.

Усевшись, старушка посмотрела на меня, шмыгнула носом и вытащила платок.

– Так я вас слушаю, что случилось? – еще более благожелательно спросил я, мечтая, чтобы старушенция побыстрее ушла.

Куда там! Гражданка Кувайкина, расположившись поудобнее, принялась вещать о том, что ее соседи не только плохие, но еще и ворюги, каких свет не видывал.

– А что конкретно они украли? – спросил я, думая, что у бабки снова исчез коврик. Наверное, этот коврик поновее?

Ан нет, все оказалось хуже.

– Белье они у меня украли, – строго сказала старушка. – Простынь, наволочку и пододеяльник. Я их только-только выстирала, сушить повесила, а тут глянь – и нет ничего.

Что ж, кража постельного белья – это уже серьезнее, чем коврик. Сейчас приму заявление, возьму объяснение. А раскрывать мне придется.

Пододвинув бабуле лист бумаги и авторучку, сказал:

– Пишите. Начальнику отделения милиции майору милиции Семенову от гражданки…

– Да я знаю, как писать, – отмахнулась бабуля.

И впрямь, она уже столько заявлений накатала, что форму знает не хуже меня.

Подождав, пока Маргарита Спиридоновна напишет «шапку» и слово «заявление», сказал:

– Прошу принять меры к неустановленным лицам, которые… А в какой день кража произошла?

– Так сегодня с утра и произошла, – сказала бабуля. – И лица установленные: соседи мои сверху – Васька с Нюськой, пропойцы.

О, бабуля и злоумышленников знает. Уже хорошо.

– Значит, пишите. Откуда соседи украли белье? Вы что, во дворе белье сушите? Или они его из квартиры украли?

Из квартиры – более тяжкий состав преступления, а со двора – немного иное.

– Так они с балкона украли. Кошку привязали на веревке, она мое белье и цапнула.

Ни фига се! Кошка ворует белье по наводке хозяина? С балкона? Не слыхивал про таких кошек. Сомневаюсь, что даже Куклачеву удастся котейку так выдрессировать, чтобы она принялась совершать противоправные деяния. Что-то тут не так. Стоп, с какого балкона?

– Маргарита Спиридоновна, а вы на каком этаже живете?

– На первом.

– Так у вас же балкона нет?

Гражданка Кувайкина задумалась.

– Хм… А ведь и впрямь, нет у меня балкона. Тогда откуда же они белье украли?

– А может, вам для начала уточнить: украдено ваше белье или нет? – предложил я. – Как уточните, так ко мне и придете.

Бабуля не стала спорить. Встала со стула, попрощалась и ушла.

Вот здесь, скорее всего, случай не милицейский, а медицинский. Но бабуля безвредная, соседи на нее не жаловались, несмотря на то, что сама-то бабка пишет заявления, в которых обвиняет живущих рядом в разных грехах. Живет в квартире не одна, с дочкой. Надо будет поговорить с дочерью: все ли в порядке с мамой? Сам я не врач, чтобы выводы делать. Но если дочери ее мать не мешает жить, так пусть себе.

После разговора с Кувайкиной я успел попить чайку с Александром Яковлевичем, поговорить с ним о перспективах наших биатлонистов на грядущем чемпионате мира. Поговорил – сильно сказано, потому что я о биатлонистах не говорил, а только поддакивал, зато Котиков убежден, что я разбираюсь в этом зимнем виде спорта не хуже его.

– А можно на прием к участковому?

На опорном появился парнишка, лет четырнадцати. Щупловатый, слегка взъерошенный, одет в спортивные штаны и майку. На физиономии царапины, локоть сбит, на коленках дырки.

– Подрался с кем? – поинтересовался я, прикидывая, что если ссора была с ровесниками, то придется ждать «детского» инспектора, а если со взрослыми, так самому идти.

– Не-а, мы в футбол с парнями играли.

Если в футбол, тогда ладно, это и хорошо. Парень при деле.

– А тебе участковый нужен или инспектор детской комнаты? – поинтересовался я. Может, какой подшефный Веры Ивановны?

– А зачем мне инспекторша? Я о работе в милиции хотел поговорить.

– Чай будешь пить? – спросил Котиков, косясь на вазочку с сушками: осталось ли?

Но мальчишка от чая отказался:

– Не-а, я быстренько, и домой побегу. А не то мамка голову открутит.

– Так ты в милицию хочешь пойти? – спросил я.

– Ага. Хочу узнать, со скольки лет берут и какие условия.

Ишь ты, условия ему. Но ответил, раз спрашивает:

– Берут с восемнадцати, только парням сначала нужно в армии отслужить, поэтому получается, что с двадцати. А условия простые: зарплату платят, форму выдают.

– А форма красивая, – кивнул парень, поглядев на меня.

– Ты сам-то кто будешь?

– А я Коля Зверев, – отозвался парень. – А футбольная команда у вас имеется?

– Как же без нее? – возмутился Александр Яковлевич. – «Динамо» Череповец, неужели не слышал?

– Слышал, только «Динамо» Череповец хреново играет. Третий раз вологодскому «Динамо» проигрывает.

Котиков, патриот местного спорта, аж затрясся от возмущения, а я, слегка посмеиваясь, сказал:

– Коля, давай так с тобой договоримся. Как только подрастешь, в армии отслужишь, в милицию придешь, вот тогда наша команда всех в пух и прах разнесет. Договорились?

Я протянул парню руку, которую он пожал. Хмыкнув: «Договорились», Коля ушел.

– Вот ведь, приходят всякие сопляки, начинают футболистов наших хулить. Попробовали бы сами!

Я улыбнулся про себя, потому что узнал Колю Зверева. Именно из-за любви парня к футболу. А ведь придет парень в милицию после армии, футбольную команду возглавит, а потом почти десять лет будет в ней играть, выводя наше «Динамо» в число лучших не только в области, но и на северо-западе. А еще Николай будет служить в патрульно-постовой службе милиции. Начнет с рядового милиционера, а закончит заместителем командира батальона. Только это будет позже. Но с футболом Николай будет дружить. Более того, выйдя на пенсию, примется возрождать дворовый футбол.

А Александр Яковлевич, смотрю, аккуратно заносит в свой журнал фамилию и имя Николая. Может, вставит его в отчет как мероприятие по «привлечению молодежи на службу в органы внутренних дел»?

Минут через десять после ухода Николая пришла еще не старая женщина – Людмила Сергеевна. У нее вопрос очень простой: как отправить любимого сыночка на излечение? Пьет, зараза, а с работы опять уволили. Вон он полгода отсутствовал, пребывая в ЛТП, как хорошо было!

Быстренько беру у женщины заявление, помечаю себе, что тут дело перспективное, можно будет работать. Не прямо сейчас, чуть-чуть погодя, а в ЛТП мы пьющего сынка закатаем. Думаю, что на этот раз судья влепит не полгода, а год, а то и два. Надо только парня по картотеке медвытрезвителя проверить, посмотреть: что там с наркологической экспертизой? Не помню, имеется ли какой-то срок действия? Или заключение бессрочное?

Уже заметил, что к участковому чаще всего приходят женщины. И сегодня, за исключением Николая Зверева, идут заявительницы.

Я уже понадеялся, что больше никого не будет, ан нет. Есть заявитель, и это опять женщина. Молодая – лет двадцать семь, миловидная. Я ее не знаю, стало быть, ни она сама, ни ее семья ни в чем противозаконном не замечены.

– Здравствуйте. Мне очень нужно проконсультироваться с сотрудником милиции, – сказала женщина.

– Присаживайтесь, – показал я на стул для посетителей. – Я участковый инспектор, фамилия Воронцов, зовут Алексеем Николаевичем. Вы же с моего участка?

– С вашего, – кивнула женщина. Потом поинтересовалась: – Простите, а постарше никого нет?

Я немного обиделся: ишь, возраст ее мой не устраивает. Потом сказал:

– Есть председатель Совета общественности, но он сотрудником милиции не является. Впрочем, – оживился я, – если вы так настаиваете, то можно проконсультироваться и с ним.

– Нет, мне нужен сотрудник милиции, который мне скажет, как действовать дальше.

– Я вас слушаю, – сделал я каменное лицо.

Женщина еще раз посмотрела на меня – видимо, снова оценивала мой возраст. Но все-таки решилась.

– Как действовать в том случае, если вас изнасиловали? Подавать заявление в отделение или в прокуратуру?

Изнасилование? Вот чего мы не любим, так это изнасилований. Самые поганые преступления, и доказывать их чрезвычайно сложно. И не участковые этим видом преступлений занимаются, а следователи прокуратуры и уголовный розыск. Но в сущности, узнав о подобном преступлении, я все равно должен принять меры. В первую очередь, конечно, убедиться, что жертва окончательно решилась на подачу заявления. Дело это деликатное, огласка нежелательна, и если отягчающих обстоятельств не было, то привлекать обидчика к уголовной ответственности или нет – решение исключительно потерпевшей. Частно-публичное обвинение, так сказать.

Да-а, дело деликатное, огласке не подлежащее. Я тут же вспомнил, с каким придыханием некоторые наши звезды из моего будущего вещали из телевизора на весь мир: «Ах-ах, я была еще совсем несмышленой, а этот негодяй! Я его назвать не могу!» Тут же следовал такой толстый намек на какую-нибудь знаменитость, что не догадаться было просто невозможно. «Пользуясь моей зависимостью! Трогал меня за коленку! И выше! И сзади! И спереди! Вот здесь, здесь и здесь! Ах! Ах! А потом! Я не могу произнести это на камеру! Я все тридцать лет испытывала нравственные страдания. И наконец решилась. Об этом молчать нельзя!» И ни капли неловкости в невинных глазах. О времена! О нравы!

Однако к делу. Можно, конечно, отфутболить девушку в отделение к дежурному без больших зазрений совести. Многие мои коллеги так бы и поступили. Но ведь она пришла за консультацией, так почему бы и не поразбираться?

Попробуем выяснить для начала, что к чему. И в первую очередь, а был ли мальчик? В смысле дядя, который совершил это нехорошее дело. И было ли дело как таковое? Смотрим – на жертву она не похожа. И одежда опрятная, не мятая, даже губы накрашены, а на веках тени. Волнуется, конечно. Но это другое волнение, неловкость перед сидящим напротив молодым парнем в форме. Доводилось мне видеть женщин, пострадавших от насильника. Выглядели они совсем иначе.

– В случае изнасилования, если вы твердо решились обращаться в милицию, вам нужно немедленно отправляться в отделение и подавать заявление. А там уже дежурный пришлет к вам инспектора уголовного розыска, потом подъедет следователь прокуратуры. – Подумав, предложил: – Если вам известны имя и адрес, я сейчас позвоню дежурному, и мы немедленно задержим преступника.

Вот сейчас я сморозил глупость. Если подходить чисто формально, то нужно вначале принять заявление от женщины. Но какие формальности, если где-то бродит насильник?

– Нет, звонить пока никуда не надо, задерживать тоже никого не нужно, – покачала головой женщина.

– Тогда в чем проблема? – удивился я. – Если вас изнасиловали, то следует подать заявление. Если нет, то к чему весь этот сыр-бор? И да, вы бы мне назвали свое имя и отчество, а также фамилию.

Женщина уставилась в потолок, потом посмотрела на меня.

– Моя фамилия вам пока не нужна. Если понадобится, я ее назову. А имя и отчество – Надежда Васильевна. Я хочу узнать: что нужно, чтобы привлечь человека к уголовной ответственности за изнасилование? Какие потребуются доказательства?

Нет, не мое это дело – давать подобные консультации. Но в то же время вроде бы и мое. И не выгонишь, пока не узнаешь все подробнее. Если и впрямь имеет место изнасилование на моем участке, то я все равно несу ответственность.

– Доказательством могут быть порванная одежда – трусы там, колготки; телесные повреждения, м-м, – я сделал паузу, – специфические повреждения, следы, э-э-э, насильника в жертве и вообще акт вашего медицинского освидетельствования.

– Нет, ничего этого у меня нет, – покачала головой женщина. – И трусы я на ночь снимаю, а после изнасилования я пошла в душ и помылась.

После этих слов червячок сомнения, уже закравшийся в душу, вырос до размеров ужа. Определенно, какое-то странное изнасилование.

– Скажите, а кто совершил насилие? – поинтересовался я. – Ваш хороший знакомый? Или сожитель?

– Мой муж. Законный, к слову сказать. Я очень болела, была высокая температура. Я отбивалась, но мне было тяжело, а он настоял и меня изнасиловал. И я хочу, чтобы его наказали.

Вот тебе и раз. На моей памяти еще такого не было, чтобы жена пришла подавать заявление на собственного мужа, пусть муж и трижды козел, как в данном случае. Хотя при желании первую часть статьи 117 УК РСФСР от 1960 года можно трактовать и по отношению к мужу, который заставил жену вступить с ним в половую связь. Сразу же всплыло в голове что «изнасилование – половое сношение с применением физического насилия, угроз или с использованием беспомощного состояния потерпевшей, – наказывается лишением свободы на срок от трех до семи лет».

Отправить ее, что ли, в отделение, пусть подает заявление? Но потом меня уголовный розыск живьем сожрет. И дежурит сегодня Джексон. Не стану будущему другу подляк кидать. А следователь прокуратуры, которого вытащат из дома, будет потом полгода материть участкового. И инспектор, и следак станут долго уговаривать и отговаривать женщину, но если она упрется, подаст заявление, то деваться некуда. Не указано нигде, что жена не может подавать заявление на мужа-насильника. Привлекут ли к уголовной ответственности? Не факт. Понимаю, что жене, как жертве домашнего насилия, от этого не легче, но все равно тут очень сложно найти выход. Разве что разводиться. А может, как раз наоборот – помириться?

– И вы хотите определить своего мужа в тюрьму? – поинтересовался я. – Сразу скажу, что доказать изнасилование будет сложно. Но если удастся, то вашего мужа посадят. Семь лет ему вряд ли дадут, но три года – вполне возможно.

– Почему сразу в тюрьму? – удивилась женщина.

– А куда еще? – хмыкнул я. – Изнасилование относится к разряду преступлений против половой неприкосновенности. Раньше по этой статье вообще высшую меру наказания могли дать.

Действительно, за изнасилование когда-то и «вышку» давали. Согласен, за такие преступления следует наказывать как можно жестче. Но беда в том, что преступник, совершив изнасилование, мог и убить жертву. И нередко бывало, что и убивал, надеясь, что со смертью потерпевшей его не отыщут. Поэтому высшую меру наказания и отменили. Честь честью, но изнасилование как-то пережить можно, а вот жизнь женщины гораздо дороже.

– Но я же могу потом забрать заявление? – оторопело уставилась на меня жертва домашнего насилия.

– Не сможете, – покачал я головой. – Уголовные дела по изнасилованиям возбуждаются только на основания заявлений потерпевшей или, если жертва малолетняя, на основании заявлений их законных представителей. Но это преступление, по которому нельзя прекратить дело по примирению сторон.

Вот тут тоже скверная штука. Сколько на моей памяти было случаев, когда девушка, обиженная на своего мальчика, писала заявление: мол, изнасиловал. И тут начинается крутиться машина… А мальчик признавал, что они и на самом деле вступали в половую связь, но по согласию. И садился. А девочка потом бегала и кричала: мол, я же его в тюрьму сажать не хотела, только попугать решила! Но уже поздно, закатали парня года на три, а то и на пять. А что потом?

Женщина сидела передо мной, наморщив носик, и трудный мыслительный процесс отражался на ее лице. Было видно, что новые знания сильно пошатнули ее намерение наказать мужа таким экстравагантным образом.

Я решил ей помочь.

– Вы знаете, на зоне, куда его определят после суда, насильников очень не любят.

– Это как?

– Уж вот это я вам рассказывать не буду. И не просите даже. Может быть, у кого другого узнаете. А вот когда зэки узнают, что он на своей бабе, – при слове «баба» Надежда чуть поморщилась, но именно это слово здесь и требовалось, – этот дурень себе сто семнадцатую заработал, ему еще хуже будет.

Надежда взглянула на меня как-то по-новому.

– Вы меня отговариваете?

«Конечно, отговариваю, дуреха ты этакая», – подумал я. Но вслух так отвечать было нельзя. Плавали, знаем. Упоминание о том, что сотрудник милиции отговорил кого-нибудь от подачи заявления, рассматривается прокуратурой чуть ли не как скрытие преступления от учета со всеми вытекающими последствиями.

Поэтому я ответил так:

– Я просто предлагаю вам хорошенько подумать.

Глава восьмая

Пик Череповец

С утра бегал по адресу, проверял: имеется ли криминальная составляющая черепно-мозговой травмы? Гражданин Моденов (нетрезвый, само собой) поступил в травмпункт в два часа ночи с рассечением головы. К счастью, не черепной коробки, а только кожи. И не на скорой доставлен, а товарищи привели.

На ногах гражданин держался, сильного кровотечения не было, поэтому медсестра, вышедшая к пациенту, осмотрев страждущего, просто приложила салфетку и велела ему сидеть и ждать. Он тут не один такой, доктор как раз осматривает другого несчастного, выпавшего из окна и сломавшего нос.

Группа сопровождающих с этим не согласилась – дескать, умирающему следует помогать без очереди, – поэтому пришлось вызывать наряд и отправлять их в медицинский вытрезвитель, чтобы они не мешали прочим больным получать квалифицированную медицинскую помощь согласно очереди.

Госпитализировать Моденова не стали, не было надобности, просто наложили несколько швов и отправили домой. Врач, разумеется, интересовался: кто это его так? Но гражданин отмолчался. И медики записали в свои учеты: избит неизвестными. Лучше бы он сразу соврал, нам бы легче. А так из травмпункта информация о травме пришла в отделение, а наше дело – проверить. А вдруг бедолагу ограбили, а то и просто избили неустановленные личности, которых мы срочно должны установить и отловить?

Должен был бежать инспектор уголовного розыска, но послали меня. Дескать, Моденов проживает на твоем участке, а уголовный розыск в полном составе занимается раскрытием квартирных краж. Ага, раскрывают они, как же.

Моденов, благоухающий перегаром и свежей зеленкой, встретил меня неласково и сумрачно, как и положено человеку, который еще не успел опохмелиться из-за пресловутых одиннадцати часов, а пока еще только девять. Но сказал, что травму получил сам, неосторожно наткнувшись макушкой на грабли в сарайке. По морде видно, что по башке его долбанул кто-то из собутыльников, но допрашивать человека с пристрастием я не стал. Если он настаивает на собственной версии получения травмы, его право, а нам работы меньше. А тут еще и супруга высунула из-за плеча мужа опухшую физиономию (видимо, вместе и пили), сообщила, что муж сам споткнулся и упал при выходе на улицу, ей-ей, сама видела.

Решив, что лучше придерживаться версии потерпевшего (вернее, пострадавшего, потому что никакой он не потерпевший), я, как порядочный участковый, провел-таки небольшую профилактическую работу, посоветовав гражданину заходить в сарай осторожнее, лучше при свете, а на грабли не наступать. (Интересно, где у него грабли и та сарайка?) Заполнил объяснение, дал на подпись и поскакал на опорник, где меня ждали более «увлекательные» дела – бумажные, чтоб им пусто было!

Но предварительно все равно пришлось заскочить в дежурку, чтобы сдать объяснение, без которого травма Моденова продолжала считаться необслуженной.

На опорном я, словно муравей, трудился в кабинетике, а Александр Яковлевич, опять-таки пришедший ни свет ни заря, изучал прессу. Именно так, потому что он не пропускает ни редакционных передовиц, ни коротеньких заметок. Заметки-то еще ладно, но кто читает передовицы?

Нет, сам иной раз читал, особенно если приходилось выступать на партийных собраниях. А что тут такого? Берешь передовую статью из «Правды», выписываешь несколько самых ударных строчек, а потом начинаешь свое сообщение именно с них. А в конце добавишь только, что в соответствии с вышесказанным и мы все углубим, расширим, поднимем и снизим и вообще сделаем так, что преступный элемент сократит свою антисоциальную деятельность. Тут главное – не зарываться и не обещать искоренить преступность, потому что до сих пор это еще никому не удавалось.

Иной раз все выступление сводилось именно к пересказыванию. Но выступать на партийных собраниях мне довелось раза три, а может, четыре за все пятнадцать лет моего партийного стажа, соответственно, и передовые статьи я читал не чаще. Так что до Котикова мне еще расти и расти.

Знаю, что как все прочтет, начнет и меня просвещать. Наверно, Александр Яковлевич в свое время ошибся при выборе вуза. Надо ему было не в институт имени Лесгафта поступать, а пойти на политработника. В крайнем случае – на истфак, что в наше время одно и то же. Но замполит бы из Котикова получился такой, каким показывают их в фильмах и описывают в книгах: правильный, честный, а самое главное, очень надежный. Впрочем, как мне говорили фронтовики, подавляющее большинство комиссаров-политруков-замполитов именно такими и были. Были, конечно, и трусы, встречались и шкурники, но очень редко. А уже в более поздней моей жизни популярной стала издевательская загадка: чем замполит отличается от командира? Командир говорит: делай, как я, а замполит – делай, как я сказал. Порой в самую точку.

Ну вот, так и есть. Председатель вошел ко мне с пачкой газет. Усевшись на стул для посетителей, уставился на меня с немым укором. Я же оторвал взор от бумаг: второй раз переписываю список потенциальных элтэпэшников – неразборчиво, видите ли, в прошлый раз составил, и Рита, дознаватель и наша палочка-выручалочка, если надо что-нибудь напечатать, не хочет брать, а отдать нужно до обеда! Ведь знаю, что фамилию принято писать печатными буквами во избежание недоразумений, но, поди ж ты, поленился и попал Рите на зубок, как лопух. Глядя на Котикова, нетерпеливо кивнул: мол, чего там? Хотя не такой уж и большой у меня список, я его переписал уже, но изобразить занятость – первое дело.

– Алексей Николаевич, – назидательно сказал Котиков, – понимаю, что ты человек работящий, но помимо работы нужно еще и событиями в мире интересоваться.

Эх, старшие товарищи. Мало вам, что беспокоитесь о моей личной жизни, так вам еще и мой политический кругозор не дает покоя. Но Котикова я очень люблю и искренне уважаю.

– А что там в мире-то произошло? – вяло поинтересовался я.

А что там могло произойти? Гондурас объявил войну Соединенным Штатам? Или Куба решила убрать советские базы с острова? Мы уже и так две недели обсуждали с моим председателем мировые новости. А главными, само собой, были события летней Олимпиады в Монреале, где Советский Союз взял сорок девять наград высшей пробы! Эх, что бы мой Котиков сказал, если бы узнал о нынешней ситуации в олимпийском движении? Впрочем, он бы все понял правильно. Он, хотя и спортсмен, и очень ценит порядочность, к странам империализма симпатий не питает. А в то, что они способны подложить нам любую свинью, никогда не сомневался.

А для меня новостью стало, что из каждого утюга звучит песня «Вологда». Я почему-то думал, что она появилась позже, поближе к восьмидесятому году, а она уже есть. Возможно, это случилось из-за того, что в моих воспоминаниях сохранился курьезный случай. Когда я в своей реальности учился в Высшей школе милиции, один из сокурсников, парень из Дагестана, услышав, что Череповец относится к Вологодской области, стал считать меня белорусом и был весьма удивлен, узнав, что Вологда находится на севере РСФСР, между Москвой и Ленинградом.

Но песня из репертуара белорусского ансамбля не то, о чем можно сказать Котикову. И я с гордостью доложил:

– Утром по радио слушал, что товарищ Леонид Ильич Брежнев встретился с товарищем Муаммаром, – надо же, правильно сказал! – Каддафи, председателем Ливийской Арабской республики. Сообщалось, что товарищ Каддафи уверенно ведет республику социалистическим курсом и стремится построить коммунизм.

Я международные и советские новости узнаю из радиопередач. А что, очень удобно. Молодец товарищ Каддафи. Он ведь свою страну попозже еще и Великой социалистической народной республикой назовет. Правда, ни социализма, ни коммунизма не построит. Не сможет или не захочет. Или вообще социализм строить чревато. А полковника заокеанские «демократы» в конце концов объявят диктатором, спровоцируют революцию, убийство самого Каддафи, а потом надолго сотворят из преуспевающей страны кромешный ад. По крайней мере, к моменту моего «переноса» в эту реальность гражданская война в Ливии не закончилась и враждующие группировки, претендующие на власть, делят наследство убитого диктатора.

От известия о встречи двух лидеров Котиков отмахнулся – видимо, не слишком верил в возможность арабской страны построить у себя социализм, – зато с гордостью потряс городской газетой «Коммунист»:

– Вот, наши-то альпинисты что сотворили!

Бывший студент-физкультурник, коренной ленинградец, после переезда в наш город превратился в истового патриота Череповца.

– Василий Михайлович Печенин и спортсмены спортклуба «Шексна» покорили очередной пик, – поддакнул я, отвлекаясь от своих бумажек, а потом, приводя в изумление Александра Яковлевича, сообщил: – Наши альпинисты взошли на вершину Памира и назвали один из пиков пиком Череповец.

– Откуда знаешь? – с недоверием протянул Александр Яковлевич, разворачивая газету. – «Коммунист» пишет, что ребята домой вернулись только вчера, а корреспондент у них интервью взял чуть ли не на вокзале.

И впрямь, откуда я знаю? Тот Алексей Воронцов не очень-то интересовался достижениями спортсменов нашего города, хотя, наверное, о Печенине что-то и слышал, а Алексей Николаевич Воронцов, который на пенсии прочитал гору литературы, включая краеведческую, помнил, что Василий Печенин и группа череповецких альпинистов приурочили свое восхождение к юбилею нашего города. В семьдесят седьмом году Череповцу исполнится двести лет.

Собственно говоря, многие города России станут праздновать свой юбилей либо в семьдесят седьмом, либо годом позже, потому что матушка императрица Екатерина Великая как раз и провела территориально-административную реформу именно двести лет назад, породив своими указами множество новых городов, включая и наш, основанный на месте бывшего Череповского монастыря и двух сел.

Да, надо бы как-нибудь в Заречье съездить, посмотреть: что там с парком Двухсотлетия города? Его уже начали засаживать или начнут в следующем году? В моей реальности парк разросся, став, как принято говорить, любимым местом отдыха горожан. А нынче? Но куда торопиться? Если я застрял в этом временно-пространственном кусочке, то и на парк еще нагляжусь, и на все прочее, что уже не сохранилось.

А про альпиниста Печенина я знал, что он первый в нашем городе мастер спорта по альпинизму (а мастеров спорта у нас в те годы вообще было мало), носил еще и почетный титул «Снежного барса» как покоритель всех «семитысячников» на территории Советского Союза. А «Снежных барсов» даже в целом по Союзу было, как говорится, раз-два и обчелся.

Но горы – это не только победы, но и утраты. В 1989 году пропал в горах сын Печенина, что стал альпинистом, как и его отец. Отец будет разыскивать сына много лет, надеясь, что тот каким-то чудесным образом выжил. Тело Андрея Васильевича Печенина обнаружат через девятнадцать лет после пропажи, опознав его по номерному жетону. А в 2014 году с маршрута не вернулся и сам Василий Михайлович. И было ему уже за восемьдесят.

– А что в мире? – спросил я, чтобы самому избежать ненужных вопросов.

Вот здесь ни про радио не соврешь, ни про телевизор: все новости, за исключением оперативных, мы узнавали из газет.

– А что в мире? – переспросил меня Котиков, а потом, отложив городскую газету, подгреб к себе центральные. С досадой стукнул по «Известиям». – Пишут, что американцы опять летали на Луну, а нынче доставили образцы лунного грунта.

А в наших газетах разве писали о достижениях американской астронавтики? Не знал. Или же упустил из виду. В журнале «Наука и жизнь» о высадке американцев на Луну встречал, а вот чтобы газеты… Ну подумаешь, притащили американцы образцы лунного грунта, мы тоже таскаем.

– Ну слетали и привезли, пусть теперь этой пылью поля в Калифорнии удобряют. Мы все равно в космосе самые первые, – попытался утешить я председателя. – Мы же и так первыми запустили и спутник, и собаку, и человека, и даже женщину. – Ох ты, что и сказал-то! Надеюсь, феминистки меня не читают? – А у нас еще и первый выход человека в открытый космос. Если по очкам брать, то мы американцев переиграли.

– Нет, – сурово сказал Александр Яковлевич. – Американцам мы ни в чем не должны уступать, а напротив, во всем должны их превосходить. Прошляпили, на Луну не слетали, так они первыми там и оказались, а мы теперь локти кусаем. Глядишь, они и на Марс раньше нас высадятся.

Хотел спросить, а зачем нам или американцам Марс, но не стал.

Вспомнив виденный как-то документальный фильм, а еще какое-то шоу, я подмигнул Котикову и сказал:

– А я слышал, что высадка астронавтов на Луне – полная туфта.

– Как это полная туфта? – удивился Александр Яковлевич. – Они же и фильм сняли, и фотографии привезли.

– Вот эти-то фотографии и есть туфта, – зачем-то понизив голос, таинственно сообщил я. – Я когда в учебке был, со мной один парень служил, из Москвы. У него папа какой-то там член-корреспондент Академии наук или профессор. В общем, что-то такое с космосом связано. Так вот, наши ученые и фильм смотрели, и фотки, и обратили внимание, что американский флаг на ветру колышется, а ведь на Луне ветра нет. А еще, когда астронавт прыгал, то слишком маленькая высота прыжка. На спутнике ведь гравитация гораздо меньше, чем на Земле. Там, если вверх подпрыгнешь, метров на двадцать улететь можно, а он только на два, если не меньше.

– А зачем американцам так врать? – сверкнул очками Котиков. – Все-таки рано или поздно это вранье раскроется.

– Так когда раскроется, все уже забудут, что это вранье. Или все равно будут верить. А американцам нужно было себя чем-то утешить. У них же и война во Вьетнаме скверно сложилась: потери большие, народ протестует, студенты митингуют, потому что служить не хотят. Да и нам очень хотелось нос утереть, а нечем. Вот президент Никсон и решил одним махом все поправить: и перед СССР похвалиться, и население от проблем отвлечь. В Штатах же как раз фильм вышел о космическом путешествии, поэтому президент пригласил режиссера, сказал: снимай.

Котиков призадумался. Посидел так с минуту, если не две, а потом вздохнул:

– Заманчиво, конечно, так думать. Но если американцы сумели в космос выйти, то почему бы им до Луны не долететь? Нет, не поверю я в то, что это туфта. А с флагом, который на ветру колышется, могло ведь так быть: американцы знали, что на Луне ветра нет, а если они просто так свой флаг поставят, так и получится тряпка на древке. Куда же годится, чтобы флаг государства тряпкой болтался? Они могли просто рамку какую поставить, а на нее ткань натянуть. Или проволоку по краям всунуть. А вот с прыжками… Ну, человек же прыгал не сам по себе, а в скафандре, а тот очень тяжелый. Вон перед войной у нас погружения были в водолазном скафандре. Вроде под водой работать несложно, но все равно тяжело. Даже если на Луне силы тяжести нет, то все равно на своих плечах скафандр поднимать тяжеловато.

Я только руками развел: мол, за что купил, за то и продаю. А заодно поразился чувству справедливости старого спортсмена. Вот я и сам не уверен, была ли у американцев высадка на Луну – но хотелось бы верить, что ее не было! – поэтому просто помалкиваю.

А еще промелькнула одна мысль, когда Котиков упомянул о своей водолазной подготовке. Спрашивается, зачем студентам института физической культуры заниматься подводными работами? И только ли студентом вы были? Ох, Александр Яковлевич, сколько же в вас скрывается тайн. Но знаю, что эти тайны вы никогда не откроете. А жаль.

– Эх, Алексей Николаевич, жалко, что тебя от нас переводят, – вздохнул Котиков.

Так. Я же никому не хвастался разговором со Златиным, и мне пока никто официальных предложений не делал. Полуофициальное, которое сделал Джексон, не в счет.

– А почему вы решили, что меня куда-то переводят? – осторожно поинтересовался я.

– Так чего там решать? – пожал плечами начальник опорника. – Вон как Завьялов на пенсию уйдет, тебя в уголовный розыск и переведут. А Завьялов, как я знаю, должен был еще в августе уйти, но приболел. Вот как он с больничного выйдет, рассчитается, ты на его место и придешь.

Сколько же тайн скрывается за скромным обличьем моего начальника опорного пункта? Он не только спортсмен и борец с диверсантами, но и водолаз, а тут, оказывается, еще и в курсе событий, о которых я даже и понятия не имею.

Глава девятая

Солдатское письмо

Прямого приглашения писать рапорт о переводе в уголовный розыск пока нет, но такое чувство, что все уже все знают.

Николай Васильевич Златин в преддверии моего перехода и рад бы меня задействовать на полную катушку – не на сто, а даже на сто десять процентов, – но полностью лишать выходных все-таки не стал. Не зверь же он, в конце-то концов.

Правда, накрылась резиновым тазиком мечта смотаться к родителям, помочь им выкопать картошку и убрать лук. В принципе, навестить родителей не так уж и сложно, потому что живут-то они в сорока километрах от областного центра, по Московской дороге. Будь у меня машина, проделал бы этот путь за три часа. Но свое авто появится еще нескоро, а с автобусами имеются сложности. Можно, конечно, заскочить либо в электричку, либо в ленинградский поезд, добраться до Вологды, а там не дожидаться автобуса (они все равно битком и ходят один раз в два часа), а ехать на даниловском поезде, который останавливается у каждой кочки. Около моей деревни железнодорожной станции нет, она имеется в двух километрах (если по шпалам!) – пустяк. Часикам к десяти-одиннадцати утра уже буду дома.

Другое дело, как я обратно уеду? Автобуса до Вологды может и не быть, а он может и не взять, а потом еще до Череповца пилить. А утром на службу. Так что обратно нужно с запасом, часика в три-четыре. Получается, что я приеду в родительский дом только на четыре часа? А смысл? Как матушка говорит, приехал – как в глазу попорошил. И сделать ничего не успею. Какая картошка? И в баньке с отцом не попариться. В лучшем случае попить чаю, пообедать да и бежать обратно. Сплошное расстройство.

Придется снова писать домой письмо: мол, не вырваться, хотя очень хотел бы. Простите. Но, думаю, родители на меня не слишком-то и надеются, а сами все выкопают и выдергают. Вот случится оказия – обязательно вырвусь, помогу по хозяйству, а в деревне всегда найдется что делать.

Все-таки до сих пор не могу представить, что мои родители сейчас моложе, чем я сам. Ну, тот я, чье сознание сидит в довольно молодом теле.

Так что остаюсь в Череповце. Сегодня мне дали-таки выходной, а выпал он аккурат на понедельник. Значит, музей закрыт, в библиотеке выходной, а куда еще можно сходить, даже и не знаю. Может, в кино? Но днем кинотеатры забиты недорослями, которых в преддверии нового учебного года родители уже начали возвращать в город. И фильмы крутят те, которые я уже по несколько раз видел. Ладно, что-нибудь придумаю. В крайнем случае можно просто погулять, пройтись по исторической части города, которая к моему времени (к двадцать первому веку) не сохранилась.

А пока все просто и скромно, согласно плану. Во-первых, позавтракать где-то вне дома, потому что, кроме кипятка и заварки, у меня ничего нет, а во-вторых, нужно зайти в ателье, заказать-таки себе новые брюки. После тех мытарств, что пережили мои некогда парадные штаны (и ранение, да и визит в хижину Коркиной), их нужно «списывать» в рабочие, потому что ни стирка, ни утюг их уже не берут. И сколько возьмут за пошив? Рублей тридцать? Возьму с запасом, рублей сорок.

Вот странная штука. Вроде я и не пью, не курю, сахар не потребляю, а деньги как заканчивались за три дня до получки, так и заканчиваются. Так кто сказал, что отказ от вредных привычек – это сплошная экономия? Куда деньги-то деваются? Вот как пойду трудиться инспектором уголовного розыска, так сразу стану зарабатывать больше. На десятку!

А что, десятка – это такие деньги, на которые можно сходить в ресторан, да не одному, а с девушкой. Заказать две порции котлет по-киевски, два салатика типа оливье или селедки под шубой и что-то этакое спиртосодержащее, например, по сто грамм коньяка. Нет, девушке нужно брать не коньяк, а шампанское. Хм… А шампанское, насколько помню, гораздо дороже коньяка. Коньяк, если мне память не изменяет, рубля два за сто грамм, а «шампусик» – пятерка. Пожалуй, в десятку не уложиться.

Тогда ну его на фиг, этот ресторан. Котлеты с салатом можно и самому сделать, в домашних условиях, а советскому милиционеру идти в кабак – ронять честь мундира. Вот армейскому офицеру хорошо. Наклюкаются да и идут себе по улицам. Милиция «армейцев» задерживать не имеет права, а патрули у нас, хотя и появляются, но нечасто. Да и кто станет задерживать офицера, если он, скорее всего, преподаватель училища связи, а патруль состоит из курсантиков, и во главе коллега? Но у нас имеется еще и стройбат, и ракетчики пока есть, так как воинская часть в поселке Питино доживет до конца девяностых. Вот стройбатовцев и ракетчиков наши связисты с удовольствием сцапают. Но коли патруль станет состоять из стройбата, то те загребут и связистов, и ракетчиков.

Но все-таки, если помню, пусть и смутно, ресторанные цены, значит, в той жизни я и в ресторанах бывал. И не только на банкетах вроде свадеб и похорон, но и лично. Кажется, пару раз заглядывал, не больше. И денег мало, да и слишком большой риск, что меня там застанут. Нет уж, в этой тоже не стоит продолжать.

А вот самое смешное, что расходы в связи с переходом в уголовный розыск возрастут. Участковый инспектор снабжается «спецодеждой», которую он таскает денно и нощно, а вот инспектор уголовного розыска, пусть и снабжается по тем же разнарядкам, что и участковый, китель и фуражку надевает нечасто, предпочитая ей гражданскую одежду. Стало быть, и износ ткани гораздо выше.

Джексон, какими-то своими путями узнавший, что рапорт о моем переводе уже подписан, успел строго-настрого предупредить, чтобы я не вздумал таскать казенные ботинки. Дескать, ленятся инспектора уголовки ботинки менять или экономят, а вот преступный элемент нашего брата по форменной обуви и вычисляет. Обувь, между прочим, выдает не только сотрудника милиции, но и нищего. Если вы увидели человека в рубище, гляньте сначала на ноги. Если на них приличная, а нередко и дорогая обувка, смело посылайте подальше.

Разумеется, эти тонкости я давно знал, но Жеку все равно поблагодарил. А здесь так уж совпало, что штаны мне хоть как новые покупать.

Спустившись на вахту, обнаружил, что рядом с вахтершей – не тетей Катей, а с ее сменщицей – сидит… Марина и с остервенением листает все тот же журнал, который лежит здесь уже если не пятилетку, то года два. А глазенки красноватые, веки слегка припухшие. Плакала, что ли?

А я, признаться, не то чтобы забыл о девочке из Белозерска, но так, не принял наш разговор всерьез. Пусть учится, парня своего ждет. Маленькая она еще. Подозреваю, что тете Кате было интересно узнать, как мы там погуляли с ее племянницей. Но я ограничивался только общими словами, кивал: мол, девушка хорошая, очень понравилась. Конкретно ничего не говорил. А тетя Катя сказала, что Маринка заявила: мол, Леша – парень хороший. И все. Начинала ее пытать, так девка только башкой крутит и улыбается.

– Доброе утро, Инна Ивановна, – церемонно поклонился я «петербурочке», отдавая ей ключ от комнаты. – Здравствуйте, мадмуазель.

– Алексей Николаевич, вы могли бы быть и поаккуратнее, – упрекнула меня вахтерша.

– В смысле? – не понял я.

Когда это я успел что-то испачкать?

– Я к тому, что вы должны были спуститься сюда пораньше, потому что вас ждут.

Я неопределенно пожал плечами. О встрече я ни с кем не договаривался, стало быть, никуда не опаздывал. А Марина-то что тут делает?

– Девушка с вами желает посоветоваться, как с участковым, – продолжила Инна Ивановна.

Вона как. Не иначе, девчонку кто-то обидел, а она не может найти защиты. Во дворе, что ли? Во мне начала подниматься отцовская злость. Дочерей у меня нет, зато есть внучка. Она уже почти взрослая – восемнадцать лет, а Маринке немногим меньше. Если девчонку кто-то обидел, не поленюсь, съезжу в Заречье и головы на фиг поотрываю. И плевать, если уволят.

– Да, Алексей Николаевич, я к вам по важному делу, – сообщила девушка.

Чего это она меня по отчеству-то?

– Может, по дороге поговорим? – предложил я.

Ну никак не хотелось мне обсуждать проблемы на вахте, тут постоянно народ ходит. Еще пара минут – образуется толпа, и все станут давать советы.

– Ага, – вздохнула девушка. И вроде бы всхлипнула.

Мы вышли из общежития, я узрел скамейку. Относительно целая, даже голуби еще не успели «обсидеть».

– Садись, – усадил я девчонку, а когда та просто плюхнулась, слегка приобнял ее и спросил: – Выкладывай, что стряслось?

Кажется, Маринка только этого и ждала. Уткнувшись мне в грудь, принялась рыдать. А мне что оставалось делать? Обнял девушку, прижал покрепче и, словно маленькую, принялся поглаживать по спине, пытаясь успокоить:

– Ну, будет тебе… Рассказывай, кто обидел?

А сам уже прикидывал: то ли прямо сейчас съездить, то ли еще позвать с собой Саньку? Но нужно сначала выяснить, что и как. И как их найти? Ничего, отыщем. Если какие-нибудь здоровые обалдуи, съездим и с Санькой, а заодно и коллег из Зареченского отделения поднимем на ноги. Бить, разумеется, никого не станем, но шороху наведем. Пара-тройка сердитых ментов, что проводят профилактическую беседу, – это серьезно. А если это какая-нибудь дворовая мелкота? Ну, тогда надо подключать тамошнего инспектора ИДН, то есть детской комнаты милиции.

А Маринка между тем рыдала так, что рубашка, да и само плечо уже отсырели. Вытащив из кармана носовой платок – чистый, между прочим! – уже хотел сам ухватить ее за нос, но девушка застеснялась. Взяв платок, принялась размазывать слезы. Молодец, сегодня не красилась.

– Ну вот, обманут деуку, а потом оне слезы льють, – услышал я женский голос, а потом узрел, что напротив нас, едва не нависая, стоит старушенция, напоминающая старуху Шапокляк, только без Лариски, а вместо шляпки платок.

Бабуля с осуждением посмотрела на меня, а потом с любопытством спросила у Маринки:

– Ты цё, милая, с брюхом уже? А на каком месяце?

До меня дошло не сразу, а потом я на короткий миг решил: а может, и на самом деле?..

– Что?!

От Маринкиного негодования бабку снесло, словно взрывной волной. А я подумал: дурак, это я дурак, если о таком думаю. А еще, если мальчик Миша ушел в армию весной, а нынче август, так если бы что-то и было, так оно бы уже стало заметным.

– Пойдем отсюда, – вскочила девушка.

– Так ладно, ушла уже бабка-то, – примирительно сказал я, потянув девушку обратно. – А на всех дураков обижаться – обижательности не хватит.

Марина постояла, но потом все-таки села. Кусая губы, смотрела на меня зареванными глазами и молчала.

– Так что случилось-то? – поинтересовался я, а потом предположил: – Михаил не пишет? – Пытаясь заранее утешить девушку, сказал: – Так в армии сначала «карантин», потом КМБ – курс молодого бойца, присяга, а теперь, если он не в учебке, его в часть отправили. А там – куда пошлют. Может ехать долго, а в дороге письма писать нельзя. Да и потом, как в часть прибудет, то не сразу номер почты скажут. Вот подожди немного, все успокоится, он тебе письмецо и пришлет.

– Нет, письмо он прислал, – выдавила из себя Маринка.

– А что случилось? Заболел? В госпиталь попал?

– Нет, все еще хуже.

– А что, написал, что другую встретил?

Не знаю, как на первом году службы (а здесь парень и полгода не отслужил) можно встретить другую? Но в жизни, да и в Советской армии, бывает все. Какая-нибудь официанточка из офицерской столовой, вольнонаемная из штаба. Дамочки эти с большим жизненным опытом, а молодые парни, лишенные женской ласки, на их удочку попадают. И неважно, что будущая жена и старше, и «опробовала» не одно поколение солдат. Женятся, а спустя пару лет разводятся. Впрочем, бывает и так, что живут долго и счастливо. Сам я уже не в том возрасте, чтобы кого-то учить жить, кого-то осуждать. Повторю: в этой жизни бывает все.

– Уж лучше бы написал, что другую встретил.

Я помалкивал, посматривая на девушку. Иной раз лучше вопросы не задавать, все сами скажут.

И дождался.

– Письмо я вчера получила, – вздохнула Марина и полезла в сумочку, которую я заметил только сейчас. А сумочка-то у девчонки модная, хотя и потертая. Ах ты, это же не сумочка модная. Вернее, она модная в моей эпохе, потому что у нас как раз мода на все винтажное или а-ля ретро. Я же такую видел у кого-то из своих женщин. Может, у жены младшего сына, а то и у внучки.

– Почитай, – решительно протянула мне Марина сложенный пополам конверт без почтовой марки.

Ну да, солдатские письма посылают бесплатно, а стоит такой конверт в два раза дешевле, нежели с маркой. Недавно ходил покупать конверты, взял с запасом, десять штук, истратил полтинник. В смысле пятьдесят копеек, а не рублей.

– Мариша, прости, не буду, – покачал я головой. – Даже если хозяин письма тебе позволяет, лучше не читать.

То, что читать чужие письма нельзя, усвоил с детства и сам никогда в жизни этого не делал. Ну, за редким исключением, когда письмо могло стать вещественным доказательством или давало мне пищу для размышлений. Но это, простите, совсем другое. Как-то из-за письма, которое мы нашли на блатхате, удалось раскрыть серию ограблений, а однажды удалось раскрыть убийство женщины.

Марина подумала, покачала милой головкой, убрала конвертик обратно.

– Ты мне своими словами скажи: что там тебе твой Миша пишет?

– А пишет он не мне, а какой-то Лиде. Пишет: дескать, занимается изучением боевой техники, охраняет покой. А еще что очень любит и верит, что эта Лида его дождется. И все такое, что мне писал. И целует еще он ее сто тысяч раз! Он и мне такое писал. А он мне и позавчера письмо прислал, и вчера, хотя обычно только раз в неделю шлет. Я и обрадовалась. А тут такое! Я позавчерашнее письмо взяла – тютелька в тютельку.

Ну и что тут сказать? Молодец этот Миша, хотя и засранец порядочный. Ну, с позиции мужской солидарности я его понимаю. Охмурил двух девчонок, и они теперь обе его ждут. Если одна не дождется, так вторая останется.

Но вслух я сказал другое:

– Марина, ты пока не спеши делать выводы. Все может быть. Ошибка какая-нибудь, да мало ли что. Напиши ему письмо, спроси: что за дела? А еще лучше пойдем-ка в столовую сходим. Составишь компанию?

– Завтракать? – удивилась Марина. Ухватив меня за запястье, потянула на себя. Вывернув шею, посмотрела на мои часы и сказала: – Так уже одиннадцать. Уже не завтракать, а обедать пора.

– Ну, у меня завтрак не тогда, когда утро, а тогда, когда проснулся, – отшутился я. – А ты сама-то сегодня ела? Завтракала?

Марина скорчила мордочку, отмахнулась: дескать, какой тут завтрак?

– Значит, ты тоже позавтракаешь, – решил я, ухватывая девчонку за руку и увлекая за собой.

Позавтракать я решил зайти в «Диетическую столовую» на Ломоносова. Там у нас в одном здании две столовые: одна диетическая, а вторая простая. Разница между ними невелика, но в диетической, как помнится, иной раз давали молочный суп с омлетной лентой, который мне нравился. Потом из-за переезда в другую часть города я в диетической столовой и не бывал, а такой суп больше нигде не видел. Вот, можно вспомнить. В этой жизни я там еще не был, все собирался.

Очередь в «диетичку» средняя – человек десять-пятнадцать. Вот, и к очередям начал привыкать.

Взяв два подноса, поставил Марину вперед:

– Набирай, а я следом.

Вот что всегда было в советских столовых, так это винегрет. Маринка, судя по всему, решила им только и ограничиться. Или у девчонки денег нет? Не спрашивая, ухватил две тарелки с молочным супом (с омлетной лентой!) и поставил на поднос девчонки.

– Марина, если не станешь есть, обижусь. И кашу себе какую-нибудь возьми.

Марина вздохнула, послушно ухватила рисовую кашу, а потом и стакан чая. Я же решил пошиковать. Кроме супа взял еще и котлету с макарошками, стакан томатного сока и полстакана сметаны. Эх, гулять так гулять! Две булочки-витушки тоже заняли свое место.

Когда мы подошли к кассе, Маринка полезла в сумочку, а я сказал:

– Девушка, посчитайте за двоих.

Наш завтрак-обед потянул на полтора рубля. Если точнее – на один рубль сорок восемь копеек.

– Леша, сколько я тебе должна? – спросила Марина, когда мы поставили наши подносы на столик.

– Марина, если мужчина пригласил женщину хоть в ресторан, хоть в столовую, то платит он, – веско сообщил я.

– Нет, так нельзя. Одно дело, если ты меня мороженым угостил, а столовая – совсем другое, – помотала головой девушка, опять раскрывая сумочку и принявшись греметь мелочью.

– Мариш, я сейчас и на самом деле обижусь, – хмыкнул я, подтягивая к себе молочный суп. – Ты ведь мне сейчас свое неуважение показываешь. – Отправил в рот первую ложку, потом вторую, хмыкнул. – Скажи-ка лучше, тебе этот суп нравится?

Девушка с удивлением посмотрела на меня и тоже попробовала.

– Суп как суп. У нас в училище, в смысле в столовке, такой тоже бывает. Или такой, только с макаронами. Мы его берем, потому что он дешевле, чем щи или куриный.

Вот ведь какая странность. Ну точно помню, что мне этот суп нравился, а вот сейчас почему-то уже не кажется вкусным. Или у меня вкусовые ощущения изменились? Но нравится или нет, суп я съел. Потом и все остальное.

Показал на одну из булочек:

– Я на двоих брал.

Маринка спорить не стала, а принялась разматывать витки у булочки, потом отщипывать и отправлять в рот. Покончив с половиной, допив чай, отодвинула посуду.

– Наелась.

– Ну, я тогда и твою долю доем.

Что-то сегодня на меня жор напал? Или я перенервничал, или еще что-то такое? Ладно, коли аппетит проснулся, нужно есть. Вот булочка-витушка мне понравилась.

Мы унесли грязную посуду, вышли на улицу. Кажется, после завтрака девушка повеселела. Все правильно, на сытый желудок многие вещи кажутся не такими и страшными.

Вспомнилась вдруг старая песня. Не помню, кто же ее и пел? Мулерман, кажется?

– Марина, а ты песню помнишь? Про письмо?

– Какую?

– Там еще слова такие:

Ты получишь письмо,

Как обычно, без марки, солдатское.

И прочтешь торопливо…

Марина подхватила вполголоса:

А может, не станешь читать,

Обращаюсь к тебе

Не за помощью и не за ласкою,

Не пришлю никогда я

В твой дом почтальона опять…

– А помнишь, там еще про подружку? – напомнил я.

Мне подружка твоя,

Некрасивая, с рыжею челкою,

Написала по дружбе,

Что замуж ты вышла весной…

– Ну, и так далее.

– Ага, помню, – кивнула девушка.

– А парень не подумал, что подружка могла и соврать? Допустим, она поссорилась с подругой или у нее у самой есть виды на этого парня, который в армии?

– Это ты к чему?

– А к тому, что все может быть. Может, твой Миша что-то напутал или еще что-то. А может, его друзья решили так подшутить – почерк подделали.

Господи, ну кому же надо почерк-то подделывать?

Кажется, Марина тоже это прекрасно понимала.

– Леша, ты меня утешать пытаешь?

– Нет, не пытаюсь, – покачал я головой. – Но я же милиционер, пусть даже и участковый, а не инспектор уголовного розыска. – А тот Лешка Воронцов похвастал бы, что его собираются повысить? Уже и не знаю и не могу сказать. Скорее всего, что нет. – Поэтому, прежде чем сделать окончательный вывод, нужно рассмотреть все возможные версии.

А про себя подумал, что, согласно теории средневекового монаха, из всех возможных ответов следует выбирать самый простой. Вот и здесь. Вероятней всего, этот Миша закрутил роман с двумя девушками, письма им писал одинаковые (сам не умею писать письма), а конверты перепутал.

– Леша, а почему ты не спрашиваешь, отчего я к тебе пришла? – поинтересовалась вдруг Марина.

– Наверное, я тебе показался старым и мудрым, заслуживающим доверия. Нужно же тебе чье-то плечо, чтобы поплакать.

– Дурак ты, хоть и милиционер.

Вот и пойми этих женщин. А вроде бы мне шестьдесят пять, а этой мартышке только шестнадцать.

Глава десятая

Трудовые будни – праздники для нас

Трудовые будни – праздники для нас!

Внезапно ожившее радио разбудило меня совсем не в то время, когда я рассчитывал проснуться. Вчера после полуночи (вообще-то уже сегодня, получается) я, изрядно устав, допустил промашку и не выключил этого негодяя, за что он не преминул меня отблагодарить этим бравурным маршем. Странно, утренний шестичасовой гимн я спокойно проспал, а сообщение о праздничных трудовых буднях меня как пружиной подкинуло. Дескать, немедленно встань и поспеши на праздник, то бишь на работу.

А пока я спросонок соображал, что к чему, динамик добавил мне бодрости:

Сегодня мы не на параде,

мы к коммунизму на пути…

Да, какие-то четыре года остались, если нашему кукурузному Хрущеву верить. Или все будет как с кукурузой? Я-то знал, как все будет. Кстати, может, мне и в партию не вступать? Сказать честно серьезным товарищам из горкома: мол, через каких-нибудь пятнадцать лет «наш рулевой» накроется медным тазом, а самые проницательные из вас придут к нам на службу, спасая свой партийный стаж. Интересно, что было бы, скажи я так? Даже подумать страшно!

Впрочем, что уж я изъязвился весь? Придут в милицию и такие, что совершенно честно будут преодолевать все тяготы и лишения милицейской службы. А это окажется, прямо скажем, совсем непросто, когда на тебе оболочка уже слегка забронзовела. И указания, которые вы до сих пор раздавали милицейским начальникам, при взгляде изнутри покажутся вам самим далеко не такими мудрыми, как виделось из прежних кресел.

Да что это я? Откуда такие мысли поутру? Не иначе как от недосыпа. Все мы работаем по усиленному варианту, потому что город захлестнула волна квартирных краж. С неделю назад прилетела первая пташка, а потом и понеслось – каждый день не менее трех.

Первый заявитель, стесняясь и робея, сообщил, что вот они с женой уже несколько дней думают, куда их накопленные деньги подевались. Замки целы, ключи не пропадали.

– Мы даже со своей переругались все, – рассказывал потерпевший. – Я на нее: куда подевала? Она – на меня. А денег-то немало, целая тыща! Всю жизнь откладывали – сначала на черный день, а потом, так случилось, на первый взнос в кооператив дочке. Только она не здесь сейчас, в Вологде учится, в молочном.

Выяснилось, что ключ они всегда держали под придверным ковриком, а деньги… Ну где же им быть, как не в шифоньере под бельем? И никогда ничего не пропадало, а тут вот такая напасть. Еще пропало только колечко жены обручальное да перстенек с камушком какой-то нехитрый, но золотой. А больше ничего. Приемник «ВЭФ-Спидола» на видном месте стоял, хороший приемник – не взяли. После того, как спохватились, еще несколько дней думали: идти ли в милицию? Даже дочку на переговоры вызывали: не приезжала ли без них да не брала ли чего? Не приезжала, говорит.

А потом и посыпалось. Бывало не по одной краже в подъезде. Криминологи утверждают, что латентность (неявность, скрытый характер) некоторых видов преступлений достигает восьмидесяти процентов. Стало быть, нетрудно представить, что на самом деле краж было не три в день, а значительно больше. Но кто-то пока еще даже не заметил пропажу, кто-то махнул рукой – все равно не найдут – и заявлять не стал. Кого-то разубедили сотрудники милиции: вы же ничем не можете подтвердить факт кражи, а за заведомо ложный донос – а-та-та и уголовная ответственность в придачу.

Все знают, что в милиции существует специализация: следователи там, уголовный розыск, участковые, ну и так далее. Но далеко не всем известно, что существует и другая специализация, неявная, и официальных границ не имеющая, известная только своим. Ее и специализацией-то назвать нельзя. Так, наличие некоторых талантов у некоторых работников. Кто-то лучше других может собрать материал и вынесет такое постановление об отказе в возбуждении уголовного дела по «глухому» событию, что никакая прокуратура не подкопается. Другой сотрудник может так поговорить с заявителем, что тот от подачи заявления откажется, да еще и сто раз спасибо скажет за то, что его наставили на путь истинный. А уж про доброго и злого полицейского и говорить ничего не буду. Всем сотрудникам понятно, у кого какая роль лучше получится.

И, несмотря на все наши скрытые таланты и стремление к сокращению показателей преступности в соответствии с партийными директивами, количество квартирных краж в городе за неделю завершало второй десяток. Было очевидно, что работает гастролер, человек опытный, неплохой психолог, наиболее вероятно, что одиночка. Не берет ничего, кроме денег и золота, которые виртуозно находит в любой квартире, взломов дверей не допускает, следов не оставляет. И задача у него – хапнуть по-быстрому и свалить из города куда подальше.

Уже и городские власти недовольны, и областные коллеги на выручку приезжают, а от их выручки нам только забот больше. И все равно никаких перспектив к раскрытию. Эксперты-криминалисты изымают с мест происшествия кучу отпечатков пальцев, а при отсутствии машинной обработки это адов труд, но нет никаких совпадений, подтвердивших бы, что вот эти пальчики, вероятно, принадлежат злодею.

На одной из краж, где я оказался в составе опергруппы, Валя Белова, эксперт-криминалист, заявила:

– Ну нет, я так больше не могу.

Все предметы, на которых преступник мог оставить свои следы, уже были безжалостно испачканы белыми и черными порошками. Квартира выглядела так, будто по ней прошлись в обнимку пьяные трубочист с мельником, задевая косяки и хватаясь черно-белыми руками за что попало. Заявители, супруги лет сорока, с ужасом глядели на произведенный урон, заодно безуспешно пытаясь отчистить руки от типографской краски. Их-то испачкали первым делом, чтобы отделить хозяйские отпечатки от остальных следов. В глазах потерпевших читалось раскаяние в содеянном: похоже, зря они вызвали милицию! И только нескольким присутствующим было просто любопытно следить за происходящим: соседям-понятым да хозяйскому чаду лет пятнадцати, ни капли сочувствия своим родителям не демонстрирующему.

А Валя продолжила, не щадя хозяйских чувств:

– Ну вот, смотрите, следы вора могли бы быть вот здесь, здесь и здесь. – Она сопроводила свои слова жестами. – А какие у нас здесь следы? Ваши, и только ваши! – Валя направила обличающий перст на потерпевших. – И никаких других следов нет.

Последняя фраза была уже лишней. Супруги совсем поникли.

– Но ведь мы же не могли предполагать… – начал было хозяин, но только удрученно махнул рукой и замолчал.

Да и Валентина вроде поняла, что зря наехала на несчастных потерпевших.

– У вас помидоры есть? – вполне миролюбиво спросила она у хозяйки.

– Есть немного. Кажется… – в полном недоумении ответила женщина.

– Хозяйственное мыло и сочная помидорная мякоть – лучшее средство от типографской краски, которой мы вас измазали.

– Спасибо! А то я думаю, как завтра перед коллегами появлюсь. У нас, видите ли, чисто женский коллектив…

Фразу женщина не закончила, видимо, посчитав, что и этого вполне достаточно для понимания.

Я уже достаточно адаптировался, как мне казалось, к атмосфере середины семидесятых и восстановил представление о явных признаках благосостояния средней советской семьи: ковер (может, не один) на стене, хрусталь в стенке (наличие стенки тоже важно) и золото на хозяйке. В этой семье все соответствовало негласным канонам, разве что золотыми украшениями было теперь не похвастаться. Злоумышленник их благополучно для себя нашел и умыкнул. Остались только сережки, цепочка да колечко, да и то потому, что были на хозяйке.

Ничего особо полезного мы с этой кражи не привезли. Полный тупик. А когда тупик, того и жди «войсковых операций».

И они, эти операции, тут как тут. Для участковых – поквартирный обход с предупреждением людей, информирование домоуправлений, выступление в трудовых коллективах. Выходные – побоку, рабочий день – двенадцать часов. У кого на участке кража произойдет, сразу кары небесные, вплоть до неполного служебного соответствия. Сыщики все разогнаны по своим тайным мероприятиям. Из остальных подразделений все сотрудники вычищены на скрытное патрулирование по городу.

Я бы отдал месячную зарплату тому, кто смог бы мне объяснить, как посредством патрулирования можно изловить квартирного вора, специализирующегося на деньгах и золоте? Конечно, в жизни я такой бонус никому не предлагал из опасения прослыть несознательным элементом, дискредитирующим звание советского милиционера. Но другую инициативу, на свою беду, я все-таки умудрился проявить.

Ежедневно по утрам и вечерам мы собирались в отделении на неутешительный доклад о результатах работы. Результаты были в основном такие: сколько сотрудников работало, какой массив охвачен да сколько профилактических бесед проведено. Пустовала только главная графа – раскрыто краж личного имущества, для заполнения которой и спасения ситуации дежурный добавлял сюда преступления, раскрытые за сутки в процессе текущей работы. Утром нас собирал сам Семенов, вечером – кто-нибудь из его замов.

В один из дней поутру начальник отделения раздал нам ценные указания, дежурный ознакомил с ориентировками, всех распределили по маршрутам – можно расходиться. На финише инструктажа Семенов спросил чисто для проформы и, как я понял впоследствии, на свою голову:

– Какие будут предложения?

И тут черт дернул меня за язык.

– Товарищ майор, а почему бы не дать информацию в СМИ?

Семенов воззрился на меня:

– Куда-куда?

Ну вот, опять лопухнулся! Какие, к черту, СМИ?!

– Ну, в газеты: в «Коммунист», «Череповецкий металлург», остальные. – Я впопыхах забыл, какие еще газеты в городе выходили в это время. – По телевизору, в городские новости. Мол, так и так, серия краж. Граждане, будьте бдительны, укрепите запоры, замки, не оставляйте ключи в укромных местах. При первом подозрении звоните в милицию.

Семенов задумался. Было видно, что идея его зацепила, и он разглядывал меня с каким-то новым интересом.

– А это что за фигню ты сначала-то назвал, Воронцов? Сми, что ли? Это еще что за птица?

Ну вот, выкарабкивайся теперь.

– А это я среди молодежи услышал. Они же все привыкли сокращать. Вот как ВЛКСМ, например. А СМИ – это средства массовой информации.

Семенов еще немного попереваривал услышанное и наконец произнес:

– А что, идея интересная. Только вот с горкомом и с горисполкомом согласовать придется. Ну, это мы потом обмозгуем.

И мы разошлись исполнять порученные задания.

Вот интересное дело: каким образом разлетаются сплетни в обществе с таким низким уровнем коммуникации? Ни тебе интернета с его сетями, ни смартфона с мессенджерами, а все всё знают. На следующий день до меня докатилось известие о том, что наш Николай Павлович получил по шапке на пару с начальником горотдела.

Началось с того, что наш секретарь Тамара Гавриловна, стоило мне открыть дверь в ее кабинет, набросилась на меня. Сделала она это достаточно деликатно, но все равно обидно.

– Что ж это ты, Алексей, нашему начальнику-то так подкузьмил?

Я удивился. Майор Семенов был всенародно уважаемым человеком в нашем небольшом коллективе, и «кузьмить» ему ни у кого рука бы не поднялась.

А секретарь продолжила:

– Что делаешь вид, будто не знаешь ничего?

А я и в самом деле не понимал, в чем меня обвиняют. Однако Тамара Гавриловна развеивать мое недоумение не стала, а весьма холодно выдала причитающиеся мне материалы и выставила за дверь.

Пришлось поспрошать товарищей по службе, и вот что оказалось. Начальник отделения, понятное дело, сам выходить с размещением информации о кражах никуда не стал, не его уровень. А оговорил этот вопрос с Горюновым. И тому вроде идея тоже «зашла» (вот опять несвоевременное словечко). А дальше будто бы дело так развивалось: Горюнов решил прокачать вопрос в горкоме КПСС. Без этого ведь ни одна чувствительная информация в газете не появится.

И вот тут началось! Да вы что?! Да как вы до этого додуматься могли?! Вам что, орган коммунистической печати вроде забора, на который всякую чушь прилепить можно?! Раскрывать преступления не можете, так решили горожан пугать?! Что это за серийные преступления в социалистическом обществе, когда мы неуклонно идем к снижению уровня преступности?!

А Горюнов – мужик горячий, в себе обиду держать не стал, а все свое возмущение на Семенова слил. Вот такие дела! А вот Семенов на меня собак не спускал и ни словом не обмолвился, что я его подставил. Настоящий мужик, что тут скажешь!

На протяжении двух недель мы по гражданке изображали праздношатающихся граждан, а на самом деле патрулировали дворы, проверяли подъезды. Почему именно эти дворы и именно эти подъезды, одному богу ведомо. Вообще-то делался прогноз на следующий день, исходя из мест уже совершенных краж, но каждая последующая кража этот прогноз опровергала. Оставалось надеяться на чудо. Например, такое: в процессе патрулирования мы увидим злоумышленника и сразу поймем, что это именно тот, кто нам нужен. Мы его умело задержим и тут же обнаружим похищенные ценности, от которых ему будет не отвертеться. И кражи сразу прекратятся.

Однако такого чуда не случилось. И тем не менее кражи вдруг прекратились. На самом деле это произошло, конечно, не вдруг. Мы все еще продолжали свои «войсковые операции», когда обнаружилось, что заявления о кражах поступать перестали. Что произошло? Преступник расшифровал какую-то нашу группу и решил лечь на дно? А что, очень даже может быть. В жизни часто приходилось сталкиваться с ситуациями, когда в тебе с ходу определяли мента.

Помню, в прошлой жизни, я уже капитаном был, случилась командировка в Ленинград. Ну, дела сделали, до поезда еще полдня. Решили пивка с коллегами попить. Зашли в «Старую заставу», был такой пивбар на площади Мира, она потом опять Сенной стала. (О, так ведь она и сейчас Мира, и пивбар, стало быть, тоже есть.) Пиво, прямо сказать, так себе, но в Череповце и такого нет. Особенно таких возможностей, чтобы посидеть, как люди, с кружкой в руке, а не у зеленой палатки с бидончиком мотыляться. Все по гражданке, сидим, шифруемся под обычных посетителей. Болтаем о чем угодно, про работу ни-ни.

И тут подсаживается к нам один мужичок с соседнего стола, видно, что свой, всех официантов по именам знает.

– Вы, я вижу, – говорит, – ребята милицейские, так я предлагаю за вашу службу. – И кружку тянет – чокнуться.

Ну, мы сильно отпираться не стали, но и признаваться не торопимся.

– А почему ты решил, что мы из милиции?

– Так у вас, – говорит он, – об этом крупными буквами на лбу написано!

Но что там у нас написано и на каком языке, так он нам и не признался.

Так что вполне может быть, что спугнули злодея наши летучие группы. А может быть, он свою гастроль закончил и уже свалил куда-нибудь, где золотишко уважают и о его происхождении глупых вопросов не задают. И много еще версий можно придумать на тему того, почему кражи прекратились.

В моей памяти не сохранилось ничего на предмет того, что именно в семьдесят шестом году была такая серия краж. Вот в восьмидесятых точно была. В той ситуации действовал гастролер-одиночка, тоже брал только золото и деньги, следов не оставлял, дверей не ломал. Так называемые английские замки открывал виртуозно, чуть ли не ногтем. А спалился потому, что нарушил собственное правило – не брать ничего громоздкого. На магнитолу кассетную Grundig позарился. Потерпевший оказался морячком загранплавания, привез ее откуда-то.

В нынешней версии моей жизни ничего подобного не случилось, может быть, в восьмидесятые произойдет. А нынешние события – совсем другая история.

Глава одиннадцатая

Художественные ценности провинциального города

Иной раз я сам себя хвалил. А как же иначе? Сам себя не похвалишь – ходишь как оплеванный. Это я к чему? А к тому, что с первого сентября я должен выйти на службу в качестве инспектора уголовного розыска. Рапорт написан (как-то буднично, между делом), приказ о переводе подписан. Помнится, в той своей жизни я радовался этому событию и думал, что жизнь станет гораздо ярче, интереснее. Но был разочарован, потому что небеса не разверзлись, гром не грянул, а мое появление в уголовном розыске произошло совершенно буднично. Но это всегда так. Пока ждешь, кажется, что случатся крутые перемены, а как дождешься, то окажется, что ничего сверхвыдающегося в достигнутом нет.

Так что теперь я не обольщался, прекрасно понимая, что бумаг в моей жизни станет не меньше, а работы в какой-то мере и больше. Другое дело, что должность «инспектор уголовного розыска» звучит солиднее, нежели «участковый инспектор». А первого сентября я не преступления раскрывать стану, а изучать нормативные документы, некоторые из которых являются секретными. Стало быть, весь день проведу либо в кабинете оперативников, либо пойду в секретариат.

А хвалил я себя за то, что не оставляю своему преемнику «хвостов». Все, что я должен был сделать, сделал, все необходимые бумаги сдал, все дела разрешил. Вон даже список потенциальных клиентов ЛТП, проживающих на моем (да, он еще мой) участке, отдал своему начальнику. А если что, моему сменщику и Александр Яковлевич поможет, и остальные коллеги. Да и я не так далеко ушел, на второй этаж; если что-то понадобится, то подскажу. Но бездельничать будущему «частному приставу» тоже не придется. Чего-чего, а работы ему подкинут.

Сегодня вообще выпал свободный вечер. Я-то предполагал, что отправлюсь на ПМГ, позабыв, что я его уже отработал, когда выходил за Саньку. Нет, не забыл, но не рассчитывал на такую быструю отдачу. Санька тот еще гусь. У него могло что-то опять случиться, а официально должен отправляться на ПМГ я. Так что на всякий случай я отправился в отделение, чтобы проконтролировать ситуацию. А тут мой товарищ, вместо того чтобы «простить» мне свой долг, явился. А я… А я сделал вид, что у меня на участке еще множество дел, и быстренько слинял. Останешься – попадешься на глаза начальству, а оно не любит прохлаждающихся подчиненных. Общеизвестно, что начальник рад, если его подчиненные пашут.

И что дальше? А дальше я отправился на свидание. Марина вчера звонила на опорный, сказала: мол, тридцать первого она уезжает, потому что надо и в комнату вселиться (с хозяйкой еще летом списались, но все равно лучше пораньше), а первого сентября ей выходить на учебу. С учебой строго. И если я не возражаю, найду для нее время – ишь, как загнула! – то мы могли бы просто погулять по городу.

Ну, сегодня тридцатое, поэтому имею полное право погулять с девушкой.

Добираться в Заречье нужно автобусом, долго и муторно. Но если подойти к отделению, а еще лучше – к отделу, то всегда отыщется добрая душа, которая едет по нужному вам направлению. Если найдется место, то непременно возьмут. Вот и сейчас отыскался автомобиль, отправляющийся к тому месту, где проживает Марина. Машина, правда, так себе, из медвытрезвителя, но сойдет.

И как в это время за девушками ухаживали? Ни тебе сотовых телефонов, ни стационарных. Я-то ладно, а девчонка, как оказалось, уже второй час меня ждала. И хорошо, что дома не оказалось мамы, а иначе пришлось бы отвечать на вопросы. Цветы бы подарить, но в конце августа бабули продают только георгины и гладиолусы, с которыми детки отправятся в школу, а для девушки такое как бы и не подходит. Опять вспомнил добрым словом свою эпоху, когда на каждом углу притулился цветочный магазин, где и розы на любой кошелек, и гвоздики. Поэтому купил для девушки шоколадку. Но шоколадке она обрадовалась так, что в глазах появились слезы. А что, ейный Миша девушке шоколад не дарил? Вот ведь скупердяй.

Чмокнув Маринку в щечку – по-дружески, это можно! – собрался забрать девчонку и отправиться гулять. Но нет, не тут-то было. Марина решила, что гостя (на ухажера или кавалера я пока не тяну) следует покормить. Поэтому пока я не навернул тарелку щей ее собственного приготовления – вку-у-усно! – она никуда не пошла, а только сидела и посматривала, как я уминаю ее стряпню.

А ведь, пожалуй, если я здесь вдруг не встречусь со своей женой из моей реальности – все может быть! – то следует рассмотреть Маринку в качестве потенциальной невесты. Если, разумеется, она не простит своего Мишу. А ведь все может быть.

В Заречье, к сожалению, гулять пока негде. Либо сплошная стройка, либо остатки бывших деревень. Можно бы прогуляться по Макарьинской роще, в сторону Шексны, но дорога туда пока не асфальтирована, а нынче ночью лил дождь. Значит, отпадает. Поэтому мы решили ехать в город и там где-нибудь побродить. Можно зайти в художественный музей на Ленина или в краеведческий на Луначарского.

Если бы в спецкомендатуры пускали посторонних, так я сводил бы Маришку на выставку нашего художника-самородка Прибылова. Впрочем, почему это самородка? У парня за плечами и художественная школа, и какой-то вуз в Минске. А вот то, что он наш, стопудово, потому что в данный момент Александр Прибылов отбывает наказание. А за что можно определить в тюрьму художника или поэта? Так все за то же – за тунеядство.

Но ходят слухи, что Сашку отправили на «химию» не за это. Мол, нарисовал парень колоду игральных карт, где тузов изобразил в виде членов Политбюро, а валетов – в виде кандидатов в члены. И вот Машерова – первого секретаря ЦК КПСС Белоруссии – он изобразил именно в виде валета, на что тот очень обиделся. Но мне кажется, это лишь слухи. Петр Миронович Машеров, которого я безмерно уважаю, получивший звезду Героя Советского Союза не по выслуге лет, а еще во время войны, за организацию партизанского движения в Белоруссии, мелочным не был. Скорее всего, он даже и не знал о существовании художника, а узнал бы о такой колоде, так посмеялся бы и отдал приказ пристроить Сашку в какой-нибудь клуб оформителем.

Творческие люди – они вообще не от мира сего. Не понимают, что, ежели они, допустим, не являются членами Союза художников или членами Союза писателей, так вроде они не художники и не поэты. Рисуют себе, а еще стихи пишут, искренне недоумевая: отчего же их считают бездельниками и тунеядцами?

Про Иосифа Бродского, которого отправили в ссылку за то, что он официально нигде не работал, слышали все. А вот про то, что в Череповецкой спецкомендатуре отбывал срок Олег Григорьев, знают немногие. Фамилию, правда, мало кто слышал, а вот его стихи давным-давно стали «народным фольклором».

Вот, например:

Девочка красивая

В кустах лежит нагой.

Другой бы изнасиловал,

А я лишь пнул ногой.

Но мне больше нравится другое стихотворение. Оно как нельзя лучше отражает нашу действительность.

На рынке подрались собаки,

На драку сбежались зеваки.

Чтобы к собакам пробиться,

Стали кошелками биться.

Так разодрались зеваки,

Что разбежались собаки!

С другой стороны, поэтам и художникам полезно побывать в ссылке или потрудиться на стройках народного хозяйства. Тяжеловато приходится, зато жизненного опыта набираются, да и к народу становятся ближе. А артистам (это я про людей творческих) очень важно не отрываться от той среды, из которой они вышли.

А иной раз и польза для общества. Вон тот же Григорьев химзавод строил.

С бритой головою,

В форме полосатой,

Коммунизм я строю

Ломом и лопатой.

Неплохие стихи. А не попал бы к нам, так и не написал бы их.

Нет, определенно, нужно писателей и художников отправлять в народ. Вон во времена Российской империи в Архангельскую губернию отправили в ссылку социал-революционера Александра Гриневского. Эсер из него получался так себе, зато побыл человек в ссылке, а потом стал замечательным писателем Александром Грином! И неизвестно, состоялся бы он как творческая личность, если бы стал террористом? А Николай Бердяев, которого вологодская ссылка сделала замечательным философом?

Так что будем надеяться, что работа на строительстве химзавода пойдет Прибылову на пользу. Посмотрел я на его рисунки на бумаге и на картоне. Уголь, карандаши, мел. Интересные зарисовки из жизни города, стройки. Начальник спецкомендатуры капитан Банин хвастался, что Прибылов на него классную карикатуру нарисовал, но на выставку ее не дал. Наверное, чтобы остальные не завидовали. Пожалуй, если парень немного остепенится, устроится на работу с записью в трудовой книжке, так его рисунки и в журнал «Крокодил» попадут без труда.

Еще слышал, что начальник спецкомендатуры за организацию выставки – это же важный воспитательный момент! – получил благодарность от областного начальства и команду освободить Прибылова досрочно. Зря, наверное. Посидел бы Сашка еще годик, глядишь, остался бы у нас, и город Череповец приобрел бы еще одного талантливого художника. А строчка о том, что «отбывал наказание за тунеядство», позднее станет не позорным клеймом, а напротив, украшением биографии.

В той жизни я стал похаживать «по музеям и выставочным залам» (была некогда такая телевизионная передача) нашего города уже тогда, когда уволился из милиции и перешел на работу в коммерческую структуру. Впрочем, она была не просто «коммерческой», а градообразующей. Работы стало поменьше, а времени и денег – гораздо больше. Появилась возможность куда-то съездить, приобщиться, скажем так, к шедеврам мирового искусства, вроде тех, что хранятся в Дрезденской картинной галерее.

Мы вышли на остановке, которая в моей истории именуется «Красноармейская площадь», украшена зенитным орудием, благоустроена. Сейчас о будущем времени напоминает мощное здание конторы водников. Некогда водники были самыми богатыми и влиятельными в нашем скромном городе, но постепенно на первые роли вышли строители, а потом металлурги и химики.

В краеведческий музей Маринка идти категорически отказалась:

– Нас сюда каждый год всем классом водили! Пойдем лучше в парк.

Жаль. Я бы сюда зашел, посмотрел, чем отличается этот музей от того, из моего времени. Ну нет так нет. Будет время, так и один заскочу. А пока можно просто пройтись по проспекту Луначарского, бывшему Александровскому.

Краеведческий музей у нас старый. Построен он аж в девятнадцатом веке. Одноэтажное здание, с полуколоннами и куполом. Вокруг музея разбит небольшой садик, украшенный нынче скульптурой пионера с горном. С этим «пионером» связана забавная история, которую я почему-то по той жизни абсолютно не помню. А случилась она не так давно, в июне месяце. Я как раз в больнице лежал, но историю мне рассказали.

В садике тихо-мирно стоит «горнист», а напротив, между новыми домами, установили телефонную будку. Так вот какие-то шутники повадились по ночам утаскивать скульптуру из сада и ставить ее в будку. Народ уже специально шел на проспект Луначарского, чтобы посмотреть, занял ли пионер свое место в будке, а директор музея Татьяна Ивановна только вздыхала и принималась звонить начальнику училища радиоэлектроники, чтобы тот прислал пару-тройку курсантов для оказания физической помощи. Все-таки скульптура, хоть и гипсовая, весила изрядно, и женскому коллективу музея она была не под силу. Начальник военного училища не то матерился, не то похохатывал, но отправлял подчиненных на выручку подшефного музея.

Участкового, разумеется, ставили в известность, но тот только руками разводил. Непонятно, как квалифицировать данное деяние? Кражи здесь нет, а на хулиганку если и тянет, то только на мелкую. А чтобы привлечь «мелких хулиганов», их следует вначале установить, а желательно еще и отловить.

И длилось так больше недели, пока участковый вместе с инспектором детской комнаты милиции не засели в засаду и не поймали злоумышленников, которыми оказались… детки директора – сын тринадцати лет и дочка десяти лет. Девчонка эта ладно, шкодливая по натуре, но мальчик-то совершенно примерный, да еще и отличник!

И как же тут быть? Ставить на учет в детскую комнату милиции? Вроде и нужно, но там хватает мелких бандюганов, что совершали деяния и посерьезнее. Покамест ограничились проведением беседы с директором. Говорят, Татьяна Ивановна лишь вздыхала да кивала.

Я, когда услышал, вначале едва не сказал: «Да как же так? У Татьяны Ивановны, заслуженного работника культуры и прочее, такая дочь?» Но вовремя прикусил язык, вспомнив, что директор музея еще совсем молоденькая, а до титулов и всего такого ей далеко.

В той своей жизни я был знаком и с директором, и с ее дочкой Ольгой. Дочка, кстати, выросла и стала отличным художником-реставратором, а если у нее и остались хулиганские замашки, так они отыскали выход: Ольга разводит собак, а потом не то сама за собаками бегает, не то ее собаки гоняют.

– А мне подружка сказала, что она сама видела, как здесь клад прятали, – сообщила Марина, кивая на садик. – Сказала, что собственными глазами видела, как тут какие-то железные ящики закапывали. Врет, наверное?

Кто знает, может, и не врет. Что-то такое могли и закопать. Возможно, это была часть какого-нибудь коллектора. Но в культурной среде Череповца до сих пор (то есть до двадцать первого века) ходит легенда, что в музейном саду бывший директор музея Морозов закопал две статуи Сталина. Но здесь мнения расходятся. Кто говорит, что это именно статуи, а кто – что гипсовые скульптуры. Даже говорят, что просто бюсты. В общем, не очень ясно. До того момента, как в Череповце началась борьба с культом личности и его последствиями, город украшали два памятника Сталину, а уж сколько бюстов стояло по кабинетам, история умалчивает.

Корнелий Константинович Морозов, занимавший пост директора почти сорок лет, был личностью уникальной. Считал, что в музее должны находиться все исторические артефакты разных эпох. В тридцать седьмом году он прятал в музейных закромах портреты «врагов народа», брошюры Троцкого и книги Бухарина, а после двадцатого съезда уже укрывал и портреты Сталина. А во время Великой Отечественной войны он со своей женой Клавдией Бухариной сдавал в фонды музея часть своих продовольственных карточек, чтобы потом было что показать потомкам. Такое ведь тоже о чем-то говорит, верно?

Так что не удивлюсь, если Морозов припрятал где-то и скульптуры Сталина. Портреты, кстати, потом стали выставлять в экспозициях, посвященных сталинской эпохе, и современные сотрудники музея этому были рады.

– Леша, а почему ты меня не спрашиваешь, как у меня теперь с Мишей? – спросила Марина.

– Так рано еще спрашивать, – пожал я плечами. – К тому же если ты захочешь, так сама скажешь.

– Я это письмо взяла, которое он другой девушке написал, в конверт положила и ему отправила. Как думаешь, я правильно поступила?

Что мне сказать девушке?

– Наверное, правильно, – хмыкнул я. – Письмо написано не тебе, а ты, как порядочная девушка, желаешь, чтобы оно дошло до адресата.

– Но я его все равно буду ждать, – твердо сказала Марина. – Папа говорил, что обещания всегда нужно выполнять. Вот если Миша напишет, что между нами все кончено, тогда да. – Потом, хитренько посмотрев на меня, спросила: – А твое обещание еще в силе?

Какое обещание? А, что я через два года на ней женюсь, если не вмешаются обстоятельства?

– А ты сомневалась? – слегка обиделся я. – Мы же договорились, что если ни я, ни ты не будем в браке, то мы поженимся.

– Вот это правильно, – кивнула Маринка. – Подожди, два года это немного. А такой жены, как я, тебе не найти.

М-да… Самонадеянная молодежь растет.

Глава двенадцатая

Сыщикам остаться на месте

После утренней оперативки, не успел Семенов всех распустить, как подал голос зам-по-опер Иванов:

– Сыщики – на месте.

Видя, что я собираюсь покинуть кабинет, Иванов добавил:

– Воронцов, тебя это тоже касается.

Я вернулся на место. Сейчас произойдет то, чего в своей прошлой жизни я так ждал. А сейчас? Жду? Горжусь? Расту над собой, как говорил известный комедийный персонаж? Прислушался к своим ощущениям – ничего особенного. Сейчас меня представят коллегам уже в новом качестве – и, как говорится, вперед!

Слово взял Семенов:

– Вот, товарищи, нашего полку прибыло. Алексей Воронцов назначен на должность инспектора уголовного розыска с первого числа сентября месяца.

Он так и сказал: нашего полку. Не «вашего», а именно «нашего», недвусмысленно причисляя себя к «славной когорте оперативных работников». Вот же хитрец! Когда мне доводилось разговаривать с ним, я ни минуты не сомневался, что в его глазах самая важная фигура – это участковый инспектор. Вполне возможно, что и каждый следователь видел в Семенове приверженца и защитника именно процессуальных работников, и никак иначе. Тут талант нужен – уметь вот так-то!

А Семенов уже передал слово Иванову.

– Воронцов, быстренько сдавай свои дела, заявления добьешь по ходу дела, принимай дела здесь – и с завтрашнего дня в бой. Наставником у тебя будет Сергей Титанов. Да, сбегаешь в горотдел к Тоне Рудаковой, подпишешь там, что надо, и скажи, чтобы она тебе спецтетрадь оформила. Она же скажет, какие приказы законспектировать. Это все помимо работы. На работе работать надо. – Озвучив эту важную тавтологию, Иванов обратился к сыщикам: – Потому что волка…

– …ноги кормят, – недружно отозвался опрерсостав.

И только мой наставник пошел поперек коллективного мнения.

– Так-то голова нужна сначала, а потом уж ноги, – невозмутимо произнес он, и его вытянутые в проход длинные ходули были призваны подтвердить сказанное: не стоптал еще, значит, головой работаю.

– Ты мне тут не умничай, – навел порядок Иванов. – И стажера не развращай.

На этом официальная часть закончилась. Мне пожелали успехов, признав тут же, что Титан прав и голова все-таки важнее, потом все по очереди пожали мне руку и разошлись по местам.

А когда я подошел к Иванову с вопросом, у кого мне принимать дела, тот сделал большие глаза:

– Как у кого? Ни у кого! Вот тебе ключ от сейфа. Садись и составляй опись дел… – В этом месте он усмехнулся, да и я вслед за ним, уж больно колоритно у него последние слова прозвучали. – Так вот, составляй эту самую опись, а потом мы сверим все и посмотрим, какие дела ты успел потерять.

Глядя на мою вытянувшуюся физиономию, Иванов смилостивился:

– Да шучу я, шучу. Опись составить надо, а вот принимать дела не у кого. Сам знаешь, что на этой зоне давно уже никого нет. Титанов тебе поможет разобраться, что к чему. Он парень язвительный, но дело свое знает. Да, вот еще…

Иванов порылся в своем сейфе, погремел чем-то металлическим и протянул мне ключ.

– Это от кабинета. Давай вперед, жулики уже дрожат от страха.

Как хорошо иметь свой кабинет, пускай и на двоих. Мне достался обшарпанный стол со стеклом, под которым находился список телефонов, видимо, забытый предшественником. Номера в нем ничего мне не говорили. Был только один знакомый – 7-32-50, телефон городской дежурки, который и записывать было необязательно. К столу прилагались два стула, мне и моему посетителю, на подоконнике наличествовал графин с неистребимым желтым налетом на стенках, по виду ровесник первых колхозных собраний, по которому нетерпеливо стучали чем попало в призывах к тишине. Стаканов не было, что удивления у меня совсем не вызвало. Стаканы всегда оказывались нужными для других, более полезных дел. Их брали на часок – и с концами.

В углу стоял зеленый металлический ящик, притворяющийся сейфом. Стоило мне из простого любопытства проверить, подходит ли ключ, как из разверзшихся внутренностей поползли на меня кое-как запиханные туда дела. Я едва успел их подхватить. Титанов с интересом наблюдал за моими манипуляциями. Справившись с документопадом и закрыв сейф, я приступил к обследованию стола. Ни один ящик не был оборудован скобкой, зато в одном из отверстий для ключа как раз ключ и торчал. Этот ребус я решил быстро: для того, чтобы выдвинуть нужный ящик, надо было этот самый ключик вставить в соответствующую скважину, повернуть его немножко, чтобы он там за что-нибудь зацепился – и вуаля, тяни, как за ручку. Все просто!

Мой наставник закурил и одобрительно посмотрел на меня.

– Молоток! Как будто всю жизнь в таком кабинете сидел. Можешь звать меня по имени, а можешь и Титаном, не обижусь. Я человек скромный и род свой веду не от тех титанов, которые небо держали, а от тех, в которых кипяток для чая варят. Но, несмотря на скромное происхождение, – при этом физиономия у Титана была совсем не скромная, – я учитель тиранический и ляпов не прощаю. Сообщаю для сведения, что все предыдущие ученики от меня позорно бежали.

Запугав меня таким образом, Сергей подобрел и напутствовал меня:

– Ну, давай, входи в курс. Если что, спрашивай. Но пустяками не отвлекай.

И я приступил к вхождению. Составлял опись и вспоминал. Зря Сергей пугал меня своим ужасным нравом. Добрейший это был человек, опер от бога, как говорят, но вот учитель действительно никакой. Правило у него было только одно: делай как я. А это не всегда возможно.

В той, первой жизни наставником у меня был тоже Титанов, только происходило это значительно позже. К тому времени город наш уже был поделен на два района, и мы оказались в Индустриальном РОВД. В очередной раз пришла мысль, что тот, кто заведует нашими судьбами, по всей видимости, не особенно заморачивается на соблюдение всяких там мелочей. Подумаешь, произошло событие на год-другой раньше. Генеральная линия не нарушилась, ни потопа, ни землетрясения – и ладно! А может, он, вершитель этот, и вообще разницы не заметил. Может, у него в лаборатории форточка нечаянно открылась и пару событий незаметно выдуло напрочь?

Как бы то ни было, Титанов в тот раз вещал мне совсем другое. Он велел мне открыть сейф и, указав на изрядную стопу дел, говорил:

– Учись, студент! Вот это все, – указующий перст в сторону моих дел, – это брак в работе. Это, если можно так сказать, жертвы неудачных абортов. Этих дел не должно быть. Но они есть, и они будут пить твою кровь, жрать твое время, в том числе личное, и мешать тебе раскрывать свежие преступления. За них ты будешь постоянно получать бляхи от начальства. Почитай – сам поймешь. Они как плесень или как кролики, если тебе так понятней, умеют размножаться и требовать все больше твоего внимания.

Отдохнув после такого пафосного выступления с папиросой в зубах (честно сказать, и на пару со мной, нещадно смолившим в то время), Титан изрек:

– Значит, твоя задача – всемерно искоренять это зло. Тебе эти «глухари» не раскрыть никогда. Тут умы не чета тебе трудились. Сам потом увидишь, когда полистаешь. Вот смотри. – Он приоткрыл свой сейф, в котором на верхней полке аккуратно лежала незначительная стопка дел. – У тебя через годик должно стать примерно так.

Я не успел задать вопрос, а как же такой фокус сотворить, не раскрывая эти «глухари», как Титан прочитал его на моей физиономии и остановил жестом с плаката – растопыренная пятерня ладонью вперед.

– Всему свое время. Изучай пока.

Много любопытного я узнал тогда. Дела пестрели косыми резолюциями разных строгих проверяющих о необходимости всемерно активизировать работу, провести такие-то и такие-то мероприятия и обязательно проверить на причастность к данному преступлению вот этого фигуранта. Обычно указывалась фамилия какого-нибудь свежезахваченного злодея. Иначе сто лет каторги и выговор с занесением.

Но самое интересное: кому адресовались эти строгие выволочки? Да нашим нынешним непогрешимым начальникам! Взять, например, какое-нибудь дело хотя бы по сто восьмой части второй десятилетнего возраста. А в нем вся история, как рос, скажем, наш начальник розыска. Сначала он сам, будучи простым инспектором, халтурил и халявил, за что получал те самые строгие указания от вышестоящего начальства. А через пяток лет, глядишь, и сам уже строжит молодую нерадивую поросль и тоже фиксирует свое внимание к работе по раскрытию путем написания ЦУ (кто не знает – ценные указания).

Вторым откровением стали некоторые фамилии совсем даже не простых людей, которые подчас проскакивали в материалах. И не только в качестве потерпевших. Мне тогда пришла в голову мысль, что работа уголовного розыска окружена таинственностью не потому, что его сотрудникам, как Мальчишу-Кибальчишу, известна какая-то особая военная тайна, узнав которую враг сразу же победит, а совсем по другим резонам.

Составив пресловутую опись, я отдал ее Иванову и отправился к Златину сдавать дела. Нормальной процедуры, как и в уголовке, не получилось. Никто не сел напротив меня, не изучил акт приема-передачи, не проверил наличие всяких там дел, да и акта никакого не было.

На вопрос, кому сдавать дела, Златин лаконично ответил:

– Дела – Гусеву, заявления и запросы сам исполнишь. Мне передавать твои долги некому.

Что-то он ко мне сегодня неласков. Мне стало немного грустно. И даже – невозможно представить! – слегка жаль расставаться с должностью участкового.

Я уже подзабыл, как производилась передача дел на практике, в голове остались только представления о том, как это должно быть. Поэтому две сегодняшние процедуры приема-передачи выглядели для меня как разгильдяйство чистейшей воды. Но что же мне, спорить с начальством и пытаться доказать что-то свое? Спорить, конечно, я не стал.

Сумбурная суматоха переходных дней, вылившаяся для меня в половину недели, выполнение всяких там формальностей выбили из меня напрочь всякий дух послезнания. Меня шпыняли, дергали, направляли, перенаправляли и вообще всячески мной помыкали. Я даже на некоторое время почувствовал себя ничего не понимающим первогодком на службе, а какой-то двадцать первый век отошел на периферию сознания, как истаивающий сон. Да и было ли это? А тут еще эта квартирная серия и всякие «войсковые операции», с ней связанные. При этом старые заявления, которые я должен добить как участковый, и новые материалы о мордобойках и кражах, которые не удостоились чести перейти в уголовные дела и попали ко мне для отказа в возбуждении уголовного дела.

Достаточно событий, чтобы стать милиционером из анекдота. Анекдот, надо сказать, дурацкий. И придумали его люди, которые приличных слов для милиции не имеют. Вопрос милиционеру: на березе растет пять яблок. Как их достать, не залезая на дерево? Милиционер: трясти надо! А если подумать? А что тут думать, трясти надо!

В этом месте полагалось смеяться над глупой милицией. А в те дни нам было не до смеха. Мы все были готовы трясти что угодно и кого угодно, лишь бы сдвинуться с мертвой точки отсутствия результатов. И дурацкий анекдот вовсе не казался смешным. При этом расскажи кто-нибудь его под горячую руку, мог и огрести каких-нибудь неприятностей.

Так что с учетом всех этих обстоятельств мой наставник учением моим не занимался нисколько, да мы почти и не виделись. Встреча произошла, когда я писал справку о проделанной работе. Когда Титан вошел в кабинет и направился ко мне поздороваться, я привычно перевернул лист бумаги текстом вниз.

– О, коллега, поздравляю! – тут же отреагировал Титан. – Вы уже освоили главный жест в деятельности оперсостава!

Он пожал мне руку и вольготно разместился за своим столом напротив, вытянув свои ходули так, что мне пришлось поджать ноги.

– Сам подсмотрел или научил кто? – спросил он, имея в виду перевернутый документ.

– С тебя пример взял. Ты же сам говоришь: делай как я, – грубо польстил я наставнику.

Титан с удовольствием эту лесть принял.

– Молоток! Действуй и дальше так. Если будешь стараться, станешь таким же тощим и длинным, как я. – Он довольно заржал.

А я только что осознал, что перевернул лист на автомате, не особо задумываясь об этом. Видимо, не зря говорят: привычка – вторая натура. И никакие годы не властны ее искоренить. Речь здесь совершенно не о том, доверяешь ты коллеге, от которого закрыл содержание бумаги, или нет. Это только одно из проявлений базового правила о недопустимости чрезмерного распространения информации. Ибо иной раз его нарушение бывает очень чревато негативными последствиями. И вообще мне кажется, что присказку «меньше знаешь – крепче спишь» придумали еще древние инспектора уголовного розыска.

Новичку может даже показаться, что сыщики странно нелюбопытны. «Как же работать в розыске без такого качества?» – подумает он по наивности. Сыщик никогда не заглянет через плечо коллеги: а что это он там читает или пишет? Он не будет капризничать, если от него закроют какой-нибудь текст, и рвать рубашку на груди с воплями: ты что, мне не доверяешь? Он не будет возражать, если напарник попросит его покинуть собственный кабинет, а скорее сам почувствует нужный момент и выйдет. Он никогда не скажет без необходимости, откуда и каким путем он раздобыл ценную информацию. И никто у него не спросит про это. Возникнет нужда – сам скажет. Или нет.

Все это я вспомнил, пока Титан мне что-то горячо рассказывал, размахивая свежим журналом «Советская милиция». Нехорошо не слушать наставника. Но он явно говорил на какие-то отвлеченные темы, так что особых угрызений совести у меня не возникло.

А он тем временем раскрыл журнал и голосом Юрия Левитана громко прочитал:

– «Осмотром места происшествия установлено, что цепочка следов, похожих на гусиные, идет к обрезу воды. Обратной цепочки следов не имеется, из чего следует сделать вывод о том, что гуси гражданки Тихоновой М. Г., числом восемь, зашли в пруд и там утонули. На основании изложенного и руководствуясь статьей пятой пунктом первым УПК РСФСР в возбуждении уголовного дела отказать за отсутствием события преступления».

Титан перекинул журнал мне.

– Смотри рубрику «Филькина грамота». А участковый – молоток! Не растерялся. Использовал, так сказать, рельеф местности в качестве нетривиального обстоятельства и в целях достижения нужного результата. От «глухаря» избавился, как умел. Я, конечно, не знаю, как на его творчество посмотрит прокуратура, но в журнал он уже попал.

Да, не зря любимый журнал изобрел такую рубрику – «Филькина грамота». Есть над чем посмеяться, а заодно и почерпнуть для себя что-то новое из области креативного мышления. Я с грустью вспомнил тупой юмор двадцать первого века – тот случай, когда диалектика не работает и неимоверное количество никак не перейдет в надлежащее качество. Материалы для этой рубрики присылают с мест, и отказные материалы – очень щедрое место для подобных перлов. Но и мы здесь не лыком шиты и тоже умеем коряво блеснуть умом, когда к стенке прижмет.

В этом месте своих рассуждений мне пришлось честно признаться, что теперь я утратил возможность судить об этом со стороны, как привык за последние годы. Теперь тебе, дружок, сказал я себе, придется самому выносить подобные постановления. Посмотрим еще, насколько изощрен твой ум, чтобы прийти к нужному результату, не уподобляясь искателю гусей.

Я перелистал журнал. Одноцветная печать, цветные только обложки, некачественные фото газетного типа, заметки и статьи, несколько отдающие показушностью, но дающие представление о том, как работают твои коллеги в других регионах. Мы очень любили этот журнал и, честно говоря, немного бахвалились, что у нас в милиции есть специальное, недоступное для многих издание.

Вернув журнал Сергею, я посмотрел на перекидной календарь – неимоверный дефицит тех (или этих?) времен. Иногда за неимением нового приходилось запускать его на второй круг, понимая при этом, что дни недели сползут, а некоторых листочков, потраченных на записки, уже не будет.

На календаре стояла дата – 3 сентября 1976 года, пятница.

Глава тринадцатая

Смерть учительницы

Город гудел уже неделю. Не в дудки дул и не на стакане сидел. Город обсуждал ужасную новость – странную смерть молодой учительницы, да еще в самом начале учебного года. Самые разнообразные слухи витали вокруг этого происшествия. Горожане разделились по версиям. Кто-то считал, что это самое что ни на есть жестокое убийство. Вторая половина сходилась на суициде по причине любовных отношений. Вернее, краха этих отношений. Равнодушных не осталось. Стороны приводили самые невероятные доводы в пользу своей версии и категорически отрицали аргументы носителей противоположного мнения. Для расследования собрались лучшие умы сыска и криминалистики города и области. Меня в число таковых не взяли: молод еще.

Происшествие было не на моей территории, и я занимался своими маленькими и не очень делами, потому как, что бы ни случилось ужасного, текущая работа должна выполняться неукоснительно и в срок.

Что было известно нам, не входящим непосредственно в группу по раскрытию? Третьего сентября одинокая женщина Вера Петровна Антонова, тридцати лет, обнаружена повесившейся в своей квартире, в ванной комнате. Обращало на себя внимание то, как были завязаны узлы на веревке – и узел петли, и узел в месте привязки веревки к трубе под потолком. Хорошо, что у обнаруживших тело людей хватило ума не повредить узлы. Обычный человек в своей жизни так завязывать веревку вряд ли умеет. Информация к размышлению, так сказать.

Причиной для беспокойства стало то, что, выйдя на работу первого сентября веселой и жизнерадостной, Вера Петровна вдруг ни с того ни с сего не появилась в школе ни второго, ни третьего. Второго числа, пока еще школьное расписание не устоялось, без литературички обошлись, а третьего числа забили тревогу.

После уроков домой к Вере отправилась завуч Светлана Михайловна при силовой поддержке трудовика и физкультурника. Не получив ничего вразумительного от соседей (не видели, не слышали, не знаем), поисковая бригада уже собиралась убираться восвояси. Решили только последний раз позвонить да постучать в дверь. На стук отозвались чуть слышные скребущие звуки. Ага, значит, там кто-то есть!

Учителя снова к соседям: вот, засвидетельствуйте, хотим взломать дверь – там кто-то шевелится. А соседи: так кошка там, наверное, шебуршит. Вера-то котейку держит. А дверь ломать не надо, вот и ключик у нас есть, еще от старых хозяев остался, мало ли что. А Вера, когда заселилась, порядки менять не стала.

Вот так тело и обнаружили. А шебуршалась и в самом деле кошка, голодная была.

Следующую порцию информации мы получили от Сергея Савина, сыщика, в зоне которого и было это происшествие. Дневная смена, утренняя оперативка, все как обычно. После этого, в соответствии с традициями, предполагалось отравление себя никотином в самом дальнем кабинете, чтобы наше ржание по какому-нибудь дурацкому поводу не сильно ошеломляло посетителей. В этот раз и я как-то затесался в компанию любителей табака.

Сергей вещал:

– Поначалу-то обрадовались. Ну висельник и висельник, не криминал, и то хорошо. Щас быстренько формальности выполним – и по домам, ну или, там, кому куда надо. Только Валентина Макаровна сразу сказала: «Ребята, на суицид не похоже. И тело висит не так, и странгуляционная борозда не там и неявно выражена». Что-то она там еще говорила, я в ее прозекторских терминах ни черта не понимаю, но обещала назавтра точный ответ дать, за исключением гистологии, конечно.

Сергей смачно затянулся и с шумом выпустил толстую струю дыма в потолок.

– Прокурорский товарищ материал нам оставил. Не вижу, мол, криминала. Вот заключение будет, тогда и посмотрим. С ним-то все понятно: возбудишь дело, так тебе и расследовать. А не возбудишь, так потом этот материал может и вообще к ним в прокуратуру не попасть. Сделает милиция отказной, да и ладно. А мы лучше потом посмотрим, насколько правильно она его сделает. Если что не так, по шапке дадим.

В кабинет заглянул дознаватель Щеглов.

– А что это у вас сегодня тихо здесь, ребята?

На него нашикали и велели Савину рассказывать дальше. Его упрашивать было не надо.

– Узлы на веревке очень необычными оказались. Вроде как на морские похожи. Женщины в быту точно такие не вяжут. Тогда что, дело рук убийцы? Ой как нам такой версии не хотелось! А потом смотрим – шторка из веревок сплетена. Она в кухонном проеме, но закинута на дверь, мы на нее сразу-то внимания и не обратили. А на ней узлов всяких! И таких, и эдаких! Как это называется, слово такое мудреное? А, вспомнил, макраме! Опять от души отлегло: значит, умела почившая вязать узлы-то всякие. Может, еще и не убийство.

В комнате вроде все на месте, порядок в целом не нарушен. Но что-то царапает глаз. В белье и одежде как будто что искали, шкатулочки там всякие в нелогичных местах находятся. Но все отклонения какие-то неявные, что ли. А самое интересное – следы. Они или смазаны, или их нет. На кастрюлях, которыми, по их виду, хозяйка и пользовалась-то редко, есть, а вот на чашках, которые всегда под рукой, нет, на ножах нет, на косяках нет. Вы можете себе представить, чтобы женщина, перед тем как расстаться с жизнью, занялась мытьем чашек и протиранием косяков?

Тут опять встрял Щеглов:

– А вот я помню, мы на труп выезжали, так будущая висельница себе прическу и макияж сделала, чтобы, значит, покрасивше выглядеть. И записку соответствующую написала.

На Щеглова опять заругались, и он, обиженный, ушел.

Савин продолжил:

– Записки не было. А у нас опять крен в сторону злодейства. Убийца, если таковой был, постарался восстановить порядок и позаботился свои следы уничтожить. А это само по себе важная информация к размышлению. Но пока материал остался без возбуждения. И ладно, нам легче. Дежурному по отделению тоже. Сообщение проходит как самоубийство, городское дежурное начальство пока копытом не бьет и в бой на раскрытие убийства не призывает. Но старичка соседа, у которого ключик-то запасной хранился, мы на заметочку взяли. Полная ахинея, конечно, его подозревать, но в качестве первой отмазки на вопрос, что поделали, сгодится.

Савин бы и еще разглагольствовал, но в этом месте дежурный сердито разогнал нас по местам. Пришлось подчиниться, хотя замечу, что подобные разговоры в табачном дыму, как правило, значительно полезней для знания обстановки, чем тупое переписывание ориентировок.

Следующий после савинского выступления день принес сообщение: это все-таки убийство. В акте судебно-медицинского исследования трупа было много всяких мудреных слов, которые можно было перевести на простой человеческий язык так, что смерть наступила от насильственной механической асфиксии. Только не странгуляционной (вот, не обошелся все-таки без непонятных слов), то есть не от сдавливания шеи петлей, а от закрытия дыхательных отверстий. Придавили тебя подушкой, например, или полиэтиленовый пакет на голову набросили. Так что все это повешение было только для отвода глаз в надежде преступника на то, что и так прокатит. Не специалист он был, видимо, в таких вопросах-то.

И да, в крови и моче жертвы была малая толика этилового спирта. Девушка на момент расставания с жизнью была слегка подшофе. А тут и прокуратура – вот она! Со своим уголовным делом: пожалуйте на работу по раскрытию. И понеслось.

В целом картина получалась следующая.

Жила-была девочка, желанная кровинушка, родившаяся через год после Победы. Отец – фронтовик, не понаслышке знающий, что такое смерть, и оттого еще более ценивший жизнь, души в доченьке не чаял и баловал ее всячески, насколько это возможно в послевоенной колхозной жизни. И мать от него не отставала. Оттого и выросла девочка умненькая да веселая, свято верящая в людскую доброту. Окончила школу и поехала в город (город для колхозников в той местности был один – Череповец) поступать в пединститут. И поступила, и отучилась, и даже практику обязательную отработала учительницей на селе. Дольше в деревне оставаться не стала, как ни упрашивали, приехала опять в Череповец.

Определили ее на работу в школу учителем русского языка и литературы и поселили в общежитии. Только вот подружки, которые знали Веруньку еще по студенчеству, отметили, что приехала после отработки уже не веселая хохотушка, а серьезная женщина, в жизни которой что-то произошло. Раньше она все смеялась, что будет ждать рыцаря на белом коне, и он ее обязательно найдет. И проглядывала сквозь смех такая ее несокрушимая вера, что думалось: и впрямь ведь найдет. Только, видимо, в тех краях, куда ее распределили, таких рыцарей-то не водилось. Белый конь на конюшне стоял, только его лучше бы сивым мерином называть, а вот о рыцарях там отродясь не слыхивали.

Подружки после Вериного возвращения, видя такую ее перемену, спрашивали поначалу, что да как, да только внятного ответа не добились и понемногу отстали от нее с расспросами. Крутились на общежитских кухнях какие-то невнятные слухи, что была будто бы у нее трагическая любовь с местным завклубом, от которой чуть не получился ребеночек, да вот только ни ребеночка, ни завклуба в ее жизни не осталось.

Через пару лет Вера из общежития съехала. Сказала, что подвернулась счастливая случайность пожить в однушке родительских то ли знакомых, то ли совсем уж дальних родственников, которые решили перебраться на жительство в Ставрополь (или в Краснодар?), а квартиру разрешили использовать Вере за небольшую денежку. Да и пригляд все-таки за жильем будет. Мало ли, трубу прорвет или газ придут проверять.

Многие Верины подружки уже замуж повыходили, и их дружба потихоньку сошла на нет. Не захотели независимую одинокую женщину подле себя да своих мужей держать: как бы греха не случилось. А Вера этого будто и не заметила, да и не видно по ней было, что она кого-то ждет или ищет. Жила тихонько одна, и даже случайно ее с каким-нибудь ухажером никто не видел.

Только вот несколько месяцев назад стали коллеги по работе замечать, что Вера как-то встрепенулась, что ли. Взгляд ожил, на шутки стала реагировать, да и у самой пошутить иной раз получалось. Что-то у нее там в жизни произошло, что вытолкнуло ее из тихой депрессухи. Спрашивали, но внятного ответа не получили. Думали, ухажер, так ведь ни разу никого рядом с ней из мужского пола так по-прежнему и не видывали. Зато сама она ни с того ни с сего разразится вдруг в учительской какими-нибудь стихами. И главное, непонятно, к чему они. К каким-то ее мыслям, получается.

А потом наступило лето, и все потеряли друг друга из виду. Только в августе, когда учителям уже на работу выходить, и встретились снова все. Вера за отпуск похорошела, загорела. От прежнего упадничества – никакого следа. И вот на тебе!

Старики родители, совсем обезумевшие от свалившегося на них горя, никак не могли понять, что от них требуют на квартире дочки эти строгие люди в форме и почему им никак не показывают дочку. Ведь она же здесь должна быть. С большим трудом от них удалось добиться, что никаких особых ценностей у Веруньки отродясь не бывало, а пропало ли что, этого они не знают. Мать только вспомнила, что был у дочки кулончик серебряный на цепочке. Да и не кулончик это, а что-то вроде ладанки искусной работы из серебра черненого на изящной, серебряной же цепочке. Теперь таких не делают. Память еще от прабабушки. Ценности, наверное, особой не представляет, но уж больно хороша вещица. Носить-то ее Вера не носила, не поймут ведь антихристы нынешние, но берегла пуще глаза. А где в этой квартире искать тот кулончик, они не знают.

По заключению медиков смерть жертвы наступила примерно за сутки до обнаружения, то есть второго сентября. Замки в квартире не повреждены. Учитывая радужное настроение Веры первого числа, можно было предположить, что в этот вечер она ждала кого-то очень важного для нее и впустила его в квартиру сама, а может, они и пришли вместе. Стало быть, преступника надо искать среди близкого окружения Веры. Только вот где оно, это окружение?

Подъезд, где жила Вера, в этом плане ничего интересного не дал. В школу Савин (это он сам рассказывал) отправился вместе с инспектором детской комнаты Светланой Ивановной. Дело вроде не для детской комнаты, но со Светланой Ивановной легче с учителями доверительный контакт установить. Установили, поговорили, велели к следователю прокуратуры на допрос явиться, повестки оставили.

Ничего интересного не было, пока у пожилой географички не вырвалось:

– Тоже мне, рыцаря на белом коне она ждала! Как же! Ждала она! А сама чуть в подоле не принесла, вот тебе и рыцарь весь до копейки.

Тут и выплыл заведующий клубом, с которым Вера, по словам той же географички, шуры-муры водила. Ни имени, ни фамилии. Хорошо хоть райцентр назвали, где Вера отрабатывала по распределению свои три года. Бабушкино, конечно, не ближний свет, но хоть что-то. И реальная возможность установить конкретное лицо из близких связей Веры, с которым можно работать. А что? Чем не подозреваемый, когда других нет? И для отчета приятней: отрабатываем версию принадлежности к убийству связей потерпевшей по месту ее проживания во время послевузовской отработки. Все солидно.

Эта географичка оказалась прямо кладезем слухов и сплетен, не чета молодым учительницам.

– А я еще скажу! Да-да, скажу! Не такая уж она недотрога была! – Географичка строго посмотрела на собравшихся возражать коллег помоложе. – Иначе с чего бы вдруг за ней этот Смирнов стал ухлестывать, а? Ну, это отец нашего охламона, беды всей школы, Павлика Смирнова.

Ай да бабка! Ай да Миклухо-Маклай! Еще одного подозреваемого нам представила! Напрасно находившиеся в учительской коллеги пытались объяснить, что Вера тут ни при чем. Географичка строго пригвоздила всех несогласных пословицей из народа, что если собака женского пола чего-то не захочет, ну и так далее. Учительская покраснела, не говоря уже о присутствующих.

– Я знаю отца этого Павлика, – подала голос инспектор детской комнаты. – Плохиш, каких мало. И не надо ему никакого повода для своих безобразий.

Вот такие успехи принес поход в школу. Появились конкретные люди, с которыми надо было работать. А это всегда лучше, чем искать иголку в стоге сена, особенно если она сама из соломы. А на географичку, я думаю, Савин положил глаз. Нужны в коллективе такие полезные люди, даже если коллектив их и не любит.

Был осмотрен стол Веры Петровны в учительской и стол в ее кабинете. Никаких личных записей, никаких личных вещей, и, конечно, никакого кулона. Рабочие материалы к урокам. Несколько книг и тетрадей, а еще маленький, сантиметров семь высотой, пластмассово-меховой Чебурашка с добрым наивным взглядом.

На выходе из школы Светлана Ивановна сказала:

– А этого козла Смирнова надо обязательно примерить. И Вера могла ему дверь открыть: все-таки отец ее ученика.

Я размышлял над рассказом сыщика Савина о походе в школу и думал, что ничего мне не дает мое «послезнание». Я помнил одно отдаленно похожее убийство одинокой учительницы, но то было в девяностые, и смерть тогда наступила от прямого ножевого удара в сердце. Это явно не тот случай. А в семидесятых ничего подобного я вспомнить не мог.

И что же это получается? Опять тот же вопрос, уже порядочно набивший оскомину, на который ответа не будет по определению. Потому что его не может быть. Я живу в старом русле своей жизни или это что-то другое? И это из-за моего поведения действительность меняется или я здесь ни при чем?

Я вернулся мыслями к убийству из девяностых. Ерунда, конечно! А с другой стороны, почему бы и нет? Чем не еще одна рабочая версия, если нет других? Что, если убийца – это… Нет, над этим надо хорошенько подумать.

Глава четырнадцатая

Зеленые человечки

Два юриста – три мнения. Слышали такое? Так вот, я вам скажу, что это чистая правда. И подтверждается она в нашей работе каждый день, особенно на утренней оперативке. Вот и сегодня.

Хозяин кабинета майор Семенов просматривает накопившиеся за дежурные сутки бумаги, ставит в правом верхнем углу резолюции, распределяя материалы по своим службам: это пойдет участковым инспекторам, это – в детскую комнату милиции, это – в дознание.

Прежний дежурный следователь сидит с чуть усталым видом.

– Боря, так ты будешь писать отказной? – интересуется Семенов, поднимая глаза от очередного документа.

– Нет конечно, – хмыкает Боря. – А на каком основании отказной?

– Так человек спятил, неужели неясно? Или он «белку» поймал?

– Неясно, – пожимает плечами Боря. – Где справка из дурдома? А пока мы имеем три проникающих ранения в область живота. Заключения судебной экспертизы нет, только справка из больницы, но я уверен: выдадут заключение, что тяжкие телесные повреждения. А «белочка» – тоже не факт, что установят. Да и не мешает одно другому. Разве не может быть и «белочка», и проникающее одновременно?

– Значит, не будешь? Ведь ясно же, что это он сам себе причинил, – напирает Семенов.

– Нет, – нагло отвечает Боря. – И вообще пусть вон «урки», – кивает он в сторону меня и моего сменщика, – постановление об отказе выносят, если вам отказной нужен. А я только возбудить сто восьмую могу. В справке из больницы ясно же написано, что ранения проникающие.

Беда с этими следователями. Их процессуальная независимость отвратительно влияет на их характер и чувство субординации. Могут и с самим начальником отделения спорить вот так до бесконечности, что сейчас и происходит на глазах у других присутствующих. А особенно задиристые (здесь, как правило, употребляется другое слово, на букву «г») могут еще и пожаловаться, что на них «давят».

Тяжкие телесные, сто восьмую статью Уголовного кодекса РСФСР, у нас не любят. Хуже ее только убийство. А еще хуже нераскрытая сто восьмая, сиречь «глухарь». И что самое скверное, что если по другим статьям, которые не настолько тяжкие, с возбуждением или отказом можно подождать, то по сто восьмой решение принимается сразу, в течение суток. И плевать надзирающему прокурору, что заключение судебно-медицинской экспертизы, вполне вероятно, будет готово, когда гражданина выпишут из больницы, потому что только судебно-медицинские эксперты имеют полномочия определить степень тяжести телесных повреждений, а у них свое расписание работы.

Конечно, спустя недельки две уголовное дело будет прекращено «за отсутствием состава (а иногда и события) преступления», но сейчас-то отделение получает «глухарь», а вместе с отделением и горотдел – со всеми вытекающими из этого факта неудовольствиями вышестоящего начальства. Да и в горкоме КПСС, прочитав очередную сводку, могут озаботиться вопросом: а что это у вас, товарищи, творится с преступлениями против личности, в то время как все прогрессивное человечество, понимаете ли, твердой поступью шагает сами знаете куда?

И ведь знают все, что на уровень преступности влияет более пятисот факторов, а виновата почему-то только одна милиция. Так проще, видимо. А то ведь начни искать, с кого за эти пятьсот факторов спрашивать, и есть риск наткнуться на самих себя. А это не по-партийному как-то получается. Так что уж лучше все претензии к милиции. Она привычная, и не такое стерпит.

Так что, возвращаясь к теме, огрести-то мы огребем, а хвалить потом за прекращенный «глухарь» (что прекращено, что раскрыто – все одно) никто не станет.

А в чем вообще сыр-бор? Из реплик выясняю, что некий гражданин увидел около строящегося моста летающую тарелку, из которой вышли зеленые человечки, и понял, что будет сейчас похищен. Но наши люди врагу живыми не сдаются, поэтому решил порезать себя ножом, который как раз для этого дела случайно оказался у него в кармане. Но не успел, потому как зеленые человечки отобрали у него нож и нанесли ему несколько ранений, очень болезненных, так что он испытывал сильные мучения и чуть не умер.

А что, в семьдесят шестом году уже прилетали летающие тарелки? Мне казалось, что они прилетят попозже – в конце восьмидесятых-девяностых, когда на советского гражданина обрушится шквал газетных «сенсаций», включая инопланетян, которые стоят за всеми мировыми войнами и прочими катаклизмами.

Странно, но я «дела о зеленых человечках» не помню. Ну, если оно было в семьдесят шестом, а я пришел в уголовный розыск в семьдесят восьмом, то ничего удивительного. За два года столько всего появится, что о человечках забудут.

– Борь, но это и так понятно, – вздыхает майор. – Ты же объяснение читал? Какие летающие человечки и зеленые тарелочки? Ну кто же нормальный такое напишет? С бабой поцапался, та выгнала из квартиры. Наклюкался и решил себя зарезать. И все. Попытка самоубийства. Нет тяжкого.

– А кто объяснение такое взял, про зеленых человечков? – усмехается Боря. – Не надо было всякую ахинею записывать. Мало ли чего наборонить можно!

Взгляды присутствующих устремляются на меня, потому что это уже притча во языцех, как раненый участковый после реанимации что-то говорил о сто четвертом микрорайоне и каком-то аквариуме. Слово «аквапарк» не понял никто.

Майор Семенов изрек тираду, в которой говорилось об инспекторах уголовного розыска, не умеющих работать. Благозвучные слова при этом были почти неразличимы на фоне витиеватых идиоматических выражений.

– А я записал то, что он мне рассказывал, – огрызается сдающий смену сыщик. – Время утреннее, конец смены, если я пустой приеду, от вас же и получу по шапке.

Семенов начинает нервничать: перепалка со строптивым следователем затягивается без особой на то нужды. Решение находится: ни нашим, ни вашим.

– Краснюк, – начальник подает тощий материал дежурному, – дорабатывайте в дежурные сутки. Если затрет с текущими происшествиями, доложишь. Все понятно?

Инспектор уголовного розыска, который принимает смену вместе со мной (я тут как бы стажер) почти с ненавистью смотрит… нет, не на Борю, а на своего сменщика. Это ведь ему теперь придется подчищать хвосты. А Боря что? Он по существу дела говорит.

А я смотрю на старшего лейтенанта, постарше меня лет на пять, почти с нежностью, потому что узнал в молоденьком следователе Бориса Рябинина, впоследствии подполковника, лучшего следователя города и области, а по выходе на пенсию – лучшего адвоката Череповца. Кто-то, может, со мной и не согласится, но я-то знаю, что это именно так.

Следователи, узнававшие, что в их деле адвокатом будет Рябинин, впадали в прострацию: женщины срочно уходили в декрет, мужчины – в запой. Борис Михайлович мог на заседании суда развалить любое дело, отправив его на доследование. Уж с его-то опытом и умом не отыскать огрехов? Но дела он редко разваливал, жалел своих недавних подчиненных, да и смысла в этом не видел: клиент-то в СИЗО, нужно его дело решать. А вот добиться от суда переквалификации тяжкого преступления в менее тяжкое – это запросто. А был вообще случай, когда подсудимого, содержащегося в СИЗО, освободили прямо в зале суда. К Рябинину была очередь даже не для того, чтобы он взял клиента, а просто ради дельного совета по какому-нибудь хитрому вопросу.

Увы, хорошие люди быстро уходят из жизни. Тяжелая болезнь, смерть любимой жены, а потом и сам Борис Михайлович ушел от нас в мир иной.

Следователь Боря меня тоже пока не знает. Ничего страшного, еще познакомимся. Не знает, что количество звездочек на его погонах будет расти сообразно занимаемым должностям, потом осыпаться, сменяясь уже большими звездами. И что он проработает в следствии двадцать пять лет, соберется на пенсию, а мы будем устраивать вокруг него пляски с бубнами.

Борис Михайлович! Боря! Родной! Да на кого же ты нас покидаешь?! Так загнется же следствие без тебя, а заодно и отдел территориальный! Кто будет уголовные дела проверять, следователей носом в огрехи тыкать? Начальником следственного отдела быть не хочешь? Ну, останься хотя бы начальником отделения! Будешь сидеть в кабинете, чай пить и смотреть дела. И на службу станешь являться тогда, когда хочешь, и мундир надевай, когда хочешь. И на совещания можешь не приходить, чтобы свое драгоценное время не тратить! И отпуск тебе будет два раза в год. Знаем, что ты по весне берешь – картошку сажать, и по осени, чтобы выкопать.

Уговорим общими усилиями задержаться еще на пять лет.

Показатель работы следственных подразделений – дела, направляемые в суд. Но чтобы отправить в суд, нужно миновать такую инстанцию, как прокуратура. Миновать – это, конечно, не в том смысле, что пройти мимо, а буквально продраться через тернии и придирки, расставленные для тебя и твоего дела. Это конечно, все правильно, так и должно быть, хуже, когда какой-нибудь косяк в суде вылезет. А ведь прокурорскому работнику на основании твоего дела надо обвинение поддерживать. Так что опытный работник для вычитки дела – клад неимоверный, и его, работника этого, беречь и холить надо, всячески заискивать и угощать чем-нибудь незапрещенным.

Будет Рябинин смотреть уголовные дела, которые следователи отправляют в прокуратуру, а те станут содрогаться: не нашел ли Борис Михайлович какой-нибудь ляп? А он обязательно находил! И мог написать старшему следователю: «Ворона! Ты почему вменил 145 УК? Здесь 206 и 144 УК! Тебе кто диплом выдал? Чем грабеж отличается от кражи?» Писал он, конечно, подобные послания не на страницах дела, а на отдельных, специально приготовленных листочках. Замечание-то устранить можно, а вот запись неаккуратную уже никуда деть не получится.

Одна следовательщица – как вам такое выраженьице? – как-то сказала: «Ни один оргазм не сравнится с тем, чтобы получить дело от Рябинина без замечаний». А вот если следователь сам видел косяк, то опрометью бежал к Рябинину, начиная истошно вопить: «Борис Михайлович, не погуби! Накосячил, выговор светит, а то и статья!» Рябинин листал дело, прищуривал левый глаз и изрекал: «Вот, сделаешь то-то и то-то, и все будет нормалек!»

Сейчас Рябинин пока еще не начальник, а простой следователь, но мнение его учитывают и руководители. Причем бывает так: вроде бы разные люди приводят одни и те же аргументы, но от одних отмахиваются, а других почему-то слушают. Боря – из последних.

Семенов, найдя по пресловутым зеленым человечкам соломоново решение, заканчивает оперативку, а Краснюк уже толкает меня в бок:

– Давай, ты тут в дежурке пока вроде как лишний, так что дуй в горбольницу и получи с этого «зеленого человечка» нормальное объяснение.

Какое – он мне не объясняет, но я и сам знаю.

Больницы не люблю, а после недавних событий я их не люблю особенно сильно. Но любить или не любить – это эмоции. Моя задача – получить приемлемое объяснение, на основании которого будет подготовлен отказной материал.

Показываю вахтеру удостоверение, получаю белый халат и прохожу в хирургию. А в палате, в которой положено тихонечко лежать, радуясь, что ты до сих пор не умер, нездоровый оживляж. Пациенты в окровавленных бинтах, в простынях, наброшенных на голое тело, столпились у кровати и слушают, как приземлилась летающая тарелка. Ухохатываются, держась за поврежденные места.

Такое было, вернее еще случится, лет через десять, когда некий гражданин попытался изнасиловать свою овчарку, а та, изобидевшись, откусила охальнику детородный орган… Вот в тот раз на насильника-неудачника пришли посмотреть даже те, кто уже умер. А главное, что на собаку, причинившую хозяину тяжкий вред здоровью, уголовное дело не заведешь. Во-первых, в ее действиях имела место законная самооборона без использования каких-то предметов – зубы-то ей природа дала! – а во-вторых, собака не может являться субъектом преступления.

Разогнав страждущих по кроватям – вредно им пока подниматься, пусть выздоравливают, – уселся рядом с героем дня.

– Здравствуйте, Евгений Петрович, – вежливо поздоровался я, устраивая на коленях папку. – Приношу вам свои извинения, но в вашем деле кое-что следует прояснить. Итак, что же у вас все-таки произошло?

Самоубивец, посмотрев на меня мутным взглядом, облизнул пересохшие губы и принялся за рассказ:

– Так я уже сто раз объяснял: возле моста, который строится, недалеко от церкви бывшей, летающая тарелка села.

Он махнул рукой в ту сторону, где, по его мнению, приземлилась тарелка. Размах получился большой, градусов на сто восемьдесят.

– А из нее люди вышли – зелененькие. И говорят они мне: «Евгений, отдай свой мозг! Отдавай свою душу!» А я им ни мозг, ни душу не захотел отдавать: наши не сдаются! Тогда они захотели меня зарезать. Или зарезали? Или я сам? Вот тут у меня какая-то нескладуха получается. Облучили, видно, меня сильно. Но самое-то главное, я ведь их обманул, мозг-то им не отдал, понимаешь? А то вот как бы я сейчас без мозга-то?

– Ух, какой вы молодец! – похвалил я Еремеева. Сделав вид, что задумался, спросил: – А как вы считаете, не стоит ли об этом в передачу «Очевидное – невероятное» написать? Там же профессор Капица постоянно о чудесах и загадках рассказывает.

Вот тут и не помню, часто ли Капица рассказывал о чудесах и загадках? Одна передача точно была, про снежного человека. Там еще Вячеслав Зайцев комментировал: «Дети себе выдумали сказки, а взрослые – моду». Йети, летающие тарелки, зеленые человечки, Бермудский треугольник, тайна гибели Атлантиды – тоже сказки, только для взрослых. Народ кинулся «снежных человеков» искать, мечтал о встрече с тарелками. Жаль, что отправиться на поиски Атлантиды или сплавать на Бермуды советскому человеку было не по карману. А так, глядишь, и руины древней цивилизации подняли бы со дня моря, и тайну треугольника раскрыли бы.

Но, скорее всего, передача шла позже, в восьмидесятые годы. Однако, наверное, что-то было. Ведь написал же Владимир Семенович «Письмо в редакцию».

Вот, понимаю, почему «попаданцы» так любят Высоцкого. Песни – на все случаи жизни.

Дорогая передача!

Во субботу, чуть не плача,

Вся Канатчикова дача

К телевизору рвалась.

Вместо чтоб поесть, помыться,

Там это, уколоться и забыться,

Вся безумная больница

У экранов собралась.

Но Высоцкий покамест в Череповец не приезжал, а песня, скорее всего, не написана.

– Если мы в передачу письмо напишем, – продолжал я, – и не вы лично (вас-то могут и не послушать), а отделение милиции, к нам корреспонденты из Москвы приедут. Они у вас интервью прямо в палате запишут. Вы как, не возражаете?

– Да вы что, товарищ милиционер! – чуть не подскочил со своей койки Еремеев. – Разве так можно?! А если эти зеленые человечки сюда придут и меня здесь убьют? У них же шпионы повсюду, сразу выследят.

Я изобразил работу мысли. Покачал головой:

– Даже не знаю, что с вами и делать. А вдруг и в нашем отделении шпион инопланетный сидит? Он же узнает, где вы и что с вами.

– Ой, а что же теперь делать?

– А давайте-ка мы инопланетян обманем. Я запишу с ваших слов: мол, выпил, поссорился с женой, потом еще выпил. А в состоянии полного расстройства решил покончить с собой. Идет?

– Идет. Пишите. Где подписать?

Глава пятнадцатая

Побег на рывок

Самый лучший понедельник – это когда тебе не навалили свежих материалов. Такое бывает нечасто, но вот сегодня случилось. Усмотрев в этом знак судьбы, я решил посвятить пару часов наведению порядка в бумагах. Но полностью выполнить задуманное не успел, потому что в стенку грохнули. Это означало, что Джексон вызывает меня на переговоры. Я отстучался в ответ и быстренько убрал свои бумаги в сейф.

Джексон был один. Над столом ярко горела операционная бестеневая лампа. Такое чудо подогнал Евгению кто-то из его многочисленных друзей. Как утверждал сам счастливый приобретатель, был ли в ней какой-то брак, или она просто от старости перестала светить как надо, но, в общем, ее списали и хотели выбросить на свалку. И вот тут-то она и обрела вторую жизнь.

Теперь она значительно расширила свои функции и была не просто светильником. Для малолетних правонарушителей это была «лампа правды», с помощью которой Джексон ловко изобличал их во вранье. Осененный лучами этого рефлектора мог и роль внештатного судебного медика сыграть, чтобы освидетельствовать, скажем, ссадину на руке какой-нибудь наивной жертвы и заявить, что ущерба здоровью нет и вот за это ее обидчика из числа неустановленных лиц в тюрьму никто не посадит. Для этих целей у него в шкафу и белый халат висел, добытый, правда, уже не у медиков, а из какого-то продовольственного магазина. А еще Джексон утверждал, что зимой эта лампа греет лучше батареи. Зачем она была включена в данный момент, когда на улице уж если не жара, то хорошее тепло, оставалось не проясненным.

Хозяин кабинета кивнул головой в сторону тумбочки, где хранился дежурный «чайный сервиз», состоящий из разнокалиберных чашек и кружек и скомандовал:

– Сначала к Нине. У нее еще, наверно, осталось кипяточку. – Сам он уже сидел с огромной кружкой в руках. – А с меня сушки, почти свежие. – Он потряс газетным пакетиком, и «почти свежие» сушки весело отозвались кастаньетным перестуком. – Да не тормози. Я тебе хохму расскажу.

Я открыл тумбочку и вытащил первый попавшийся в руку сосуд. Он был коричневый снаружи и когда-то белый внутри, но теперь тоже коричневый. На ободке красовалась канцелярская скрепка. Это Савин пометил таким образом свой бокал, не утруждая себя его мытьем после очередной чайной церемонии. Пришлось поставить на место. Его мыть – не отмыть, сколько времени потеряешь. Да и Савин, увидев чистую внутренность своей посуды, мог обидеться на коллег: кто посмел самоуправствовать? Тем более что Сергей считал, что чашку для питья чая мыть вообще нельзя! Дескать, так напиток теряет свои полезные свойства.

Нина, а точнее дознаватель Нина Комлева, была нашей внештатной «мамкой». У нее всегда можно было разжиться рубликом до получки, а то и каким-нибудь пирожком, если не получилось пообедать. К ней шли за советом в безвыходной ситуации, она могла устроить праздник для кого-нибудь из своих «сынков» в своей маленькой однушке на Металлургов, если у того не оказывалось подходящего места для такого мероприятия (все, кстати, очень прилично, не подумайте). Была она старше некоторых из нас всего лет на пять, но статус «мамки» от этого совсем не страдал. За допущенное разгильдяйство или небрежность в обмундировании, а то и за брак в работе, Нина могла так взыскать со своего «сына», притом публично, что строгий нагоняй от начальства выглядел бы ласковым шлепком.

А еще «мамка» виртуозно владела русским языком, особенно той его частью, которая в годы победившего социализма считалась вроде как не существующей. Затейливая вязь ее речи, перемежавшаяся тем, чего якобы не существует, была очень колоритной, но ни капельки не вульгарной. Находились упрямцы, утверждавшие, что и они так могут. Слово в слово повторят то же самое – и уши вянут.

Из своей будущей жизни я знал, что Нина так и останется непревзойденным носителем этого умения до самого конца службы в милиции, но при этом ни одни уши не пострадают от ее увлекательных тирад. Даже будущий муж ее, профессор и доктор искусствоведения, будет утверждать потом, что первый импульс любви сразил его наповал как раз в тот момент, когда он услышал выступление Нины по какому-то там поводу. Что это было за мероприятие, так, однако, и осталось неизвестным.

Разжившись не только кипяточком, но и душистой заваркой, я вернулся к Джексону. На двери к этому времени уже висела строгая табличка, исполненная от руки самим хозяином кабинета: «Не входить! Идет операция!». Это Джексон так глумился, а заодно и защищался от посторонних. Просто запирать дверь у нас было не принято. Стоит так поступить, и тебя могут заподозрить в чем угодно: в пьянстве, прелюбодеянии, чтении «Посева» или какой-нибудь самиздатовской литературы, а то и в связи с инопланетянами. А так все прилично: сыщик медицинского розыска под своей волшебной лампой извлекает мозг из очередного маньяка – все пристойно.

Когда я зашел в кабинет, там уже сидел дознаватель Щеглов, привлеченный табличкой на двери, и проводил испытание своих зубов посредством полученной от Джексона сушки. На сухую это получалось плохо: ни зубы, ни сушка сдаваться не торопились.

Я устроился рядом с ними и кивнул Митрофанову: готов.

– Так вот, – начал тот и замолчал, прикидывая, видимо, как ловчее построить интригу. – В пятницу это было. Звонит мне опер из СИЗО, Мишка Петров, и по голосу уже слышно, как он рад, что меня на месте застал. Мнется, мямлит, что-то невнятно толкует почти шепотом, но по всему видно, что помощи просит. «В чем?» – спрашиваю. Да у них тут сиделец один немножко сбежал, так поймать бы надо. Они засады уже все расставили, только у его бабы не смогли, сил не хватает. А баба живет аккурат на моей земле, так что не помогу ли я?

Джексон звучно отхлебнул из чашки, выключил наконец свою лампу и продолжил:

– Я спрашиваю: а почему все втихаря? Ориентировки нет, и сам ты вон чуть не шепотом разговариваешь. Отвечает, что хотят по-быстрому его поймать и никуда об этом ЧП не докладывали. А то, мол, сам понимаешь, поотрывают нам и головы, и все остальное, и форму красивую отнимут. А уж если быстро не получится, так уж тогда семь бед – один ответ. Я у Мишки спрашиваю: так кто он такой, каких будет, насколько опасен? А тот одно: ты выйди, пожалуйста, в адрес поскорей, тебе же до места пять минут, а я быстренько подскочу, все расскажу, на все вопросы отвечу. Ты там у подъезда постой только, и делать-то ничего не надо. И приметы беглеца начинает мне рассказывать.

Джексон замолчал. Щеглов отложил в сторону невредимую баранку, вдумчиво потрогал зуб, потом посмотрел на рассказчика:

– Ну?

– Что «ну»? Поймали мы его. Мишка чуть не зацеловал засранца до смерти от такой радости. Вот в умных книгах, в наставлениях всяких пишут, как меры по поиску и задержанию сбежавших из-под стражи надо организовывать. Ориентировки там, перекрытие путей и адресов, соотношение сил и все такое. А тут к тебе обратились за помощью, и что делать? Понятно ведь, что все это авантюра чистейшей воды. Ничего не знаю: ни кто такой, ни зачем сбежал? Может, ему свидетеля грохнуть надо, и он ни перед чем не остановится, раз уж на побег решился? Может и меня заодно порешить. И что мне, отказать, потому что все неправильно? Так ведь одно дело делаем. Завтра мне к нему обратиться придется. Чайку там нужному человечку сунуть или сигарет. И что он мне на мою просьбу скажет?

Джексон обвел нас вопрошающим взглядом и сам же ответил:

– Правильно! Пошлет по соответствующему адресу. И будет прав, кстати. Так вот, вышел я на Коллективную, а там домишки маленькие, сами знаете, в подъезде не спрячешься. Ну, занял позицию на улице, чтобы подъезд виден был, решил Мишку ждать. А вскоре и он появился. И вот какая картина с его слов получилась.

Митрофанов еще долго рассказывал, похохатывая и приглашая нас присоединиться. Вся эта история в спокойном пересказе выглядела следующим образом.

Несколько дней назад в следственный изолятор поступил арестованный по делу о хулиганстве по третьей части гражданин Баранов. Сутки сидел спокойно, а потом начал проситься на явку с повинной. Будто бы есть за ним кража с дачи, и он спать не может, так признаться совесть призывает. Только вот ни садоводства, ни номера дачи не знает, но показать может. Петров с Зареченскими операми связался: парни, «глухари» по дачам имеются? А ему в ответ: благодетель ты наш, у нас этих «глухарей» хоть таких, хоть эдаких целый воз. Нам уж все эпизоды в одно дело загонять надоело, да и прокуратура косится: не слишком ли вольно вы разные происшествия объединять повадились? Не есть ли это скрытая манипуляция статистическими данными?

Договорились вывезти Баранова на место, чтобы показал, где кражу совершил. Со следователем быстренько договорились, чтобы согласие дал на такое дело. Другой бы сказал: вот шиш вам, сначала я свое дело расследую, в суд направлю, а потом возите его куда хотите. А этот согласился: молодой еще, неопытный. Думал, наверное, чем больше на обвиняемого нагрузить, тем лучше.

Инспектор с третьего отделения на дежурке подъехал, да Петров с контролером, вот и повезли Баранова на «Фанеру», на седьмой причал. Трое их да еще водитель – куда Баранову деться? Пристегивать не стали. Еще постояли, как приехали, покурили все вместе. Баранов неотразимую искренность демонстрирует. Одну дачу показал, потом засомневался, другую – тоже вроде не та. Потом третью – да вот же она! Только мне за калитку зайти надо, вот еще дальше немного пройти для верности, тут бочечка должна стоять. Точно – стоит бочечка. Баранов на ее край прыг, на забор скок – и в кусты на соседнем участке.

Чтобы представить, как ловить беглеца, надо знать эти наши дачи. Участки на пять-шесть соток со скромными строениями (ничего капитального возводить нельзя), сараюшками, многочисленными заборами и заборчиками, кустами и деревьями, поленницами, стройматериалами и другим разным хламом. Во времена тотального дефицита все тащилось «в норку»: вдруг пригодится. Вывод: прямых путей в погоне за беглецом не существовало.

Наши конвоиры ломанулись следом, да не преуспели, Баранова за зеленью уже и не видно. Водителю наказали с обратной стороны квартала заехать, а это не меньше километра. Все впустую. Кричали: «Баранов, стоять! Стрелять буду!» Потом просто: «Баранов, вернись!» Только что не добавляли «я все прощу». Бабушку только на одной из дач напугали.

Петров помчался звонить, остальные патрулирование по линиям (это улицы такие) начали осуществлять. Иначе говоря, ходить вдоль дач туда-сюда. Никого не поймали.

Начальство следственного изолятора решило с докладом наверх не спешить, а сначала попробовать по известным адресам засады организовать. Вот так Петров оказался в паре с Митрофановым на адресе сожительницы беглеца. И только он рассказал Митрофанову эту всю историю, глядь, а к дому Баранов собственной персоной приближается. Петров начал было за Митрофанова прятаться, чтобы беглец не увидел его раньше времени, только тот и внимания на них не обращает. Идет себе пьяненький и вполне довольный своей жизнью. А как в подъезд стал заходить, тут они его и сцапали.

Баранов вроде как и не удивился даже. «А, – говорит, – вы уже здесь? Сдаюсь на милость властям. Надеюсь на снисхождение, так как сопротивления не оказывал». И руки, как в кино, протягивает для наручников. Только наручников-то опять нет. Связали его собственным ремнем, так что у него постоянное занятие возникло – штаны держать.

Я слушал Джексона, благожелательно кивал головой в нужных местах. Но мне эта история не понравилась. Слишком уж фальшиво все выглядело от начала до конца. Так в жизни не бывает. Зачем бежать из-под ареста под угрозой дополнительной статьи, чтобы через три часа припереться домой, как полный идиот, прекрасно понимая, что его там наверняка ждут?

– И как он объяснил свой побег? – спросил я у Митрофанова.

– А он-де к тюремным условиям не привык, тоскливо стало, домой захотелось – ванну принять да водочки выпить. Вот он и придумал про дачу. – Тут взгляд Джексона затуманился. – Только ванны-то у них в квартире нету, – задумчиво произнес он. – Я потом к его бабе заходил. Дома-то старые, полублагоустроенные. Водопровод есть, а ванны нету. Народ для помывки в баню ходит.

Вот, еще одна странность.

Щеглов к этому времени нас уже покинул, и мы сидели с Митрофановым вдвоем. Джексон тоже задумался.

– Чудно все это, – изрек-таки Женька. – Дутый пузырь какой-то. Ребята из следственного довольны, что обошлось без большой паники. Баранову, конечно, они козью рожу сделают потихоньку, но никакой побег из-под стражи вменять не будут: себе дороже. Так что Баранов этот тоже легко отделался, еще и напиться успел. Сыщики зареченские тоже вроде как сумели соскочить с большого кипиша: огласки-то нету. Тогда вопрос: и зачем все это затевалось?

У меня были на памяти прецеденты с побегами, правда, не из текущего времени, а значительно позднее, когда вместе со страной разваливалась и правоохранительная система. Но опыт, сын, как говорится, ошибок трудных, говорил свое: беспричинно такие события не происходят. Кроется за этим казусом что-то такое, что нам пока не видно.

– Давай помаракуем? – предложил я Джексону.

– Давай, – легко согласился тот и уставился на меня.

– Баранову для чего-то надо было обязательно оказаться на воле. Так?

– Так.

– И весточки на волю для этого было недостаточно. Иначе бы он никуда не побежал. Ведь ясно, что поймают, а потом и влупят дэ пэ за побег. Верно?

Митрофанов согласно кивал.

– Сколько он пробыл без присмотра? – поинтересовался я.

– Три часа, – быстро прикинул Джексон. – А может, ему с кем-то встретиться нужно было?

Я чуть было не ляпнул, чтобы тот пересмотрел фильм «Место встречи изменить нельзя», да вовремя спохватился. Не знаю, существовал этот фильм уже или нет еще. Лучше не рисковать. Да и что значит: пересмотрел? Не появились еще такие возможности.

Поэтому я просто спросил:

– А ты думаешь, он знал, когда его повезут и повезут ли вообще?

– Нет конечно! – честно признался сыщик.

– Значит, встреча отпадает, – хмыкнул я. – Скорей получается, что ему самому надо было что-то сделать. Только зачем он для этого дачи выбрал? Не под рукой ведь. Он, наверное, оттуда до своего дома, ну, там, где его задержали, целый час добирался в нынешних-то условиях.

– Это в каких это нынешних? – сразу поймал меня за язык Джексон.

Да в таких, хотелось сказать мне, при которых автобусное сообщение иначе как издевательством над людьми не назвать.

Вместо этого я просто сказал:

– Да в сегодняшних.

Сыщик успокоился, а я спросил:

– Слушай, а у него обыск был?

– А на фига? – удивился Митрофанов. – Он же баклан. А в квартире у этой его сожительницы я был, видел их богатства. Хочется заплакать и свою зарплату отдать.

– Ладно! – не унимался я. – А родители, другие родственники? Он где жил до этой сожительницы? Ведь жил же где-то? Кстати, а нет ли у кого из его окружения дачки в том районе?

Джексон устал от нудного разговора. Хотел рассказать хохму, а вместо этого какой-то сопляк с трехдневным стажем в уголовном розыске дурацкие вопросы ему задает.

– Да не знаю я! Я вообще про этого баклана до прошлой пятницы ничего не знал. Ну не попадался он мне ни на глаз, ни на слух.

Я не отставал:

– А ты все-таки наведи справочки. А то давай я сам.

– Вот и наводи, – сердито сказал Митрофанов. Все игривое настроение его куда-то улетучилось. – Ты тут в розыске еще птенец желторотый и не знаешь, что неписаная функция инспектора розыска – это разгребать завалы, а не нагребать на себя. Это только обэхээсэсники могут себе такое позволить – к себе грести. Наша задача, повторяю, – от себя, и как можно дальше. Ничего, послужишь – поймешь.

Расстались мы совсем не по-дружески.

Глава шестнадцатая

Находка сезона

А вот на следующее утро Джексон прилетел сам. Дверь в мой кабинет чуть не вылетела с треском и долго трепетала между шкафом и могучим плечом старшего лейтенанта.

– Ну, Нострадамус, пляши! – загромыхал незваный гость, совершенно не стесняясь присутствия Титана.

– А что, ты письмо принес? – демонстративно холодно спросил я, намекая на традиции срочной военной службы. – И при чем здесь Нострадамус?

– Какое письмо? – в свою очередь удивился Митрофанов. – А Нострадамус – это ты, Леха.

Заметив наконец весьма равнодушную реакцию на его бурную радость, Джексон сбавил напор:

– Да ты чего, Леха, надулся на меня из-за вчерашнего «желторотика»? Так ты желторотик и есть, только весьма проницательный. И я в связи с этим ответственно заявляю: извини, друг, был неправ! Больше никогда, нигде и ни за что! Клянусь!

– Вот это правильно! – подал голос Титан, пока еще не понимавший, в чем дело. – Моего желторотика только я могу желторотиком обозвать. Так в чем сыр-бор-то?

– Сейчас расскажу, – кивнул Женька. – Вот тока Леха меня простит, так и скажу.

Видеть такое от самого Митрофанова – невероятное дело, и я быстренько сменил гнев на милость. Тем более что сердился я скорей понарошку.

– Ладно, простил. Не томи душу, давай выкладывай, что у тебя там.

Упрашивать Джексона было не надо.

– Ты как в воду глядел. Есть у Баранова родители, живут здесь, в Череповце. И дача у них имеется. И дача, – тут он совершил витиеватый маневр руками, – внимание! – на седьмом причале, в пяти минутах ходьбы от места, с которого сбежал наш злодей!

К концу фразы сыщик, как заправский конферансье, объявляющий популярного любимца публики, возвысил голос в расчете на бурные аплодисменты.

Они тут же и последовали – от Титана, сопровождаемые словами:

– Ребята, а во что это вы тут играете?

– Титанище, я на днях злодея ловил, который из СИЗО сбежал, – принялся рассказывать Джексон. Потом поправился: – Ну, не из самого СИЗО, а с дач, куда его сизошные сыскари повезли. Типа признался, что совершил кражу на даче, его повезли, а он ноги сделал. Мишка Петров чуть не ревмя ревет: мол, помоги! Ну, я помог малость, – сообщил сыщик с деланной скромностью, но так, чтобы стало понятно, что ему принадлежала главная роль. – Словили мы беглеца.

Джексон совсем кратко пересказал содержание эпопеи гражданина Баранова, сообщившего «куму» из СИЗО о ранее совершенной краже, о проверке показаний с выездом на место и о побеге. Разумеется, Евгений о себе рассказывал скромно, но так, что все понимали: если бы не он, то коллеги из изолятора никого бы не поймали.

Но моего наставника не так-то просто провести.

– Слушай, а на кой леший ему надо было подрывать, а потом сдаваться?

– Во! – поднял Женька указательный палец вверх. – Вот это-то и есть главное. Твой стажер предположил, что злодей на дачах мог что-то спрятать.

– Или перепрятывал, – вставил я свои шесть копеек.

Митрофанов поднял указующий перст еще выше:

– Вот я и говорю: вырастил ты, Серега, себе на смену не титана, а…

Джексон махнул рукой, проделав неопределенный жест, потом задумался, силясь подобрать подходящий эпитет, но так ничего и не придумал. Я хотел подсказать, что алмаз покрепче титана, но поскромничал.

– Жень, ты давай дальше рассказывай, – предложил донельзя заинтригованный Титан.

– Ага, щаз, – кивнул Митрофанов. Откашлявшись, старший лейтенант продолжил: – Я вчера неправ был, погорячился. А потом прикинул: а с чего бы вообще Баранову этому с дачи сбегать? Знает ведь, что по-любому изловят, а там еще и срок дополнительный навесят. Только разве чтобы на другую дачу сбегать, что-то там такое перепрятать. Справки навел – а на седьмом причале, вторая линия, у родителей Баранова дачка имеется. Все как положено: шесть соток, сарайчик. Значится она за номером семь.

– А сам-то Баранов за что в СИЗО угодил? – поинтересовался Титан.

– Так я ж говорил, что за хулиганку, третья часть, – наморщил лоб Евгений. – Или не говорил?

– Ты о том вчера говорил, – напомнил я.

Так бывает, когда человек о чем-то рассказывает не в первый раз. Думает, что он уже все изложил собеседнику, но что-то пропускает.

– Угодил он за хулиганку, – протянул Титан. – Часть третья, она тяжелая, но брать на себя еще один срок? Оно, конечно, менее тяжкое поглотится более тяжким, но все равно.

– Я и прикинул: а не осталось ли на родительской даче чего-то такого, чего бы Баранову не хотелось, чтобы там обнаружили? Кто знает, чего он так боится?

Ну да, гражданин Баранов чего-то сильно боялся. По хулиганке обыск ни в его доме, ни в доме или на даче родителей никто проводить не станет. Но все-таки человек решил подстраховаться. Зачем? Или почему? Определенно, он прятал нечто такое, что даже перекрывает вредные последствия побега. Тогда объясняется и явка, как повод сбежать и устранить улики, и район дач, где он будто бы совершил кражу.

– Ну, чего тут думать? Ехать надо, дачку родительскую проверить, – подвел итог нашему короткому мозговому штурму Титан. Вздохнул: – Я бы и сам съездил, но у меня встреча назначена с одним человечком…

– Лех, поедешь? – поинтересовался Джексон.

Меня можно было не спрашивать. Вон Джексон копытом бьет, как рыцарский конь в предвкушении турнира, а это, скажем так, не просто заразительно, но и заразно. И дела вроде бы свои есть, но всех дел все равно не переделать. А вдруг там упрятано что-то такое? Ну, этакое.

– А на чем поедем? – задал я резонный вопрос, снимая с вешалки куртку.

Вопрос был не праздный. Дежурную машину нам никто не даст, а чтобы взять нашу, так это придется идти к начальству, просить и объяснять. Пока просишь, туда-сюда, время уйдет.

– А мы сейчас СИЗО попросим, – хмыкнул Джексон. Сняв трубку, покрутил диск, сказал: – Миш, привет… Ага, и тебе того же… Миш, машина нужна… Понимаю, что трудно, а ты попроси. Скажи: Митрофанов очень просил… Скажи еще, что по тому же делу, что у Баранова. Если что найдем, вам пряник будет… – Евгений замолчал, потом покосился на нас и пояснил: – Пошел к начальству.

Верно, кабинет начальника был недалеко от кабинета оперативника, потому что вскоре Митрофанов заговорил в трубку:

– Ага… Вот и ладушки… На два часа? Не-а, два часа мало. Худым концом – часа три-четыре. Ага, и тебе того же.

Джексон повесил трубку и сообщил с довольным видом:

– Вишь, машина у нас есть. Подъедет сюда минут через десять. Так что потихоньку собираемся и выходим, пока начальство не припахало.

Неожиданно Титан подлил ложку дегтя в нашу бочку меда.

– Если на самой даче спрятано, еще ничего, – изрек он. – А ежели на участке? Когда родители этого Баранова картошку выкопали?

Мы с Джексоном только переглянулись. На участке что-то искать и впрямь замучаешься. Сказать точно, когда копают картошку, очень сложно. Тут и от погоды зависит, и от картошки – созрела или не созрела? И от того, когда ее посадили. Если картошку копали в августе, то ладно, земля уже осела, и свежий схрон станет заметен. А если недавно?

– На месте разберемся, – бодренько махнул я рукой.

– У меня дед с Гражданской войны пулемет приволок, – пустился вдруг в воспоминания Титан. – Сховал его на огороде, а соседи увидели, в ЧК сообщили. Чекисты приехали, весь огород перекопали. К счастью, ничего не нашли, с тем и отбыли. А нашли бы, так худо бы деду пришлось, могли бы и расстрелять. А расстреляли бы, так и батьки моего бы на свете не было, и меня.

Мы с Джексоном уже были на ногах и направлялись к двери, но, заслышав такие интересные вещи, остановились, чтобы дослушать.

– И что с пулеметом? – не удержался от вопроса Джексон. – Может, так в огороде и лежит?

– Не, не лежит, – отмахнулся Титан. – Мы с братом лет пять назад заброшенный колодец чистили, так на дне пулемет и отыскали. Проржавел весь, почти рассыпался, так его на помойку и выкинули. Дед-то уже умер, а бабуля призналась: как увидела, что муж пулемет прячет, перепугалась, потом выкопала да в старом колодце и утопила, от греха подальше.

– Мудрая у тебя бабуля, – хмыкнул Митрофанов, вежливо открывая передо мной дверь.

На дачи, хотя они находятся в черте города, порядочные дачники ездят не на автобусе, а на «калоше» – теплоходике «МО», в просторечии – «москвич озерный». Ходит это плавсредство один раз в час. Но есть и грунтовая дорога. Жуткая, по ней только на танке ехать, но редкие дачники, имеющие собственные автомобили, как-то умудряются ездить. Вот и «москвич», переданный нам в аренду СИЗО, тоже как-то доехал.

Глядя на утлые домишки (ничего капитального возводить не полагалось) и на участки, полностью занятые под полезные дела (ни клочка земли пустого), я вспомнил другие дачи, на которых в дальнейшей жизни мне довелось бывать. Лисий Нос, Финский залив, конец семидесятых. Дома – терема, на участках корабельные сосны, иначе не назвать, клумбы с цветочками и никаких грядок. Гамаки, шезлонги и кресла-качалки. Все для отдыха умеющих жить людей. Вот то были дачи. А это? Что угодно, только не дачи.

Да и по документам это называлось совсем по-другому – садоводческие товарищества, а участки предназначались для того, чтобы нарастить себе всего, чем государство тебя обеспечить в желаемом объеме не может. Зато к концу восьмидесятых, когда полки магазинов станут пустеть, а некоторые продукты начнут распределяться по карточкам, собственные огороды будут призваны спасать население от голодной смерти. Как раз в те годы на телевизионные экраны вышел сериал «Рабыня Изаура», и дачники стали именовать свои сотки с сарайками фазендами.

Пока до голодных лет еще не дошло, но, как показывает практика, если ты начинаешь сажать цветы, а потом редиску и лук (типа свеженькое сорвать, с грядки), огурчики (свои, сама солила!), то все это заканчивается высадкой картошки в количестве, ограниченном только размерами участка. А следом начнется головная боль: не то кессон заводить, не то овощехранилище строить – а это как гаражный кооператив! – потому что сгниет картошечка-то, кормилица наша!

А если прикинуть, сколько денег уходит на дачу (провизию с собой везти, вкладываться в покупку инструментов, ремонты, а автомобилистам еще и расходы на бензин), то дешевле купить картошку на рынке.

В той жизни меня тоже не миновало «дачное увлечение», хотя имелся и родительский дом, а там не шесть соток, а сорок, но до «малой родины» добираться долго, даже если имеешь собственный автомобиль. Но машину я смог купить тогда, когда уже и погоны «отяжелели», и зарплата стала приличной. Так что пришлось записываться – не без труда – в такое товарищество, а потом долго вырубать деревья на своем участке и выкорчевывать пни, чтобы можно было что-то посадить и чтобы было где поставить домик. Но зато я на собственном опыте знаю, что такое «подсечно-огневое» земледелие, о котором знал только в теории.

Я смотрел вокруг и удивлялся: сентябрь на дворе, самый что ни на есть хлопотный месяц, а на участках почти пусто. С другой стороны, а что удивительного? Рабочая неделя в разгаре, не до дач. Все труды переносятся на выходные. Только кое-где из густой зелени покажется голова счастливчика, работающего, видимо, по сменам, а то отпускника или пенсионера.

Все-таки в расположении дачных участков имеется некая система. Вон стоят столбы, где указаны номера линий, а тут и номера участков. Есть искомая вторая линия, а тут и участок семьи Барановых. Заборчик есть, небольшой, можно и перепрыгнуть. Но проще открыть калитку. Домик небольшой, но симпатичный. Обшит вагонкой, крыша из оцинковки. Стало быть, семья не бедствует.

– Блин, – выразил свое неудовольствие Джексон, примеряясь заглянуть в окно. А на оконцах ставни, запертые изнутри. – Дверь, что ли, ломать?

Евгений уже огляделся по сторонам в поисках какого-нибудь инструмента вроде топора или лома. Но хозяева такие нужные вещи держат под замком. Да и ломать двери, пусть и в дачном домике? Нет, это не наши методы.

Мы с Евгением для очистки совести прошлись по участку. Вон на паре грядок лежит собранная в кучу картофельная ботва. Стало быть, как высохнет, хозяева ее сожгут. Ну, вот тут, похоже, был посажен лук, но его еще в августе выдергали. Осталась только грядка с капустой.

Клумбы с осенними цветами. Тоже все аккуратно, чистенько. Никакого диссонанса, дискомфорта, нелогичности. Нигде не видно следов копания, нет рыхлой земли.

– Так, может, все-таки в доме? – хмыкнул Евгений, но потом сам себе возразил: – Можно и в доме, но есть риск, что родители найдут.

– Вишь, вопрос еще в том, а что же он прятал? – покачал я головой. Подумав, выдвинул первую гипотезу, что пришла в голову: – Возможно, что Баранов спрятал труп?

Джексон вздохнул:

– А хрен его знает. Теоретически это может быть и труп. Закопал, скажем, в подвале дома. Если бы копал в огороде, соседи бы увидели. Тогда нужно вызывать владельцев, и по полной форме.

– А практически?

– А вот практически – это вряд ли, – покрутил головой Женька. – Чтобы труп спрятать, пусть и в подвале, да хоть и в огороде, времени у него мало было. Баранов-то нам попался спокойный, хотя он знал, что засада ждет. Вывод какой?

– А такой, что он все-таки дело свое сделать успел. Иначе бы поведение было другое.

– Вот-вот, – закивал Митрофанов. – Если он хотел только выпить, а потом сдаться, то почему бы не сдаться в СИЗО? Но если бы тамошним операм сдался, то это как раз бы подозрения вызвало. А чего бегал-то? Нет, это как раз и навело бы на мысль, что он сбегал куда-то и для чего-то и задумку свою выполнил. А так вроде бы шел домой, сдаваться не думал, ничего еще не успел.

– Эй, а че это вы тут делаете? – донесся до нас женский голос. – Ну-ка чешите отсюдова, а не то я милицию вызову!

Бдительные старушки имеются не только около домов, но и на дачах. Вот и здесь – сухонькая старушка, лет семидесяти, в жакете и платочке.

– О, бабушка, здрасьте, как мы вам рады! – расплылся Джексон в улыбке.

– А че это вы мне рады? – насторожилась старушка.

– Да мы, бабушка, сами из милиции, – махнул Джексон своей «краснокожей» ксивой. – Вот, интересуемся вашим соседом.

– Которым? – деловито поинтересовалась бабуля. – Димкой, что ли?

– Ага, этим самым, – закивал Джексон. – Интересно нам: чего он на даче-то делал?

Вопрос был задан «на шару» и, как говорится, в яблочко.

– На даче-то? – переспросила старушка. – Так он два дня назад чего-то на клумбах возился. Я подошла, он и говорит: мол, тетя Тома, уезжаю надолго, хочу родителям подарок сделать. А я вижу плоховато. Чего, говорю, ты там копаешь-то все? Все ж уже выкопано? А он: да хосту хочу родителям на память посадить. А мне отсюда-то не видно, посадил ли, а на участок без хозяев я никогда не захожу. Да я и хост-то никаких не знаю. Хороший мальчик-то какой, все о родителях заботится, смирный. А вот куда-то надолго собрался. Родители горевать будут.

– Хоста? – с недоумением спросил Джексон.

Судя по его виду, он тоже не знал, что это за зверь такой – хоста. Но вот я, благодаря стараниям супруги, про хосту знал. И даже знал, как она выглядит.

– А в каком месте он хосту-то сажал? – поинтересовался я, чтобы не бродить лишний раз по участку.

– Так вон там вот, – показала бабуля в сторону.

– Так, а давайте-ка вы с нами пойдете, – предложил я. – Вроде как свидетель, вместе на хосту и посмотрим.

Один кустик хосты сидел прямо на клумбе. Стало быть, Димка Баранов его и располовинил, а вторую часть он куда-то пересадил. Так-так… И куда он ее? А, вот и второй кустик. Если под хостой и впрямь что-то закопано, то через месяц она так разрастется, даром что осень, как будто всегда тут жила. И место не забудешь. Никто ничего не заподозрит. Только под которой? Логично, что под новой. Старая сидит как надо.

Новый куст хосты я, поднапрягшись, вытащил собственноручно. Он еще не успел укорениться. А что там внизу? А ничего. Обычная земля. Тут теперь лопата нужна. Или мы промахнулись со своими умозаключениями? Но отступать уже некуда. Пришлось сгонять старушку за шанцевым инструментом. Углубились еще на штык лопаты – и вот оно! Я чуть не крикнул: бинго! Но вовремя спохватился: не из этого времени словечко.

Обувная коробка, завернутая в полиэтиленовый пакет. Кажется, что-то вырисовывается, но пакет мы трогать пока не станем.

Мы переглянулись с Митрофановым, и старший по званию спросил:

– Тетя Тома, то есть Тамара… э-э-э, как вас по отчеству?

– Тамара Михайловна, – отозвалась бабулька, сама заинтригованная сверх меры.

– Тамара Михайловна, нам бы еще один человек нужен, чтобы два понятых было. Не отыщете?

– А муж мой подойдет?

– Подойдет, – кивнул Джексон.

– Ага, я мигом.

Бабулька умчалась с такой скоростью, словно ей не семьдесят, а двадцать лет, а вскоре вернулась с крепким старичком, ей под стать. Что ж, можно работать.

– Вот, граждане понятые, – официальным тоном сказал старший лейтенант Митрофанов. – В вашем присутствии мы изымаем отсюда, из земли, из-под куста, именуемого этой… как его… хостой, пакет полиэтиленовый белого цвета с изображением… иностранных букв и слов. Мы потом все эти слова перепишем. А внутри пакета… обувная коробка, в которой… еще два пакета. В одном, как мы видим – деньги… а в другом… украшения.

Джексон вздохнул, прикидывая объем работы. Теперь ведь нужно составить акт изъятия с подробной описью. Переписать все номера купюр, перечислить все золотые украшения – колечки, сережки, цепочки, – назвав их «изделиями из желтого металла». Мы не ювелиры и не эксперты, мы не обязаны золото от бронзы отличать. Это следователь потом предъявит потерпевшим их вещи на опознание. Колечки, сережки и все такое прочее. Но среди «изделий желтого металла» диссонансом – изящная ладанка черненого серебра на цепочке. М-да… Судя по взгляду Евгения, он тоже вспомнил, откуда это украшение.

В общем, работы много. И хорошо, что мы на машине. Пусть смотается в город, передаст дежурному по отделению: нашли «нычку», нужно вызывать следственно-оперативную группу на предмет обыска в доме, что означает вызов хозяев дачи и прочее. Прокурора, скорее всего, уже нет, но следователь при чрезвычайных ситуациях вправе провести обыск без санкции надзорных органов, позже поставив прокуратуру в известность.

Джексон, несмотря на предстоящий объем работ, был настроен оптимистично.

– Ну, Алексей, верти дырку для ордена. Вот он и убийца, и вор серийный. И уже сидит, ловить не надо.

– Орден? – скептически протянул я, памятуя, что за прошлое раскрытие едва не огреб выговор.

– Ну, не орден, так премию – тоже неплохо, – хмыкнул Женька. Потом, посмотрев на меня задумчивым взором, сказал: – Только я одного не понимаю. Если за ним столько, что вышка светит, так и терять-то ему уже нечего. Так что же он по настоящему-то не убежал? На хрена было деньги да золотишко под куст сажать? Взял бы все это добро в охапку да и рванул бы куда-нибудь в Магадан или в Ташкент.

Глава семнадцатая

Вечернее чаепитие

В «контору», как мы именовали родное отделение милиции, мы с Джексоном приползли часам к восьми вечера. Еще ладно, что и следственно-оперативную группу собрали быстро, и хозяев дачи – родителей «беглеца» прихватили с собой. А ведь могли бы они, по закону подлости, куда-нибудь и уйти.

Родителей, так тех даже и жалко. Толкутся, попадают под руку, вздыхают: мол, как же так, что их Димочка, такой приличный мальчик – тридцати годиков от роду! – во что-то вляпался? Ладно, драка, все мальчики дерутся – ага, с «розочкой»! – но вот воровать-то он никак не мог: воспитан не так.

Если кто думает, что обыск – это так увлекательно (улики, вещдоки и прочая лабуда), тот сильно ошибается. Это самое мерзкое занятие – копаться в чужих вещах, подчас не зная, что ты ищешь. И что это за штука такая – вещи и предметы, «могущие иметь значение по делу»? Да еще порой в таких местах, о которых в приличном обществе вслух не говорят.

Часто злодеи любят свое добро, например, в фекалиях прятать. То ли такое место надежным считают, то ли заблаговременно над милицией поиздеваться планируют. Мы с Митрофановым, честно говоря, тоже в соответствии с этой логикой первым делом к уличному туалетику на участке направились, это еще пока нас соседская бабушка не окликнула. Что поделать, стереотипы – великая сила. Но выгребной ямы там не оказалось. Под рундуком стояло старое эмалированное ведро, которое, судя по всему, хозяева регулярно освобождали от содержимого. Тут ничего не спрячешь. А если и спрячешь, то ненадолго.

Наше вместе со следователем долгое и нудное обследование дома и участка к дополнительным полезным находкам, кроме обнаруженной нами ранее коробки под корнями хосты, не привело. Впрочем, это не так и мало. Пожалуй, тут и по серийным кражам улики, и по убийству. Надеюсь, растеньице не погибнет? Я его опять в ту же ямку и сунул.

Молодой следователь, который так легко дал добро на вывоз Баранова из СИЗО, поглядев сквозь пакет на украшения, деньги, а еще на серебряную ладанку, свой пыл поумерил. Может, он бы на эту ладанку и внимания-то не обратил, следователи могли всех тонкостей и не знать, сводки о похищенных вещах и приметах не читают, но на то мы с Митрофановым есть.

Так что следователь только репу почесал. Во-первых, нудных хлопот много, во-вторых, понял уже, что выполняет чужую работу, а все эти труды пойдут совсем в другое уголовное дело. С другой стороны, какой же нормальный следователь не рад, если удастся спихнуть с ушей многоэпизодное дело? Это только в фильмах следователь (иной раз почему-то опер, а то и вообще человек с непонятной должностью) держится за свое дело так, словно это его любимая кошка. В реальности же, если следователю приказано передать дело, то он только рад!

А тут следователь вообще-то вел дело по хулиганке. Хорошее такое, светленькое. Есть потерпевший, есть свидетели, есть даже «розочка» со следами пальцев рук Баранова. Красота! Всего один эпизод, все собрано, осталось только отправить дело в прокуратуру, а потом в суд. А что теперь?

А теперь у него куча «изделий из желтого металла», и, не дай бог, на него обрушатся все возбужденные уголовные дела по кражам, а это значит, что придется допрашивать кучу народа, проводить опознание вещей, а еще предъявлять обвинения Баранову – и не факт, что сознается! Да тут работы на месяц, если не больше. А сроки-то проходят! Ладно если удастся продлить сроки на месте, а коли свыше трех месяцев, так это в Вологду ехать, к областному прокурору. А продлевать в области – это чревато! Да ну его на фиг!

Зато коли имеется ладанка, проходящая по убийству, то, стало быть, Баранов вполне может быть заподозрен не только в совершении краж, но и в этом душегубстве, и хорошо бы это все свалить в прокуратуру, и пусть тамошний следователь, который ведет дело по убийству учительницы, теперь и мучается. Что поделаешь, поскольку «мокрые» дела подпадают под прокурорскую подследственность, значит, и все остальное расследовать им – и квартирные кражи, и даже эту его хулиганку. Понятно, что для расследования такого дела соорудят следственную бригаду, но это уже не наши заботы.

Наверное, примерно так думал наш следователь, с кислым видом выполнявший свалившиеся на него формальности.

А машина, которую нам выделил следственный изолятор, уже два раза успела съездить до своей «родины», а потом все-таки вернулась и забрала нас. Понятно, что не сама машина, а водитель, но это я так, порядка ради.

Так что нынче мы с Джексоном сидели в его кабинете и пили чай. Оба сегодня не пообедали и не поужинали. А все столовые уже закрыты, а магазины… На Советском проспекте есть магазин, что закрывается в двадцать один час, но пока до него дойдешь… Замечательно, что кроме кипяточка нашлась заварка, а еще дежурный по отделению выделил нам на двоих бутерброд с маслом. Потом Джексон вспомнил, что у него в заначке есть полпачки печенья и пара карамелек.

– Вот представь себе: сейчас бы мы позвонили по телефону да заказали сюда большую пиццу, – сказал я, вспоминая будущее.

Нет, не хочу жить в СССР, где даже пиццы нет. Да черт с ней, с пиццей, я сейчас и на «Градус» согласен, где можно купить половинку черного и кусок колбасы.

– Пицца? – нахмурил лоб Митрофанов. – Это что-то такое итальянское?

– Ага, – подтвердил я. – Лепешка такая, а сверху у нее колбаса, сыр и помидоры.

– Лепешку ему итальянскую по телефону, – фыркнул Женька, разламывая пополам бутерброд. – На, лопай. Ишь, по телефону… Мечтатель ты, батенька. Не иначе фантастики перечитал. – Откусив половину от своей половины, Джексон прожевал, а потом горько вздохнул: – Тобик, скотина, опять небось кучу наклал, а Лялька мне снова шею намылит.

Я покивал для приличия, а сам уже вовсю жевал. Бутерброд с маслом оказался неожиданно вкусным. Жалко, что его так мало!

– Так, говоришь, дырку для ордена? – вспомнил я слова Джексона.

Вспомнил, что на моей памяти в советские времена только один сыщик удостоился такой чести – Александр Семенович Останин, получивший орден «Знак Почета» – совсем, казалось бы, не милицейскую награду. Да и то не за раскрытие какого-то отдельного преступления, а за совокупность достигнутых результатов. Но это было справедливо. Уникальный сыщик, «ходячая энциклопедия», как его грубовато, но с большим уважением величали коллеги. Гроза жуликов, мастер высочайшего класса, имевший несокрушимый авторитет в криминальной среде. Честнейший и порядочнейший человек с непростой личной судьбой, если личные судьбы вообще бывают.

Был еще Анатолий Сластион, сумевший, несмотря на тяжелое ранение, задержать особо опасного преступника. Сластион потом долго лечился, зато и наградили его орденом Красной Звезды. Уникальное событие. Были еще случаи, когда награждали медалью «За отличную службу в охране общественного порядка». А есть и те, кого награждали посмертно.

– Дырку мы с тобой точно получим, а про орден я пошутил, – хохотнул Евгений. – Дырку от бублика. А от других дырок избави бог и мудрое начальство.

Я только кивнул. Сделав задумчивый вид, изрек:

– Так вот, товарищ старший лейтенант, мы пришли к выводу, что будь у Баранова за душой такие преступления, как серия краж, да еще и убийство, то бежать бы ему надо было не на мамкину дачу, а делать ноги из города, а еще лучше из этой Вселенной. Верно?

– Верно, – согласился Джексон. Уставившись на пустую кружку, сказал: – Вот, Алексей свет Николаевич, давай порассуждаем… За что Баранов сел? Я выяснял – случайная пьяная драка, в которой придурку этому взбрело в голову использовать «розочку», признанную следствием за оружие. Ключевое слово – случайная. Так?

– Именно так, – не стал я спорить. – То есть Баранов не планировал садиться. – Интересно, а часто ли так бывает, чтобы планировали садиться в тюрьму? – А вообще, что он за человек? Ходки у него есть?

– Две ходки есть. Первая тоже по хулиганке – год «химии», вторая – грабеж. Но там и грабеж-то случайный: на выпивку не хватило. Но за грабеж он уже по полной огреб – три года.

– То есть на серьезного вора, способного совершить девятнадцать краж, или сколько там у нас есть, он не тянет, – предположил я. – Возможно, что за его спиной стоит более серьезная фигура? Если он сидел, то правила зоны знает.

Евгений неопределенно повел плечами и принялся «выдаивать» из полулитровой кружки, где был заварен наш чай, еще немного напитка. Убедившись, что чашка наполнилась, обмакнул туда старую печенюшку.

– Я бы нынче водочки выпил! – вздохнул Евгений. Мечтательно посмотрев куда-то в потолок, уточнил: – Много не надо, но граммов двести бы драбалызгнул.

– Митрофанов, ты это брось, – донеслось от двери.

И как это мы не заметили? А в кабинет шагнул сам начальник отделения майор Семенов. Понятно, что без стука. Мы с Джексоном, как и положено дисциплинированным подчиненным, тут же вскочили.

Наш начальник, на всякий случай осмотрев стол, строго сказал:

– Ты, Митрофанов, мне тут молодежь не развращай!

– Да где тут развращение-то? – хмыкнул Джексон. – Чай голый пьем, как не знаю кто… А про водочку я это так, вслух помечтал.

Николай Павлович махнул рукой – садитесь, мол. Сам тоже уселся на стул для посетителей. Отчего вдруг начальник отделения задержался на службе, спрашивать не стали. У начальства свои дела, в которые подчиненные нос не суют.

– Чайку? – поинтересовался Джексон.

– Нет, дома попью, – отказался начальник к нашему облегчению: согласился бы – пришлось бы за кипятком бежать. Посмотрев на Митрофанова, перевел взгляд на меня. Усмехнувшись, сказал: – Убийство раскроете, разрешу вам водочки выпить.

Мы с Митрофановым переглянулись.

– А думаете, убийца не Баранов? – осторожно спросил Евгений.

А вдруг начальству уже известно нечто, чего не знают простые инспектора уголовного розыска?

– Про убийство пока сказать не могу, но то, что кражи не его, это точно, – покачал головой Семенов. – Не тянет Баранов на серьезного вора, не тянет. Я ж сам опером пятнадцать лет был. Так не бывает, чтобы баклан да вдруг квалифицированным вором стал.

– Вот и у нас со стажером сомнения, – пробурчал Митрофанов.

– А кто здесь стажер? – усмехнулся начальник отделения. Посмотрев на меня, усмехнулся еще раз. – Воронцов, ты опять на острие атаки? И как это ты умудряешься? А вон по сверке неразрешенных материалов за тобой три травмы, сроки по которым на исходе.

– Так завтра все и сделаю, – бодро доложил я, не добавляя при этом, конечно, что сильно перехватил за черту возможного.

– Смотри, Алексей, от основных обязанностей тебя никто не освобождал, – покачал головой начальник.

– Так сделает он, – вступился за меня Митрофанов. – Если что, пусть Лешка черновик набросает, попрошу девчонок из дознания – враз напечатают. Я им даже шоколадку для ускорения куплю.

– Евгений, а с чего это ты такую заботу проявляешь? – заинтересовался начальник. – Или идея проверить дачу Баранова – идея Воронцова?

– Общая наша идея, – сообщил я. – Мы с Евгением бегство Баранова и его задержание обсуждали, вот в разговоре само собой и вылезло. А уж кто именно предложил, трудно сказать. Скорее всего, коллективный разум.

– Ладно что не коллективное бессознательное, – хмыкнул начальник. – Знаю я вашего брата, особенно после третьей бутылки.

Мы с Джексоном оценили чувство юмора нашего начальника и его начитанность, а товарищ майор спросил:

– Так что надумал ваш коллективный разум?

Джексон посмотрел на меня и начал:

– А мы задумались: с чего это Баранову нужно было из СИЗО свалить? Он же не совсем идиот, да и у «хозяина» уже отдыхал. Знает, что за побег из-под стражи ему еще вломят. К чему он весь цирк затеял?

– Ну-ну, – благожелательно поддакнул майор. – И что дальше?

Джексон опять посмотрел куда-то ввысь, потом продолжил:

– А если представить, что у него были какие-то обязательства? Допустим, попросили его что-то похранить до лучших времен. Да так попросили, что он отказать не посмел. А потом передать, кому надо и когда надо. И это «что-то» (мы знаем теперь, что именно) он не особо как и маскировал на родительской даче. И тут на тебе – неожиданная посадка. Обязательства не выполнить – это с одной стороны. С другой – а вдруг старики наткнутся на схрон, если он не особо замаскирован? Мы же Барановых видели – люди не бедные, но все собственным горбом заработали. Старой закваски народ. Их же кондрашка хватит. А потом они, скорей всего, эту находку в милицию отнесут. А у нас ведь сразу вопросы возникнут. Предположим, родители-то не знают, но сынок-то уж должен знать? Для Димули Баранова хоть так, хоть эдак – нехорошо.

– Логично пока, – согласился начальник. – Вполне возможно, что золотишко и деньги Баранову кто-то дал.

– Вот-вот, товарищ майор, все и увязывается, – закивал Джексон. – Баранов сидит в СИЗО, потеет от страха, как бы его старики нычку не отыскали да в милицию не отнесли. Понятно, что его сразу же за мягкое место возьмут, начнут трясти, как грушу. Да если еще про убийство учительницы от сокамерников услышал, совсем замандражил. А еще вполне возможно, что он того гражданина, который его об услуге попросил, очень шибко боится.

Начальник не стал задавать Митрофанову вопросы, которые возникли бы у несведущего человека. Допустим, откуда в камере следственного изолятора – от слова «изолировать»! – информация о смерти учительницы? А вот это из области непостижимого. Как ни старается тюремная власть отрезать обитателей СИЗО от новостей из внешнего мира, но не получается, и информация с воли доходит. И не только «малявы» от одного оконца до другого по ниточкам идут, но и адвокаты вести заносят, да и сами надзиратели иной раз могут проговориться или обмолвиться. А сидельцы слушать и делать выводы умеют.

Джексон посмотрел на свою кружку – увы, она уже опустела. Зато у меня еще что-то оставалось. Не колеблясь, придвинул ее товарищу. Если не побрезгует, то спасу Евгения от засухи в горле.

А тот и не побрезговал. Выпив одним глотком остатки моего чая, продолжил:

– Баранов очень даже не дурак. Наоборот, выход из патовой ситуации он придумал гениальный. Нашел способ выбраться на волю, чтобы рядышком с дачей, сдернул, а потом закапывает улику на участке, о чем никто и не подумает. И удалось же! А дальше уже детали: отыскать способ сообщить этому своему доверителю (а кто знает, может, и подельнику): так, мол, и так, сел, с кем не бывает. Но все спрятал в надежном месте, а найти, наоборот, очень легко. На той даче, что мы были, под хостой. Спрячь он в доме, так в него еще проникать надо – дополнительный риск. А тут все просто. Главное, успеть, пока земля не замерзла. Он, конечно, соседке-то, его увидевшей, не обрадовался, но деться некуда. Времени в обрез. А так Баранов сухим выходит: у нас к нему нет претензий, пойдет только по двести шестой, а подельник, или уж кто там, его на перо не посадит.

– Что ж, все правдоподобно, – кивнул начальник, поднимаясь с места. – Поделишься своей версией с Савиным, это же на его участке убийство случилось. Вот пусть работает. Если понадобится, поможешь. А ты, Воронцов, своими делами занимайся.

Товарищ майор уже отошел к двери, но потом остановился.

– Митрофанов, ты ведь в Заречье живешь? Поехали, подвезу. И ты, Воронцов, тоже собирайся. Докинем тебя до твоей общаги.

До общаги мне не так и далеко, можно и пешком дойти, но отказываться не стал. Когда это начальство еще раз предложит докинуть до дома на служебном авто?

А вообще есть хочу. Половинка бутерброда да пара печенюх – это не еда. Женька, собака такая, сейчас домой поедет, там жена ему люлей всыплет, но потом все равно накормит. И, что обидно, все столовые уже закрыты, а у меня в общаге тоже ничего нет. Если только пара сухариков. Разве что по комнатам пройтись, авось что-нибудь и раздобуду. Стоп, так у меня же пара яиц есть. Как это я забыл? Позавчера покупал, стухнуть еще не должны. Все, живем!

Служебное авто начальника оказалось нашей дежурной машиной с Борей Сорок-кэмэ за рулем. Семенов убедился у дежурного, что ничего крамольного в обстановке на данный момент не имеется, а на семейник в соседний дом участковые и пешком сходят, так что машина в дежурке сейчас вроде как и не нужна.

– Взял на полчаса, – проинформировал он дежурного и велел нам грузиться. Потом самолично замкнул заднюю дверь «козлика» съемной ручкой и передал ее Боре.

Мне предстояло выходить первому, и, когда машина остановилась, Семенов обернулся к нам и произнес:

– Воронцов, знаю ведь, что ты свой нос из этих происшествий не уберешь. Да и влез ты во все уже основательно. Поэтому, дабы ты энергию не тратил на то, чтобы от меня прятаться, включаю тебя в состав опергруппы. Скажешь Иванову. И не думай, что это противоречит тому, что я сказал раньше. Зональную работу и материалы с тебя никто не снимает. Спокойной ночи!

Я степенно поблагодарил шефа за доверие, а Женька чувствительно сунул мне кулаком в бок в знак одобрения и тут же сам испугался: не в раненый ли? Оказалось, что нет.

А меня уже поджидал у открытой двери наш стремительный Боря. По его решительному виду было понятно, что он намерен уложиться в отведенные начальником на поездку полчаса и даже достичь, если потребуется, скорости сорок один кэмэ в час.

Глава восемнадцатая

Сказочный подарок

– Алексей Николаевич, можно вас на минутку? – услышал я женский голос.

А я уже вышел из отделения и теперь намыливался идти вперед, продолжать трудиться. Ба, так это же заявительница, которая приходила, по поводу, скажем так, семейного изнасилования…

– Надежда Васильевна, – склонил я голову, изображая легкий поклон. Потом спросил: – Надеюсь, вы ко мне не по поводу вашего мужа?

Подумалось: если она явилась, чтобы отдать-таки заявление, то придется идти в дежурку, и уговоры уже не прокатят.

– С мужем мы уже все решили, – строго сказала она. – Он ничего не понял, обиделся, когда узнал, что я ходила в милицию, сказал, что это его право – пользоваться женой, и никто его не посадит. А то, что у меня могут быть какие-то причины для отказа, это просто смешно. Ну, раз так, то я решила, что в милицию обращаться не стану, и подала на развод. Детей у нас нет, так что проблем не должно быть.

– Вот и хорошо, что вы приняли решение, – дипломатично сказал я, собираясь пойти дальше.

– Алексей Николаевич, я к вам по делу.

– И по какому? – поинтересовался я, а потом уточнил: – Если по поводу какой-то семейной ссоры, то теперь это не ко мне.

– Я знаю, – хмыкнула женщина. – Я заходила на опорный пункт, но там ваш дяденька – не знаю, какая у него должность, – сообщил, что Алексей Николаевич ушел на повышение. Так что я вас поздравляю.

– Спасибо, – не слишком-то искренне поблагодарил я, потому что уже скреб копытом: мне же идти, а тут отвлекают.

– Алексей Николаевич, тут такое дело, – сказала женщина, словно бы призадумавшись и не зная, как сформулировать свое предложение. – Я работаю, вернее, работала в одной школе с убитой Верой Антоновой.

– Вот как? – сразу же оживился я. – Вы можете что-то новое сообщить?

– Ничего нового сообщить не могу, – покачала головой Надежда Васильевна. – Нас уже о ней сто раз допрашивали, опрашивали – как у вас это правильно? Мы с ней близкими подругами не были, хотя по возрасту и близко. Она вообще была женщина замкнутая. Кажется, у нее какой-то неудачный роман был, но это так, слухи.

Я выжидательно смотрел на женщину, и та, отчего-то смущаясь (рассказывая про интимную жизнь, она смущалась меньше) сказала:

– Ко мне случайно попала папка, в которой лежат какие-то письма. Судя по обращению, они адресованы Вере Петровне.

– Интересно, – протянул я.

– Вера Петровна – филолог, а я историк. Летом в моем кабинете крыша протекла из-за дождя, а мне экзамен у десятого класса принимать. Директор распорядилась, чтобы я в кабинете Антоновой принимала. И еще чтобы она у меня ассистентом была. Экзамены приняли, ведомости я заполнила, мы везде расписались, и я пошла домой. Пришла, в сумку полезла – а там у меня папка для тетрадей. А папка точь-в-точь как моя. И дома у меня точно такая же лежит. Я открыла, а там письма Веры Петровны. Думаю, ладно, завтра отдам. А назавтра выясняется, что Антонова в отпуск ушла. У нас отпуска у кого раньше, у кого позже. Думаю, ничего страшного, полежит пока у меня эта папка, отдам в августе, как с каникул выйдем. С каникул вышли, а тут такое. Я, по правде говоря, об этой папке и забыла. Вот, возьмите…

Надежда Васильевна полезла в сумку и вытащила из нее зеленую папку для тетрадей.

Я взял ее, а потом спросил:

– Надежда Васильевна, если потребуется, вы подтвердите, как к вам попала папка?

– Так уж что теперь делать? – вздохнула учительница истории. – Раз уж я во все это вляпалась, то придется. Еще скажу, – торопливо сказала женщина, – письма я не читала, даже не смотрела, кроме первой страницы. Ну, там где имя и отчество.

– Надежда Васильевна, а никто в этом не сомневается, – улыбнулся я. Потом спросил: – А ведь я вашу фамилию так и не узнал.

– Мякишева моя фамилия.

– Спасибо, – кивнул я, раздумывая: мне прямо сейчас направить ее к следователю или пускай уж тот вызывает ее сам, а я ограничусь рапортом? Решил, что ограничусь рапортом.

– Только давайте мы вместе с вами листочки пересчитаем, чтобы потом недоразумений не возникло. Вот, смотрите, считаем: раз, два…

Надежда внимательно смотрела. По всему было видно, что она человек основательный в любом деле: что на мужа жаловаться, что письма пересчитывать.

Когда мы закончили формальности, я ее отпустил и подумал: сразу ли передавать письма следователю или сначала прочитать самому? Но правильнее сделать так: сообщить Сергею Савину, на чьей территории произошло убийство, о находке, а потом изложить свои соображения на вечернем совещании оперативно-следственной группы, в которую я вошел.

Но вначале следует познакомиться с письмами.

Здравствуйте, уважаемая Вера Петровна.

Пишет вам Анатолий. Мы с вами не знакомы. И сразу же скажу: врать не стану, что в этот момент я нахожусь в местах лишения свободы.

Наверное, вы удивлены, получив письмо от незнакомого человека, да еще и из тюрьмы? Понимаю, что женщины, особенно такие, как вы, умные и красивые, считают, что в тюрьме сидят только убийцы и насильники.

Поверьте, это не так. В тюрьмах сидят и другие люди, попавшие туда по роковому стечению обстоятельств. Я не стану себя выгораживать: в том, что я совершил, я виновен полностью. Но в то же время я не считаю себя виноватым. Понимаю, что в это трудно поверить, но мне бы хотелось, чтобы именно вы, дорогая Вера Петровна, мне поверили.

Не сердитесь на меня за это письмо. Остался всего лишь один год до окончания моего срока, и мне бы хотелось, чтобы обо мне знала такая прекрасная женщина, как вы.

Я уже отбыл три четверти своего срока, мне осталось отсидеть еще год. Год – это немного, если знать, что тебя кто-то ждет и любит.

Я не смею надеяться ни на дружбу, ни на ваше ответное письмо, я просто хочу сказать, что вы очень красивая женщина. И не просто красивая, а самая красивая женщина на свете.

И мне всего лишь и нужно, чтобы вам сказать:

За вашу милую улыбку

И за красивые глаза

На небе ангелы страдают,

А на земле печалюсь я.

Простите меня за такие неказистые стихи. Зато они написаны от чистого сердца.

Анатолий

Похоже, Вера Петровна не ответила на это письмо. Но все-таки она его не выбросила, а аккуратно положила в папочку.

А вот и второе письмо.

Здравствуйте, уважаемая Вера Петровна. Пишет Анатолий.

Я снова позволил себе потревожить ваш покой. Я не обижаюсь, что вы не ответили на мое письмо, потому что я и не ждал ответа. Красивые женщины редко обращают внимание на таких, как я, особенно если им пишут из тюрьмы. Я все понимаю. И еще раз меня простите, что потревожил вас. Для меня написать вам письмо – уже радость, потому что когда я его пишу, то вижу и вас, и вашу улыбку.

Мне сказали, что вы похожи на итальянскую актрису. Я теперь представляю эту актрису и вижу вас.

Просто у меня в этом мире никого нет. Когда-то была жена, но, когда я попал в тюрьму, она ушла от меня. Я не осуждаю ее. Женщина не должна страдать из-за того, что ее муж оказался за решеткой, пусть и не по своей воле. У меня оставалась мама, которая меня ждала, но не так давно она умерла. Теперь, когда меня уже никто не ждет, мне остается только мечтать. А я мечтаю о такой женщине, как вы. Самой красивой и самой верной, которая поможет пережить все трудности.

Я знаю, что вы мне не ответите. А я и не жду ответа. Мне просто хочется вам сказать о том, что вы самая прекрасная женщина в мире.

Как сказал когда-то поэт Сергей Есенин:

Я б навеки пошел за тобой

Хоть в свои, хоть в чужие дали…

В первый раз я запел про любовь,

В первый раз отрекаюсь скандалить.

С любовью к вам, Анатолий.

Я мечтаю о том, чтобы хотя бы мысленно сказать так: ваш Анатолий.

Третье письмо, судя по всему, уже было ответом на письмо Веры Петровны.

Уважаемая Вера Петровна! Дорогая Вера!

Я даже не могу пересказать своими словами, как я рад тому, что вы написали мне ответ! Даже если вы не напишете мне больше ни одного письма, этот лист бумаги, на котором остались бесценные для меня строчки, станет для меня тем талисманом, который сохранит во мне мечту о любви! Ваше письмо сохранит мне веру в добрых и верных людей. Видите, как ваше имя подходит к тому, что сейчас чувствую? Вера и верность!

Я положил ваше письмо в карман, рядом с сердцем, и ваши строчки согревают мою измученную душу, потому что теперь я знаю, что на свете существуют женщины, подобные вам.

Вы спрашиваете меня, почему я считаю себя виновным, но не виноватым? Все очень просто. Я получил срок и признал свою вину, потому что я совершил преступление против закона. Но я не совершил ничего плохого против совести.

Я вижу, что вы именно та женщина, которой я мог бы довериться.

Я получил срок – четыре года лишения свободы – за хулиганство, потому что избил двух человек. И это правда. Я их избил. Но я не мог поступить иначе. Я могу рассказать тебе, как было дело.

Однажды я шел вечером по городу и вдруг увидел, как два пьяных негодяя пристают к девушке. Я не мог пройти мимо. Сделал им замечание, а потом у нас завязалась драка.

Пока мы дрались, девушка убежала. А потом приехала милиция, и нас всех забрали в отделение. Они были пьяными, а я нет, и я думал, что правда на моей стороне. Думал, что отыщется девушка, за которую я заступился. Но один из пьяных мерзавцев оказался сыном прокурора, а его друг – сыном заведующего магазином. Конечно же, они заявили, что я первым напал на них. Им было больше доверия, чем мне – простому рабочему парню.

А потом отыскалась и девушка. И эта девушка на допросе сказала, что молодые люди – ее друзья, они шли из кино, а я был пьяным и первым напал на них. Не сомневаюсь, что этой девушке угрожали, поэтому я ее не осуждаю.

Но я не жалею о том, что совершил. Если бы я прошел мимо, то перестал бы уважать себя как мужчину, что должен вступиться за слабую женщину. Если бы мне сегодня предложили вернуть все обратно, как бы я поступил? Я бы сделал все то же самое. Пусть я опять попал бы в тюрьму, но честь превыше всего.

Милая Вера, что нужно человеку, чтобы чувствовать себя счастливым? Это очень сложный вопрос, так как каждый понимает счастье по-своему. Но пока мне хватает для счастья и скупых строчек твоего письма.

Все пройду, никого не коря,

Одолею любые тревоги,

Только знать бы, что все не зря,

Что потом не предашь в дороге.

Я могу для тебя отдать

Все, что есть у меня и будет.

Я могу за тебя принять

Горечь злейших на свете судеб.

Буду счастьем считать, даря

Целый мир тебе ежечасно.

Только знать бы, что все не зря,

Что люблю тебя не напрасно![7]

Твой Анатолий

Четвертое письмо.

Милая и дорогая Вера.

В прошлом письме я говорил о счастье. О том, что счастье для меня в том, чтобы читать твои строчки, целовать бумагу, к которой прикасались твои нежные ручки. Но мне теперь этого мало. Для меня счастье – это быть рядом с тобой, слышать твой голос, держать тебя за руку.

Я сейчас сижу в тюрьме, а днем нас водят на работу. Не буду писать подробности, но ты сама понимаешь, что эта работа тяжелая и она не доставляет мне радости. Эта работа дана мне в наказание за то преступление, которого я не совершал, но за которое я вынужден отбывать наказание. Но я никогда не боялся никакой работы. Главное, чтобы эта работа была на пользу моей семье.

Я понимаю, что моя бывшая жена не зря ушла от меня. Наверное, если бы она меня по-настоящему любила, то она бы меня дождалась. Я не стану ее осуждать. Но мне бы очень хотелось, когда я выйду на волю, найти ту единственную женщину, которая меня будет любить, с которой можно родить ребенка и которая мне будет верна.

Семья – это замок, уют и покой,

Тепло половинки для сердца родной,

Смех деток, забота, любовь, доброта,

Семья – это дом, где смеется душа![8]

Пятое, шестое и седьмое письма были похожи на четвертое. Рассуждения о счастье, о семье. О том, что семья для человека – самая главная ценность. И разумеется, Анатолий опять говорил о том, насколько красива Вера, что ее письма греют душу, что от них хочется жить и любить, что она самая лучшая. В письмах не было сказано, как он нашел эту женщину, откуда взял ее адрес. Возможно, Вера Петровна и задавала эти вопросы, но «сиделец» их игнорировал.

В восьмом письме Анатолий уже говорил не об абстрактной женщине, с которой он хочет создать семью, а именно о ней, о Вере.

Милая Вера. Мне кажется, что именно ты и есть такая женщина, с которой я смогу начать все заново. А самое главное, создать семью. Твои дети будут очень красивыми, потому что будут похожи на свою маму.

В десятом письме Анатолий уже признается Вере в большой и светлой любви и делает ей предложение. Видимо, молодая женщина не сразу дала согласие, потому что одиннадцатое и двенадцатое письма опять зовут ее в загс.

Я считаю, что залогом крепких семейных отношений является свидетельство о браке, заключенном между супругами, и обручальное кольцо, которое жена носит на безымянном пальчике.

В этом же письме любопытное сравнение:

Есть старая сказка, или предание, в котором говорится, что когда-то мужчина и женщина были единым существом, пока боги не разрубили его пополам. С тех пор каждый на земле ищет свою половинку и становится счастливым, только когда находит ее. Кольцо на твоем пальчике соединит нас.

Ты далеко, от этого так грустно,

Хочу тебя увидеть я скорей!

В душе моей так холодно и пусто,

И лишь рядом с тобой станет теплей!

К твоим губам хочу я прикоснуться

И неустанно сладко целовать,

Хочу, обняв всем сердцем, улыбнуться

И больше никогда не отпускать!

Непонятно, дала ли Вера Петровна согласие на то, чтобы отдать свою руку и сердце, но Анатолий уже строит планы на будущее и строго спрашивает свою будущую жену о ее вредных привычках.

Когда мы поженимся, я сразу же устроюсь на работу. Я знаю много профессий, но до того, как попасть за решетку, я несколько лет ходил в моря, даже бывал за границей. Я даже почти дослужился до третьего помощника капитана. Конечно, после тюрьмы мне не стоит даже мечтать о загранках, но я смогу устроиться на речные суда. Так даже лучше. Если бы я стал ходить за границу, то мне пришлось бы надолго разлучаться со своей любимой женой и своими детьми. А если я буду работать на речном судне, то смогу чаще видеть свою семью.

На судах платят неплохие деньги, и я смогу содержать свою семью. Чтобы ты, моя любимая, поменьше работала. Я знаю, что работать учительницей очень трудно. И хотя ты говоришь, что работа тебе не в тягость, но все равно я очень переживаю за тебя. Ведь ты теперь мой самый родной человек. Я готов работать вначале простым матросом, а со временем опять стану помощником капитана.

Милая Вера, я готов принять тебя любой. Но скажи мне: ты куришь или нет? Врачи говорят, что курение матери вредно сказывается на детях. Сам я курю, но, как только мы с тобой поженимся, обязательно брошу. В тюрьме я не могу бросить курить, потому что здесь все курят. Я хочу, чтобы наши дети росли здоровыми. Если ты куришь, то мы будем бросать вместе. Мы будем поддерживать друг друга.

В пятнадцатом письме Анатолий выражает искреннюю радость, что Вера не курит, не пьет, что у нее нет вредных привычек.

Милая Вера, я очень рад, что мне достанется такое бесценное сокровище, как ты! Я рад, что мать моих будущих детей не курит и не пьет. Но скажу тебе, что если бы ты и курила, то мне было бы все равно. Я тебя люблю такой, какая ты есть! Я знаю, что ты станешь мне верной женой и хорошей, заботливой мамой для нашего будущего ребенка.

Прочитал последнее, двадцатое по счету письмо, в котором Анатолий сообщал, что в июне он выйдет на свободу.

И что тут сказать? Здесь даже не манипуляция, а умелое психокодирование. Заключенный нашел женщину, у которой не сложилась личная жизнь, но которая мечтает о муже и ребенке. И вот пожалуйста. Серия писем – и у Веры складывается впечатление, что она любима, что у нее впереди самое светлое будущее, что ее мечты сбудутся. А то, что ее избранник сидел в тюрьме, ее не смущает. Тем более что он попал туда случайно. Да он просто герой – вступился за честь девушки! И он даже не жалеет о своем сроке.

В воображении Веры Петровны сложился образ честного (он же не отрицает, что сидит в тюрьме), благородного (вступился за незнакомую девушку), работящего (не боится и хочет работать), а еще очень заботливого и нежного мужчины.

Что ж… Отбросив в сторону эмоции, можно сказать, что убитая женщина стала жертвой опытного преступника, который использует доверчивых женщин в своих целях. И этот матерый преступник упоминает, что он «ходил в моря». Значит, морские узлы вязать умеет. То есть он вполне может быть убийцей учительницы.

Только вот что у них там произошло? Ведь эпистолярная эпопея заводилась явно не для того, чтобы сразу порешить жертву. Она должна была, скорей всего, по замыслу Дон Жуана, предоставить и стол, и дом, как говорится. На ней предполагалось долго паразитировать, но что-то помешало. Вообще получается, что этот Анатолий – фигура очень интересная.

Одна беда, что кроме имени, мы так ничего и не узнали. Ну почему Вера Петровна не сохранила конверты? Там бы и имя с фамилией, и адрес тюрьмы. Зацепиться-то не за что. Или?.. Что-то такое мелькало.

Я снова полистал письма и в предпоследнем нашел: «А из города имени всесоюзного старосты ехать не близко». Всесоюзный староста – Михаил Иванович Калинин. Вряд ли Калининград. Скорее всего, Калинин или Калининская область. А тамошние зоны мы знаем. Конечно, Анатолиев, откинувшихся с кичи, может оказаться много, но не чрезмерно.

Глава девятнадцатая

«Папин любимчик»

– А-а, папин любимчик пожаловал, – хмуро обронил Серега Савин, отрывая взор от стола, на котором лежала одна-единственная бумажка. – Опять пришел свой длинный нос во все дыры совать?

Я демонстративно потрогал свой нос, чтобы выразить несогласие с услышанным. Вполне обычный носик, не как у Буратино, и он мне слишком дорог, как часть моего несравненного облика, чтобы совать его в какие-то там дыры. А папа-то у нас кто? А, понятно, майор милиции Семенов.

Савин был явно не в духе. Включение меня в группу по раскрытию он, видимо, воспринял как личную обиду и невысказанный намек на собственную несостоятельность. А еще до меня докатилось, что он вчера ездил в СИЗО для разговора с Барановым – и не преуспел. Доставленный из камеры Баранов нес какую-то ахинею, что хотел пошутить, дескать, а потом и вообще отказался от разговора. Хорошо еще, что Савин поначалу намеревался задавить его без предъявления улик – типа давай, колись, нам и так все известно – и не вывалил Баранову все козыри сразу. Так что самое интересное еще впереди. Это мне потихоньку Джексон поведал.

Бедный Савин. Если бы он знал, с чем я сейчас к нему пожаловал, он бы, пожалуй, удавился. Когда я вчера понял, с чем ко мне пришла гражданка Мякишева, то мысленно застонал: ну почему это все мне? Почему она на входе в отделение не наткнулась на Джексона или на того же Савина, к примеру? Да хотя бы на любого другого милиционера! Я что, каким-то сверхъестественным образом притягиваю события к своей персоне? Причем сам не знаю как. Уж не связано ли это с тем временным кульбитом, в результате которого я оказался здесь и сейчас? Кто же мне поверит, что я сначала случайно подсказал про дачу, а теперь совершенно случайно наткнулся на письма возможного убийцы?

Вот посадят меня на прикованный к полу стул, направят прожектор в рожу, и некто, невидимый из-за слепящего света, грубо спросит: «Воронцов, зачем ты написал эти письма от имени какого-то Анатолия? Следствие хочешь запутать? И вообще, тебя слишком много в этом расследовании. Какую цель ты преследуешь? А может, это ты убил несчастную учительницу? Колись, придурок!»

И крыть мне будет нечем. Потому что на подобные вопросы разумного ответа не придумать. И тогда меня арестуют и перестанут искать настоящего преступника. Так и сгину я в собственном прошлом, и оплакать меня будет некому.

Однако хватит фантазировать. Вон Савин сидит и ждет, что я ему отвечу на его колкость. А я ему отвечу, я ему сейчас отвечу.

– Вот!

Я смиренно положил перед сыщиком зеленую папочку и собственный рапорт сверху.

– Что это? – вопросил Савин, все еще не желая разговаривать со мной по-дружески.

– Письма, – сообщил я. Потом уточнил: – Письма Вере Антоновой от некого Анатоля. Ты рапорт-то мой прочитай.

Савин прочитал рапорт и странно посмотрел на меня. Во взгляде явно читался вопрос: «Опять ты?!» Я виновато развел руками.

Сыщик читал письма, сначала бегло перебирая листочки, потом все внимательней, а я тихонько наблюдал за ним. Наконец он отложил бумажки, и на лице его отразилось некоторое подобие надежды на лучшее.

– И что ты по этому поводу думаешь?

Я не стал крутить вола за хвост.

– Думаю, что это убийца. Только здесь, скорей всего, эксцесс исполнителя. Судя по письмам, этот Анатолий прицеливался надолго осесть у своей эпистолярной барышни, но что-то пошло не так.

– Во-от, – пустился в рассуждения Савин, – процентов восемьдесят в его письмах – враки, но кое-что может оказаться и правдой. Про сына прокурора – это набивший оскомину тюремный фольклор, на него только наивные учительницы и могут повестись. Про море – пятьдесят на пятьдесят. Про маму тоже, пожалуй, враки, для пущей жалости прибавлено. Но, заметь, никаких адресов и вообще ориентиров по местности. И ни одного конверта на квартире у Антоновой и здесь, – он указал на папку, – тоже нет.

Савин начал убирать бумажки в папку.

– Нам бы только колонию установить, из которой он откинулся, – произнес он мечтательно.

В письмах еще вчера я заметил толстую подсказку на этот счет, но помогать Савину из соображений мелкой мести за утреннюю реплику не стал. Пусть сам помучается.

Но сыщик словно услышал мои мысли.

– Постой-ка, постой, – вдруг произнес он, – ведь был же там какой-то намек. На какого-то всесоюзного старосту. Это еще что за фрукт? Староста, хм… Ворошилов, что ли? Так у нас таких городов-то вроде нету.

Да, история – явно не конек Савина. Пришлось помогать.

– Город-то такой есть – Ворошиловград, что бывший Луганск. Но всесоюзным старостой называли Калинина. А город Калинин – это бывшая Тверь.

– Вот именно! – оживился сыщик. – Из Калининской области, стало быть, он освобождался. А ты, лопух, даже не просек в письме эту подсказочку-то. – Решив, что победил меня интеллектуально, Савин сразу подобрел. – Считай, что убийца у нас в кармане! Так-то вот! Учись, пока я жив!

Мне даже показалось, что он и возникновение писем приписывает своим заслугам. Да и ладно, я не жадный. Но притушить восторги сыщика мне все-таки захотелось. Видно, не угасла еще обида за утреннего «папиного любимчика».

– Надо только иметь в виду, что эти письма могут послужить Анатолию лучшей отмазкой.

– Это как? – ошарашенно спросил Савин.

– Так он же заявит, что влюблен по уши, целый год барышню обхаживал, жениться хотел. И письма будут тому подтверждением. А душегуба этого своими бы руками порешил. И даже заплачет для убедительности.

Савин огорчился.

– Но-но, ты мне это брось.

Но я не бросил, а подлил масла в огонь.

– Чем там у нас субъективная сторона преступления характеризуется? – поинтересовался я, а потом сам же и ответил: – Наличием вины в форме умысла или неосторожности, в числе прочих факторов, конечно. А умысла-то и нету при таких обстоятельствах. Значит, что?

Конечно, первогодку на милицейской службе таких тонкостей знать необязательно, и Савин сразу же это подметил.

– Ты меньше про теорию, а больше про дела на своей зоне думай. Тоже мне, Кони выискался. Путаешься тут под ногами. Иди работай. Потребуешься – позову. А письма и рапорт твой пусть пока у меня остаются.

Выставил он меня. Я собирался обидеться, но передумал. Заметно же, что человек расстроен.

Прошло не более получаса, как заглянул ко мне Митрофанов. После недолгих приветствий предложил:

– А что, давай сгоняем в СИЗО, побазарим с нашим беглецом. Мне тут Савин рассказал, что ты опять отличился, на сей раз с письмами. И как это у тебя так ловко получается? Савин боится, что, с учетом появления этих писем, из Вологды начальственный десант слетится не позднее завтрашнего дня. И тогда мы останемся мелкими исполнителями их мудрых решений. А так, может, успеем с чем-то позитивным застолбиться.

Я не поторопился соглашаться.

– Да Савин меня на дух не переносит в этом деле. Надо ли обострять отношения?

Джексон театрально воздел руки и изрек:

– Леха, да ты для меня в этом деле как талисман. Где ты, там удача! Так что давай, подхватился – и вперед.

Вчера я допоздна корпел над своими материалами, которые не помещались в работу в составе опергруппы, и был вполне готов сегодня отлынивать от геройских подвигов, но Митрофанов не дал мне на это ни малейшего шанса.

Дежурных машин предсказуемо не оказалось, на автобусы мы тоже не особо надеялись, поэтому, не сговариваясь, отправились на трамвай и уже минут через сорок просовывали свои удостоверения через «кормушку» входной двери изолятора. Еще пяток минут потребовалось на остальные формальности.

И вот мы в допросной ждем своего «клиента».

Когда послышался звук открываемой двери, Джексон подмигнул мне, и это могло означать все что угодно. Я расшифровал это так: «Я – солирую, ты – подыгрывай по ходу».

Взглянув на Баранова как на досадную помеху нашему увлекательному разговору, Митрофанов кивком головы отпустил контролера и махнул рукой Баранову: сиди и не мешай. Потом горячо заговорил, как бы продолжая свою речь:

– Во-от, а ночью мне снится сон. Какой-то благообразный старец и говорит мне: «Сынок, ты хорошо себя вел последнее время, переловил много бандитов и обиженным помогал, и за это будет тебе моя награда. Слушай меня внимательно. Найди дом под счастливым номером семь и зайди на территорию. Там ты увидишь чудо-растение, „хоста“ называется…»

Я наблюдал за Барановым. Поначалу он расслабленно и с некоторым любопытством поглядывал на нас: что это за крендели явились, которые на него внимания не обращают, а ведут свои странные разговоры? Однако при слове «семь» он что-то заподозрил, а услышав слово «хоста», весь обратился во внимание.

А Джексон продолжал:

– А старик дальше вещает: «Ты эту хосту без страха из земли выдергивай, а дальше в лунке поковыряй маленько лопатой, и откроются тебе сокровища несметные. И будет среди них много всякого золота, но самое главное – окажется там цацка затейливая, которая тебе прямо на душегубца укажет, несчастную учительницу замочившего».

Баранов весь обратился в слух, и видно было, что он все норовит стул поближе к нам придвинуть, забыв про невозможность такого действия.

– А дальше старик говорит: «Сделаю я тебе еще один подарок. Того душегубца тебе и ловить не придется, ибо сидит он уже в казенном доме под видом глупого баклана и будет сидеть там, пока не расстреляют». И говорит еще старик: «Я тебе и имя его назову, это…»

Джексон резко развернулся к доставленному:

– Дмитрий Баранов! – В этом месте он возвысил голос и грохнул кулаком по столу. – Чего вылупился? Нравится тебе моя сказка?

Такой смены декораций Баранов явно не ожидал, и похоже, что весь его настрой относительно линии собственного поведения на допросе накрылся медным тазом. От намеков на достоинство не осталось и следа. То, что он услышал, несомненно, означало: этот страшный мужик знает все и даже больше.

И Баранов, с трудом овладевая пляшущими в каком-то диком танце губами, прошепелявил:

– Эт-т-то чудовишч-ч-ная ош-шибка!

На большее у него не хватило сил. Не каждый день из банального хулигана в один момент превращаешься в убийцу.

А Джексон нагнетал:

– Не бзди, Димон! Ты кто был? Баклан позорный! А теперь – уважаемый человек, двоих замочил. Баба-то та беременная была. А за двойную мокруху в нашем государстве – смертная казнь. Все как положено! Будешь сидеть как кум королю! – Тут Джексон сделал страшные глаза: – Ой, про кума-то у меня зря вырвалось. Ну, по-другому скажу: в уважении и почете сидеть будешь, пока лоб зеленкой не намажут.

Митрофанов участливо взглянул на Баранова.

– Я тебе вот что скажу. Будь мужиком, веди себя достойно. Никаких показаний нам не давай. Так сегодня и напишем: от дачи показаний отказался. Лады? Сокровища твои мы нашли – сам уже, небось, понял? И причину рывка знаем: следы заметать бегал. Так что нам от тебя ничего и не надо. Быстренько дело закончим, улики налицо. Завтра к тебе прокурор придет, следователь то есть. Так ты ему так же: отказываюсь, мол, от показаний. Имею право: не свидетель какой-нибудь, а убивец. И в камере тебе респект и уважуха будет.

Про «респект и уважуху» – это Джексон у меня научился. Когда я его успел научить, уже и не помню. Но Женьке понравилось.

Он повернулся ко мне:

– Алексей Николаевич, оформите, пожалуйста, отказ от дачи показаний, чтобы все было как положено. Да и пойдем уже. И так все ясно.

Я достал лист бумаги и начал заполнять «шапку» объяснения: я, инспектор уголовного розыска… Дальше писать ничего не стал, понимая, что не для того заводилась вся эта комедия. Баранов, видя мои действия и не соображая, как словами можно выразить свое несогласие с происходящим, попробовал этот листок у меня из-под руки вытащить.

То было и надо. Митрофанов тут же вернул себе инициативу:

– Что, Димон, не согласен? Имеешь важную информацию? Хочешь чистосердечно раскаяться? Что ж, добро! В Советском Союзе не только суд, как говорил один знаменитый персонаж, но и милиция самая гуманная в мире. Будешь вести себя правильно – зачтется. Расскажешь?

– Расскажу, – глухо сказал Баранов, и из него полилось.

Из путаного монолога Баранова, которому и попить, и покурить дали, чтобы успокоился, получилось следующее.

Недели две назад, незадолго до своей неудачной хулиганки, он познакомился у пивной палатки с одним «кентом». Попили пивка, он предложил продолжить. Взяли, что надо. Платил «кент», и видно было, что он при деньгах.

Тут вмешался Джексон:

– Димон, а что ты все «кент» да «кент»? Имя у твоего «кента» есть? Так и говори – Анатолий. Или Толян. Как ты там его звал?

Это был блеф, но очень удачный. Баранов взглянул на Джексона с испугом, и в глазах его читалось: ну, раз вы и это знаете… Я бы не удивился, если б у Баранова проскочила и другая мысль: а может, Анатолий тоже задержан и кормит клопов в соседней камере?

Дальше рассказ Баранова выглядел так. Пошли на бережок. А что, погода теплая, самое то. Тут он на бережку и сказал, что вода – это вроде как его стихия. Баранов спросил: моряк, что ли? Он ответил, что, мол, типа того. Мужик суровый, пьет много, но не пьянеет.

Потом еще пару раз встречались. И вот на третьей, пожалуй, встрече, сказал он, что ему переночевать негде: так получилось, баба из дома выгнала. Какого числа дело было, Баранов не запомнил, пил тогда много, но где-то в первых числах сентября. Он и предложил по пьянке-то дачу родительскую для ночлега. Знал, что стариков там быть в это время не должно.

Тогда Анатолий этот исчез куда-то на часок, а потом вернулся со свертком. На даче снова пили, а утром «кент» попросил похранить сверток, пока он за ним не заглянет снова. Что в свертке, смотреть не велел, иначе рога обломает. Он вообще страшный человек: как глянет иной раз – до самого нутра пробирает. И спорить с ним в такие минуты совсем не хочется. Баранов дал ему свой адрес, на том и расстались.

А что в свертке – ну как же не посмотреть? Может, там отрава какая? Посмотрел, а там в одном пакете деньжищ куча, а в другом – золото: и серьги, и цепочки, и кольца с перстнями, много всего. Не по себе стало: про кражи-то в городе только глухой не слышал. А не выполнить поручение еще страшнее, уж больно суровым этот его новый знакомый оказался. Да и сидел раньше. Баранов, сам немного посидевший, это вмиг распознал. За что, не говорил. Нет, никаких татуировок у него не видел, ни церквей, ни куполов. Только на руке якорь, вроде на левой.

Когда увидел содержимое пакета, стал думать, куда все это хозяйство деть. Никак не придумывается, да с бодуна-то еще. Сунул пока в диван, хотел потом перепрятать, да сам неожиданно сел. Новый приятель деньжонок-то за услугу немного оставил, вот и пошел вразнос.

А как очухался – беда. Вдруг родители на дачу приедут, соберутся переночевать, станут диван разбирать, а там… Лучше не думать, что будет. А тут сокамерники начали байки травить про побеги всякие, рассказали и пару историй про фиктивные явки с повинной о преступлениях, которые на самом деле не совершали. Ну и Баранов решил попробовать. И, удивительное дело, проканало.

Баранов перевел дух. Он уже выкурил половину принесенной Джексоном пачки сигарет и выпил два графина воды.

– И куда же твой приятель намылился? – задал вопрос Митрофанов.

Баранова аж перевело всего. Было видно, что уж очень ему не хочется числиться в приятелях этого Анатолия. А потом произошла заминка, будто бы вспоминал чего-то Баранов. Или придумывал наспех.

– Так про Адлер что-то упоминал, про море. А больше никаких мест не называл.

– Когда собирался вернуться?

– Да я не знаю толком. Сказал только: жди в любое время.

Митрофанов продолжал с явно недоверчивым видом:

– Ты хорошо тут все разложил. Только я тебе не верю. Ты как собирался дать знать дружку, где клад-то закопан?

Но на этот вопрос Баранов отреагировал легко: видимо, давно придумал подходящий способ.

– Так надеялся, что удастся Лариске, сожительнице моей, весточку передать. Так, мол, и так, товар на даче, где ночевал, под хостой. А уж как хосту найти, пускай сам думает. Тут риска никакого. Лариска вообще не знает, что у моих стариков дача есть.

В конце, когда Митрофанов уже потянулся к кнопке, чтобы вызвать конвой, Баранов не удержался:

– А что мне теперь будет?

Митрофанов ответил несимметрично:

– А тебе говорили, что пьянствовать нехорошо? Вон старики у тебя какие правильные. Не сомневаюсь, что говорили. Не слушал? Вот теперь извлекай уроки. – Он сделал паузу и продолжил: – А то давай разорвем твои показания, – в глазах Баранова промелькнула искорка надежды, – и бери мокруху на себя. Вариант номер один. Я тебе его уже рассказывал. Ты готов пулю принять вместо своего Анатолия? Не готов? Вот тебе и ответ на твой вопрос.

Когда мы покинули скорбные стены следственного изолятора, Митрофанов спросил:

– А что, Леха, думаешь, много нам этот крендель наврал?

Думал я недолго, потому что следил за тем, что говорил Баранов, а особенно – как он говорил:

– Думаю, все наврал, за исключением того, что мы проверить можем. Он же не дурак, а наоборот, очень даже изобретательный человек – придумка с «кладом» чего стоит! И ему вовсе не надо, чтобы мы быстро нашли этого Анатолия, если он вообще Анатолий. Про Адлер, думаю, не без умысла сказано. Дескать, ищите! Кто же в бархатный сезон на юге в полной неразберихе сможет кого-то найти? Может, еще где-нибудь умудрился нас провести.

– Вот и я так думаю, – кивнул Евгений. – Кое-что рассказал, но не все. А кое в чем и запутывает.

Уже когда подошли к трамвайной остановке, меня осенило:

– Жень, а ведь Савин на меня теперь еще больше рассердится. Он же не меня, а тебя просил сходить в СИЗО, а сегодняшнее объяснение взято от моего имени. Это что получается? Он вчера от Баранова ни с чем ушел, а этот «папенькин любимчик», – я похлопал себя по груди, – опять ему нос утер? Как-то нехорошо выходит.

Митрофанов подумал маленько и вынужден был согласиться:

– Да, тут ты прав. Только ты наработки Савина не принижай. Он ведь пытался колоть Баранова на пустом месте, вглухую, так сказать, без предъявления улик. И он правильно промолчал про коробку. Раз уж не пошло дело, так надо остановиться, сменить подход. Знаешь, бывает в таких ситуациях, что сыщик вывалил все свои аргументы, все улики, а позицию злодея не пошатнул. И что дальше?

Я не хуже Митрофанова знал, что да, так бывает. Более того, и со мной самим так случалось. Да хоть с тем же Шматининым в первой моей жизни, к примеру.

А Женька продолжил:

– Не дрейфь, талисман. Савина я беру на себя. А дальше видно будет. Тем более что у меня есть чем его утешить. Мы ведь с тобой сегодня, кроме как подтвердили свои догадки, что нового узнали? Да почти ничего. Разве что о татуировке на левой руке.

Да, почти ничего, подумал я. Но порой утвердиться в правильности своих предположений тоже дорогого стоит.

Глава двадцатая

Поездка на родину

– А падайды, дарагой, я тэбэ пагадаю. Всю правду скажу, служивый. Все наперед знаю.

Цыганка была молодая, крупная, вся в красно-желтых одеждах. И красивая. Это потом из таких красавиц получаются бабы-яги, а у этой с экстерьером пока все было в порядке. На груди, притачанный широкими платками к крепкому телу мамки, сопел совсем маленький ребенок. Они, цыганские младенцы, могут так спать сутками, не обращая внимания ни на громкий шум, ни на телодвижения матери. А все почему? Маковым настоем напоены.

Меня заинтересовало брошенное цыганкой слово «служивый». Она что, милиционера во мне разгадала? Я ведь по гражданке сейчас. Или, может, раньше видела? Уж во всяком случае, в ее знание наперед я верил меньше всего. Подошел. Еще две цыганки, тоже с детьми, несколько отошли в сторону, но недалеко, чтобы в случае опасности поднять невыносимый гвалт и кутерьму, в которой сам черт не разберется.

– Ждет тебя дарога, солдатик, даже две. Одна кароткая, приятная. Другая длинная, казенная. Пазалати ручку – всю судьбу тебе расскажу.

Ну, началось.

Я достал удостоверение, но, признаться, цыганку этим смутил не сильно.

– А давай-ка лучше я тебе погадаю. Сейчас подъедет сюда желтая кибитка, и будет вам дорога, короткая и неприятная, в казенный дом.

Вот тут и пригодились остальные цыганки. Не успел я закончить свое выступление, как они подняли тот самый шум и гвалт да и отбили от меня свою подругу, а может и родственницу. Только зря они старались. Тратить на них время я и не собирался, пустое это занятие. А вот погадать этим цыганкам я бы мог и сам. Про то, как в конце восьмидесятых они поднимутся на спекуляции водкой. Как будут благодарить Горбачева, говоря, что, если дело так пойдет, они и лошадям золотые зубы вставят. Как потом перейдут на наркоту и будут весьма изобретательны в этом. Заказал «косячок» определенным способом и гуляй себе потихоньку, наслаждайся природой. А потом выскочит невесть откуда какой-нибудь сопливый карапуз без штанов, обронит пакетик – и был таков.

Только вот сообщать моим гадалкам такую радость совсем не хотелось.

Но ведь что интересно – мне и на самом деле предстояла скорая и весьма приятная поездка. Получается, угадала цыганка-то!

Работа группы, в которую меня включили, была на данном этапе достаточно рутинной. Нудный и безрезультатный поиск свидетелей и очевидцев, криминалистическое копание в огромной массе следов, формальные запросы в разные стороны, рассылка дополнительных ориентировок с указанием имени разыскиваемого лица – Анатолий – и наличия у него татуировки «якорь». При этом приходилось добавлять осторожное слово «предположительно». Самая большая надежда была на то, что наша догадка про колонию в Калининской области, с учетом обнаруженных писем, верна и самое интересное мы можем получить оттуда.

И вот в это самое время я нахально шел к начальнику своему Семенову, решив ударить челом и попросить «папу», чтобы тот дал мне отгул. Нет, лучше два. Не такой уж я свинтус неблагодарный, чтобы не повидать наконец родителей. Хотя, признаюсь, страшновато. Но все-таки теперь уже не так страшно, как это могло быть в июне или июле. Я уже пообщался с людьми, которых похоронил в своей реальности, так что попривык малость.

К моему удивлению, товарищ начальник возражать не стал. От моей «челобитной», сиречь рапорта с просьбой об отгулах, лишь отмахнулся, заявив, что не возражает, но при условии, если я быстренько сдам все хвосты по травмам, а еще до конца дня разрешу материальчик, который у него совершенно случайно оказался на столе.

Хвостов у меня не было, потому что по старым травмам я уже все отписал, а новых (тьфу-тьфу) на моей зоне пока не было. А вот «материальчик», что вручил мне товарищ майор, поначалу показался мешком пшенки, перемешанной с горохом, который я должен был перебрать. Вообще, почему его отдали инспектору уголовного розыска, а не участковому?

И что мы имеем? Значит, белым днем продавцы продовольственного магазина, услышав подозрительный шум в подсобке, пошли глянуть, что там такое, и обнаружили распахнутую наружную дверь, мешок муки рядом и мелькнувшую в проеме чью-то спину. Испугались – и давай названивать 02. Милиция приехала быстро, так тоже бывает иногда. Сотрудники отругали продавцов за пустое беспокойство да и отбыли. А в дежурку отделения доставили рапорт о пресечении попытки хищения: надо же товар, то бишь свою работу, лицом показать. Все знают: себя не похвалишь…

Ну да, мог бы товарищ майор и участковому материал передать, но если я подвернулся под руку, то мне и разгребать. Хм… А ведь участок-то мой, то есть мой бывший, что я обслуживал в качестве участкового. И на мое место человека до их пор так и не подобрали, так что определенный резон в действиях начальника все-таки есть.

Значит, кражи как таковой не было. Кража, то бишь тайное хищение имущества (в данном контексте – социалистического и государственного, за которое срок больше дают), – это преступление с законченным действием. То есть злоумышленник имел возможность воспользоваться этим имуществом, а тут мешок остался в самом магазине. Если бы наряд задержал злодея в самом магазине, да еще с похищенным в руках, тогда материалы пошли бы следователю, и тот возбудил бы дело по факту покушения на кражу, предусмотренную статьей 89 УК РСФСР. А у нас? Потенциальный преступник сбежал, мука на месте.

Ну а что теперь? Иметь в «глухарях» покушение на кражу, при котором ущерб не наступил, – это несмываемый позор для любого подразделения милиции и свидетельство неквалифицированной работы его сотрудников. Красная цена такому происшествию – отметка в журнале о том, что «разобрались на месте». Правда, прокуратура не любит таких отметок и вечно в своих представлениях указывает на необходимость искоренить подобную практику. Им, прокурорским, очень хочется, чтобы милиция своими руками себя на эшафот тащила и все свои огрехи в работе сама скрупулезно фиксировала. Только дураков у нас нет. Почти тут же сделал я исключение в отношении зарегистрировавшего этот дурацкий рапорт дежурного.

Значит, теперь брать ноги в руки и шлепать в магазин, чтобы взять объяснение с продавцов, а самое главное – с завмага. Так что беру и шлепаю.

Женщины мне знакомы, улыбаются, пожимают плечами. Интересуюсь: а почему дверь-то в подсобку оказалась открыта? И кто конкретно отвечает за безопасность вверенного имущества? Вздыхаю: мол, девушки, я вас всех очень люблю, но теперь придется писать «телегу» в Горпищеторг. Понятное дело, что милиция должна преступников искать, но ведь и двери следует изнутри запирать! Напоминаю, что в нашем уголовном кодексе есть еще и статья под номером сто, которая подразумевает ответственность «за недобросовестное отношение к охране государственного или общественного имущества».

Вот тут завмага понять можно. Дилемма: с одной стороны, неизвестного злоумышленника, что пытался украсть из ее магазина муку, наказать бы надо, с другой – плюху от вышестоящего начальства получать не хочется.

В конце концов финалом трудного разговора является документ от директора магазина о том, что все ТМЦ на месте, с персоналом проведена беседа о необходимости всемерного обеспечения сохранности социалистической собственности и т. д. и т. п. Теперь можно эту бумагу вкупе с моим рапортом представить начальнику для списания в наряд и вернуться к разговору о днях для поездки к родителям.

Спасибо Семенову, он в очередной раз подтвердил, что хозяин своему слову. И вот я приступил к исполнению предсказания цыганки о приятной поездке.

До Вологды доехал на пригородном поезде, который у нас «шпионом» зовут, так медленно он крадется с остановками у каждого столба. А иначе никак. По субботам взять билет на автобус почти нереально, кассы берут штурмом. Зато успел перескочить на поезд, идущий до Данилова. Час езды до станции Волоцкой, а там по шпалам. Но два километра до нашей деревни Столбово – ерунда. Шел и думал, что последний раз я шел так лет… пятьдесят назад. Нет, наверное, чуть поменьше – сорок шесть или сорок восемь. И ничего, и плевать, что мне на самом-то деле шестьдесят пять, да и одышки нет: курить бросил.

Ну вот и моя деревня. Суббота, но отец на работе: он у меня ветеринар, поэтому его могут выдернуть в любое время. Зато у матери, что работает почтальоном, выходной. Опять-таки, какой выходной, если живешь в деревне? Корову с утра подоить, выпустить в стадо, на огороде еще дела остались, да и дома – делать не переделать.

У нас в семье как-то не приняты ни объятия, ни поцелуи. Но все-таки мама не удержалась, обняла своего непутевого сына. А я, если раньше бы засмущался, отстранился бы поскорее, то теперь просто стоял и молча гладил по спине свою мать. Нет, все-таки маму. Ту самую, которую похоронил много лет назад, которая лежит в земле рядом с отцом, а я каждый год приезжаю на кладбище, чтобы навестить их могилы.

Нет, мама живая. Настоящая. А еще удивительно молодая. А как же ей не быть молодой, если ей всего-то сорок пять лет? Я нынешний старше ее на двадцать лет. Как-то даже неловко называть молодую и красивую женщину мамой.

Чтобы скрыть смущение, пробормотал:

– Мам, а я гостинцев привез.

Принялся выгружать из сумки и сгущенку, и «Птичье молоко», и пошехонский сыр.

– Лешка, а чего ты тратился-то? Ладно еще конфеты, их только у вас такие вкусные делают, а сыр-то да сгущенку и нас продают, – покачала головой мама.

Ну да, ну да. Что-то у меня малость сдвинулось в черепушке. Год-то нынче не восемьдесят шестой, а только семьдесят шестой, и в магазинах пусть и нет такого изобилия, как в двадцать первом столетии, но все вполне себе неплохо. И в нашем сельпо все есть.

– Лешка, я как чувствовала, что ты приедешь, пирогов напекла! – радостно сказала мама. – Умывайся, в бане вода еще теплая должна быть, вчера топили. А потом кормить тебя буду. Только всю воду не трать, отцу оставь. Его еще спозаранку на ферму вызвали: корова в Стеблеве растелиться не может.

Странно. В деревне Стеблеве – от нас это километров двадцать – тоже имеется ферма, но там и свой ветврач есть. Почему отца-то вызвали?

Мама выдала мне чистые трусы и майку, и я отправился в баню.

Вода, правда, была еле теплая, но все равно вполне нормально, чтобы сполоснуться.

Вышел в предбанник. Раздался стук в дверь.

– Леша, ты оделся? Я тебе спортивки принесла и рубашку.

– Ага, – отозвался я, спешно натягивая трусы.

Мама, подождав минуту, чтобы стеснительный сын успел прикрыть свое хозяйство, вошла в предбанник. Посмотрев на меня, переменилась в лице и села на лавку.

– Леша, а это у тебя что?

Блин! А майку-то я не успел надеть.

– Мам, ну это самое у меня тут, вот так вот, да ничего страшного, – залепетал я, хватая майку. В суматохе попытался просунуть голову не туда.

Но мать уже успела взять себя в руки.

– Постой, – властно потребовала она.

Встала, подошла ко мне и провела рукой по шраму, уже зарубцевавшемуся. Потом констатировала:

– Ножевое ранение. Зашили хорошо.

Мои родители познакомились в Вологде, когда отец учился в Молочном институте, а мать – в медицинском училище. Она даже успела поработать по специальности, а потом отец получил распределение в колхоз, и маме работы не нашлось, поэтому она и стала почтальоном.

Я усадил маму на лавку, сел рядом с ней и вздохнул:

– Мам, все уже позади. Полежал пару недель в больнице, выздоровел. Так что все нормально.

А мама уткнулась мне в плечо, обняла меня и заплакала.

Ну почему же я не помню, как все происходило в прошлый раз? Странно. Кажется, такие вещи должны запоминаться. А может, в прошлый раз мне удалось как-то скрыть от родителей факт своего ранения? Да, точно, так оно все и было. Мама узнала о ранении спустя два года. Шрам-то все равно не спрячешь от ее взгляда. Тем более что она медсестра, а отец – ветеринар. Они такие вещи просекают на раз-два.

– Мам, я есть хочу, – сказал, чтобы отвлечь мать от переживаний.

А со стороны дороги послышался рев мотоцикла. Сворачивает сюда, к нашему дому. Стало быть, вернулся отец. Ну да, рев его «скакуна» я ни с чем не перепутаю. «Урал» с коляской ему выдали в колхозе, чтобы успевал ездить на всякие сложные случаи.

– Пошли, – встала мать с места. – Рубашку накинь и отцу пока ничего не говори. Ему, скорее всего, трудные роды принимать пришлось.

О том, что роды были трудными, мать догадалась по затраченному времени. Если отца вызвали на чужую ферму, то неспроста, а коли супруг задержался так долго, то, значит, совсем плохо.

Отец был мрачен. Конечно, моему появлению он обрадовался, но все равно было заметно, что его что-то угнетало.

– Здравствуй, Леша, – кивнул отец, уклоняясь от моих объятий. Пояснил: – Грязный я весь и в крови. Сейчас быстренько помоюсь, переоденусь, потом…

– Коля, как там? – поинтересовалась мать.

– Хреново, – вздохнул отец. – Неправильное предлежание, теленочек крупный был, но умер. Еще хорошо, что родительницу удалось спасти.

Я никогда особо не вникал в дела отца, но коли уж вырос в семье ветеринара, то знал, что правильное предлежание – это когда теленок выходит из своей мамки как положено: голова и лапы, то есть ноги, идут вперед. А неправильное, если он идет задом. Вот тут без посторонней помощи корове не родить, и человеку приходится ей помогать. Дело это трудное, грязное. Даже и пересказывать не стану. Все равно я точно рассказать не смогу, так что и незачем. А мой отец всегда принимал несчастные случаи очень близко к сердцу.

– Вызвали бы меня вовремя, все бы в порядке было, – устало сказал отец. – У коровы вчера вечером начались схватки, воды отошли, а мой коллега решил вколоть окситоцин. Дескать, матка откроется, к утру родит. В общем, теленка вытащили, только мертвого. Корова жива, так уже хорошо.

Отец махнул рукой и пошел в баню.

Вот я и говорю, что, живя в семье ветеринара, я кое-что знал. Скажем, тот факт, что окситоцин не открывает матку у коровы, а напротив, ее сокращает. Но коли мать удалось спасти, а теленка вытащили, стало быть, матка была открыта. Если бы ветеринар вовремя проверил, как расположен плод, то беды бы не случилось. И что там коллега отца из Стеблева? Был пьяным или поленился проверить? Отец бы точно проверил – и ректально, а потом и через влагалище.

Отец, кстати, очень хотел, чтобы я пошел по его стопам. А мама мечтала, чтобы я пошел поступать в медицинский институт. Но мне в школе химия с биологией давались не слишком хорошо. Вернее, даваться-то они мне давались, но никогда не нравились эти науки. А как без них учиться – хоть на человеческого врача, а хоть и на звериного? Мне больше нравились история и литература. Книги любил читать, даже что-то писал. Но вот подался в милиционеры.

Минут через пятнадцать мы уже собрались за столом. Мама разлила по тарелкам суп, что сварился в русской печи – господи, да когда же я такой суп ел в последний раз? – а отец хитровато кивнул супруге:

– Ну что, Наталья Петровна, по рюмочке пропустим в честь приезда сына? – Покосившись на меня, спросил: – Будешь, товарищ участковый?

– Буду, если немножко, – кивнул я, решив, что под такую закуску не грех и выпить. – Только, пап, я уже не участковый.

– А что, неужели выгнали? – хмыкнул отец, разливая по рюмкам водку.

– Пап, а чего сразу «выгнали»? – слегка возмутился я.

– А что, сам ушел? Слышал, что из милиции не увольняют, а только выгоняют. Неужели решил за ум взяться?

– Ушел? – радостно переспросила мать. – Ушел, так и слава богу. Дался тебе этот Череповец. Вон бывала я там – сплошной дым. Поживешь у нас, устроишься на работу, на следующий год на истфак пойдешь поступать, как и хотел. Хоть на очное, хоть на заочное, сам смотри. Девушку себе найдешь, женишься. У нас вроде бы еще не все девки в город удрали, кто-то остался. А мы поможем, чем сможем. Верно, Коля?

– Так само собой, – согласился отец, поднимая рюмку. – Так что, за уход?

– Давай-ка лучше за нашу встречу, – улыбнулся я. – Я теперь не участковый, но из милиции не ушел, и не выгнали. Наоборот, можно сказать, что меня повысили. Я теперь инспектор уголовного розыска.

Мама, которая уже взялась за свою рюмку, от неожиданности ее опрокинула.

– Да что ж у тебя все не как у людей?! – в сердцах сказала она. – В армию забрали – нет бы куда-нибудь в связь или в авиацию, хвосты самолетам заносить, так тебя в пограничники взяли. Я два года переживала, как бы что с тобой не случилось. Потом в участковые понесло. А теперь еще хуже – в уголовный розыск. Нет бы на учителя выучился, преподавал бы себе. Чем плохо? А теперь будешь каких-то жуликов и бандитов ловить?

При мысли о том, что я стал бы преподавать историю в школе, меня почему-то передернуло. Нет уж, лучше я жуликов с бандитами ловить стану.

Глава двадцать первая

Родственные узы

«Граждане, не забывайте родителей! Обязательно приезжайте проведать их и помочь! Выкопать картошку, или поправить забор, или просто побыть рядом. И вам воздастся!»

Примерно так я мысленно агитировал всяческих нерадивых детей, подзабывших своих стариков. И делать мне это было легко и приятно, потому что себя, любимого, я в этот момент относил к самым что ни на есть «радивым» детям. Я уже решил для себя, что с первой же оказией снова соберусь в Столбово и даже наметил некоторый фронт работ, ожидающий моих мастеровых рук.

Настроение было великолепное, несмотря на легкую грустинку от расставания и козлиные прыжки колхозного грузовичка, на котором меня решил по доброте своей подбросить до станции сосед Митрич. Добрался до Вологды и без особого напряга купил билет на автобус. Даже странно, но и так иногда бывает.

Вернувшись в Череповец, я понял, что самый большой вопрос, который меня интересует, это как там дела у наших, то есть у Митрофанова с Савиным. И даже наша размолвка с Савиным показалась сущим пустяком, не заслуживающим никакого внимания. Вот что значит для настоящего трудоголика три дня не быть на работе. Тут, правда, вспомнилась пословица про некую персону с низким IQ, являющуюся любимицей работы, что звучало примерно так: дурака работа… ну, и так далее, но я ее решительно изгнал из своих мыслей.

Заскочил в общежитие, оставил там деревенские гостинцы, а заодно еще раз прислушался к своим ощущениям и даже искусил себя мыслью: а не завалиться ли мне с книжкой на кровать и не думать ни о чем, кроме того, что в ней написано? Заманчиво, но надо бы сначала пообедать. А потом все-таки заглянуть на минутку в отделение.

Вот интересное дело, насколько разными могут быть у человека взгляды на ближайшее будущее до и после обеда. Выйдя из столовой, я уже знал, что лучшее завершение дня – это «не на минутку в отделение», а свидание с книгой и, может быть, даже сон на пару часиков. А что, имею право: выходной еще не закончился.

Недолгую дорогу до общаги меня занимали мысли, какую бы книгу выбрать для приятного времяпрепровождения. Я уже почти определился, когда на глаза мне попался телефон на столе у вахтера общежития. И что-то со мной случилось. Ну да, решил я, хитроумный идальго на меня не обидится, если я сделаю всего один звоночек. И потянулся к трубке.

Дежурила сегодня не моя «сваха» и даже не «коренная ленинградка», а суровая тетка по прозвищу Столешня. Она уже собралась было строго пресечь мою попытку завладеть телефоном, но, подняв глаза, разулыбалась:

– А-а, Алексей Николаевич, пожалте-пожалте!

Насколько она была деспотична с проживающими, настолько же подобострастна с начальством. Я, видимо, в ее табели о рангах тоже попадал в эту уважаемую категорию. Однако в данный момент меня это совсем не интересовало.

Джексон оказался на месте.

– Ага, вернулся! – радостно заорал он. – А мы тут с Серегой думаем, кому в Ярославль ехать. А может, ты сгоняешь?

Я ничего не понял. Перед моим отъездом никакими поездками-командировками еще не пахло. Значит, что-то случилось. Мне пришлось несколько охладить пыл коллеги сообщением о том, что я еще ничего не знаю.

– Ах да-а! – спохватился Митрофанов. – Ты же дезертировал. А мы тут и за тебя, и за того парня, и вообще… – Здесь Митрофанов прервал свой обвинительный спич и спросил уже другим голосом, как о само собой разумеющемся: – Тебя когда ждать?

Пришлось пожелать хитроумному идальго поскучать еще некоторое время без своего читателя-почитателя, а в трубку сказать:

– Да минут через двадцать.

Митрофанова я нашел в кабинете у Савина. Надо было видеть физиономии обоих. У меня возникло ощущение, что сыщики готовы немедленно выпорхнуть в открытую форточку зарешеченного окна и умчаться творить великие дела, как говорил якобы сам себе который-то из Сен-Симонов (вроде как их двое было). Ребята бы, наверное, и умчались, но мое появление сдержало их порыв.

От меланхолической обиженности Савина, под знаком которой прошла наша последняя встреча, не осталось и следа. Наоборот, он решительно подошел ко мне с протянутой рукой и словами:

– Алексей, ты не дуйся на меня из-за той встречи. Понимаешь, встал не с той ноги, погода плохая, начальство не улыбнулось, некому гадкое слово сказать, а тут ты как раз. Короче, замнем для ясности?

Я с радостью замял. Давно знаю, что добиваться результата при натянутых отношениях ох как трудно. Да и мои собственные мысли в момент нашего разлада тоже были далеко не целомудренными.

Сыщики быстренько ввели меня в курс дела. Пока я, по их выражению, числился в дезертирах, начали поступать ответы на наши запросы.

Адлер ожидаемо отписался, что они полезной информацией не обладают, но непременно нацелят, ориентируют, проинструктируют и прочая, прочая, прочая. ГНИЦУИ сообщил, что представленная нами информация будет внесена в недавно созданную АИПС «Гастролеры», и сдержанно поблагодарил нас за оказание содействия в наполнении информационного массива. Тоже пустышка, в общем. Еще с десяток формальных отписок. Тут без обид, сами такие пишем во множестве, когда конкретной фактуры нет.

Зато Калининское УИТУ порадовало. Причем настолько, что начальство не поленилось туда гонца направить и даже машину выделили, у «ночников» отобранную. Ездил Савин, его же мокруха все-таки. С его слов картина вырисовывалась следующая.

Сидел в одной из Калининских колоний с колоритным названием «Ванькин мох» деятель, очень на нашего фигуранта похожий. Фамилия – Рыбаков, и сам рыбак в прошлом, за треской ходил. Потом перестал, потому что начал ловить не треску в море, а рыбку в мутной воде, за что и сел первый раз – за спекуляцию. После освобождения спекулировать стало нечем, и вторая ходка была уже за серию квартирных краж. Промышлял в той же Калининской области, сведений о череповецких контактах того времени не имеется. Как ни удивительно, при всей изобретательности попался с поличным. Просто один из потерпевших не вовремя вернулся домой, а поскольку был в очень хорошей физической форме, то сначала дал хорошенько непрошеному гостю, а потом скрутил и сдал в милицию.

О затее с письмами зоновские опера, конечно, знали, но не препятствовали, исходя из того, что чем черт не шутит, может, устроит сиделец свою личную жизнь, а там, глядишь, и полноценным членом социалистического общества станет. Чего ж тут плохого? Здесь, конечно, опера лукавили, потому что были прекрасно осведомлены, кто эти письма Рыбакову сочинял. У них там один старый зэк тянул свой немалый срок за спекуляцию, а поскольку к труду на производстве был не особо годен, оказался приставлен к библиотеке. Он-то как раз и искушал от имени Рыбакова доверчивую Веру Антонову страстными любовными посланиями. А потом ее ответы подвергались громкой читке в кругу допущенных в эту тему сидельцев под их веселое ржание. Какая-никакая, а все-таки развлекуха. Занятие, с точки зрения тамошних оперов, видимо, не самое опасное, вот они и смотрели на это дело сквозь пальцы.

– Но, – Савин воздел указующий перст к небу, то есть к потолку, – у Рыбакова была переписка еще с одной женщиной…

Он сделал паузу, видимо, в расчете на барабанную дробь, и сообразительный Митрофанов тут же ее изобразил ладонями по столу.

– …из Ярославля!

– Что, еще одна невеста? – поинтересовался я.

– Скорей всего, нет, – ответил Савин. – Это какая-то старая знакомая, любовью здесь и не пахнет. Редкие письма, привет-привет, у меня все нормально. Похоже, так, на всякий случай контакт поддерживает.

– Она-то хоть жива? Или, может, тоже того? – решил уточнить я.

– Да мы уже поинтересовались осторожно через тамошний загс. По месту жительства никого беспокоить не стали: а вдруг наш клиент там, у этой дамы? Так вот, факт смерти не зарегистрирован. Жива, стало быть.

– А кражи квартирные по такой же методе, как у нас, не случались ли?

– Обижаешь, начальник, – вмешался Митрофанов. – Поинтересовались. Только в этом Ярославле сам черт ногу сломит. Воруют все, что плохо лежит, но на серию ничего не смахивает.

Эстафету моего погружения в обстановку принял Савин.

– У нас теперь фото, – начал он загибать пальцы, – словесный портрет, подтверждение татуировки, полные биографические данные и пальчики нашего клиента. И наш Баранов его уже опознал. По фото, естественно. А чтобы ему легче вспоминалось, перед опознанием Евгений Валентинович провел с ним разъяснительную работу. После прошлой встречи очень его Баранов уважать стал.

Евгений Валентинович скромно наклонил голову в знак признания своих заслуг.

– А еще у нас теперь есть некая дама, с которой очень полезно покалякать без привлечения ярославских коллег, – добавил он.

– Стало быть, поездка неминуема? – проявил я проницательность.

– А как же! – синхронно отозвались сыщики.

Ну что же, раз уж у нас теперь столько фактуры, пора, действительно, переходить к активным действиям.

За остаток рабочего дня нам с Митрофановым успели оформить командировочные и даже дали немного денег, начальство заботливо нас проинструктировало и благословило на подвиги.

Билетов на вокзале, конечно, не было, но терять сутки нам не хотелось, и поздно вечером мы нахально забрались в общий вагон московского поезда, светанув удостоверениями и обнадежив проводницу, что едем до Вологды. Та собралась было робко протестовать, что поезд межобластного значения и по удостоверению нельзя, но Митрофанов был очень убедителен.

Хорошо, когда билеты без мест: занимай любое, на какое наглости хватит, никто не скажет, что это его место. Именно об этом я размышлял, робко пристраиваясь шестым на вагонную лавку, и вспоминал о прелестях путешествия в купе категории СВ. А Женька ничего, как тут и родился. На подъезде к Вологде он куда-то смылся, а вернувшись, шепнул, что все нормуль и до Ярославля проводница не будет приставать к нам с глупыми претензиями.

Так и вышло. Да еще после Вологды народу поубавилось, и мы смогли даже немного вздремнуть, притулившись друг к другу. Однако, выйдя на перрон в сырое сентябрьское утро, подумали, что поезд мог бы прийти и чуть попозже, чтобы высадить нас в более приятной атмосфере.

Мне всегда нравился Ярик, как в последние годы панибратски стали его называть сначала люди помоложе, а за ними и все остальные. Для меня он был как благородный сад, за которым почему-то уже давно перестали ухаживать. Цивилизация и запустение каким-то невероятным образом умудрялись мирно сосуществовать и придавали городу свой шарм, который, подозреваю, был по душе далеко не всем. Даже сегодня, несмотря на сырость, он показался мне каким-то пыльным.

Даму Рыбакова мы решили проведать не дома, а на работе, благо работа эта находилась не у черта на куличках, а в поликлинике, неподалеку от места ее жительства. Известный нам адрес на Второй Бутырской улице был, скорей всего, частным домом, поскольку не содержал упоминания о квартире. А соваться в частный дом, «не зная броду», – дело неправильное.

Людмила Семибратова оказалась достаточно приятной женщиной чуть за тридцать, с усталым, несмотря на ранний час, лицом.

– Мы к вам по поводу Рыбакова, – без обиняков заявил Митрофанов, когда мы уединились в каком-то закутке около регистратуры.

«А чего ухо вялить?» – просигнализировал он в ответ на мою недоуменную физиономию.

Но и ответ нашей собеседницы оказался хорош, под стать реплике Джексона.

– Так вы же его уже взяли! – с некоторым удивлением произнесла она. – То есть ваши.

Теперь пришел черед удивляться нам.

Но Митрофанова этим было из колеи не выбить.

– Ну и взяли, – небрежно заявил он. – Теперь вот очередь до вас дошла. В том смысле, что пора вам все рассказать.

– Да я бы собственными руками его задушила, – устало произнесла женщина. – Всю жизнь мне исковеркал.

– Так за чем же дело встало? – жизнерадостно спросил Митрофанов.

– Так ведь брат он мне вроде как получается. Немного.

Что тут скажешь? Утро началось с сюрпризов.

– Как это, – синхронно удивились мы, – немного брат?

– Да появился он в нашем доме лет десять назад. Спросил меня. А мы дома с мамой вдвоем только и были. Отец к тому времени уже умер. Так вот, вызвал он меня из дома на улицу и говорит: «Ну, здравствуй, сестренка». И рассказывает историю: мол, от матери, незадолго до ее смерти, узнал, что отцом его является… И тут он называет фамилию, имя и отчество моего отца. Дескать, время было бурное, суматошное: как же, Победа! Отец с войны возвращался, и тут у них с его матерью скоротечный роман и случился. И было это в Белоруссии, в Полоцке. И неважно, мол, скоротечный или нет, если от него я получился. И в грудь себя тычет, а у самого слезы на глазах.

Мы с Женькой переглянулись. Нет, неслучайно наш клиент эпистолярную любовь себе завел с Верой Антоновой. Нутро у него такое – женщинам лапшу на уши вешать.

– В тот-то раз он ушел быстро. Обещал попозже заглянуть, когда мы с новостью такой сживемся. Сейчас, сказал, не время еще для родственного общения. А я, дура, матери тут же все открыла. Да и как было не открыть, если я вернулась, а на мне, что называется, лица нет. Мать тогда эту новость тяжело восприняла. Утешает меня, что враки все это и парень этот аферист какой-то, а сама пригорюнилась. А потом через какое-то время и говорит ни с того ни с сего: а Семен-то про какую-то задержку в Полоцке и вправду упоминал.

Я взглядом просигнализировал напарнику: раз уж начал солировать – продолжай. И тот продолжил.

– Да, Людмила Семеновна, это чрезвычайно интересно, но вы нам сейчас лучше про последний приезд Анатолия расскажите.

И Людмила стала рассказывать. А я смотрел на нее и совершенно непрофессионально верил в ее искренность. Давно, видимо, лежал этот груз у нее на душе без возможности хоть с кем-нибудь разделить его тяжесть.

Последний раз Рыбаков появился у нее неделю назад. Сообщил, что недавно освободился и несколько деньков перекантуется у нее. С собой имел сумку с каким-то барахлишком, и все. Что внутри, она не знает: Рыбаков не показывал, а она в чужих вещах копаться привычки не имеет. Сумка, кстати, и сейчас у них дома. А позавчера он уломал ее сходить вместе в порт насчет работы. Она должна была поинтересоваться в отделе кадров, можно ли устроиться на работу на грузовое судно ранее судимому родственнику? А сам он собирался на пирс спуститься, с плавсоставом поговорить, кого найдет, узнать, что да как. Хорошо бы, говорил, устроиться на какую-нибудь посудину, чтобы до Астрахани и обратно.

Да, подумал я, хорошее дело. Пока до Астрахани дойдешь, куча городов на твоем пути. Шакаль, сколько хочешь. И для правоохранительных органов ты вроде как пропал из виду.

В отделе кадров Людмиле не отказали, но и не сильно обнадежили. Предложили родственнику поработать на берегу, проявить себя, а тогда, может быть, в следующую навигацию и получится в плавсостав перейти. А когда она из конторы вышла, видит: неподалеку от портовых ворот Рыбаков с двумя милиционерами разговаривает. Она хотела подойти, но тот ей головой покачал: не подходи, не признавайся. Она и не подошла. А больше Рыбаков у нее не появлялся.

– Что ж, придется воспользоваться вашим гостеприимством, – нахально заявил Митрофанов и, увидев удивление женщины, пояснил: – Сумочку осмотреть надо. Вы как, сами отпроситесь или нам похлопотать?

– Нет уж, избави бог! – заявила Людмила. – Я лучше сама.

– А у вас телефон дома есть? – крикнул Митрофанов вслед уходящей женщине.

– Да вы что? – искренне удивилась она. – Увидите мои «хоромы», сами поймете.

По дороге Людмила говорила без умолку. Было видно, что, начав рассказывать про этого злыдня, она уже не могла остановиться. И про то, что мать как-то быстро угасла после той новости. И про то, что Рыбаков расстроил ее свадьбу с одним хорошим человеком. Уж все было на мази, как говорится, и тут появляется он, как чертик из табакерки: привет, сестренка! Николай, конечно, с вопросами: откуда такой «братик» выискался? Он все про семью знал и отца, Семена Ивановича, знал раньше и уважал очень. Знал, что детей в семье больше нет. А когда узнал, что этот хлюст еще и ночует в доме…

На этом месте своего рассказа Людмила надолго замолчала. А потом закончила так:

– Не поверил мне тогда Николай. И я бы на его месте не поверила. А теперь у него семья хорошая, дети уже большие… – Она вздохнула. – Теперь понимаете, почему я бы его своими руками…

– Но ведь вы разумная женщина, – начал я. – Не могли не понимать, что это развод чистейшей воды. Обман то есть, – быстро поправился я, когда Людмила недоуменно взглянула на меня. (Видимо, слово «развод» было еще не в ходу.)

– А если правда? – тихо спросила она. – И как тогда жить, если оттолкнешь? Да еще такого непутевого? Непутевых-то всегда жальче.

Мы с Джексоном лишь покивали. Что правда, то правда.

– Да вот и мой теремок, – перебила Людмила свои грустные мысли и указала рукой на небольшой домик с палисадником.

Митрофанов тут же остановил нас жестом руки.

– В доме кто-нибудь есть? – Получив отрицательный ответ, задал следующий вопрос: – Как запирается дверь: на внутренний или навесной?

Потом задал еще несколько вопросов и велел нам немного погулять, пока он тут кое-что посмотрит.

Пока он ходил на разведку, я украдкой посматривал на Людмилу. Разговор после ее рассказа заводить как-то не хотелось. Молодая еще женщина и даже красивая, могла бы свою жизнь и получше устроить. Чем она заслужила такое «счастье», что этот урод выбрал именно ее объектом своего внимания?

И вот сейчас она, даже не особенно интересуясь, а что нам, собственно, надо, взяла и открылась нараспашку. Сорвало, видимо, все предохранительные клапаны, заставлявшие ее молчать обо всем. А может, и некому было рассказывать?

Двадцать вторая

Куй железо, не отходя от кассы!

Про «серпастый и молоткастый» паспорт сказано много. Но скромный зелененький «основной документ, удостоверяющий личность гражданина СССР» образца 1953 года для милиции гораздо милее. И вовсе не из-за наличия в нем пунктов о национальности и о социальном положении, о чем в более поздние времена любили горячо помитинговать непримиримые борцы за собственное представление о свободе личности. В этом паспорте содержались не всем понятные сведения о судимости владельца и понятные всем сведения о месте работы.

У Рыбакова был именно такой паспорт. Почему, когда в стране уже началась кампания по выдаче «краснокожих паспортин» с огромным гербом СССР на обложке, ему выдали паспорт старого образца? Не иначе складские запасы тратили: чего ж добру пропадать? А что, вполне рачительный подход в условиях растянутой на годы паспортной реформы.

Мы обнаружили сей документ в вещах Рыбакова, а больше там ничего интересного и не было, за исключением изрядной пачечки разномастных купюр, перехваченных аптекарской резинкой. Я прикинул на глаз – наверное, год моей работы, если ничего не тратить. Не все, получается, наш герой на погибель свою Баранову оставил. А может, разжился новеньким по пути в Ярик.

– Ну что, понятые нужны. Алексей, пробеги по соседям, – распорядился Митрофанов на правах старшего по званию и по возрасту. («Это он так думает», – усмехнулся я про себя.)

– Да вы что, ребята! – побледнела хозяйка. – Помилосердствуйте! У нас же тут деревня почти. Все сто лет друг друга знают. И все, что тут происходит, тоже. Мало мне косточки поперемывали: одинокая с ребенком – нагуляла, значит, в подоле принесла. И еще всяко разно, говорить не буду как. Я-то ладно, обтерпелась уже, а дочке каково? Теперь вот еще и сумка с деньжищами. То-то соседям позудеть меж собой будет о чем.

Людмила выдохнула после своей тирады и посмотрела на нас с надеждой. Но, видимо, прочитала в наших лицах явно что-то не то, потому что укоризненно махнула рукой:

– И не думайте даже! Не могла я такого допустить. Мало ли что соседи болтают!

А мы и не думали.

Женщина быстро поняла свою ошибку и сконфузилась: лишку болтанула.

– Да сплетничают тут, будто бы дочка-то у меня от козла этого. Так вот и живу. Не пойдешь ведь каждому объяснять, что не верблюд.

Я посмотрел на своего напарника. Нам обоим явно была симпатична эта женщина, с таким нелепым обременением своей жизни в виде «братца» и невысказанной надеждой, возможно, хоть сейчас отвязаться от него. Ведь не зря же милиция, да еще из чужого города, по его душу пожаловала. О том, что мы не местные, Людмила догадалась сразу – говорок не тот, а мы и не считали необходимым скрывать, что прибыли из Череповца.

Так что из желания не доставлять женщине дополнительные хлопоты, мне пришлось потратить уйму времени и провести целую операцию по приисканию посторонних понятых, но оно того, по нашему обоюдному мнению, стоило.

Когда формальности были закончены, Митрофанов наметил нам очередную цель:

– Теперь в милицию. Где она тут у вас поближе?

Поближе, с подсказки Людмилы, оказался Красноперекопский РОВД.

По дороге Митрофанов поинтересовался у меня:

– И что ты по поводу всего этого думаешь? Дура баба?

– Конечно, дура! – согласился я. Но, подумав, добавил: – Только ты знаешь, Жека, она мне этой дуростью и симпатична: готова терпеть своего псевдобрата, потому что а вдруг?.. А нашему клиенту достаточно было услышать простенькую историю от кого-нибудь – и дело в шляпе.

– Ну-ка, ну-ка! – простимулировал мое красноречие Джексон.

– Да вот хотя бы. Некий человек рассказывает, что в сорок пятом возвращался с фронтовым товарищем домой. Расстались в Полоцке. Очень уж тот в свой Ярославль к жене любимой торопился. Ведь и не пожили еще толком до войны, и детей не завели. И вот этот рассказчик нашел потом через Горсправку своего боевого друга: фамилия у того уж больно заметная – Семибратов. Переписывались. Только пожил он недолго, раны фронтовые не позволили. Дочка вот малая осталась.

Митрофанов только повел плечами: мол, все могло быть.

А я продолжил достраивать версию:

– Вроде бы пустяк разговор, но ведь его вполне достаточно, чтобы построить на нем свою «братскую» легенду. А перепроверить все это каким-то образом для матери с дочкой нет никаких возможностей. А вот фамилия, – перебил я сам себя, – говорящая – Семибратова. Ни одного настоящего брата нет, зато этот гад за семерых невзгод принес.

И Джексон не стал со мной спорить.

В милиции нас приняли без фанфар: мало ли командированных с какими-то своими делами тут ошивается. «Урки» были любезней: предоставили стол в кабинете, телефон и справочник номеров подразделений милиции, да еще согласились отвечать на наши вопросы, если что. Парни понимали, что и сами могут оказаться по каким-то делам в Череповце. С их помощью, а больше сами мы через часок убедились, что человек по фамилии Рыбаков не содержится ни в одном подразделении и за последние двое суток не задерживался. В транспортной милиции, которой принадлежал пост в порту, о Рыбакове тоже ничего не знали.

Ситуация мутнела, удача уплывала из рук. От отчаяния мы навели справки в медицинских учреждениях. А вдруг злые милиционеры, задержав Рыбакова, из своих искаженных представлений о неотвратимости наказания тут же его зверски избили и в бессознательном состоянии определили в больницу как неопознанного? Но и здесь нас ожидало разочарование: таковых в больницах не оказалось.

Следуя той же логике, мы уже собирались звонить в морги. Но здесь меня смутило нечто в наших предыдущих рассуждениях. И этим «нечто» было слово «неопознанный».

– Ну-ка, Женя, вспомни: что сказала нам Людмила про хождение в порт? – испросил я у напарника.

– Что Рыбаков разговаривал с двумя милиционерами… – начал Джексон почти с нужного места.

– Та-а-ак, – поощрил я его.

– Она хотела подойти…

– Еще теплее…

– А он показал, чтобы она не приближалась.

– А почему? – задал я главный вопрос.

– Она могла ляпнуть что-нибудь ненужное про Рыбакова, – завершил Митрофанов.

– Бинго! – снова похвалил я напарника незнакомым ему пока словом.

Оба местных сыщика, раскрыв рты, с удивлением смотрели на нашу игру в угадайку.

– А раз документов при нем не было, он мог назваться другими данными. Места жительства в городе у него нет. Значит, его вполне могли закатать в «бродяжник», – ликующе закончил Джексон свои логические умозаключения, – под любой фамилией.

– Или просто постовые его отпустили, удовлетворившись разговором на месте, – разочаровал я напарника.

Джексон замахал руками в крайнем нежелании такого исхода под дружное ржание хозяев кабинета. Ребятам явно понравился наш мозговой штурм, и они даже помогли нам связаться с опером из приемника-распределителя, а потом и закинули нас туда по пути.

Уровский четыреста двенадцатый «москвичок» был под стать ярославским дорогам, и мы даже подумывали, не продолжить ли свой путь пешком, а местные ребята ничего, даже внимания на колдобины не обращали, а наиболее крупные, похоже, знали наперечет, потому что хором предупреждали то ли нас, то ли самих себя: бойся!

Уличную калитку в приемнике нам долго не открывали, и мы даже заподозрили, что звонок не работает или его уже отключил вредный дежурный, чтобы эту тихую обитель никто не беспокоил до следующего рабочего дня. «Вот и попробуй провести здесь внезапную проверку службы», – подумалось мне совсем не по-младшелейтенантски.

Прежде чем отчаяться, я решил использовать еще один способ и энергично замахал руками, привлекая внимание. Внимание кого? Похоже, этот вопрос как раз и возник в голове моего напарника, потому что он явно собирался меня об этом спросить, но не успел. Я поднял руку и показал ему на достаточно крупное сферическое зеркало, укрепленное на кронштейне над высоким забором с колючкой поверху. Оно было размещено так, чтобы видеть изнутри то, что происходит снаружи за глухой калиткой. Почему я про него догадался? Да очень просто: в более поздние годы там обязательно располагалась бы видеокамера.

То ли зеркало помогло, то ли звонок все-таки сработал, но нас наконец допустили внутрь. Дежурный и впрямь оказался не в восторге от нашего визита: конец рабочего дня все-таки, так что всякое служебное рвение пора бы уже и приглушить. Он еще на входе долго и придирчиво проверял наши удостоверения, недоверчиво рассматривая надпись на корочке «Управление внутренних дел Вологодского облисполкома», и, пожалуй, нашел бы какой-нибудь дурацкий повод, чтобы высказать бессмертное пожелание «приходите завтра». Но мы не зря ведь заранее договорились с местным опером о встрече, туманно пообещав ему много интересного. Так что пришлось нас все-таки запустить в эту кислую богадельню.

Опером здесь служил веселый пузан предпенсионного возраста, с капитанскими погонами на несвежей рубашке. Он сразу накаламбурил нам кучу баек из жизни «бичей» и прочих обитателей этого заведения. Последней была история про то, что жена начальника «бродяжника» отказалась ходить со своим благоверным на базар, потому что на каждом углу мерзкие «бомжи» ломали шапки и кланялись своему «шефу», и кроме них – ни одного приличного знакомого.

Посчитав, что протокольная часть этими всесоюзными историями уже достаточно выполнена, мы перешли к делу. Опер тщательно рассмотрел предъявленную ему фотографию Рыбакова, заглянул на обратную сторону, только что на зуб не попробовал. Мы замерли в трепетном ожидании: что нам сейчас этот каламбурист выдаст? А вдруг скажет «нет» – и все сразу станет неопределенным и нисколько не мобилизующим на дальнейшую работу?

Но капитан нас не подвел. Он отложил фотографию и веско сказал:

– Есть такой.

Он справился о чем-то по телефону с дежуркой и сообщил казенным языком, как будто протокол прочитал:

– Попов Иван Петрович, задержан без документов в речном порту нарядом транспортной милиции два дня назад. Доставлен к нам после безуспешных попыток в ЛОВДТ подтвердить его личность. – Капитан победно глянул на нас и изрек: – Ну, мы-то его быстренько разъясним. Не таких раскусывали как миленьких.

Мы лишили его этого удовольствия и вкратце, не раскрывая деталей, поведали о боевом пути товарища и почему он нас интересует. Уяснив ситуацию, капитан пришел в сильное возбуждение и тут же потянулся к телефону без вертушки, что могло означать только одно – связь с дежуркой.

– А вот мы сейчас и посмотрим, какой он Попов, вот и посмотрим… – приговаривал он плотоядно.

Такая прыть вовсе не входила в наши планы. Надо было сначала почитать его дело, рапорты, объяснения, помозговать хорошенько, а уж потом действовать. И, честно говоря, за нами числился один должок, с которым мы рассчитывали закончить еще сегодня и обязательно до встречи с нашим клиентом. Этим должком было посещение порта. Именно туда мы и планировали отправиться из райотдела, да только сыщики со своим предложением подбросить до «бродяжника» сбили нам карты. Вдобавок начинать решительные действия на ночь глядя было совсем не оправданно.

Мы попробовали деликатно отвратить нашего веселого опера от поспешных действий, но тот, видно, уж очень сильно застоялся в бомжатской кислой рутине и теперь жаждал энергичных действий и великих побед. К тому же наши юные лица и провинциальная приписка – что такое Череповец по сравнению с самим Ярославлем? – побуждали его провести мастер-класс, следуя терминологии из моих поздних времен, показать высший пилотаж, так сказать.

– Сынки, вы ничего не понимаете в «колке дров». Железо надо ковать, не отходя от кассы.

Вот ведь папановский Лелик! Весь советский народ напрочь позабыл классическую пословицу про то, как ковать железо, и сплошь и рядом произносит именно эту версию из «Бриллиантовой руки».

– Щас, сынки, старый сыщик покажет вам класс игры на фортепиано! – все более возбуждался толстопузик.

Он уже дважды употребил это слово – «сынки». А я его с армии не люблю. Хоть у нас в погранцах стариковством, как в других войсках, и не пахло, слово это все равно носило обидный оттенок. А если вспомнить про мой реальный возраст, то и подавно.

Но это, конечно, не главное. Главным было другое: требовалось во что бы то ни стало остановить прыть этого застоявшегося коня. Да и глупо получить нашего злодея уже сидящим в кутузке, а потом все испортить необдуманными действиями. Вот уж теперь-то спешить надо медленно, а гарантии, что после нашего ухода товарищ капитан все-таки не попробует свои силы в «колке дров», были ничтожны.

И я решился. То, что я задумал, мне не нравилось, но обстоятельства требовали. Я добавил в голос металла, а в выражение лица – камня и заговорил казенным голосом:

– Товарищ капитан, вам уже сказано: ничего не предпринимать. Что тут непонятного? Все, что могли испортить, вы уже испортили.

Хозяин «апартаментов» ошарашенно посмотрел на меня, соображая, как бы ему половчее ответить на такую наглость.

А я продолжил:

– Уже двое суток в вашем заведении под чужим именем скрывается матерый преступник, а у вас не хватило ума хотя бы проинформировать об этом заинтересованные инстанции, если уж не изобличить его во лжи. По сути дела, вы своими неквалифицированными действиями укрываете его от правосудия. А что, если бы мы сами на вас не вышли? Вы бы его завтра выпустили?

По-прежнему не давая передышки капитану, я вытащил паспорт Рыбакова и небрежно бросил его на стол.

– Вот этот паспорт, настоящий паспорт преступника, мы изъяли с коллегой, – коллега солидно кивнул, – сегодня на хазе, – тут мне пришлось сильно постараться, чтобы сохранить серьезность, – где он скрывался последнее время. И это в вашем городе. – Я сделал упор на слове «вашем». – Почему до сих пор этого не могли сделать вы? Нюх потеряли? Нашу сводную опергруппу возглавляет полковник Семенов из Главка, из Москвы. Прикажете мне сейчас же доложить о вашем ротозействе?

Товарищ капитан медленно менял выражение лица. В его глазах читался единственный вывод, который он впопыхах смог для себя построить: раз этот молокосос так ведет себя, это может означать только одно – право имеет. Кто уж он там на самом деле, одному богу ведомо. Стало быть, поосторожней с ними надо, поосторожней.

– Товарищи, товарищи, вы меня не так поняли… – начал он поспешно отрабатывать назад. – Все будет сделано как надо.

А мне другого и не требовалось.

– Вот и славно, товарищ капитан, – протянул я ему незримую руку помощи. – Теперь, когда мы все прояснили, важно договориться о дальнейшем.

И мы договорились. Капитан притащил нам тощее дело на псевдо-Попова, в котором мы ожидаемо ничего интересного не нашли, кроме одного рапорта, который стоил всех остальных бумаг и подтверждал необходимость посещения речного порта.

Это был рапорт тех самых постовых из порта. В нем ребята вполне толково изложили, что капитан такой-то буксира такого-то обратил их внимание на подозрительного гражданина, который ходил по судам, стоящим у причала, в поисках работы. Капитан его проверил во время разговора и убедился, что тот во флотском деле понимание имеет, но в отдел кадров почему-то идти не хочет. Это показалось странным, а когда соискатель еще и намекнул, что готов «подмазать» кого надо, если потребуется, то он, как старый коммунист и фронтовик, это поганство терпеть не стал, а велел кликнуть милицию. С учетом изложенных обстоятельств и отсутствием документов у данного гражданина, постовые его задержали и передали в дежурную часть.

Хозяин кабинета терпеливо ждал, пока мы изучали дело псевдо-Попова. Чтобы несколько уравновесить неприятность от учиненного разноса (обидного, что ни говори, хотя и полезного), мы прозрачно намекнули, что если все пройдет как надо, он будет обязательно включен в раскрытие общественно значимого тяжкого преступления. И не просто в раскрытие, а раскрытие оперативным путем. Товарищ капитан зарделся от такой перспективы. Что-то мне подсказывало при взгляде на него, что такого счастья с ним еще не случалось за всю его долгую службу. Да и где его взять-то в этом скорбном заведении?

Только, в очередной раз подчеркнули мы, никаких самостоятельных действий до нашего завтрашнего прихода.

Мы покинули убогую богадельню уже в легких сумерках и с большим удовольствием почувствовали, насколько вкусен вечерний воздух за ее пределами.

Мой напарник уважительно посмотрел на меня и произнес:

– Я с тебя тащусь, Лешка! Закрыл на минутку глаза во время твоего выступления – и никаких сомнений: большой начальник распекает подчиненного-разгильдяя. И как ты умудрился на пустом месте повод для разгрома создать?

Я шутейно развел руками: дескать, само получилось.

Эпилог

Утро выдалось пронзительным и ярким – не иначе как бабье лето незаметно вступило в свои скоротечные права. Мы с напарником молча пожали друг другу руки и разошлись в разные стороны. Говорить было не о чем: за ночь все многократно обсуждено и проверено и даже проведена телефонная консультация с родным начальством.

Среди прочих новостей и ценных указаний нам сообщили, что, как только появилась дактилокарта Рыбакова, эксперты-криминалисты воспрянули духом и обнаружили-таки пальчики нашего злодея и на квартире Антоновой, и на двух квартирных кражах. Что ж, коготок увяз – всей птичке пропасть, как гласит народная мудрость. А наша «птичка» увязла не только коготком – теперь она увязла по уши, если можно так выразиться. И самое главное то, что сидит она в «клетке».

Нам осталось немного. В ближайшее время нас ожидают два капитана: Евгения – старый речной волк в порту, меня – веселый пузан в «бродяжнике». А после завершения формальностей мой напарник намеревается еще несколько часов погулять по древнему городу, в котором, так получилось, оказался первый раз в жизни. Что ж, хороший бонус в завершение работы.

Я шел уютными улочками просыпающегося города и думал, что период неопределенности закончился. Больше не нужно подгонять себя сказочной командой «поди туда не знаю куда», как это многократно случалось за последний месяц. Все пазлы сложились в определенный, еще не полный, но достаточный для понимания рисунок. Отдельные события, люди и предметы: побеги, клады, письма, липовые братья и многое другое – заняли свои места в этом рисунке.

Кто-то скажет – случайность, повезло. Я не буду с этим спорить. Случайность – великая сила. Добавлю только: употребить ее на пользу делу – в этом и заключается скромная наша работа. Более того, я прекрасно понимаю, что задержать преступника и обеспечить его посадку далеко не одно и то же. Рыбаков еще погоняет нас ложными версиями, которые придется отбивать одну за другой. Работы предстоит много, но это будет уже другая работа. Жаль только, что не все можно оценить категориями уголовного кодекса и никакими его статьями не измерить изломанные жизни Людмилы Семибратовой и ее матери.

Сейчас я приду в приемник-распределитель, где мается наш клиент в иллюзорной надежде получить для себя новое имя. Когда его приведут в капитанский кабинет, я скажу:

– Ну, здравствуй, Анатолий. – И назову его настоящую фамилию: – Рыбаков! Знаешь, откуда я? Из Череповца.

И увижу, как глаза его полыхнут злыми огнями, за которыми плещется страх.

Примечания

1

Ст. 108 УК РСФСР. Умышленное тяжкое телесное повреждение.

2

Песни Высоцкого в советском прокате были выброшены из фильма и восстановлены во времена перестройки.

3

Попасть в категорию условно осужденных было легко и просто. После выхода в свет Постановления Президиума Верховного Совета СССР «Об усилении борьбы с хулиганством» 1966 года к уголовной ответственности привлекались те, кто имел два административных взыскания за мелкое хулиганство. Если учесть, что подобные правонарушения (например, ненормативная лексика в общественном месте) совершаются сплошь и рядом, то можно себе представить, сколько людей можно отправить на скамью подсудимых.

4

Дрыгин Анатолий Семенович – первый секретарь Вологодского обкома КПСС с 1961 по 1985 год. Во время Великой Отечественной войны был политруком роты, замполитом батальона, а потом и комбатом. С 1943 по 1945 год командовал стрелковым полком. Трижды ранен, имел шесть боевых орденов. В 1984 году удостоен звания Героя Социалистического Труда.

5

Фильм уже снят. И первый показ был 1 января 1976 года.

6

СЛОН – аббревиатура «С ранних лет одни несчастья».

7

Из стихотворения Эдуарда Асадова.

8

Из стихотворения Виктории Басенко.

Content

Евгений Шалашов, Владимир Зингер
Убей-городок
Роман

Часть первая Работа над ошибками

Глава первая Это не по-мушкетерски

Глава вторая Явление Джексона

Глава третья Песенка о переселении душ

Глава четвертая Убей-городок

Глава пятая Служебная проверка

Глава шестая Участковый у себя дома

Глава седьмая В поисках портала

Глава восьмая Жаль, нет ружья…

Глава девятая Участковый под прикрытием

Глава десятая Наука и жизнь

Глава одиннадцатая Разговор на кухне

Глава двенадцатая Трудотерапия

Глава тринадцатая Вечные истины

Глава четырнадцатая Участковый на службе

Глава пятнадцатая Работа по заявлению

Глава шестнадцатая Опорный пункт

Глава семнадцатая Шептало с пружиной

Глава восемнадцатая Пощечина из прошлого

Глава девятнадцатая Место происшествия

Глава двадцатая Ошибки прошлого

Глава двадцать первая Поди найди тот ножичек

Часть вторая Смерть по переписке

Глава первая Невеста из педучилища

Глава вторая Подвижная милицейская группа

Глава третья И руку, как товарищу, пожал

Глава четвертая Откровенный разговор

Глава пятая Аморальное поведение Сани Барыкина

Глава шестая Страницы былого

Глава седьмая Прием по личным вопросам

Глава восьмая Пик Череповец

Глава девятая Солдатское письмо

Глава десятая Трудовые будни – праздники для нас

Глава одиннадцатая Художественные ценности провинциального города

Глава двенадцатая Сыщикам остаться на месте

Глава тринадцатая Смерть учительницы

Глава четырнадцатая Зеленые человечки

Глава пятнадцатая Побег на рывок

Глава шестнадцатая Находка сезона

Глава семнадцатая Вечернее чаепитие

Глава восемнадцатая Сказочный подарок

Глава девятнадцатая «Папин любимчик»

Глава двадцатая Поездка на родину

Глава двадцать первая Родственные узы

Двадцать вторая Куй железо, не отходя от кассы!

Эпилог

Примечания