Сергей Ильич Ильичев

Нечаянные встречи

Повести

Предисловие

В книге писателя Сергея Ильичева «Нечаянные встречи» собраны повести о драматических женских судьбах. Героини этих произведений жили в самое разное время, но их объединяют дела милосердия и сострадания. Таких женщин автор с любовью называет Боголюбицами.

Англичанка Кэт Марсден, героиня повести «Сестра милосердия», приехала в Санкт-Петербург и получила благословение Императрицы Марии Федоровны на совершение трудной и опасной экспедиции в Якутию в поисках трав для лечения больных проказой. И именно в Сибири она обрела и свою любовь, и новую семью.

Санинструктор Надежда Ростова – героиня повести «Нечаянные встречи» – уже в годы Великой Отечественной войны приехала на фронт в составе сибирской дивизии, а после гибели командира роты подняла и повела за собой солдат в атаку. Став командиром роты, она в звании лейтенанта встретила окончание войны в Берлине. И все это время ее поступками двигала жертвенная любовь. К сожалению, трагическая, так как война забирала всех тех, к кому прикипало сердце этой удивительной женщины в круговерти той жуткой войны. Героиня, сродни французской девице-воину Жанне д’Арк, сохраняла себя в девственной чистоте и до последней минуты жизни спешила на помощь людям.

Доцент Тюменского университета Татьяна Верещагина – героиня повести «Архивное дело П. П. Ершова» – всю свою жизнь посвятила изучению жизни и творчества автора сказки «Конек-Горбунок» – сибирского сказочника Петра Павловича Ершова. Автор облекает это повествование в форму фэнтези, что было свойственно характеру творчества самого писателя и поэта, а сюжет относит нас как к событиям в России начала XX века, так и к временам, когда жил и творил молодой Ершов.

Сестра милосердия Кэт Марсден

(Повесть)

Все события этого повествования имели место в реальной жизни, правда, происходили они в разные годы и с самыми разными людьми. Эти истории были описаны пастырем-проповедником Григорием Дьяченко в его сборнике рассказов «Искра Божия», который вышел в самом начале XX века в еще дореволюционной России. Лишь моя воля и горячее желание объединили их в единое повествование, позволив появиться на свет повести «Сестра милосердия Кэт Марсден». А вот что пишет об этой героине сам Г. Дьяченко: «Во время Русско-турецкой войны 1877 года юная английская сестра милосердия Кэт Марсден, ухаживая за русскими солдатами, впервые увидела двух солдат, болеющих лепрой (проказа). Это были болгары. Изуродованный этой ужасной болезнью вид их и беспомощное положение так глубоко тронули ее сердце, что она тут же посвятила жизнь свою Господу, прося Его направлять ее единственно на помощь этим несчастнейшим из Его созданий. Вскоре она узнает, что в Сибири, в отдаленной Якутской губернии, есть тоже прокаженные между инородцами-якутами и что они имеют средство – траву, которая, по слухам, вылечивает проказу. Сознавая, как важно приобретение этого средства несчастным прокаженным по всему миру, она решилась ехать в Якутск, чтобы отыскать эту траву и потом испытать и изучить ее целебные средства. С этой целью Кэт Марсден приезжала в Петербург и имела честь быть представленной Ея Императорскому Величеству Государыне Императрице Марии Федоровне, которая оказала ей свое покровительство в продолжение всего ея путешествия по Сибири…»

Я же попытался лишь залатать некоторые временные вехи тех событий, объединив их единым сюжетом. Что из всего этого получилось, читайте сами.

1890 год. Кэт Марсден приезжает в Россию.

Железнодорожный вокзал в тот день заполнен как отъезжающими, так и провожающими лицами. Состав был готов к правке. Полицейские внимательно следили за порядком во время отъезда, профессионально вглядываясь в лица людей. Еще снуют торговцы и просто зеваки, без которых не обходится ни один рассказ и ни одна поучительная история.

В одном из купе пассажирского поезда уже сидят двое. Это игумен Сергий, настоятель одного из монастырей в Сибири, в возрасте пятидесяти двух лет. Он худощав, имеет светлые, обрамляющие его лик волосы и живое подвижное лицо.

Место напротив него занимает коммерсант из Америки – еврей 65 лет, слегка полноватый, с небольшой посеребренной бородкой, но одетый весьма аккуратно, в одежде темных тонов и поэтому производящий приятное впечатление.

В купе входит женщина. Это и есть героиня нашего рассказа – Кэт Марсден. Ей чуть более тридцати лет, она также стройна, со светлыми вьющимися волосами, собранными и прикрытыми легкой шляпкой. По чертам лица ее, по скромному, но со вкусом отделанному одеянию, можно было предположить, что она принадлежит к образованному сословию.

Игумен пересаживается на сиденье, где уже расположился коммерсант, а Кэт занимает место напротив. Раскладка багажа, а у женщины лишь небольшой дорожный баул, занимает немного времени.

Раздается паровозный гудок, последние провожающие покидают поезд, и состав медленно трогается в путь. Прощальные взмахи рук на перроне. Начальник вокзала и дежурный офицер следят за отходящим поездом. Носильщики нещадно задымили папиросками, видимо, негласно соревнуясь с самой паровозной трубой. В момент отхода поезда сидящие в купе люди невольно перекрестились, что и вызвало их взаимный интерес друг к другу. И каждый стал ненавязчиво и тактично всматриваться в попутчиков, которых им послал Господь Бог в этом их путешествии из Петербурга в Москву.

Коммерсант достал из кармана и раскрыл Святое Евангелие на английском языке. Найдя нужную страницу, он углубился в чтение.

Лицо духовное, прикрыв глаза, вероятно, мысленно читал свои молитвы.

Через некоторое время игумен вновь перекрестился и огляделся. Заметил Евангелие в руках коммерсанта. И когда тот, переворачивая очередную страницу, на время отвлекся от чтения, воспользовавшись представленным случаем, начал разговор:

– Позвольте, милостивый государь, спросить вас, не из чад ли вы Авраамовых?

– Вы не ошиблись, святой отец: я еврей. Вас, вероятно, смущает Новый Завет, который у меня в руках. Извольте, путь не близкий, я расскажу, с чем связан этот интерес. Думаю, что вам будет интересно услышать мой рассказ, если, конечно, никто не возражает.

Кэт Марсден благосклонно слегка склонила голову.

И коммерсант начал свой рассказ:

– Я из числа самых богатых лондонских евреев. Незадолго перед этим поселился со всем своим богатством и с единственною семнадцатилетней дочерью в Америке. Жена моя скончалась перед отъездом из Европы, и я не находил ни в чем утешения, кроме любимой дочери моей. Быв ревностным евреем, воспитал я и дочь мою в строгом хранении еврейского закона, думая, что тем я усугубил совершенства ея. Но вдруг дочь моя сделалась больной, и по всем признакам болезнь ея оказалась весьма опасной. Я не отходил от нее, и грусть моя была весьма велика. Удрученный печалью, пошел я к ней в комнату, которая вскоре должна была сделаться храминой смерти. Я вошел к ней, чтобы проститься с ней навсегда. Дочь моя взяла меня за руку и с живостью при ослабевших силах своих спросила:

«Батюшка! Любишь ли ты меня?»

«Любезная дочь, ты знаешь, что я люблю тебя, что ты мне дороже всего на свете», – ответил ей я.

«Скажи мне, любезный батюшка, любишь ли ты меня?»

Я молча смотрел на нее.

«Знаю, что ты всегда любил меня, ты самый нежный отец, и я люблю тебя также. Исполнишь ли ты мою просьбу? Это просьба умирающей твоей дочери. Исполнишь ли ты ее?»

И я ей ответил тогда:

«Любезная дочь, скажи только, чего ты желаешь, хотя бы это стоило последнего рубля моего имущества, одним словом – что бы то ни было, оно будет исполнено непременно».

«Батюшка, я прошу тебя никогда не говорить против Иисуса Назарянина».

Я даже немного онемел от удивления.

«Я мало знаю об Иисусе Христе, потому что мне никто не говорил о Нем; но знаю, однако, что Он Спаситель, потому, что открыл мне Себя таковым во время моей болезни; открыл Себя Спасителем души моей. Я чувствую, что иду к Нему, что Он спасет меня и что я всегда буду с Ним. Итак, любезный батюшка, не отвергни моей просьбы; я умоляю тебя никогда не говорить против Иисуса Христа. И еще прошу тебя: достань книгу Нового Завета, которая говорит о Нем, и постарайся познать Его. И когда меня уже не будет, то любовью, которую ты питал ко мне, возлюби Его».

Она умолкла. А я в тяжкой горести моей не мог и плакать. Первое, что я сделал, по предании земле праха моей дорогой дочери, было приобретение Святого Евангелия. Я стал читать его и, просвещаемый Духом Святым, сопричислился к смиренным поклонникам отвергаемого некогда мною Спасителя Иисуса.

Какое-то время, погруженный в свои воспоминания, коммерсант сидел молча.

– Упокой, Господи, душу ея в месте злачне, в месте светле, в месте покойне! – вдруг промолвил, перекрестившись, духовное лицо.

Коммерсант легким поклоном головы высказал ему свою благодарность за поминовение им его усопшей дочери.

После этого игумен обратился к сидящей напротив женщине.

– Это ваше первое пребывание в России?

– Нет! Я уже была здесь. По великой милости Государыни Императрицы я путешествовала по Сибири.

– Как это должно быть интересно! Получив направление в один из монастырей Иркутской губернии, я также еду в эти края. Не расскажете ли, матушка, нам о своем путешествии?

– Пожалуй, что расскажу. Было это десять лет назад…

Раздался паровозный гудок. Дым от трубы застил вагонное окошко, и мы, словно бы неведомым образом, очутились в Петербурге 1890 года, когда совсем еще молодая Кэт Марсден, английская сестра милосердия, впервые приехала в столицу Российской империи.

На ней было простое серое платье, белый чепчик и такой же передник с нашитым на нем крестом. В руках все тот же небольшой дорожный баул.

Она остановила экипаж и назвала извозчику нужный ей адрес. Вскоре экипаж останавливается около одного из домов. На табличке с указанием жильцов дома, она находит надпись – «доктор Новиков». Звонит. Ее пропускают в дом. По лестнице она поднимается на второй этаж. И вот уже на пороге беседует с прислугой. Ее впускают в квартиру доктора и провожают до его кабинета.

Увидев Кэт, доктор Новиков встал из-за стола и направился ей навстречу. Здесь мы должны сделать необходимое уточнение, что Кэт Марсден говорит на английском и французском языках и знает отдельные русские слова.

– Радость ты наша, как доехала? Письмо я твое получил. Читал и вспоминал, как вместе раненых выхаживали. Что, не отказалась от своей идеи поехать в Сибирь?

– Не отказалась! – ответила радостная Кэт. – Потому и приехала в Россию. Но мне нужна будет ваша помощь. Кроме вас, у меня в России нет ни одного знакомого человека. Как называется это слово? Вспомнила! – И уже по-русски выговорила: – Круглый си-ро-та.

И оба засмеялись.

– Ты проходи пока в зал, – попросил Кэт доктор Новиков. – Жена устроила там небольшой прием. А у меня есть еще кое-какие дела.

– Сколько я вас знаю – у вас все время находятся, – и далее уже по-русски и весело размахивая над головой руками, копируя манеру доктора, выговорила: – Кое-какие дела.

И вышла из его кабинета. А доктор ласково улыбался, глядя ей вслед.

Гостиная комната в квартире доктора Новикова была заполнена самыми разными людьми. Кэт приветливо встречает Мария, жена доктора Новикова, и представляет ее своим гостям. В тот день там собралось чрезвычайно разнообразное общество: немцы, поляки, французы, итальянцы и русские. Разговаривали о самых разных предметах, и незаметно кто-то из гостей предложил что-то типа игры, в которой каждый из ее участников должен в двух словах постараться рассказать о достоинствах и лучших свойствах своего народа.

Немец слегка попыхтел и произнес:

– Аккуратность и ученость.

Итальянец сначала на пальцах перебрал все, что он хотел бы сказать, но получалось более двух слов. И тогда не без доли некоего позерства сказал:

– Любовь к музыке и живопись.

Но его тут же поправили все гости, так как он произнес три слова.

Далее вышла очередь француза, который с жаром сказал:

– Героизм и любезность.

Присутствующая на встрече уже преклонных лет русская княгиня от пустых разговоров задремала. Француз – как видно, довольно ветреного характера, – видя, что она дремлет, в шутку обратился к ней:

– Княгиня, что же вы ничего не скажете в пользу своего народа?

Старая княгиня слегка приоткрыла свои глаза, понимая, что француз обращается к ней, но выдерживала паузу по какой-то, лишь ей одной известной причине и при этом внимательно всматривалась в лица присутствующих, словно бы искала кого-то.

Возникла неловкая для всех гостей пауза.

В тот же миг, чтобы сгладить нетактичность француза, выступив буквально на полшага из общего круга, в разговор вмешалась Кэт Марсден, чем и обратила на себя внимание старой княгини, а заодно и всех присутствующих гостей:

– Русский народ и так хорош без всякой похвалы.

– Но каким же хорошим свойством он отличается? – удивленно воскликнул француз. – Науки не в цветущем состоянии, живопись, музыка, торговля – плохи, народ невежествен и груб. Он даже, кажется, суевернее испанцев.

– Все это чистая правда, – согласилась с ним Кэт. – Но в характере русского народа, а я это увидела во время войны, когда ухаживала за русскими солдатами, есть одно превосходное качество, которое выше ума и других талантов: готовность к самопожертвованию.

Гости переглянулись между собой. Кто-то из них согласился с этим утверждением. Кто-то лишь пожал плечами от удивления.

А старая княгиня улыбнулась и в знак благодарности чуть склонила в сторону Кэт свою голову.

В это время вдруг растворяется в гостиную залу дверь и вбегает молодой еще мужик – крестьянин Добров со склоченной бородой, – который в чрезвычайной тревоге говорит задыхающимся голосом:

– Кто здесь доктор? Бога ради, поскорее: жена моя умирает!

Жена доктора быстро прошла в соседний кабинет, чтобы передать мужу, что его просят к больной.

Француз имел легкомыслие назвать себя доктором. Мужик повалился ему в ноги и стал просить о помощи. Некоторые засмеялись, но в это время вышел сам доктор Новиков. Мужик теперь понял, кто же здесь на самом деле доктор, и, оставив француза, поднявшись с ног, подошел к нему.

– Ты доктор?

– Да.

– Я слышал, что ты добрый человек. Но я ничего не могу заплатить; жена умирает, не откажи, батюшка, помоги Христа ради.

– Хорошо, я постараюсь, но мне нужно несколько минут, чтобы собраться в дорогу.

Добров понимающе кивнул. И встал под дверью, за которой скрылся доктор, как верный пес, в нетерпении ожидающий возвращения хозяина.

Француз не унимался. Словно бес в этот вечер попутал. И вдруг обращаясь к Кэт, он говорит:

– Я уверен, что вы при всем вашем патриотизме и любви к русским ни за что в мире не решитесь поцеловать это неопрятное существо.

Девушка сначала слегка вспыхнула от столь уничижительного отношения к попавшему в беду человеку, но сдержалась.

– Уж не хотите ли вы биться со мной об заклад? – Кэт было уже самой интересно, чем все это может кончиться. – Сколько поставите?

– Двенадцать червонцев! – самоуверенно выкрикнул в зал француз.

– Хорошо, – принимая условия, ответила ему Кэт. – И я – свои двенадцать. Кладите деньги на стол.

Старая княгиня внимательно наблюдала за тем, как развиваются события.

И вот они оба кладут на стол по двенадцать червонцев. По тем временам это были большие деньги.

– Ну, целуйте, мы смотрим. Что же вы стоите? – сказал француз, уже полностью уверенный в своей победе, торжествующе обводя глазами всех присутствующих в надежде на их поддержку.

Кэт подошла к мужику.

– Любезный друг, – робко начала она, – позволь мне поцеловать тебя, как родителя своего. Я надеюсь, что Господь Бог простит мне этот поцелуй, а вам, может быть, он принесет счастье.

Добров, не понимая французский, спрашивает у стоящего при дверях официанта с подносом, полным напитков.

– Что она хочет?

– Поцеловать тебя.

– Пусть целует, пожалуйста, если ей это нужно, – с выражением горечи в голосе ответил крестьянин.

И тут Кэт поцеловала его.

Все присутствующие шумно зааплодировали этому смелому поступку юной англичанки.

Заклад был выигран.

Француз ошеломлен.

Кэт взяла со стола двадцать четыре червонца и подала их Доброву.

– Вот тебе деньги для помощи семье. Благодари вот этого господина, – при этом она указала на француза, – он тебе доставил эти червонцы.

– Бери деньги! – подталкивая оробевшего Доброва, вторил ей официант. – Это для твоей больной жены.

Мужик обрадовался. Стал засовывать деньги в рубаху, но часть ассигнаций выпала из дрожащих от волнения рук и рассеялась по полу. Он встал на колени и стал их собирать.

В это время старая княгиня подозвала к себе англичанку.

Кэт подошла и слегка наклонилась.

– У вас очень доброе сердце, милая девушка. Думаю, что не ошибусь, если скажу, что вы сирота.

– Откуда вам это известно?

– Мне много что в этой жизни известно. Знаю, что тебя ждут большие трудности. Но знай и то, что свое счастье ты обретешь здесь, в России.

В это время в зал вошел доктор, готовый выехать к больной.

– Поезжай с ними, ангел ты наш, там может понадобиться твоя помощь.

Молодая девушка, еще до конца не осознавая сказанного, словно ведомая кем-то, быстро прошла через зал и вышла вслед за мужиком и доктором Новиковым.

Спустя несколько часов, в больничном корпусе, под дверью, вслушивающегося в происходящее в палате и чуть ли не заглядывающего в замочную скважину, мы увидели мужика Доброва. Но вот дверь палаты открывается. На пороге доктор Новиков и сестра милосердия Кэт.

– Можете успокоиться, милейший, – сказал доктор, обращаясь к мужику. – Все сделано вовремя. Думаю, что дня через три ее можно будет забирать домой.

– Скажите ему, что я побуду с ней, – устало улыбаясь, сказала Кэт. – Пусть он идет домой, к детям.

Доктор перевел слова Кэт Доброву.

– Этого вот и нет. Не дает Господь, а мы уже не молоды.

– Нет? Я не понимаю хорошо по-русски. Нет чего? – переспросила уже доктора англичанка.

– Он говорит, что детей у него нет, – вступая в диалог, ответил ей доктор Новиков.

– Извините! – И снова к Новикову: – Доктор, переведите, пожалуйста, для него, что я не хотела сделать ему больно. А теперь мне надо уйти, женщине нужна моя помощь.

И Кэт вернулась в палату.

Мужик сунулся было вслед за ней, но доктор Новиков закрыл перед ним дверь и увел Доброва с собой.

Этим же утром в царском дворце, в приемной государыни императрицы Марии Федоровны, стоял старший доктор Мариинской больницы с ежедневным рапортом.

Аудиенция закончилась, но императрица не отпускает врача.

– Вы мне не сказали еще, что с тем бедным мальчиком. Хорошо ли прошла его операция?

– Операция еще не сделана… – растерянно отвечает императрице доктор.

– Как? Несмотря на мою просьбу – сделать все, чтобы помочь этому ребенку?

– Умоляю, ваше величество, не гневайтесь на меня. Но этот ребенок, вероятно, не понимает, что он просит. Он сказал, что пойдет на операцию только в том случае, если вы сами будете находиться рядом с ним. И я не посмел доложить вам об этом вчера…

– Как вам не стыдно! За что вы промучили это дитя даром?

Императрица Мария Федоровна взяла в руки небольшой колокольчик.

На его звук вошла придворная дама. И склонилась в ожидании указания от Ее Величества.

– Скажите, чтобы немедленно подали карету. Мы с доктором едем в больницу.

В больничной палате, где после операции лежала жена Доброва-крестьянина, за столиком у окна, подложив руку под голову, спала Кэт.

В палату, уже узнав о приезде императрицы, входит дежурный офицер, совершающий обход больницы.

Кэт просыпается и поднимает голову. Видит офицера.

– Кто вы? – спрашивает ее офицер. – Что здесь делаете и почему в таком платье?

– Не понимаю хорошо по-русски, – отвечает ему Кэт на французском языке. – Я английская подданная, сестра милосердия Кэт Марсден. Приехала в Россию вчера утром, чтобы иметь возможность договориться о встрече с государыней императрицей.

– Кто вам сообщил, что государыня императрица будет сегодня в больнице?

– Видит Бог, никто. Я приехала сюда с доктором Новиковым. И всю ночь провела у постели этой женщины, которой вчера вечером была сделана операция.

– Я вынужден просить вас пройти со мной.

И прежде чем Кэт вышла из палаты, офицер прошел к окну, внимательно все осмотрел и лишь затем вышел вслед за ней.

В детское отделение больницы, после операции, на тележке ввозят мальчика. Рядом с тележкой идет сама государыня императрица. Ее рука лежит на ладони ребенка.

Приход государыни императрицы в детское отделение больницы был встречен всеобщим детским ликованием. Дети, способные уже сами передвигаться, с радостными лицами бросились к ней навстречу. Она почти всех знала по имени. Справлялась о здоровье.

В этот раз она привезла им картинки, карандаши и разные безделушки и, конечно же, лакомства, которые так любят дети.

Камергер двора его величества Сиверс с помощью двух придворных дам, сопровождавших государыню, уже выкладывает подарки на стол, дамы раздавали их детям.

Государыня императрица наблюдала за тем, как прооперированного мальчика перекладывали на кровать.

В больничном коридоре доктор Новиков сталкивается с Кэт, которую сопровождает офицер.

– В чем дело, офицер? Какие-то проблемы? Это моя ассистентка, – произнес он.

И уже забыв про офицера, обращается к самой Кэт:

– Ты не поверишь. Это судьба. Божьим промыслом государыня императрица сегодня сама приехала в больницу. Она только что присутствовала на операции. Пойдем, я тебя представлю. Без ее доброго покровительства тебе не удастся в России ничего сделать.

И пошли, оживленно переговариваясь, оставив офицера одного.

Они нашли государыню императрицу в палате для новорожденных.

В этой палате лежали подкидыши. К этим детям государыня подходила сама. Кормилицы раскрывали перед ней детей. Она нежно целовала их ручки и ножки. Заодно внимательно осматривала белье на кормилицах.

Государыня, увидев вошедшего в палату доктора, пошла к нему навстречу.

– Прости, что без предупреждения пришла. Но так оно и лучше. Суеты меньше. – И после небольшой паузы, добавила: – Да и как не приходить к этим подкидышам. Все эти брошенные дети теперь ведь мои и во мне должны находить попечение, которого оказались, лишены в своей жизни.

А затем перевела свой взгляд на Кэт.

– Кто этот ангел? Почему не представишь?

– Я вам уже как-то рассказывал. Это англичанка, сестра милосердия Кэт Марсден, та девушка, что была со мной в военном госпитале. Она хотела бы просить вашей помощи.

В это время Кэт сделала глубокий реверанс.

Государыня подошла к ней. Рукой коснулась подбородка. Посмотрела в глаза. И на английском языке спросила:

– Чай пить любишь?

В больничной столовой уже все было приготовлено для традиционного чаепития. Государыня императрица сидела в центре небольшого чайного стола. За столом находились камергер двора его величества Сиверс, доктор Новиков, англичанка Кэт и две придворные дамы. Дежурный офицер был у дверей.

За императрицей ухаживал Сиверс. Остальные обходились за столом сами. Говорили свободно. Присутствующие, а более всего Кэт увидели в ней ласковую и добрую хозяйку, а не Императрицу.

Поставив чашку чая на стол, государыня обратилась к Кэт:

– Путешествие, на которое вы просите у меня разрешения, будет трудным. С другой стороны, эти неизлечимые, отторгнутые обществом, эти несчастные вызывают к себе величайшее сочувствие и сострадание. Нельзя не одобрить и не поддержать вашего благородного и человеколюбивого предприятия. Я скажу, чтобы вас снабдили необходимыми денежными средствами и письмом, которое обеспечивало бы вам помощь и мое покровительство в течение всего вашего путешествия по Сибири.

Доктор Новиков и Кэт радостно переглянулись.

– Сиверс! – Далее она обращалась к своему камергеру. – Я хочу попросить тебя об одной услуге для меня. Прошу не как твоя государыня и императрица, а как мать, отправляющая свое дитя в опасное путешествие. Будь для нашей гостьи заботливым наставником и переводчиком. А главное, посмотри внимательно, что там, в Сибири, делается. Да ты и сам знаешь, не мне тебя учить…

Сиверс молча склонил свою голову, выражая этим полное понимание и свое согласие.

И императрица снова обратилась к Кэт:

– В Уфе посетите преосвященного Дионисия, который более сорока лет был миссионером в Якутии и истинно жалкое положение несчастных прокаженных видел сам. По благополучном возвращении обо всем мне доложите, и на основании ваших сообщений мы постараемся найти необходимые средства на устройство там постоянного для них приюта, в котором если и бессильна медицинская помощь, то, во всяком случае, больные могли бы найти необходимые условия человеческого существования.

Государыня императрица встала. Все последовали ее примеру.

– Неделю вам на сборы, – произнесла она, обращаясь более к Сиверсу. – Я скажу князю Ивану Голицину, чтобы он подготовил для вас сопроводительное письмо, которым обяжем местные власти оказывать вам помощь и покровительство. И пока дорога позволяет, с Божьей помощью отправляйтесь в путь…

Резкий звук паровозного гудка. За ним следует сцепка вагонов. И мы снова в вагоне поезда, который уже дошел до Москвы.

Поезд останавливается. И нахлынувшая волна встречающих заполнила весь перрон. Снующие носильщики. Продавщицы цветов и, конечно же, снова зеваки.

Коммерсант поднимается и, сняв с верхней полки свой саквояж, прежде чем выйти из купе, обращается к Кэт:

– Мисс Марсден, я как ваш соотечественник, глубоко тронут и пленен рассказанной вами историей. И очень сожалею, что мне придется выйти, не дослушав ее до конца. Но если в вашей жизни вдруг случится беда и вам нужна будет чья-то помощь, кроме Господа, естественно, я готов оказать вам всяческое содействие.

Он поклонился всем и вышел.

Когда за ним закрылась дверь, раздался голос игумена Сергия:

– Какие испытания выпали на долю этого человека! И как он сумел обрести себя во Христе! Неисповедимы пути Твои, Господи. Кстати, а вы действительно имели счастье видеть преосвященнейшего Мелетия?

– Да! Такая встреча состоялась уже в июле 1890 года. Но до этой встречи еще много чего пришлось пережить…

В это время поезд резко тронулся и по вагонам прокатилась встряска.

И вскоре Кэт, по просьбе игумена, продолжила свой рассказ:

– В Уфе, по совету Императрицы, мы встретились с епископом Уфимским и Мензелинским Дионисием, который больше 40 лет был миссионером в Якутии. Он рассказал мне о тяжелом положении якутских прокаженных и подтвердил слухи о траве, сообщив ее название. В Златоусте мы сошли с поезда, и далее несколько тысяч километров мы передвигались уже на санях. Проехали Екатеринбург, Тюмень и Омск. Уже в Иркутске мы были приняты генерал-губернатором Горемыкиным. После нашей с ним встречи и получив надлежащие письма от императрицы, он выступил инициатором организации комитета по оказанию помощи прокаженным. После того как я выехала из Иркутска в Якутск, большую часть пути пришлось проехать по реке Лене. Хотя путешествие до Иркутска было нелегким, но это было ничто по сравнению с тем, что пришлось перенести мне на воде. Три недели мы ехали в паузке, не имея возможности раздеться или переменить одежды; спали где попало, между грузом, питались самой простой пищей.

Кэт рассказывала, а игумен уже видел все это своими глазами…

…Раннее утро на Лене. Нагромождение скалистых уступов. Удивительной красоты леса, словно бы вспарывающие туман своими верхушками, резкие и непривычные для городского человека крики птиц.

Или же утренний туман, когда не видишь на расстоянии вытянутой руки, и вдруг мощной силы удар по воде, который производит крупная рыбина, выскочившая из глубины вод в погоне за мелкой рыбешкой, заставляющий вздрагивать даже бывалого человека.

А вот красавица-медведица, лакомившаяся пойманной рыбой. Вокруг играющие друг с другом медвежата, которые, лишь учуяв посторонние звуки и завидев идущее по реке судно, затрусили под спасительные широкие кроны елей.

Кэт даже пробовала ловить рыбу. Вначале Сиверс увлеченно помогал. Но каждый раз она выпускала пойманную рыбину обратно. Ей не хотелось видеть, как та будет умирать в мучениях у ее ног. Сиверс махнул на это рукой. И следил лишь за тем, чтобы она сама за борт не вывалилась.

Судно продолжало свое монотонное движение. Сиверс и сам уже не выдерживал, часто перегибаясь за борт. Его мутило.

Что же тогда говорить о молодой девушке, которая к концу этого путешествия лежала словно куль, почти без движения и вся зеленая лицом…

Когда они наконец-то добрались до Якутска, то там же, на берегу Лены, имели возможность сходить в баню.

Кэт в ней чуть не угорела. Местные бабы вытащили ее полуживую на воздух.

Когда Сиверс увидел, что Кэт на руках выносят из бани, то бросился к ней.

– Убью, дуры. По этапу у меня в Сибирь пойдете…

Бабы, более от неожиданности, чем со страху, чуть не уронили девушку.

– Куда уж далее-то? И так уж, почитай, в самой Сибири, – молвила в ответ банная девка Фрося – самая молодая из них.

Сиверс понял, что, действительно, дальше и послать их уже некуда, и более спокойным голосом:

– Что с ней? Да прикройте же ее, нехристи. Она же ангельского чина.

Одна из женщин уже сама вынесла большой плат и прикрыла им Кэт.

– Да кто же знал, что она по-нашему-то не понимает, – отвечала все та же Фрося. – Я спрашиваю: парку-то поддать? А она знай улыбается да головой кивает. Я и поддала. А она опять головой кивает. Я и поддала…

– Тебе самой не мешало бы по одному месту поддать.

– Так я и не против. Особенно после баньки-то. Совсем не против…

Сиверс внимательно посмотрел на эту ядреную, раскрасневшуюся от жара девку, которая сама была в легкой мокрой ночной рубашке, плотно облегающей ее красивое молодое тело.

– Кто же она такая, что вы весь, как петушок молодой, вокруг нее ходите?

– Да почитай, что самой государыни императрицы Марии Федоровны как дочка будет… – после небольшой паузы ответил Сиверс.

Бабы, стоящие вокруг Кэт и до этого слушавшие перебранку Фроси с Сиверсом, сразу же переключили свое внимание на девушку. Это когда же еще в Сибири «императорскую дочку» живьем-то увидишь?

Но вот Кэт открыла глаза. И все вздохнули с облегчением. А Фрося пошла в баню, но на пороге задержалась и, загадочно улыбаясь, внимательно посмотрела на Сиверса…

Владыка Мелетий, епископ Якутский и Вилюйский, стоял на коленях на молитвенном правиле в своей резиденции. Вошедший в палаты юноша склонился над епископом и сказал о приезде гостей. Владыка перекрестился. С помощью церковного служки уже престарелый архиерей поднялся с колен и опустился в стоящее рядом кресло.

Кэт и Сиверсу разрешили войти. Они оба склоняются под благословение владыки. И затем по приглашению Мелетия рассаживаются в стоящие рядом кресла.

– Вот ты, оказывается, какая, – начал владыка, всматриваясь в лик молодой девушки. – Я представлял тебя немного старше. Матушка императрица мне отписала все про тебя. И про то, что на войне с нами была, и про твое желание найти лечебную траву для несчастных. Есть такая трава. Сам ее видел.

И тут владыка улыбнулся.

– Хотя, дочь моя, как ты и сама понимаешь, трава может быть самой разной, все в руках Божьих. К тому же мне хорошо известны все трудности, лишения и опасности, через которые тебе надо будет пройти, чтобы добраться до бедных прокаженных. Однако сейчас время обеда, и я приглашаю вас разделить со мной мою трапезу. В дороге-то вас никто уже так не накормит.

Все встали. Послушник поддерживал преосвященного Мелетия.

Кэт и Сиверс выходят вслед за владыкой из кабинета, и двери закрываются.

Столовая в резиденции преосвященного Мелетия была скромной. Стол на двенадцать персон да угловой резной иконостас.

Епископ после молитвы благословил трапезу. Сам он сидел в центре стола. По правую руку от него был Сиверс, а по левую сидела мисс Кэт Марсден.

За столом им прислуживал юный послушник.

Стол был накрыт преимущественно рыбными блюдами, но их разнообразие и красота, отменное приготовление очаровали Кэт, которая не забывала при этом слушать и Мелетия.

– В Якутии, – негромко говорил он, – вы познакомитесь с отцом Иоанном Винокуровым, который по моей просьбе будет сопровождать вас на всем пути вашего следования. Это удивительный человек. Настоящий подвижник. Трогательно видеть его любовь к несчастным страдальцам. Он единственный, пожалуй, человек, который не боится посещать их. И поэтому истинно он – отец им и они ему – духовные чада, как он их всегда называет. Во всю свою жизнь не видел я более преданного Христу человека: любовь к Спасителю побеждает для него все трудности и опасности, лишь бы иметь возможность повествовать этим несчастным о Христе.

Однако, видя, что гости уже прекратили трапезу, епископ поднялся. Все последовали его примеру.

– Мои молитвы будут сопровождать вас на всем этом пути. А теперь давайте возблагодарим Бога за ниспосланные нам дары…

И юный послушник начал читать благодарственные молитвы по вкушении пищи.

Из Якутска сформированный экспедиционный обоз двинулся по Вилюйскому тракту, и мы можем познакомиться с его новыми участниками.

В Якутске, стараниями Сиверса, экспедицию пополнили исправником Зазыбовым и фельдшером Фоминым.

Экспедиционный обоз включал в себя три телеги, наполненные теплой одеждой, продуктами и медикаментами, десять верховых и три запасные лошади.

В состав экспедиции губернатором были выделены два солдата. Более для видимости, чем для охраны английской подданной, которой была Кэт Марсден.

А уже перед самым отправлением пришли отец Иоанн Винокуров и обер-офицер лейб-гвардии Казачьего полка Даниил Прокофьев. О том, что отец Иоанн окормляет прокаженных в этих местах, Кэт уже слышала от владыки Мелетия.

Батюшка был чуть выше среднего роста, довольно легким на подъем и очень пластичным в своих движениях. Русые вьющиеся волосы были убраны назад. По своим годам он был ровесник Сиверсу. То есть им обоим было за пятьдесят. Но вот глаза отца Иоанна были удивительно молодыми. Можно даже сказать, что в них проскальзывали веселые смешинки, сохранившиеся в нем еще с самого детства. Да и сам весь словно бы светился, каким-то внутренним неуловимым, но хорошо ощутимым светом и любовью, которая чувствовалась при общении с ним.

Молодой обер-офицер Прокофьев сам вызвался в экспедицию, – о чем поведал Кэт Сиверс, – когда услышал, с какой целью они идут в эти опасные места. К тому же он умел хорошо обращаться с лошадьми, а это было чрезвычайно важно потому, что весь последующий путь порядка 2500 верст участникам экспедиции предстояло проехать верхом.

Это был молодой казак 26 лет от роду. С детства приученный к работе с лошадьми и владению оружием. Роста выше среднего. Хорошо сложенный. Белокурый, с черными как смоль усами.

Благословясь, тронулись. Первое время еще балагурили, но во второй половине дня все уже порядком подустали. Солнце клонилось к зениту. Особенно трудным это путешествие оказалось для Кэт, которая до сих пор никогда не ездила верхом, но изо всех сил старалась держаться.

Вскоре сделали привал. Наступила ночь. Солдаты были выставлены на охранение. Фельдшер Фомин уже давно спал в палатке. Вокруг костра Кэт, Сиверс, Даниил, исправник Зазыбов и отец Иоанн. Даниил следит за огнем.

Все со вниманием слушают отца Иоанна.

– Человек, как говорит мой санкт-петербургский духовник и тезка отец Иоанн Сергиев (Кронштадтский. – Авт.), – чудное, прекрасное, величественное творение Божье. К нему и подходить надо с любовью. Как к цветку, как к камню драгоценному. А что значит подойти? Не учить его, как надо жить, это он и без нас с вами знает, а молиться. Молиться так, чтобы молитва твоя о нем пред Господом дышала любовью и исходила от всего сердца твоего. И ты вскоре сам увидишь перемену в том, за кого молишься. Особенно с инородными и прокаженными. Сколько им приходится перестрадать, никто никогда не поймет. Во всем свете нельзя найти людей более несчастных, чем они. Здесь наскоком нельзя. Особенно в том, что касается веры во Христа. Был здесь до меня один батюшка. То ли выслужиться хотел, то мне неведомо, но чуть ли не силком якут по лесам отлавливал и крестил. Больные ли, здоровые – все одно.

В разговор вступает исправник Зазыбов:

– Я думал, что только у нас такие инициативные, а оказывается, и в вашем «департаменте» встречаются.

Его поддержал Даниил:

– Нет ничего опаснее инициативного и услужливого дурака. И что же? Чем закончилась эта история?

– В тот год зима была лютая. Снежная. Забрался он в одно дальнее поселение. И так завьюжило, что и выйти было уже нельзя. Да и куда идти? Метель. Неделя прошла. А там и продукты уже на исходе…

И тут свой интерес к этой истории проявила Кэт:

– Ну, и что же дальше?

– Съели они его. Вот что.

И тут Кэт чуть не поперхнулась чаем.

– А потом, как он их научил, поблагодарили Бога за свое спасение.

Тут уж Даниил всласть и во весь голос рассмеялся.

Сиверс вытирал слезу, выступившую на глазах.

– Тут уж и сам не знаешь, что делать. Смеяться или плакать, – закончил свой рассказ отец Иоанн.

Какое-то время все сидели молча. Костер медленно догорал. Небо было усыпано звездами.

…Экспедиционный обоз шел вторую неделю. Сильная жара днем, холода ночью; мириады комаров и насекомых ослепляют глаза и наполняют вам рот и нос. Сырость от болот, опасность от медведей; пища, состоящая обыкновенно из черных сухарей и чая.

Местные жители по одному, а то и целыми группами появлялись на всем пути следования нашего обоза, и там, где невозможно было проехать, они расчищали дорогу, а по болотам, наиболее опасным и непроходимым, строили мосты (стелюги). Но каждый раз по мере приближения самой экспедиции словно бы растворялись в лесу.

Когда солнце было в зените, они вышли к озеру Абунгда. Экспедицию встретили выборный староста и якуты в числе до 20 человек.

Как только Кэт сошла с лошади, то все якуты от мала до велика упали перед ней на колени. Молодая девушка с недоумением обратила свой взор к Сиверсу.

– Не удивляйтесь, – сказал тот. – В Сибири молва всегда идет чуть впереди. Для них вы небесный посланник. Иными словами – ангел.

Взрослая часть населения в это время уже подносила к ногам девушки шкуры редких зверей. Ставили емкости, наполненные медом диких пчел. Резные изделия.

Сиверс отрядил солдат складывать подарки на телегу.

– Что вы делаете? – воскликнула девушка. – Это какая-то ошибка…

– Обидятся. Еще хуже будет, – тихо промолвил в ответ Сиверс, перебирая руками жаркий мех.

– Делайте, как знаете.

Затем всех пригласили к огню, предложили чай. Кто-то из якутов уже кормил их лошадей.

Пока мужчины готовились продолжить путь, несколько женщин помогли Кэт уединиться и искупаться в озере. В такое время года они уже не входят в воду и с любопытством смотрели на то, как она плавала. Улыбались и покачивали головами.

Кэт уже ждали. Правда, в этот момент раздался оглушительный гром. Лошади встрепенулись. И сразу же пошел сильный ливень. Пришлось оставаться и натягивать тенты, готовясь к ночевке в этом месте.

Следующим утром в Гуккель двое мужиков везли продукты. Степан уже третий год, как возил прокаженным еду, выделяемую для них поочередно жителями его села. В этот раз сосед Павел упросил его взять с собой. Работы все были закончены. Охотничий промысел еще не начинался. Они ехали уже почитай второй час, и Степан продолжал свой рассказ.

– Когда прокаженный умирает, то он остается в юрте вместе с живыми до трех дней. Спят без подстилки. Почитай просто на голой земле. Если есть какой скот, то он находится в той же юрте.

– Кто сказал или сам видел?

– Когда у них оспа началась, я туда доктора привозил. Он и рассказывал. Сам, правда, к ним так и не подошел. Посмотрел издалека. Посыпал вокруг каким-то порошком и сразу назад. Мы тогда с ним руки водкой промывали. А потом уже и сами выпили.

Телега дошла до места, отмеченного большим камнем. Метрах в ста от него стояла юрта. Как правило, больные их всегда встречали, выползая на улицу. Но в этот день никого не было видно.

«Спят они, что ли?» – подумал Степан, а потом взял свое ружье и выстрелил в воздух.

– Ты что делаешь? Совсем обалдел? – пытался остановить его сосед.

Но вот из юрты вышла маленькая девочка-якутка.

Первым увидел ее Павел.

– Совсем ребенок. А матка-то где же?

– Нет матки. Пожалуй, никого у нее уже нет.

И тут Павел увидел, как девочка с трудом стала подтаскивать к порогу чей-то труп.

Степан уже доставал из мешка бутылку с самогоном. Открыл ее и налил себе полный стакан.

– Упокой, Господи, их души! – сказал и выпил, а потом протянул стакан Павлу.

Павел пить не стал. Он молча смотрел на то, как ребенок пытается вытащить из юрты первого покойника.

Степан вытащил из-под соломы лопату и пошел копать яму.

«И зачем только я с ним поехал?» – подумал Павел, а потом встал с телеги и пошел помогать Степану копать могилу.

В это время девочка подтаскивала к выходу из юрты второго покойника.

Парни справились с могилой быстро. Почва песчаная. Копалось легко.

Девочка сидела и молча смотрела на то, как они работали.

Затем Степан выпряг из телеги свою лошадь. Вытащил заготовленную заранее крепкую веревку. Не доходя до юрты метров тридцать, бросил веревку девочке. Та уже знала, что надо делать. Бедный ребенок привязывал веревку к ногам покойного, и с помощью лошади Степан оттаскивал труп к яме, где и оставлял. После чего он отводил лошадь. А девочка должна была столкнуть труп в яму. И все повторялось снова…

Девочка отошла к юрте, где села на землю и внимательно наблюдала за тем, как Степан забрасывает яму землей.

Павел уже вернулся к телеге. Вскоре подошел и Степан со своей лошадью. Пока он ее запрягал, Павел уже успел налить себе полный стакан самогонки и выпить.

– Поехали, Павел, – сказал сосед, усаживаясь на телегу. – Уработался я что-то сегодня.

Павел молча сел на телегу, и они поехали. И поселок, и девочка вскоре остались за поворотом. И тут Павел соскочил с телеги и какое-то время шел рядом, а потом и совсем остановился.

Степан приостановил лошадь.

– Брось, Павел, не чуди! – сказал он соседу.

– Неужели ты ничего не понимаешь? Или у тебя совести совсем не осталось? Это же дитя малое, ребенок. И ты хочешь оставить его здесь одного на растерзание волкам? Это же Божье создание. Ее-то в чем вина?

– Знай одно – назад ходу не будет! – зло бросил ему в ответ Степан. – Да я тебя и сам пристрелю, если вдруг вздумаешь вернуться!

– Скажи моим парням, пусть завтра принесут к камню ружье и топор. Уже, поди, не малые, сами проживут.

– А жене-то что передать?

– Скажи, что люблю. Но ответ за дите, пусть и чужое, придется держать перед Богом.

«И зачем только я его взял с собой?» – подумал Степан и быстро погнал лошадь домой, так ни разу и не обернувшись назад.

Павел, проводив соседа взглядом, повернул в обратную сторону.

Утром следующего дня на взгорке у камня стояли три парня-погодки. Один держал ружье. Другой – топор. А третий – одежду, что прислала мать.

Павел, не доходя до детей метров двадцать, опустился перед ними на колени.

– Сынки, не поминайте батьку лихом. Чему мог, тому научил. Мать берегите. Бога не забывайте. В трудную минуту друг друга поддерживайте. Спасибо за вещи. И ступайте с миром.

Павел, продолжая оставаться на коленях, смотрел, как дети медленно повернули в сторону дома. По его щекам потекли слезы. А когда они скрылись с глаз, то упал на землю и громко, во весь голос, зарыдал.

А когда через какое-то время он поднял голову, то перед ним уже сидела девочка-якутка и молча смотрела на него.

Экспедиционный обоз в это же самое время перешел вброд небольшую, но стремительную речку и шел по бездорожью сквозь лесную чащу. И тут исправник остановил свою лошадь, а так как он двигался впереди обоза, то и весь обоз сделал вынужденную остановку.

Сиверс подъехал к Зазыбову.

– Что там?

– Кажется, медведь. И крик. Возможно, человеческий. Надо бы проверить.

Сиверс дал команду, чтобы Фомин, Кэт, батюшка Иоанн и охрана обоза оставались на месте. А сам с Даниилом и исправником Зазыбовым поскакали вперед.

Англичанка дождалась, пока Фомин перевел ей на французский то, что сказал Сиверс. Выслушала. Все поняла и, пришпорив свою лошадь, поскакала вслед за ними…

– Мисс, остановитесь, – кричал ей вслед фельдшер Фомин. – Вам туда не велено…

Вскоре она их догнала. То Сиверс, то Даниил поочередно выступали во главе этого небольшого конного отряда, словно бы желая тем самым как бы ускорить ход самого времени.

Рев зверя и даже человеческие, если это можно было назвать человеческими, крики были слышны уже совсем рядом.

И в этот момент лошадь Кэт неожиданно для всех вырвалась вперед…

Вдоволь наигравшись с прокаженным, медведь уходил к лесу, вяло реагируя на тявканье небольшой собаки, пытавшейся защищать своего больного хозяина.

В это самое время на поляну вынесло лошадь Кэт.

Конь, почуяв медведя, сделал свечку и, сбросив с седла девушку, умчался прочь.

Медведь, уже в свою очередь увидев лошадь и всадника, быстро развернулся в их сторону и с ревом стал подниматься на задние лапы.

Даниил и Сиверс уже соскочили со своих лошадей и теперь выбежали на край поляны. Они увидели медведя, приближающегося к Кэт, которая от удара на землю еще не пришла в сознание.

Даниил выхватил из ножен казачью саблю. И со словами: «Попытайтесь оттащить Кэт!» – бросился под медведя как раз в тот момент, когда он всей своей массой уже готов был обрушиться на девушку.

Зверь сам напоролся на подставленный офицером клинок. Взревел. Выгнулся дугой.

Даниил в это время успел нанести еще несколько ран, проворачивая клинок в утробе зверя.

Сиверс оттащил Кэт в тот самый момент, когда медведь, заваливаясь, подмял под себя Даниила…

Когда Кэт пришла в себя, то увидела Зазыбова, который с ее лошадью выходил на поляну.

На первом белом снегу была хорошо видна кровь практически разорванного на куски несчастного прокаженного.

Отец Иоанн, прикрыв останки плащом, читал соответствующие случаю молитвы.

Солдаты охранения уже успели вырыть могилу. Фомин из веток сделал небольшой крест.

Батюшка взял на руки то, что было прикрыто плащом, и бережно передал одному из солдат, успевшему опуститься в могилу.

Испачканная в чужой крови, слегка припадая на одну лапу, собака, почти что щенок, потерянная ходила среди людей.

Кэт уже полностью пришла в себя и теперь лишь молча наблюдала, как несчастного предавали земле.

Могилу засыпали землей. Отец Иоанн поставил крест.

Вскоре обоз готов был двигаться далее.

Девушка вместе с фельдшером Фоминым и Сиверсом стояла у телеги, на которой лежал Даниил.

Фомин шутил:

– Для того казак родится, чтобы царю на службе пригодиться.

Сиверс перевел Кэт слова этой известной поговорки.

Даниил попытался подняться.

– И даже не пытайтесь, – встрепенулся фельдшер. – Слава Богу, что легко отделались. Но я не исключаю легкого сотрясения мозга. – И уже обращаясь к Кэт, добавил: – Не разрешайте ему подниматься.

Вскоре обоз продолжил путь.

Кэт ехала рядом с телегой, на которой лежал Даниил. Несколько царапин и слегка помятые кости дали возможность фельдшеру проявить свою власть и уложить молодого офицера на телегу. Лошадь Даниила была привязана к телеге и шла позади нее.

Всю дорогу через лес она что-то увлеченно рассказывала Даниилу. Иногда склонялась над ним и отбрасывала с его лица веточку или иную соринку, спустившуюся на него с деревьев, под которыми проходил обоз.

Одна беда, она не знала, что Даниил ни слова не понимал из того, что Кэт так мило лепетала ему по-французски. Он лишь улыбался ей в ответ. И тискал оставшуюся без хозяина собаку, которую она же и посадила ему в телегу.

Он несколько раз порывался привстать, но Кэт его сразу же укладывала. И вообще вела себя с ним, как настоящая сестра милосердия.

Вскоре отряд вышел к новому поселению прокаженных. Впереди показались юрты. Их уже ожидали. И как только заметили, склонились к самой земле. Кто-то просто встал на колени.

Исправник Зазыбов сразу же начал раздавать теплые вещи и продукты, отмеряя в одни руки и одежду, и часть продуктов.

Фельдшер, в свою очередь, внимательно осматривал больных.

Один из них принес траву, которой интересовалась Кэт, и теперь отец Иоанн рассказывал ей о том, как ею правильно пользовать больных.

После того как было роздано вспомоществование, было предложено вознести молитвы о здравии ее императорского величества государыни императрицы Марии Федоровны.

Отец Иоанн начал готовиться к чтению благодарственного молебна. В юрте установили выделанный из березового ствола стол, на котором батюшка раскладывал иконы, возжигал свечи. Бережно разворачивал Святое Евангелие. Выкладывал крест, кадило и другие предметы церковного обихода…

В юрте начался молебен. Нельзя было без слез видеть их на коленях, крестящихся исхудалыми руками, часто без пальцев, едва поднимающихся от слабости, видеть их лица, страшно обезображенные этой болезнью, и глаза, в которых вы можете прочесть, что всякая надежда у них потеряна.

Вдруг отец Иоанн запел, благодарственные к этому случаю, тропари. Он пел удивительным, чистым детским голосом, который никак не вязался с самим обликом этого пятидесятилетнего священника.

Свеча, находившаяся в его руках, высветила удивительный в своей строгой красоте лик священнослужителя, стоявшего пред Господом на молитве.

В световой круг вслед за ним, и – к нему, а значит, и – к Господу нашему Иисусу Христу, стали подтягиваться прокаженные. Многие не могли ходить, и они тянули к нему свои больные тела при помощи табуреток.

Словно мотыльки, слетались они на огонек его свечи, опалялись через Слово Божье, звучащее в этой убогой юрте, и каждый из них, как та птица феникс, возрождался в горниле молитвы, звучащей в устах отца Иоанна.

И там, где только что была жизнь без надежды и без всякого утешения, произошло разительное изменение.

Прокаженные, словно дети малые, заулыбались. В это мгновение Кэт искренне уверовала, что они, через отца Иоанна, действительно общались в этот момент с самим Богом. И понимала всем своим сердцем, что молитвы эти были Им услышаны.

Вместе с молитвами все словно бы возносились в это мгновение над самой юртой и молившимися в ней.

Над поляной, где она стояла, и над людьми, безмолвно застывшими вокруг юрты, в слушании молитвы своего собрата.

Все поднимались вверх, подхваченные пламенем христианской любви, над полями и лесами, ее реками и морями, уже над самой страной.

Возносились туда, где миром правила сама любовь.

…В Якутию пришли заморозки. Река покрылась коркой крепкого льда, когда обоз подъезжал к юрте, рядом с которой был срублен новый деревянный дом.

Павел с девочкой вышел на улицу. На девочке-якутке были огромные валенки и подвязанная веревкой рубашка самого Павла. На голове светлый платочек.

Остановились. Стали разгружаться. Отец Иоанн и фельдшер подошли к девочке, чтобы осмотреть ее.

Даниил занимался лошадьми. Их надо было накормить и напоить. Сиверс о чем-то разговаривал с Павлом, когда к ним подошел отец Иоанн и фельдшер Фомин.

– Такое впечатление, что у девочки была страшная оспа. И вполне возможно, что можно рассчитывать на ее скорое выздоровление.

– Отец Иоанн, – обратился растроганный мужик к священнику. – Не могли бы вы окрестить девочку?

– С великой радостью. Сейчас же и начнем готовиться к таинству. А ты, Павел, ступай пока к реке да выруби в ней иордань.

Кэт показывала и передавала девочке оставшиеся в багаже книжки и игрушки. И о чем-то, как могла, пыталась разговаривать с ней.

Павел топором вырубал Иордань.

Даниил помогал, выгребая из проруби лед.

Фельдшер, исправник и Сиверс уже пили чай.

Через какое-то время на взгорке у знакомого нам камня появились трое сыновей Павла. Вместе с ними шла женщина – их мать и жена Павла – Екатерина.

В это самое время отец Иоанн уже окунал худенькое тело Софии, так решил назвать ее Павел, в ледяную прорубь.

– Крещается раба Божья София во имя Отца. Аминь! И Сына. Аминь! И Святого Духа. Аминь!

Павел держал в руках свой тулуп, в который принял девочку и передал ее в руки Кэт, нечаянно ставшей ее крестной мамой.

А батюшка стал помазывать ее святым миром.

Женщина поклонилась в пояс своим сыновьям. И широко рукой перекрестив их, благословила на самостоятельную жизнь. И затем, с небольшим узелком, стала спускаться с горы, слегка утопая в первом снегу.

Екатерина подошла к участникам таинства, когда отец Иоанн уже причастил Софию Святыми Дарами.

Поклонилась низко в пояс всем присутствующим. И молча взяла у батюшки благословление.

А затем, повернувшись к Павлу, также молча, со всего маха, врезала ему звонкую пощечину.

Сиверс, вышедший в это время на крыльцо, аж крякнул от удовольствия.

Павел так просто рухнул в сугроб.

Екатерина приняла из рук Кэт девочку и медленно пошла в сторону дома, срубленного Павлом, который с этого момента становился и домом для их семьи.

Павел развел руками, словно бы прощаясь со всеми. И хотел было последовать за женой, но его окликнула Кэт:

– Подождите! – сказала она, снимая с шеи свой серебряный крестик. – Примите это от меня в подарок. Для девочки. Пусть она никогда не забывает Господа Бога и этого удивительного дня.

И она передала смущенному Павлу свой подарок.

– Мир вашему дому! – произнес священник и широким крестом благословил уходивших в сторону дома Екатерину с девочкой и Павла.

Понимая, что посетить все поселения прокаженных они уже не успевали, так как началась зима, Сиверс предложил разделить экспедицию. Далее он поехал с отцом Иоанном, а Кэт было поручено сопровождать Даниилу. Основной же состав экспедиции с фельдшером Фоминым и исправником Зазыбовым уже пошел в направлении Якутска.

Лесная дорога, по которой они ехали, вскоре вывела их к реке.

Перекрестившись, Даниил тронул лошадь по первому льду. Полынья оказалась буквально в двух метрах от противоположного берега.

Даниил с силой стеганул коня, который выскочил на берег и вытянул за собой возок с поклажей. Кэт же не удержалась и вывалилась из саней прямо в ледяную полынью. Тулуп быстро намок и камнем потянул ее ко дну.

Когда Даниил оглянулся и увидел, что девушки в возке нет, он мгновенно сбросил с себя свой тулуп и нырнул в полынью вслед за ней.

Потом они стояли на лесной поляне, в самом ее центре, где Даниил разложил гигантский костер. Им обоим пришлось раздеться. Кэт пыталась несколько раз отвести свой взгляд от этого человека, который уже дважды, рискуя своей жизнью, спас ей жизнь, который претерпел столько лишений, чтобы помочь им в этой экспедиции.

Но что-то было в ней и сильнее ее, что вновь и вновь, сквозь огонь и заволакивающий дым, заставляло Кэт всматриваться в это удивительное лицо и совершенное тело Воина и Мужа.

Кэт, посвятившая себя Богу и несчастным прокаженным, сейчас сама была несчастнейшим из людей. Потому что выжить после всего того потрясения, что они перенесли в этих лесах, можно было лишь через иное, еще более мощное потрясение.

Через любовь. И она первая пошла к нему навстречу…

И в тот момент, когда эти Божьи создания воссоединились, пылающий костер словно бы вздрогнул и изверг из себя миллиард светящихся золотистых искр, вброшенных в небо чьей-то могучей рукой.

Кэт и Даниил и сами уже парили где-то высоко-высоко.

Утром солнышко высветило мирно стоявшего коня рядом с возком, где, запорошенные снегом, спали два самых счастливых человека на земле.

В самом Якутске, в доме генерал-губернатора Горемыкина, готовились к торжественной встрече участников экспедиции.

В гостиной, стоя перед зеркалом, поправляла свою прическу жена губернатора. Ее муж был с ней рядом и терпеливо дожидался, когда жена справится со своим туалетом.

– Что происходит в нашем Богом забытом отечестве, если англичане приезжают в Сибирь, чтобы учить нас жить… – произнесла она.

– Радость моя, но вот тут ты не права, – пытаясь успокоить жену, начал губернатор. – Ее приветила сама государыня императрица. Благословил преосвященный Мелетий. Съездила бы с ними. Глядишь, весь почет самой бы и достался.

– Что же ты раньше-то не надоумил? Да, слава Богу, Господь уберег.

– Дорогая, мы задерживаем начало торжественной церемонии.

Генерал-губернатор подал жене руку, и они вместе вышли в зал приемов.

В зале приемов в этот вечер собрался весь цвет высшего общества, включая духовенство во главе с высокопреосвященным Мелетием. Все пришли в этот день, чтобы встретить отважную сестру милосердия – англичанку Кэт Марсден.

Когда Кэт и камергер двора его величества Сиверс вошли в зал приемов, он взорвался аплодисментами. Они вновь подошли под благословение к сидящему в кресле преосвященнейшему Мелетию, епископу Якутскому и Вилюйскому, а потом были представлены генерал-губернатору Горемыкину с супругой.

– Братья и сестры! – начал свое обращение к гостям епископ. – Как прекрасно звучат сегодня эти слова. Появление человеколюбивой иностранки, нашей сестры во Христе, юной мисс Марсден среди поселенцев утешило несчастных, подняло упавший от безнадежности дух их и воодушевило надеждой на лучшую будущность. Повсюду воспринимали ее появление как явление ниспосланного им ангела. Она и есть ангел – ангел милосердия. Позвольте мне от всех вас вручить юной Кэт в знак признательности за ее беспримерный подвиг во благо впавших в несчастье наших пасомых – благодарственную грамоту и пожелать ей многая лета.

Церковный хор подхватил здравицу, а епископ Мелетий вручил Кэт благодарственную грамоту. И вместе с грамотой, в особом стеклянном сосуде была и трава, та самая, в поисках которой Кэт Марсден и совершила это удивительное путешествие в Сибирь.

Кэт выступила с ответным словом:

– Дорогие мои братья и сестры, уже несколько лет, как судьба Промыслом Божьим удерживает меня в границах вашей необъятной Родины. Я покорена вашим удивительным народом, его самопожертвованием и необычным милосердием. Но все результаты нашего исследования я приношу к стопам ее величества, потому что по милости Божьей государыня императрица дала мне возможность совершить этот труд и этот подвиг. Без ее доброго покровительства я не смогла бы сделать ничего. А сейчас я хотела бы обратиться ко всем присутствующим с просьбой помочь в сборе средств на устройство постоянного приюта для несчастных, которые вызывают к себе величайшее сострадание и сочувствие. Я знаю, что в вашей стране есть хороший обычай, когда в желании помощи кому-то люди пускают по кругу шапку.

Епископ, заметив, что в зале все были без головного убора, начал снимать с головы свой клобук. Церковный служка принял его из рук епископа и подошел с ним к мисс Кэт.

Кэт взглянула на епископа, а он улыбнулся ей в ответ.

– Простите меня за столь ничтожный взнос. Но это все, что у меня осталось, – сказала англичанка и, сняв с себя свои серьги, первая положила их в «шапку».

Церковный служка с клобуком в руках стоял и не знал, к кому идти дальше.

Неожиданно помогла жена губернатора.

– Что застыли, как неживые? Складывайте свои побрякушки на Божье дело, – и стала снимать с себя все украшения, опуская их в епископский клобук.

– Дорогая, остановись, что ты делаешь? – встрепенулся губернатор.

– Отстань, ирод. И чего я с ними не поехала…

Зал вновь взорвался новыми аплодисментами. А служка с клобуком пошел по кругу, собирая пожертвования.

Сиверс подошел к губернатору.

– Надо бы срочно вызвать оценщика и нотариуса. Составить опись драгоценностей и определить их сумму, завтра же с утра открыть в банке счет.

– Непременно все будет исполнено, – ответил губернатор и тут же дал необходимые пояснения своему помощнику.

В это время зазвучала музыка. Это был вальс. На первый танец Кэт пригласила Сиверса. Второй – уже отдала Даниилу.

Рано утром в гостиничный номер Кэт постучались, и после разрешения вошел камергер двора его величества Сиверс.

– У меня для вас два известия, – начал он.

– Начинайте с главного…

– Хорошо. Действуя согласно полученным указаниям ее величества государыни императрицы Марии Федоровны, должен сообщить вам, что в Якутске будет сформирован специальный отряд которому поручено устройство приюта и сбор в него обнаруженных нами больных прокаженных. Возглавить этот отряд поручено обер-офицеру лейб-гвардии Казачьего полка Даниилу Прокофьеву с предоставлением ему внеочередного воинского звания.

Кэт напряглась.

– А какая новость следующая?

– Ваш экипаж отходит ровно через час.

Кэт понимающе кивнула головой.

– К сожалению, я с вами не смогу поехать. Мне надавали кучу самых разных поручений. Счастливого вам пути.

Она стояла у окна и смотрела на город.

Сиверс вышел, закрыв за собой дверь.

Через какое-то мгновение дверь вновь скрипнула.

– Что-то еще? – спросила Кэт и обернулась.

В дверях стоял Даниил…

– Ну вот и закончился мой рассказ, – сказала Кэт и улыбнулась.

Она и игумен Сергий стояли на перроне железнодорожного вокзала в Иркутске. Шел мокрый снег. Они прощались.

– Кстати, совсем забыл спросить: а как же трава? Ее свойства…

Тут Кэт улыбнулась.

– Трава удивительная. Но чуда, которого все ждали, не произошло. Прав был преосвященнейший Мелетий – все в руках Божьих…

– Как бы мне хотелось, чтобы вы наконец-то обрели свое семейное счастье.

– Тогда благословите меня, святой отец.

И она склонились под его благословение.

По почтовой дороге возок с Кэт добрался до села Шуран, что располагалось в ста верстах от Якутска. Оставалось перебраться через реку, а там день-другой – и Якутск.

Падая и размахивая руками, навстречу почтовому возку бежал мужик.

– Стой! Стой, тебе говорю. По реке нельзя.

Возок остановился.

Запыхавшийся мужик уже был рядом.

– Лед еще не в силе. Вчера оттепель ударила. С час назад, как телега с продуктами под воду ушла. Никак нельзя вам сегодня далее ехать. Почту завтра и то на руках нести придется. И то если дождь уймется…

Река посинела. И никто не соглашался переправить англичанку на другую сторону. Она сама ходила из дома в дом по деревне, умоляя добрых людей помочь ей. И предлагала в вознаграждение все, что имела. Нашлись добрые и смелые люди, которые обещались, что если дождь в ночь уймется и к утру хоть трошечки подмерзнет, то они возьмутся благополучно доставить ее на противоположную сторону.

До самой зари молилась Кэт, стоя в углу на коленях перед образом, который был в доме, где они провели ночь. Теплая ее молитва была услышана. Ветер разогнал облака, а к утру мороз высушил дорогу. И тонким льдом затянулись лужи.

На заре шестеро молодцов, рыбаков по промыслу, выросших на этой реке, каждый с шестом или багром, привязав за спину нетяжелую почтовую поклажу, перекрестясь на церковный крест, взяли под руки Кэт, переобутую в мужские сапоги, и отправились в опасный путь.

Переход через огромную реку в такое время так страшен, что только привычный человек может совершить его, не теряя бодрости и присутствия духа. Кэт и сама с каждым шагом становилась все бодрее и даже веселее. Провожатые поглядывали на нее и приветливо потряхивали головами. И только перейдя на противоположный берег, когда опасность миновала, она почувствовала слабость. Но навстречу уже бежали люди. Ее взяли на руки и понесли к дому.

Там, лежа на кровати, она молчаливым взглядом поблагодарила своих провожатых. И раскрыла ладонь, в которой лежали сто рублей – все ее наличные деньги. Но честные люди не захотели ими воспользоваться: они взяли по синенькой на брата (по пяти рублей ассигнациями), и, выходя, один из них сказал на прощание:

– Дай Бог вам благополучно доехать…

И вот снова, как и десять лет назад, Кэт, уже вместе с сыном, сидят в приемной губернатора. В течение нескольких часов то появлялись, то исчезали какие-то озабоченные люди, лишь она одна терпеливо ждала.

Подошел секретарь.

– Вы подавали запрос о судьбе офицера лейб-гвардии Даниила Прокофьева?

Кэт поднялась со стула.

– Проходите, губернатор вас ждет.

Кэт вошла в кабинет губернатора Якутска. Сам губернатор стоял в глубине огромного кабинета, к тому же еще и спиной. Кэт выжидала, пока он обернется. И вот он медленно обернулся. Кэт увидела сильно постаревшего бывшего камергера двора его величества Сиверса.

Сиверс молча смотрел на нее, и лишь по щекам его текли слезы.

Женщина сразу все поняла. Но, прежде чем потеряла сознание и упала на пол, она вымолвила:

– Господи, за что?

Сиверс уже звонил в колокольчик.

В кабинет вбежал секретарь.

– Немедленно за врачом. Прислать сюда дежурного офицера и двух солдат с носилками. Немедленно… – отдавал необходимые распоряжения Сиверс и уже сам склонился над Кэт.

Когда Кэт открыла глаза, то поняла, что она находится в спальне губернатора.

Сам Сиверс сидел в большом кресле у камина. Увидев, что Кэт вышла из забытья, он встал с кресла и, подойдя к кровати, на которой лежала Кэт, аккуратно положил на подушку медальон с ее изображением, который, уезжая, она оставила Даниилу.

– Он все эти годы ждал тебя, – тихо сказал он.

– Я обещала ему, что обязательно вернусь.

– Ты хочешь знать, как…

– Нет. Прошу тебя, дорогой Сиверс, не надо. Я не хочу это знать. Я этого просто не выдержу. Пусть он остается в моей памяти таким, каким…

Кэт предалась своим воспоминаниям. И на время забылась.

Сиверс вернулся на свое кресло.

– Слава Богу! – произнес старик. – Впервые за двадцать лет она назвала меня дорогим. Знать, пришло время и мне умирать…

И старик-губернатор дал знак сыну Кэт продолжить чтение книги «Жития».

Вскоре Кэт Марсден вместе с сыном пришли на городское кладбище и нашли скромную могилку, в которой был похоронен казачий офицер Даниил Прокофьев. И присели на лавочку. Сидели уже долго, так как были все в снегу.

Родное Отечество пусть и скромно, но похоронило своего воина. Кто же и где похоронит ее? Сиверс после той встречи тяжело заболел и уже почти не вставал с постели. Помощи искать было негде. Средств к существованию практически не осталось.

Вскоре они поднялись и медленно побрели к выходу…

Прошло три недели.

Накануне Рождества Христова в отдаленном краю Сибири, в глуши, между лесами, на санях, которыми правил возница, укрытые тулупом, ехала Кэт с сыном. Наконец между деревьями они увидели поднимающийся дым.

– Вот по этой дороге далее и ступайте, никуда не сворачивая. Здесь не более версты. Думаю, что там вам удастся найти и кров, и работу, – сказал возница и уехал.

И действительно, вскоре они увидели большой дом, построенный на европейский лад, довольно обширный и красивый. Вокруг него было расположено множество служб, и англичанка предположила, что это дом какого-нибудь золотопромышленника.

Бедность делает людей до крайней степени робкими. Поэтому путешественники, подходя к дому, не осмелились попроситься на ночлег. Но хозяйка дома, увидев гостей, вышла на крыльцо.

– Извините, что беспокою вас в столь поздний час, – начала Кэт.

– Вы иностранка?

– Англичанка. Волею судьбы осталась без средств к существованию и ищу работу. Я могла бы воспитывать детей…

– Пройдите в дом. Отдохните. Скоро придет мой муж. Обо всем и поговорим.

Их провели на половину гостей, предоставили уютную, с большим вкусом обставленную комнату. Кэт успела даже принять ванну и привести себя в порядок, когда их пригласили к ужину.

Во всем доме чувствовалась женская рука. Сын англичанки с интересом разглядывал висевшие на стене гостиной комнаты картины зарубежных мастеров, а Кэт обратила внимание на красивую мебель и, конечно же, на большую нарядную елку, свидетельствовавшую о приближении праздника Рождества.

Огромный стол, рассчитанный не менее как на тридцать человек, был накрыт к рождественскому ужину на три персоны.

Ждали хозяина. Со второго этажа стал спускаться старик. Хозяин дома. Одетый предельно чисто, по-купечески.

– Что, мать, рада, поди, что Господь на Рождество гостью в наш дом привел?

Хозяйка в ответ улыбнулась и сказала:

– Гость в дом – Бог в дом!

Купец Добров подошел к столу, и, когда свет лампы дал ему возможность рассмотреть лицо Кэт, он с изумлением спросил:

– Откуда вы, матушка? Я вас, кажется, когда-то видел. Не были ли вы в Петербурге? Лицо мне ваше так знакомо… Ну конечно же, как же я мог сразу не вспомнить! Катенька, родная моя, вот тот человек, кто дал мне тогда 24 червонца, которые спасли тебе жизнь, а меня сделали одним из самых богатых людей в Сибири. Господь Бог в ее лице прислал наконец нам Своего ангела. Мы сетовали, что Господь не дал нам сына, – и привел сегодня его к нам.

И далее, неожиданно для Кэт произнес на английском языке:

– Если, конечно, они не побрезгуют этим «неопрятным существом».

Кэт с сыном бросились к Екатерине, и они обнялись. Обе женщины уже плакали от счастья.

В это время раздался первый удар огромных напольных часов. Они показывали 12 часов ночи. Наступило Рождество!

– Родные мои! – начал Добров. – Пришло время за счастье, так неожиданно свалившееся на всех нас, возблагодарить Бога. Давайте помолимся…

Все встали вокруг стола, устремив свои взгляды в красный угол, где теплилась лампадка и располагался богатый иконостас. В наступившей звонкой и радостной тишине рождественской ночи хозяин и муж, а теперь уже отец и даже дед, враз сбросивший с себя десяток годков, начал читать молитву: «Отче наш, Иже еси на Небесех…»

За окнами падал снег. Звезды заглядывали в окна счастливых православных семей, уже вернувшихся с праздничного богослужения Рождества Христова. Христос родился! А это значит, что вскоре нам всем предстоит новая встреча с Творцом, в радостном ожидании Его Светлого Воскресения, составляющего весь смысл нашего земного существования!

Нечаянные встречи

(Повесть)

Хочу сразу предупредить, что это не документальное повествование и не нужно справляться по военным справочникам о номерах частей и фамилиях тех командиров, которые обозначены в моей повести. Их просто не было, точнее, именно с такими фамилиями и званиями не было. Были другие, а все мои герои, начиная с главного, вылеплены из обрывков фронтовых историй, где-то услышанных и в разное время мне поведанных. Они органично переплелись с рассказами моего отца, в прошлом военкома нашего сибирского города. А потому прошу не сетовать, да и не корить меня строго за фактологические погрешности, так как мои вольности более от любви и восторга перед судьбой удивительной женщины, достойно прошедшей через трудности и потери той суровой войны.

Кто она? А вот тут начинается то, что связывает меня нежеланием самой героини упоминать ее настоящее имя. А также тем, что называется тайной исповеди, о сути которой мне рассказал мой знакомый священник. Принимая во внимание все высказанное, я позволил себе дать моей героине другое имя. Так на белом свете появилась лейтенант и командир общевойсковой роты Надежда Федоровна Ростова, дошедшая до Берлина, а начавшая свою войну санинструктором в боях за древний город Ельня на Смоленщине, куда попала вместе с бойцами 24-й армии Сибирского военного округа в июне 1941 года.

С августа по сентябрь частям Красной армии, удерживающим этот рубеж, удавалось не только сдерживать атаки немецких частей, но и, предприняв контратаки, отбрасывать немецкие части назад, вновь освобождая советский город. Результаты атак составляли не более сотни отвоеванных друг у друга метров, а оценивались жизнями сотен бойцов с обеих сторон. Свидетельством тому был необычный, буро-красный цвет полноводных весенних рек, которые вобрали в себя кровь лежащих на полях и уже высвободившихся из-под снега мертвых бойцов…

А далее я лишь придал этим военным историям некий литературно-художественный абрис, внес довольно смелые предположения и собственные пояснения, а что-то снова просто домыслил – и получилось нечто, что показалось мне интересным и даже достойным для возможной публикации. Итак, если вы еще не передумали, то начнем наше повествование.

Началась эта история в 1985 году, в дни празднования 40-летнего юбилея Победы в Великой Отечественной войне 1941–1945 годов. Именно тогда в Ельню из Москвы на встречу ветеранов, воевавших на этом плацдарме, приехала съемочная группа столичного телевидения, в числе которых был фронтовой кинооператор, а ныне один из ведущих телевизионных операторов Центрального телевидения Герман Шатров. Он привез на эту встречу им лично отснятую в 1941 году и сохранившуюся 35-миллиметровую черно-белую кинопленку с кадрами одного из боев того великого противостояния…

Приехавшая на эту встречу в Ельню из далекого сибирского Тобольска Надежда Федоровна Ростова вдруг увидела на экране себя, семнадцатилетнюю девушку и санинструктора, сидящую в яблоневом саду на траве, усыпанной опавшими яблоками, молодую, смеющуюся и счастливую.

Увидела она на экране и ротного капитана Вологдина, погибшего через несколько дней после того боя. И своих боевых товарищей, ставших ей братьями в круговерти той жуткой, испепеляющей все живое войне.

И сердечко ее нещадно забилось, словно сама душа вдруг встрепенулась и устремилась туда, к ним, павшим, но оставшимся вечно молодыми на этой самой кинопленке. И слезы, которые, казалось бы, ею уже давно все выплаканы, вдруг вновь обозначили себя, да так обильно, что Ростова невольно достала платок.

Это и увидел уже седой Герман Шатров. Он дал какие-то распоряжения своему ассистенту, и вот одна из камер берет в фокус саму Ростову.

Когда в зале зажегся свет, ведущий вечера-встречи и Герман Шатров вышли к микрофону, установленному на сцене.

– Товарищи, – торжественно начал ведущий. – Разрешите представить вам автора этих кадров – фронтового кинооператора Германа Владимировича Шатрова.

Раздались аплодисменты, во время которых Шатров, неожиданно для ведущего, так как вечер-встреча транслировался прямо в эфир, вдруг стал спускаться со сцены.

Ростова и сама уже поняла, кто именно снимал эти кадры, но она никак не ожидала увидеть сегодня самого Германа, живого и такого родного, единственного из оставшихся в живых… И уже идущего в ее сторону.

Шатров подошел к тому ряду, где сидела Ростова, и во всеуслышание объявил:

– Дорогие наши ветераны, наши победители… Мне довелось быть среди тех, кто уже никогда не вернется домой, кто отдал свои жизни за нашу с вами Победу, чьи образы сохранила эта старая кинопленка. Прошло много лет. Я не думал, не надеялся, что увижу кого-либо из них в живых…

В это время молодой телеоператор делает наезд на взволнованное лицо Надежды Федоровны, чтобы все могли увидеть удивительное и красивое лицо нашей героини.

– Мне это снится, – продолжал Шатров, – или я действительно вижу вас, нашего ангела-хранителя – санинструктора Наденьку Ростову?.. Такую же молодую и красивую, словно сошедшую с экрана…

От такой неожиданности Надежда Федоровна смутилась и даже закрыла лицо руками.

Какой-то молодой человек уже подает ей букет алых гвоздик, а весь зал встает, взрываясь аплодисментами.

После торжественной части вечера-встречи был праздничный концерт, после которого Ростова и Шатров зашли в привокзальное кафе и какое-то время до отъезда Надежды Федоровны вспоминали о былых днях. На столике перед ними стояла тарелка с традиционными эклерами, ваза с фруктами, креманки с мороженым и бутылка полусладкого шампанского.

– Герман, – говорила, обращаясь к нему, Надежда Федоровна. – Ты всегда был и по сию пору остаешься очарованным романтиком. Ты думаешь, что я не догадывалась, кто каждое утро клал полевые цветы на мою подушку?

– Это хорошо, что ты все помнишь. Знаешь, Надежда, я ведь много лет снимал самых разных людей: от генералов и маршалов до простых рядовых, в том числе и женщин… Но никто из них не сумел… Не смог… Даже не знаю, как тебе это сказать… Ты не забронзовела… понимаешь! Такое впечатление, что мы с тобой даже не расставались…

– Оставь это… Да и лицо мое все испещрено тревогами и волнениями… А что касается состояния – тут ты, пожалуй что, и прав. Но в этом нет вины наших ветеранов. Те подачки, что им дают, как, например, право купить что-то из обихода, но вне очереди, вызывают у народа лишь озлобление. Да я и не видела ни разу, чтобы кто-то из нас шел покупать тот же батон колбасы вне очереди. Бронзовеют, как ты говоришь, те, которые всю войну просидели в штабах или в глубоком тылу, всякие армейские снабженцы, не испытавшие страха и боли войны, не ощутившие на своей шкуре ее потерь. Это они, по сути, не имеющие даже боевых наград, выступают сегодня на встречах со школьниками и на экранах телевизоров. И врут, врут про то, что не ведали, не испытали, без зазрения совести или от старческого склероза, иногда выдавая чужие подвиги за свои. Именно они требуют себе почестей и внимания. А простые труженики той войны благодарны судьбе за то, что остались живы, а нашей партии и родному правительству они искренне благодарны за теплую и сухую комнатушку, которую получили, потому как помнят окопы, холод и вшей той войны. Так что все познается лишь в сравнении.

– Тут, Надежда, я с тобой полностью согласен…

– И еще два слова хочу тебе сказать, Герман… Те, кто выжил, и те, кто остался на поле боя той войны, очень хорошо знали, за что именно они отдавали свои жизни. Они погибли за своих любимых и родных, за своих детей, за свои дома… Вот кого и что мы защищали… А уже потом… Родину и Сталина… Сначала мы поднимались в бой… за своих любимых.

– Знаешь, я бы очень хотел записать все, что ты сейчас сказала, на пленку…

– Не стоит, да и о чем, собственно, мне рассказывать… Вы люди творческие… Это у вас богатое воображение… Да что такого героического я тогда совершила? Мне так думается, что истинный героизм лежит как раз в обыденности самой жизни. Суметь быть и остаться человеком, что бы вокруг тебя ни происходило, – это и есть настоящий подвиг!

– Ты, Надежда, все-таки не спеши с отказом… Подумай! Мы приедем и снимем. Сохраним твои слова на пленке… Мне думается, что придет время, появятся новые люди, которые захотят узнать другую правду. И попытаться понять то, о чем ты мне сегодня рассказала… Ведь это такая редкость… ты в военной гимнастерке, среди раненых бойцов, и ты же здесь, в студии, через тридцать лет, и все такая же молодая и жизнеутверждающая…

– Я подумаю о твоем предложении, Герман, но ничего не могу обещать…

– В любом случае не прощаемся… Давай я тебя провожу…

Через три недели Герман действительно позвонил и сообщил, что съемку фильма с ее участием руководство Центрального телевидения утвердило. Вслед полетели письма с объяснениями значимости создаваемого фильма в горком КПСС Тобольска, в исполком, горком комсомола и иные учреждения и организации сибирского городка, кои должны были обеспечить съемочную группу всем необходимым.

Ростова, правда, поначалу стала отнекиваться, но потом согласилась. Хотя и корила себя впоследствии. Уж больно много суматохи и толчеи принесла с собой эта съемочная группа в ее размеренную жизнь.

Для первого съемочного дня были приглашены местные школьники-следопыты. Их вопросы и ее ответы, по мнению режиссера фильма, могли бы помочь Ростовой вновь пройтись по зарубкам своей памяти и вспомнить о днях той суровой войны.

Надежда Федоровна ждала телевизионщиков, почитай, с раннего утра…

Замечу, что привычка чуткого и короткого сна осталась у нее еще с войны. После Победы врачи прописали ей килограммы успокоительных таблеток. Однако же Ростова, как медсестра, прошедшая войну, а затем много лет работавшая сначала санитаркой, а в последние годы нянечкой в районной больнице, таблетки не признавала. В деревне, где она родилась, жила женщина-травница. Они были знакомы еще до войны. И если возникала какая-либо лихоманка, то бабушка везла внучку Надежду к ней в деревню. На чистый воздух, покой и настои из этих самых трав. И после войны, пока та женщина была жива, Надежда приезжала к ней.

Кстати, санитаркой после войны она работала потому, что не имела высшего образования. В то время не столько высшее образование, как наличие партбилета было пропуском должностного роста, но у Надежды Федоровны не было ни того ни другого. А в городской больнице Тобольска, куда она пришла работать после демобилизации, ей, как простой санитарке, уже ничего не предлагали.

Однако же вернемся в квартиру Ростовой.

В ожидании съемочной группы Надежда Федоровна сидела у распахнутого окна, изредка бросая взгляд на двор, наблюдая за тем, как под лучами теплого весеннего солнца нежились воробьи в лужицах, соседки на лавочках, дети в песочнице.

Те, что были постарше, пускали самодельные кораблики с парусами, а затем бежали вслед за ними, наблюдая за тем, как они преодолевают мусорные заторы, борются с периодически набегающей бортовой волной, образовывающейся от пролетающих мимо машин, и как их в конце концов выбрасывает-таки на металлические решетки канализационных люков…

Телевизионщики приехали с опозданием. Вслед за ними появились и местные следопыты.

Благообразная седая женщина в чистом и опрятном домашнем платье встретила ватагу гостей сидя. Когда школьники по приглашению хозяйки чинно расселись вокруг стола, то выглядели этакими цыплятами, беспрерывно вращающими своими любопытными головками под надзором заботливой, но строгой наседки. Какое-то время, пока гости осматривались, в комнате стояла тишина.

Стены в комнате ветерана войны были аскетически чистыми. Ни тебе семейных фотографий, ни почетных грамот, ни копий живописных полотен, ни модных ныне икон…

Железная кровать да круглый стол под абажуром, несколько стульев с гнутыми спинками, чуть промятый, очевидно уставший диван, сервант со скромной стеклянной посудой и неказистый отечественный холодильник тех времен, что ей как ветерану войны выдали по какой-то льготе. Зато все оставшееся место комнаты заполняли собой полки с книгами.

И тогда, нарушив тишину, одна из девушек, предварительно оглянувшись на товарищей, встала, назвалась Таней Агаповой и задала первый вопрос:

– Надежда Федоровна, скажите, пожалуйста, а вы любили когда-нибудь?

– Любила ли я? – переспросила Ростова, вглядываясь в лицо школьницы.

В это время фотограф из местной многотиражки, приехавший со школьниками, сделал первый снимок.

И Надежда невольно прикрыла лицо от яркой фотовспышки.

– Ну да, в юности, до войны… А может быть, и во время… – вновь раздался голос той девушки.

– Или ваше поколение вообще не способно было любить ничего, кроме Родины? – неожиданно вступил в начавшийся диалог сидевший рядом с ней юноша. – Вы же, насколько я знаю, все были, как Павел Корчагин, убежденными коммунистами.

– Кстати сказать, чтобы уж вы знали, – в коммунистической партии я никогда не состояла… – начала Надежда Федоровна. – Не по убеждениям… нет. Может быть, мы еще об этом когда-нибудь и поговорим. Но для начала мне хотелось бы спросить: как вас зовут, юноша?

– Александр Лаврухин.

– Доброе имя… Ну так вот, Сашенька… Если бы в мире не было любви… – говорит Ростова, и тут, неожиданно для них, суровый ветеран вдруг улыбается, – тогда смело можно было бы утверждать, что лично вас, например, аист в клюве принес. Или… сознавайтесь же, не иначе как вас в капусте нашли?

По лицам школьников проскользнула улыбка.

Пока школьники знакомились с хозяйкой и привыкали к обстановке, Герман Шатров и его ассистенты установили громоздкие осветительные приборы.

Вошла режиссер. Бросила быстрый взгляд на то, как разместились участники съемки.

– Надежда Федоровна, а почему вы свои ордена не надели? – вдруг спросила у Ростовой женщина-режиссер.

– Я-то, старая, думала, что я вам нужна, а вам, оказывается, мой мундир нужен…

По лицам школьников прошла еще одна, но уже понимающая улыбка.

– Родина должна знать своих героев… – сказала как отрезала женщина-режиссер Агаджанова. – Если не хотите парадный мундир надевать, то хотя бы ордена на платье прикрепите…

Наград у Ростовой оказалось всего три: орден Красной Звезды, медали «За отвагу» и «За взятие Берлина». Скрепленные на одной колодке, они пошли гулять по рукам школьников. Остальные, послевоенные и юбилейные, она принципиально не носила.

Ростова смотрела сейчас на подростков, разглядывающих ее награды, и думала, как же все они похожи на тех мальчиков и девочек, что учились вместе с ней в одном из классов средней школы нашего небольшого районного центра. Они, вероятно, также убегают с уроков, курят вдали от окон учительской комнаты, а мальчишки… Мальчишки все так же гоняют мяч и устраивают толкотню в раздевалках только для того, чтобы лишний раз коснуться той, по которой тайно вздыхали. И не дай бог повторить им ее судьбу…

– Камера готова? – снова раздался командный голос женщины-режиссера.

Герман Шатров утвердительно кивнул головой, внимательно наблюдая за нашей героиней.

– Тишина! Мотор! Начали!

– Надежда Федоровна, вы так и не ответили на мой вопрос… – вновь напомнила о себе девушка.

И в наступившей тишине зазвучал голос Ростовой.

– Пожалуй, что я могу рассказать вам о том, как мы жили и любили. И не только Родину. Начну с того, что расскажу о том, что я действительно очень любила и люблю, – о своей жизни. Планов было столько, что очень хотелось все успеть. Если я вам скажу, что всю ночь не спала, волнуясь перед вступлением в комсомол, то вы, наверное, просто мне не поверите, что этого можно было так искренне желать, так искренне к этому стремиться… Правда, накануне, на школьном диспуте, я сказала, как учила меня бабушка, что предназначение женщины состоит в том, чтобы стать матерью, родить, сохранить и воспитать ребенка, а лучше нескольких… И это тогда, когда все мои подружки хотели быть ударницами труда, летчицами и ворошиловскими стрелками…

– И чем же закончился этот диспут? – полюбопытствовал еще один «юноша», школьник, назвавшийся Димой Карпенко.

– Не дали мне тогда рекомендации для вступления в комсомол…

Дмитрий невольно улыбнулся.

– Вы вот сейчас этому улыбаетесь, молодой человек, а тогда это было очень даже серьезным упущением в работе нашей первичной комсомольской ячейки. И моему соседу по парте Николаю Ласточкину, который был в меня тайно влюблен, дали поручение, чтобы он взял надо мной шефство… Он и взял меня на буксир…

– И чем же все закончилось? – поинтересовался в свою очередь фотокорреспондент районной газеты, при встрече представившийся как Константин Рынков.

– Если честно, то мне тогда было уже не до комсомола, потому что я влюбилась…

Все, включая фотокорреспондента и даже женщину-режиссера, невольно улыбнулись.

– Нет, не в своего соседа по парте, – продолжала Ростова. – А началось все с того, что в наш город весной 1940 года с финской войны вернулся старшина и орденоносец Владимир Степанович Зайцев. И наша нечаянная встреча с ним в школе очень многое изменила тогда в моей жизни…

Тут Ростова задумалась, очевидно, вспоминая эти годы и эту встречу. Давайте также и мы вслед за ней представим себе ту благоухающую весну 1940 года и все то, что предшествовало первой встрече еще школьницы Надежды Ростовой со старшиной Зайцевым. Благо что это было хорошо известно моему отцу…

Старшина Зайцев, приехав в родной Тобольск после демобилизации по ранению, направился первым делом в распоряжение военкома. Полковник Русаков, как я вам уже сказал, мой отец, в прошлом царский офицер, перешедший в годы Гражданской войны служить в Красную армию, увидев вошедшего в кабинет старшину, встал и вышел из-за стола.

– Здравствуй, герой. Долго же ты до нас добирался… Орден твой уже совсем запылился…

– В госпитале пришлось долго проваляться.

– Жив, и слава Богу! А теперь слушай меня, старшина! – И полковник, открыв сейф, взял в руки коробочку с его орденом. – По поручению Президиума Верховного Совета Союза Советских Социалистических Республик… старшине Зайцеву Владимиру Степановичу за проявленное мужество и спасение командира полка вручается боевой орден Красной Звезды… Прими, старшина, эту награду от меня, потому как, пока ты в госпитале лежал, финская война закончилась…

– Тогда разрешите по-фронтовому, товарищ полковник.

– По-фронтовому и отметим. Непременно по-фронтовому, – согласно произнес военком и сам же достал из шкафа непочатую бутылку водки.

Зайцев в свою очередь вытащил из вещмешка свой фронтовой котелок и банку тушенки.

Полковник вылил в его котелок всю бутылку, а старшина опустил в него свою «звездочку», а потом, как старшего по званию, попросил первым пригубить военкома.

Перед тем как сделать свой глоток, полковник сказал:

– За тебя, старшина!

А потом они передавали тот котелок друг другу, говоря искренние и добрые слова, чествуя живых и отдавая дань памяти погибшим.

– Смотрю я на тебя, старшина, и чувствую, что что-то не так, что тяготит тебя что-то… Ну, рассказывай все как на духу…

– Да вы, поди, товарищ полковник, и сами знаете, какой ценой нам эта победа далась… – начал Зайцев. – Сколько своих боевых товарищей в тех снегах только я оставил, одному Богу известно…

– Наслышан… Однако не мне тебе, старшина, рассказывать о том, почему мы вступили в войну с финнами, что советско-финская граница на Карельском перешейке проходила всего в 32 километрах от Ленинграда, а этот город, по докладу товарища Сталина, поставляет более 30 % всей нашей оборонной промышленности. Но от себя добавлю, что от его целостности и сохранности во многом зависит судьба нашей страны.

– Что же тут непонятного, коль скоро переговоры мирные с Финляндией не привели к результатам, – соглашался с ним старшина. – Но вот не поторопилось ли наше правительство, наша партия, что объявили войну в конце ноября, ведая о суровости наших зим, о естественных трудностях, что возникнут с продвижением техники…

– Думаю, что нет… не поторопились, – отвечал полковник, подойдя к висевшей на стене карте. – И зависело это не от наших желаний и возможностей, а лишь оттого, что на Западе резко изменилась политическая ситуация…

– Тут я с вами согласен, товарищ военный комиссар, – произнес старшина. – Мне непонятно другое, почему же тогда чуть ли не парадным шагом переступили мы эту финскую границу и еще не начавшуюся войну поклялись закончить в течение двух недель…

– А вот этого-то я и сам, старшина, до сих пор не понимаю. Казалось, что наши штабные начальники напрочь забыли свою же историю. Да мы же эту заколдованную Финляндию уже в пятый раз воевали. Петр 21 год пытался отбить Финляндию у Швеции. Его дочь Елизавета Петровна еще два года вела войну за расширение влияния России в Финляндии, но Гельсингфорс так и остался в иноземных руках. Насколько я помню, и Екатерина практически ничего особенного в этих войнах не добилась… И лишь Александр I сумел завоевать-таки Финляндию, отвоевав все области… А теперь все по новому кругу…

– Понятно, что после трех месяцев боев финны порядком выдохлись и, потеряв более 20 тысяч убитыми и пропавшими без вести, практически сами попросили мира. И война на этом закончилась. Но какой ценой для нас?

– Вот об этом, старшина, давай лучше не будем… Кстати, ты сам-то на каком направлении наступал?

– Мы шли севернее Ладожского озера. Перед нами поставили задачу создания плацдарма для последующего возможного прорыва наших войск в тыл линии Маннергейма… – говорил Зайцев уже сам, подойдя к карте на стене.

– Насколько я помню, этот участок границы у финнов основательно укреплен не был…

– Все верно, товарищ полковник. Зато они умело повели против нас настоящую партизанскую войну. Местность там лесисто-болотистая, грунтовые дороги узкие, что практически не давало возможности использовать нашу боевую технику… В результате большей частью мы шли пешими, да по глубокому, рыхлому и вязкому снегу…

Мой отец внимательно слушал старшину Зайцева, и ему даже казалось, что он сам вместе со старшиной находится в том лесу… По крайней мере, имея опыт боев, он буквально видел то, о чем говорил ему старшина. Увидел и то, как войсковая часть, остановившаяся на ночь, грелась у костров. В отсвете тех костров хорошо можно было рассмотреть боевую технику, отдыхающих солдат и командирские палатки. Увидел вслед за этим, как из леса стремительно, на лыжах, заскользили по снегу финские воины в белых маскхалатах и из автоматического оружия практически в упор стали расстреливать палатки с комсоставом и наших солдат, сидящих у костра.

Как понял отец, дивизия та, состоявшая в основном из необстрелянных новобранцев, растянулась тогда на несколько километров, а это давало возможность финнам небольшими отрядами стремительно рассекать наши боевые линии, словно масло. И косить… косить все живое из автоматического оружия… Пока сообразишь, с какой стороны оборону держать, а их уже и след простыл… В этот момент, также неожиданно, появляется вторая линия лыжников. Они на ходу забрасывают наши танки бутылками с зажигательной смесью, отчего боевые машины вспыхивали, как факелы…

Старшина продолжал свой рассказ:

– Чтобы не положить в этих лесах всю живую силу, моему взводу разведчиков было дано задание выйти вперед, чтобы обеспечить безопасность полка…

Тут Зайцев сделал паузу и закурил. А потом продолжил свой рассказ:

– Как цыплят, перестреляли они наш взвод. На деревьях снайперов своих рассадили, а те щелкали нас играючи. Вот это и будет истинная правда. Когда я один из всего взвода в живых остался, то смастерил из сушняка легкие сани и установил на них пулемет. Попрощался с убитыми товарищами, прикрыв их тела лапником, и, подманив оставшимся сухарем бродившего по лесу коня, потом на этих санях начал искать свой полк.

В один из дней я набрел на оставленный дивизионный госпиталь. Увидел сгоревшие машины и палатки для раненых. Увидел мертвых советских солдат, в упор расстрелянных врачей и обезображенных девушек-санитарок. И пошел по следу этих нелюдей.

Ближе к вечеру настиг-таки я четверку солдат противника в белых маскхалатах. Они отдыхали и что-то варили. Им и в голову не могло прийти, что у них в тылу, да на санях, может оказаться советский красноармеец. Не доезжая до них метров тридцать, вспомнив, как это делали в Гражданскую войну наши отцы, развернул я свои сани и полоснул по ним из пулемета. Когда положил я одной очередью всех финнов и подъехал ближе, то увидел куль, который они, очевидно, тащили. Развернул, а в нем лежал наш молодой комполка, раненый и без сознания. Переложил я тогда майора на свои сани, прикрыл сверху тулупчиком убитого финна и снова поехал искать своих…

Утром следующего дня наткнулись мы на брошенную в снегу боевую технику. Пригляделся, а в березовом лесу солдатики наши за деревьями затаились. И кричу я тем солдатикам:

«Родные, не стреляйте, свои мы, свои…»

Кричу, а в ответ тишина.

Тут и майор открыл глаза…

Подъехали мы поближе… А в том березовом лесу, поверишь ли, почти весь полк в одних шинельках, в лютый мороз, выполняя чей-то приказ, просто замерз ночью на своих позициях. Гляжу я на них, молодых и красивых, что по воле злого волшебника теперь словно заснули навечно в этих лесах, а слезы сами по щекам текут и тут же застывают.

И вдруг слышу голос спасенного мною майора:

«Они выполняли приказ, старшина. И жизни свои за Родину положили…»

И спросил я тогда у командира полка:

«Где вы тут, товарищ майор, в финских-то лесах, нашу Родину узрели? Да если бы даже и своя земля… Но не в сорокаградусный же мороз бойцов в одних шинельках в лесу на ночь оставлять… Это чтобы столько молодых жизней положить из одного лишь ретивого желания угодить кому-то да приказ вышестоящего начальства любой ценой выполнить… Простите, товарищ майор, но тогда это уже просто преступление… Перед своим же народом, да и перед всем человечеством преступление».

А он мне отвечает:

«Выслушай меня, старшина, внимательно и запомни. Нам нужна эта земля… Понимаешь. Позарез нужна. Любой ценой. Не мы тут намертво станем, так финны ее немцам или еще кому отдадут под военные базы. А нам нужен полный контроль над Финским заливом, чтобы исключить саму возможность блокирования в этом заливе советского Балтийского флота в случае возможной войны…»

Тут военком прервал воспоминания старшины своим замечанием:

– Но ведь по уму и его понять можно… Он тоже выполнял приказ и знал нечто, что в тот момент не мог знать ты.

– Оно, может быть, вы и правильно все говорите, товарищ полковник. Но спасенному мною майору я тогда ответил так: «Когда вы, товарищ майор, даст Бог, генералом станете, а вы им обязательно станете, очень вас прошу: вы, прежде чем приказы-то свои отдавать начнете, вспоминайте иногда этих вот солдатиков, кои свои жизни сегодня ни за грош положили…» Ничего на это майор мне тогда не ответил. А вскоре мы увидели немногих уцелевших наших солдат. Направил я своего коня в их сторону, но и сто метров не проехал, как под моими санями раздался взрыв. Уже потом я узнал, что майора даже не зацепило. А меня три месяца в госпитале латали и штопали…

– А ты, старшина, этого майора, комполка-то своего, после госпиталя видел? – поинтересовался военком.

– Нет, видно, разошлись наши пути-дорожки.

– Однако же к награде это он тебя, как я понимаю, лично представил…

– Дай Бог тогда ему здоровья, – произнес старшина Зайцев. – Знаю, что он теперь герой… В газете «Правда» фотографию видел, как товарищ Сталин с ним лично беседует. Мы ведь тогда не знали, что дивизия наша попала в окружение по той лишь причине, что ее командир, полковой комиссар и начальник штаба подло сбежали, бросив солдат на произвол судьбы, обрекая всех на верную гибель в этих финских лесах… А они все ждали хоть какого-то приказа, не смея ни отступить, ни продвинуться вперед… Так намертво и застыли, словно тот герой из детского рассказа, что был кем-то поставлен и забыт на своем посту… А вот спасенный мною майор, даже будучи раненным, вывел-таки оставшихся в живых из окружения, спасая уже в свою очередь несколько сотен раненых и обмороженных наших бойцов… За что и был удостоен звания Героя Советского Союза…

– Да!.. – согласно молвил военком. – Вот ведь как на войне бывает. Ну что же, старшина, отдыхай теперь, залечивай раны… Ты ведь женат, если я не ошибаюсь.

– Был женат, да весь вышел, – ответил ему Зайцев.

– Что так?

– Чтобы уж вы все знали, я ведь перед самой финской женился. Клава буфетчицей в Доме культуры работала. Она мне и сынка родила, Олегом назвал. И вот пока я там, в снегах, утопал, о них думая, жена моя куда-то сгинула.

Старшина продолжал говорить, а полковник встал и из служебного шкафа достал еще одну бутылку водки и сверток с колбасой.

– Я же с вокзала первым делом домой, к ней и к сыну… – говорит ему Зайцев. – А на двери замок висит… Соседи сказывают, что отбыла она с баянистом… в общем, как бы на заработки в южные края… Уже месяца три назад. А сынишку нашего, значит, здесь кому-то, словно бездомного кутенка, подбросила… Еще с неделю мыкался я по городу, все искал своего Олежку, пока люди добрые не подсказали мне один адресок…

Нашел-таки старшина тот дом. И шел по коридорам барака, ловя тусклые, часто болезненные и одновременно встревоженные взгляды хозяев коммунальных комнат. Шел в поисках того, кто был сейчас важнее, чем он сам, шел в поисках своего сына, что был сброшен родной матерью, словно балласт, в чьи-то чужие и заведомо холодные руки, оставленный без материнской любви и лишенный отцовской ласки…

Он поочередно открывал двери в жилые комнаты, быстрым, цепким взглядом разведчика осматривал и, видя, что в очередной раз ошибся, закрывал эти чужие, если не сказать враждебные ему двери, знавшие некую тайну, касающуюся его лично, и теперь покрывающие то зло, что исподволь и давно уже жило в этом доме.

В угловой комнате, уже почти потеряв надежду, Зайцев увидел подвыпившую компанию мужчин и женщин, сидящих за накрытым столом. Сам круглый стол ломился от съестного. Бутылки с напитками еще стояли на столе, но большая часть уже лежала под столом и стояла в углах комнаты.

И вдруг услышал голос, обращенный к нему:

– Тебе кого, служивый? Или что потерял?..

Зайцев обернулся. Перед ним стояла молодая женщина с размалеванными губами и ярко одетая.

– Не тебя ли Анфисой кличут? – спросил ее старшина.

– Ну, я Анфиса! Тебе что за дело?

– Сына своего ищу… Олега! Говорят, что Клава у тебя его оставила.

По тому, как Анфиса стрельнула глазами в угловую каморку, используемую в домах как кладовку, старшина понял, что на этот раз не ошибся…

– Ничего она у меня не оставляла… – начала хозяйка.

Однако Зайцев, уже будучи в комнате, направился к той каморке.

– Это что же такое делается… Мужики, вы посмотрите, что же он себе позволяет… – запричитала Анфиса, обращаясь к сидевшим за столом крепким мужикам.

Двое из мужиков встали было из-за стола, но под взглядом старшины застыли на месте.

Зайцев уже открыл дверь каморки и в лучах комнатного света увидел фигурку сына с огромными напуганными глазами. На полу стояла плошка с водой и лежал кусок хлеба.

Зайцев бросил взгляд на Анфису…

– Что смотришь? – мгновенно взревела та, словно волчица. – Клавка твоя всего пять рублей на него оставила… Сказала, что уедет на неделю… Скажи спасибо, что я вообще его еще кормлю…

– И поэтому его по вагонам за собой таскаешь? Подаяние собирать заставляешь?

Мужики, увидев худенького ребенка, почли за лучшее не вступаться в этот спор.

И вдруг раздался голос мальчика:

– Зайцев, ты пришел за мной?

– Да, сынок! – сдерживая слезы, ответил старшина.

– А где мама?

– Мама скоро приедет. Теперь мы будем ее ждать вместе…

И тут мальчик, протянув руки вперед, сделал шаг к Зайцеву. Прижав к себе ребенка, старшина собрался было выйти из комнаты Анфисы, но та своей грудью загородила дверной проем.

– Без согласия матери не отдам… Я свои права знаю, сейчас милицию вызову… Они не посмотрят на то, что ты…

– Анфиса, не гневи Бога… – строго произнес один из ее гостей. – Отдай отцу пацана.

В это время в комнату заглянула любопытная соседка.

– Анфиса, это ты гуляешь, что ль?.. А то шуму-то, шуму сколько…

– Советская женщина имеет право на отдых… – начала свой ответ хозяйка комнаты.

– Змея ты подколодная, но только не советская женщина… – произнес Зайцев.

Анфиса так и замерла.

Сидящие за столом мужики, скрывая улыбки, уткнулись в тарелки с закуской.

Старшина с сыном на руках вновь шел по уже знакомому коридору, заполненному вышедшими из комнат удивленными и растревоженными соседями…

Военком стоял у открытой форточки, потому как от грустной истории, что поведал ему старшина, он даже закурил.

– Что же теперь с мальчишкой на руках делать-то станешь? – спросил военком у Зайцева. – Как один будешь воспитывать?

– К маме в деревню его отвезу. Даст Бог, она подкормит, у нее какое-то время и поживет…

– Добро! И еще, пока ты не ушел. Есть у меня до тебя одно ответственное поручение… Нужно тебе, старшина, в школе на майские праздники перед выпускниками выступить.

– Это не по моей линии… Вот если бы их в лес сводить… Я ведь с детства охотой занимался…

– Расскажешь им, как в разведке воевал… Да на вопросы ответишь. Только ты всю правду свою им, пожалуйста, не рассказывай…

– Разрешите идти, товарищ полковник.

– Иди, герой. И знай, если тебе вдруг какая-то помощь понадобится, всегда можешь рассчитывать на меня…

Старшина Зайцев вышел, а военный комиссар какое-то время в задумчивости стоял у окна…

Внезапно в квартире Ростовой погасла лампа под абажуром. Погасли и осветительные приборы.

– Стоп! – раздался голос женщины-режиссера.

Проверили электрические пробки. Но света, как оказалось, не было во всем ветхом доме. Женщина-режиссер отпустила школьников делать уроки, договорившись, что они придут еще и завтра.

Какое-то время режиссер Агаджанова сидела за столом напротив Надежды Ростовой и все никак не могла взять в толк, как же можно всю свою жизнь прожить в этой клетушке, да еще и на те гроши, что платят больничным сестрам и нянечкам.

«Ну хорошо, – думала она, – получила Ростова эту восстановленную после войны комнатку. Но столько лет прошло. Неоднократно партия и правительство уделяли этому вопросу особое внимание. И ветераны-фронтовики получают новые благоустроенные квартиры. А тут дремучий аскетизм и лишь книги по всем углам».

Но говорить об этом с ветераном войны не стала, а сказала следующее:

– Надежда Федоровна, как бы вам это сказать. Я понимаю, что старшина этот хорошим был и человеком, и солдатом… Но мы снимаем фильм не о нем. Вы наша главная героиня. Так что если можно, то завтра больше о себе.

– Я понимаю, о чем вы меня просите, – произнесла в ответ Ростова. – Но те школьники, по сути еще дети, должны были понять, что мой, да и любой выбор определялся не внешними характеристиками, орденами или чинами человека, а наличием в нем любящей души, жертвенного сердца и способности к милосердию. Именно это и должны искать будущие матери и жены…

– Хорошо, не стану с вами спорить. Отдыхайте, а завтра мы продолжим съемку.

После того как съемочная группа ушла, Надежда попыталась навести в комнате порядок, перешагивая через оставленные осветительные приборы и провода, а затем прилегла.

Оно и понятно: волнение от вновь пережитого и уже подзабытого заставило сегодня чаще биться ее сердце. Да так сильно, что впервые вопреки своему же жизненному правилу она медленно поднялась и приняла успокоительное лекарство.

Утром школьники снова были в ее комнате. И вновь уже знакомая ей девушка по имени Таня спросила:

– Выходит, что вы со старшиной Зайцевым в нашей школе познакомились…

– Все верно… Это было именно в вашей теперь школе, когда он пришел к нам в класс на праздник Первомая… – ответила Надежда Федоровна и снова погрузила школьников в воспоминания тех дней.

Перенесемся в другое место, в советскую школу 1940-х… Директор школы, пожилая женщина со значком о высшем образовании на лацкане пиджака, вошла в класс, а вслед за ней и чуть ли не боком, даже стесняясь, вошел тот самый старшина-орденоносец Зайцев.

Школьники поднялись, приветствуя входящих.

– Дети, сегодня у нас в гостях, – начала представлять героя финской войны директор, – орденоносец старшина Владимир Степанович Зайцев. – Сказала и сама же первая зааплодировала, увлекая за собой и школьников. – Он вернулся в наш город после тяжелого ранения и сегодня любезно согласился встретиться с нами и ответить на ваши вопросы. Ну, кто же у нас здесь самый смелый?

Староста и постоянная палочка-выручалочка всего класса, отличник, спортсмен и, по убеждению директора, гордость и надежда всей школы Дима Карпенко встал из-за парты, чтобы задать свой вопрос:

– Не могли бы вы рассказать нам о соотношении сил Красной армии и финских войск, включая сравнительные данные по количеству основных видов вооружения?

Возможно, что на какое-то мгновение Зайцев, услышав вопрос, даже потерял дар речи, но степенно начал-таки свой ответ:

– Точными данными мы, конечно же, не располагали, но могу сказать, что в ходе боевой операции принимало участие свыше 400 тысяч солдат Красной армии, вооруженных преимущественно винтовками и ручными пулеметами…

Отвечая на поставленный вопрос, старшина Зайцев еще не заметил, что сидевшая в третьем ряду школьница, а это была Надежда Ростова, с восхищением смотрела на героя войны… Не иначе как весь мир в одно мгновение ока сконцентрировался сегодня перед нею на старшине Зайцеве. Возможно, что в ее сердце отозвалась одна из нежных струн еще не осознанного чувства, называемого любовь. Поверьте, такое возникает порой от первого взгляда, когда крохотная искорка способна возжечь костер большой и чистой любви. Мне даже думается, что чисто по-женски она уже поняла, почувствовала, что этому старшине нужна чья-то поддержка и даже помощь… Тогда выходило, что ее поступками руководила уже не любовь в нашем ее современном понимании, а больше чувство сострадания… и даже жертвенности.

Правда, сама Ростова в это время не слышала ни вопросов своих школьных товарищей, ни ответов самого старшины…

– И что же конкретно Советский Союз приобрел в ходе этой наступательной операции? – поинтересовался уже фотограф Константин Рынков.

Для того чтобы ответить на этот вопрос, старшине пришлось подойти к карте. Он говорил и показывал.

– Что мы приобрели в ходе этих военных действий? Для начала на значительное расстояние отодвинули границу от Ленинграда, взяв под свой контроль Ладожское озеро, и обезопасили Мурманск… А главное – получили опыт ведения войны в зимнее время, опыт прорыва долговременных укреплений, какой являлась линия Маннергейма, и еще, что важно, опыт борьбы с противником, применяющим тактику партизанской войны…

– Что-то вроде отряда партизан Дениса Давыдова в ходе войны 1812 года? – раздался вопрос уже Николая Ласточкина.

– Ты прав! Но в этой войне добавилось еще автоматическое оружие, которое, помноженное на эффект неожиданности, давало результат, при котором противная сторона несла большие потери…

Были заданы и другие вопросы, от ответов на которые старшина взмок так, будто был на марш-броске с полной боевой выкладкой.

Спасла положение директор. Она предложила всем вместе сфотографироваться. Но сначала рассаживались. Мальчики галантно уступали место девочкам, а в результате уступок и взаимных пересадок рядом со старшиной Зайцевым нечаянно оказалась Надежда Ростова.

Но вот сработала вспышка, и все замерли, оказавшись запечатленными на снимке фотокорреспондента Константина Рынкова, который теперь, более чем через сорок лет, передавался из рук в руки уже школьниками-следопытами, что в этот весенний день 1985 года пришли в гости и на съемку фильма к ветерану Великой Отечественной войны Надежде Федоровне Ростовой.

Эти запечатленные тогда на поблекшей от времени фотографии счастливые дети еще не знали, что за порогом их класса уже дежурила смерть.

После беседы со старшиной несколько юношей и девушек, в числе которых находились Надежда и Николай Ласточкин, провожая старшину, вышли на школьное крыльцо. Уже там орденоносец их еще раз поблагодарил за активное участие в беседе, пожелал всем успехов в окончании школы, а затем, помахав рукой, быстрым шагом направился к центру городка.

Когда Надежда и Николай остались на крыльце одни, Ласточкин спросил:

– Как ты думаешь, а почему он о себе ничего не рассказывал? Все про Красную армию, про нашу победу…

– Возможно, что он просто очень скромный человек.

– Может быть, ты, Ростова, и права… Кстати, заметь, он даже не сказал, убивал ли он на этой войне… Очевидно, что разведчики и должны обладать такими качествами… Надежда, ты где? Ты же меня совсем не слушаешь…

– Да здесь я, Ласточкин, здесь…

– Тю… – неожиданно произнес юноша. – Уж не втюрилась ли ты, Ростова, случайно в старшину?

– Еще чего… Ладно, мне домой пора… – оборвала она размышления соседа по парте. – Завтра поговорим…

А мы снова в квартире героини будущего фильма.

– И больше вы с ним не встречались? – задала вопрос еще одна девушка, назвавшаяся Еленой Микиртумовой.

– Почему же не встречались… – начала ответ на новый вопрос Ростова. – На следующий день ноги, как говорится, сами привели меня к дверям его квартиры. Хорошо помню то, как старшина Зайцев удивился, когда, открыв входную дверь, увидел меня…

– Здравствуйте, товарищ герой финской войны… – выпалила я ему.

– Здравствуй… те… – ответил старшина.

– Я, – тут Надежда замялась, – меня по поручению общего собрания класса обязали оказывать вам шефскую помощь…

– И чем же ты мне можешь помочь? – с недоумением спросил ее Зайцев.

– Могу… за хлебом сходить… – сказала она первое, что пришло на ум.

Старшина в ответ улыбнулся.

– Ну, заходи, раз прислали… Тебя величать-то как?

– Надежда… Ростова.

Олег, находившийся в комнате, услышав, что отец с кем-то разговаривает, бросился к двери с криком:

– Мама!.. Зайцев, это мама… приехала?

Но вместо мамы увидел отца вместе с Надеждой.

Мальчик, поняв, что ошибся, вернулся в комнату, сел за стол и продолжил рисовать.

– Здравствуй, мальчик. Меня зовут Надежда… Мне поручено взять над твоим папой, а значит, и над тобой шефство… Так что давай знакомиться. Как тебя зовут?

– Поди, уже и сами знаете… – не поворачиваясь, ответил он.

– Олег, поздоровайся… – начал отец, а в ответ услышал:

– А она в карты играет?

И старшина в недоумении развел руками…

– И что, ваши родители так спокойно вас к нему отпустили? – задал вопрос уже знакомый нам Александр Лаврухин.

– Родители? – переспросила Ростова, затем, чуть задумавшись, ответила: – Так некому было мне разрешать. Бабушка рассказывала, что мои родители погибли в поисковой экспедиции где-то в северных районах Сибири, когда мне было чуть более двух лет… Возможно, это была правда. Возможно, она побоялась мне тогда сказать настоящую правду… Она же, бабушка, всю свою жизнь проработавшая в юношеской библиотеке, меня и воспитывала. А потому, кроме бабушкиных рассказов и книг, в моей жизни ничего более и не было. Зато в них я находила отраду и утешение, с героями книг буквально сживалась, за них переживала, по ним же пыталась строить и свою собственную жизнь… И если бы не эта нечаянная встреча с Зайцевым…

– Так что же было потом… – вновь прозвучал вопрос Елены Микиртумовой.

– Когда через несколько дней старшина Зайцев пришел в детский сад, чтобы забрать своего сына, – начала свой ответ на ее вопрос Надежда Федоровна, – ему сказали, что Олега уже забрали.

Однако, прибежав домой, вместо вернувшейся жены он увидел в комнате меня, играющую с его сыном…

Зайцев сел на стул, какое-то время молчал, а потом, немного отдышавшись, сказал:

«Девочка, никогда больше так не поступай… Прошу тебя. Он же свою мамку ждет…»

«Я не девочка…» – ответила ему я.

«И все-таки. Думаю, что тебе какое-то время не надо к нам приходить…»

Я тогда вышла в коридор, сняла с вешалки свою курточку и начала одеваться, когда услышала слова Олега, обращенные к отцу:

«Зайцев, она добрая…»

Что уж тут скажешь, могу лишь добавить я очевидное, что устами младенца глаголет истина.

Если судить по школьной фотографии, то Надежда Ростова тогда действительно заметно выделялась среди одноклассников. Рослая и статная, светловолосая и ясноокая, с красивой длинной косой. Пожалуй, что и сейчас Надежда Федоровна сохранила свою былую красоту. Я бы назвал ее красоту нежной и неброской. Она была сродни цветочку полевому, что каждого странника могла и порадовать, и утешить…

В ночь, после ухода от Зайцева, Надежда долго не ложилась в кровать. То подходила к распахнутому окну, то садилась за стол и включала настольную лампу, пытаясь что-то писать…

Вскоре дверь в ее комнату отворилась и на пороге показалась бабушка.

– Не спишь, радость моя?

– Не спится, бабушка.

– Поверь, это случается в жизни каждой молодой девушки… И мне думается, что я знаю истинную тому причину…

– Бабушка…

Бабушка присаживается на кровать внучки, а та и сама уже забирается, чтобы быть с ней рядом.

– Что «бабушка»? Я ведь тоже была когда-то молодой… И хорошо знаю, что бывает с девушкой, которую посетило такое чувство, как первая любовь…

– Я знаю, я чувствую, что нужна ему… А более… его сыну…

– О ком ты говоришь, дочка?

– Он хороший человек, бабушка, герой финской войны… У него ранение… И боевой орден…

– И как же его зовут?

– Владимир Степанович… А сына зовут Олег…

– Видно, что и вправду у нас это на роду написано… – неожиданно вырвалось у женщины.

– О чем ты?

– О прабабке твоей Параскеве, которая растила чужих детей. А потом Господь ей и своего ребеночка подарил, а от него и род наш пошел…

Какое-то время старая и малая сидели молча…

– Чувствую, что недолго и мне жить осталось, – вновь зазвучал в ночи бабушкин голос. – Но раз уж ты все для себя решила, то пусть будет по-твоему. Может быть, сумеешь стать для мальчика дорогим и близким ему человеком. Глядишь, и с Зайцевым у тебя все сладится. Даст Бог, и слюбитесь…

– Ты меня и вправду к ним в деревню отпускаешь?

Старушка тогда согласно кивнула головой, хотя вряд ли и она хотела такого счастья для Надежды. Однако уже понимала, что у внучки ее не иначе как судьба такая, чтобы всю жизнь других выхаживать да на ноги ставить.

После торжественной части выпускного вечера, на школьном крыльце чмокнув Николая Ласточкина в щеку, Ростова не задерживаясь пошла домой.

Бабушка уже собрала ей вещей в дорогу, накормила, и Надежда отправилась на вокзал.

А старушка пошла к соседке на другой конец городка. Была у нее подруга детства, но уж больно на картах гадать любила, да и кавалера ее на себе женила. Так что почти двадцать пять лет они и не встречались после того случая.

И вот сегодня бабушка Надежды сама к ней пришла.

Подруга лишь посмотрела на нее и все поняла, лишь уточнила, на кого именно карты ей раскладывать. Бабушка произнесла имя своей внучки, а потом застыла в ожидании.

Через некоторое время она услышала следующие слова:

– Что-то не вижу я у твоей девочки счастья в личной жизни. И любить будет, да и не одного, но все одно ходить ей в старых девах…

– Ты что такое городишь? И думать даже так не смей, – одернула подругу старушка.

– Моего интереса в этом нет. Карты об этом говорят…

– Врут всё твои карты, – встала на защиту внучки бабушка. – Надежда моя хорошая ученица была. Почти отличница. Пусть даже не комсомолка, а все одно на нее твои гадания не распространяются…

– Могла бы тогда и не приходить. Столько лет жила без моих советов, а тут на тебе – сама приперлась…

– Дура ты, дура… Да не только за советом я к тебе сегодня пришла, а прощения у тебя попросить хочу, не могу на тот свет без примирения уйти. Так что прости ты меня за все. И оставь ты свои карты, не нужно ничего смотреть, я и так чувствую, что дни мои уже сочтены… Так что лучше поставь самовар, да чайку попьем, как раньше бывало…

В это самое время Надежда, выйдя на незнакомой станции и пройдя несколько километров, по записочке, лишь под вечер нашла нужный ей дом и постучалась в дверь.

На пороге появилась женщина, мать старшины Зайцева. Она, ничего не спрашивая, пропустила девушку в дом. И первое, что увидела Надежда, войдя в чистую половину дома, был накрытый поминальный стол и фотография сына старшины Зайцева в траурной рамочке…

– Как же это?

Женщина ничего на это не ответила, а лишь молча, опустившись на завалинку, покачивала головой.

Вскоре пришел с кладбища и сам Зайцев. Сели за стол. Старшина наполнил две рюмки, затем посмотрел на девушку. Надежда несмело кивнула головой в знак согласия, и Зайцев налил ей самую малость. Все подняли свои стопки и выпили. Надежда тут же стала хватать ртом воздух…

Старшина был на крыльце, когда Надежда вышла и тихо встала рядом.

– Спасибо, что приехала, – сказал он. – Давай завтра мы обо всем с тобой поговорим. Хорошо?

Надежда согласно кивает головой.

– Тебе с дороги отдохнуть нужно. Ступай в дом. Тебе мама в своей комнате постелет…

И наступило для Надежды счастливое утро исполнения ее потаенной надежды. Она проснулась, огляделась и поняла, что в доме одна. Встала, подошла к открытому окну и увидала Зайцева, который стоял во дворе у колодца с обнаженным торсом. На земле лежали наколотые дрова. И теперь он доставал воду из колодца, чтобы ополоснуться. Когда он вылил себе на голову третье ведро воды и потянулся за полотенцем, то увидел стоявшую в оконном проеме и наблюдавшую за ним закутанную в белоснежную простыню Надежду.

И он ей улыбнулся. Может быть, впервые за последние годы… У него была очень добрая улыбка…

А в это время от соседей во двор вошла встревоженная мать старшины Зайцева.

– Беда, сынок… Горе-то какое… За что же это на нас напасть такая…

– Да говори же, мама… Что еще случилось?

– Война, сынок… Война началась… с немцем…

Внезапно поднявшийся откуда-то издалека злой, холодный и порывистый ветер всколыхнул занавеску и спутал волосы Надежды, равно как и все ее планы…

Она, еще не ведая, что именно случилось, увидела, как старшина Зайцев медленно поднял с земли лежавший топор и с силой, на какую еще был способен, вогнал его в кряжистое сосновое полено, одним ударом разваливая пополам. Очевидно, что этим он давал понять всем темным силам, всколыхнувшим сей божественный мир, что есть еще в нем сила богатырская, способная дать отпор ворогу и постоять за отчий дом и близких ему людей…

В этот день режиссер Агаджанова осталась довольной и проведенной беседой и записью. Пообещала Ростовой, что они снимут еще несколько бесед ее воспоминаний о войне уже в Москве, на студии и у Могилы Неизвестного Солдата…

Телевизионщики стали упаковывать свое хозяйство.

Ростова, понимая, что снова остается одна, глядела в окно на то, как втискивают в микроавтобус свое снаряжение работники группы Центрального телевидения. И эта несколько хаотичная, командно-крикливая погрузка вновь напомнила ей о первых днях после объявления войны…

Погруженный в свои мысли, старшина Зайцев шел по Тобольску. Вот и военкомат. В шеренге добровольцев он не заметил стоявших там же Николая Ласточкина и Надежду.

В кабинете, куда вошел старшина, сидел знакомый нам военный комиссар.

– Здравствуй, старшина. Сколько же мы с тобой не виделись? – сказал полковник, выходя из-за стола.

– Чуть больше года.

– Точно. И где же ты все это время обитал-то?

– В деревне у матери. Бригадиром плотников работал да матери по хозяйству помогал…

– Вот и помогал бы далее… Думаешь, не понимаю я, для чего ты сюда пришел? И без тебя есть кому воевать… Страна у нас, слава Богу, большая… Да и опыт военный кое-какой еще имеется… Так что ступай домой… Сына на ноги поднимай…

– Нет сына, не уберег. А потому мне теперь, кроме погоста да уголка леса, защищать нечего…

– Ну что ты словно дичок яблочный… Пойми, какой от тебя, инвалида войны, прок? В современной армии теперь все решает расчет, скорость, мощь боевой техники… Время героев-одиночек прошло. Теперь всем управляют армейские штабы, умело руководящие стремительным натиском вверенных им войсковых подразделений.

– Я разведчик…

Военком налил себе в стакан кипяток. Нашел в столе кусок сахара, подул на него со всех сторон и, положив в рот, сказал:

– Был ты разведчиком, согласен… Ладно. Давай так договоримся. Если понадобишься, то повесткой вызовем. Кстати, у вас волки-то еще в лесу остались?

– Как же без волков? Без волков и лес не лес.

– Читал недавно, как в ваших краях они несколько коров задрали…

– На то он и волк. Но если бы пастух не дремал, то и волк стада бы не коснулся. И потом, волк же в лесу как санитар… Не будет волков, все захиреем. Он ведь каким-то неведомым нам чутьем всякую слабость и изначальную болезнь в животных на расстоянии чувствует и пресекает распространение возможной пагубной заразы.

– Ну не знаю, зато зайцам вольготно стало бы жить… – начал было военком.

– Да без волка, без страха быть им пойманным и съеденным, все зайцы мгновенно бегать перестанут, а в результате зажиреют и обленятся. Не мне вам, товарищ полковник, рассказывать о природных механизмах, где волк является своеобразным регулятором численности популяции длинноухих. А теперь давайте чуток проведем параллель уже к нашей жизни. Сколько в 1937 году «врагов народа» расстреляли и в ссылки сослали… Конечно же, кто скажет, что вымарывали только слабых и больных, сохраняя здоровый генофонд нации. Но вся беда в том, что расстрельные были самыми здоровыми и талантливыми людьми… Именно они, умные и боголюбивые, оказались не нужны революционной власти. Ведь ими не поуправляешь. Или другой пример. Раньше у людей был страх Божий, он сдерживал людей, совестил их. А мы позакрывали церкви, отменили Бога, а вслед за этим человек потерял уже всякий страх и стыд… Вот и пришли теперь на нашу землю уже настоящие волки. Им не только больных, им нас всех под корень извести хочется…

– Ты только больше не говори такого никому. Это у тебя не иначе как от избытка чистого воздуха в деревне. Смотри, а то вместо желанного фронта за такие сравнения, сам знаешь, быстро упекут.

– Вот пока не упекли, зачисляй меня, полковник, в добровольцы.

– Уговорил… С новобранцами будешь заниматься. Будешь им свой богатый боевой опыт передавать. Мне как раз командир на курсы молодого бойца нужен. Согласен?

– Согласен… Но с условием, что это временное предписание…

– Договорились… День тебе на то, чтобы попрощаться с матерью. И как приедешь, то получишь направление в войсковую часть… И поосторожней ты там со своими суждениями, Богом тебя прошу…

– Разрешите идти?

– Ступай, охотник… И скажи там, пусть следующий заходит…

Когда старшина Зайцев вышел на крыльцо военкомата, его окликнула Надежда:

– Владимир Степанович, товарищ герой финской войны…

– Надежда, а ты что здесь делаешь? А как же бабушка?

– Бабушка умерла…

– Извини. Жаль, что не связались наши жизненные ниточки. Прости, если чем тебя обидел…

– Это вы меня простите…

– И куда же ты собралась?

– Буду проситься на курсы медицинских сестер. А вас взяли?

– Да! В учебный полк… Может быть, даст Бог, еще встретимся… А теперь извини, мне на поезд пора, у меня всего сутки, чтобы успеть попрощаться с мамой и вернуться…

– Кланяйтесь ей от меня…

– Непременно…

И Зайцев широко зашагал, а к Надежде подошел Николай.

– Встретились? – спросил ее школьный друг.

– Встретились, – ответила ему Ростова. – И думаю, что еще непременно встретимся…

Она еще какое-то время смотрела вслед уходящему старшине, а потом неожиданно вклинилась в самое начало очереди, а вскоре оказалась и в кабинете военкома. Надежда так искренне недоговаривала всей правды о своем возрасте, что порядком уставший военком дал-таки ей направление на курсы медицинских сестер.

Думается мне, что Ростова твердо и искренне верила в свое предназначение. Все ее воспитание, построенное в большинстве своем на поступках героев прочитанных ею книг, было направлено на сострадание к тем, кто нуждается в помощи. Уже через неделю она в числе трех десятков девушек-добровольцев слушала лекции человека в белом халате.

Примерно в это же время в летнем лагере учебного полка общевойсковых соединений старшина Зайцев вместе с командирами учебных рот слушал выступление капитана с протезом вместо правой руки.

– Положение на фронте нашей армии вам хорошо известно. Немцы попытаются взять Москву. И у нас есть две недели, чтобы сделать из прибывших добровольцев настоящих бойцов. Наши регулярные войска там больше не продержатся. Поэтому основной упор в занятиях делаем на тактику уличных боев… Если вопросов нет, встречайте новое пополнение…

Старшина вышел из палатки. Шел мелкий дождь. С открытых бортов полуторок и на землю поочередно выпрыгивали прибывшие в лагерь новобранцы.

– Второй взвод, слушай мою команду, – раздается голос сопровождавшего их сержанта. – Первое и второе отделения занимают палатки справа, третье отделение – палатки слева…

Добровольцы в штатском разбредаются, оглядываясь по сторонам, пытаясь определить свое будущее месторасположение, и начинают движение, шлепая по лужицам осеннего дождя. Кто-то из вновь прибывших под командой старшины Зайцева уже выгружают из машины и несут в командирскую палатку ящики с оружием и боеприпасами.

Рано утром переодетое в военную форму отделение новобранцев, людей самого разного возраста, стояло перед старшиной Зайцевым. Среди них был и Николай Ласточкин.

– Я хочу, чтобы вы поняли, – начал старшина, – реальный мир суров. Он отличается от того, что вы видели в кино, и в первую очередь требует не героического порыва, а неукоснительного соблюдения воинского устава и подчинения приказам своих командиров. Передо мною как перед вашим непосредственным командиром поставлена задача – научить вас, как не погибнуть в первую же минуту боя… Задача, прямо скажем, нелегкая… Для начала хотел бы спросить: есть ли среди вас профессиональные спортсмены, стрелки, может быть, охотники?

Строй, включавший в себя половину не иначе как инженерно-технических работников, а вторую – выпускников школ и сбежавших на войну первокурсников, ответил молчанием.

– Понятно… Ну а значки ГТО – «Готов к труду и обороне» – кто имеет?

Весь строй поднял руки.

– Уже лучше… Тогда внимательно слушайте и запоминайте…

И закрутилась армейская карусель: сборка и стрельба из разного вида оружия, ползание под колючей проволокой и метание гранат, работа со штыком против соломенного чучела.

В один из дней мимо группы бойцов учебного взвода шел сержант, за спиной которого висел наш новенький отечественный автомат.

Николай Ласточкин, придерживая на плече свою винтовку, догнал сержанта и обратился к нему с просьбой:

– Товарищ сержант, не могли бы вы показать мне свое автоматическое оружие? Слышал о нем, знаю его боевые характеристики, а вот видеть еще не приходилось.

Внимательно посмотрев на юношу и увидев его горящие глаза, сержант снял с плеча свой автомат, а затем, отцепив рожок с боевыми патронами, вручил его Николаю. Тот принял оружие в свои руки и стал его внимательно осматривать, оценил на вес и даже прицелился в пролетающую птицу.

– Кто такой? – спросил его старшина.

– Выпускник школы доброволец Николай Ласточкин…

– Языками владеешь, Ласточкин?

– Немецким… – сказал Николай и тут же произнес несколько фраз на немецком языке.

Услышав немецкую речь, проходивший рядом капитан остановился.

– Ваша фамилия, боец? – спросил капитан добровольца на немецком языке.

Николай мгновенно ответил.

– Откуда такие познания языка?

– Мама в школе преподает немецкий язык.

– В разведку к нам пойдешь, Ласточкин? – неожиданно спросил его сержант.

– Думаете, разрешат?.. – спросил обрадованный юноша.

– А мы за тебя очень попросим… – сказал в ответ капитан и улыбнулся.

Когда Надежда вернулась из своих воспоминаний в реальный мир, то заметила, что на дворе уже был вечер. Добралась до стола, выпила стакан холодного чая, что оставался с обеда, и, включив настольную лампу, прилегла на диван… Движения ее были неторопливы, мысли рассеянными, словно бы она не хотела прощаться с заново перечитанными страницами своей памяти… Возможно, и так, ибо она вскоре снова оказалась уже в октябре 1941 года в одном из пригородов Смоленска. К полковому госпиталю, к которому она была откомандирована, прибывали все новые машины с ранеными бойцами и офицерами, стрелками и танкистами, саперами и связистами. Надежда вместе с остальными санитарками помогали раненым бойцам сойти с машины. Кого-то сразу же перекладывали на носилки и несли в операционную, а кто-то своим ходом шел в перевязочную.

Из операционной палатки вышла фельдшер Волкова в белом халате, местами забрызганном кровью, с тазом в руках и, увидев санинструктора Надежду, сунула ей в руки тазик с просьбой выбросить содержимое в выгребную яму.

Когда Надежда выбросила содержимое тазика в яму, то увидела среди окровавленных бинтов ампутированную кисть руки… В тот же миг все поплыло перед глазами Надежды, и она медленно опустилась на землю.

Очнулась Надежда уже в палатке оттого, что фельдшер Волкова держала перед ее носом ватку, смоченную нашатырным спиртом.

– Очнулась, сердешная…

– Это все от вида крови… – тихо произнесла Надежда.

– И зачем только таких барышень кисейных на фронт берут… – сказал один из седоусых санитаров.

– Это пройдет… – начала убеждать его Ростова, пытаясь встать. – Честное слово, я постараюсь привыкнуть…

В это время к палаткам полевого лазарета подъехала легковая автомашина, из которой выпрыгнул неизвестный майор.

– Где начальник госпиталя? – громким командным голосом спросил он одного из санитаров.

Услышав, что его кто-то ищет, из палатки вышел грузный пожилой мужчина в белом халате.

– Я начальник госпиталя…

– Товарищ полковник, срочно сворачивайте госпиталь, – начал майор. – Машины для раненых уже на подходе…

– Как сворачивать, когда у меня раненые на операционном столе лежат?

– Это приказ… Немцы вновь прорвались. Здесь с минуты на минуту их танки будут.

А затем снова залез в свою машину и уехал, да так, что только пыль столбом.

Начальник госпиталя какое-то время смотрел ему вслед, а затем полез в карман за папироской. Пока он закуривал, из палаток показались головы врачей и медсестры.

В подтверждение слов неизвестного майора из лесного массива в сторону лазарета уже шли полуторки с красными крестами.

– Заканчивайте начатые операции… – сказал начальник госпиталя. – Все, кто свободен, начинайте погрузку тяжелораненых. Тем, кто способен держать оружие, занять оборону…

Надежда вместе со всеми участвовала в погрузке раненых. И вот первые три машины в сопровождении фельдшера Волковой уже отъезжают от госпиталя, который в течение нескольких минут превратился в разворошенный муравейник.

В одной из палаток Ростова увидела лежавшего на самодельном столе и уже прооперированного старшего лейтенанта. Она сама помогала в ходе этой операции и сейчас увидела, как перевязанный офицер силится дотянуться до своей гимнастерки.

– Сестричка, помоги, в гимнастерке документы… – увидев Надежду, просит он.

– Не волнуйтесь, товарищ лейтенант, как только машины вернутся, мы вас и отправим… – С этими словами Ростова подошла к столику, где лежала свернутая гимнастерка, достала документы, и в тот же миг за стенами палатки раздался пугающий, протяжный и усиливающийся чудовищный свист, а за ним последовал и грохот разрыва танкового снаряда.

Взрывная волна завалила палатку, а с ней лейтенанта и Надежду. Благо что они упали рядом со столом, деревянное покрытие которого и приняло на себя предназначенные им все осколки и землю.

Буквально через несколько секунд последовавший разрыв следующего снаряда присыпал палатку землей.

Лейтенант и санинструктор Ростова лежали теперь под брезентом госпитальной палатки, словно под погребальным саваном.

Оглохшая от взрыва и разевающая рот, словно выброшенная на берег рыба, Надежда вдруг ощутила окутавшую их гробовую тишину и темень. А тут еще новый взрыв, и она уже мысленно попрощалась с бабушкой, представляя, как та будет переживать, получив похоронку на любимую внучку.

Прошло не менее четверти часа, прежде чем она открыла глаза.

Лишь солнечный луч, проникший в прореху брезента, образовавшуюся не иначе как от осколка снаряда, заставил ее поверить, что она еще жива.

Из-под заваленной землей палатки ее вытащил тот самый раненый лейтенант. Когда она наконец-то встала на ноги и оглянулась, то увидела лишь остовы сгоревших машин и палаток, разбросанных по земле убитых бойцов, врачей и санитарок.

Надежда еще какое-то время ходила среди пепелища, пытаясь найти кого-либо в живых… И вернулась к лейтенанту.

– Есть кто живой? – спросил он ее.

И вдруг они увидели солдата, что шел в их сторону.

– Кто такой? Доложитесь по форме, – приказал ему офицер.

– Водитель дивизионного госпиталя рядовой Тарасов, товарищ старший лейтенант. Мы сюда за ранеными приехали… А у меня, как назло, с утра живот немного прихватило… Вот я и отошел, пока грузили раненых, по нужде в кусты… А тут такое началось…

– Расскажи, боец, что здесь произошло? Мы не видели, нас землей присыпало…

– Колонна немецких танков на полном ходу, не останавливаясь, прошла… Мотоциклисты в упор, по живым, как по мишеням в тире, стреляли, ироды…

Ближе к вечеру они уже опускали в общую могилу тех, кто погиб в той бойне. Когда солнце опустилось за горизонт, Надежда положила на присыпанную землей могилу букет собранных ею цветов, а старший лейтенант и солдат одиночным выстрелом в небо салютовали мужественным врачам, сердобольным медицинским сестричкам, а также рядовым и офицерам, уже заштопанным и залатанным, надеявшимся на скорое возвращение в боевой строй или же домой по серьезному ранению…

А затем еще сутки под командованием того самого старшего лейтенанта они пробирались к своим.

Примерно в это же самое время в дом, где был расположен штаб полковой разведки, был вызван боец Николай Ласточкин.

– Товарищ майор, боец Ласточкин прибыл по вашему приказанию…

– Товарищи офицеры, – начал, обратившись к собравшимся в комнате, командир взвода полковой разведки капитан Жарков. – У нас пополнение. Боец Ласточкин, имеет законченное среднее образование, физически, как вы можете заметить, развит, а главное, хорошо знает немецкий язык… Так что может работать на территории противника…

– Понятно! – произнес командир полковой разведки майор Соболев. – Присаживайся пока, боец.

Ласточкин садится рядом с командиром разведчиков.

– Ну а теперь о главном, – начинает майор Соболев. – Перед нами поставлена задача передать немцам дезинформацию о переброске частей резерва Ставки на Ржевский рубеж. Итак, какие будут соображения?

– Достоверный вброс дезинформации требует и особой подготовки, а самое важное, поиска человека, которому немцы могли бы поверить…

– Вот и займитесь подготовкой к этой операции. К вечеру жду с конкретными предложениями по проведению рейда в тыл немцев. Все свободны.

Чуть позже полковые разведчики уже обсуждали план операции по передаче немцам дезинформации. Слушали капитана Жаркова, который предложил свой план операции, и уже утром командир полковой разведки и командир взвода разведчиков были в расположении штаба фронта.

– Задача, поставленная перед нами Ставкой Верховного главнокомандования и лично товарищем Сталиным, довольно сложная. С одной стороны, мы и Смоленск должны удерживать, а с другой стороны – сделать все, чтобы не дать возможности немцам снять хотя бы часть своих дивизий, которые обходным маневром могли бы продолжить наступление на Ржевском направлении. Задание понятно? – спросил офицеров командующий войсками Западного фронта С. К. Тимошенко.

Когда офицеры покинули кабинет Тимошенко, он обратился к фронтовым разведчикам.

– Что предлагает разведка по поводу дезинформации?

– Есть тут, товарищ маршал, одна задумка… – начал начальник фронтовой разведки…

Надежда Ростова и водитель Тарасов дошли до здания, в котором расположился дивизионный штаб, чтобы узнать, где лазарет.

В это время со штабного крыльца раздался громкий голос адъютанта командующего:

– Красноармеец Ласточкин, срочно пройдите к командиру дивизии.

И Надежда увидела Николая, вбегающего уже на крыльцо и одергивающего на себе гимнастерку.

«Коля Ласточкин… Вот ты где», – мысленно произнесла она, устремив взгляд на уходящего бойца.

– Узнала, что ль, кого, сестричка? – спросил ее водитель.

– Узнала… Мы с ним в одном классе учились…

Начальник разведки, который попросил у комдива пять минут на подготовку последнего аргумента, вскоре показался в дверном проеме.

– Мы готовы, товарищ полковник… – произнес майор Соболев.

– Так и мы готовы… – ответил комдив. – Показывайте свой последний аргумент.

Начальник разведки, согласно кивнув головой, снова пропал за дверью, а буквально через несколько секунд в штабную комнату вошел некто в священнической рясе…

– Бог в помощь, товарищи офицеры! – говорит молодой священник и широким жестом благословляет всех присутствующих.

Офицеры, начиная с Тимошенко, пришли в некое замешательство. Более того, от неожиданности кто-то даже привстал со своего места, а иные так просто перекрестились…

И вдруг священник заговорил на немецком языке:

– Я своими глазами видел, как разгружались военные эшелоны с техникой. Подъездные пути в Твери забиты составами с военными…

Адъютант сразу же начал переводить командующему все, что сейчас говорил ему красноармеец Ласточкин, переодетый в рясу.

– Удивил ты меня, майор, – начал Тимошенко. – Неплохо придумал, прямо скажу, впечатляет… Затея ваша мне ясна и понятна. Теперь, как говорится, вашу бы хитрость – да Богу в уши… А тебе, боец, предстоит самая важная задача. Надо суметь заставить немцев поверить в то, что наши скрытые резервы Ставки численностью до нескольких дивизий выдвигаются на Ржевский рубеж… А мы снова должны будем выстоять здесь…

После чего командующий сам подошел к красноармейцу, переодетому в священническое облачение, и сказал:

– Удачи тебе, отец-боец…

Присутствующие офицеры уже не скрывали своих улыбок.

Надежда, которая все еще стояла у бокового входа в штаб дивизии, снова увидела, как Николай, уже в священническом облачении и в сопровождении офицера, вышел на крыльцо. Она замахала рукой и уже готова была что-то крикнуть этому близкому ей человеку, как вдруг поняла, что не должна этого делать, что за этим переодеванием, очевидно, скрывается некая важная и, может быть, даже государственная тайна.

Правда, она успела заметить, что Николай, прежде чем сесть в легковушку, какое-то мгновение внимательно всматривался в лицо молодой медсестры, стоявшей у крыльца штабного особняка.

Еще несколько секунд – и машина в сопровождении мотоциклиста с охранением сорвалась с места и, набирая скорость, скрылась за поворотом.

Вскоре и Надежда вместе с рядовым Тарасовым наконец-то добрались до дивизионного лазарета. И первым, кто увидел ее целой и здоровой, была вышедшая на крыльцо фельдшер Волкова.

– Ростова, живая… А мы уже тебя похоронили и помянули даже…

– Сама не верю…

– Не иначе как тебя Бог хранит… А мы тут с утра все думали и гадали, кого санинструктором в роту капитана Вологдина направить. Вовремя ты появилась. Так что снова собирайся в дорогу. Предписание получишь, медикаменты уже собраны. Там, говорят, много раненых. С дороги пару часов отдохни, а потом, сердешная ты наша, тебя к линии фронта отвезут…

Но уже через час в палатку, где разместили санинструктора Ростову, вошел незнакомый офицер.

– Младший сержант Ростова? – спросил он.

– Так точно, товарищ старший лейтенант…

– С вами хотят поговорить… Пройдемте со мной.

Метров через сто Надежда увидела знакомый ей легковой автомобиль.

Офицер открыл перед ней заднюю дверцу.

Ростова заглянула в машину и увидела на заднем сиденье одетого в рясу своего школьного товарища Николая Ласточкина.

– Здравствуй, Коля, – сказала она, залезая на заднее сиденье машины. – Я знала, что все так и случится.

– Залезай… подруга. Я сегодня ухожу на ту сторону фронта… И хочу, чтобы ты знала, что у меня, кроме тебя, никого не осталось… Ты слышишь меня, Ростова, совсем никого.

Надежда даже почувствовала, как слегка дрогнул голос Николая, и спросила:

– А как же мама?

– У нее, когда похоронку на отца получила, не выдержало сердце.

– Извини…

– Кстати, если тебе это интересно, то Зайцев…

– Что с ним?

– Жив и здоров наш старшина. Я был у него на курсах молодого бойца.

Лейтенант нетерпеливо постучался в стекло кабины.

– Нам пора… – сказал Николай. – Когда я тебя у штаба увидел, то попросил дать нам возможность для встречи. Думаю, что если человеку нечего терять в этой жизни и если ему никто в ней не дорог, то за что же тогда ему воевать и кого защищать?

И вдруг Надежда нежно коснулась его щеки своими губами…

– Спасибо! – тихо поблагодарил ее Николай.

– Ласточкин, возвращайся, пожалуйста, очень тебя прошу… – сказала Надежда и быстро вышла из машины. А потом долго еще смотрела на окутанную пылью дорогу.

Уже под вечер санинструктор медицинской службы Ростова добралась до расположения роты капитана Вологдина. Окапывающиеся солдатики, что подтянулись к этой линии родной земли, ставшей сейчас для них передовой, подсказали ей, как найти блиндаж ротного.

Когда Ростова вошла в забросанный землей блиндаж, то весь командный состав в этот момент ужинал, а разведчик сержант Анисимов травил байки из армейской жизни.

– Товарищ… – начала Надежда, прикладывая руку к пилотке, и замолчала на середине фразы, пытаясь понять, кто же из них ротный.

Все бойцы и офицеры в ватниках… у кого на голое тело, у кого на тельняшке. Ротный же сидел спиной к вошедшей медицинской сестре, и она, естественно, не могла сразу же увидеть его китель и знаки отличия.

Ростова внимательно всматривалась в бойцов, выискивала того, кто был ей нужен, тот, кому она уже согласна была вверить свою жизнь, и тот, за которого пошла бы уже в огонь и в воду. Но вот сумеет ли она понять, почувствовать, найти того, кто здесь был действительно главным действующим лицом…

Надежда еще раз, обведя всех взглядом, вдруг каким-то внутренним чутьем поняла, что капитан Вологдин – это тот, кто, в отличие от других, словно каменное изваяние, замер и продолжает сидеть к ней спиной, не проявляя никакого интереса.

И медсестра Ростова делает шаг в его сторону.

– Товарищ капитан, – начала она. – Санинструктор медицинской службы Надежда Ростова прибыла в ваше распоряжение…

– Детей уже присылать стали… – все так же, не оборачиваясь в ее сторону, произнес ротный.

Надежда вся аж вспыхнула.

– Я не ребенок, товарищ капитан, а младший сержант Красной армии.

После этих слов Вологдин, повернувшись к ней, ответил:

– Мы сегодня утром, к глубокому сожалению, похоронили уже такого же вот санинструктора.

И как бы в подтверждение его слов совсем рядом раздался мощный взрыв, комья земли забарабанили по настилу, и все невольно пригнули свои головы.

– Сержант Анисимов, – начал ротный, – покажите сестре милосердия ее блиндаж… И накормите…

– Разрешите идти, товарищ капитан? – спросил разрешения Анисимов.

– Ступайте…

Сержант Анисимов легко поднялся и, прихватив с общего стола немного хлеба и банку с тушенкой, увел девушку за собой.

И в этот момент все присутствующие в блиндаже неожиданно замолчали, возможно, вспомнив, что и у них тоже есть дети – дочери и сыновья, которые, возможно, в этот же час вот так же входят в чьи-то блиндажи… Кто защитит их? Кто прикроет от пули или шального осколка? Только ты сам. Как, каким образом, спросите вы меня? Только в том случае, если здесь ты сам прикроешь собой чью-то чужую дочь или сына… Глядишь, что и там кто-то другой так же прикроет твою дочь или твоего сына. Это же так просто…

Однако начавшийся артобстрел заставил каждого из них подняться и покинуть блиндаж, чтобы быть готовыми к началу возможной атаки немцев.

Вечером в опустевший блиндаж Вологдина вошел командир батальона Ильин. Этот седовласый майор, уже почти старик, воевал еще на Гражданской…

– Что у тебя там за иллюминация на позициях? – спросил майор у ротного.

– Не иначе, товарищ командующий батальоном, как наши из разведки боем возвращаются. Разрешите встретить?

Майор согласно кивнул головой, и капитан Вологдин вышел из блиндажа.

Через двадцать минут ротный и сержант Анисимов вернулись в блиндаж. Еще через пять минут туда же пришла, вызванная по приказу капитана Вологдина, санинструктор Ростова.

Надежда вошла в блиндаж в тот момент, когда раненый в руку сержант Анисимов докладывал о проведенной ими разведке.

– Сначала все было нормально… До райцентра дошли вообще без единого выстрела… Домишки почти все сгоревшие, одни печные трубы торчали… Местных практически никого нет. В подполе одного из домов нашли старуху с козой… Она и рассказала, что в лесу и на просеках уже несколько дней стоят замаскированные танки.

– Нужно срочно сообщить об этом в штаб дивизии, – произнес майор и спросил: – А что со старшим лейтенантом Хлопяниным, почему не он докладывает?

– Командир взвода старший лейтенант Хлопянин решил с группой бойцов взять языка, но, когда они вышли к центральной площади, со второго этажа административного здания ударил пулемет… Мы пытались отойти, но в этот момент с пожарной каланчи ударил немецкий снайпер. Старший лейтенант Хлопянин был убит первым выстрелом…

– Такое впечатление, что немцы вас ждали, – высказал предположение командир роты капитан Вологдин.

– Думаю, что они ждали возможного наступления потому, что на площадь в этот момент вышла самоходка. И мы, забрав тело старшего лейтенанта Хлопянина, вынуждены были отойти.

– Понятно, – произнес майор. – Немцы посчитали, что это была разведка боем. По крайней мере, теперь вы знаете, что вас завтра будут ждать в поселке… Смерть старшего лейтенанта Хлопянина была не напрасной. Благодарю тебя, сержант, за эту информацию, а теперь пусть санинструктор осмотрит вашу рану, а потом ступайте отдыхать.

Анисимов подошел к сидевшей на топчане Надежде и стал снимать свою окровавленную гимнастерку. Рана оказалась сквозная и в левую руку. В таких случаях говорят, что до свадьбы заживет. Надежда стала быстро и аккуратно ее обрабатывать, а комбат уже обсуждал с ротным план завтрашнего наступления.

В этот момент в блиндаж спустился часовой.

– Товарищ майор, тут наши хлопцы в дозоре одного прихватили, говорит, что студент из Москвы, но уж какой-то больно подозрительный.

– Дезертир? – уточнил командир батальона.

– Более на гражданского похож… – ответил солдат.

– Пусть введут, – приказал Вологдин. – Посмотрим, что за студент такой.

И уже через минуту щуплый, но рослый и жилистый юноша с двумя кожаными коробами в сопровождении автоматчика вошел в блиндаж.

– Кто такой? – начал майор Ильин. – Документы какие-либо при себе имеются?

– Герман Шатров… выпускник института кинематографии…

Юноша, опустив свою ношу, достает паспорт и вручает его стоящему рядом автоматчику, а тот в свою очередь передает их капитану Вологдину.

– Что делаете на этом участке фронта? – спросил он юношу.

– Видите ли, я с товарищами по курсу был в Ростове-на-Дону на съемках дипломного фильма… На узловой станции наш поезд разбомбила немецкая авиация… Там я потерял своих товарищей и далее шел пешком уже один. В основном по лесам. Два раза чуть в болоте не утонул. Тогда-то, видно, с пути и сбился…

– Может быть, ты не сбился, может быть, ты к немцам и топал? – внимательно глядя на юношу, спросил майор Ильин.

– Зачем вы так… У меня все товарищи в том поезде остались. Я еще не знаю, как их родителям в глаза смотреть буду… Ведь это они со мной вместе на съемку ехали… Вот и выходит, что это я их не уберег…

– Товарищ капитан. Он еще сумки свои отказывается открывать…

– Что в сумках? – спросил Вологдин.

– Съемочный аппарат и пленка отснятая… Если открыть коробки на свету, то пленка засветится…

– Пленка, говоришь? – с интересом переспросил молодого человека майор Ильин. – А у тебя пленка еще осталась?

– Берегу как зеницу ока…

– Вот и хорошо, товарищ студент, – начал командир батальона майор Ильин, возвращая ему паспорт. – Задумка у меня одна тут появилась. Завтра утром бойцы капитана Вологдина в атаку пойдут… Хорошо бы заснять их на память… А то, не дай Бог, кто погибнет… Пусть для своих детей они живыми останутся… Сможешь?

– Я постараюсь… – произнес Герман.

– Да уж постарайся, – сказал капитан Вологдин и добавил, обращаясь уже к сержанту Анисимову: – Накормите товарища кинооператора и отведите в свой блиндаж… Пусть он пока отдохнет. И завтра лично будешь ему в этом важном деле помогать… И без возражений, пожалуйста… Куда тебе в атаку идти раненому. И еще, с утра санинструктора вместе с тяжелоранеными в госпиталь отправишь, от греха подальше. Негоже девушке в первом же бою погибнуть…

С вечера, чуть солнце за горизонт уходить стало, низины словно дымком подернулись, туман заслоился, цепляясь за кусты, и в густом том молоке не то что рота – полк свободно мог спрятаться. Нырнули в облако – и ищи их…

На рассвете капитан Вологдин выстроил всю свою роту.

– Врага не бойтесь, – начал Вологдин. – Он на нашей земле, а потому сам нас боится… Да и не человек он уже, если все законы человеческие преступил. И теперь стал подобен зверю. Лютому зверю, хитрому и чрезвычайно опасному… И ничего теперь по отношению к нему не должно существовать: ни сострадания, ни пощады. Бить его надо завтра, братцы. Бить, пока в логово свое не уполз. А теперь главное… Наступать будем мелкими штурмовыми группами…

Капитан что-то говорил, обращаясь к своим бойцам, а оператор Герман Шатров, с включенной камерой в руках, медленно шел вдоль строя.

«Какие же разные и удивительные лица у бойцов, – думал он, – прекрасно понимающих, что через несколько мгновений они должны будут подняться в смертельную атаку. В их лицах нет даже намека на потаенный страх. В этот миг они все подобны взрослым детям, что интуитивно воспринимают кинокамеру как нечто особое, мистическое, способное не только сохранить их образы, но и действительно пронести их через века и расстояния, чтобы уже далее воистину на многие лета воссоединить в общей родовой копилке человеческой памяти всех родных, любимых и близких нам людей».

К утру туман усилился. Теперь он молочными волнами пересекал улицы пригорода. Крыши словно плыли в том тумане. Головы бойцов передового отряда были подобны купальщикам: они то появлялись, чтобы осмотреться вокруг, то вдруг снова исчезали в молоке тумана…

Немецкие часовые не спали. По крайней мере один из них, что негромко наигрывает что-то ностальгическое на своей губной гармошке. В иной ситуации можно было и заслушаться этой игрой. Но вот кто-то прерывает ту игру точно рассчитанным и хорошо поставленным ударом ножа.

А потом – и также в тумане – только звуки короткого рукопашного боя и редкие вскрики тех, кто из передового отряда уже встретил свою смерть. И вот в этот туманный молочный плес хлынул основной поток роты капитана Вологдина. Среди них с кинокамерой в руках Герман Шатров в сопровождении сержанта Анисимова.

Раздался выстрел немецкой самоходки. И словно золотой дождь посыпались со старой, пронзенной осколком яблони ее зрелые плоды, медленно падая на окровавленную осеннюю листву.

В поселке начался тяжелый бой.

Хлещет из пробитого ведра колодезная родниковая вода, смывая кровь убитого и лежащего рядом с колодцем бойца.

От второго выстрела немецкой самоходки рухнула стена здания, похоронив под собой сразу нескольких бойцов.

И бежит по улице невесть откуда взявшаяся шальная курица, но уже без головы…

– Товарищ Третий… – звучит по армейской связи голос капитана Вологдина. – За окраину поселка мои бойцы зацепились, но наступление захлебнулось… Несем потери от прицельного огня немецкой самоходки… Есть закрепиться на позиции… Вас понял, товарищ Третий…

Не проехав и пяти километров по направлению в тыл, Надежда застучала по крыше кабины водителя санитарной машины. Тот притормозил и, высунул голову из кабины, спросил:

– Что случилось?

– Тарасов, родненький ты мой… – заверещала Ростова. – Довези, пожалуйста, раненых до лазарета сам. Очень тебя прошу. Там же в бою тоже раненые могут быть. Кто же им без меня поможет?

– Ну что с тобой сделаешь? – забурчал Тарасов. – Беги, егоза, раз не можешь…

Ростова мгновенно выскочила из кузова машины и, вскочив на подножку, прежде чем вернуться назад в роту, чмокнула Тарасова в заросшую щетиной щеку.

Туман медленно рассеивался. Бойцы капитана Вологдина, заняв выгодные позиции, практически обложили школьное здание, в котором размещались немцы, но пройти дальше им не удавалось, так как здание и подходы к нему прикрывались немецкой самоходкой и пулеметами, установленными в окнах второго этажа. Наступило временное затишье.

Сержант Анисимов сидел с тремя бойцами и кинооператором Германом Шатровым за памятником В. И. Ленину, что стоял от школы метров за сто.

– Немцы время тянут, не иначе как подкрепления ждут. Тогда пиши пропало… – говорит пожилой боец сержанту Анисимову и, достав сухарь, начал его усердно пережевывать, зная, что силы ему еще сегодня понадобятся.

Когда санинструктор Ростова добралась до поселка, то увидела двух раненых бойцов. Быстро оказав им первую помощь, она пошла дальше в поисках новых раненых.

– Сестричка, помоги… – услышала она чей-то голос. – У нас тут раненый с утра лежит.

Надежда быстро подползла к бойцу, которого отнесли за угол дома, и начала осматривать его раненую ногу. И пока делала перевязку, обратилась к бойцу, который ее подозвал:

– Чего ждете? Почему не наступаете?

– Самоходка у них там перед школой стоит… Прямой наводкой лупит…

– И что? А обойти дом не пробовали?

– Да пробовали. На доме два пулемета. Столько бойцов уже положили… Если бы только не эта самоходка…

В это время за стеной заблеяла коза. Надежда зашла в дом и, открыв крышку подпола, обнаружила там пережидающих бой старуху с козой.

– Вот ты-то мне и нужна! – произнесла Ростова и обратилась к бойцу с вопросом: – Отец, гранаты есть?

Боец согласно кивнул головой.

– Давай все…

Услышав такое, старушка Параскева со страху начинает креститься.

Через несколько минут от дома старушки Параскевы вверх по улице к школе в полотняной рубашке до колен, с распущенными волосами и корзинкой в руках шла Надежда Ростова и свободной рукой тянула за собой упирающуюся козу.

Прибывший на передовую капитан Вологдин поинтересовался у бойцов своей роты:

– Кто это там… с козой?

– Так это же новая медсестра наша… Ростова. Бойца раненого перевязала, у меня гранаты взяла и пошла…

– Гранаты она у тебя взяла? – рявкнул на него ротный. – А ты сам, что, так и будешь тут у печки сидеть?.. – и тут же попросил связать его с Анисимовым.

– Сержант, ты меня слышишь? Ты смотри, что она вытворяет. Кем она себя возомнила? Перехвати эту блаженную вместе с козой…

Сержант Анисимов стал быстро напяливать на себя форму убитого немецкого солдата. Затем, выйдя на перекресток и встав спиной к зданию школы, продолжая застегивать пуговицы на брюках, ожидал, пока Надежда подойдет к нему ближе.

Но тут заупиралась коза…

Немцы уже рассматривали девушку в бинокль, передавая его друг другу, и, смеясь, показывали руками в ее сторону.

Когда Надежда с козой дошла до Анисимова, тот попытался обнять ее своей здоровой рукой и утянуть в проулок, но Надежда уклонилась от объятий сержанта, и он в результате, чуть не споткнувшись, обнял козу.

– Ростова, ты это… с ума не сходи… Они не посмотрят, что ты баба… – бормочет, поднимаясь, Анисимов.

Немцы уже смеются. Слышно, как они что-то кричат, подзывая к себе девушку… Кто-то даже проволоку колючую в сторону отодвигает.

Ротный наблюдал за всем происходящим в бинокль.

– Что они там за цирк устроили?

А Надежда вместе с Анисимовым уже почти у самой самоходки. Тут Ростова облокотилась на переодетого в немецкую форму сержанта Анисимова и стала демонстративно поправлять чулочки…

В этот момент коза снова начинает вырываться, в результате чего и Надежда, и сержант уже оба падают на землю.

Вот тогда-то Ростова и показала Анисимову связку гранат, что лежали у нее в корзине. Сержант мгновенно все понял и, выдернув чеку, бросил гранаты под днище самоходки, а сам прикрыл собой Надежду.

Как только прогремел взрыв, наши бойцы открыли огонь, а капитан Вологдин поднял роту в атаку.

Надежда лежала на земле и смотрела на бегущего в ее сторону ротного. Время для нее словно бы замедлило свой ход, движения Вологдина неожиданно стали плавными, он, спеша к ней, медленно рассекал руками воздушную завесу.

– Живая? – спросил он, перекрикивая грохот боя и подбегая к Ростовой. И так ее сграбастал, осматривая, нет ли где ранения, что Надежда обмерла даже. А когда капитан Вологдин убедился, что Ростова цела и невредима, то вместе с сержантом Анисимовым бросился преследовать отступающих немцев.

Ростова, еще до конца не осознавшая того, что только что сотворила, что была на волосок от гибели, под теми самыми яблонями стала медленно опускаться на землю, так как ноги ее стали ватными. Земля вокруг нее была усеяна золотыми яблоками, что лежали на земле, опаленной войной.

Надежда в тот момент была подобна той самой девушке, что изобразил художник эпохи Возрождения Сандро Боттичелли на своем удивительном полотне с названием «Весна», с ее неотмирной, нежной и утонченной женственностью, которую в пылу жестокого боя сумел увидеть и успеть снять молодой выпускник ВГИКа Герман Шатров.

Когда бой стих, к Ростовой, уже одевшейся в свое обмундирование, подошли капитан Вологдин и сержант Анисимов.

– В рубашке ты, Надежда, не иначе как родилась. Только что по рации сообщили, что санитарная машина, с которой тебя утром отправили, до госпиталя не дошла. Разбита от прямого попадания немецкой авиабомбы…

Надежда вспомнила Тарасова, тех раненых, что выхаживала и коим спасла жизни… и по ее щеке потекли слезы. Первые слезы на той войне, так как этим бойцам, спасая их жизни, она отдала и частичку своей души. И эту живую, трепетную, любящую частичку ее души разорвала хладная железяка немецкой бомбы.

В это же время на площадке появилась старушка Параскева. Она шла и громко причитала:

– Розочка, радость моя ненаглядная, что же эти душегубы с тобою сделали? Козочка моя, как же я жить-то без тебя теперь буду?

Когда капитан Вологдин и сержант Анисимов, услышав ее вздохи, обернулись, то вначале увидели даже не причитающую Параскеву, а выглядывающую из-за немецкой самоходки голову ее козы, очевидно, оценивающей слова своей хозяйки. И бойцы невольно заулыбались.

Надежда, одернув свою гимнастерку, спросила:

– Куда мы теперь, товарищ капитан?

– Дальше, сестричка! На Ельню…

Ее разбудил резкий звонок будильника…

«Надо же такому случиться, – думала Ростова, открыв глаза и все еще лежа на своем диване. – Мало того что заснула, не дойдя до кровати, так еще умудрилась во сне увидеть все то, что случилось со мной в первые месяцы войны, да и не только увидеть, но заново пережить и вновь оплакать бойцов, оставшихся на тех полях войны навечно».

В тот день она спешила в больницу, хотя и была уже на пенсии. Но все равно не могла сидеть дома. Выносить за больными утки, обмывать покойников, перестилать постельное белье не способным самим даже шевельнуть пальцем, кормить их с ложечки, да еще и за скромную зарплату, что получали больничные сестры и нянечки, мало кто хотел. А Ростова хотела. Рвалась на работу так сильно, словно замаливала этим еще те, военные, недочеты и ошибки. Но более оттого, что хотела быть хоть кому-то нужной в этой мирной и послевоенной своей жизни, когда о тебе как о ветеране войны вспоминают лишь два раза в год: в преддверии Дня Победы и на день рождения. А потом – полное забвение и одиночество, даже если ты и живешь в кругу семьи или с соседями.

Ростова жила с соседями. Как получила комнату после войны, так в ней и оставалась. Соседи менялись, менялась и мебель, которую привозили с собой уже новые жильцы, не менялось лишь их отношение к одинокой женщине и ветерану войны.

Все – поверите ли, все – ждали ее смерти, надеясь таким образом улучшить свои собственные жилищные условия. Дело в том, что в пятикомнатной коммунальной квартире Ростова занимала самую большую, солнечную и просторную комнату аж в 28 квадратных метров, в то время как другие комнаты были значительно меньшими, а людей в них было прописано значительно больше…

– Степаныч, что ты все скулишь? – строго спросила, входя в палату, облаченная в белый халат Ростова у лежавшего тяжеловеса Постникова.

– Так руку же у меня вчера ваши коновалы оттяпали… – начал тот.

– Ну, во-первых, пить не надо было, – говорила Надежда Федоровна, начиная свой утренний обход палаты. – Во-вторых, не надо было мериться силами со Штанько в таком состоянии… Скажи спасибо, что только руку, а не голову потерял. На войне оно понятно: когда человек получал тяжелое ранение, так он воевал, Родину защищал, а ты покалечился по глупости своей, так что не сетуй на ни на кого, кроме себя.

Степаныч в придачу еще и дулся на нянечку. Он лежал прямо у двери и считал, что Надежда Федоровна обязана была начинать свой освободительный утренний обход с опорожнением их уток именно с него, а не от окна, где лежал тот самый сосед, а теперь уже и недруг слесарь Штанько. Это с ним он, напившись на праздники Первомая, оказался на строительной площадке нового жилого дома. Они пошли посмотреть свои будущие квартиры. И поссорились, не поделив то, что им еще даже не принадлежало, а потому сцепились и в итоге оба свалились в проем с третьего этажа.

Пока Ростова занимается утренним обходом палат, собирая утки и наводя порядок, пришло время рассказать вам о ее школьном товарище и «оруженосце» Николае Ласточкине. Рассказать о том, что сама Надежда Ростова знать не могла по той лишь причине, что, если вы помните, встретились они на дорогах войны буквально на несколько минут, а затем вновь разминулись, следуя дальше уже по своим тропам, не ведая, пересекутся ли эти тропы вновь на непредсказуемых поворотах их судеб. Надежда тогда отправлялась в роту капитана Вологдина, а Николай – за линию фронта.

Когда на следующий день Надежда вернулась из батальонного госпиталя, куда она отвозила раненых, то сразу заметила, что бойцы ее роты сегодня не отвечают на ее традиционные приветствия шутками, а лишь отводят глаза и даже опускают головы…

Она буквально ворвалась в блиндаж. Там уже были комбат Ильин, ротный старшина Кудряшов и сержант Анисимов.

Капитан Вологдин лежал на топчане с закрытыми глазами, с лицом пепельного цвета. Дыхание его было затруднено. И красное пятно на груди в районе сердца свидетельствовало о смертельном ранении.

– Как это произошло? – тихо спросила Ростова сержанта Анисимова.

– Нам дали задание выйти на окраину Ельни, вот он рано утром и пошел позицию посмотреть, место для штаба подобрать… Такая тишина стояла, и вдруг шальная пуля. Он даже сначала ничего не почувствовал.

– Может быть, снайпер? – спросила его Надежда.

– Не исключаю… – ответил Анисимов. – Вот только остались мы, как я понимаю, без ротного, а у нас общее наступление с минуты на минуту объявят…

Ростова подошла и внимательно осмотрела рану.

– В госпиталь его надо, – начал майор. – Машину твою ждали.

– Нельзя его трогать, товарищ майор. Да и не довезем, по дороге умрет… – ответила комбату санинструктор и вдруг увидела, как ротный открыл глаза и тихо произнес:

– Сестричка…

– Здесь я, товарищ капитан, – произнесла в ответ Надежда, склонилась и взяла его остылую ладонь в свои теплые. – Все будет хорошо, товарищ капитан…

– Что же ты заладила: капитан да капитан. Меня Олегом звать. Как и князя великого. Помнишь… – и тихо, еле шевеля губами, он начал произносить памятный с детства текст: – «Как ныне сбирается вещий Олег отмстить неразумным хазарам…» Та пуля, что ужалила сегодня меня, сродни той гробовой змее, что погубила некогда князя. Это выходит, что не только имена, но и судьбы у нас с ним общие. Но умирать не страшно, сестричка. Значит, час мой пришел. Смерть, в отличие от нас, никогда не опаздывает и всегда приходит вовремя, у нее свой календарь. Страшно – это когда ты один на один с костлявой остаешься и нет никого рядом. Еще жаль, что приходится умирать не дома. Умирал бы дома – смог бы проститься с родителями, с женой и детишками…

– Скажите мне свой адрес, – попросила ротного Ростова. – Я напишу вашим, как вы умирали, а если случится, то навещу после войны…

Она еще что-то тихо ему говорила, а он, закрыв глаза, вдруг увидел себя дома, почему-то на русской печи, чувствовал, что забыли дерюжку подстелить и глина зело накалилась, выжигая ему все нутро… И подумал, что надо бы об этом мамане сказать. И вдруг он увидел их всех: жену, что гладила на широком столе, стоя у окна; двух дочурок, сидевших рядышком и перебиравших пшено, и свою маманю… шуструю, маленькую, что много лет спала урывками, кусочками какими-то, будто выкраивала их для детей у крестьянского обихода жизни. Увидел руки ее, худые до невозможности, с пальцами, которые уже не разгибались от вечной работы. Увидел ее морщинистое, будто печеное лицо и понял, что она уже плачет над ним, попавшим в беду…

Когда Вологдин снова открыл глаза, то увидел уже своих боевых товарищей, он улыбнулся им и… испустил дух, как говорили ранее.

Хоронить капитана решили утром, о его смерти сообщили командованию полка, и рота стала готовиться к наступлению.

Чуть позже на окраине города, в развалинах, уже наш снайпер увидел в прицеле своего карабина человека в священническом облачении, который явно пытался незамеченным пробраться на нашу сторону.

Снайпер спустился со второго этажа и связался по рации с командованием роты.

– Пятый, – докладывал он. – В сторону наших позиций пробирается поп… Откуда я знаю, какой? С крестом… Что прикажете делать?

Сержант Анисимов выслушал сообщение и обратился к комбату:

– Товарищ майор, там поп какой-то на нашу сторону пытается перейти…

– Откуда он здесь мог взяться? – переспросил с удивлением майор Ильин.

– Это может быть наш разведчик Николай Ласточкин, – попыталась объяснить Ростова. – Нужно связаться с полковой разведкой… Они должны об этом знать…

– Сержант Анисимов, передайте снайперу, пусть на всякий случай его подстрахует… И слетай туда, сам все посмотри…

Вдруг майор видит, как напряглась санинструктор Ростова.

– Возьми с собой санинструктора, вдруг там ее помощь понадобится. Оставайтесь на позициях до подхода основного состава роты. И еще… – Тут майор строго взглянул на Надежду и сказал: – Сержант Ростова, если только я увижу вас в наступательных колоннах, то сам выпорю… Все ясно?

Ростова согласно кивнула головой, а уже через несколько минут она вместе с Анисимовым шла в сторону горящего города.

Ельню трудно было назвать городом: переходя из рук в руки, он превратился в развалины. Бились за каждый дом, за каждую улицу, а когда после наступления вновь занимали знакомые развалины, то радовались тому, как дети, понимая, что домой возвращались.

Боец-снайпер через прицел винтовки показал сержанту Анисимову, где в настоящее время находится человек в священническом облачении. А тот передает винтовку Надежде.

– Это он, Коля Ласточкин, – произнесла Надежда. – Анисимов, нужно как-то помочь ему пройти на нашу сторону.

– Прикрой, боец, нашего батюшку… – приказал сержант снайперу. – Скоро наступление объявят. Один из взводов пойдет в этом направлении…

В этот момент несколько мощных разрывов артиллерийских снарядов обозначили начало нашего общего наступления.

Невдалеке раздался крик комбата Ильина, поднимающего роты в атаку. Надежда, увидев знакомых бойцов, бросилась им навстречу.

– Солдатики, родные мои. Видите домик под высоткой? Прошу вас, покуда до него не добежим, не ложиться. Очень вас прошу. В память о боевом командире нашем капитане Вологдине… А там мертвая зона, там отдышимся…

И, взмахнув рукой, прежде чем бросилась вперед, закричала что было сил:

– Вперед, родненькие!

И первая же побежала к тому дому, где, по ее расчетам, должен был находиться разведчик Николай Ласточкин.

На одном дыхании, на реве от испуга… к тому самому домику.

Сержант Анисимов бежал рядом, он же и убил очередью в упор выскочившего на Ростову немца, а она лишь успела заметить, как брызнула кровь, как немец перехватил руками горло и, упав на землю, весь затрясся в конвульсиях. У нее даже появилась мысль остановиться и помочь раненому человеку… И ведь действительно остановилась, увидев смерть в бою, да еще так близко. Но, понимая, что помочь ему уже невозможно, просто смотрела на то, как он умирал.

Из ступора ее вывел сержант Анисимов, утянув за собой.

Когда они добралась до места, где, по их расчетам, видели разведчика Ласточкина, то обнаружили лишь развалины того дома.

«Да что же это такое? – думала Ростова. – Сначала старшина Зайцев, потом капитан Вологдин, к которым прикипела, как к родным, так как с раннего детства лишилась своего отца. А теперь еще и Коля Ласточкин, которого решила обязательно дождаться после войны».

– Коля… Ласточкин! – закричала Надежда, перекрикивая шум идущего боя.

– Ростова, да здесь я, не кричи… – вдруг раздался откуда-то из-под завала знакомый голос.

Надежда мгновенно опустилась на колени и увидела проем, а в нем лишь глаза школьного друга.

– У меня тут от взрыва снаряда лестничный пролет обрушился, – начал Николай и протянул в ту щель свою руку.

Надежда ухватилась за его руку, а из глубин памяти мгновенно выплыла картинка того, как час назад она вот так же держала в своих руках ладонь капитана Вологдина. И это невольное сравнение ее испугало, и она тут же его спросила:

– Ты цел?

– Цел…

– Сейчас мы тебя вытащим, подожди… – говорила Ростова, лихорадочно пытаясь понять, что можно сделать для его спасения.

– Успокойся, Ростова. Тут рота солдат нужна, чтобы разобрать этот завал. Главное, что я жив… Ты лучше слушай меня внимательно… Тебе нужно срочно связаться с командиром дивизионной разведки. Скажи ему, что, согласно данным, полученным отцом Николаем, немцы остаются на своих позициях, что турпоход по местам нашей Родины отменяется… Ты меня поняла? Турпоход отменяется…

И тут немцы начали уже свою контратаку.

Сержанту Анисимову вместе с одним из бойцов взвода с трудом удалось оттащить Надежду, удерживавшую ладонь Николая Ласточкина.

Ближе к вечеру, передав в штаб дивизии полученную от разведчика Ласточкина информацию, Надежда вместе с сержантом Анисимовым вернулась в блиндаж, где оставался лежать их командир.

Капитан Вологдин лежал с открытым лицом, спокойный и умиротворенный.

Вскоре в блиндаж спустились комбат Ильин и старшина. Кудряшов, достав спирт, разлил его по кружкам.

Короткую поминальную тризну начал комбат:

– Опыт войны… моей войны, показывает, что перед лицом реальной опасности и даже смерти русский человек всегда ведет себя достойно… ибо душа его христианская помнит Бога. Более того, когда у него есть выбор, он всегда выбирает смерть, когда прикрывает своей грудью того, кто рядом, помня, что нет более желанной и достойной смерти, чем когда жизнь свою за товарища отдаешь. Так что давайте помянем нашего боевого товарища и командира, который жил, воевал и умер достойно…

И они выпили.

Надежда, все еще не простившая себе того, что Николай Ласточкин оказался в том завале, чтобы немного успокоиться, вышла из блиндажа, где остались ее боевые товарищи, и пошла по мертвому разрушенному войной пригороду. Ей хотелось хоть издали увидеть то место, где она его оставила.

Через какое-то время она вдруг услышала в развалинах чей-то стон… Ей даже казалось, что кто-то звал свою маму…

Она подошла ближе, завернула за угол разрушенного дома и… тут же лицом к лицу столкнулась с немецким солдатом. Это был юноша, белокурый, ясноглазый и весь в крови.

Их взгляды встретились.

Надежда увидела его окровавленную ногу…

А немец – ее санитарную сумку.

Ростова молча опустилась перед ним на колени и, внимательно осмотрев его ногу, стала вспарывать брючину, чтобы иметь доступ к ране.

Юноша-немец опустил направленный на девушку автомат и стал следить за каждым ее движением.

Юноша тот, думается мне, возможно, взывая к своему немецкому Богу, не иначе как просил о помощи. И Господь прислал к нему… сестру милосердия. Он мгновенно почувствовал удивительное тепло, что исходило от рук этой русской девушки, памятное ему тепло, подобное теплу рук его бабушки, оставшейся где-то в Германии.

А Надежда, обрабатывая и перевязывая его рану, уже в свою очередь пыталась понять и не понимала, что же все-таки заставило наши народы подняться и безжалостно истреблять друг друга… И почему, вопреки ее женской сущности, она должна бросить истекать кровью это удивительное создание, которое призвано Творцом к жизни на земле и к продолжению рода человеческого, только потому, что на нем военная форма иного цвета…

Надежда закончила перевязку. И когда достала свою фляжку, чтобы напоить немецкого воина, то заметила, что она пробита пулей и пуста…

– Я сейчас принесу тебе воды… – начала она, вспоминая немецкие слова и выстраивая фразу. – А как только стемнеет, то уходи к своим…

И показав ему свою пустую фляжку, попыталась было встать, но тут поняла, почувствовала, как ладонь немецкого юноши коснулась ее ладони…

Она от неожиданности такой слегка зарделась. А он с благодарностью улыбнулся. И тогда Надежда коснулась своей ладонью его волос… И в этом касании было более женское, материнское начало… Надежда нежно оглаживала его голову, а юноша, закрыв глаза, после всей перенесенной им боли и очевидного страха, заснул.

Тогда Надежда, вспомнив про свое обещание, поднялась, чтобы принести ему воды. Она и отбежала-то всего метров на пятьдесят, как за ее спиной раздался выстрел.

Надежда вздрогнула, медленно оглянулась и увидела, как какой-то боец в упор выстрелил в оставленного ею спящего немецкого юношу. И с глазами, полными слез, она впервые в своей жизни устремила свой взгляд на небо.

На рассвете они хоронили капитана Вологдина, а спустя час Ростова снова подняла бойцов его роты в новую атаку. Теперь она думала лишь о том, как ей спасти разведчика и школьного товарища Николая Ласточкина.

Только сегодня в ее руках был автомат, да и сама она после потерь прошедшего дня превратилась в некий механизм, а потому стреляла в немцев уже не санинструктор Ростова, а боец советской армии, который освобождал от врага свою Родину, город с названием Ельня и тех, кто был дорог ей и любим.

В тот день они снова взяли ту часть города. После боя она привела с собой несколько бойцов роты к тому месту, где оставила вчера разведчика Николая Ласточкина. Развалины были целы, если можно так сказать, но вот самого разведчика под завалом не оказалось…

Всю ночь просидела Надежда у того самого завала, пока старшина Кудряшов утром ее не нашел и снова чуть ли не силком приволок в расположение роты, где ждали приезда командира дивизии Зотова. Того самого майора Зотова, Героя Советского Союза, если вы не забыли, которого в финскую войну спас старшина Зайцев. Сейчас Зотов был уже полковником и воевал на Смоленском рубеже.

Удивительно все же переплетаются человеческие судьбы, такие узоры вышиваются, казалось бы, чужими и разными судьбами, а вместе с тем общее полотно выглядит удивительно складным, добротным и цельным, как и сам народ-воин, помнящий о своем назначении Родину защищать.

Ближе к полудню в расположение батальона майора Ильина въехала эмка с командиром дивизии полковником Зотовым.

– Батальон, равняйсь, смирно… – скомандовал бойцам майор Ильин и, выступив вперед, начал докладывать: – Товарищ комдив, батальон поставленную вами боевую задачу выполнил…

– Благодарю вас, майор! Мне сообщили, что первыми среди наступающих была рота погибшего капитана Вологдина.

– Так точно, товарищ полковник! – ответил Ильин. – Ротой погибшего капитана Вологдина командовала санинструктор младший сержант Надежда Ростова.

– Не понял вас, майор? – недоуменно произнес комдив. – Как это «под командованием»? Какого санинструктора?

– Младший сержант Ростова, выйти из строя, – приказывает майор Ильин.

Зареванная медсестра делает два шага вперед.

Полковник подходит к Надежде и какое-то время внимательно всматривается в нее. Затем достает чистый носовой платок и подает его девушке.

– Я тут, понимаешь, вам нового командира роты ищу, а вы уже сами нашли…

– Виноват, товарищ полковник, – начал старик-комбат. – Да кто же ведал, что ей два дня подряд удастся поднимать бойцов в атаку…

– Два дня, говоришь? Выходит, что теперь у нас есть своя Жанна д'Арк? Тогда поступим следующим образом. Младшему сержанту Ростовой за проявленный личный героизм при освобождении города присваивается воинское звание старшины. И вверенной мне властью поручаю вам командование ротой погибшего капитана Вологдина…

– Служу Советскому Союзу… – звучит в ответ голос девушки.

– Есть какие-либо пожелания, просьбы? – вновь обращается полковник Зотов к уже старшине Ростовой.

– Просьба одна есть, товарищ полковник, – начала Ростова.

– Слушаю тебя, ротный.

– Не могли бы вы товарищу кинооператору с отснятой военной хроникой помочь в Москву вернуться… Пусть люди видят, как мы немца бьем…

– Что же, это дело хорошее… Благо что завтра я и сам в Москву лечу. Скажите ему, что пусть грузится со своей камерой в мою машину.

И уже через несколько минут машина полковника Зотова покинула позиции роты старшины Ростовой, увозя в Москву кинооператора Германа Шатрова.

А Ростова, благо что было затишье, снова забралась в блиндаж, и вновь слезами наполнились ее глаза. То, что произошло несколько минут назад, испугало ее: ведь теперь ей предстояло все время быть на виду своей роты, к этому наваливались ответственность в решении задач уже военно-стратегического характера, а также дополнительные обязанности в обеспечении роты боеприпасами и пропитанием, так как теперь она отвечала за жизнь каждого вверенного ей бойца. Понятно, что рядом были комбат Ильин, старшина Кудряшов и сержант Анисимов… И все же, все же, все же…

– Разрешите войти, товарищ старшина? – раздался с улицы голос сержанта Анисимова.

– Входите, сержант.

– Меня тут вчера во время атаки царапнуло немного… – начал он, подходя к Надежде. – Даже и не знаю, можно ли теперь к вам за помощью обращаться…

– Ранение?

Сержант кивнул, а когда приподнял край своей гимнастерки, то Ростова увидела след глубокой раны на правом боку бойца.

– Почему молчали до сих пор?

– Так построение было…

– При чем здесь построение, если тебя вчера ранило… – заметила Надежда и вдруг поняла, что Анисимов даже если бы и захотел, то обратиться за помощью не мог, так как Ростова с вечера и всю ночь просидела у завала, где потеряла разведчика Ласточкина.

– Извините, сержант, это моя вина… – сказала она и потянулась за сумкой с медикаментами и бинтами.

Оказав необходимую помощь сержанту Анисимову, Надежда вдруг почувствовала некое смущение.

– Я ведь даже не знаю, как вас звать, – вдруг призналась Надежда, – а то все сержант да сержант.

– Виталий я…

Он ответил, а девушка вдруг совсем поплыла. Пожалуй, что впервые в своей жизни она увидела совсем рядом обнаженное тело молодого бойца. Понятно, что в школе на уроках физкультуры и на купании в походах, да и на практике в деревне она видела мальчиков из своего класса. Понятно и то, что шла война. Но сейчас, когда она делала перевязку, то впервые чувствовала, что тело сержанта полно жизни, что оно созрело не только для того, чтобы защищать, но и для того, чтобы давать новую жизнь и продолжать свой род. И от одной этой мысли Надежда смутилась, понимая, что сержант Анисимов и сам не торопится надевать свою гимнастерку, что сам застыл, словно сомнамбула, всего лишь от одного прикосновения ее рук, ее женских рук…

Положение спас вошедший в блиндаж старшина Кудряшов, который сообщил, что майор Ильин вызывает Ростову к себе. Покрасневшая Надежда стремглав выскочила из блиндажа и со всех ног помчалась к месту расположения командира батальона…

Я же позволю себе ненадолго вернуть вас в мирное время. Мы расстались с Надеждой Федоровной во время ее дежурства в больнице. Прошла ночь, и она, сдав смену, поспешила домой. В тот день у нее была назначена встреча с моим отцом-военкомом. Он уже был на пенсии, но возглавлял городской Совет ветеранов войны и собирался прийти к Ростовой в гости, чтобы поздравить Надежду Федоровну с днем рождения. Пожалуй, что он был единственным человеком в нашем городке, с которым она поддерживала дружеские отношения. Кстати, он же, в бытность свою военкомом, выхлопотал для нее в первом построенном после войны доме ту самую комнату, в которой она жила и по сей день, а потом, уже по ее просьбе, они наводили справки о судьбе старшины Зайцева. И узнали, что Владимир Степанович Зайцев добился того, что в начале 1942 года его отправили в одну из действующих войсковых частей на севере нашей Родины. Старшина дошел до Кенигсберга и там геройски погиб при освобождении зоопарка.

В тот день они вместе помянули тех, кто остался на полях войны и не вернулся домой. И большую часть времени просидели молча, погрузившись каждый в свои воспоминания. И вдруг Надежда Федоровна приоткрыла моему отцу еще одну из своих военных историй.

– Если честно, полковник, – начала она, – мы сидим сегодня за столом только потому, что кто-то отдал за нас свои жизни. И за меня, в частности. Я тебе еще не рассказывала, как в один из дней немецкий снайпер убил откомандированного в наше подразделение нового санинструктора Сашеньку Новикову… Через неделю еще одна смерть, и снова девушка-санитарка погибла от пули немецкого снайпера, что заставило меня догадаться о том, что охотятся именно за мной… Вскоре мы узнали, что кто-то из немецкого штаба, узнав, что наших солдат в атаку поднимает женщина – этакая русская ведьма с красным крестом на рукаве, – приказал немецким снайперам поохотиться за мной. И вдруг я узнаю, что сержант Анисимов, ничего мне не сказав, по ночам вдруг стал уходить куда-то, – сказала она и задумалась, очевидно, погрузившись в воспоминания тех дней.

Давайте же и мы с вами окунемся в волны ее памяти.

…Вспыхнувшая ракета и последующий удар пулемета оповестили о возвращении из похода за немецким снайпером сержанта Анисимова. В окопе, куда он, словно замороженный куль, свалился, его встречал старшина Владислав Кудряшов.

– Я тебя, сержант, и ждать уже перестал… – сказал старшина, помогая Анисимову подняться на ноги.

– Мы еще повоюем… – произнес Анисимов в ответ, с трудом шевеля языком.

– Замерз, поди? – поинтересовался старшина.

– Не то слово, – ответил Анисимов.

– Ну, что, выследил поганца? – снова задал вопрос старшина.

– Затаился, гад…

– Глотни для согрева, – сказал старшина, – передавая сержанту флягу со спиртом.

Сержант Анисимов сделал глоток и замер, чувствуя, как тепло мгновенно побежало по жилочкам.

А старшина уже рассуждал:

– Так тебе надо его подманить…

– Это как же? – спросил Анисимов, возвращая фляжку.

– Как селезня на утицу… Аль ты не охотник? Ну так слушай. Строгается деревянная утица в размер, раскрашиваешь ее и ставишь в затон аккурат напротив того места, где сам с ружьем сядешь… И подманиваешь селезня криком утиным… С помощью манка, значит…

– Вроде бы как на живца?

– Точно… Ну, пойдем, согреться тебе надо… Оно бы лучше сейчас в баньку… Ну да где ж ее взять. Так что я тебя сейчас спиртом разотру.

Они пошли к блиндажу, когда у сержанта Анисимова возник новый вопрос:

– А скажи, старшина, мы всех своих погибших сегодня похоронили?

– Почитай что всех…

– Что значит «почитай»? – вопрошал сержант.

– Земляк мой еще не погребен. Мы с ним оба с этих мест…

– Понятно… – уточнил для себя Анисимов.

– Так вот… Погиб земляк мой – Петр Громов. Совсем еще молодой, от ран еще вчера преставился… Завтра третий день будет… Я его лапником пока прикрыл. По морозцу он хорошо сохранится. Вот и хотел завтра, на рассвете, его по православному обычаю земле предать…

– Так он же коммунист, насколько я помню…

– Коммунист. И что из того? Только ведь душа у него все одно – христианская… А ты что удумал-то? Зачем тебе покойник нужен?

– Сам же говорил… Утица для немецкого селезня нужна.

Старшина, уже догадываясь, о чем говорит ему сержант, медленно перекрестился.

Через полчаса, растертый спиртом и накрытый овчинным полушубком, сержант Виталий Анисимов дремал на сколоченном топчане.

– Это что за партизанщина такая во вверенном мне подразделении? – услышал он голос ротного Ростовой и мгновенно открыл глаза. – Почему об этом я узнаю последняя? – продолжала говорить Ростова, подходя к лежавшему на топчане Анисимову.

Сержант повернул голову и увидел Надежду. Он уже и готов был бы вскочить на ноги, да неожиданно постеснялся своего вида, понимая, что, кроме армейских кальсон, на нем ничего нет.

Старшина Кудряшов поспешил от греха выйти на улицу.

– Да вот… пока не наступаем, – начал он, садясь на топчан и прикрываясь полушубком, – хотел вас, товарищ старшина, свежатиной побаловать. Вы ведь, поди, медвежатины в своей жизни и не пробовали. А я тут аккурат берлогу нашел. Поутру выкуривать мишку пойду…

– Виталий, а ты, что, меня и взаправду полной дурой считаешь?

После этих слов Анисимов, уткнувшись глазами в земляной пол, решил смолчать.

– Завтра обещали снайпера к нам прислать, – продолжала Надежда, присаживаясь на сколоченный кем-то табурет. – До наступления еще дня два… Думаю, что продержимся…

– Ну да. Нам бы еще день простоять и ночь продержаться… – начал Анисимов цитировать известный рассказ Аркадия Гайдара. – А там, глядишь, и Красная армия подойдет… Только ведь этот немецкий Плохиш ждать не станет… Скольких он еще девушек наших положить сможет…

После этих слов Надежда встала и подошла к Виталию, а потом нежно провела ладонью по его вьющимся волосам.

Он осторожно перехватил ее ладонь и поднес к своим губам. Поцеловал… и замер в ожидании возможной бури. А тут еще и полушубок, как назло, соскользнул с плеч.

– Не ходи завтра на этого немца, – начала Надежда. – Очень тебя прошу. Я уже устала терять тех, кто становился для меня дорог. Чувствую, что смерть – эта Снежная королева – уже снова стоит за моей спиной.

– Тогда я ее посажу на горячую печку, но тебя я ей теперь не отдам… – произнес, улыбаясь, Виталий.

В этот самый момент на пороге блиндажа вновь появился старшина Кудряшов и, увидев их стоявшими совсем рядом, кашлянул.

Надежда быстро развернулась и даже сделала несколько шагов к выходу, но вдруг остановилась и, повернувшись к сержанту Анисимову, сказала:

– И даже думать не смей про этого снайпера… – Сказала и после этого вышла.

– Ты это… – начал старшина Кудряшов. – Не очень-то тут балуй. Уж, поди, скольким девкам голову на гражданке вскружил…

– Она у меня, товарищ старшина, будет первая, если честно. Я знал, что она есть на свете, знал, что обязательно ее встречу, что буду любить только ее, единственную.

– Ну так что? Не пойдешь теперь на охоту-то?

– Обязательно. Готовь, отец, салазки… И земляка своего… Пусть он для нашей победы еще раз послужит… Пусть на себя еще одну вражескую пулю примет… Возьмем этого немецкого селезня на нашу утицу… А то думается мне, что он уже во вкус вошел, свою безнаказанность почувствовал… Да и не селезень он вовсе, а волк… А таких и отстреливать не грех, – говорит Виталий и начинает быстро одеваться…

Зимой светает поздно. Тишина стояла воистину мертвая… Все было сковано крепким морозом. Немцы изредка освещали нейтральную полосу осветительными ракетами.

Старшина Кудряшов и сержант Анисимов уже сидели в траншее на передовой.

– Договариваемся так, старшина, ровно через час… – начал уточнять задания для старшины сержант Анисимов, – минута в минуту, ты потянешь свою утицу в сторону блиндажа командира роты. Где-то притормаживай… Ну и так далее…

– Яйца курицу не учат… – буркнул старшина.

– Согласен. Ну, пожелай мне тогда ни пуха ни пера… – сказал сержант Анисимов и в своем белом маскхалате быстро пополз в сторону противника.

Старшина оглянулся, нет ли кого рядом. Он знал, что через несколько минут в траншее начнется движение. И действительно, в отдалении, за его спиной, раздался негромкий окрик часового. Кто-то ему ответил.

Кудряшов, найдя глазами удаляющуюся спину сержанта Анисимова, перекрестил его, памятуя о том, как это делала его бабушка.

Ровно через час, минута в минуту, по траншее на коленях полз старшина Кудряшов, а за ним на табуретке, установленной на самодельных деревянных салазках, сидела… чуть было не сказал «девушка». На салазках он вез своего погибшего боевого товарища, из-под шапки-ушанки которого в сей час торчала кромка золотистых волос, сделанная из соломы, а на руке, обращенной в сторону противника, у погибшего бойца была еще и повязка с красным крестом.

Кудряшов полз и тихо, про себя, молился. На глазах бойца были видны слезы.

Красноармейцы, находившиеся в траншее, молча и зачарованно смотрели на то, как мимо них проплывала та жуткая «утица». Где-то она даже чуть задерживалась, покачивая головой так, словно разговаривала с каждым, спрашивая о здоровье и желая удачи…

В этот-то момент и раздался выстрел немецкого снайпера.

И голова погибшего еще накануне бойца дернулась так, будто бы тот был еще жив…

Молодой боец, на глазах которого это произошло, от того выстрела съежился, прикрыв свою голову руками.

Сержант Анисимов, приткнувшийся за разбитым орудием, в оптический прицел своей винтовки увидел сначала солнечный блик, а затем и самого немецкого снайпера и плавно нажал на спусковой курок своей снайперской винтовки.

На замерзшем лице убитого бойца, который пожертвовал сегодня собой ради жизни своих товарищей, можно было увидеть нечто похожее на умиротворение…

Когда старшина Кудряшов услышал ответный выстрел, то он остановил движение своих салазок.

– Господи, и ты, друг Виталий, простите меня грешного… – лишь успел произнести он, как в траншее появились Ростова и комбат Ильин. Увидев убитого бойца на салазках и старшину Кудряшова, Надежда все поняла.

– Я же вам запретила, – начала она.

– Объясните мне, что у вас здесь происходит? – задал уже свой вопрос комбат Ильин.

– Сержант Анисимов немецкого снайпера подстрелил… – ответил старшина.

Ростова стала пристально всматриваться в сторону нейтральной полосы. Рядом со старшиной Ростовой над бруствером окопа появилась и голова комбата Ильина. Он же первым и видел ползущего в белом маскхалате сержанта, показывая Надежде нужное направление.

Сержант Анисимов, радостный от осознания выполненного им задания, быстро полз к нашим окопам. Так быстро, что потерял необходимую осторожность… Ему бы затаиться на пару часов…

Когда до наших траншей осталось не более ста метров, прямо под сержантом взорвалась противопехотная мина. Пулеметные очереди немцев мгновенно начали вспарывать всю нейтральную полосу. А когда немцы открыли еще и минометный огонь, то Надежда и комбат Ильин вынуждены были опуститься в траншею. Хотя и там на них, от разрывов мин, падала мерзлая земля.

Но Надежду уже трудно было удержать. Она, несмотря на пули и разрывы мин, продолжала вскакивать и всматриваться в то место, где только что лежал сержант Анисимов.

– Старшина, готовь роту к атаке… – неожиданно отдает она приказ Кудряшову.

– Ты что, ротный… – начал старик-комбат. – Ты же сейчас людей на верную смерть пошлешь. Не жилец он, опомнись…

– Я слышу, как он стонет! Не могу, комбат, не могу, стонет он ведь, стонет.

– Да умирает он, потому и стонет. Без сознания он уже…

– Комбат, родненький, разреши мне самой слазить, самой его вытащить…

– Слазить? И остаться там с ним на веки вечные. А кто завтра в бой бойцов поведет? Старшина, уводи ее… Силой волоки. Слышишь? Это мой приказ…

И как ни билась Надежда, но вырваться из крепких рук старшины Кудряшова не смогла, а тот молча тащил ее в блиндаж.

Молодой боец, который лишь недавно пришел в себя от потрясения, увидев салазки с мертвым бойцом, вновь пришел в ступор, наблюдал, как тот же старшина тащит теперь на себе вырывающегося из его рук командира роты…

Когда прекратились разрывы мин и наступила тишина, на молодое и красивое лицо погибшего сержанта Анисимова стали падать снежинки, покрывая его белым снежным саваном.

Комбат вошел в землянку и увидел, что старшина все еще сдерживал уложенную на нары Надежду.

– Отпусти ее… – сказал ему комбат.

Старшина убрал руки, и Надежда сильно ударила его кулаком в лицо. Тот даже глазом не моргнул, стерпел.

Надежда встала и медленно пошла к выходу из блиндажа.

– Не ходи, дочка… – остановил ее голос старика-комбата. – Отмучился он. Давай доставай водку, старшина. Помянем хорошего бойца. Царствия ему небесного. Как стемнеет, вынесем его с нейтральной полосы и похороним как героя…

Надежда, услышав эти слова, замерла. А потом и вовсе ноги ее подкосились и она стала опускаться на землю.

Старшина подхватил ее на руки и уже бережно положил на тот же топчан. После чего он разлил водку по кружкам. Одну кружку дал комбату, вторую взял себе, а третью накрыл куском черного хлеба. И они молча помянули сержанта Виталия Анисимова.

После случившегося в Надежде словно струнка какая-то лопнула. С того случая она стала относиться к войне как к работе. Тяжелой, изнурительной, жесткой и жестокой. Она все знала о бойцах своей роты, всегда находила нужные слова поддержки для каждого, если в этом была необходимость, была внимательна, как наседка к своим птенцам, хотя все те птенцы были старше ее по возрасту. Но делала это как бы на автопилоте, потому что при всем внимании к бойцам она забаррикадировала для них свое сердце, точнее – душу, а еще точнее то, что от нее, выжженной потерями и болью, осталось.

Прошел месяц затяжных боев.

Город еще раз перешел в руки немцам, а потом нам снова удалось его взять. Этакое противостояние, которое, скорее всего, можно было бы назвать топтанием на месте, но Верховной ставке нужно было это стояние. Готовилось генеральное контрнаступление под Москвой, стягивались войска, подтягивались новые резервы из Сибири. В один из дней комбат Ильин с командирами своих рот был вызван в штаб полка. В дороге их машина спустила колесо, и они чуть было не опоздали к началу совещания.

– По данным нашей разведки, – говорил начальник штаба полка, – немецкие войска со дня на день ждут подкрепления в составе моторизованного корпуса. Командование дивизии поставило перед нами задачу не дать этой колонне возможности соединиться с частями, атакующими город. Какие будут предложения, товарищи офицеры?

– Предлагаю силами диверсионного отряда, зная маршрут продвижения колонны, зайти в тыл противника, занять одну из господствующих высот, закрепиться на ней и нанести противнику урон в технике и живой силе, – высказал свое предположение один из офицеров полка, сверяясь с картой местности.

– Сколько у нас времени до подхода моторизованной колонны? – переспросил начальника штаба майор Ильин.

– Не более двух суток… – ответил начштаба.

– Если дойти скрытно до указанной высоты, – раздался голос Надежды.

– Товарищ санинструктор, – остановил Ростову начальник штаба. – Что вы тут делаете?

– Разрешите, товарищ подполковник, – обращаясь к начальнику штаба полка, комбат Ильин встал. – Извините, что не представил командному составу полка и вам лично старшину Ростову, которая личным приказом командира дивизии полковника Зотова назначена командиром роты погибшего капитана Вологдина…

– Понятно, товарищ майор, можете сесть. И все же. Есть другие предложения, товарищи офицеры?

Иных предложений не последовало. Офицеры хорошо понимали и риск, и ответственность. И вернулись к предложению об отправке в тыл врага диверсионной группы.

И тут старшина Ростова снова попросила слово.

– Товарищ полковник, разрешите мне повести диверсионную группу. Я тут с местными недавно разговаривала. Под разрушенной церковью есть потайной ход, который выведет нас до кулацких схронов. Они еще со времен Гражданской войны остались. От них к Елагиной мельнице ведет тайная тропа. По ней зерно на телегах к мельнице подвозили. Тропа хоть и заросла, но пройти по ней можно. Она выведет нас к Змеиной горке, а с нее вся дорога как на ладони видна. А самое главное, идя таким маршрутом, мы выиграем несколько часов…

– А как же вы легкие орудия под землей протащите? – вдруг спросил ее начальник штаба.

– По этому церковному подземному ходу еще во время войны 1812 года на телегах провизию подвозили… А дальше… Земля подсохла – значит, сможем по той тропе до высотки по крайней мере одно орудие дотащить. И еще нам нужно будет хотя бы два противотанковых ружья. Я слышала, что опытные образцы в наших частях уже появились…

Однако пушку и два противотанковых ружья группе выделили, так как понимали, что возможный прорыв немцев грозил всем серьезными последствиями. А старшина Ростова уже знала, для чего именно ей понадобится эта пушка.

Когда диверсионная группа был готова к выходу, то в расположении командира роты старшины Ростовой снова появилась знакомая эмка полковника Зотова.

– Командира диверсионной группы ко мне, – приказал он, выйдя из машины.

Надежда подбежала к комдиву Зотову.

– Товарищ командующий, – начала докладывать старшина Ростова. – Диверсионная группа в составе тридцати человек готова к выполнению поставленной перед нами задачи… Командир группы старшина Ростова.

– Кто позволил?

– Я сама предложила, товарищ полковник.

– Мне следовало бы заменить тебя более опытным командиром. Слишком многое зависит от выполнения поставленной перед вами задачи…

– Я в своих бойцов верю, товарищ комдив, – произнесла Надежда.

– Ну а я верю в тебя, – неожиданно ответил полковник Зотов, а затем он достал из кармана своего галифе пистолет «Вальтер» и протянул его Надежде со словами: – Возьми, старшина! Кто знает, как все еще там повернется… Хотелось бы, чтобы ты им никогда не воспользовалась. Но это война, и здесь приходится стрелять…

И через несколько минут диверсионная группа растворилась в развалинах города.

То, что произошло с диверсионной группой старшины Ростовой, я узнал уже из нашей районной многотиражки. В преддверии праздника Дня Победы Надежда Федоровна рассказала корреспонденту газеты о том, как она получила свой боевой орден. Я всего лишь придал сухим газетным строчкам некий абрис.

…Елагинскую мельницу бойцы уже не увидели. Она развалилась за давностью лет. Но тропка, о которой говорила Надежда, каким-то чудом сохранилась, и уже к вечеру радист диверсионной группы доложил в штаб, что они благополучно вышли к заданной высоте.

Змеиная горка действительно занимала господствующее положение, а главное, что она обжималась непроходимыми болотами.

Ту самую пушку, что поочередно через лес тянули на себе бойцы ее группы, старшина Кудряшов по приказу комроты Ростовой установил на самой макушке Змеиной горки, по центру, даже не маскируя ее.

Зато с краю дороги, в тех местах, где должна была остановиться головная машина колонны, и в предполагаемом конце колонны разместились бойцы с противотанковыми ружьями. Им был дан приказ: как только колонна остановится, бить по бронетранспортерам. Благо что бить им нужно будет в менее защищенные броней бока бронетранспортеров, а они не только у броников, но и у немецких танков были наиболее уязвимы.

Кроме того, старшина Кудряшов, благо что сам был охотником, сделал на разлапистых ветвях деревьев настилы и посадил на них тех бойцов, которые метко стреляли. Перед ними была поставлена задача: при остановке колонны выбивать в первую очередь командный состав.

Одновременно с этим группа саперов заранее заминировала противоположный спуск с той самой высоты, а затем отправилась за полкилометра, где, пропустив мимо себя всю механизированную колонну, должна была лишить и возможности отхода, заминировав дорогу уже позади.

Затем еще почти час замаскировавшиеся бойцы ожидали подхода немцев.

Колонна появилась в полдень.

45-миллиметровая пушка обозначила себя на гребне высоты, когда первая бронированная машина уже начала подъем на Змеиную горку. Ее выстрел буквально в лоб подбил тот бронетранспортер, и колонна мгновенно остановилась.

Бойцы, сидевшие на деревьях, первыми же выстрелами лишили несколько экипажей командиров, а затем расстреляли и тех офицеров, что ехали на легковой машине в центре колонны, когда те стали вылезать, пытаясь укрыться, как только раздались выстрелы.

Буквально трех минут хватило немцам, чтобы развернуть артиллерийское орудие, и ее вторым выстрелом наша пушка была разбита. Слава Богу, что бойцов орудийного расчета вместе со старшиной Кудряшовым рядом с ней уже не было. После того как был сделан первый выстрел, они отошли на запасные позиции.

Пришла очередь начать стрельбу бойцам с противотанковыми ружьями, они удачно подбили еще две бронемашины с пехотой, лишив колонну возможности обходного маневра на узкой дороге.

В это время в небе появилась ракета. Это командир группы Ростова оповещала своих бойцов об отходе без вступления в бой, что и было ими сделано.

Одновременно с этим в штаб полка ушла радиограмма о выполнении этой части задания. И весь последующий шквал убойного огня немецких пулеметов и автоматчиков урона никому из бойцов не нанес. Зато через десять минут в небе над застывшей механизированной колонной появились наши штурмовики…

Из всей диверсионной группы при отходе был ранен лишь один человек. Затем более суток диверсионная группа шла к линии фронта. И еще одного бойца они потеряли, когда с боем прорывались к своим. Вот так закончился для старшины Ростовой этот рейд в тыл врага.

Вечером в блиндаж к Ростовой вместе с майором Ильиным вошел комдив Зотов.

– Молодец, Ростова, – с ходу раздался зычный голос полковника. – За разгром механизированной колонны большое тебе человеческое спасибо. Летчики довершили то, что вы начали. Готовь представление на отличившихся, а тебя лично поздравляю с очередным званием младшего лейтенанта и с орденом Боевого Красного Знамени.

– И вам, товарищ полковник, огромное спасибо за доверие… – ответила оглушенная услышанным Ростова. – А то, что касается отличившихся… И живые, и мертвые… они все отличились…

– Пусть будет по-твоему, ротный… – согласно произнес комдив Зотов, вручая Ростовой офицерские погоны и боевой орден. – Ну а теперь, комбат, давай обмоем ее награды.

Они лишь успели поднять кружки, как в блиндаже появился адъютант полковника Зотова с сообщением о том, что немцы начали новое наступление на город.

– Поухаживал бы я за тобой, Ростова, да немцы не дают. Ты со своими бойцами отдыхай сегодня. Заслужили, – сказал полковник Зотов, затем, сделав неуклюжий шаг вперед, приобнял и робко поцеловал Надежду в щеку.

И уже после этого вместе с майором Ильиным вышел из блиндажа.

Конечно же, я и сам поначалу усомнился, чтобы восемнадцатилетней девушке доверили проведение рейда в тыл врага. Но потом понял несколько важных вещей. Части, воевавшие на Смоленском направлении, были к тому времени уже настолько обескровлены и малочисленны, что вообще непонятно, как они еще удерживали этот самый рубеж. К тому же могу предположить, что не всем нравился молодой полковник, Герой Советского Союза и любимчик вождя. И если бы диверсионный рейд старшины Ростовой не удался, то ответственность понес бы лично полковник Зотов. Но Надежда его не подвела. Да и не одна она, если честно, продумывала всю эту рискованную операцию. Сначала все обсудила с майором Ильиным, а уже на месте ей помогал старшина Кудряшов. А может быть, она просто, после стольких потерь, уходила тогда на это задание, чтобы уж там наверняка найти свою смерть? Не ведаю, если честно.

Когда утром Ростова вышла из блиндажа, то на ней были погоны младшего лейтенанта. Она прошла мимо вытянувшегося часового, поглядела на яркое солнце и улыбнулась новому дню. Она шла по нашим позициям к расположению майора Ильина. Поднимались, приветствуя ее, бойцы, видя своего командира с офицерскими погонами на плечах, а она в ответ лишь смущенно улыбалась тем, с кем уже породнилась в последнем бою.

Безусловно, что война – это мужское занятие. Но Надежда Ростова всем своим поведением и даже одним только своим присутствием в их фронтовой жизни вскрывала и умножала в каждом из этих бойцов то лучшее, что в них было, что они носили в себе на манер неприкосновенного запаса… И то, что теперь раскрывалось в проявлении ими боевой отваги, милосердия и братской взаимовыручки. Она и сама ощущала это влияние и сама же, находясь рядом с ними, невольно делалась лучше…

В тот день она шла к комбату, так как от старшины Кудряшова узнала, что одному из ее бойцов грозит военный трибунал.

– Упал, понимаешь ли, в самом начале атаки и не поднялся, пока мы отступать не начали… – произнес, как будто зачитал приговор, майор Ильин.

– Он после ранения из госпиталя вернулся. Можно сказать, что это был его первый бой, – начала Ростова.

– А первое ранение, случайно, не самострел? – не отступал комбат.

– В живот? Самострел?

– А ты его как будто оправдываешь?

– Да не оправдываю, просто жалко…

– А те, что погибли, их не жалко?

– Всех жалко, но жальче тех, кто еще жив, кто домой вернуться должен и новых детишек настрогать, чтобы было кем эту брешь залатать. За что нам, майор, все это, а? Эти смерти… Голой грудью, по сути, каждый день на железные машины идем.

– Тут, дочка, другое противостояние, поверь старику, они из нас пытаются последний дух вышибить, чтобы мы обеспамятствовали напрочь, чтобы потом нас в животное безродное превратить. Но, видит Бог, мы их остановим. В ряд перед фашистскими танками ляжем… Ряд за рядом… Пока немцы в нашей крови сами не захлебнутся…

– Если мы своих стрелять станем, кто же тогда немецкие танки останавливать станет? А Глотов может воевать. Он и до ранения хорошо воевал. И будет воевать. Я ему верю. Дайте ему возможность искупить свою вину. Под мою ответственность…

– Под твою ответственность? Согласен! – произнес майор Ильин. – Только пусть он при всех пообещает эту свою вину искупить…

После того как Ростова при нашей последующей встрече прочитала причесанные мною строчки газетной статьи, я поинтересовался судьбой рядового Глотова. Мне было уже интересно: выполнил ли он свое обещание, искупил ли свою вину?

И вот что я услышал от Надежды Федоровны.

Ростова проснулась оттого, что старшина тряс ее за плечо.

– Товарищ младший лейтенант, товарищ командир роты…

Надежда открыла глаза.

– Что случилось, старшина?

– Наши из разведки вернулись…

– Все целы?

– Да. С ними комбат Ильин беседует… Вставайте, я вам водички теплой уже нагрел…

Через четверть часа младший лейтенант Ростова была в расположении своей роты.

Бойцы залегла на первом этаже полуразрушенного дома.

Немцы были напротив. До них было метров двести.

Посредине на дороге лежала перевернутая немецкая мотоциклетка и рядом два трупа, водителя и немецкого офицера.

Комбат Ильин смотрел на них в бинокль. Когда Ростова подошла, он дал ей свой бинокль.

– Смотри, ротный. Видишь офицера? Гауптман. По-нашему капитан, значит. И планшет при нем. Небось, и карта там. Вот бы нам ее достать…

– Кто его?

– Разведчики твои подорвали, когда с боем обратно прорывались.

– И как же они эту планшетку не усмотрели?

– Немец тот мертвым, видно, прикинулся, планшетка под пузом у него была. Но он явно ранен, а с полчаса назад обозначил себя для немцев. Видно, что не только желание жить им движет. Давай, Ростова, вместе думать, как нам эту планшетку забрать… Ты у нас стратег, не чета мне, старику.

– Я тактик, товарищ майор. А потому смотрите… Дорога туда идет на подъем. До мотоциклетки метров восемьдесят. И если удастся пробежать первые метров тридцать и упасть, то дальше будешь под естественным прикрытием…

– Остается только кому-то эти тридцать метров пробежать… – произнес майор Ильин. – Доброволец нужен.

– Не нужно искать добровольцев, – раздался у них за спиной голос рядового Глотова. – Разрешите, товарищ майор, мне за этим офицером сползать, дозвольте позор свой смыть…

– Нам нужна лишь планшетка этого офицера, а не твое геройство…

– Вы только отвлеките их… – начал боец.

В это время с немецкой стороны короткими перебежками по направлению к мотоциклетке выдвинулись три немца.

– Сынки, – раздался командный голос комбата, – а ну покажите им, где раки зимуют…

И бойцы открыли по немцам огонь. Один из немцев упал, а двое других, забрав убитого, отступили к своим позициям.

– Видно, что и вправду в планшете у него что-то есть, раз они на верную смерть своих людей посылают, – произнесла младший лейтенант Ростова.

– Я добегу, поверьте… – продолжал боец Глотов.

– Предположим, добежишь, да только кто даст тебе назад вернуться… – вступил в разговор стоявший рядом старшина Кудряшов.

– Сделаем так, – начала Надежда. – Веревочку сейчас к твоей телогрейке привяжем, к хлястику. Если до немца добежишь, то планшетку эту к веревочке привяжешь. Мы за эту веревочку планшетку и вытянем, а ты уж, как стемнеет, сам выберешься.

– А что, разумно… – согласился комбат Ильин. – Молодец, дочка!

– Я готов… – ответил Глотов.

– Тогда слушай, боец! – продолжил майор. – Мы сейчас на пару минут откроем минометный огонь. Тебе этих минут должно хватить, чтобы пробежать эти тридцать метров.

– Пусть связисты бухту с телефонным проводом принесут, – попросила Ростова старшину Кудряшова. – Его нам должно хватить…

Как к хлястику бойца Глотова привязали конец телефонного провода, майор Ильин отдал приказ и по немецким позициям ударили наши минометы. Под прикрытием этого огня рядовой Глотов бросился в сторону убитого немецкого офицера.

Немцам хватило пары минут, чтобы открыть ответный огонь, но было поздно, боец был уже вне зоны поражения.

Когда Глотов оказался на расстоянии не более трех метров от мотоциклетки, немецкий офицер почти в упор дважды в него выстрелил. Бойцу хватило сил навалиться на немца и из последних сил придушить его. После чего он привязал планшетку к концу телефонного провода, дал знак рукой, и старшина Кудряшов потянул планшетку в свою сторону.

В тот момент, когда старшина Кудряшов передал ротному в руки ту самую планшетку, за спиной Ростовой раздался взрыв…

Планшетка та оказалась бесценной. Об этом и сообщил майору Ильину сам комдив полковник Зотов, а затем поинтересовался, кто же на этот раз так отличился.

– Красноармеец Глотов, – начал майор Ильин. – Жизнь свою за эту планшетку положил.

– Глотов? – переспросил полковник. – Это уж не тот ли, которого ты расстрелять предлагал?

– Он самый.

– Что же не расстрелял, если не секрет? – спросил у майора комдив.

– Младший лейтенант Ростова на поруки его взяла.

– Почему ее с собой не привез?

– Так в госпитале она, товарищ командующий, – начал Ильин. – Снаряд совсем рядом взорвался… В общем, контузило ее.

– Что же ты, майор, мне сразу об этом не доложил? Ведь знаешь, что… Поехали к ней.

Надежда лежала на больничной койке. Когда она наконец-то открыла глаза, то увидела склонившуюся над ней фельдшера Волкову.

– Оклемалась, сердешная ты наша… А я уж думала, что по второму разу за упокой поминать тебя придется…

– Значит, еще поживу… – тихо произнесла Надежда.

– Видно, что поживешь. Видела я твоих заступников, что вчера в коридоре на стульчиках сидели…

– Какие заступники? – спросила ее Ростова.

– Мне бы таких, – произнесла Волкова и с улыбкой добавила: – И чего я, дуреха, сама в роту капитана Вологдина тогда не поехала…

– И где же они? – спросила Ростова.

– Начальник госпиталя не посмотрел, что сам комдив Зотов приехал о твоем здоровье справляться, не пустил…

На следующий день комдив Зотов вновь приехал в госпиталь и встретился с начальником госпиталя.

– Доктор, вы уж мне начистоту, все как есть говорите, – просил его полковник. – Как она? Когда она сможет подняться?

– Да не беспокойтесь вы так, товарищ полковник. Организм молодой, сам справится, несколько дней у себя подержим, и пусть дальше воюет, хотя, по мне, не женское это дело – мужиков в атаку поднимать.

– Не поверите, доктор, но я офицеров таких мало встречал, кто был способен за собой солдат поднимать. Не криком с угрозами и размахиванием оружием, а именно так, за собой…

– Выходит, что у нас теперь своя Жанна д’Арк есть? – задумчиво произнес начальник госпиталя.

– Именно так! Именно, что своя Жанна д’Арк! – произнес в ответ комдив Зотов.

– Так уж и быть, – согласился доктор, – ступайте, навестите, но уговор – не больше пяти минут…

Через минуту полковник Зотов стоял в палате Ростовой. Адъютант комбата уже выгрузил из вещевого мешка тушенку, банки с компотами и плитки шоколада, а полковник Зотов стоял у кровати и смотрел на спящую Надежду.

Он не осмелился ее разбудить. Этот молодой и грозный полковник стоял, словно очарованный ее умиротворяющей простотой. И еще не ведал, пересекутся ли вновь их военные пути-дороги, а главное, судьбы, но искренне желал того.

В тот день полковник Зотов, о чем Надежда узнала позже, отбывал в Москву за своим новым назначением. Весной – летом 1942 года Ставка готовилась продолжить наступательные операции.

Они еще раз встретились через три года в поверженной Германии, но эту историю пусть Надежда Федоровна поведает вам сама. Благо что такой случай вскоре представился, ее пригласили в Москву, на Центральное телевидение, чтобы доснять еще несколько эпизодов к фильму, над которым работала группа Германа Шатрова.

Нужно было лететь в Москву, и я предложил ей свою помощь, она с радостью согласилась.

В московском аэропорту мы взяли такси. Машина легко бежала по дороге. Надежда Федоровна с интересом смотрела на проносящуюся мимо нее новую жизнь ее любимой страны. Она ведь, кроме своей комнатушки и дороги до больницы, где пропадала сутками, почти ничего в послевоенной своей жизни не видела. Даже когда ей неоднократно предлагали бесплатную путевку в санаторий на берегу Черного моря, она отказывалась, ссылаясь на то, что нянечек в больнице не хватает. И теперь всматривалась в проносившиеся мимо поселки.

По мне, так она была странной женщиной. Этакой затворницей в своей коммунальной квартире. Мне даже думается, что она сознательно избегала жизни и общения с теми людьми, что ее окружали. Их бесконечные жалобы на жизнь, пересуды, свары, а также постоянные праздники, заканчивающиеся, как правило, в пьяном угаре, ее явно угнетали. Не исключаю, что в последнее время она все чаще и чаще стала задаваться вопросом: для кого же она, а главное, те, кто погиб, не жалея живота своего, сберегли Родину? Но это всего лишь мое эмоциональное предположение. Сказать, что, уйдя в этакое затворничество, она посвятила себя Богу, как многие в ее возрасте, тоже не могу, так как знаю со слов своего отца, что она не смогла, не захотела простить Ему то, что Он забирал лучших и дорогих для нее людей.

Ближе к вечеру мы разместились в гостинице, чтобы утром быть на студии. Надежда Федоровна волновалась. Завтра ей предстояли съемки и новые воспоминания, которые, словно спелые грозди винограда, уже начали тяготить ее своим весом, все ниже и ниже склоняя к самой земле.

Утром телевизионщики отвезли Ростову к Могиле Неизвестного Солдата. Сегодня наша молодежь, да я и сам, уже и не помнит, что сей монумент был открыт в 1966 году на праздновании 25-летней годовщины разгрома немецко-фашистских войск под Москвой. Что покоившийся там прах неизвестного солдата был перенесен туда из братской могилы на 41-м километре Ленинградского шоссе, а Вечный огонь зажжен от огня на Марсовом поле города-героя Ленинграда. В этом мне видится этакая незримая преемственность и эпох, и подвигов русского солдата…

Более часа Надежда Федоровна стояла перед этим самым Вечным огнем, погруженная в свои воспоминания.

Женщина-режиссер уже ходила кругами, торопя и не понимая, сколько можно там стоять.

Зато Герман Шатров снял несколько удивительных и трогательных крупных планов ее лица.

Потом они поехали на Центральное телевидение. По дороге выяснилось, что Ростова не смотрит телевизор. Не потому, что ей что-то не нравится. Просто у нее в комнате его нет. Да и купить возможности не было. Мало того что скромная зарплата, так она умудрялась и часть этих денег кому-то все время отдавать, понимая, что многие люди и этого не имели. Да и смотреть, если честно, ей было бы некогда, так как вся ее послевоенная жизнь проходила в родной больнице. Поэтому, идя по коридорам Центрального телевидения, она спокойно проходила мимо популярных ведущих, народных артистов, членов правительства и именитых спортсменов… Не она, а они останавливались, с интересом разглядывая Надежду Федоровну, когда она проходила мимо них: моложавая и с боевыми наградами.

А потом началась съемка уже в самом павильоне.

И первый же вопрос ведущего: «Где вы встретили День Победы?» – заставил нашу героиню прикрыть рукой рот, чтобы не дать вырваться невольному стону, который она с трудом сдержала.

Агаджанова даже хотела остановить съемку, но Герман Шатров показал своим ассистентам, чтобы никто не выключал камеры.

Я хорошо видел, чего стоило Надежде Федоровне собраться с духом, а поведанная вслед за этим история была поистине трагичной, так как она произошла с ней в дни, когда уже все праздновали Победу. В этот раз я не стану вам ее пересказывать, так как ее рассказ в студии был полностью снят на пленку, а нам лишь оставалось увидеть его своими глазами…

– В день подписания капитуляции, в Берлине, я искала Зотова, – начала Надежда Федоровна. – Знала, что он стал уже генерал-лейтенантом. Получил вторую звезду героя…

– И вы с ним там встретились? – спросил Ростову ведущий программы.

– Да! Но, правда, не в самом Берлине. И совсем не при тех обстоятельствах, как мне бы того хотелось… – произнесла она и снова замолчала, словно вглядывалась в ту даль, что разделяла эти две встречи сорока годами ее жизни. И какой жизни…

Утром того дня в большой гостиной с картой на всю стену и вокруг огромного стола стояли армейские офицеры и генералы.

Среди них лейтенант Ростова. Все с бокалами шампанского в руках.

К участникам встречи обращался маршал Георгий Константинович Жуков:

– Сегодня, в день нашей Победы, мне хотелось бы поднять этот бокал за тех, кто не дожил до этого дня. За простых, безымянных солдат, павших смертью храбрых, но не сделавших ни шагу назад. Давайте помянем и всех офицеров, что бесстрашно поднимали за собой этих бойцов в смертельную атаку. Выпьем и за сестер милосердия, которые вытаскивали раненых с поля боя… И сами часто оставались там. Низкий им всем поклон. И вечная память…

В этот момент Жукову сообщили, что на проводе генералиссимус Сталин, и маршал, допив свое шампанское, извинившись, прошел в соседний кабинет.

Воспользовавшись паузой, офицеры с бокалами шампанского в руках поочередно подходили к Надежде и поздравляли Ростову с Победой. Она смущенно принимала эти поздравления до тех пор, пока перед ней не появился офицер связи.

– Товарищ майор, – начала она. – Может быть, вы что-то слышали о генерале Зотове, знаете, где его искать…

– В Богемии он, товарищ лейтенант. Там уже, вероятно, с американцами пьет за нашу Победу…

Услышав это, Ростова улыбнулась, чмокнула майора в щеку и, словно девчонка, поскакала по лестнице к выходу, провожаемая взглядами молодых офицеров.

На улице трещали автоматы, палившие в воздух. Бойцы самых разных частей уже искали своих земляков. Казалось, что годы жуткой войны мгновенно стерлись из их памяти и теперь всем хотелось лишь одного – выспаться и мгновенно лететь домой. К теплому очагу, к отцу и матери, к любимой жене и родным детям…

К молодой женщине-офицеру и на улице начали подходить солдаты, поздравляя и предлагая тосты за Победу… Она улыбалась, отнекивалась, показывая им при этом на часы, и как только добралась до своей легковушки, то ее машина сразу покинула праздничную городскую площадь, а ей впервые за все годы войны захотелось… тишины.

Уже несколько часов, уточняя дорогу и сверяясь с картой, мчалась по фронтовым дорогам ее машина.

Она видела, как вели колоннами плененных немцев. Солдата, что на обочине дороги пытался надоить себе молока.

Немецкие ухоженные домики, глядя на которые Надежда все не понимала, что этим немцам еще было нужно, что их всех смогло заставить забыть о родном очаге?

Вот и местность, где должна быть расположена часть генерала Зотова. Солнце почти скрылось за вершинами перевала, когда ее машина подъехала к зданию, на стене которого было крупно написано, что здесь размещен штаб генерал-лейтенанта Зотова.

Здесь же находился и узел связи с тремя огромными машинами, опутанными проводами и антеннами.

Между ними, немного потерянный, ходил совсем молодой младший лейтенант.

Опытным взглядом фронтовичка Ростова мгновенно определила, что в воздухе носилось что-то недосказанное, что слаженный механизм гигантской военной машины вдруг где-то треснул, надломился, а потому все выглядело не так. Все ходили не так. И даже молчали не так.

Как только Надежда вышла из машины, к ней подбежал тот самый младший лейтенант.

– Товарищ лейтенант… – начал он. – Это правда, что Германия капитулировала?

– Да, лейтенант! С Победой вас! – ответила Ростова и спросила: – Где я могу найти генерала Зотова?

– Он… на поле боя…

– Какого поля боя? Уже сутки, как война закончилась… Что у вас здесь происходит, товарищ младший лейтенант?

– Немецкая колонна прорывалась к перевалу… – начал он слегка заплетающимся от волнения языком. – И генерал Зотов принял бой…

– Где это? – спросила она.

– В долине, через пять километров будет поворот налево…

Ростова не стала дослушивать растерянного офицера, и вскоре ее машина была у поймы реки.

Она остановила машину и вышла, чтобы лучше увидеть то, что произошло в самой долине.

Ей хорошо был виден мост, в сторону которого, скорее всего, и прорывалась немецкая танковая колонна. Точнее говоря, то, что от нее осталось. Подбитые танки с обеих сторон, разбитые артиллерийские орудия.

В свете полной луны она увидела и фигуру генерала, что медленно шел по этому полю, осматривая каждый метр израненной земли и своих бойцов, что уже, словно саваном, покрывались невесомой дымкой вечернего тумана.

Генерал несколько раз обернулся.

– Кто здесь? – окликнул он и увидел Надежду. – Ротный? Ростова… Не может быть. Неужели жива наша Жанна д’Арк?

– Живее не бывает, товарищ генерал… – ответила она.

– А я уж сначала подумал, что это сама смерть за мной по пятам ходит, – сказал он и медленно опустился на брошенный ящик из-под снарядов. – Если бы ты знала, ротный, как мне сейчас больно! – неожиданно для Ростовой произнес генерал Зотов. – Очень больно терять тех, с кем ты воевал все эти годы…

– Мне знакомы эти слова, особенно когда кто-то требует от тебя выполнять приказ любой ценой…

– Не было никакого приказа. Да и хрен бы с ними, с этими немцами, пусть бы прошли на запад, их все одно американцы бы встретили… А я вот, видишь, уперся… и сам всех положил. А ведь предупреждал меня в самом начале войны один мудрый старшина. Как он сказал, так все и произошло… Выходит, что моя это вина…

После этих слов генерал встал и, подойдя к Надежде, какое-то время внимательно всматривался в лицо Ростовой.

– Какая же ты молодец, Ростова, что меня разыскала, – сказал он. – Ведь если честно, то и я, увидев тебя еще в первый раз, уже никак не смог забыть…

– Просто я сама вдруг поняла, что у меня в этой жизни никого уже не осталось. Ни родных, ни друзей, ни подруг… Также погибли и все те бойцы, с кем я начинала эту войну. Последнего – старшину Кудряшова – потеряла уже в Берлине. И теперь, когда мы победили, мне стало немного страшно от ощущения полного одиночества. Дай, думаю, разыщу вас. И прямо из Берлина, как узнала, где вы расквартированы, помчалась сюда.

Генерал несколько секунд осмысливал сказанное. И казалось бы, уже принял какое-то решение, но, понимая, что он весь вымазан чужой кровью и в пороховой грязи, сказал:

– Только ты теперь никогда больше не исчезай из моей жизни, дорогой мой ангел милосердия… Просто постой одну минутку… Я только до реки… Лицо обмою и сразу же обернусь…

Надежде было хорошо видно, как на берегу реки генерал снял свой китель и, оставшись в нательной рубахе, начал лить воду себе на шею.

И вот он уже весь мокрый и счастливый поворачивается, чтобы сделать этот шаг вперед и принять в свои могучие объятия и в свое сердце… Надежду.

В этот момент раздался одиночный выстрел.

Пуля попала прямо в распахнутое сердце генерала Зотова.

Раскинув свои красивые руки, словно подстреленный лебедь, он, так и не успев воспарить в небо, упал навзничь.

Надежда подбежала к генералу и сразу поняла, что он мертв и что выстрел был произведен со стороны моста. Она выхватила «Вальтер», когда-то подаренный ей генералом, и бросилась на каменную гряду.

Но вместо немецкого снайпера лейтенант Ростова увидела перед собой совсем еще подростка, что, сам напуганный содеянным, бросил ставшую ненужной винтовку с оптическим прицелом, весь сжался, прикрыв голову руками, и, очевидно, ожидал ее ответного выстрела.

С глазами, уже полными слез, Надежда, обращаясь к подростку на немецком языке, сказала, чтобы тот немедленно бежал домой.

Мальчишка, оглядываясь и все еще боясь получить пулю в спину, стал медленно пятиться к кустам…

Когда на мост в поисках генерала Зотова выехала патрульная машина, то там лишь лежала брошенная снайперская винтовка.

Дежурный по штабу, тот самый младший лейтенант, что встретил Ростову два часа назад, вышел из машины и с высоты моста увидел лежавшего на земле Зотова и женщину-лейтенанта, державшую голову убитого генерала у себя на коленях.

Надежда проревела тогда всю оставшуюся ночь, не понимая, за что Господь забирал от нее всех тех, к кому она уже начинала прикипать всем сердцем. И вот она снова, в который уже раз, остается совсем одна…

Этими словами Надежда Федоровна закончила свой рассказ.

В телестудии стояла мертвая тишина. Все были оглушены услышанным. Глаза девочек-ассистенток были полны слез. Шмыгал носом молодой телеоператор. За платком полезла даже волевая женщина-режиссер. Не скрывая своих слез, стоял у камеры и Герман Шатров.

Фильм про капитана Ростову в дни празднования Дня Победы увидела вся страна. Все, кроме самой виновницы. Она и в праздник снова дежурила в больнице.

В тот вечер там произошло еще нечто очень важное. Для начала в больницу с ножевым ранением был доставлен молодой человек. Как сказал милиционер, юноша не побоялся трех незнакомцев кавказской национальности и вступился за свою девушку.

Удар ножа одним из них прошелся в сантиметре от его сердца.

Срочно вызвали районного хирурга. Да вся беда в том, что врач был уже немного навеселе. Он отмечал праздник и теперь просто боялся этой сложной операции. Боялся и за себя, так как руки явно дрожали, и за того, кого нужно было оперировать.

Раненый, уже подготовленный к операции, лежал на операционном столе.

И тут хирург вдруг вспомнил, что нянечка Ростова в прошлом была медицинской сестрой.

– Помоги, сестричка, – обратился он к ней. – Давай вместе спасать жизнь парню. Стой рядом. Что скажу, то и делай…

Надежда Федоровна согласилась на свое участие в проведении этой операции.

Три часа длилась борьба за жизнь юноши. Это были часы титанического напряжения работы мозга. Главное, что ее не подвели руки, кои и заняты-то последние годы были лишь тем, что выносили утки из-под больных. Они же, как когда-то на практике, держав медицинские инструменты, вспомнили все, что от нее сегодня потребовалось для проведения этой операции и спасения еще одной жизни.

– Будет жить! – Эти слова вскоре пронеслись по больничному коридору, вызвав волну радости у ожидавших исхода операции дежурного медперсонала, родных и близких.

Все, поздравляя друг друга и доктора, не заметили, что рядом с ними нет Надежды Федоровны.

Она, сделав в тот день все, что могла, тихо ушла в кабинет сестры-хозяйки и там прилегла отдохнуть.

Ростову хватились утром, когда пришла ее смена.

Она была жива, но находилась в критическом состоянии. Организм, очевидно, не смог выдержать такого перенапряжения физических и душевных сил и сам взял тайм-аут.

И больница вновь застыла в тревожном ожидании.

Вместе с тем после увиденного по Центральному телевидению фильма в больницу постоянно звонили самые разные люди с поздравлениями. Звонили из райкома партии, из Комитета ветеранов войны, из редакции…

А многие шли в больницу. Пришли знакомые нам школьники-следопыты, принимавшие участие в съемках этого фильма и узнавшие о ней нечто ранее неизвестное, но, видно, серьезно затронувшее их еще чистые души.

Ростову шли поздравить и поблагодарить самые простые люди. Более те, кого она, будучи медсестрой, а затем и нянечкой, буквально подняла с больничной койки своей любовью и заботой. Они несли ей цветы, фрукты, конфеты…

Герман Шатров, узнав о ее тяжелом состоянии, предложил даже перевезти Надежду Федоровну в Московский военный госпиталь имени Бурденко, но врачи сказали, что Ростовой нужны только время, покой и собственное желание жить…

То, что произошло далее, мне поведал уже отец, который несколько дней сам не выходил из больницы.

Началось все опять-таки с нечаянных встреч. Сначала позвонила, а узнав о болезни Ростовой, прилетела та самая фельдшер Волкова, а ныне профессор и доктор медицинских наук. Прилетела аж из Алтайского края, где она заведует научно-исследовательским институтом. Привезла с собой какие-то особые составы трав, которыми и стала выхаживать Надежду Федоровну.

Через несколько дней Ростова пришла в сознание и открыла глаза.

– Оклемалась, сердешная ты наша… – раздался уверенный голос профессора Волковой. – А я уж думала, что по третьему разу за упокой поминать тебя придется…

– Волкова, живая… Не думала, что увижу тебя когда-нибудь. Ты у меня как палочка-выручалочка, каждый раз из рук смерти вытаскиваешь…

– Это не я, Ростова. Я всего лишь волею судеб оказываюсь в нужное время в нужном месте. Кстати, я вашего прооперированного пациента на днях осмотрела. Молодцы, хорошая работа.

– Это я со страха… – начала Надежда Федоровна.

– Это хорошо, что тобой страх движет, – ответила ей профессор Волкова. – А то ведь многие хирурги сегодня всякий страх и предоперационное волнение напрочь забывать стали, почувствовали себя богами…

– Наш хирург не такой… – снова робко попыталась вступиться Надежда Федоровна.

– Может быть, если бы не пил, – жестко ответила ей Волкова. – Я посмотрела швы после его операций, такое впечатление, что на живодерне побывала. Как же можно так не любить людей…

Она говорила что-то еще, а Надежда Федоровна с любовью смотрела на эту жизнерадостную женщину, до сего дня не растерявшую любви к людям, опаленных этой жуткой войной.

Через три дня профессор Волкова уехала. Надежда Федоровна, здоровье которой стало улучшаться, расценила ее приезд как некий привет с той войны. Наподобие того, когда птица вдруг неожиданно ударяется в ваше окно или паучок вдруг своим появлением сообщает о том, что нужно ждать какой-то нечаянной весточки…

Все так и случилось. Впрочем, слушайте, что было далее.

– Надежда Федоровна, – окликнула Ростову вошедшая в палату дежурная медсестра. – Там вас какой-то поп спрашивает…

Ростова открыла глаза.

– Какой еще поп?

– Настоящий… С крестом…

– Я никого не звала… Скажи ему, что я умирать еще не собираюсь…

– Он говорит, что не уйдет, пока не поговорит с вами.

– Да что же это за напасть такая. Ты их в дверь, а они в окно лезут. Хотя пусть войдет…

– Вы не беспокойтесь, если что, то я за дверью постою… – сказала медсестра и вышла.

Через пару минут раздался стук в дверь ее палаты.

– Входите, открыто, – сказала Ростова.

Вошел монах. Высокий, статный, благообразный, с сединой в голове и с окладистой бородой.

– Мир дому твоему, Надежда Ростова! – произнес он.

– И имя уже узнали…

– Так на днях вся страна о подвигах лейтенанта Ростовой узнала. Так получилось, что и я этот фильм по телевизору увидел.

– Что же вы там такого особенного увидели, что пришли ко мне?

– Просто я в тех местах и сам воевал. Вот и решил зайти и лично поздравить вас с праздником…

– Где же и на каком же направлении воевали, если не секрет? – спрашивает его Надежда Федоровна, а затем берет в руки очки и, надев, начинает пытливо всматриваться в лицо священника. – Не может этого быть… – вдруг говорит она.

– Чего же не может быть, радость вы наша, если это не секрет?

– А того не может быть, Николай Ласточкин, чтобы с того света возвращались… Или ты по мою душу с того света пришел. А если нет, то почему так долго не давал о себе знать…

– Я ведь, дорогая вы моя Надежда Федоровна, можно сказать, что действительно побывал на том свете… Был и у немцев в плену, да и в наших лагерях всякого навидался… Но для чего-то же сохранил мне тогда в Ельне Господь мою грешную жизнь… А после реабилитации… ушел в монастырь.

– И что же послужило причиной такого вашего крайне неординарного для нашего времени поступка?

– Думаю, что ты помнишь, как и при каких обстоятельствах мы с тобой последний раз виделись. Когда твои бойцы отошли, а я оказался в этом завале, то пообещался Богу, что если сохранит Он мне жизнь, если смогу помочь Родине удержать сей град, если выйду из войны живым, то уже никогда более не сниму с себя того священнического облачения, в котором я был в тот момент.

– Я думала, что ты под этим завалом погиб…

– Я тоже сначала так подумал. Но после одной молитвы… – Тут монах на какое-то мгновение замолк.

– Рассказывай…

– Я еще и с колен не встал, как вдруг слышу свист снаряда и понимаю, что это смерть моя летит… И вдруг тишина. Я когда глаза открыл, то сначала увидел неразорвавшуюся бомбу, а уже затем и солнце в пробитом ею проеме. Через этот образовавшийся каким-то чудом проем я из того подвала и выполз. Потом было еще два задания в тылу врага, а на третий раз нашу разведгруппу уже засада поджидала. Так я в плен к немцам попал. Потом побег. Партизанил, а после войны уже в нашем лагере оказался…

– Потрепала же тебя судьба, Коленька… Ну а как ты теперь? Расскажи еще немного о себе: кто жена, есть ли у тебя дети?

– Нет у меня никого, Ростова, кроме Бога, естественно.

– Как же ты один все эти годы? – невольно вырвалось у Надежды Федоровны.

– С Божьей помощью. Хотя поначалу, после окончания семинарии, искал ведь я себе жену. Но сколько ни искал, не нашел я такой, как ты, Наденька Ростова.

– Уж не прощаться ли ты со мной пришел?

– Того не ведаю…

– Тогда сам скажи мне как на духу. Почему твой Бог каждый раз забирал у меня тех, кто становился для меня дорог?

– О планах Творца знать никому не дано. Бог дал каждому из нас жизнь, Он же только и взять вправе. Хотя есть еще и такое понятие, как человеческая судьба… Есть то, что каждому человеку на роду написано. Исполнение Его Промыслительной воли, как я понимаю, есть и наш путь, и тот самый крест, который мы нести обязаны.

– И все же…

– Скажу, что нам бы радоваться следовало, что души ближних уже ко Творцу отошли, а мы все одно недовольны… словно игрушку у нас любимую забирают. Но душа-то ведь не игрушка, душа – она, по слову писателя, христианка, а это означает, что она изначально Божья… И в свой исконный дом всегда стремится…

– Предположим, что и это мне понятно… Но почему же одним все, а у других не только последнее, а и единственное забирают? – сказала Надежда Федоровна и на какое-то мгновение погрузилась в свои воспоминания.

Монах Николай Ласточкин понимал, что в тот миг Надежда погрузилась в воспоминания всей своей жизни. С раннего детства лишенная родителей, она интуитивно потянулась было к такому же одинокому старшине Зайцеву, а паче к его сыну Олегу… и если бы только не начавшаяся война…

Вспомнила она и командира роты капитана Вологдина, и сержанта Виталия Анисимова, что сам потянулся к ней со своей первой и чистой любовью.

Вспомнила она и генерала Зотова, потерявшего на той войне свою семью. Того, что видела-то всего пару раз и к которому пронесла чувство сострадания до самой Победы. Она и отпустила-то его от себя на одно лишь мгновение, но в тот же миг и потеряла его на всю оставшуюся жизнь.

Раздавшиеся слова монаха вновь вернули ее из воспоминаний в действительность.

– Невеста ты Христова – вот ты кто… Радость наша, Наденька Ростова. Иначе про тебя и не скажешь… А то, что мы с тобою до этого дня в живых остались? Думается мне, что наши жизни еще кому-то нужны были. Тем, кто должен научиться жить, кого мы смогли бы научить любить… Своего ближнего, родное Отечество и Господа Бога, наконец. Кстати, а ты вспомни судьбу той французской девушки, что принесла некогда победу Франции…

– Какая из меня Жанна д’Арк? Нет, я простая русская баба, что, в свои годы мужика, так и не познав, вслед за собой поднимала их в атаку…

– Ты не спорь… Именно Жанна д’Арк. Та, что после достигнутой Победы стала уже более никому не нужна… Ни своему народу, который она возлюбила всем своим любящим сердцем, ни власти… Ее и на костер-то отправили по той лишь причине, чтобы она не напоминала им о былых ошибках, не была бы живым укором для сей власти, что и пришла-то к этой самой власти лишь благодаря Богу и ей. Но тот огонь, уже помимо их воли, оказался очистительным… для души французской девушки, с детства чающей Бога…

– Выходит, что лучшая доля для нас возможна только на небе? А для чего же, отче, тогда мы приходим на землю?

– Чтобы взять некий крест и, подобно Христу, достойно пронести его по какому-то определенному отрезку сей земной жизни…

– И это все? – вновь спросила его Ростова.

– А разве этого мало?

– Подойди ко мне, пожалуйста.

Иеромонах Николай сделал шаг в ее сторону.

– Ближе…

Тогда монах подошел к самой кровати и опустился перед ней на колени, а она прижала к себе его рано посеребренную голову…

– Ты прости меня, Николай… Прости, Христа ради, за все… и помолись там, чтобы и Бог меня простил. Сильно я осерчала на Него. Пусть Он меня простит…

– Тебе, как я чаю, Господь уже давно все простил… Прости и ты меня, недостойного…

У Надежды после этих его слов по щекам потекли слезы.

– Ты поплачь, радость, не стесняйся этих очистительных слез. Неопалимая ты наша, – говорил ей монах, нежно оглаживая голову. – Ты через горнило такой войны, такого мощного очистительного огня прошла и живая осталась и в житейских послевоенных суетных склоках не позволила дать себе увязнуть. Такой и осталась… Чистой, любящей и мудрой.

– Ты знаешь, я тут недавно воспоминания свои записывала… И такое у меня сложилось впечатление, что это моя исповедь…

– Когда человек приходит к мысли о необходимости в исповеди, это дорогого стоит…

– Не продолжай… Пообещай мне только, что, если со мною вдруг что-то случится…

– Знай и верь в то, что я непременно буду с тобою рядом, как, впрочем, и все эти годы…

Монах поднялся с колен.

– Подожди… Сделай для меня еще одно доброе дело… – попросила его Надежда Федоровна.

– Слушаю тебя…

– Поцелуй меня, пожалуйста… Как сестру перед дальней дорогой…

И тогда монах склонился, чтобы нежно поцеловать ее руки, а Ростова прижала к своей груди его голову и поцеловала его в щеку.

В ту ночь она умерла. Тихо, спокойно, благостно.

И как невеста Христова лежала теперь враз помолодевшей. Ее лик был светел. И я бы даже сказал, что она улыбалась.

Мой отец был первым, кто это обнаружил, когда утром вошел в ее палату, чтобы проведать. Он же и закрыл ей глаза, устремленные в небо.

Видимо, ночью она поняла, что прощена, потому как вновь увидела их всех, бойцов своей роты, пришедших к ней и за ней.

Они принесли ей белое подвенечное платье, столь белое, что слепило взгляд, и фату невесомее воздуха.

В этом белом одеянии наша невеста Христова, а точнее ее душа, вместе с теми, кого она любила и берегла, вознеслась в небо к Тому, Кто любил и любит всех нас.

А бренное тело было оставлено уже в назидание для живых, чтобы, отдавая дань памяти усопшей, люди иногда вспоминали о таких удивительных свойствах ее души, как величайшее сострадание к ближним и милосердие к падшим.

И таких женщин на нашей земле было множество.

Есть они и сегодня. Именно на их плечах держатся наши семьи. Они занимаются воспитанием детей, посильно участвуют в делах государства, оставаясь при этом всегда скромными и неприметными, терпеливыми и мудрыми, любящими и всепрощающими…

И да хранит их Господь!

Архивное дело П. П. Ершова

(Повесть-фэнтези)

Думаю, что на всем белом свете не найдется человека, которому бы в детстве не читали «Конька-Горбунка», а уже позже чтобы он сам не прочитал эту же сказку своим детям и даже внукам. Сказку, которая вся построена на вопросах без привычных назидательных и однозначных ответов. Сказку, которую переиздают уже двести лет небывалыми тиражами. Сказку, которая такими вечными понятиями, как вера, надежда и любовь, продолжает согревать наши сердца в житейских невзгодах и политических неурядицах…

О, если бы те, кто стоят во власти, перечитали эту сказку заново или хотя бы иногда вспоминали ее удивительные афористичные строки. Может быть, и вся наша жизнь тогда стала бы иной, пусть без молочных рек и кисельных берегов, но явно преображенной. Будучи в городе Ишиме Тюменской области на чествовании лауреатов международной литературной премии имени П. П. Ершова, по предложению работников музейного комплекса сибирского сказочника я согласился попробовать написать повесть о Петре Павловиче Ершове – поэте, писателе и прекрасном педагоге. В результате получилось нечто фантастическое, щедро наполненное благим вымыслом и с ощущением того, что перед вами всего лишь наброски эпизодов, или, что точнее, образные и знаковые вехи жизни и творчества Петра Павловича Ершова, нанизанные на одну, но живую нить.

Москва. 2010 год. Июль

Когда Татьяна Верещагина, доцент Тюменского государственного университета, ступила на перрон Казанского вокзала, ей показалось, что ее туфли начинают медленно погружаться в нечто вязкое, будто под ногами оказалась не платформа, а какая-то тягучая жижа…

«Неужели снова вляпалась?» – подумала она в первую очередь о своих новых туфлях и на какое-то время замерла, боясь, что действительно не ошиблась в своих ощущениях…

Я воспользуюсь этой паузой, чтобы сделать предварительное уведомление, а именно: Верещагина Татьяна Виленовна… Год рождения и детализацию биографии опустим, как-никак не анкета в личном деле, родилась в семье сразу двух заслуженных учителей России. А ее отец был к тому же еще и директором одной из ведущих школ Тюмени. Татьяна пошла по стопам родителей. Окончила университет и аспирантуру. И по настоящее время преподает в должности доцента в родном Тюменском университете, целенаправленно посвятив себя изучению жизни и творчества писателя П. П. Ершова… Да так глубоко копала, столько исколесила по городам и весям России, что на замужество просто не оставалось времени. То есть она была старой девой в лучшем, классическом определении этой категории женщин.

Однако же вернемся к началу нашей истории.

Вокзальный перрон был закрыт сводом из пластика, оберегающего пассажиров от непогоды, но и это не спасало асфальтовое покрытие, буквально томившееся, подобно тому, как в русской печи да в чугунках распариваются свиные рульки для будущего холодца. И уж точно не помогало от тяжелого дымного смога, покрывающего плотным грязным саваном весь мегаполис.

Вот на таком асфальте, балансируя с толстым портфелем в одной руке и с дорожным чемоданом в другой, Верещагина осторожно оторвала одну туфлю от асфальта и увидела, что белоснежная обувка, новая, купленная именно для поездки в Москву, приобрела темный кант.

Она оглянулась по сторонам. Мимо нее, обгоняя и уже чертыхаясь в полный голос, шли навьюченные, как рабочие лошади Пржевальского, ее случайные попутчики, стремившиеся не иначе как на юг.

Верещагина лишь тяжело вздохнула и последовала за хвостом этой живой ленты, более напоминающей гигантского гада, скрывающегося от летнего зноя в лабиринтах вокзальной подземки. А далее, уже по указательным стрелкам поворотов, стараясь не дышать дурманящим запахом смога, мочи и шаурмы, она стремительно шла к выходу в город, как к спасительному Ноеву ковчегу…

Но ее чаяния были напрасны. Едва выйдя на улицу, она почувствовала, как от сухого жара сначала запершило в горле, а потом уж, совсем задыхаясь, она, словно рыба, выброшенная на берег, стала судорожно открывать рот. Этого же времени оказалось достаточно, чтобы жар объял и все тело, пробравшись под тонкое итальянское белье.

Полуживая, добралась Верещагина до подъезда сталинской высотки, в которой жила ее родная сестра – поэтесса Александра Николаева (в девичестве Верещагина). Старшая сестра всю свою сознательную жизнь, окончив Литературный институт и оставшись в Москве, писала хорошие и добрые стихи про любовь к Родине, была обласкана властью и хороводом поклонников. Николаевой она стала по фамилии своего третьего мужа, члена правления Союза писателей России. Но, как она всегда шутила, сей брак был усугублен противостоянием двух водолейских планет, нечаянным образом соединенных в любовном экстазе. Венера вложила в своего Плутона, в это, как ей казалось, мудрое воплощение энергий творческих масс, всю свою любовь и связи, но тот растрачивал себя на пустые прожекты и женщин… И в какой-то момент Александра просто выставила его чемодан за дверь своей квартиры.

И все бы ничего, но начавшаяся перестройка и обломки великой Советской империи чуть было не подмяли под себя и ее. Некогда единый, сцементированный и многонациональный творческий союз писателей рассыпался, как горох. А пресловутый Черный Ангел, обрядившись в белые одежды, уже склевывал зерна, напоенные живым Словом. Выжили тогда, как говорила Александра, лишь оставшиеся в глубокой тени. А присягнувшие Черному Ангелу сконструировали по принципу «разделяй и властвуй» новые писательские, да и не только писательские, образования и обозначили себя павлинами с распущенными, переливающимися всеми цветами радуги хвостами, увешанными лауреатскими медалями уже новой власти.

…Обессиленная, Верещагина нажала на кнопку звонка. Ей казалось, что еще мгновение, и она сама упадет у порога этой квартиры. Но вот какие-то рычажки пришли в движение, раздался характерный стук дверной цепочки, и вожделенная дверь приоткрылась… В проеме показалась Александра.

– Что-то с родителями? – раздался ее суровый голос.

– Слава Богу, ничего, я в командировку приехала.

– Всегда знала, что ты дура, но чтобы настолько…

– Впустишь? – тихо спросила Татьяна.

Александра распахнула перед сестрой дверь.

– Вваливайся, раз уж приехала. Раздевайся и сразу в ванную комнату…

Но пройти в ванную уже не удалось, Татьяна почувствовала, как ее ноги стали ватными, и по стенке стала медленно оседать на пол прихожей.

Очнулась она уже в кровати – знакомой, вожделенной, даже можно сказать, кровати, о которой она мечтала, лишь первый раз узрев ее в квартире сестры. Кровать была металлическая, витая и двуспальная, сохранившаяся еще с дореволюционных времен, точнее, реквизированная в 1917 году молодой властью рабочих и крестьян и переданная какому-то красному писателю-горлопану, но затем выкупленная у его потомков еще первым мужем Александры.

Рядом с кроватью, на тумбочке, стояли чайная чашка с травяным отваром и мед в плошке. Татьяна пригубила чай, затем, поставив чашку на место, нежно коснулась постельного белья из атласного китайского шелка. И на какое-то мгновение замерла. Она не знала, даже не спрашивала сестру, где той удается покупать такие удивительные вещи. И не потому, что их не продавали в магазинах Сибири, а по той простой причине, что времени пройтись по этим самым магазинам ей катастрофически не хватало – его проглатывали преподавание в университете и постоянная работа в архивах…

Дверь в спальную комнату отворилась, и на пороге появилась сестра.

– Ну что, подруга, оклемалась немного? С какого бодуна тебя понесло в такую жарищу в столицу?

– Я два года выпрашивала у ректора эту командировку…

– Понимаю, решила умереть на рабочем месте… Благородно!

– Я не смогу закончить диссертацию, пока сама не увижу этих документов, пока не подержу их в руках, не почувствую хранящегося в них запаха того времени.

– Уговорила… А теперь ступай в ванную, вода остывает.

Татьяна вышла из ванной комнаты, облаченная в халат сестры. Та сидела в кабинете у компьютера, выстраивая какие-то замысловатые графики. Рядом стояла чашка с кофе и пепельница.

– Подсаживайся… – буркнула Александра, уткнувшись в монитор. – Кофе будешь?

– Нет, я допью свой чай… А что это у тебя за графики?

– Астрологический расклад сегодняшнего дня…

– И что он тебе поведал?

– Ты все иронизируешь… А состояние чрезвычайно критическое. Я бы даже сказала, катастрофическое…

– Объясни, а я постараюсь тебя понять.

– Хорошо, слушай… Согласно древнему арийскому учению, все в мире взаимосвязано…

– Эта взаимосвязь всего сущего характерна и для христианского мира, – вступила в диалог Татьяна.

– Согласна… Когда мы говорим о том, что все в мире построено «по образу и подобию». А теперь лишь на одну минуту представим, что это высшее «нечто», которое не есть Бог или Создатель, задалось целью изничтожить все земное…

– Я думаю, что мы себя сами быстрее изничтожим… – вновь вступила в диалог Татьяна.

– Давай только не перебивать друг друга. Ты спросила – я отвечаю.

– Хорошо! – спокойно ответила Татьяна.

И Александра продолжила свой монолог:

– Этот год – год больших обольщений, иллюзий и маскарада. Зло всего мира вырядилось в белые одежды милосердия и сострадания лишь с одной-единственной целью ожидания возможного воплощения Антихриста…

– Это просто невозможно, о чем ты говоришь? Везде только и пишут о возрождении веры…

– Как была наивной, так и осталась. Смотри. – И Александра, нажав клавишу, открыла на мониторе новые схемы. – Вводим важнейшие для авестийской астрологии и астрологии древних арийских космистов понятия Добра и Зла… Света и Тьмы… Или, чтобы было проще, Черного и Белого Ангелов. Так вот, позиции Белого Ангела сегодня находятся под тройным гигантским давлением в так называемом тау-квадрате с Черной Луной, Ураном и Узлами, показывающими медленную потерю живительных сил нашего государственного образования, разбитые надежды и даже крах… Наивные гламурные мальчики в министерских креслах со своими сладкоречивыми заверениями о выходе из очередного финансового кризиса… Неужели они не понимают, в какие игры ввязались…

– А если действительно не понимают…

– Грустно. Значит, есть те, кто понимает, кто не только не боится катаклизмов последних лет, но и сам повсеместно сеет ветер, чтобы пожинать последующие бури, искусственно нагнетая атмосферу страха у народа и паралич у тех, кто во власти.

– А как же президент?

– Президент? Видится мне, что лишь переступи он дозволенную кем-то грань, искренне уверовав в то, что роль России в наступающей эре Водолея безгранична, и попытайся служить отечеству достойно, так тотчас будем поминать его за упокой…

– Да разве так можно?

– Все можно, когда Черный Ангел глумится над лучшим творением Создателя…

– Это ты про Россию?

– Это и про нас, про каждого из нас… Это нам всем, в особенности жителям столицы – этого нового Вавилона, Творец дает мощный энергетический пинок за повсеместное отпадение от веры…

– Говоришь, пинок, а я-то, дурочка, подумала, что какой-то шаловливый ангел тайком взял очки дедушки Бога и через его линзу рассматривает искомый город Москву на планете Земля, не догадываясь, что божественный свет, сфокусированный сей линзой, достигнув Земли, уже взял весь гигантский мегаполис в плотное дымящееся кольцо…

– Ты права… Уже вторую неделю, как этот, как ты говоришь, шаловливый ангел сконцентрировал такой жар, что он поражает на лету птиц, и они падают бездыханными на землю. Да и люди, в основном старики и больные, мрут словно мухи. И заметь, в большинстве своем без должного покаяния и сопутствующих церковных таинств. О каком возрождении тут можно говорить?

– Ну, не знаю… – в раздумье ответила Татьяна.

– Хорошо, – еще более увлеченно заговорила сестра. – Давай возьмем для примера Москву. Когда-то она славилась тем, что в ней было сорок сороков храмов…

– Но ведь и сейчас строят новые храмы, верующим возвращают старые, раньше закрытые для них…

– И что из того? Давай посчитаем… На сегодняшний день в Москве чуть более двухсот храмов… Пусть даже четыреста… Мне не жалко, так как это ничего не меняет…

– Чего не меняет? – снова встрепенулась Татьяна.

– Ситуации… Смотри сама: на пятнадцать миллионов жителей мегаполиса четыреста храмов. В каждом храме в числе постоянных прихожан не более тысячи человек, и то по большим праздникам. И по отношению к числу москвичей получается не более трех процентов действительно верующих. Аналогичная картина по всей стране, включая мало-мальскую деревушку с приходом в пять старушек. Это и есть свидетельство повсеместного отпадения от веры. А иллюзия ее возрождения поддерживается лишь с помощью средств массовой информации и телевидения.

– Да кому же это надо? – уже с удивлением спросила Татьяна.

– Вероятно, тем силам, что более таинственны и могущественны, чем наше «великое и независимое» правительство. – И, распахнув руки, Александра добавила: – Ах, как же мне хочется прохладной осени и доброй русской зимы.

Сестры наконец-то улыбнулись друг другу.

– Но только договоримся, что в эти дни я не позволю тебе даже выйти из дома.

– Я не могу сидеть, у меня командировка всего на три дня…

– Но и я не хочу тебя здесь похоронить, вообще не люблю покойников.

– Мне нужно идти…

– Я тебя предупредила… Ты не маленькая, решай сама. Могу лишь дать марлевую повязку и святой воды в термосе.

– Спасибо…

– Помешалась на своем «Коньке-Горбунке», фанатичка упертая… – произнесла Александра, выходя из спальни.

– И за это спасибо…

На следующий день после легкого завтрака сестры нежно распрощались.

Татьяна спешила в библиотеку. Когда на лестничной площадке раскрылись дверцы лифта, то Верещагина увидела в кабине двух человек с противогазами на лицах.

Она вошла, створки сомкнулись, и отлаженная машина устремилась вниз. Не обращая внимания на нового пассажира, люди в противогазах продолжали начатый диалог. Голоса напоминали утробные, но разобрать слова Верещагина смогла.

– Слышали, торфяники горят…

– Не нужно было в угоду кому-то осушать болота…

– Вы правы, доигрались с земными недрами, такие пустоты образовались, что на днях где-то целый районный центр под землю ушел. И молчок, как будто ничего и не произошло.

– Проклятые масоны! Такую страну довели до ручки…

Выйдя из подземки, Верещагина очутилась у лестницы, поднявшись по ступеням которой она могла бы войти в здание библиотеки имени Ленина. Но самого здания было не видно из-за смога. Она поднималась, буквально нащупывая ногой каждую новую ступеньку. Где-то на половине пути прямо перед ней лежал человек. Люди в противогазах, наподобие тени отца Гамлета, проходили мимо упавшего, словно это было обычным явлением.

Верещагина какое-то время постояла над лежавшим, но, к кому обращать свой глас, она не знала, так как дальше собственной протянутой руки ничего не видела. Да и стоять уже становилось невозможно: жар и дым начали донимать ее снова, а струившийся по лицу пот уже застилал глаза… Она продолжила подъем по широким ступеням лестницы, пока не наткнулась на туманный силуэт возвышающегося над ней человека.

– Послушайте, там… – начала она, – там… человек, ему нужна помощь…

Сидевший на возвышении и в камне, Достоевский внимательно слушал доносившийся до него живой голос доцента Татьяны Верещагиной, приехавшей из далекой Сибири и посвятившей почти всю свою жизнь разным сторонам жизни и творчества писателя Ершова… Он и в камне остался все таким же пытливым и внимательным к человеческим трагедиям, вот только помочь упавшему на землю незнакомцу, да и самой Верещагиной было уже не в его силах.

«Что я делаю? О чем люди подумают: баба с памятником разговаривает, – подумала Татьяна. – Не дай бог, кто услышит, так ненароком и самой можно в психушку угодить».

Но вот и долгожданные двери библиотеки.

В то утро читальный зал был забит, что называется, под завязку. Молодежь, очевидно, готовилась к вступительным экзаменам, а люди постарше корпели над своими диссертациями и дипломными проектами.

– Верещагина, – услышала Татьяна за спиной голос работницы библиотеки. – Пройдите за мной.

Они вошли в лифт и понеслись в подземные лабиринты старинной библиотеки.

– Мы подготовили все по вашему заказу, связались даже с архивами Санкт-Петербурга, и они выслали вам все документы в электронном виде, впрочем, увидите сами…

Комната, где предстояло работать Верещагиной, более напоминала каморку папы Карло из сказки про Буратино. Серые стены, один стол, стул и шкаф с инвентарным номером. Половину стола занимали подготовленные для Верещагиной документы.

– Я вас закрою, такой у нас порядок, будет нужно выйти – нажмете кнопку звонка…

Сказала и вышла. Ключ провернули в замке дважды, и Татьяна услышала лишь удаляющийся стук каблуков.

Она придвинула стул и подсела к папкам на столе. Какое-то время внимательно все оглядывала, возможно, еще не веря в то богатство, что лежало перед ней. Потом, прежде чем раскрыть первую папку, посмотрела на часы. Те показывали четверть десятого.

…За горами, за лесами,

За широкими морями,

Против неба – на земле

Жил старик в одном селе… —

мысленно произнесла Татьяна и раскрыла первую папку, которая поразила ее не столько своим объемом, сколько тем, что это был потаенный ершовский труд – его перевод с церковнославянского языка на русский Ветхого Завета, осуществленный в 1854 году – еще за четырнадцать лет до появления в типографии Синода первой части русской Библии – Пятикнижия Моисея.

Находящаяся в архиве рукопись открывалась словами Книги Бытия, выведенными четким почерком Ершова, именно Ершова, в этом Татьяна не сомневалась: «В начале Бог сотворил небо и землю. Но земля была необразованна и пуста, и тьма под бездной; и Дух Божий носился над водами…»

И она с упоением погрузилась в уникальное дивное чтение, не замечая ни времени, ни того, что голодна. Пока ощущение присутствия в закрытой комнате другого человека не заставило ее оглянуться.

Она повернула голову и увидела стоящий в дверях чей-то размытый силуэт, а когда еще и раздался голос: «Позвольте представиться…» – она просто упала со стула и потеряла сознание.

– Верещагина, что с вами, вы меня слышите? – донесся до нее голос, и она открыла глаза.

– Ну слава Богу, пришли в себя, – произнесла сотрудница библиотеки. – Вы уж нас так больше не пугайте…

– Я и сама не понимаю, как это произошло…

– Воздуха угарного надышались, не иначе… Может быть, вам скорую помощь вызвать?

– Нет, не нужно, просто…

– Что «просто»?

– Нет, все хорошо… Я еще завтра к вам приду… Обязательно!

– Пожалуйста, только уже с противогазом, пожалуйста…

И обе рассмеялись, очевидно, представив себя в таком несуразном виде.

За ужином Татьяна сидела молча, будто в рот воды набрала, и почти не притронулась к еде. С едой все было понятно – отсутствие аппетита объяснялось немыслимой жарой. Но вот чтобы молчать? Александра понимала, что с Татьяной случилось нечто во время ее посещения библиотеки, но с вопросами до поры не приставала, боясь, как бы ненароком не навредить потревоженному сознанию сестры.

– Я сегодня пораньше лягу, – сказала та, поднимаясь из-за стола.

– Как скажешь, – ответила Александра, внимательно наблюдая за сестрой.

Татьяна медленно шла к двери столовой, словно находилась в некой полудреме.

– Было время, я как-то сама подсела на сны… – начала Александра, следя за реакцией Татьяны на ее слова. – Не поверишь, каждый день, как дитя малое, с упоением ждала возможности погрузиться в новый сон.

– Это был не сон…

– Что же это было?

– Не знаю, просто я почувствовала, что он находится рядом со мной. Я его вижу и даже слышу…

– О, подруга, это клиника… – произнесла Александра.

– Не знаю, а потому и хочу дождаться завтрашнего дня. Только бы это повторилось…

– Иди ложись! Будет желание, сама все расскажешь.

Весь следующий день Татьяна самым внимательным образом проработала с подобранными документами, правда, при этом вздрагивала от каждого шороха, очевидно, все еще находясь в предвкушении новой встречи.

Но ничего не повторилось…

И всю дорогу до дома, окутанная смогом и жаром, от которого уже плавились мозги, Верещагина все пыталась понять: что было сделано ею не так, что не позволило ей снова увидеть то, чем ее поманили накануне?

Вновь и вновь возвращаясь к этим мыслям и ничего так и не открыв сестре, она сразу прошла в ванную, затем мимо нее сразу в спальню и плюхнулась на кровать.

– За что, Господи? За что Ты дразнишь меня? – шептали ее губы. – Или не Ты? Тогда спаси и сохрани… Но я же видела, слышала, я поверила тому, что Ты мне явил. Тогда для чего все это? Не понимаю!

Александра еще три часа слышала обрывки молитв и сдавленного плача, доносившиеся из спальни, и лишь когда сестра затихла и погрузилась, как ей показалось, в сон, ушла к себе. Но, видит Бог, поторопилась…

Помните?

У старинушки три сына:

Старший умный был детина,

Средний сын и так и сяк,

Младший вовсе был дурак…

Татьяна проснулась в полночь и увидела свет свечи, отблеск которой проникал в ее спальню.

«Неужели Александра еще не спит? – подумала она и опустила ноги на пол. – Наверное, разволновалась. Нужно обязательно попросить у нее прощения, я так бестактно вела себя вечером».

Она встала и открыла дверь в гостиную.

И замерла. У книжных стеллажей стоял… он.

И тогда она на всякий случай осенила крестным знамением себя, а потом его. Но он не уходил и не испарялся.

В памяти Татьяны невольно возникло описание молодого Петра Ершова его другом – музыковедом и композитором Юрием Карловичем Арнольдом: высокая и плечистая фигура сибиряка с удивительно выразительным лицом.

А губы Верещагиной все одно продолжали твердить: «Не может быть…»

– Вы уж простите меня, Христа ради, – увидев ее, застенчиво произнес юноша, – что я тут без вашего соизволения ознакомился с этой прекрасной библиотекой…

«Этой библиотеке действительно можно позавидовать», – мысленно согласилась Татьяна. Когда после окончания войны все вывозили из поверженного Берлина картины и ценности, их дед-генерал собирал библиотеку, очевидно, думая о своих потомках.

– Мне бы такого чудного деда… – неожиданно произнес он, словно читая мысли Верещагиной.

– Господи! – еще раз прошептали губы Татьяны. – Неужели Ты снова дразнишь меня?

– Хотя я имел возможность пользовать императорскую университетскую библиотеку Санкт-Петербурга.

– Догадываюсь… – робко произнесла Верещагина.

– Видит Бог, ни я, ни матушка моя не хотели никуда уезжать из Тобольска. Это все из-за Николя… Он у нас был суматошный, и его, хоть он был и старше меня на два года, побоялись одного отправлять в большой город. Вот меня и отправили вместе с ним в Санкт-Петербург, дабы я и в университете за ним приглядывал, хотя мне самому от роду-то тогда было всего 16 годков…

Татьяна понимала, что еще немного, и она снова лишится сознания. Ноги становились ватными, пот заструился по спине, она знала, хорошо помнила это состояние.

– Да вы идите, отдыхайте, у вас завтра будет трудный день, вам обязательно нужно отдохнуть и выспаться, а сон – это лучшее лекарство, – заботливо произнес он, – а я еще приду, буду приходить, обещаю вам. Кстати, передайте своей сестре, мне очень нравятся ее стихи, правда, правда…

Затем улыбнулся и пропал. Лишь на столе остался его подсвечник с догорающей свечой.

Утром, лишь открыв глаза, Татьяна увидела на столе подсвечник Ершова. Потом некоторое время искала место, куда бы его спрятать до откровенного вечернего разговора с сестрой.

Затем, быстренько глотнув молока, вышла из квартиры в надежде успеть пробраться в архивы библиотеки по утренней прохладе.

Александра же, наоборот, в то утро, зная, что Татьяна уже встала, не стала выходить из своей комнаты, чтобы по-семейному вместе позавтракать и проводить сестру в библиотеку. Она надеялась, что сестра сама решится поведать ей, что же с ней в последние дни происходит. А после ее спешного ухода поняла необходимость вмешательства в изучение состояния сестры всемогущих эскулапов.

В то утро библиотека словно вымерла. Лишь в читальном зале в полном одиночестве сидела, заполняя карточки посетителей, знакомая Татьяне сотрудница.

– А где же все? – спросила ее Верещагина.

– Библиотеку закрыли из-за смога…

– О, как я попала! – от неожиданности воскликнула Татьяна. – Что же мне теперь делать? Ведь у меня сегодня последний день командировки.

– Так уж и быть… Сделаем для вас исключение, – сказала она и подала Верещагиной связку ключей. – Вас проводить?

– Спасибо, не стоит беспокоиться, я помню дорогу, – с теплотой в голосе ответила ей Верещагина.

– Только вы уж там в обморок больше не падайте, – улыбнувшись ей в ответ, сказала внимательная сотрудница.

– Постараюсь…

– Кстати, вы нашли то, что искали? – неожиданно задала она вопрос.

– Я бы сказала, даже больше того…

– Пусть удача и сегодня сопутствует вам!

И уже через минуту Верещагина вошла в служебный лифт. Нажала на нужную кнопку и стала спускаться в хранилище.

Двери лифта открылись. Татьяна вышла. Смог пробрался и сюда, но нужный этаж был обозначен крупным значком на противоположной стороне стены.

Она вошла в знакомую комнату и стала работать. Несмотря на то что стопка пачек, приготовленных для нее, значительно уменьшилась, сегодня предстояло проделать действительно гигантскую работу, чтобы хотя бы отсортировать и прочитать наиважнейшее. Так прошло несколько часов. И вдруг Верещагина услышала, как ударили куранты, но явно не Кремлевские.

«Странно, – подумала она. – Третий день работаю и не слышала, чтобы где-то рядом били куранты».

Она встала из-за стола и, так как сегодня ее никто в хранилище не запирал, отворила входную дверь…

Первое, что она увидела и что ее поразило, – это огромная хрустальная люстра, уходящая ввысь, в хрустале который отражалось живое людское море, что заполнило собой сей блистательный парадный зал, открывшийся ее взору. В первое мгновение отражение в хрустале более напомнило Верещагиной забавную игрушку под названием «Калейдоскоп», подаренную ей некогда в детстве, так как целостная картинка каждую секунду изменялась, добавляя все новые и новые грани зала, в который она неведомым образом попала.

– Где это я? – недоумевала она, проходя мимо лакея в богатом облачении далее в распахнувшуюся дверь.

И вновь замерла, увидев сонм общающихся почтенных старушек и их блистательных кавалеров. Причем безупречные наряды женской половины в танце грациозно оттенялись бриллиантовыми звездами на фраках мужской половины, и всюду слышалась французская речь…

Верещагина, все еще думая, что это лишь мираж, прошла в соседний зал и там увидела молодую поросль Петербурга девятнадцатого века, знакомую по многим старым портретам, благосклонно отпускающую шутки, грациозно передвигающуюся и очаровательно танцующую, да и просто мило улыбающуюся…

– Я ждал вас, – раздался у нее за спиной знакомый голос.

Татьяна обернулась.

Перед ней во фраке, слегка стесняющем его движения, стоял Петр Ершов, или Петруша, как она его про себя называла. Все такой же: немного робкий и стеснительный, чуть сутулящийся, боясь казаться излишне высоким.

– Право, я ничего не понимаю, – промолвила Татьяна. – И к тому же, если честно, мне немного неудобно… Я в этом своем наряде…

– Оставьте это! Здесь каждый видит то, что он хочет видеть, иначе мы бы сошли с ума, увидев истинную сущность каждого…

– О чем это вы? – с удивлением спросила Татьяна.

– О нас, – спокойно отвечал он. – А более о тех, кто пишет чью-то житейскую историю, и тех, о ком пишут, включая и историю самого государства, а затем выдают все за истину в последней инстанции. Я вам вчера сказал, что не хотел уезжать сюда, и не по своей воле я теперь один из них. Из тех, кто считает себя самыми умными, самыми талантливыми, самыми проницательными, полагая, что им из столиц виднее, как управлять людьми и целым государством. Они в это даже искренне верят… Несчастная страна, несчастные люди…

– Возможно, вы правы… – негромко произнесла Татьяна.

– Думаю, что вам будет интересно узнать, что здесь сам господин Пушкин… Александр Сергеевич! Да вон же он, в окружении поклонников. Сказали, что он будет сегодня читать стихи… Пройдемте поближе…

Татьяна еще издали увидела и узнала любимый с юности облик: молодой Пушкин в первое мгновение показался ей невысоким, но элегантным волчком, вобравшим в свою орбиту массу великовозрастной молодежи, и теперь он, вращаясь по часовой стрелке, общался одновременно с самыми разными людьми: отпуская комплименты, отвечая на вопросы или парируя дерзкие шутки.

Но вот в зале, где еще только что, подобно пчелиному рою, гудела толпа, мгновенно стихло; все, затаив дыхание, стали слушать Пушкина.

Безумных лет угасшее веселье

Мне тяжело, как смутное похмелье.

Но, как вино, – печаль минувших дней

В моей душе чем старе, тем сильней.

Мой путь уныл. Сулит мне труд и горе

Грядущего волнуемое море.

Здесь поэт сделал небольшую паузу, словно выискивая кого-то, к кому хотел обратить уже следующую часть стиха. И уже чуть форсируя голосом, продолжил:

Но не хочу, о други, умирать;

Я жить хочу, чтоб мыслить и страдать;

И ведаю, мне будут наслажденья

Меж горестей, забот и треволненья:

Порой опять гармонией упьюсь,

Над вымыслом слезами обольюсь,

И может быть – на мой закат печальный

Блеснет любовь улыбкою прощальной.

Последние слова поэта потонули в рукоплескании. В толпе кричали: «Пророк!» – и тянулись к нему с бокалами шампанского.

– Вот где настоящий огонь, энергия в нем клокочет неземная… – тихо, почти на ухо Татьяне, говорил Ершов. – Как бы только не сгорел или же под дурную пулю не подставился. Честно вам, как на духу, скажу: молюсь за него…

Верещагина внимательно посмотрела на этого не по годам рассудительного девятнадцатилетнего юношу и мысленно вспоминала своих студентов, невольно сравнивая.

А Ершов продолжал свой взволнованный монолог:

– Он мне представляется как мощный живительный родник огромной неиссякаемой силы. Такой силищи, что все наносное в нашей литературе сметет напрочь. Поверьте мне. А на вид… шалопай, похлеще нашего Николя будет… На днях меня с ним познакомили…

– Рада за вас…

– Спасибо! Хоть кто-то рад, а то меня тут все кличут тюленем, ладно бы с мишкой сибирским сравнивали, а то с тюленем, я же не на Северном полюсе родился, правда? – спросил он и улыбнулся.

В это время в гостиной ударили часы.

– О, вам уже пора, библиотека закрывается… – сказал Петр и, мгновенно открыв перед Татьяной какую-то дверь, пропустил ее вперед.

И Верещагина снова оказалась в подвалах библиотеки.

Казалось, прошла вечность… Нет, на часах было без четверти шесть, библиотека готовилась к закрытию…

– Все успели просмотреть, что хотели? – спросила Татьяну дежурная сотрудница, принимая от нее ключи.

Верещагина автоматически кивнула головой, а затем задумалась.

– Вот ведь растяпа, самого главного у него и не спросила, – неожиданно промолвила она вслух и медленно пошла в сторону выхода из библиотеки.

Но сотрудница даже не обратила на ее слова внимания, за годы работы она слышала и видела тут самое неожиданное, что подчас казалось невозможным, но происходило и происходит и по сию пору… Все зависит от того, что сам-то человек хочет увидеть или узнать! И кто, какие силы ему в этом помогают…

А мы вернемся к Верещагиной, возвращающейся в квартиру своей Александры и все еще до конца не понимающей, с чем именно она столкнулась…

Вечером сестры встретились за ужином.

Какое-то время ели молча.

– Я хотела бы кое-что рассказать тебе, – начала первой Татьяна. – Это длится уже третий день.

– Слушаю тебя!

– Только прошу, не начинай сразу нравоучительный монолог. Я помню, что ты старшая сестра, и все же… сначала выслушай.

Александра нервно закурила.

И Татьяна поведала ей все, что с ней приключилось в эти дни. И даже вытащила из потайного места спрятанный ею подсвечник, который был оставлен ночью Ершовым.

Она видела, как Александра несколько раз порывалась что-то сказать, но сдерживала себя.

– А теперь сама решай, что здесь вымысел или больное воображение, – сказала Татьяна и замерла в ожидании вердикта сестры.

– Предположим, что все это с тобой действительно произошло, но тогда почему же он не приходит ко мне? – задала вопрос Александра.

– С какой это стати? – мгновенно парировала сестра.

– Он же приходит в мою квартиру, и, думается мне, не очень вежливо с его стороны, чтобы сначала не представиться хозяйке…

– Он же покойник… – тихо произнесла Татьяна.

– Не упырь же, раз ты его привечаешь. А то, что он где-то здесь, можно сказать, всегда рядом, говорит лишь о том, что его земля по каким-то причинам не принимает, – задумчиво сказала Александра, выпуская клубы табачного дыма.

– Я как-то об этом не подумала…

– Подумай. И вообще дух покойника в доме не к добру…

– Возможно, что и не к добру. Хотя должна тебе заметить, что ему нравятся твои стихи, он даже попросил меня сказать тебе об этом…

– Не может быть…

– Серьезно, оказывается, он даже их читал…

– Их читали все, кроме тебя…

– Ну почему же? Я помню твои стихи, еще те, когда нам было лет по десять… Хотя бы вот это – «Вышло Добро, по селу пошло…»

– Действительно? А я уже про него и забыла… Хорошо, давай вернемся к твоему Ершову… Ты уверена, что это он, что это его дух общается с тобой, приходит к нам…

– Хотелось бы в это верить. Помню, бабушка давно еще говорила: если от встречи с чем-то неизвестным на сердце легко и радостно – значит, это наши, а если сердце начинает вдруг бить, подобно тому, как оно стучит в страхе, – непременно быть обману или беде… Так вот, мое сердце в его присутствии, я бы сказала… тает.

– Ты, поди, влюбилась в него…

– Возможно, иногда мне действительно очень хотелось, чтобы он, подобно Иванушке из сказки «Конек-Горбунок», окунулся с головой в чан с кипящим молоком и возродился уже в наше время, нам так сегодня его не хватает…

– Молодым и красивым… – улыбаясь, уточнила Александра.

– Я бы сказала, добрым и мудрым…

– Хорошо, а теперь давай спать укладываться, тебе завтра домой ехать, а я хотела бы тебя еще с утра по магазинам поводить да приодеть немного, а то ты выглядишь как пугало огородное.

Когда Александра убедилась, что Татьяна крепко спит, она накрыла в столовой стол на две персоны, поставила бутылочку французского коньяка из старых запасов второго мужа, бывшего дипломатом в Париже, зажгла свечи и стала ждать…

Татьяна, выйдя утром из спальни, увидела спящую за столом сестру, два прибора, нетронутую закуску и все поняла. Вечерний разговор, равно как и всякая сказка, оказалось, имел свое продолжение…

Уже в ванной комнате Татьяна нечаянно уронила что-то из массы косметических средств сестры на пол. Стеклянный флакончик упал и разбился, разбудив Александру.

– Ты не поверишь, – начала Александра, когда Татьяна вышла из ванной, – встала сегодня пораньше, решила тебя удивить, накрыла стол к завтраку, да сон сморил…

– Почему же не поверю, очень даже поверю… – ответила Татьяна. – Ты уже сколько раз женихов-то у меня отбивала?

– Только не начинай… – мгновенно среагировала Александра.

– Мало тебе было живых, так ты решилась и на мертвого позариться…

– Мне просто хотелось его увидеть, вот и все…

– Ладно, проехали, – уже улыбаясь, сказала Татьяна. – Что там у нас к завтраку?.. А то кто-то собирался еще по магазинам меня поводить.

И сестры, позавтракав, вышли за покупками.

А вечером Верещагина садилась в поезд, еще не ведая, что ждет ее в пути к дому.

Всю первую ночь она проспала как убитая, сказалась и московская жара, и навалившиеся на нее открытия. В течение последующего дня вспоминала и делала подробные записи о событиях, в которых невольно приняла участие.

И снова мысленно возвращалась к памятным строкам любимой сказки, ища параллели с современным миром и актуальные подтексты…

С этими мыслями Верещагина и уснула…

В ночи некто вошел в ее купе и, дотронувшись до плеча, разбудил:

– Поднимайтесь. Высочайшим соизволением… вам разрешено увидеть один из годов жизни статского советника Ершова… Год выберите сами… Пойдемте…

Верещагина, еще полностью не отойдя от сна, встала и вышла за ним в тамбур.

– Вам туда, – сказал незнакомец в черном и пропал.

Татьяна пошла в указанную ей сторону вагона, который оказался длиной в целую жизнь, потому что на дверцах купе стояли даты: начиная с 1815-го – года рождения Ершова и далее – 1816-й, 1817-й, 1818-й… вплоть до 1869-го, то есть до года смерти Петра Павловича…

Верещагина, еще сама не понимая почему, дошла до последнего купе и, решительно отворив дверь, оказалась на… одной из улиц Тобольска.

К дому Ершовых подходили люди в траурном облачении. Крышка гроба стояла у входа в дом.

– Кого у них Господь забрал на этот раз? – спрашивали друг у друга соседи и знакомые.

– Не ведаем… И так ведь двух жен, одну за другой, похоронили через послеродовую горячку, неужели же и Елена Николаевна вслед им пошла?

– Слышала, что Петр Павлович сам гроб принимал и даже несколько раз, примеряя, ложился в него…

– Господи, к чему бы это? Спаси и сохрани…

Так в неведении и заполнили горницу в доме Ершова.

Верещагина вошла вслед за всеми. А вошедши, растерялась… Под божницей стоял пустой гроб.

Но всех рассадили по отведенным местам, ждали хозяина дома…

Петр Павлович вошел в гостиную в парадном мундире статского советника, прошел в голову стола, под иконы и рядом с гробом.

– Спасибо за то, что пришли помянуть меня… – начал Ершов.

Гости невольно переглянулись.

– Вы не ослышались, сегодня мы будем провожать в последний путь мою душу. Мою истосковавшуюся душу, да и маменька уже сколько раз приходила за мной, а я все ждал, когда детишки подрастут. Теперь же, когда они все на свои ножки встали, можно и уходить…

Гости истово крестились.

На глазах Татьяны от сих слов невольно навернулись слезы.

– Я уже давно не слышал о себе каких-либо слов, а как Санкт-Петербург покинул, то обо мне вроде бы, как и совсем забыли… Вы уж сегодня скажите то, что станете говорить на моей могиле, хочется знать, с какой памятью оставляю я сей мир… Только, чур, правду…

Верещагина замерла.

Детишки, прижавшись к матушке, стояли молча, возможно, еще не до конца понимая, что батюшка не шутит.

– Позвольте тогда мне сказать несколько слов, – начал один из педагогов. – За все годы существования нашей гимназии мы не имели преподавателя столь широкого кругозора и высочайшей степени профессиональной подготовки и культуры, столь уважаемого коллективом преподавателей и любимого учащимися разных лет и разных курсов… И вот вы уходите от нас. Скажу честно, что это огромная потеря для всех…

Ершов слушал каждого из выступающих самым внимательным образом, словно все они были в этот момент его учениками.

Потом попытались что-то сказать дети, но слезы душили их, а трепетные сердечки бились немилосердным образом, и они стояли, раздираемые противоречивыми чувствами: им хотелось обнять своего родителя, прижаться к нему, как в детстве, но в то же время что-то сдерживало их помимо собственной воли, не давая возможности сделать этот последний шаг к любимому человеку.

И когда все желающие высказались, слово снова взял Петр Павлович Ершов:

– Благодарю вас, господа! Искренне благодарю всех за добрые слова. А теперь позвольте мне занять подобающее церемонии место, а вы уж начинайте поминальную трапезу…

И Ершов в полной тишине лег в гроб, сложил руки на груди и с блаженной улыбкой на лице закрыл глаза…

Гости буквально оцепенели.

И вдруг рюмка, которая была традиционно налита для покойного и прикрыта куском черного хлеба, неожиданно для всех глухо треснула, словно сделала облегченный выдох, и водка, истекающая, как слеза, стала медленно впитываться накрахмаленной скатертью.

– Действительно, грустное зрелище, – раздался за спиной Татьяны голос Ершова.

Она обернулась. Он снова стоял перед ней – все такой же, каким она увидела его в Москве: молодой и красивый.

Верещагина бросила взгляд в сторону гроба: Петр Павлович продолжал смиренно лежать в гробу.

– Зачем все это? – в недоумении прошептали губы Верещагиной.

– Натура творческая… А вокруг такая тоска, я бы даже сказал, забвение и полное одиночество. Все, что сегодня на похоронах, точнее на их репетиции, говорили в наш адрес, все это неправда. Точнее говоря, слова правильные, какие в таких случаях положено говорить, а вот в сердцах их совсем иное. Не смогли они простить нам ни талантливой сказки, ни университетского образования, ни попытки создания собственной школы преподавания. Мелкие интриганы и завистники. Да вы и сами очень скоро все это испытаете на своей собственной судьбе…

Верещагина задумалась над услышанным…

– Гражданка, просыпайтесь, ваша станция… Поезд стоит две минуты.

Верещагина открыла глаза и не сразу поняла, где она находится. И лишь перестук вагонных колес на соседних путях помог ей сориентироваться. Она стала быстро собираться и уже через минуту со своим чемоданом и портфелем была в тамбуре вагона.

Утром следующего дня, зайдя на кафедру и отчитавшись за командировку, Татьяна Верещагина первым делом зашла навестить родителей. Отец, как оказалось, с вечера уехал на рыбалку, а мама хлопотала на кухне. Потом они пили зеленый чай с медом. И еще какое-то время в молчании посидели в прохладной гостиной. Первым разговор начала мать:

– Танюша, ну как ты съездила? Поди, устала? По телевизору показывали: в Москве жара несусветная и все в дыму…

– Да, мне там не сладко пришлось.

– Как Александра? Все митингует?

– У нее сейчас новое увлечение – астрологией занялась.

– Астрологией? Тоже, поди, бесовское ученье? Мужа бы ей крепкого…

– Трое уж было, да и те не мужья… Функционеры… – улыбаясь, заметила Татьяна.

И у обеих на лицах появились улыбки.

– Да и поздно, поди, ей замуж-то выходить? – вытирая глаза от выступивших слезинок, заметила матушка. – Пусть лучше остается со звездами, не так обременительно: ни кормить, ни поить их не нужно…

– Это верно, – согласно вторила ей Татьяна.

– Ну а как твоя диссертация? – спросила мать. – Что-то новое узнала?

– Не знаю, как тебе и сказать… – начала Татьяна.

– Да так и скажи, даст Бог, пойму…

– Мне не очень понятно неожиданное стремление Ершова покинуть Северную столицу… – в раздумье начала Татьяна.

– Что же здесь непонятного? Ты подходи к этому просто, по-нашему. Ну, отпустили мы с тобой твою старшую сестру Александру учиться в Москву… И что в результате? Ни семьи, ни детей, ни мужа… Одни лишь звания почетные и… одиночество. Думаешь, она по ночам не воет? Еще как воет.

– Выходит, что Евфимия Васильевна его просто уберечь хотела от соблазнов большого города, – спросила, словно что-то для себя уточняя, Татьяна.

– Думаю, что так! А он матушку свою боготворил, а уж когда они брата его Николашу и батюшку Павла Алексеевича-то похоронили, то их уже ничего и не удерживало в Санкт-Петербурге… Но и это еще не вся правда…

– То есть вы что-то знаете, маменька?

– Ты Ивана Сергеевича Гусева-то помнишь?

– Соседа-генерала? Кто же его не помнит… – улыбаясь, ответила Татьяна. – Скрытный такой, слово из него никогда не выудишь…

– Ну так знай, что он в органах много лет служил, сейчас на пенсии, но по моей просьбе нашел в их закрытых архивах для тебя один интересный документ… Оказывается, на твоего Петра Павловича дело было заведено в жандармском управлении…

– Не может быть…

– Что значит «не может быть»… Думаю, что не только на него, а на каждого из вас там могут папку отыскать, от пыли очистить и на стол в нужное время кому-то положить. Ну да что об этом. Вон на полочке пакет лежит, бери, читай… Да и оставайся сегодня у меня, нечего на ночь глядя домой бежать.

Уйдя в свою детскую комнату, Татьяна мгновенно погрузилась в чтение. Это было действительно дело, заведенное тайной охранкой Третьего отделения императорской канцелярии на молодого выпускника гимназии Ершова Петра Павловича, уроженца деревни Безруковой Ишимского округа Тобольской губернии.

Дотошное описание вопросов и ответов, действия полицейских чинов свидетельствовали, что молодого поэта Ершова, значившегося в друзьях у Пушкина и часто принимавшего у себя в доме университетских друзей, взяли на заметку как участника дискуссий о таких понятиях, как патриотизм и народность. Казалось бы, всего лишь за любовь к Отечеству…

Но, пожалуй, для начала лучше будет напомнить вам истинные цели этого учреждения.

Проект создания новой тайной полиции, как известно, царем Николаем I был поручен в начале 1826 года Александру Бенкендорфу – потомственному военному и человеку, близкому к императору. Главной целью этого особого ведомства было установление строгой централизации прежних тайных служб, причем народонаселению при этом должен был внушаться не столько страх, сколько уважение к новому тайному учреждению. А вот методы были прежними: введение института осведомительной агентуры в самые различные слои общества и перлюстрация писем, то есть вскрытие корреспонденции в почтовых отделениях не только Москвы и Петербурга, но и Киева, Риги, Казани и даже Тобольска… Ну а так как мобильных телефонов в то время не было, то все связи людей по стране сопровождались именно письмами. Вот они-то тщательно и досматривались…

«Права оказалась моя матушка, – подумала Верещагина. – И в судьбе нашего Петруши без них не обошлось… А ведь как хорошо у нас все всегда начинается: и цели благородные, и люди достойные… Потом, правда, этих людей переводят в другие комитеты содействия спасению Отечества, а на их места приходят уже другие: и менее благородные, и менее достойные. И начинается карьерная вакханалия. И постепенно изначальная вооруженная „свита“ короля, состоявшая из рыцарей, превращается в сброд наемников… Но это, Боже упаси, не о нас, – это французское революционное правительство в 1791 году, сформировав корпус жандармов для наблюдения за сохранением порядка в армии и внутри государства, само стало заложником этих всемогущих „людей оружия“, ибо изначально жандармерия именовалась как gens d’armes… Пусть же Бог им, французам, будет судья».

Вернемся в Россию. А ситуация в стране тех лет была довольно сложной. В декабре 1825 года в Петербурге, столице Российской империи, была совершена попытка государственного переворота. Группа дворян-единомышленников, многие из которых были офицерами гвардии, попыталась тогда предотвратить вступление на трон Николая I. И теперь, обжегшись на молоке, власть стала дуть на воду: повсеместно собирались сведения обо всех «существующих в государстве сектах и расколах; об изготовителях фальшивых ассигнаций, штемпелей и документов; обо всех под надзором полиции ранее состоявших, равно как и о „вредных“: особенно об иностранцах, в России проживающих, в пределы государства прибывающих и из оного выезжающих…».

И тут Татьяна Верещагина вспомнила следующие строфы любимой сказки:

Донесу я в думе царской,

Что конюший государской —

Басурманин, ворожей,

Чернокнижник и злодей;

Что он с бесом хлеб-соль водит,

В церковь Божию не ходит,

Католицкий держит крест

И постами мясо ест…

Несколько раз прочитав сохранившиеся в папке донесения и протоколы допросов, Верещагина разволновалась не на шутку, даже пару раз выходила нацедить в стакан необходимое количество капель валокордина. Но и после лекарства долго заснуть не могла, всю ночь проворочалась…

Когда же рано утром она вышла из ванной и прошла на кухню, то увидела матушку, вновь сидевшую за накрытым к завтраку столом.

Татьяна перекрестилась и села рядом.

Какое-то время обе не решались начать разговор. Ели молча. Первой не выдержала Татьяна:

– Вы что-то хотите сказать мне, мама?

– Иван Сергеевич просил сказать, что, если ты и дальше будешь копать…

– Мама… Что значит «копать»? Слово-то какое странное, словно это о картошке речь идет…

– В общем, от большой беды он пытается тебя остеречь…

– Он мне, что, от диссертации предлагает отказаться? – спросила Татьяна.

– Боже упаси… Иначе бы он и не помог тебе с этими документами. Просто дело еще не закрыто…

– Как не закрыто, сколько лет прошло со дня смерти Петра Павловича…

– Угомонись… Не загоняй себя и меня раньше времени в могилу. Есть темы, которые просто не нужно исследовать, вот и все…

– Удивительно… Ты сейчас рассуждаешь прямо как Евфимия Васильевна, забирая Петрушу из Санкт-Петербурга… И тоже после общения с жандармским генералом… Тебе не кажется это странным?

– Не кажется. По той лишь причине, что вчера вечером я разговаривала с Александрой и она мне все рассказала… И про твои видения, и про то, что Ершов к тебе по ночам приходит… Танечка, пойми, у меня, кроме тебя, никого не осталось. А после такого, что я услышала, мне хоть самой тебя в больницу вези…

– Я подумаю, мама!

И больше в то утро они обе не проронили ни слова.

Прошло два года.

В институте заканчивался учебный год. Верещагина после лекции пришла домой. В квартире ее ждала запись на автоответчике: приглашали в Тобольск, должен был приехать кто-то из потомков Ершова…

Весь вечер Татьяна ходила по квартире как потерянная, все никак не могла принять решение, да и советоваться ни с кем не хотелось.

За эти два года она пережила жестокую депрессию, а потом собралась с духом и успешно защитила кандидатскую диссертацию.

Выпустила книгу, повествующую о Петре Павловиче Ершове и о своих библиографических изысканиях, и, казалось бы, забыла про Ершова, равно как и он про нее. По крайней мере, он более не появлялся…

И вдруг этот звонок, словно морская волна, сначала ударившая со спины, да так, что от неожиданности подкосились ноги, а потом и вовсе закрутившая ее по береговому песку, увлекая за собой не иначе как в пучину морскую…

«Стоп! – сама себе сказала Верещагина. – Только давайте уж без излишней экзальтации…»

– Татьяна Виленовна, здравствуйте… – встретила ее на пороге музейного комплекса Тобольска знакомая сотрудница Наталия Аристова. – Вы не поверите… Нашлись родственники Петра Павловича Ершова, его правнучка, оказывается, до сих пор жива и находится в Америке… А ее дочка Алла Ранская сейчас путешествует по России… Работники музея имени Ершова в Ишиме с ней связались. И она пообещала им, что постарается сделать остановку у нас в Тобольске…

– Неисповедимы пути Твои, Господи! – лишь промолвила Верещагина.

– Сегодня вечером будем ее встречать, а пока я хотела показать вам наш новый зал… – сказала она и повела Татьяну в музейные комнаты, отведенные под экспозицию, посвященную памяти Ершова.

Чудом сохранившееся личное бюро Петра Павловича стояло в самом центре зала. Очевидно сотрудники музейного комплекса еще не определились с местом его постоянного нахождения.

Наталию неожиданно куда-то вызвали, и Верещагина осталась в зале одна.

Когда сердечко ее немного успокоилось, она подошла к бюро и стала его внимательно разглядывать.

И вдруг какой-то внутренний голос подсказал ей: ищи…

Но что именно нужно было ей искать? Уж не золотой ли ключик, который позволит ей войти в мир, в котором исполнятся все ее желания…

Несколько секунд хватило Верещагиной, чтобы принять решение, и вот она уже осторожно развернула бюро задней дверцей к окну, чтобы было лучше видно. А потом, как это делается в детективах, стала внимательно искать возможные следы или иные отметины, когда по царапинам, оставляемым от волнения, можно понять, где находится искомое потайное место, тот самый потайной выход из каморки папы Карло в волшебное царство всеосвящающей Истины.

Казалось бы, как просто. Ох уж эти сказки! Какие удивительные истории они хранят, каким смыслом наполнены! Научиться бы нам еще их понимать…

Однако же вернемся в музей…

Бюро было напольным и пристенным, с выдвижными ящиками и широкой столешницей, массив был выполнен не иначе как из ореха, с резьбой, и сохранился в отличном состоянии. В сравнении с французскими моделями того времени он радовал глаз своей простотой и строгостью линий, был лишен заграничной вычурности в резьбе.

Верещагина, казалось бы, за многие годы хорошо помнила этот бесценный подарок, но сейчас она внимательно вглядывалась в результат труда неизвестного русского самородка, пытливо искала хоть какую-то зацепку в своих поисках.

Она вытащила один ящик, потом второй, заглянула в образовавшиеся пустоты и увидела в одной из них, в самой глубине, выступающую почти на полсантиметра шляпку кованого гвоздя.

Татьяна вновь вставила выдвижной ящик, задвинула его на всю глубину и поняла, что сей выступающий предмет не мешает плотному вхождению ящика. А когда поставила оба ящика рядом, то заметила, что они чуть разнятся по своей длине.

Тогда она просунула руку в глубину бюро. Пальцы уцепились за выступавшую шляпку, и, приложив некоторое усилие, Татьяна почувствовала, что расшатанный ею гвоздик начинает поддаваться. В тот момент, как он оказался в ее руке, отвалилась и дощечка задней стенки, которую он придерживал, а в образовавшемся проеме Верещагина увидела не иначе как небольшой тайник.

Зайди кто в этот момент в зал, был бы удивлен, увидев доцента Верещагину, стоявшую на коленях перед старинным бюро. Ну и пусть, главное, что она нашла то, что искала, то, о чем ее предупреждали, то, что лежало до поры в схроне и открылось не иначе как Промыслом Божьим в нужное время, и именно ей – Татьяне.

«Это что, первое издание сказки „Конек-Горбунок“?!» – пришло на ум Верещагиной, когда она увидела небольшую, одиноко стоявшую в углублении тайника книжку в темном переплете.

В коридоре раздались чьи-то шаги, очевидно, возвращалась сотрудница музея.

И тут Татьяна явно согрешила, механически засунув сию находку в свою сумку и вставляя выдвижной ящик на место.

«Господи, что же я делаю?» – запоздало подумала она.

Но исправить что-либо было уже поздно, в зал уже входила Аристова.

– Вы уж простите, что я оставила вас одну, – сказала она. – Это звонили из Москвы, мы еще в прошлом году обратились в Министерство культуры с просьбой прислать к нам специалиста по реставрации этого бюро.

– Дело хорошее, – отвечала ей Татьяна, при этом понимая, что в ходе реставрации сей тайник все одно был бы непременно обнаружен, и еще неизвестно, в чьи руки попала бы эта книжица.

– Существуют инструкции, которые следует выполнять… – поясняла, словно оправдываясь, Наталия, не замечая слегка встревоженного состояния Верещагиной. – А пока пойдемте, я вас с дороги хотя бы чаем напою…

Пока они на вокзале ждали приходящий из Москвы поезд, Татьяна постоянно ощупывала рукой лежавшую в сумке книгу, проверяя, на месте ли она.

Но гостья так и не вышла из вагона. Им действительно не удалось в тот день встретить госпожу Ранскую, так как у нее нашлись какие-то срочные имущественные интересы в Иркутске, и она лишь помахала им рукой из окна проплывающего мимо поезда.

И вот теперь, оказавшись в гостинице, Татьяна вытащила найденную в личном бюро Ершова книжку и положила ее перед собой. Затем включила настольную лампу и какое-то время внимательно рассматривала бесценную находку.

Вскоре ей стало понятно, что перед ней не литературное издание, так как обе стороны найденной книги не обозначали названия какого-либо труда. И тогда она осторожно приоткрыла кожаный переплет.

«Не может быть!» – первое, что мысленно произнесла Верещагина, понимая, что перед ней лежит не иначе как дневник с начертанным кем-то на первой странице посвящением…

Тебе, мой славный друг Ершов!

Твоей поэзии, простой и ясной,

Пусть служит кладезь сей прекрасный.

Ты напои его Любовью!

А веер глав своих печальных —

Плод романтических исканий

И сердца горестных стенаний —

Наполни Верой, воплощенной в Слове;

И Слово пусть сие в веках живет…

1836

Верещагина уже понимала, что кто-то из друзей Ершова подарил ему эту книгу перед возвращением Петра Павловича из Санкт-Петербурга в Тобольск. Она несколько раз закрывала и вновь открывала бесценную находку, все не могла унять легкую дрожь волнения, да и поделиться охватившей ее радостью не могла; что ответить на вопрос: а откуда у вас, Татьяна Виленовна, сей драгоценный раритет? Но вскоре, справившись с волнением, она отворила, иначе и не скажешь, следующую страницу…

И узрела уже знакомый ершовский почерк. Это был дневник. Не знакомый всем «Памятник Веры», хранившийся в музее Тобольска по сию пору, – этот церковный календарь с собственноручными пометками Ершова на свободных страницах о событиях его семейной жизни, – а личный дневник Петра Павловича, о котором, как поняла Верещагина, никто не знал и который в воспоминаниях родственников и потомков, как возможная фамильная редкость, не значился и даже не упоминался.

Итак, дневник:

Июль, 10. Мы выехали засветло, и видно, что матушка заметно успокоилась. Дай-то Бог доехать до Тобольска без приключений. Вчера полночи размышлял, как всерьез займусь изучением Сибири. Как только представлю себе эти горы и реки, аж дух захватывает. Северная Пальмира, при всем величестве ее дворцов и мостов, на их фоне не более чем будка городового при въезде в столицу. А леса… не говоря уже о народных преданиях, которыми думаю всерьез заняться сразу же по приезде домой. Искренне надеюсь, что это скрасит и осадок горечи от поспешного и неясного все еще для меня расставания с друзьями и Санкт-Петербургом…

Верещагина пролистала пару страниц…

Июль, 13. Вчера видел сон, как мы переправляемся через Волгу… И вот туманная пелена разверзлась, и перед нами появился тот самый кит из нашей сказки. Все словно оцепенели, смиренно и безвольно смотрели, как вплываем в его огромную пасть… К чему бы это напоминание из моего детства? Не совершаю ли я роковой ошибки, покидая Санкт-Петербург? Видит Бог, при первой же возможности следует вернуться…

Верещагина сделала запись в своем блокноте: Узнать об этом странном воспоминании из детства Ершова. Что за встреча с китом?

Еще через пару страниц…

Июль, 20. Третий день сплошные степи… Скучно. Куда едем, зачем так спешим? Или же матушка воистину ведает что-то и теперь боится «этого», как огня геенского. Или кто-то посулил ей грядущий потоп во граде Петра посреди лета. И не иначе как искренне верует, что только Сибирь – этот новый Ноев ковчег – нас спасет, оградит от бесовских происков… Ведает же, что меня никогда не интересовала тема демонической одержимости в творчестве, а уж тем паче сомнамбулизм или спиритизм, коими сегодня Северная Пальмира воистину одержима. Нет, братья, повторюсь, что обаявший вас рок и судьба – всего лишь благой Промысел, или, как сказывал наш друг Пушкин: ваш слепой случай есть лишь мгновенное проявление воли Божьей, побеждающей всевластие жестоких роковых сил… И я с ним в этом полностью согласен.

Верещагина закрыла дневник и посмотрела на часы. Была глубокая ночь, а завтра у нее были запланированы лекции.

Утром, уже в Тюмени, позволив себе легкий завтрак, она отправилась в университет. Сегодня была назначена короткая встреча с курсом, который она не видела почти две недели.

– Насколько мне не изменяет память, к нашей встрече вы должны были подготовить небольшие сочинения на тему «Добро и зло, свет и тьма в сказке Петра Павловича Ершова „Конек-Горбунок“»…

Все полезли в свои рюкзаки.

– То, что вы все зашуршали тетрадками, дает мне возможность предположить, что вы попытались выполнить данную работу, а пока, так как времени у нас немного, я хочу предложить вам нечто иное. Пусть каждый из вас, как будущий педагог и воспитатель, опираясь на собственные выводы, выступит сейчас с неким заявлением…

– Типа суда над писателем? – задал вопрос один из студентов.

– Тогда уж над сказкой, – поддержала его мысль молодая девушка.

– Как вам угодно… Если это будет в русле задания, – откликнулась доцент Верещагина. – Но задача такого диалога в том, что каждому из вас, уже в своей личной преподавательской практике, все равно придется ответить на эти вопросы: сначала для себя лично и уже потом своим ученикам… Итак: добро и зло, свет и тьма… Кто хочет начать диалог?

Первой подняла руку та самая студентка, что уже откликнулась на предложение Верещагиной.

– Попробуйте, Князева…

– В опубликованной в 1999 году статье Лациса «Верните лошадь» впервые вводится предположение о том, что автором сказки «Конек-Горбунок» мог быть сам Пушкин, доказательством тому служит политическая подоплека сказки «Конек-Горбунок». Но я хотела сказать вот о чем: в царской России времен николаевской эпохи и Бенкендорфа дворяне, в общем-то довольно состоятельные люди, вышли на Сенатскую площадь с единственным желанием помочь своей стране и были арестованы, частично казнены, а в большинстве своем сосланы в ссылку… Разве это же самое не происходит и сегодня, уже в наше время? Такие же люди, также не самые богатые, но и не бедные, как оказалось, не меньше декабристов обеспокоенные судьбой страны, вышли в Москве на Болотную площадь… И снова против них брошена полиция. Теперь становится понятным, что истинное зло, которое всегда было, есть и продолжает оставаться, – сама наша власть…

– Понятно… Князева, к сожалению, вы не ответили на мой вопрос. Садитесь!

– Почему?! – мгновенно отреагировал студент, который первым задал свой вопрос.

– Платов, мы с вами не на политическом митинге и не на обсуждении актуального сетевого блога Навального. Тема нашей беседы – творчество Ершова, его конкретного произведения «Конек-Горбунок». У вас есть что добавить по теме?

– Есть!

– Тогда слушаем вас…

– Разве Князева не открыла нам всем сегодня глаза на новые, я бы даже сказал, сенсационные разоблачения Ершова в литературоведении? А мы все твердим прописные истины… Народная сказка. Если она народная, то борьба с властью испокон веков всегда была уделом народа…

– Грустно, что приходится разочаровываться в своих лучших учениках в преддверии выпуска. Садитесь, Платов.

– Да вы просто помешались на своем Ершове! – мгновенно вспылил студент.

– Может быть, и помешалась… – спокойно отреагировала на выпад студента Верещагина. – Все так считают?

– Разрешите мне, – подняла руку одна из студенток курса.

– Прянишникова?.. Дерзай!

– Мне, – начала Прянишникова, – уже который год не дает покоя ответ на вопрос: кто же в этой сказке бес, кто та нечистая искусительная сила, которая подчиняет себе всех? Вот хотя бы:

Вдруг приходит дьявол сам,

С бородою и с усам;

Рожа словно как у кошки,

А глаза-то – что те плошки!

Вот и стал тот черт скакать

И зерно хвостом сбивать…

– Я не о царском спальнике, – продолжала студентка, – то зло зримое, возможно, что оно даже заложено в каждом из нас, – я о скрытом, невидимом зле, которое в какое-то мгновение подчиняет себе даже Ивана…

– Потому, что Иван – дурак! – произнес с галерки студент Сергей Кирсанов.

По рядам пробежался легкий смех.

– Даже сам Иван с тобой, Сергей, не спорит и сам о себе, не скрываясь, так говорит… – произнесла Верещагина. – А вот вопрос, поднятый Надей Прянишниковой, и мне все эти годы не дает покоя…

– Да там все перевертыши… – снова огласил аудиторию голос Кирсанова.

– Как и каждый из нас? – неожиданно парировала Прянишникова.

– Пожалуй, что Надежда снова права… – поддержала студентку Татьяна Виленовна.

И зал разразился аплодисментами сокурсников.

Верещагина продолжала:

– Судите сами… Конек-Горбунок предупреждает Ивана о возможной беде, просит его не брать перо Жар-птицы. Иван не слушает конька и берет перо, обрекая себя на новые испытания…

– Но он же их и проходит! – вступил в диалог студент Гасов.

– Да, Дима, действительно проходит, но не сам, а лишь с помощью Конька-Горбунка, как и каждое последующее испытание.

– Ну да… – согласно промолвил студент, – но тогда почему же, если предположить, что Конек-Горбунок и есть олицетворение добра и света… Что же оно такое ущербное?

– А может быть, Конек-Горбунок – это заколдованный принц? – вдруг раздался голос романтичной студентки Беловой.

– Ну да, конечно, как же мы все до этого не додумались… – мгновенно подхватил друг Гасова студент Андрей Бирюлин. – Ивану нужно было Конька-Горбунка, как и Царевну-лягушку, просто поцеловать… И жил бы он потом с принцем вместе долго и счастливо…

Аудитория буквально взорвалась от смеха.

– Бирюлин, за афористичность – хорошо, но пример не совсем удачный, – дождавшись тишины, сказала Верещагина. – Садитесь… У кого есть иные соображения?

Руку подняла еще одна студентка.

– Слушаем вас, Аня.

– Я вот тут подумала по поводу изображения Конька-Горбунка, – начала девушка. – И мне вспомнились слова моей мамы, сказанные в тот день, когда мне исполнилось шестнадцать лет… – начала Анна Смелова.

– Как это трогательно… – пробубнил на всю аудиторию Платов. – Не занятия в вузе, а кружок любителей воспоминаний…

– Платов, еще одно слово… И получишь в лоб, – чуть повысив голос, произнес Сергей Сединин, сидевший рядом с Анной.

– Рыцарь Ланцелот решил вступиться за даму своего сердца… Как это благородно! Да пусть поговорит… Вы тут, как я посмотрю, все помешанные, – сказал Платов, поднимаясь. – Я лучше вообще уйду…

– Это будет самое умное, что ты сегодня сделаешь, – негромко, но решительно подытожил Сединин.

Когда Платов под любопытными взглядами товарищей вышел из аудитории, Анна продолжила:

– «Обрати внимание на бабочек, – сказала мама мне тогда. – Одна, необычайно красивая и переливающаяся цветовой гаммой своих крыльев, чарует всех, а вторая – обычная, серенькая и невзрачная. Правда, красавица-бабочка в первый же день своей жизни попала сначала в сачок любопытного натуралиста, а затем была пришпилена им же, и уже намертво, булавкой к стене, зато вторая, та, что была проста и скромна в своем одеянии, прожила долго и дала жизнь новым поколениям»…

– Красивая версия… И не лишена доли истины, – поддержала студентку Верещагина. – Есть другие соображения?

– Святые, например, часто являлись в черных плащах и с балахонами на головах… – подал голос с места студент Власов.

– И инквизиторы тоже… – не удержавшись, произнес Гасов.

– Да и старушка из сказки Пушкина про семь богатырей, когда принесла отравленное яблочко их сестре, тоже была в черном-пречерном, – поддерживая друга, сказал Андрей Бирюлин.

– Угомонитесь, любители сказок… – остановила друзей Верещагина, – ищите все же образ, а не детали, думаю, что так будет точнее.

Но раздавшийся звонок прервал сей диалог.

– Не успели… Складывайте свои работы на край моего стола. А когда завтра встретимся, может быть, сообща и найдем крупицы истины…

Студенты начали выходить, и лишь тогда Верещагина увидела на галерке Ершова, как ни в чем не бывало сидевшего за последним столом.

Он спустился, подошел к Татьяне и вытащил из-за спины крохотный букет ландышей.

– Как давно вас не было… – сказала Верещагина, принимая подарок.

– Так и вы не звали… – тихо ответил Ершов.

– Вы правы… – согласно молвила Татьяна.

– Так подсказать им насчет добра и зла? – уже с улыбкой спросил Ершов.

– Тогда не будет смысла в моей работе… Я должна их самих научить сначала думать, потом формулировать, а уже затем и отстаивать свои взгляды…

– Они дети иного поколения… – негромко начал Ершов. – Их информированность, чтобы вы знали, в тысячи раз превосходит вашу, а уж про меня и говорить не приходится… Но все это им не на пользу…

– Почему же вы так считаете?

– Любая информация должна пропускаться через сердце человека, то есть сначала через сердце, а уже потом достигать мозга, уже как личного хранилища…

– А если наоборот… – снова спросила Татьяна.

– Тогда это будет лишь забитый до отказа всякой рухлядью, захламленный… чердак.

– Выходит, что сердце – это своего рода фильтр? – спросила Верещагина и улыбнулась.

– Это хорошо, что вы улыбаетесь, – сказал ей в ответ Петруша. – Вы, я смотрю, снова входите во вкус. Этот поиск для вас становится уже больше чем творческая игра или просто добротно сделанная работа… Он становится смыслом всей вашей жизни. И вы не ищете подсказок, от кого бы они ни исходили…

– Наверное, вы правы, не хочу… – твердо, словно отрезала, произнесла Верещагина.

– Тогда вам осталось лишь еще научиться не бояться публично признавать свои ошибки. Тогда и некому будет вас в них уличать…

– Как-то вы сегодня воинственно настроены… – подметила Верещагина.

– Это все Марс, – начал Ершов, – и моя изначальная предрасположенность к воинской службе, согласно звездам и потаенному желанию родителя… Но не сложилось. Так и с вашей нынешней молодежью…

– И что же у них-то не сложилось? – спросила Верещагина.

– А у них, почти у всех, есть один серьезный недостаток – сердечная составляющая отсутствует… И причем во всем, даже в сексе… Вся получаемая ими информация по умолчанию, минуя сердце, как некий катализатор, пересылается сразу в мозг… И все последующие поступки человека проходят как бы уже на автопилоте… То есть без осознания данности: добро это или зло… Их напичканный чаще бесполезной информацией мозг со временем, как вы догадываетесь, залипает, и тогда человек, как и компьютер, просто зависает… Вот с этого момента и начинается коллективная стагнация…

– Какие вы слова, оказывается, знаете… – произнесла Верещагина.

– С каким поколением поведешься, от того и наберешься, – парировал, улыбаясь, Петруша.

– А мне нравится наша молодежь… Так хочется верить в их светлое будущее. Вот так! И никак иначе!

– Вы мечом-то своим словесным особенно не размахивайте, – тихо сказал Ершов. – Я ведь вам не враг… Да и себя так ненароком поранить можно…

И исчез, оставив Верещагину наедине с кипой исписанных листков бумаги тех, кто в недалеком будущем намерен сеять разумное, доброе и вечное, а сегодня пытался рассуждать о добре и зле…

Придя домой, Верещагина отложила стопку сочинений в сторону. В этот вечер у нее был магнит более притягательный – дневник Ершова.

«И как это я не додумалась спросить его о подлинности дневника, о том, чьи стихи в посвящении…» – подумала Татьяна, прибирая стол, да так, чтобы ни единой крошки не осталось, а затем постелила на стол новую скатерть и только после этого положила на нее дневник и раскрыла.

Июль, 22. Почему-то под вечер вспомнился Императорский театр, куда мы с друзьями были допущены до просмотра репетиции гоголевского «Ревизора». Театр, как же мне его уже не хватает. Эти золотом убранные ложи, напоминающие янтарные пчелиные соты, гудению пчел подобен и сам зал за несколько минут до начала чарующего действа… Но вот приподнимается занавеса. Взгляды и слух всех мгновенно устремляются к сцене. Начавшееся действие мгновенно завораживает и вбирает тебя целиком. И вот ты уже не есть сам, а представляешь единое целое с труппой и остальными зрителями. Мы вместе дышим, одновременно вздыхаем и рыдаем или же взрываемся радостным возгласом и даже криком, потрясенные искусством преображения того или иного актера, участвующего в этом занимательном таинстве.

Но записать хотелось вот по какой причине: поставить бы «Ревизора» в Сибири. Как-то простой народ поймет это удивительное произведение широко известного ныне писателя Николая Васильевича Гоголя?

Июль, 24. Идут дожди, и каждый день радуга стоит над нами. Возницы погоняют, пытаясь пройти под ней… А она все одно всегда впереди и снова манит… Матушка говорит, что это доброе предзнаменование, а по мне так ловушка… Господи, прости за сии слова. Куда едем, зачем?

Июль, 28. На берегу реки во время короткого отдыха солдатик, искупавшись, нашел в песке татарскую саблю. Слегка очистил и дал мне поупражняться… Вспомнились наши мечи…

Ах уж эти мечи-кладенцы… Он и у Пушкина в «Руслане и Людмиле»: «Я в черных книгах отыскал, что за восточными горами, на тихих моря берегах, в глухом подвале, под замками… хранится меч… Сей грозный меч накажет вора…»

Украсть ведь, как известно, можно не только дом, жену, но и власть…

Или у англичан… Когда-то в стародавние времена в центре Лондона появился громадный камень с замурованным в нем старинным мечом. Золотая надпись на мече гласила, что королем Англии станет тот, кто вытащит этот заколдованный меч, доказав тем самым свою особую силу и право на власть.

Но меч-то в результате дается не сильному, а всего лишь 11-летнему подростку по имени Артур, ставшему в будущем великим королем.

Это ли не знак Провидения, когда Отец сызмлада ведет Свое творение…

Вспоминаю, равно как и в моей ранней и по каким-то техническим причинам в Санкт-Петербурге не поставленной опере под названием «Страшный меч» чародей Громвал также пытается завладеть магическим мечом князя Ратмира…

Меч обоюдоострый… или меч двуязычный… Использовать этот меч – означает исповедовать само Слово Божие, вслух, с любовью и с верой… А владеющий Словом овладеет и всем миром…

На этих словах Верещагина отложила дневник и какое-то время сидела в задумчивости.

Однако ей нужно было проверять сочинения своих студентов… Сверху лежала работа Ивана Крамольского, с нее и начала…

«Я думаю, что не стоит искать в Коньке-Горбунке какую-то подоплеку или связь с высшими силами, – писал студент. – Он типичный фэнтезийный персонаж, который выгодно выделяется своим внешним видом от многообразия других персонажей схожего плана. В этом его фишка! Как в мультипликационном „Шрэке“, например! Там говорящий ослик, а здесь Конек-Горбунок, который идеально подходит под стать своего напарника Иванушки-дурачка. Да, он не Пегас с крыльями и белоснежной гривой, он маленький и горбатый, но ведь и сам Иван тоже не принц датский, обычный недалекий крестьянский парень. Но, объединившись, они, эти два вовсе не выдающихся, я бы даже сказал, чудаковатых персонажа, как это ни странно, смогли совершить великие дела. По-моему, это прикольно!»

Верещагина отложила прочитанное сочинение и вновь погрузилась уже в иные суждения. Казалось бы, на ее курсе собрались не самые глупые ребята. Вот и у Ивана слог хороший, память феноменальная, сравнение всегда точное, но вот сути так и не уловил, исключил духовную доминанту напрочь. И невольно ценит произведение уже с точки зрения его кассовой реализации. Вот это принципиально и отличает современную молодежь от их предшественников. Для многих из них вдохновенный труд был не ради снискания аплодисментов и выгоды, а для того, чтобы более полно реализовать творческое начало в самом себе и, как следствие, наслаждаясь результатом дела рук своих, сделать соучастником созидания и тех, кто рядом…

Просидев за проверкой сочинений еще часа три, Верещагина прошла в ванную комнату. И когда с кремовой маской на лице вернулась, то от неожиданности вздрогнула, так как увидела посреди гостиной с удивлением разглядывающего ее Ершова.

– Сударь, мы так не договаривались… – взволнованно начала Татьяна. – И прошу, ради Бога, оставьте мне хотя бы немного личного времени… У меня и так от ваших визитов голова кругом до сих пор идет…

– Простите. Смотрю, что вы еще не ложитесь, вот и захотел пожелать вам доброй ночи…

– Благодарю!

– Более докучать не смею. Еще раз извините, доброй вам ночи…

И снова пропал.

«Ведь действительно дура, – подумала про себя Верещагина. – Выходит, что права Александра, от людей уже шарахаюсь, могла бы и спокойно поговорить с человеком…»

И уже в постели переключила все мысли на китайское постельное белье, которое ей помогла купить сестра. Положила руки сверху и на какое-то время блаженно закрыла глаза, словно погружаясь в сладостную нирвану…

Прошла неделя, Верещагина выкраивала по нескольку десятков минут в день, продолжая с интересом перелистывать страницы дневника Ершова. Она вроде бы даже как и специально растягивала во времени удовольствие общения с ним.

Июль, 30. Слава Богу, приехали! Тобольск! Сколько же лет я тебя не видел. Остановились во флигеле дома моего родственника по матушкиной линии на Захарьевской улице. Немного огляжусь и непременно отправлюсь путешествовать, вот и погода позволяет. А пока распаковываем багаж, достаем и расставляем книги, часть из которых я привез для библиотеки Тобольской гимназии.

Август, 1. После церковной службы и благодарственного молебна по случаю благополучного завершения пути пошли с матушкой на рынок. Вот уж где веселие-то. В Санкт-Петербурге на рынках не торгуются, не ведают они этой воскресной радости, когда можно уступить немного в одном, но сторговаться с выгодой в другом. Или лясы поточить с продавцом, бросая взгляд на тот же товар, но у его соседа… На рынках и говор иной, сценки бывают просто феерические, а уж сольные партии зазывал такие, что невольно пойдешь на сей звук. Заодно и на товар хоть одним глазком да взглянешь, а там и до покупки рукой подать…

Август, 2. С утра снова на службе. Матушка после службы пошла по родным, не иначе как место мне хлопотать… А мне надо бы и в Ишим, на родину, съездить. Вслед тому уж и планы строить… Хотя какие могут быть здесь планы… Если только поездить, Сибирь внимательнейшим образом изучить, да с этим багажом обратно в Санкт-Петербург…

Август, 4. Матушке сказали, что мест для меня в гимназии нет. Вот тебе, бабушка, и Юрьев день… Все места заняты-с! И санкт-петербургский университетский диплом не помог… А может быть, это и к лучшему… легче будет уехать. Матушка, даст Бог, немного обживется, родственными связями укрепится да любимым огородом займется, а там, глядишь, и вновь отпустит!

«Петруша, Петруша… Дорогой и любимый ты наш человек, – отложив дневник, размышляла Верещагина. – Ведал ли ты, когда писал эти сроки, что даже поездки по Сибири чуть позже станут для тебя лишь инспекторскими. Что даже в родной Ишим ты попадешь не скоро, так закрутит тебя вступление в должность учителя латинского языка, а вскоре и старшего учителя логики и русской словесности плюс обязанности должности библиотекаря фундаментальной библиотеки при Тобольской гимназии. Да и в Санкт-Петербурге окажешься лишь по служебной надобности… И это при твоем-то усердии… У нас ведь испокон веков: кто везет – на том и ездят…»

И ведь воистину так: педагогическая деятельность Ершова-учителя сменилась на должность инспектора, а затем и на директора не только Тобольской гимназии, но и всех училищ Тобольской губернии…

Утром Верещагиной предстояла новая встреча со своим курсом… Необходимо было поставить точку в обозначенном семинаре.

Она внимательно смотрела на студентов… Это был ее последний семинар с ними, затем экзамен, и она, по крайней мере, с большинством из них распрощается, возможно, что и навсегда. Ей очень хотелось, чтобы именно сегодня они были искренни в своих суждениях.

– Я просмотрела ваши работы. Свои оценки, надеюсь, вы видите сами. Не могу сказать, что я довольна результатами. Поэтому сегодня мы должны поставить точку, вернее многоточие… в этой теме. И еще! Сегодня отметок уже не будет, сегодня я хочу услышать ваши сердца, помыслы, пусть даже ошибочные, но искренние суждения… А начнем мы наш семинар с того, что попросим Владимира Лушникова в общих словах и уже для всех высказать то, что он написал в своем сочинении… Можно с места…

– Да что я там, Татьяна Виленовна, такого особенного написал, – недоуменно проговорил студент, поднимаясь. – Просто сказку «Конек-Горбунок» действительно помню с детства. А сегодня вновь взглянул на нее, но уже с высоты студенческой скамьи и с учетом какого-то полученного мною жизненного опыта, если так можно сказать. Но если кратко, то я бы выделил в этой сказке два основных момента, что называется, извечно русских. Первый – это получить все на халяву…

По аудитории пронесся смешок.

– Второй – это всеобъемлющая и всепроникающая зависть, также свойственная нашему народу, к успеху другого человека. А Конек-Горбунок – это, как бы я сказал, этакий бог халявы…

Тут аудитория просто взорвалась от смеха.

– А что? – продолжал Владимир. – Он руку протянул Ванечке-дурачку, а тот за нее с радостью и ухватился.

– Странный какой-то твой бог халявы… – съязвил Платов.

– Да нет! Он соответствует конкретным надеждам конкретного человека. В данном случае – Ивана. У него уровень требований не такой высокий, как у тебя, Платов… Он и хлеб выращивает, и лошадей пасет. Такое «нечто» для него более узнаваемо… Ведь для такого человека халява может ассоциироваться и с хорошим конем, например, и с богатым урожаем.

– Так что же он тогда не взял хорошего коня?.. – вступил в начавшуюся дискуссию Сергей Кирсанов. – Оседлать саму белую кобылицу… Это все равно что поймать Золотую Рыбку…

– Молодец, Сережа! – заметила Верещагина. – Очень точное сравнение.

– Это для Ивана неважно, – парировал в ответ Лушников. – Та или иная… Все равно в результате был заключен договор о все той же халяве… Помните, там еще момент такой есть, очень точный, когда он вскакивает на лошадь и уже понимает, что она его не скинет. Это все равно, что он бога за яйца в тот момент ухватил… И все сразу получил…

– Володя!.. Ну что это такое… – не выдержала Верещагина.

– А что, разве не так? И потом, это известное образное, я бы даже сказал крылатое, народное выражение…

– Владимир… – вновь прозвучал голос Верещагиной, – не заставляйте меня раскаиваться в том, что я дала вам слово…

– Да и вообще все сказки об этом же, – настаивал студент Лушников. – Возьмите хотя бы сборники Афанасьева… Ну хорошо, извините…

– Тебе еще есть что добавить?.. – уточнила Верещагина у своего студента.

– Да! Я думаю, что понимаю, в чем заключен повальный интерес к этой сказке. Народ, который ее с детства слушал, для себя уяснил удивительную историю про простого мужика, который ни сном ни духом, просто усердно работая, даже подчас с неохотой, может найти свой кувшин с золотом. Или такое же счастье, какое свалилось на Ивана.

– Разумеется, – вновь воспользовался паузой Платов, – народ, работающий из-под палки, не только балдеет от этой истории, но и часто представляет себя на месте Ивана… Каждый уже думает, как бы он лично распорядился таким богатством, понимая, что Иван все не так сделал, потому как… просто дурак!

– Ты свой монолог закончил? – спросил Лушников товарища по курсу. – И еще… Конечно же, в чем-то Платов прав. Действительно, а чем мы лучше братьев Ивана, которые воруют, по сути, у своего же. Ничем! Или те крестьяне, которые сегодня поголовно воруют и продают лес. Ни они, ни мы, sorry! Сегодня это особенно актуально, потому что во главе всех отношений встали опять-таки… бабки. Но при всем этом элемент добра, сказочности, заложенные Ершовым, его любовь… делают это произведение на удивление запоминающимся. Оно ложится на сердце, которое, я бы даже сказал, оттаивает. По крайней мере, это я о себе. Об этом и сказка. Она доказывает, что человек может культивировать в себе добро. И сохранить в себе такие черты характера, как милосердие, любовь и жертвенность, в той или иной степени… И конечно же, веру. Хотя религиозный аспект в сказке, прочитанной мною в детстве и изданной в редакции «Детгиз», практически отсутствовал. Но в этом случае тема борьбы добра и зла выявлена достаточно точно. И эта борьба идет, я бы даже сказал, внутри каждого из нас.

По аудитории мгновенно пронесся шелест оценочных суждений сокурсников.

– И последнее, – заканчивая выступление, произнес Владимир Лушников. – Более всего мне, например, понравился образ царя. Очень уж он показался мне актуальным. У него позиция такая: он и ни вашим, и ни нашим. И если копать глубоко, то это уже говорит о гнилостной сущности всего государственного аппарата и политической системы. Она в этой сказке, я бы сказал, этакая проституирующая субстанция…

Аудитория взрывается аплодисментами, и Володя раскланивается.

– Все, Володя… Видит Бог, достаточно.

– А я и сам уже закончил… Я и не Емеля, и не Иванушка-дурачок… Я пока на своей печи полежу… Глядишь, что-нибудь и мне обломится…

И снова аудитория зашлась в смехе.

– Прошу тишины, – начала Верещагина. – Теперь будем во всем этом разбираться уже вместе… Итак, что же все-таки написал Ершов…

– Сказку… – пробурчал Андрей Бирюлин.

– Действительно? Кто бы мог подумать… – раздался уже вопросительный глас его друга Димы Гасова, чем вызвал живую реакцию сокурсников.

– Я, например, – дождавшись тишины, начала Верещагина, – всегда воспринимала это произведение не как сказку. В принципе это и не сказка. Это – изложение сути русской души. И своего рода даже отеческий патерик. До поры до времени русский человек может дремать, воспринимая окружающий мир таким, каков он есть. Потом наступает момент, когда он как бы рождается заново, но не просыпается, а именно рождается… И не просыпается потому, что не спал. Иначе как бы он мог воспринимать окружающую его действительность? И кстати сказать, был ею почти всегда доволен. Но в какой-то момент жизни человек начинает понимать, что этого ему мало. Более того, это не то, что ему нужно. Должно быть еще нечто, и более важное… И что для этого ему нужен поводырь.

– Как слепцу? – раздался с верхнего ряда голос студента Власова.

– Примерно так! – ответила Верещагина.

– Тогда… ему нужна собака! – едко бросила Князева. – Как всем вам… слепцам, очарованным Ершовым.

Несколько мгновений в аудитории стояла полная тишина.

– Мне выйти? – спросила, поднимаясь из-за стола, студентка.

– Это тебе самой решать. А то, что касается собаки как поводыря… Ну, если бы мы говорили о том, как дойти до магазина или сберкассы, то хватило бы и собаки… – И уже не обращая внимания на продолжавшую стоять студентку, Верещагина обратилась ко всей аудитории: – Так кто мне ответит: кто является поводырем для всех нас?

– Творец? – не столько произнес, сколько спросил студент Дима Гасов.

– Верно, Дима! Вот и Иван, как и ты, задался этим же недоуменным вопросом. И с этого момента у него начинается уже осмысленное восприятие жизни. А каждый из нас вместе с ним начинает осмысливать и саму сказку, и хранящуюся в ней информацию. Причем мы не знаем, как ее воспринимают дети, но то, что в ней заложено, я думаю, они, безусловно, понимают. Как ни странно, но именно «Конек-Горбунок» живет со всеми нами до конца жизни. Мы все храним в себе заложенную в нем информацию. Пусть не каждый пытается ее расшифровать, но хранит и передает из поколения в поколение – это безусловно…

– Но что именно мы должны были расшифровать? – снова раздался бас Димы Гасова.

– Смысл сказки… Я искала его в ваших сочинениях… – ответила ему Татьяна Виленовна, – к сожалению, так и не нашла.

– Так может быть, и нечего там расшифровывать? – поддержал друга Андрей Бирюлин…

– Сказка – ложь, да в ней намек… – вступилась за сказку уже студентка Белова. – Добрым молодцам урок… Но вашей парочке уже ничем не помочь…

Последние слова Беловой потонули в добром смехе над друзьями.

– А теперь прошу немного тишины… Белова, процитировавшая Александра Сергеевича Пушкина, права. Все гениальное очень просто.

– Это вы о сказке Пушкина? – не удержался от иронии Платов.

– Пушкин, – не обращая внимания на реплику обиженного студента, продолжала Верещагина, – безусловно, гений! Но, да простят меня коллеги, писал все же по собственному наитию. А Ершов высказывал мысли, которые передавались ему свыше. Но шел к этому он сам. От своей беды, от своего одиночества. Его душа уже выходила на другой уровень понимания жизни, и он ощущал в себе талант писателя, был готов к нему. А все остальное, как и огранка природного самородка, все это приходит со временем. При этом Ершов ведь себя считал человеком, обделенным судьбой. И хорошо понимал, что никогда не поднимется до уровня Пушкина… И слава, которая сегодня некоторыми праведниками от литературы приписывается Пушкину, как и сама сказка, своей природой имеет мгновенное озарение ума совсем еще молодого человека и писателя Ершова, который сумел в своей душе все это уже прожить, осмыслить и изложить на бумаге… То есть это был тот момент в жизни, когда семена Божественного слова упали на благодатную почву… Я бы так сказала.

– Так в чем же тогда зашифрован смысл сказки? – задал свой вопрос студент Кирсанов.

– В чем? В том, что эта сказка о смысле… бытия человека, – спокойно и уверенно произнесла Татьяна Виленовна.

– Всего лишь? – снова раздался голос студентки Князевой. – Даже не смешно…

– Да я вас, Князева, смешить-то, собственно, и не собиралась! – спокойно отреагировала на реплику своей студентки Верещагина. – Только ответьте мне на один простой вопрос: почему же тогда все поколения, приходящие в мир, озадачены этим вопросом? Вся западная, да и наша классика искала и по сию пору ищет ответ на этот простой вопрос: для чего человек пришел в этот мир, для чего он вообще приходит на эту землю? Он же мог и не появляться. Но если все-таки появился, то для чего? Ведь не пить и есть, в конце концов… И даже не для того, чтобы плодиться и множиться…

– Действительно, ну не спариваться же… – вслух заметил Козырев, вызвав новое оживление в аудитории.

– Если Козырев знает ответ на этот вопрос, то пусть встанет и скажет…

Студент промолчал.

– Тут есть какая-то загадка… – вдруг произнесла студентка Смелова.

– Загадка, безусловно, имеется, – поддержала Анну Верещагина. – Если внимательно анализировать наполнение этого великого произведения, то его хватило бы не на одну сказку. А Ершову-то было тогда восемнадцать с половиной лет. Почти как и вам.

Верещагина окинула взглядом аудиторию, которая явно начинала оживать.

– Так, вижу, что появились вопросы… Хотя я и не сказала вам еще ничего нового. Я всего лишь бросила камень и теперь наблюдаю, как расходятся круги… Не волнуйтесь, все получат сегодня возможность высказать свое мнение…

В это время раздался звонок.

– Все свободны. Продолжим после перерыва.

В перерыве Верещагину пригласили к проректору университета по научной работе.

– Уважаемая Татьяна Виленовна, – начал он. – Я внимательно ознакомился с предложенной вами диссертацией на соискание степени доктора филологических наук, просмотрел представленные отзывы… Все хорошо… У меня лично ни к вам, ни к вашей работе никаких претензий нет… Но вот только…

– Что «только»? – спокойно спросила его Верещагина.

– Нужно немного подождать…

– Что подождать? Опять очередь, как в коммунистическую партию? Всегда оказывался кто-то, кому это было более необходимо: сначала личный водитель ректора, потом дочка декана… Сейчас могу лишь сказать, и слава Богу, что не вступила.

– Зачем вы так, Татьяна Виленовна…

– Как «так»?

– Просто нужно, чтобы начатая в Москве кампания по вопросу авторства сказки… завершилась каким-то результатом… А то нас не поймут, скажут, что протаскиваем своих, не обращая внимания на начавшуюся дискуссию…

– Вы сами-то понимаете, что сейчас сказали? – спросила Верещагина, вставая. – Извините, но у меня семинар, студенты в аудитории ждут.

– И что я такого сказал? Просто попросил немного подождать…

Но Верещагина его уже не слышала.

И вот она снова в аудитории, где несколько десятков глаз пытливо смотрят на нее.

– Итак, продолжаем. Начнем с одного из начальных фрагментов сказки… – и по памяти произнесла:

Вдруг о полночь конь заржал…

Караульщик наш привстал,

Посмотрел под рукавицу

И увидел кобылицу.

Кобылица та была

Вся, как зимний снег, бела…

– Итак, вы слышали знакомый вам отрывок. Кто мне скажет, что же это за кобылица? – уже обращалась ко всей аудитории Верещагина. – Кто первый?

– Так уж вроде и так все ясно, – с места произнес студент Платов, решивший теперь идти ва-банк и добиться отличной оценки по предмету. – На прошлом занятии Прянишникова даже нам это процитировала. Могу и сам повторить:

«… Вот и стал тот черт скакать

И зерно хвостом сбивать…»

– Это же слова самого Ивана про нее. Выходит, что белая кобылица – черт! Так ведь? – Студент победно оглядывал аудиторию, ища поддержки у товарищей по курсу.

– Да не совсем! – ответила Верещагина своему студенту. – Почему же, поймав и до поры схоронив птицу счастья, Иван, если дурак, не начал всем об этом рассказывать?

– Попробуй скажи, так по нынешним временам отнимут или просто башку оторвут… – подал реплику с места студент Кирсанов.

– Сережа, давайте перейдем на нормативную лексику. В подобной ситуации, однозначно согласна, правду не расскажет никто. Вы обязательно, дабы сохранить место в тайне, даже говоря всего лишь о поляне с белыми грибами, обязательно постараетесь так описать это место, чтобы его никто не нашел. А уж в такой ситуации… Придумаете и иной сюжет, и героями станут прямо противоположные люди… Дабы и тени подозрения ни у кого не возникло… Ведь так? Кто же все-таки попытается ответить на этот вопрос? Белова? Давайте…

– А может быть, Иванушка оседлал саму смерть, заставив ее себе служить?

– Идея красивая, и в ней даже есть доля истины. Все дело в том, что белая кобылица – это знак, несущий жизнь. Кобылица изначально – рождающая жеребцов. Но вот почему эта белая кобылица дает Ивану не тех двух породистых коней, которым воистину цены не было, а именно конька? Вот вопрос… И отсюда вытекает второй: почему она именно к нему пришла?

– Но ведь Иван ее сам поймал… – вновь буркнул Платов, надеясь репликами с места еще исправить себе оценку.

– Ее никто и никогда бы не поймал, – заметила своему студенту Верещагина, – если бы она сама не захотела быть пойманной… Неужели вам это еще не понятно? Это было своего рода знамение… Что вот я – родоначальница всего живого – выбираю Ивана для выполнения им некой миссии… А поимка? Это лишь первое испытание для самого героя сказки. Возможность дать ему поверить в свои силы…

– Ну, это мне, положим, понятно, – продолжал студент Платов. – А почему же эта белая кобылица стала вытаптывать посевы?

– Давай тогда попробуем мыслить в более глобальном масштабе… Возьмите землю и все, что на ней росло еще до прихода в мир человека… И вот появляемся мы – homo sapiens. И решаем, что земное богатство, принадлежащее всему живому миру, является теперь нашей неотъемлемой и личной собственностью. И посмотрите, кобылица ведь топтала не землю, а лишь крестьянские посевы. То есть то, что было делом рук человеческих. Разве не так? Не случайно же завязка сказки начинается с прихода на землю белой кобылицы… То есть с родоначальницы, с обозначения ею своего присутствия, со своего рода предупреждения о возможности потери для всего человечества того, что считалось их достижением в любой, как вы понимаете, сфере жизни… В данном случае для крестьянина – его урожая, а значит, и самой возможности выжить, прожить еще один год. И вот кобылица начинает топтать то, что было результатом труда рук человеческих, давая понять уже нам всем, что человек начинает ей мешать и, я бы даже сказала, вредить.

– То есть это предупреждение было не столько для Ивана, сколько уже для всех… – заметил Дима Гасов.

– Естественно, – продолжала Верещагина. – И что после этого происходит? А то, что мы называем «договор с Богом»… Она четко говорит Ивану: смотри, я даю тебе двух жеребцов, которым нет цены… Для того, чтобы ты их продал и решил для себя вопросы материального существования. И еще, чтобы ты наконец проснулся и понял что-то в этой жизни и о своем предназначении, я дополнительно тебе даю этого конька…

– Убогого уродца? – снова не сдержалась Князева.

– Да, Лена! Да! Казалось бы, странно. А теперь вспомните: кого всегда считали одухотворенными на Руси? Что смотрите, будто сами в первом классе?

– Монахов? – осторожно вопрошал Андрей Виноградов.

– Тогда уж подвижников из их числа… – поправил его Сергей Кирсанов.

– Ну, это все же по церковной линии, – помогала студентам Верещагина, – а в народе?

– Юродивые? – высказал свое предположение студент Максимов.

– Верно, Юра! Юродивые, кликуши и просто уродцы с малолетства. Так? Вот вам и слагаемые собирательного образа Конька-Горбунка. И что еще важно: будучи в таком неказистом и даже уродливом облике, он обладал не свойственными никому способностями. А теперь давайте вместе с вами вспомним, кто чаще всего принимал в своих домах таких странников?

– Монастыри… – вновь прозвучал голос Андрея Виноградова.

– Верно… – сказала Верещагина. – А еще?

– Бабушки религиозные и одинокие, – сказал Сергей Сединин.

– Теплее, Сережа… Главное – это то, что их принимали люди с доброй душой. И всегда дети. И в связи с этим становится понятным, почему Ершов выбирает своими будущими слушателями именно детей, с их еще открытыми и добрыми сердцами. И дети, как бы его задача ни показалась сегодня странной, должны были… возлюбить этого лопоухого горбуна… Вот в чем смысл этой сказки.

– В воспитании у нашего народа сострадания и милосердия к убогим? – пробурчал теперь уже недоумевающий Виноградов.

– Да не совсем к убогим! Это лишь внешний рисунок, как в сказке «Аленький цветочек», например, где под обликом чудовищного зверя теплилась и красивая душа, и добрый принц. Мы не ведаем, кто стоит перед нами в рваном рубище и просит помощи… А вдруг это сам Христос?

– Да все мамы, лишь завидев нечто безобразное на своем пути, скорее спешат перевести ребенка на другую сторону, – с грустью заметила Надежда Прянишникова.

– Наверное, таким мамам, к моему глубокому сожалению, не читали сказок вообще… – поддержала свою студентку Верещагина.

По аудитории прошла волна улыбок.

– Именно – убогого! – продолжала Татьяна Виленовна. – Но убогого не простого, а такого, в котором сосредоточено все живое уже от нее же, от той самой белой кобылицы. Чтобы Иван, проснувшись наконец-то от морока спячки, увидел, что все то, чем обладает Конек-Горбунок, может быть подвластно и ему, простому смертному, при выполнении определенных условий…

– А что значит «проснувшись»? – как всегда, оживился Андрей Бирюлин. – Он же не спящая девица, которую нужно было пробудить поцелуем… Он, как и Емеля, сидел на печи да песни горланил…

– Согласна! – произнесла Верещагина. – Тогда два слова об Иванушке-дурачке… Иван, как вы догадываетесь, это слагаемый образ русского народа. Который долго запрягает, но быстро ездит. Его только какая-то идея может заставить сделать нужный шаг, может подтолкнуть к началу каких-либо действий. В этом аспекте и ершовский Иванушка был доволен своей жизнью… Да, его считали за дурачка. Но тогда нужно напомнить всем вам еще раз, что на Руси люди, угодные Богу, всегда считались дурачками. Вот и взяли дурачка, оставив умным и хитрым братьям материальное, но при условии, что они оставят Ивана в покое, чтобы он мог пойти другим путем, чтобы он занимался совершенно иным делом, чтобы материальное его уже не отвлекало от того предназначения, которое ему уготовано. И с ним был уродец, на которого никто бы не обращал внимания, на которого никто бы даже не захотел позариться. Но вернемся к Ивану. Думаю, что женская половина курса со мной согласится, если я скажу, что вряд ли кого наш Иван смог бы заинтересовать – как жених, например. Никакими особыми моральными или физическими качествами он не отличался, никто на него внимания не обращал. Более того, он никому не был интересен. Поэтому уже Ершову важно было показать нам возможность человеческого преображения, реального проявления заложенного в нас образа и подобия Божиего.

– Но, нырнув в кипящее молоко, любой бы сварился… – снова начал, сменив интонацию, студент Платов.

– Согласна, Платов. В жизни это происходит сплошь и рядом… Но только не со всеми, а лишь с теми людьми, которые жаждут большего, чем им положено…

Аудитория мгновенно отреагировала вопросительными взглядами.

– Такие люди просто погибают. Причем никто об этом даже не сожалеет. Возьмите того же царя, сварившегося в кипятке. Казалось бы, царь. Человек, искренне считавший, что он имеет право на власть, не понимая, что всякая власть имеет свой предел, за которым уже следует власть другого… Забывая, что для Вселенной он всего лишь червь… Ты захотел, но тебе этого не дано. Ты этого просто недостоин. И ты этого не получишь. И если ты этого не понимаешь, то наступает расплата.

– Теперь понятно, почему олигархов отстреливают каждый день… – рассудительно произнес студент Дима Гасов.

– И кто же может этот дар получить? – задал новый вопрос уже Сергей Кирсанов.

– Тот, кто сумеет подняться над всем этим!

– То есть над обыденностью жизни? – уточнил студент.

И снова звонок, уже обозначающий окончание пары, прервал ход семинара Верещагиной.

– Не все удалось, но в целом я довольна нашим разговором, надеюсь, что вы сумеете найти правильные слова в рассказе о Петре Павловиче Ершове уже своим ученикам. Все свободны… И до встречи на экзаменах.

Уставшая и все еще возвращающаяся в своих помыслах к разговору с проректором по науке, вернулась Татьяна Верещагина в свою пустую квартиру. Села на стул, что стоял в прихожей, и замерла, так как сил да и самого желания идти уже почти не было. Так и просидела час, пока не зазвонил телефон.

– Верещагина слушает…

– Это Александра… Как ты там, как родители?

– С ними, слава Богу, все в порядке… А меня, кажется, всем кагалом хотят с докторской прокатить…

– Нашла о чем беспокоиться. Кому сегодня нужна твоя диссертация? – не слушая сестру, уже ораторствовала Александра. – Тут Земля с минуты на минуту с катушек сойти может, а она о какой-то диссертации печется…

– Не поняла: с каких катушек?

– Да все живое на земле погибнет… Ты что-нибудь о системе календарей, созданных цивилизацией майя в доколумбовой Центральной Америке, слышала? Если в ближайшее время не произойдет чего-то сверхординарного, то декабрь 2012 года может стать для всех нас последним…

– Давай, Сашенька, чуть поспокойнее и… поподробнее, я что-то сегодня торможу…

– Повторяю еще раз… – уже спокойнее, но столь же громогласно начала говорить Александра, – специально для слабоумных доцентов и с самого начала… Планета Земля, согласно моему предположению, – это сколочек некоего Божеского начала, которое погибло в результате взрыва. Скажем так, некая планета Х во Вселенной служила лабораторией для наблюдений за формированием новых искусственных жизненных образований. Что-то там у них не заладилось, и в результате произошел взрыв…

– Предположим, и что? Что с этим сколочком? – допытывалась у сестры Татьяна.

– Сколочек этот как бы сохранил в себе информацию целого. Его организация оказалась удивительно жизнеспособной. В нем самодостаточно присутствовали и ядро, и оболочка. И на нем, вопреки всему, начались процессы автономного зарождения новой жизни. Той, что, вероятно, пытались создать в неведомых нам коридорах Вселенной.

– Да? А я-то думала, что наша планета все еще находится в руках талантливого скульптора, а Он, внося некие коррективы, продолжает строить запруды и сглаживать углы, – неожиданно изрекла Верещагина.

– Очень интересно! Закончила? Теперь слушай меня… Кроме трех общеизвестных измерений, существует еще одно, скрытое от нас. Говорят, что многие его чувствуют. Но познать его нам до сих пор было не дано. Оно за нами и наблюдает, и живет как бы параллельной с нами жизнью…

– Несет вахту?.. – уже не без иронии спросила Татьяна сестру. – Передавая всю информацию о нас с рук на руки?

– Не ерничай… Они не стали уничтожать сам сколочек, опять-таки ради завершения своего эксперимента. Они не только наблюдают за нами, но и постоянно вносят свои корректировки. Например, ряд цивилизаций, доходя до какой-то ступени своего развития, неожиданно погибали или разрушались, если следовали не тем путем, который им был предназначен.

– Кто же за нами наблюдает? – задала свой вопрос сестре Верещагина. – Кто делает такие выводы?

– Тот, которого мы не знаем. Но кто всегда рядом. В последнее время стали часто говорить о том, что за нами наблюдают инопланетяне… Да это наблюдение, как я понимаю, никогда и не прекращалось с момента зарождения Земли.

– Я даже не знаю, что тебе на это ответить… Ты мне-то зачем обо всем этом говоришь?

– Не перебивай, дослушай же до конца…

– Хорошо… Просто я хотела уточнить, а как же насчет Божественного начала? Как быть с тем, что на шестой день Бог создал человека?

– В этом как раз и заложен Его эксперимент. Те цивилизации, которые выбрали ошибочный путь своего развития, просто погибли.

– Не скажу, что гипотеза новая… – согласно промолвила Верещагина. – Что дальше?

– Посмотри сама, бумажный ты червь, что с миром происходит. Глобальные катаклизмы все ближе и ближе подбираются к народам, определенно достигшим высокого уровня цивилизации.

– Это ты про Атлантиду?

– Вообще-то про Америку. Хотя пусть будет Атлантида. Это ведь был народ высочайшей культуры и знаний. Им не нужна была речь, так как они общались мысленно и понимали друг друга на расстоянии. Они могли перемещаться по воздуху. Причем там же погибли не все. Были люди, которые предчувствовали гибель и упреждали свой народ, доказывая, что для сохранения жизни необходимо избрать иной путь. Но кто их послушал…

– Это как у Высоцкого: «Но ясновидцев – впрочем, как и очевидцев – во все века сжигали люди на кострах»? – уточнила у сестры Татьяна. – Положим, с Атлантидой все ясно. Ну а с современной ситуацией в мире? Вокруг только и слышишь про наводнения, землетрясения и массовую гибель людей. Это-то ты как объяснишь? Простые люди-то в чем виноваты?

– Это всего лишь повторение… Вода снова губит нации, которые могут принести вред Земле и природе всякими нанотехнологиями и разрушительным оружием. Вода их породила, она же их и погребает под собой по причине того, что человек пошел не по тому пути. Ведь Земля давно заселена людьми, которые уже не могут и не хотят участвовать в сохранении жизни на своей планете. И изуродованная до неузнаваемости Земля начинает… борьбу с человеком.

– Бунт на корабле?

– Называй это как хочешь, а теперь посмотри на то, например, как живет самая информационно насыщенная страна, которой является Япония. Обрати внимание: Господь не дал им ни земли, ни запасов каких-либо полезных ископаемых. У них весь упор сделан на развитие информатики, которая по крупицам сбегалась к ним со всего мира. Я всегда думала, что у них материальное на сто первом месте. А оказывается, что японец может часами наблюдать за распускающимся цветком, получая от этого несказанное удовольствие. Как ты думаешь, почему?

– Очевидно, что так устроена его душа… – ответила сестре Татьяна.

– Верно! Господь дал им уникальное понимание красоты. То, чего Он у многих отнял за то, что не оценили созданный Им растительный мир. Мы сами обезобразили свою землю, бездумно губим наши леса и безжалостно выкорчевываем все, что растет. А у японцев еще сохранилось это благоговейное отношение к Богом созданной природе. И Он оставил им этот дар. Но при этом они, к сожалению, пошли путем информатики. Более того, получив сей дар, они не захотели нести свои знания и культуру другим народам. Они отгородились от всех на своих маленьких островах. А это, я так понимаю, уже не устраивает тех, кто ведет за нами свое наблюдение…

– Не поняла, а при чем здесь другие народы?

– Здравствуйте, а разве эти знания были даны не для всей Земли?.. Помнишь, как в одной из глав Святого Евангелия это своего рода таланты, которые Господь дал своим слугам. Те, кто их приумножил, те более и наследуют. А те, кто их зарыл, лишаются и того, что имели сами. Думаю, именно по этой причине большая часть японцев, очевидно, погибнет. А оставшиеся, проанализировав причины трагедии, станут учить других тому, что в них заложено и сохранено.

– То есть выходит, что каждому народу Господь дал определенные таланты. И они должны обмениваться ими, одновременно и обогащая друг друга. Интересная мысль, а еврейскому народу что было дано?

– Думаю, что погибающему народу Израиля Богом был послан Спаситель…

– О, куда мы зашли… Но, предположим… И что же мы видим? Имея некие таланты, каждый народ при этом оградился рядами колючей проволоки и создал тайные службы, которым и поручено охранять секреты своих правительств, предназначенных якобы только для них и их стран. А в результате оказываются в искусственно созданной изоляции…

– И неминуемо погибнут, – мгновенно подхватила мысль сестры Александра. – Так как по отдельности мы ничто, а все вместе – это обязательное условие гармонии мира, путь совместного развития общества и сохранения жизни на планете.

– Но под патронажем Творца?

– Безусловно! А что тебе здесь не нравится? Открой книгу о религии любого народа и прочтешь, что Бог, изначальный, у всех один.

– Да нет, это я понимаю… А как же Будда, Иисус, Магомед…

– Я тебе сейчас скажу откровенную ересь, за которую меня просто распнет наше духовенство…

– Уже интересно…

– При условии, что Бог един… Все они – и Будда, и Христос, и Магомет – по сути, составляют единое Божество. Они и есть совокупный Сын Божий, который являлся разным народам в разное время, в обличье, узнаваемом и приемлемом для этих народов…

– Ну, подруга, ты даешь!.. А если Сын – общий для всех, то должна быть и религия – одна и всемирная?

– Боже упаси… Кто в какой религии родился, в какой воспитан, тот в той пусть и далее живет и процветает. Главное, не превозносить свою религию до небес, а то будет как с Вавилонской башней… Дабы не забывали, что Божественное начало – это и есть альфа и омега построения нашего общества. Как в Евангелии написано: без Бога ничего сотворить не сможете… Разве сказка Ершова не доказывает, что, вверив себя в руки Божии, возможно воскресение и даже последующее за ним преображение, но только в том случае, если ты умрешь для греха и сохранишь душу для Бога.

– Предположим, хотя и сложно, но что-то стало проясняться. Ты мне только объясни, пожалуйста: почему я должна слушать все это в два часа ночи?

– Это я из-за твоей книжки… Я поняла, что написанные им уже в Тобольске рассказы, да и стихи, были никому не нужны, даже друзья подтрунивали над ним в своей переписке. В лучшем случае его прочитывали и клали на полку. Хотя бы потому, что самыми живучими на земле всегда были, есть и будут легенды, баллады и сказки…

– Их и читали детям, у которых в душе еще жил Господь… – продолжила за сестру Татьяна и повесила трубку. – Неужели нельзя было сказать мне все это завтра? Ох уж эти поэты…

Но заснуть после этого разговора не удалось, и Верещагина достала дневник Ершова.

1837, февраль. Это ужасное известие дошло и до нас… В Санкт-Петербурге убит последний светоч русской поэзии, мой милый друг и наставник – Александр Сергеевич Пушкин. Как же теперь жить? Кто будет бессменным камертоном, точно и ясно задающим определенную высоту и тональность звучания наших поэтических душ?

Плетнев в своем письме ко мне с тревогою вопрошал, что значат слова Александра: «Нет, мне здесь не житье; я умру, да, видно, уже так надо». «Кому надо?» – вопрошал он. – Думаю, что Богу! Иначе как ему объяснить истинную радость того момента, когда наша душа наконец-то вырывается из тела, совершая переход из мертвого сна нашей повседневной обыденности в бессмертие… Почему об этом не пишут в толстых книгах наши профессора и не говорит на своих кафедрах духовенство?

И еще что хотелось бы написать, даст Бог, кто-то прочтет впоследствии. Это об отношениях Дантеса и жены Пушкина – Наталии Николаевны… Я как-то раз оказался тому невольным свидетелем, а потому могу со всей достоверностью сказать, что причиной возникшей ссоры Пушкина и Дантеса и впоследствии самой дуэли была Екатерина… сестра жены Пушкина. Это между нею и Дантесом возник любовный роман, а его волокитство за Наталией было лишь прикрытием истинных намерений этого молодого повесы. Приезжая якобы к Наталии Пушкиной в дом, он всегда находил там возможность для свиданий с Екатериной… Какой вот только дьявольский ум этой ситуацией воспользовался и рассчитал предмет заговора, достойного пера Шекспира, того не ведаю, но им удалось смертельно задеть чувства Пушкина, не поверившего своей жене… и ее верности ему. И поэт был убит.

Могу лишь сказать: все в жизни повторяется, но мы почему-то не хотим учиться на чужих ошибках…

Кто он?

Он легок – как ветер пустынный,

Он тяжек – как меч славянина,

Он быстр – как налет казака.

В нем гений полночной державы…

О, где вы, наперсники славы?

Гремите!.. Вам внемлют века!

Тяжеловато, правда… Но как попытка перечисления разнообразных качеств удивительного языка Пушкина… Пусть остается!

Верещагина перелистала еще несколько страниц текста, который выучила почти наизусть, и остановилась на следующей записи дневника.

1837, май 5. Вчера закончил работу над стихотворением «Вопрос». Думаю, что оно понравится моим друзьям в Санкт-Петербурге… Продолжаю считать, что основным предметом творчества любого поэта является формирование в собственной душе некоего волшебного мира, согретого своей любовью, чувствами и оживленного собственной мыслью.

Поэтом может считаться тот, кто с первых дней осознания себя зерном небес дает возможность в собственной душе этому зерну творчества прорасти, прозреть и снова выплеснуться во Вселенной Словом, наполненным Божиим Духом…

Июль, 15. Ждал отклика на свою поэму «Сузге. Сибирское предание», насыщенную впечатлением от посещения татарского селения и одноименной горы Сузге, а также древнего Кучумова городища Искер… Именно там путевые заметки и впечатления вдруг стали словно бы переплавляться в художественные образы… Только и успевал записывать… А в ответ лишь упреки… корят меня други, корят. Больно скучно, пишут… а почто… там каждая строчка слезами моими орошена, любовью жаркою согрета и русской речью напоена…

Верещагина перебрала еще несколько страниц.

1838, апрель 18. Долго собирался с духом, чтобы записать свое состояние, вызванное смертью матушки моей Ефимии Васильевны. Совесть моя перед ней чиста, ни на минуту не оставлял ее пред ликом смерти одинешенькой. Вот и осиротел, похоронив последнего родного и близкого мне человека. Казалось, что душа с телом на какое-то мгновение снова расставались, когда я провожал ее душу в горние веси…

И что же теперь, оставшись один, без любимых, практически без единомышленников. В памяти лишь одни надгробия… Как же мне теперь жить? Да и кому я нужен? В Санкт-Петербург дороги однозначно нет. Я там всеми забыт, как поэт забыт. Сверкнула моя звездочка на небосводе Северной Пальмиры… и, пролетев стремглав, опустилась в дремучих сибирских лесах.

Оставалось лишь жениться… Это в Санкт-Петербурге можно было жить одному и быть завидным женихом до 80 лет… А здесь, в Тобольске, все на виду, все основано на патриархальном укладе. Семья – основа всему. И если ты не женат, то или бунтовщик, или болен…

Но тут Морфей взял верх, и Татьяна погрузилась в сон. Правда, упавший на пол дневник прервал тонкий сон Верещагиной. Она подняла драгоценную реликвию и задумалась. Казалось, Верещагина уже ранее все для себя выяснила, когда подняла огромное число документов и старинных записей, а теперь у нее в руках еще и самый важный аргумент – дневник самого Ершова, который послужит достоверным подтверждением верности выбранного ею пути…

Собираясь утром следующего дня на предварительное обсуждение темы своей докторской диссертации, Верещагина взяла с собой и дневник. Однако то, что произошло далее…

А впрочем, читайте сами…

– Господа, – начал обсуждение профессор Мягкотелов, – а что, собственно, мы сегодня собираемся обсуждать? Плагиат господина Ершова? Или рукопись Александра Сергеевича Пушкина, которая из конспиративных соображений была выдана за чужой труд? Я, например, не вижу даже предмета для обсуждения…

– Я согласна с Петром Сергеевичем, – даже не прося слова, встряла в начавшееся обсуждение молодой кандидат наук Лепетова. – Есть же прямые доказательства, есть исследования уважаемых людей, наконец, которые напечатаны и доступны. Мне кажется странным, что Татьяна Виленовна до сих пор не обратила на них внимания.

– Товарищи… извините, господа! Давайте согласно регламенту и по очередности… – набравшись духу, произнес декан факультета. – Следующее слово предоставляется доценту Харитонову Семену Всеволодовичу.

– Если автор не Ершов, – начал тот, даже не поднимаясь из-за стола, – то все это «ершововедение» и гроша ломаного не стоит!

И в зале, где проходило предварительное обсуждение, наступила мертвая тишина…

Верещагина вдруг вспомнила слова, сказанные ей Ершовым на импровизированных поминках: «Вокруг лишь мелкие интриганы и завистники… Да вы и сами очень скоро все это испытаете на своей собственной судьбе».

И тут же что-то глубоко и больно пронзило грудь. Боль усиливалась, ее сменил страх. Она уже не слышала того, что продолжали говорить коллеги…

Очнулась она на автобусной остановке. Сумка была рядом. Она открыла сумку, кошелек был пуст, но сие было не столь страшным, а вот дневника Ершова в сумке не было.

Как добралась до этой остановки, Верещагина не помнила. Чем закончилось обсуждение диссертации? Могла лишь безошибочно догадываться… Но самое главное: в ее сумке не оказалось дневника Ершова… Словно его и не было. А вот это была уже настоящая трагедия!

Она встала и, потрясенная случившимся, пошла по направлению к дому, но, сама не понимая для чего, неожиданно повернула в первый же проулок, пока не забрела в совершенно незнакомую часть города. И словно бы оказалась в 70-х годах советской власти. В том переулочке даже сохранилась телефонная будка, еще закрывающаяся, с дверцей. Верещагина даже смогла улыбнуться и лишь собралась продолжить движение, как раздался телефонный звонок.

Ошибки быть не могло. Старый, заржавленный телефон предлагал ей поднять трубку.

Она вошла в кабинку и, более по инерции, плотно закрыла за собой дверцу. И лишь после этого сняла трубку.

– Слушаю, не молчите… Это вы? Куда вы пропали?

– Боялся вам докучать. Простите, Христа ради!

– Прощу, но при одном условии…

– Нам ли друг другу условия ставить?

– Хорошо, пусть не условия, просьбы… Расскажите мне, какую тайну вы скрываете все эти годы… Что не поведали даже своему дневнику?

– Это вы о чем, собственно?

– Просто я хочу понять, почему вас земля не принимает.

– О, если бы только земля…

– Говорите, я слушаю…

– Если принять во внимание, что вы продолжаете защищать от нападок мое доброе имя, то я могу считать вас моим личным адвокатом… И было бы нечестным скрывать от вас один таинственный момент в моей жизни…

– Это вы о вашей встрече с китом?

– Вы удивительно проницательны. Тогда слушайте внимательно… Это случилось, когда мой батюшка проходил служение в Березове, бывшей крепости, а во времена нашего переезда туда это уже был уездный городок Тобольского наместничества. Доехать туда зимой можно было лишь по реке Северная Сосьва, берущей начало в Уральских горах. Было мне на тот момент 12 годков… Стемнело быстро, к тому же легкая поземка мгновенно заметала след идущих впереди саней. Солдатик мой нечаянно задремал, убаюканный размеренным движением и наши сани попали прямо на полынью. В тяжелом родительском тулупе я стал медленно погружаться в воду…

Стараясь не пропустить ни одного слова, Верещагина не замечала, как небольшой дворик, где стояла телефонная будка, и сам начал быстро заполняться водой.

А в телефонной трубке продолжал звучать голос Ершова:

– Парализованный страхом и продолжая медленно опускаться ко дну… Я вдруг увидел, как из этого мрака, кругами, поднимаясь из глубины, ко мне приближается огромная рыба… «Чудо-рыба – подумалось мне. – Не может этого быть, Господи!»

Татьяна Виленовна уже сама, находясь в телефонной кабинке, как в батискафе, вдруг увидела то, что ей говорил Ершов. То, как огромная рыба разевает свою пасть и поглощает мальчика.

А голос Ершова все звучал в трубке:

«Не иначе, как все сие есть сон», – попытался успокоить я себя, но вместе с тем, даже находясь внутри той гигантской рыбы, я знал, как бы видел то, как она заплыла в гигантскую подземную пещеру, какое-то время шла под скальной грядой, а вынырнула уже во внутреннем водоеме… Я очнулся на берегу озера, находящегося в скальном обрамлении. Там, посреди лютой сибирской зимы, было лето… Когда я поднялся на ноги, то был очарован красотой тех лесов, добрыми воздушными людьми и летающими вокруг меня птицами… Воистину райскими птицами, которых в миру люди называют жар-птицами…

Из этого леса на берег удивительного по форме круглого озера вышел дедушка. Сам как лунь и в сияющем белом облачении.

– Ну, вот мы и встретились, соловей ты наш Сибирский! – сказал он мне, а потом подошел ближе и положил свою ладонь мне на темя и заглянул в глаза. И вот уже передо мною замелькал калейдоскоп каких-то старинных текстов и даже ясные образы… Картинки эти касались уже даже не моей жизни, а как бы всей нашей страны. Более того, они рассказывали о завтрашнем дне России, точнее, даже о том, что будет через несколько сотен лет наперед… Так прошло какое-то время… Но что было после того, я уже не помнил: очевидно, потерял сознание… А когда очнулся и открыл глаза, то увидел испуганного отца с солдатиком и ту самую полынью, куда сгинули сани.

Одновременно с этими словами Ершова куда-то уходила и вода, возвращая дворику узнаваемый вид.

– Вы там? Вы меня еще слышите? – осторожно спросила Татьяна.

– Да! – послышался в ответ голос Ершова, который уже стоял, прислонившись спиной к той стенке телефонной будки, в которой выбитые стекла заменили фанерой.

– Вы мне только скажите: то, что я видела, вы действительно какое-то время находились в брюхе той рыбы?

– Вряд ли! Скорее всего, это плод воображения наших трепетных душ… Или нечто, что некогда осело в памяти в виде фобий, например. Но без этого… как мне думается, не было бы и сказок в нашей жизни…

– Действительно все, как в сказке…

– А наша жизнь и есть сказка… О, если бы мы это ведали или хотя бы захотели понимать. А то ведь засоряем головы своим детишкам всякой обезбоженной ерундой детских советских писателей…

– Давайте хоть сейчас не будем об этом…

– Как скажете… Или как там у вас говорили: товарищ, ваш поезд ушел… Хотя… Когда же те, кто у власти, поймут, что ваша система образования и так уже не одно поколение детей лишила душ, занимаясь вивисекцией Слова, вы вычищали из того, что называется образованием, – Первообраз, не желая слышать, что образование есть введение малых чад в образ Божий, наделение их такими понятиями, как милосердие и сострадание, целомудрие и чистота помыслов, любовь к труду и Отечеству, почитание родителей… И конечно же, понятием христианской любви. И к Богу, и ближнему!

– В этом я с вами, разумеется, полностью согласна. А теперь все же ответьте мне на мой вопрос: почему вы до сих пор здесь, на земле?

– Уважаемая Татьяна Виленовна, милая вы наша, мне ведь очень помощь ваша нужна. До сего дня не могу понять, за что Господь не допускает до Себя мою исстрадавшуюся душу… А я очень устал среди вас… Слышать, видеть все то, что происходит с современной Россией… Поверьте, больно! Вы бы спросили у кого из живых… Может, старец какой или знакомый батюшка церковный что-то посоветует. Очень вас прошу…

– Господи, кто же из нас сумасшедший?

– Очевидно, что оба!..

В телефонной трубке раздались отрывистые гудки.

Верещагина повесила трубку и задумчивая вышла из телефонной будки. Ей был хорошо виден подъезд собственного дома, куда она и пошла, не замечая стоящего за спиной и провожающего ее взглядом Ершова.

Когда Татьяна Верещагина вошла в свою квартиру, сразу зазвонил телефон.

– Верещагина, ты меня хорошо слышишь?

– Да, как будто мы рядом… – ответила сестра.

– Ну, тогда слушай внимательно. И не бросай трубку… Я тут немного погуляла по гороскопу твоего Ершова… И вот что я выудила из карты его рождения. Он родился под знаком Рас Альхаг – звезды Змееносца. Хотя она и является звездой второй величины, но тесно связана с Юпитером, Ураном и Сатурном. Она из семейства так называемых духовных звезд и связана с благотворным воздействием на других людей, с высокой миссией того, кто родился под ней.

– Ты не тараторь, пожалуйста. И если можно, то лучше попроще и без звезд. Саму сущность. Мне сейчас, если честно, не до разговоров…

– Можно и попроще… Он как бы несущий в себе два сосуда. Один наполнен живой, а второй – мертвой водой… То есть, возвращаясь к теме о возрождении через смерть…

– Это мне понятно… И как я понимаю, в первую очередь несущий Слово, способное оживлять каждого соприкоснувшегося с ним…

– А поэтому, подруга моя, не обращай внимания на чьи-то сомнения и развернувшиеся споры вокруг того, кто написал твоего «Конька-Горбунка»… Помни, что Истина всегда за невзрачной внешностью…

– Повтори, я не поняла. За какой внешностью? – переспросила Татьяна.

– Я тут в Интернете посмотрела его прижизненные портреты… – чуть прибавив в голосе, продолжила Александра. – Неброская, я бы даже сказала, серенькая, заурядная внешность… И вдруг меня осенило… Он ведь по авестийскому гороскопу соловей. Вспомни эту невзрачную птичку. Она никакая, а ее слушают все. Вот в чем его мудрость. И при этом вновь этакая двойственность: он и сам как символ некой жертвы и одновременно символ высочайшего искусства. Все видел наперед, все понимал и предчувствовал. И это заложено в его сказке… И даже то, что будет несчастная любовь и одиночество непонимания, – все предвидел и смиренно шел этим путем, так как был очень привязан к близким, родным, традициям. Такому человеку нужно было вести жизнь одинокого странника. Зачем он вернулся в Сибирь?..

– Это я уже знаю… Лишь по настоянию своей любимой матушки принял он решение вернуться в Тобольск…

– Пусть так, но ты должна понимать, что каждый из нас, вне зависимости от желаний и собственной воли, должен платить и по своим долгам, и по долгам наших предков. В противном случае мы лишь увеличиваем фактор роковых явлений уже в собственных семьях… Вот и в его судьбе я прочитала нечто о том, что жестко коснулось его лично за непослушание и неисполнение какого-то клятвенного заверения…

– О чем ты, о каком клятвенном заверении ты говоришь?

– Об этом ты сама должна узнать или, по крайней мере, понять.

– То есть, как я теперь начинаю догадываться, выходит, что он забыл про свой Богом данный ему талант, зарыл его в землю и стал как все…

– Вот именно, стал как все… И еще, что очень любопытно, – продолжала Александра, – такие люди уже рождаются как бы стариками, то есть сызмальства зрелыми людьми, но потом всю жизнь свою печалятся и тоскуют, ибо предчувствуют, ведают о том, что не дано знать иным. Вот где спрятана настоящая загадка его трагической судьбы…

– Пожалуй, что могу с тобой в этом согласиться. Хотя он был прекрасным педагогом, всегда окружен людьми…

– И это совпадает с его звездами: такие люди действительно могут быть и прекрасными педагогами, и психологами… И еще что открыли мне звезды… Такие люди появляются раз в сто лет… Это пророки. И Ершов, думается мне, один из них… Они приходят в наш мир подвести итоги периода жизни нескольких поколений… Но при этом они не являются высшими арбитрами, а их Слово – это все равно что звон вечевого колокола, который извещает нам о скором свершении Божьего суда.

– Божьего суда, говоришь? Очень интересно…

– Но и это еще не все…

– То есть?

– В его жизни есть тайна, которая и повлияла на всю его судьбу… Такое впечатление, что он проходил какое-то особое посвящение… Да это и произошло, скорее всего, в детские годы…

– Мне кажется, что я уже знаю, что тогда произошло…

– Что ты узнала?.. Только уж, пожалуйста, не бросайся с головой в этот омут… Изучай своего Петрушу как бы со стороны, так будет всем спокойнее…

– Уговорила! И прости меня, Христа ради, если я чем-то обидела тебя!

Но услышала ли эти слова Александра, Татьяна так и не поняла, на противоположном конце уже повесили трубку.

А утром Верещагину пригласили в Тюменское отделение ФСБ.

Татьяна Виленовна сидела в каком-то кабинете и смотрела видеозапись того, как она в музейном комплексе Тобольска доставала дневник Ершова.

Рядом сидел человек в штатском. Это был лейтенант Рылеев. Когда сюжет закончился, офицер выключил монитор.

– И что теперь? Меня за это посадят в тюрьму? – тихо спросила Верещагина.

– Разрешите для начала представиться – лейтенант Рылеев. А насчет тюрьмы? Пока что, кроме нас, никто не знает ни о вашем поступке, ни о существовании этой книжицы.

И он достал из верхнего отделения стола дневник Ершова.

– Воспользовались тем, что я была в обмороке. А ведь вы не иначе как из потомков рода декабриста Рылеева? Неужели совести ни на грош не осталось, что же вы за чечевичную похлебку свою-то душу продаете?

– Никто и ничем не воспользовался, – спокойно ответил офицер. – Мы просто хотели с вами посоветоваться… И поверьте, лучше, чтобы эта книжица оказалась у нас, чем на помойке, на которую один бомж уже уносил вашу сумку в тот момент, когда вы действительно потеряли сознание…

– Предположим, что я вам поверю. И о чем вы хотите со мной посоветоваться?

– Есть мнение, что в дневниках Ершова зашифровано нечто, что может представлять интерес для России и ее безопасности…

– Чушь несусветная! – мгновенно парировала Верещагина. – В самом дневнике для вас нет ничего интересного, я его уже прочитала. А вот в сказках, практически во всех, есть некое потаенное откровение, но оно более связано не с безопасностью государства, а со спасением собственной души каждого из нас. Хотя в целом от этого также зависит безопасность государства. Надеюсь, что вы понимаете, о чем я говорю?

– Не совсем, – признался Рылеев. – Хотя уже в пятый раз вашего «Конька-Горбунка» перечитываю…

– Да, не всем открывается замурованная дверь в скале. Нужно кроме заветного слова «Сезам» еще иметь и любящее сердце… Я могу идти?

– Свободны…

И Верещагина вышла.

Лейтенант Рылеев не успел перелистать и несколько страниц дневника, как в кабинет вошел его начальник подполковник Скобелев.

– Красиво она тебя… И насчет предков, и насчет чечевичной похлебки…

– Да я с детства мечтал, честью и совестью, я докажу…

– Успокойтесь, лейтенант. А Верещагину придется-таки взять под контроль. Вам нужно будет проследить все ее связи, круг знакомств, если есть, то записи ее лекций… Все мне на стол… И еще ее разговоры с сестрой… Достали нас уже эти ворожеи с эрой Водолея… И при этом весь народ поголовно хочет быть Емелями: на печи лежать да водку с утра до ночи глушить… А женки да мамки по их велению, по их хотению чтобы вокруг них носились, ублажая всякое их желание… Ну чем тебе не сказка?

В ближайший воскресный день Татьяна уже была в Ишиме. Она пришла в храм, который долгое время был местом его, Ершова, общения с Богом… Пусть и в младенчестве, но в тот период, когда для нас открыт космос, когда наши чистые души допускаются до Творца.

Когда служба закончилась, она дождалась священника.

Батюшка Сергий был уже стар, чтобы верить в сказки, но слова Верещагиной, ее рассказ о том, что покойный писатель Ершов приходит к ней и просит помощи, его искренне заинтересовали.

– Батюшка Сергий, а может такое быть, что Господь действительно не принимает его душу? И можно ли ему в этом как-то помочь?

– Пути Господни неисповедимы, дочка! Могу лишь тебе пообещать, что и сам молиться о нем буду непременно, а вот насчет души… Был в истории Русской православной церкви один известный случай… Да вы о нем, вероятно, и сами слышали… Это история про Ксению Петербургскую…

– Это вы про ее подвиг блаженства? Так об этом, наверное, все знают…

– Путь этого подвига есть лишь следствие некой причины, а вот о причине сего поступка мало кто хочет задумываться.

– Тогда, батюшка, я попросила бы вас рассказать мне ее историю более подробно.

– Тогда только саму суть, а то мне еще к крестинам нужно подготовиться…

Верещагина согласно кивнула головой, и батюшка начал свой рассказ.

– Ксения Григорьевна Петрова до двадцати шести лет была замужем за полковником, имя которому было Андрей Федорович Петров. А служил сей полковник при царском дворе, где он был певчим. Должен тебе заметить, что в те времена сия должность считалась зело почетной. К тому же набирали в царский хор людей и красивых, и воистину талантливых. Вот таким и был ее муж – Андрей Федорович. А в остальном их обыденная жизнь мало чем отличалась от обихода иных зажиточных семейств Петербурга. Но, как говорится в книге пророка Исайи: «Мои пути – не ваши пути, а Мои мысли – не ваши мысли!» Нежданно-негаданно, в один из дней этой радостной, тихой и счастливой жизни Андрей Федорович внезапно умирает… И эта необъяснимая его кончина глубоко потрясла Ксению своей неожиданностью, а главное, пониманием, что любимый ее муж умер без должного церковного покаяния, соборования и причастия, что и тогда, и по сию пору является худым знаком. Казалось бы, молодая женщина, но ее представление о жизни и смерти подсказывают ей, что душа горячо любимого ею человека теперь не будет иметь покоя… После чего она отписывает некой бесприданнице свой дом и выбирает для себя крестный путь бродяжничества, искренне желая вымолить у Бога возможного прощения для Андрея Федоровича…

– И что же происходит дальше, батюшка Сергий? – снова вопрошает священника Татьяна.

– Всполошились родственники, захотели даже упрятать ее в дом умалишенных. А простые люди стали замечать, как Ксения часто босой стоит на вершине холма и кладет поклоны на все четыре стороны… А вскоре и вовсе пронеслась людская молва, что Ксения блаженная… Ее стали останавливать на улице, просить благословения, особенно за чад малых, старались при возможности пригласить в дом и накормить, сажая в красный угол под родовые иконы… Купцы делали ей дорогие подарки, да она все равно их раздавала неимущим… А из одежды выбрала шинель мужа и вскоре стала представляться его именем… Носимая не иначе как ангелами Божьими, она провела таким образом сорок два года такой подвижнической жизни…

– И что же, вымолила она покоя для души любимого мужа? – тихо прошептали губы Верещагиной, хотя сердцем она уже знала ответ на свой новый вопрос.

– В это трудно поверить, – начал свой ответ священник, – но тому есть свидетельства. А вот помог ли я тебе, еще не ведаю… – сказал батюшка, затем улыбнулся и вдруг, заглянув в глаза Татьяны, добавил: – Ты, радость моя, только не бойся ничего, особенно людской молвы… Бояться нужно лишь Бога, а все остальное, как сказал царь Соломон, суета сует и всяческое томление духа…

Утром следующего дня Верещагина пришла на кафедру Тюменского государственного университета в мужском костюме.

Ее подобное появление в учебной аудитории вызвало у кого-то недоумение, у кого-то любопытство, но более всего было ироничных насмешек типа: у бабы крыша поехала…

– Смотри, Верещагина не иначе как мухоморов вчера наелась, что с утра не заметила, как белье мужа нацепила, – заметил острый на язык студент Платов.

– Какого мужа? Она старая дева… Вот в одиночестве чего-то и нанюхалась, не иначе… – ответил ему сотоварищ по курсу Власов.

Никто из преподавательского состава за весь день так и не решался подойти к своей коллеге и спросить, в чем, собственно, причина такого странного ее появления на кафедре. Зато в отсутствие успели собраться и поставить вопрос о невозможности дальнейшего преподавания доцента Верещагиной в институте, ссылаясь на то, что поиски ершовских документов, отрицательное решение по ее докторской диссертации не иначе как свели доцента с ума.

В конце рабочего дня Верещагину пригласил к себе ректор.

– Татьяна Виленовна, голубушка… Вы как из столицы-то приехали, так, смотрю, сами на себя не похожи стали… Или это мода московская такая, чтобы женщинам в мужском платье по улицам щеголять? Вы уж мне, старику, разъясните, а то тут мне целую петицию ваши коллеги принесли…

– Я не знаю, что вам ответить на это. Так нужно… Понимаете, нужно… И не для меня лично, просто поверьте.

– Голубушка, поверить-то я вам поверю… А знаете что? Давайте-ка я вас в отпуск с завтрашнего дня отправлю, подальше от глаз злопыхателей… А ваш курс на время вашего отсутствия возьму себе.

– Буду вам очень благодарна за это…

– Вот и хорошо. Вот и договорились. Поправляйтесь, и милости прошу снова к своим обязанностям…

В этот-то момент Верещагина снова вспомнила слова Ершова на похоронах, о том, что и ей скоро предстоят некие серьезные испытания. О, если бы она знала, догадывалась, что сей донос есть лишь цветочки, а ягодки ждали ее впереди…

Для Верещагиной началась новая жизнь. Она стала уходить из дома на окраину города, где выбрала себе место для молитвы. Если замечала, что рядом появлялись любопытные, уходила и снова начинала поиск уединенного для молитвы места. Вся ее еда на день состояла из хлеба и воды. После молитвенного времени она выходила на улицы Тюмени и внимательно наблюдала за людьми, особенно за престарелыми, и при необходимости приходила им на помощь: помогала перейти дорогу или донести сумки до дома… Чтобы пожилые люди не шарахались, обращалась к ним на французском языке… А проводив до дома, могла тайно положить им в карман булочку или яблоко.

«Пусть для них это будет нечаянной радостью», – думала она.

По ночам, подражая Ксении Петербургской, Верещагина даже пыталась носить кирпичи на верхние этажи одного строящегося здания…

Когда Татьяна с кирпичами в руках дошла до очередного этажа и сложила их там, кто-то набросился на нее сзади, пытаясь повалить, но вдруг с криком отпрыгнул от нее в сторону:

– Шайтан… Это жещина. Жещина-варьюшка… – залепетал молодой иногородец.

– Ворушка… – поднимаясь на ноги, поправила его доцент Верещагина.

– Варьюшка! – попытался сказать он, но вышло, как и прежде.

Подняв голову, Верещагина увидела, что уже окружена рабочими-гастарбайтерами. Их было семь человек, и тот, кто был среди них старшим, сказал:

– Женщина… Мы тебя сюда звали? Нет! Сама пришла! Теперь отведите ее в вагон: будет для нас готовить и стирать…

– Красивая женщина… – заметил один из них, что был постарше.

– Значит, будет и спать с нами… – добавил старший, который был у них за бригадира и все называли его Саидом.

В это время раздался резкий свист, и из-за колонны показался мужчина лет сорока и довольно крупный на вид.

– Что, не спится, Ваня? – спросил его бригадир.

– Отпусти женщину! – произнес бомж по имени Ваня.

– Она воровка… – повторил тот, кому Верещагина явно уже понравилась.

– Саид, – начал, обращаясь к бригадиру, Ваня, – ты, когда найдешь ценную вещь, куда ты ее понесешь?

– Домой! – смеясь, отвечает Саид русскому бомжу по имени Ваня.

– А вор, когда что-то украдет, куда понесет? – снова допытывался у него Ваня.

– Продавать… Куда же еще?

– А куда эта курица ваши кирпичи уже третью ночь носит? – задал новый вопрос бомж.

– Вчера трэтий этаж носит, седня суда носит… – ответил тот, кто нападал.

Бригадир стоял, явно задумавшись.

До остальных рабочих смысл сказанного Ваней еще не дошел.

– Иди лучше спать, Ваня! – приняв для себя решение, сказал Саид.

– Только не сейчас, – ответил ему Ваня и свистнул.

Из-за колонн появилось еще несколько бомжей.

– Ты сам напросился… – сказал Саид и вытащил нож.

И началась потасовка, в которой Верещагиной даже трудно было понять, кто и с кем дерется, так как на всех было надето рванье.

Верещагина вышла из гостиной, предварительно погасив там свет, и прошла на кухню, где сидел бомж по имени Ваня.

– Пусть поспят, места всем хватило… – сказала она и добавила: – А вы снимайте рубаху, я обработаю рану.

– Разрешите представиться, сударыня! – начал тот самый бомж Ваня, которого вместе с друзьями после потасовки привела Верещагина в свою квартиру. – Профессор физики Подберезкин Иван Валентинович.

– Ершов Петр Павлович…

– Понятно. Не иначе как лавры Ксении Петербургской покоя не дают… За чью душу у Бога вымаливаете, уж не за автора ли «Конька-Горбунка»?

– Предположим, – ответила ему Верещагина, одновременно обрабатывая рану профессора. – А вы сами-то как до такой жизни дошли?

– Трудно стало под дураками работать, – начал профессор физики. – Не поверите, казалось бы, доктор физико-математических наук, присланный заведовать нашим институтом, на элементарный вопрос «Почему карандаш красный?» отвечает, что его краской красной покрасили… И после этого все еще пытаемся Америку догнать и перегнать…

– Я и сама об этом же подумала… – заметила Верещагина.

И оба засмеялись.

– Я уже давно понял одну очевидную в жизни вещь, одну истину.

– И что же это за истина? – спросила Ивана Татьяна Верещагина.

– То, что Господь своих никогда не оставляет. И каждый день находятся люди, которые искренне будут тебя питать и согревать. Делиться с тобой куском хлеба. Не от излишков, выбрасывая хлеб на помойку, а именно последним куском.

– Слава Богу! А то моя сестра так же искренне считает, что вера на Руси выветрилась…

– Несчастная… – уже с иронией заметил профессор.

И снова оба улыбнулись.

Когда утром дверь квартиры Верещагиной отворилась и она со своими ночными гостями собралась выйти на улицу, то на площадке ее уже ждал наряд милиции, а также соседи и санитары.

– Вот, я же вам говорила, – начала соседка Верещагиной. – Притон из квартиры устроила.

– Заметьте, что сама в мужских штанах, – подхватил ее сожитель. – Вот до чего наша интеллигенция докатилась.

– Вы Верещагина Татьяна Виленовна? – отдав честь, спросил ее участковый.

– Нет!

– Не понял, – переспросил полицейский.

– Разрешите представиться… Ершов Петр Павлович… – произнесла Верещагина.

– Понятно, – сказал участковый и, обращаясь к санитарам, добавил: – Забирайте Верещагину, она точно по вашей линии… А все остальные со мной в отделение, там с вами будем разбираться.

И пока Верещагина спускалась в сопровождении двух санитаров из квартиры, за этим ее шествием на голгофу наблюдали любопытные соседи.

Когда с нее сняли смирительную рубашку и доктор позволил Верещагиной выйти в общую гостиную психбольницы, она огляделась, и в памяти всплыли сохранившиеся еще с юности строки: «Стены здесь вымазаны грязно-голубою краской, потолок закопчен, как в курной избе… Окна – обезображены железными решетками. Пол сер и занозист. Воняет кислою капустой, аммиаком и клопами… В комнат… кровати, привинченные к полу. На них сидят и лежат люди в халатах… Это – сумасшедшие…» «Удивительно, – подумала Татьяна, – прошло столько лет, как Чехов описал это заведение в своем рассказе „Палата № 6“, а ведь практически ничего за эти годы не изменилось».

Эти «сумасшедшие» первое время даже не обращали на нее внимания, каждый был занят чем-то сосредоточенно своим…

Правда, вскоре к ней подошел один из больных. Довольно импозантный мужчина, напоминающий Верещагиной кого-то из артистов старой, еще классической театральной школы. Низко поклонившись, он громко произнес:

– Мадам! Будем знакомы! Маркиз де Сад к вашим услугам!

– Ершов Петр Павлович, писатель… – снова выпалила Татьяна Виленовна и сама же замерла в ожидании реакции.

– Так вы разве того… не женского полу? – осторожно уточнил «маркиз», уже откровенно разглядывая фигуру доцента, облаченную в такой же больничный халат.

– Нет, не женского! – уже более утвердительно произнесла Верещагина.

– Тогда вам к писателям, в седьмую палату, – хитро улыбаясь, произнес больной. – Классики у нас там!

В седьмой палате было шесть кроватей. Четверо, очевидно, после обеда, лежали, двое о чем-то спорили, сидя на кровати.

Когда Верещагина вошла в палату, один из спорщиков, высокий и дородный, поднялся ей навстречу.

– Граф Лев Николаевич Толстой… – сказал он, слегка склонив голову. – С кем имею честь?

– Ершов Петр Павлович, статский советник и… писатель, – ответила Верещагина, еще не ведая, что ей делать и как себя вести дальше.

– О, какие у нас гости, не иначе как сам Конек-Горбунок в собственном обличье посетил наши пенаты… – говорил, поднимаясь с постели, моложавый черноволосый мужчина.

Он подошел к Верещагиной.

– Разрешите представиться, Лермонтов, тоже поэт…

– Я знаю… – ответила Татьяна.

– Хоть кто-то еще об этом помнит… Проходите, любезнейший… Мы вот тут с собратьями о творчестве размышляем, присоединяйтесь, если есть желание…

– О чем именно идет ваша беседа? – спросила Верещагина того, кто назвался Лермонтовым.

– О музе. Как бы банально это ни звучало, – пробасил тот, кто назвал себя Толстым. – Вы-то, милейший, что соизволите по этому поводу думать?

И все больные, повернувшись к ней лицом, замерли в ожидании того, что скажет новичок.

Теперь Верещагина смогла увидеть их лица… Все как у Чехова, вновь подумала она: «на тонких чертах лиц глубокое и искреннее сострадание, а в глазах теплый и здоровый блеск»… И вспомнив, что хранила багаж уже самого Петра Павловича, начала:

– Могу лишь сказать о своем небольшом личном опыте. Поэт, как мне видится, это не обыкновенный и смертный человек, который нечто сочиняет на заданную ему тему. Хотя сегодня и такое случается сплошь и рядом. Но я позволю себе говорить о Поэтах с большой буквы. Они – сыны Небес! Именно на них горит печать священного, как я уже понимаю, помазания. Именно поэтому они никогда не ответят вам на вопрос, как они творят. Ибо даже появление самой первой мысли будущего произведения есть лишь следствие некоего до определенной поры бессознательного для Поэта процесса…

– Все-таки сосуд! – мгновенно отозвался один из мужчин, лежавший в глубине палаты.

– Это Шолохов… Из казаков, правду-матку рубит так, что щепки летят.

Человек, называющий себя Шолоховым, поднявшись, продолжил:

– Забыли, ироды, слова Священного Писания: «Не нам, не нам, а имени Твоему, Господи»… Мало им показалось быть глашатаями Господними, так они еще и людской славы захотели, побрякушками, как игрушками елочными, обвешались… И подобно неугомонным старухам, сделавшись вдруг хозяевами жизни, захотели, чтобы сама Золотая Рыбка была у них на побегушках… Хрен вам! Да я и сам в этом грешен. Вот Господь и наказал, лишив всех нас разума…

В разговор неожиданно вступил полноватый мужчина преклонных лет.

– Мог бы от себя добавить… За что же, не боясь греха, кукушка хвалит петуха?.. – произнес он первую половину известной басни…

– … За то, что хвалит он кукушку?.. – закончила вопросом Верещагина, предполагая, что перед ней сам Крылов. Точнее говоря, тот больной, который себя этим именем величает.

– Крылов… – представил незнакомца Лермонтов. – Не любит краснобайства и лизоблюдства ни в чем… Даже здесь всегда последний за тарелкой подходит… Боится, вдруг кому-то каши не достанется…

– Да не этого он боится, – влез, как медведь, в разговор Толстой. – Объесться он боится, вот чего… Дабы не помереть от несварения желудка…

Присутствующие невольно улыбнулись, а Крылов от сказанного явно оскорбился и демонстративно отвернулся к стене.

– Зря вы так о человеке… Человек – это звучит гордо! – сказал высокий и худой мужчина, пытливо всматривающийся в нового больного. После чего подошел к Верещагиной и подал ей руку.

– Горький, Максим… – представился он. – Может быть, читали.

– Конечно же…

– И на этом спасибо… Вы мне все-таки разъясните как пролетарскому писателю: какое же состояние испытывает писатель, встретившись с этой самой… музой?

– Если с профессиональной точки зрения, – начала Верещагина, – то можно сказать следующее. Принимая светлую мысль создания за основу, наша душа начинает как бы родниться с ней, и в какой-то момент эта идея (тема) становится уже нашей личной собственностью, нашим творением, ибо мы каждый раз вкладываем в произведение и частички своей души… Это, мне думается, обязательное условие, которое предполагает изначальную и великую любовь у самого художника и к Творцу, и к своему читателю…

– Насчет Бога не могу ничего сказать… – неожиданно произнес Максим Горький. – Я так про маму, например, писал…

И снова в палате зазвучал смех, но уже доброжелательный.

– Продолжайте, пожалуйста, очень интересно! – воскликнул Лермонтов…

Хотя вовсе и не Лермонтов, но Верещагина видела в этом живом, пытливом человеке живую, ищущую душу… И она продолжила:

– Но вот что именно испытывает душа, принимая мысль создания, развивая ее во всей возможной полноте и облачая вещественным покровом, – сие, господа писатели, есть уже тайна художника.

– Пожалуй, что я согласен с вами, – вновь взял на себя роль ведущего человек, назвавшийся Лермонтовым. – Лев Николаевич, а каково ваше мнение?

– Ершов еще молод… Им движет пытливое любознание. Что значит внезапное оживление при возникновении мысли… Это может происходить, лишь когда художник изначально не видит целостное произведение…

– Нет, граф… – вступился за Верещагину (Ершова) Лермонтов. – Что значит изначальная целостность? Это уже своего рода современное конструирование. Тут музы и рядом не было… Да и не будет!

– Мне думается, что Лермонтов прав… – вступила в их диалог Верещагина. – Мы знаем заданное нам условие, предполагаем конец… Но это не значит, что нам понятно все, что движет нашими героями… Это тоже тайна. И здесь не может быть авторской заданности, как в произведениях социалистического реализма. Этот процесс непредсказуем, он предполагает углубление автора в самого себя. Более того, в период работы желательно полное охлаждение ко всему мирскому, особенно к удовольствиям жизни. Здесь недопустимы даже резкие переходы творца из одного состояния в другое…

– Я так понимаю, что вы имеете в виду… плотский грех, обжорство или увлечение алкоголем в процессе творчества… – уточнил Крылов.

– В общем, да! – согласилась Верещагина. – Представьте себе живописца, допустившего некую слабость… Думается мне, что это вне зависимости от его желания обязательно отразится на портрете. Хотим мы того или нет, краски в каких-то местах будут более тусклыми, похожими на болезненные язвочки, которые обязательно будут видны человеку с ясным взором… Более того, они будут отражать состояние не портретируемого, а самого художника…

– О, молодой человек, как вы копаете! Типа портрета Дориана Грея… – переворачиваясь к больным, произнес Крылов.

– Не совсем, но думаю, что никто не станет спорить, что художники, как и мы, исподволь рисуют свои собственные портреты…

– Что-то я уже совсем с вами запутался… – грустно произнес тот, кто называл себя Горьким.

В палате раздался смех, прерванный резким голосом:

– Что ржете… В карцер захотели?..

И вдруг вошедший в палату санитар увидел Верещагину.

– А ты что здесь делаешь, шалава? – рявкнул он.

– Не смейте так говорить, – поднимаясь с кровати, сказал Крылов, – Петр Павлович – гений русской сказки…

– Что ты сказал, урод… Я вам сейчас всем покажу, кто тут гений…

За Верещагину (Ершова) неожиданно для всех вступился Толстой. Он стоял ближе всех к санитару и ребром ладони двинул хама по шее. Санитар, словно куль, упал на пол.

– Выпорол, была бы моя воля! – сказал он, с презрением глядя на мордатого санитара. – Кое в чем Ульянов-Ленин явно ошибся… Вот вам еще один пример того, что бывает, когда кухарка дорывается-таки до власти…

Тобольск. 2015 год

Вызволило Верещагину из психиатрической больницы лишь то, что на празднование 200-летия Ершова в Тобольск вновь приехала американка Алла Ранская вместе со своей матерью-старушкой, которая была правнучкой Ершова. Та и попросила устроить ей встречу с Верещагиной, посвятившей много лет изучению истории и творчества ее прадеда…

Да и родители переполошились не на шутку в поисках дочери. Сначала Надежда Леонидовна, согласно полученной из университета информации, думала, что дочь в отпуске и снова куда-то уехала. Но время шло, а дочь не объявлялась…

Слава Богу, помог сосед – генерал Гусев. Но так как он был на пенсии, то обратился к своему другу Рейну Виктору Александровичу, с которым они много лет проработали вместе, когда тот был мэром Ишима, а теперь был заместителем председателя Тюменской городской думы. А тот уже, в свою очередь, сделал несколько депутатских запросов…

В это же время в составе делегации Союза писателей России в область приехала и Александра – известная поэтесса, лауреат и орденоносец… И уже прямо на торжественном банкете спросила у прижимавшегося к ней губернатора про свою родную сестру…

Знали бы вы, что тут началось…

Но, как оказалось, снова не обошлось без ФСБ… Они, конечно же, знали, где находилась все это время Верещагина. Не могу сказать, что они лично участвовали в ее депортации в это место, но были в курсе всего того, что Верещагина там делала… Что поделать, издержки есть во всяком, даже благом производстве…

Перед Татьяной Виленовной извинились, восстановили в институте, даже дали ей новую квартиру, чтобы было где принимать иностранных подданных. И эта долгожданная встреча состоялась. Вечер был долгим и интересным. Особенно понравился всем рассказ о том, как еще за три года до празднования юбилея своего предка Алла Ранская добилась встречи с президентом России. Американские женщины, как оказалось, делают это воистину профессионально…

Зная всего три русских слова, Алла Ранская добилась участия в пресс-конференции, которую устроили для президента в Калифорнийском университете. Однако после четвертого вопроса, и вновь о Южной Осетии, пресс-конференция была свернута и президент собрался уже покинуть пресс-центр.

Понимая, что у нее более не будет возможности задать ему свой вопрос, Ранская прямым ходом, не обращая внимания на охранников, решительно двинулась в его сторону…

Люди из оцепления растерялись. А когда до президента оставалось не более десяти метров, один из офицеров оцепления, ожидая возможной провокации, сам буквально бросился ей под ноги…

Падая, американка громко выкрикнула эти самые три русских слова: Ершов, Конек-Горбунок… 200 лет…

И это, как ни странно, было президентом услышано…

Потом они вместе будут пить чай.

– Это хорошо, что вы не забываете про свои корни, – заметил президент России.

– Думаю, что это наши общие корни. И Пушкин, и Лермонтов, и Ершов, – ответила Ранская. – Забывая уделять должное внимание корням, можно загубить и само древо, именуемое Россией…

Через три года они снова встретились на кладбище в Тобольске, у празднично убранной могилы Петра Павловича… Стояли, внимательно слушая торжественные речи выступающих.

И вдруг среди гостей, все так же незримым для всех, кроме Верещагиной, неожиданно является молодой Ершов…

– Добрый день, Татьяна Виленовна, не могли бы вы представить меня своей любезной сестре? – спросил, подошедши к сестрам, Ершов.

– Почему бы и нет! – ответила Верещагина. – Знакомься, Александра, – Ершов Петр Павлович…

– Кто-то из потомков? – чуть кокетливо уточнила Александра, протягивая руку для поцелуя, и, не удержавшись, добавила: – Очень милый юноша…

– Сам! – чуть серьезнее произнесла Татьяна. – Ты же хотела, чтобы он тебе представился.

– Могла бы заранее предупредить… – буркнула та Татьяне.

– Как будто я сама его ожидала… – ответила Верещагина. – Теперь задавай свои вопросы, если они у тебя остались…

Александра мгновенно справилась с возникшим замешательством и обратилась к духу, как она воспринимала его, уже с вопросом:

– Так что же со сказкой-то, Петр Павлович? Кто все-таки настоящий автор: вы или же Пушкин Александр Сергеевич? Общественность жаждет знать…

– Вам лично это также необходимо? – негромко спросил ее Ершов.

– А как же? Если вы сами нигде не обмолвились о своем авторстве? – настаивала поэтесса.

– Я думал, что вы могли бы и сами, как человек, безусловно, одаренный и творческий, догадаться, что является тому причиной.

Александра замерла…

– Хорошо, сейчас еще часа два будут торжественные речи говорить, потом батюшки совершат чин церковной панихиды… Пойдемте со мной, вы успеете все сами и своими глазами увидеть…

– Куда? – недоверчиво спросила Александра, а в ответ Ершов лишь протянул навстречу сестрам свои руки.

Ладони Ершова оказались осязаемыми.

И Александра, и Татьяна почувствовали его крепкое рукопожатие. Более того, ладони оказались еще и теплыми…

И вдруг они все вместе куда-то понеслись. Татьяна уже испытывала это необычное состояние, когда душа покидает тело и ты вскоре оказываешься в другом времени и месте. Так все и случилось.

Они оказались в комнате студента Санкт-Петербургского университета Петра Ершова. Кровать, круглый стол, два стула… За рабочим бюро и сидел Петруша. Рядом лежала внушительная стопка исписанных листов, но он не видел гостей, так как спал, положив голову на локоть.

Неожиданно в комнату вошел Пушкин с товарищем Ершова по курсу Володей Треборном.

«Не может быть, это – сон», – подумала Александра, услышав живой и звонкий голос любимого поэта.

– Наш тюленя все еще спит? – произнес Пушкин. – Мы-то, понятно, всю ночь на балу у Дороховых провели, а он-то чем тут занимался?

И быстрым шагом прошел к бюро, чтобы посмотреть на листы, что лежали рядом со спящим юношей.

– Не может быть… – вдруг произнес Александр, лишь взглянув на первый лист, а затем стал аккуратно перебирать последующие, внимательно прочитывая ровные рукописные столбики стихов.

– Это надо же, сибиряк-то наш за ночь целую поэму настрочил. Ты только посмотри, Володя…

– Да ладно… – сказал Треборн, принимая из рук Пушкина очередную страницу, а пробежав ее взглядом, добавил: – Действительно. Да мне бы на такой труд и месяца не хватило…

– Так то ты, а то – Ершов! – сказал ему Пушкин и улыбнулся. – Выходит, что Ершов-то наш, оказывается, совсем и не тюленя. Он – кит! Экая глыбища!.. А теперь пошли, нужно хотя бы немного и самим поспать…

Они дошли до двери, и тут Пушкин остановился и еще какое-то время внимательно вглядывался в лицо спящего товарища.

А лицо Ершова было и впрямь в этот момент чудным. Что уж он видел во сне, мы того не ведаем, но счастье и радость на нем были неописуемы…

И вновь через какое-то мгновение сестры оказались в Тобольске, рядом с могилой того, кто только что погрузился с ними в свою собственную юность.

– Ну-с, уважаемая Александра Виленовна, у вас еще есть ко мне вопросы?

– Извините и простите, Христа ради… – тихо произнесла Александра.

– Бог простит! А вот насчет авторства… – начал Ершов. – Я ведь в ту ночь действительно вымолил у Бога помощи в написании этой сказки. Помню слезы, что всю ночь застилали глаза, а я лишь успевал записывать то, что рождалось, казалось бы, на ходу… Уже после сам, перечитывая сказку о Коньке-Горбунке, я каждый раз видел эти стихи как бы в первый раз, прекрасно понимая, что это не я, что я не мог так написать. А посему нигде и никогда не обозначал себя прямым автором этой удивительной сказки, которую через меня, как я понимаю, нам всем кто-то поведал с Небес!

Александра и Татьяна слушали слова Ершова, затаив дыхание, боясь упустить, недослышать, не запомнить сие откровение.

А Ершов продолжал и обращался не столько к ним, сколько к Самому Творцу:

– Господи, прости! Понимаю, что мне не следовало уходить в мир, погружаться в житейскую суету, забывая данные Тебе обеты. Я ведь даже неоднократно корил Тебя за смерть своих любимых, и особенно за детишек… Что же я натворил-то по своему горделивому разумению… И лишь только сейчас это понял. Ты нас всех, гордецов-то, прости! Ибо без Тебя ничего же творить действительно не можем… Прости, Христа ради! И Ты, Матушка Пресвятая Богородица, похлопочи за меня…

У могилы Ершова раздались аплодисменты, представители области и общественных организаций стали возлагать венки от правительства и благодарного народа.

– Знаете, а ведь вы правы… – вдруг произнесла Александра. – Действительно, гордецы, а я из них самая первая. Вон сколько нас здесь сегодня собралось… Все что-то планируют и реформируют… Думают, что они и есть глашатаи завтрашнего дня Отечества, забывая, что все новое – это лишь хорошо забытое старое! Прости, Господи, и меня, если можешь…

Татьяна лишь молча перекрестилась. Она смотрела на Ершова, понимая, что настает час их расставания.

В это время мальчик, что стоял рядом, вдруг произнес:

– Мама, смотри, какая странная лошадка…

После него и Ершов, и сестры увидели появившегося рядом с ними Конька-Горбунка.

Петр низко поклонился сестрам.

– Вот и пришло, как я понимаю, время нашего расставания. Я чувствую, что прощен. Прощен!.. – уже чуть не во весь голос закричал он. – Как же я этому рад! Прощен! Какое же это счастье! Простите и вы меня, Христа ради! И молитесь за меня!

И сестры увидели, как над местом захоронения писателя уже воспарила Жар-птица…

Счастливый Петруша Ершов сел на своего конька… И в сопровождении Жар-птицы его истосковавшаяся по Творцу душа, сделав круг над могилой, стала возноситься в небо…

– Прости меня, народ православный… – неслось над кладбищем, над Тобольском, над всей многострадальной Россией.

И так светло стало вокруг и на душе легко, что слезы сами текли от такого счастья.

Вечером следующего дня, когда все официальные праздничные мероприятия закончились и именитые гости разъехались, сестры сидели в квартире Верещагиной. Они пили приличный коньяк, привезенный Александрой из Москвы, добавляли в чай душистого ишимского бальзама и были несказанно счастливы оттого, что снова вместе.

– Знаешь, – вдруг произнесла Татьяна, – а ведь меня в ФСБ перед больницей вызывали. Сначала забрали дневник Ершова… И все выпытывали, что в сказке зашифровано…

– Они там в крестики-нолики, что ль, не наигрались? – спросила Александра, мгновенно став серьезной.

– Не думаю… – тихо ответила младшая сестра. – Вероятно, они что-то знают… И очевидно, ищут…

– В Сибири? Что они ищут и что они знают и как это связано с тобой? Давай рассказывай мне все по порядку…

– Я могу лишь догадываться… – ответила Татьяна.

– Тогда начинай, будем догадываться вместе.

И Татьяна начала рассказывать…

– Я давно пыталась ответить для себя на вопрос: почему именно Тобольск и земли вокруг еще в царские времена стали местом духовного паломничества? Почему именно сюда ехали сами или ссылались все инакомыслящие… Люди, которые обладали иным воззрением на мир Божий…

– Возможно, что это именно они и привнесли сюда духовность, – ответила Александра.

– Предположим…

– Кстати, а как давно они там появились? – уточняла та.

– О, сестричка… Тут надо вспомнить ледниковый период. Попытаться понять: для чего он был попущен Богом? Почему Господь решил, что сначала все должно было замерзнуть, а потом снова ожить? Это ведь тоже неспроста. Ведь за отступившим впоследствии ледником на эти земли снова пришел человек. И тогда он стал свидетелем настоящего чуда, как бы заново открыв для себя мир Божий и его удивительную красоту.

– То есть? Не совсем поняла.

– Они увидели проступивший из-подо льда уже иной, преображенный мир… Такой, каким он был во времена Адама и Евы… Это место называется в народе Белогорье… Там не бывает зим. И ничьи руки еще не касались той земли, никто ее не разрушал и не облагораживал, слава Богу, так как никто из смертных еще этой земли не видел. Вот это место и стало отдушиной для людей с иным мировоззрением… И местом, как я теперь понимаю, тайного посвящения избранных…

– Избранных. Красиво звучит, – заметила Александра.

– Именно избранных, которым нечто открывается. Да ведь и ты до сего дня не могла видеть Петра Павловича, хотя он часто стоял рядом с тобой. Ты и тот мальчик на кладбище… Это, думаю, неспроста.

– Ты хочешь сказать, что Белогорье само решает, кому и что показать, и само притягивает к себе людей?..

– Естественно. Думаю, что на земле в ближайшее время появится когорта людей, которая способна будет начать духовное возрождение России. И не случайно эти земли сейчас называют духовным центром православия… Почему Путин, например, стал сюда часто ездить, как ты думаешь? Почему он начинает тут что-то возрождать? Отстроили кремль, представительские палаты… Для чего? Или для кого?

– Думаешь, они хотят уехать из Москвы и поселиться в центре Сибири, как некогда Иоанн Грозный? Или быть поближе к народу, который их понимает и поддерживает?

– Ну это, скорее, политический аспект. Я думаю, что его душа уже настолько устала, что исподволь, интуитивно он ищет место возможного соприкосновения с чем-то иным. Я не говорю, что он устал физически… Нет! Просто он прекрасно понимает, что если и есть возможность некоего продления своей личной жизни, а об этом думает каждый из них, то необходимо для начала попытаться очиститься от грязи, налипшей на его имени за все годы управления Россией… Ибо только Господь не ошибается и не грешен! А он всего лишь человек, раб, повязанный цепями на галере, которой, еще неизвестно, кто правит…

– Думаешь, он хочет сбросить свою прошлогоднюю шкурку, как это делает змея? И уже затем окунуться в искомые три источника, чтоб, как и Иванушка, преобразиться?

– Все может быть… Я бы на твоем месте так не шутила. Ты сама-то, когда последний раз была в Сибири, неужели не почувствовала, что и с тобой что-то происходило? Да и этот твой приезд на юбилейные мероприятия, посвященные 200-летию… Спроста ль?

– Ну, положим, меня пригласили как члена Союза писателей России… Хотя должна признаться, что я сама изъявила такое желание, сама и попросилась, хотела к тому же еще и вас всех увидеть: и тебя, и родителей…

– Да хоть бы ты там сто раз попросилась, ничего бы этого не состоялось, никто бы тебя даже не услышал и не обратил бы на тебя внимания. Никто! Дуреха, хоть и лауреатка! Просто наступают времена, когда нужно, чтобы здесь появлялись люди, которые могли бы приоткрыть миру эту закрытую книгу… Разве не так? Разве у тебя после той, еще первой твоей поездки не появился цикл удивительных духовных стихов?

– Неужели ты их читала?

– Здравствуйте, я ваша тетя! Да я первая как их увидела, так и поняла, что и ты в числе допущенных, способных увидеть этот мир иными глазами. Я прекрасно знаю, что и тебя судьба довольно наказывала, что все твои попытки обзавестись мужем и благосостоянием заканчивались крахом и потрясениями… Да ты и сама это знаешь…

– Ты хочешь сказать, что мне вообще не нужно было выходить замуж, а продолжать писать и заниматься любимым делом?..

– «Глаголом жечь сердца людей»… Вот ты сама и ответила на свой же вопрос… Дорогая ты моя. Сама, потешив лишь самолюбие, потеряла многие бесценные годы, которые могли бы дать миру новые поэтические образы, воспламеняющие дух, освещающие сознание, в итоге приводящие нас к Творцу!

– Я так понимаю, что медленно, но верно ты подводишь меня к пониманию Ершова… Я не против, давай побеседуем… Слушаю тебя!

– Я рада, что тебе это также интересно. Тебе важно уяснить для начала следующее: рождение человека, как человека, способного мыслить, начинается примерно с 8 лет, когда он начинает понимать, как устроено общение между людьми. А в 12 лет, в отличие от современных детей, наши предшественники уже обладали достаточным человеческим опытом, чтобы не только понимать физическую сторону мира, не только защитить и сохранить свой род, но и продолжить его. Именно к 12 годам они наделялись новым сознанием. В этом же возрасте, чтобы ты знала, Ершов прошел таинство посвящения. Именно в 12 лет он и тонул, и встретил некоего духоносного старца…

И Татьяна рассказала обо всем, что поведал ей сам Ершов: и о том, как он провалился в полынью, и про то, как оказался во чреве чудо-рыбы, и, конечно же, про то, как общался со старцем…

– И почему ты думаешь, что это был именно старец… – уточняла Александра.

– Пусть и не старец в нашем понимании, – отвечала Татьяна. – Просто это был узнаваемый для юного Ершова сказочный образ. Представь себе, что тебя неожиданно обволакивает некое облако и раздается чей-то басовитый глас… Думаю, что тут любой испугается и в паническом страхе попытается найти выход, чтобы спастись… А здесь просто добрый дедушка, которому он мог поверить.

– И в чем же была необходимость такой встречи для Ершова?

– Это был, как я понимаю, его переходный рубеж, когда юноша должен был сделать выбор: или преобразиться и получить новые знания, или остаться тем, кем был его отец.

– Положим, что это мне понятно. И что дальше?

– В этот момент он и получает необходимую информацию…

– Это что же получается? – невольно прерывает сестру Александра. – Снова три символа: вода, как суммированный опыт человечества (полученная информация), смерть (в пасти рыбы) и преображение через воскресение (старец).

– Умница! Я как-то это упустила… И если мы эту троичность продолжим, то заметим, что и братьев было три, и заданий было три… да и испытаний также три…

– Знай наших… А теперь мне осталось понять, что мог открыть ему ваш добрый старичок.

– Для начала, думается мне, то, что путь его будет необычным. Он показывал ему, что может случиться с миром, дал возможность поверить в то, что этот мир и его завтрашний день Ершов может видеть. Но при этом старец не показал ему его самого. Ни в этом, настоящем, мире, ни в будущем.

– Что это означает, если не секрет?

– То, что Петруша Ершов как человек в то мгновение своей жизни практически умер, что и произошло, а точнее… Было показано ему в видении: и падение в воду, и нахождение под ледяной водой. И этот райский уголок… А главное – старец… Да думаю, что не ошибусь, если предположу, что это было именно видением, так как мальчик был, очевидно, все же выброшен из саней, возможно, что из-за неумелого возницы… Ударился об лед… И найден был отцом на краю полыньи… В противном случае, если бы все происходило в реальности, Павлу Алексеевичу было бы непонятно, как мальчик смог самостоятельно, в отцовском зипуне, выбраться из полыньи и оставаться при этом в сухой одежде. Этим и объясняется, что он об этом опасном эпизоде их совместной с младшим сыном экспедиции ничего не сообщил своей жене Евфимии Васильевне…

– В этом есть зерно истины… А теперь пару слов о самом видении…

– Ершов сказал, что в показанных ему картинах он не увидел себя и даже никого из своих родных…

– Странно… Оставили жить… А потом вся жизнь наперекосяк… Что так? – уже с долей удивления вопрошала Александра.

– По той лишь причине, что он не понял того, что ему было предназначено. Не понял, для чего было это видение… Он очнулся на краю полыньи и никому ничего не рассказал: ни о рыбе, ни о смерти, ни о старичке… А вскоре, возможно, и просто забыл, как некий сон. И продолжал жить известной тебе жизнью.

– Подожди, а как же сказка?

– Сказка? Она была лишь как следствием того, что Ершов уже сам, будучи в университете, снова обратился за помощью к Богу…

– Не поняла…

– Хорошо, подойдем с другой стороны. Уровень развития, который Ершов получил к тому времени, когда услышал и впервые прочитал Пушкина, был, прямо скажем, еще недостаточным для понимания такого явления, как Пушкин. Не говоря уж о том, чтобы соревноваться с ним. Это ясно каждому. В то же время надо признать, что и в нем самом уже изрядно накопилась некая сумма знаний и личный человеческий опыт, к этому надо прибавить и все те страдания, через которые он прошел лично. И не забывай, наконец, об информации, полученной им от старца, которую он начал к этим годам исподволь осмысливать.

– То есть?

– Я так понимаю, что он начал восстанавливать фрагменты своего видения встречи со старцем. Стал понимать о возможности другого пути развития человечества. И то, что эту информацию каким-то образом нужно обязательно передать людям. Все это и породило у Ершова искреннее желание поведать об этом миру, используя популярную в то время форму изложения сказки в стихах.

– То есть?.. – уточняла Александра. – Подражая Пушкину лишь по узнаваемой для всех форме, а не по содержанию…

– Умница! Для этого, как мне видится, он и обращается к Творцу за помощью. И милосердный Господь вновь и с любовью протянул ему Свою руку… В этот-то момент и произошло то, что называется Божественным озарением…

– Божественное озарение, говоришь. А как же объяснить все, что было с ним по возвращении в Тобольск? – вновь вопрошала Александра. – Как это-то все понимать?

– Думаю, что со смирением, – спокойно ответила ей Татьяна.

– Типа: Господь дал, Господь и взял? – чуть ли не с упреком произнесла старшая сестра.

– Очевидно, так! Господь действительно дал Петруше Ершову сей дар, но при этом, как я понимаю, лишал всего, к чему он уже привык, а потом и просто стал забирать тех, кого он возлюбил всем своим большим добрым сердцем…

– То есть всех тех, кого он возлюбил более, чем Бога?

– Да! Как бы грустно это ни звучало. Смотри сама: три жены, а в результате? Только боль потерь и время, которое уже не вернешь, так как оно потрачено на пустые хлопоты с оставшимися в живых детишками, поиском новой для них матери… А потом еще и хлопоты по устройству тех, кто подрос… И так почти до конца жизни… Только потери и практически никаких радостей.

– Оставив ему только одно – его дар провидца?

– Безусловно! Подумай… Ведь Ершов сумел в своей, казалось бы, незамысловатой, а потому гениальной сказочке, как в капле божественной росы, сфокусировать весь мир с его радостями и горестями, взлетами и падениями. При этом он знал, верил, что придут люди, которые поймут написанное им. Которые сумеют объяснить его видения. Которые, быть может, задумаются над тем, для чего мы приходим в этот мир. Как нам жить и что делать, чтобы человечество, как и каждый из нас, было готово к такому насущному преображению…

– Теперь осталось лишь и нам с тобой найти эти три котла и в них искупаться, – задумчиво произнесла Александра и добавила: – И снова красавицами станем… А что, я, например, не против…

– Никто не станет ни красавцами, ни красавицами. Разговор о душевной красоте тех, кто научится видеть мир иными глазами. Слышать, а главное, видеть окружающий нас невидимый Божественный мир, о котором мы лишь догадываемся. И преобразившись, вернуть себе подобие и образ Творца. Вот тогда мы и могли бы стать не красавицами и красавцами, а милыми людям и друг другу. А пока мы просто медленно, но верно превращаемся в животную стаю и в большинстве своем становимся хищными, забывшими Бога тварями…

И Татьяна встала из-за стола и подошла к окну.

Светало.

Вскоре и Александра подошла и встала с ней рядом. Какое-то время они смотрели на то, как восходило солнце нового дня.

Первой, обратившись к сестре, заговорила Александра:

– Ты сама-то веришь в то, что обычные люди станут всерьез задумываться над тем, кто такой Конек-Горбунок, почему белая кобылица и рыба-кит?

– Конечно. Сказка – это сокровенная мечта каждого человека, которой мы не сможем достигнуть, не обратившись к Божественным силам… Да у нас все сказки об этом же. И все зашифрованы. Абсолютно все. Но, конечно, не те, что пишут многие из современных авторов… Все эти ваши маши-чебураши… А Конек-Горбунок уже два века скачет по России и скакать будет, увлекая за собой в заоблачные дали все новые и новые поколения детей и подростков!

– Наверное, ты права… – с улыбкой произнесла Александра. – Кстати, я все время хотела спросить тебя, а кто тот мальчик, что стоял с нами рядом, помнишь, тот, который первым увидел сегодня Конька-Горбунка… Кто он, чей? Интересно…

– Не знаю, кто он и чей, – задумчиво ответила ей Татьяна, – да это и не важно. Только думается мне, что на земле Сибирской появился еще один пророк…

Утром следующего дня в Тюменском отделении ФСБ в кабинете уже знакомого нам подполковника Скобелева в присутствии лейтенанта Рылеева весь разговор двух сестер слушали уже по третьему разу…

– Ну что же, с этим мне все ясно… – произнес Ромил Христофорович. – Можешь выключать.

И лейтенант Рылеев послушно выключил диктофон.

– Ну а на самом кладбище было что-нибудь интересное? – уже погруженный в ход своих мыслей, спросил начальник отдела ФСБ.

– Понимаете, господин подполковник… – начал Рылеев. – Наружка потеряла сестер на несколько минут… Словно они испарились. Стояли и… вдруг их нет! А потом снова появились на том же самом месте… Это даже камеры наблюдения зафиксировали… Стоят, и вдруг нет, а потом опять стоят… Чудеса какие-то…

– Какие камеры? Какие чудеса, что вы мямлите?.. У наружки собственные глаза для этого есть. Когда же вы, горе-работники, научитесь работать?..

– Хотели подстраховаться, чтобы наверняка…

– Достаточно, лейтенант. Теперь по существу. Текст беседы этих барышень распечатать – и мне на стол… И еще, пока не забыл, что там за мальчик? Не понял, о ком они говорят в конце беседы.

– Я уже все узнал… Действительно, мальчик – Алексей Окунев… Возраст – 10 лет, ученик 4-го класса Тобольской православной гимназии… И кстати, внук нашего кадровика.

– Внук подполковника Гусарева из нашего Тобольского отделения?

– Так точно! – четко отвечал лейтенант.

– Выходит, что это он – наш будущий пророк?

– Вроде того…

– А ты уверен, что они говорили о внуке Гусарева?

– Вчера на панихиде детей вообще не было. Даже непонятно, для чего он-то своего внука туда потащил, – ответил Рылеев.

– Это-то как раз мне понятно. На дачу он собирался сразу после этой панихиды уехать… – сказал подполковник.

Скобелев встал, подошел к шкафу и, открыв дверцу, достал бутылку коньяка. Налил себе, потом, немного подумав, налил коньяк и во вторую рюмку. Кивком головы позволил взять рюмку лейтенанту и, вздохнув, произнес:

– Поздравляю тебя, лейтенант Рылеев, нашел-таки ты новые приключения на мою задницу. И надо же, перед самой пенсией… Хотя, если… – И уже в форме приказа: – Сделаем так. Все, что есть в доме по этому мальчику, негласно мне на стол, особенно фотографии семейного архива, узнать про все маршруты путешествий его семьи на отдыхе за последние годы, а главное, постараться найти его личные рисунки, зарисовки на страницах тетрадок, дневниковые записи… И главное, чтобы об этом, кроме тебя и меня, никто не знал. Будем с тобой вместе работать по новому пророку земли Сибирской…

– Вот здорово! – невольно вырвалось у молодого лейтенанта.

– Наивный ты, Рылеев, все же, как я погляжу… Как ты вообще в ФСБ-то оказался? Хотя, может, такой, как ты, в этом деле как раз и нужен? Только помни, что в таких случаях бывает: или грудь в крестах, или голова в кустах…

– Разрешите приступить к выполнению задания? – четко произнес Рылеев.

– Ступай с Богом! – уже отечески отпустил его Скобелев.

Когда лейтенант Рылеев вышел из кабинета, подполковник достал из нижнего ящика своего стола древнюю папку, еще с веревочками, взял ручку и в верхнем левом углу, аккуратно выводя буквы, написал: «Секретно… Дело №… Начато…»

Эпилог

Когда повесть «Архивное дело» была напечатана, а тираж ушел в реализацию, в моей квартире раздался звонок.

Я открыл дверь и увидел… советника Президента РФ Скобелева Ромила Христофоровича.

– Помните меня? – спросил он, улыбаясь.

– Конечно, помню…

– Вот и прекрасно. Не могли бы вы мне сказать… Не оставлял ли я пакета в нашем купе?.. Запропастился куда-то…

– Оставили… И я даже пытался связаться с вами, но номер телефона…

– Все верно, в типографии лишнюю цифру не заметили…

Я открыл дверь, чтобы гость мог войти в квартиру, и уже через минуту вернулся в прихожую, неся в руках драгоценный пакет.

– Очень вам благодарен, что оставленный на сохранение талант сумели с выгодой приумножить…

Я стоял, зачарованный этой неземной улыбкой. А когда очнулся, то советника уже не было на лестничной клетке. Выйдя на кухню, я выглянул во внутренний двор. Там стоял трамвай… Да, я сам сначала не поверил и даже протер глаза. Такой, знаете, еще довоенных лет… Я понимаю, что такого быть не может, но он стоял. А потом раздалось знакомое треньканье… И он поехал…

– Господи, – сказал я тогда сам себе, – а я, пожалуй, не отказался бы и сам покататься на таком трамвае…

И тут же оказался в кабинке вагоновожатого.

Советник дал мне понять, что я могу взять руль управления в свои руки…

И мы вдруг начали подниматься… Сначала над домами и улицами… Потом над нашей столицей… И далее… Мимо полей, лесов и гор…

– Куда править? – спросил я советника.

– Как куда? Во дворец…

– В какой дворец? – переспросил я…

Он улыбнулся и ответил словами из сказки:

Во дворец, где пир горой:

Вина льются там рекой;

За дубовыми столами

Пьют бояре со князьями…

– Но при одном условии, – сказал я, – чтобы туда и обратно!

– Как скажете… – ответил советник.

И я понял, что меня ждут новые приключения, а вас следующие истории.

Content

Сергей Ильич Ильичев
Нечаянные встречи
Повести

Предисловие

Сестра милосердия Кэт Марсден (Повесть)

Нечаянные встречи (Повесть)

Архивное дело П. П. Ершова (Повесть-фэнтези)