Джо Р. Лансдейл

Чаща

© 2013 by Joe R. Lansdale

© Сергей Чередов, перевод, 2024

© ООО «Издательство АСТ», 2024

* * *

Посвящается Террилу Ли Ланкфорду

Воспоминания о прожитой жизни похожи на сказку.

Неизвестный автор

(1)

Кому сказать, что денек, когда дед потащит меня с сеструхой Лулой на паром, обернет прежние невзгоды безделицей, а судьба сведет меня с карликом-стрелком, сыном раба и здоровенным злобным боровом, не говоря уж о том, что придется мне убивать, а еще я встречу настоящую любовь – да вот ровно так и вышло.

Все началось с оспы. Точно взбесившийся мул, пронеслась она по окрестностям и вконец рассвирепела у нашего местечка Задворье. Смерть предстала тут раздутыми гнойными язвами, забрав столько людей, что впору объявлять мор. Наши Ма и Па тоже сгинули, хоть прежде ни дня не болели. Я, напротив, с малых лет хворал, пока не окреп, а Лула всегда была заморышем, но нам обоим тогда посчастливилось. В ту пору мне стукнуло шестнадцать, уже складный паренек, а Луле четырнадцать, и она только подходила к зрелости. Сдается, проглядела нас оспа, накинувшись на старших, утопив их в горячке, обернув язвами и залепив горло так, что воздух вырывался с тонким хрипом пробитой волынки. Самая жуть была смотреть, как они помирают, не притрагиваясь, чтобы не подцепить заразу.

Оспа рыскала по городку, точно долги собирала. Мертвецы грудами лежали подле домов, их сваливали в повозки, торопясь закопать. Иных, кого не успели опознать, сжигали: путники попадали в городок и умирали, не оставив ни имен, ни сведений, куда направлялись. Наконец шериф Гэстон расставил вдоль дорог вывески с запретом покидать город или входить из риска заразиться.

Находились жители, кто окуривал дома снаружи и внутри, думая отогнать мор, да это не помогало, только из-за дыма больным приходилось совсем тяжко.

Мы жили на выселках, и, как по мне, заразу нам, да и другим, занес жестянщик, значит, в нагрузку к товару из своей тележки. И едва Па, купив сковородку, пожал ему руку, все и случилось. Они с Ма тотчас слегли, хоть сам жестянщик, насколько я смог заметить, разгуливал без единой отметины.

Увидев такое дело, я запряг мула и отправился в город за доктором. Тот приехал, да все его старания были вроде попытки вдохнуть жизнь в нарисованную маслом картину. Как известно, слезами горю не помочь, правда, для очистки совести он дал какие-то пилюли. Через день-другой Ма и Па стало совсем плохо, и я снова поскакал за доктором. Но тот уже сам скончался от заразы, и его закопали, а на могиле кто-то оставил дымящийся горшок. Все так и было, горшок я заметил на кладбище, когда проезжал, а после узнал, кто там похоронен. Не иначе кто-то решил, что дым развеет заразу от трупа. Поди пойми, что людям взбредет в голову, раз уж оспа стольких покосила, а у живых от страха мозги набекрень. Да и сам я был не лучше.

Дома дожидались два трупа и Лула в слезах во дворе, в руке – цыпленок со свернутой шеей. Готовилась стряпать – мертвым уже не поможешь, а живым о еде думать надо. Так мы остались с Лулой на улице, спали и готовили еду под деревом, лишь бы не заболеть. Пока не явился дед проведать Ма и Па. В молодости он сам переболел и выжил, и больше не боялся заразы. Довелось ему побывать миссионером в племени шайеннов, где-то на кряже возле Ветреной Реки, страшно далеко от привычного Западного Техаса. Там вместе с индейцами и подхватил хворь от зараженных одеял, шутки ради оставленных бледнолицыми. Бабушка заболела вместе с ним и тоже поправилась, правда через несколько лет неподалеку от Гилмера в Техасе ее насмерть затоптала корова, которую она пыталась успокоить перед дойкой. Вот так: оспа ее не убила, а корова, не желавшая доиться, сумела…

Бабушку помню плохо. Мне и было всего лет пять, когда скотина ее уделала. А Луле три. Семейная легенда гласит, что дед подстрелил ту корову и съел. Посчитал, видать, что так они расквитаются, ежели убийца пойдет на стейк. Я ни разу не слышал, чтобы он сокрушался из-за смерти бабушки или коровы, но до того дня они с бабушкой уживались отлично, да и с коровой у него прежде не случалось размолвок…

В день смерти Ма и Па я зашел поглядеть на них, но не приближался и ничего не трогал. Жуткая была картина: тела покрыты волдырями, и там, где их расчесали, из странных круглых дырочек сочилась кровь. Оседлав измученного мула, я поспешил к деду, который жил немного поодаль, а тот надел свой запыленный сюртук и шляпу и поехал следом за мной в своей повозке. Туда он уложил несколько мешков извести, припасенной для сада, и два сосновых гроба, которые заранее сколотил, понимая, к чему идет. Еще собрал несколько дорожных сумок, добавив их к поклаже, но в тот момент я не смекнул зачем, а спросить не додумался – совсем голова шла кругом. Пролети в ту пору мимо свинья с колодой карт в зубах, я и то не удивился бы.

Дед помог выкопать могилы Ма и Па. Потом, не боясь заразы, завернул тела в чистые простыни, вытащил их на улицу, уложил в гробы и засыпал известью. Вместе мы опустили гробы на веревках в ямы. Известь не даст заразе перейти с трупов на живых, заметил дед. Как по мне, шесть футов земли более надежная преграда.

Короче, родителей похоронили, и он, с Библией в руках, прочитал над ними молитву. Не скажу, что это были за псалмы, я был как в тумане, а, глядя на Лулу, любой сказал бы, что бедняжка лишилась рассудка. С той минуты, как я увидел ее с цыпленком, она не сказала ни слова – а цыпленок, в конце концов, упокоился в придорожной канаве. Закончив с молитвой, дед подпалил дом, усадил нас в повозку и тронулся в путь, мой измученный мул тащился следом на привязи.

– Куда мы теперь? – спросил я, оглядываясь на наш горящий дом. Ничего лучше не пришло в голову. Лула все еще молчала, скрючившись в углу повозки. Кто другой счел бы ее немой.

– Ну, Джек, – ответил дед, не повернув головы, – уж точно не обратно в горящий дом. Вы отправитесь в Канзас к твоей тете Тесл.

– Никогда не знала про эту тетю, – внезапно очнулась Лула. От неожиданности я едва не подпрыгнул, да и деда, похоже, она застала врасплох.

– И я совсем ее не помню, – поспешил я добавить.

– Как бы там ни было, поживете с ней, – сказал дед. – Пусть она пока ничего не знает, я предпочел бы не давать ей времени на раздумье. Вот и заявимся как снег на голову. Тем более и я составлю вам компанию чуть позже, чтобы не усугублять ситуацию, так что пусть будет сюрприз. Мне, в сущности, нет дела до Тесл, но твоя мама всегда ее привечала, а беда не выбирает компанию.

– Думаешь, так будет правильно? Заявиться без спросу?

– Может, и нет, – ответил он, – но так мы и сделаем. И вот еще что. Я знал, что нас ждет, и продал весь свой скот, оставил только двух мулов, в придачу мул твоего отца, а у тебя теперь договоры на оба участка, в банке Сильвестера. С этой оспой слишком много суматохи, и я рассудил, что не стоит оставлять бумаги в местном банке. И уладил все с законником по имени Коутон Литтл. Он должен продать землю по честной цене, а деньги отдать вам двоим. Понятно, за вычетом его комиссионных. Не знаю, быстро ли он управится, но мой участок стоит хороших денег, если город оживет, а так оно и будет. Да и ваша земля будет в цене, когда оспа уйдет и про умерших забудут. Вы все уразумели?

Мы ответили, что все поняли, правда, Лула снова улетела, что твой воздушный шар. Надо заметить, она всегда была странной, ее занимало, отчего так выглядят облака или почему цвет зеленый, а не другой, и объяснения вроде «так Господь рассудил» ей не годились. Будто она доискивалась до некой подлинной сути. Как говаривал дед, попадись ей дыра в земле, то уж в той дыре непременно кто-то должен сидеть, и забрался туда не просто так, пусть даже теперь никого не видать. И ни за что она не признает, что в дыре может быть пустота, а случись там кто-то, так забрался он без всякого повода.

«Берегись баб, что до всего должны докопаться», – заключал он.

Дальше дед залез в карман и вытащил бумаги, со словами:

– Вот все, что потребуется для земельных дел.

– Не знаю, вернусь ли назад, как доберусь до Канзаса, да и ты можешь там задержаться, но для дел с законником существует почта.

Я взял бумаги, сложил их и засунул поглубже в карман.

– Запомни, это очень важные бумаги, – сказал он.

– Запомню, – ответил я.

– Бумаги записаны на каждого из вас, и случись кому быть убитым или умереть, все переходит к другому. А убьют обоих, ну, если я к тому времени буду жив, все отойдет мне, а уж умрем все, достанется Тесл, хоть подумывал я в таком разе отписать все одной из городских церквей. Да там одни баптисты, провались они. Были мысли открыть на своей земле методистский приход, но тому не бывать. Уже духу не хватит, даже если бы я не уехал. Так что, Джек, оставляю тебя душеприказчиком. Лула получает долю от продаж любой собственности, но распоряжаться тебе, раз ты старший, и мужчина, или таковым станешь.

Знаю, может показаться, что я принял все очень легко, даже смерть родителей, но, уверяю, это не так. Предчувствия того, что случится, являлись за несколько дней, и, если счесть, сколько вокруг было смертей, я перенес все лучше, чем случись увидеть их мертвыми без какого-то повода. Скажу больше, мы заранее отложили кое-какую чистую одежду на случай, если они не выберутся. Просто чтобы снаружи дома было что-то, не зараженное оспой. И теперь понимаю, что одежда оставалась в сумках, которые дед уложил в дорогу вместе с другими пожитками. Просто завернул в простыни и упрятал поглубже. Кто-то счел бы это суровым, но дед был практичным человеком.

Но в глубине души, так же, как и Лула, в чем я абсолютно уверен, да и дед, я старался и рассудком, и сердцем смириться с тем, что родителей отняли так беспощадно. Мне хотелось плакать, но все мои слезы точно уже высохли. Думаю, с Лулой было то же. Уж такие мы, Паркеры, уродились. Принимаем все как есть. По крайней мере, снаружи. Правда, поскреби нас немного, и сырость сразу вылезет наверх. Как бы каменные люди, но начнешь плакать, и слезы польются рекой, так что готовься к потопу и загружать каждой твари по паре.

Ну, стало быть, сидели мы в тарахтящей повозке, будто пыльным мешком ударенные. Сзади плелся папашин мул. Лула свернулась на подстилке, а я сидел рядом с дедом, который подгонял мулов, можно сказать, нежно, не то что обычно. Так-то он крыл их почем зря самыми последними словами, но без всякого умысла. Такое обращение для мулов в самый раз, они все понимают и не в обиде. Ведь мулы куда умнее лошадей. Возьми двух лошадей, у них мозгов меньше, чем у одного старого мула, а брань их только нервирует.

– Вот, что я думаю, – сказал дед. – Я могу отлучиться на пару дней, чтобы посадить вас на поезд в Тайлере, а оттуда вы прямиком попадете в Канзас. Как найти Тесл, я вам подскажу, но не помешает самим спросить дорогу, а то я не очень помню, где ее дом. Сам доберусь на повозке, по пути надо кое-куда заглянуть. Тем более что это, похоже, последняя моя поездка. Да и три билета покупать слишком накладно.

Признаться, и два билета для него были роскошью. Па всегда говорил, что дед такой скупердяй, что, случись ему моргнуть, кожа на конце сморщится. Мама говорила, что бабушке частенько хотелось какую-нибудь безделушку, но не было случая, чтобы он что-нибудь ей купил. Свое добро он содержал в полном порядке, и ему нечасто требовались замены – некоторые купленные им уже пользованные инструменты выглядели лучше, чем новые, так он их надраивал. А любые покупки, кроме рабочих инструментов и еды, дед считал лишними. Это касалось и новых шляпок или платьев, которые нравились бабушке. Что до билетов, похоже, он рассудил так: два билета на поезд все же лучше, чем тащиться с нами все дорогу до Техаса и лишить себя удовольствия от приятного спокойного путешествия в собственной компании.

– Может, все-таки написать ей? – спросил я, продолжая думать о Тесл. – Предупредить, что мы едем.

– Пока сочиню письмо и оно дойдет, вы двое уже можете помереть от оспы. Нет, сэр. Ты и твоя сестра отправляетесь сегодня.

– Ясно, сэр, – ответил я.

– Еще несколько дней назад они были здоровы, – сказала Лула. Слова выходили с трудом, точно семечко из незрелого граната.

– Так уж оно устроено, – ответил дед. Теперь, сидя рядом с ним на облучке, я ощутил, как он вздрогнул. И это был единственный признак, что вся наша история его проняла. Для человека, который хоронил детей, читал над ними молитвы, убивал животных на пропитание, повидал смерть среди шайеннов, переболел оспой – смерть, надо думать, становится как-то ближе. В придачу история с бабушкой, которую убила корова. Как человек религиозный, он придерживался твердого мнения, что со всеми умершими свидится снова на небесах. И это успокаивало его и давало силы в любых обстоятельствах. Вот и мне он внушал такой же подход, чтобы не слишком умствовать – а то как бы размышления не привели меня к таким выводам, что вовсе мне не понравятся.

Пока мы двигались дальше, небо на северо-западе начало темнеть и воздух наполнился сладковато-грязным запахом мокрой псины. Когда мы добрались к реке Сабин, небо затянули грозные черные тучи, а не месте моста по обоим берегам торчали черные обугленные деревяшки. Река там была не особо широкой, но не мелкой, и перебраться без моста можно было разве что во время засухи.

Милях в пяти ниже был брод, только сейчас в нем не было нужды, ведь на месте моста у другого берега мы увидели паром. Широкий, способный вместить много лошадей и другого добра, а крупный мужчина без шляпы, такой же рыжий, как я, им управлял. Он дождался, пока повозка, запряжённая парой больших белых лошадей, съедет с парома, закрыл ворота и, потянув один из канатов, закрепленных на барабане, направил паром назад через реку.

Паром, судя по всему, соорудили недавно, и паромщику приходилось непросто. И то, как он управлялся, наталкивало на мысль, что это занятие ему в новинку. Мы дожидались, пока он переправится на нашу сторону, где мужик застопорил канат деревянным рычагом и бросил на берег сходни. В момент, когда паромщик ступил на твердую землю, можно было подумать, что вместо ног у него деревяшки, и мои подозрения только усилились. Дед отдал мне вожжи, слез с повозки и направился к нему. Я слышал их разговор.

– Что приключилось с мостом? – спросил дед.

– Сгорел, – ответил паромщик.

– Я это вижу. Когда?

– Да, пожалуй, с месяц.

– Как?

– От огня.

– Понятно, от огня, но как он загорелся?

– Про это мне неизвестно.

– Будет кто восстанавливать?

– Только не я, – сказал паромщик.

– Ясное дело. Сколько возьмешь?

– Две монеты.

Дед уставился на паромщика так, словно тот предлагал всадить кол ему в ухо.

– Две монеты? Это явно чересчур.

– Не, – сказал паромщик. – Навряд ли. Если чересчур, значит, я говорю нечестную цену, а я ни разу не соврал.

– Прямо грабеж какой-то, – сказал дед.

– Нет, сэр. Это – цена за переправу на моем отличном новом пароме, – сказал паромщик, почесав рыжую шевелюру. – Не хотите платить, в пяти милях отсюда есть брод, сможете перейти там. Только после придется с милю тащиться по бездорожью, пока не доберетесь до проселка, что ведет к городу. На повозке вам придется туго.

– Я хочу переправиться сейчас, – сказал дед. – А не через пять миль.

– Ну так платите две монеты, и все дела. С лошадьми вы, может, и переплыли бы, но для повозки река здесь глубокая, а пустить ее вплавь – придется рубить деревья и привязывать их с боков. Времени и сил уйдет немало, и вы вряд ли захотите возиться. К тому же, готов поспорить, у вас нет топора, а одалживать свой я не намерен. Так что у вас два пути – отправляться за пять миль к броду или поворачивать назад.

Паромщик протянул руку.

Дед нахлобучил шляпу так, что растрепанные седые космы полностью скрылись из виду.

– Что же, вынужден подчиниться, но предупреждаю, Господь не жалует воров.

– Никакого воровства, честная плата. Просто больше, чем вы думали отдать, а Богу сейчас не нужно на тот берег. А вам нужно. Ну как, договорились?

Дед запустил руку в карман, точно в темную шахту за последним уцелевшем в мире куском угля, и, вытащив две монеты, с маху опустил их на протянутую ладонь, а потом направился к повозке. По виду можно было подумать, что плата за переправу расстроила его куда больше, чем то, что немногим раньше он зарыл в землю собственного сына и невестку.

Он забрался на повозку и какое-то время сидел неподвижно, уставившись в небо.

– Мы могли бы проехать пять миль, да только близится гроза, так что пусть забирает свою непомерную плату и Господь ему судья.

– Да, сэр, – сказал я.

– Думаю, он и сжег мост, чтобы устроить тут переправу, – сказал дед, покосившись на паромщика. – По виду он как раз такой, верно? Совсем не богобоязненный человек.

– Не знаю, сэр, – ответил я. – Вам виднее.

– Разумеется, но мы должны переправиться. Как зайдем на паром, держись от него подальше. Сдается, голова у него полна вшей.

Дед понукнул мулов, и повозка двинулась к парому. Тем временем, пока он сидел и сокрушался, подъехал верхом на гнедой крупный мужчина и тоже направился к парому. Мы услышали, как он обсуждает плату с паромщиком, но они договорились куда быстрее. Мы уже спустились к воде, когда я заметил, что через поле, по дороге, окруженной деревьями, едут два всадника. Тучи нависали над ними, как грязный мох. Как видно, вместе с нашей повозкой, людьми и лошадьми на пароме будет тесновато.

Дедовых мулов привязали к перилам на носу парома, а под колеса повозки подложили клинья, чтобы не откатилась. Мой старый ездовой мул, Бесси, была привязана позади повозки, а мы с Лулой стояли рядом, но не слишком близко. Была у Бесси скверная привычка лягаться, точно корова, если заметит, что вы слишком близко к ее заду, и тогда она старалась отвесить хорошего пенделя. Даже не знаю, что за мысли были у нее насчет наших возможных намерений, но должен заметить, что мы были первыми ее хозяевами.

Громила спешился, отвел свою гнедую на нос и привязал ее рядом с нашими мулами. Потом подошел к нам, оглядел Лулу и сказал:

– Ну разве не красотка?

Раньше я не упоминал, как на самом деле выглядела Лула, так что, пожалуй, теперь самое время. Она была высокой, худой, с рыжими волосами, струящимися из-под голубой дорожной шляпы с пришитым сбоку желтым искусственным цветком. На шее у нее была цепочка с маленькой серебряной звездочкой. Я купил ей эту безделушку в городском магазине. Там были разные – серебряные цветки и сердечки, которые, не сомневаюсь, тоже ей понравились бы, но как-то за год до этого она отвела меня за дом и указала в ночное небо, сказав: «Видишь эту звездочку, Джек? Теперь она моя». Смысла для меня в этом было не больше, чем в деревенской польке, но я запомнил ее слова и, оказавшись как-то в городе с денежками в кармане, сделал ей подарок. Эту цепочку она никогда не снимала. Я гордился своим подарком, и мне нравилось смотреть, как свет подмигивает на серебре. Одета Лула была в легкое синее платье с желтым кантом, в тон цветку на шляпе, и высокие лаковые сапожки, блестящие, как колесная смазка. Все эти вещи дед забрал из дома заранее, чтобы зараза их не коснулась. В таком наряде она казалась одновременно и молодой женщиной, и ребенком. И действительно, красотка, но меня встревожило, как тот человек это произнес. Может, дело было в его улыбке или сальных глазах, шаривших по ее фигуре, вроде и не придерешься, но что-то подсказывало не упускать его из виду.

Лула только сказала:

– Спасибо. – И вежливо поклонилась.

– Да и мулы тоже неплохие, – добавил мужчина, отчего прежнее замечание показалось мне еще более мерзким.

Дед, похоже, ничего из сказанного не слышал, продолжая препираться с паромщиком в расчете вернуть часть своих денег.

Потерпев неудачу, дед сказал:

– Ну так чего мы ждем?

– Вон тех двух верховых, – ответил паромщик.

– Как насчет переправиться, а потом вернуться за ними?

– Пустое дело, – сказал паромщик, поскреб голову и осмотрел свой ноготь в надежде на удачный улов.

– Мы заплатили свои две монеты, – сказал дед. – И должны переправиться. А те двое перегрузят этот плот.

– Они мои друзья, так что подождем, – сказал громила.

– Нам незачем ждать, – сказал дед.

– Пусть так, но придется.

– Лучше подождем, – сказал паромщик. – Лучше подождем.

Теперь мне пора кое-что объяснить. Дед был крупным мужчиной. Даже разменяв седьмой десяток, он был все еще крепким, с большой копной седых волос, что некогда были рыжими и походили теперь на львиную гриву. Густая борода цвета грязного хлопка только добавляла ему сходства со львом, даже когда он носил шляпу. Лицо его всегда было багровым, точно он в любой момент готов закипеть. Ирландская кожа, говаривал он. Крепко сбитый, широкоплечий, все свою жизнь он пахал, как вол. Наконец, его окружала аура особой уверенности, сродни «известно, что ты за фрукт», что объяснялось не только его сложением и жизненным опытом, но и безграничной верой в то, что Бог на его стороне, а до прочих ему дела нет. Как по мне, повлияли привычки проповедника и ощущение приобретенного особого знания – навроде того, что, попав на небо, он на пару с Богом будет распевать псалмы и с улыбками обмениваться шутками, конечно, избегая тем о женщинах или отхожих местах.

И при всех своих габаритах и напоре, стоило деду поближе разглядеть того громилу на гнедой, он притих, как мышка, осторожно ползущая по мягкому одеялу. Как и я, он увидел нечто, что ему совсем не понравилось. Дед мог молчать часами, но, когда хотел настоять на своем или дело касалось денег, бывал очень разговорчивым и оживленным, как случилось совсем недавно. Но при виде того парня весь гонор сошел с него, сменившись каменным молчанием. Понять его было не сложно. Мужчина был таким же крупным, по крайней мере вполовину моложе и с лицом, точно высеченным из камня молотком разъяренной цирковой обезьяны. Он был покрыт шрамами, нос перебит, а одно веко закрывало глаз почти наполовину, будто он все время прищуривался. И я готов был поспорить, что когда-то ему пытались перерезать горло – длинный зазубренный рубец тянулся от уха до уха. Когда он говорил, казалось, он пытается прочистить горло, набив полный рот канцелярскими кнопками. На голове у него был сильно поношенный фетровый котелок с кокетливым белым пером. Дорогой с виду черный костюм был совсем новым, но точно с чужого плеча. Чтобы толком застегнуться, ему пришлось бы выпустить фунтов десять воздуха, а потом привязать с каждой стороны по упряжке мулов.

Дед откашлялся, тем самым позволив, насколько возможно, продемонстрировать несогласие, оперся руками на повозку и уставился на реку, точно ожидая идущего к нему по воде Иисуса. Воздух сгустился, как бывает перед грозой, а небо сделалось черным, как сон пьянчуги. Обращаясь к деду, человек в котелке сказал:

– Ты из таких, что привыкли стоять на своем, а?

Дед развернулся и встретил его взгляд. Тут бы самое время пойти на попятный, да гордость Паркеров так просто не унять.

– Я человек, который думает, что каждому следует выполнять свое дело, даже когда хоронишь ближних, а как раз сегодня я похоронил сына вместе с невесткой.

– И решил по такому случаю прикинуться убогим в расчете на мое сочувствие, – сказал человек в котелке.

– Нет, – ответил дед. – Не решил. Просто сказал, как было, в ответ на твой вопрос.

– Я не спрашивал тебя, кого ты хоронил. А сказал, что ты привык стоять на своем.

– Видно, похороны здесь пришлись к месту, так я рассудил.

– Ну так держи свои рассуждения при себе, – сказал громила, – а то ведь я тоже утром был на похоронах. Подъехал, когда все уже разошлись, а двое ниггеров-могильщиков собирались засыпать яму землей. Я достал ствол, – он откинул полу сюртука и кончиками пальцев тронул желтоватые костяные накладки на рукояти револьвера, торчащего из кобуры задом наперед, – и сказал им остановиться, вытащить гроб и открыть крышку. Как и ожидалось, на том парне был очень приличный костюм, куда лучше, чем мои обноски. Так я велел ниггерам снять его шмотки и напялить ему мои. Вот это дело: забрать хороший костюм, чтобы не гнил в земле, а ниггерам оставить их чертовы жизни.

– Зачем это мне рассказывать? – спросил дед.

– Чтобы ты знал, с кем связываешься.

– С грабителем могил? Есть чем гордиться. Я не собираюсь связываться с тобой, мистер.

– Так знай, старый хер, ты мне не нравишься. Ни как ты выглядишь. Ни как распускаешь язык.

– Дальше разговор продолжать не стоит, – сказал дед. – Мне нечего сказать грабителю могил, кроме того, что он ответит за свои грехи.

– На Бога намекаешь, – уточнил громила.

– Вот именно, – сказал дед.

– А по мне, ты вонючий трус, который побежит доносить на меня властям. Про Бога вспомнил, так он тут ни при чем. Сам меня заложишь.

– Не хочешь накликать беду, не стоит ее звать, – сказал дед.

– Да ну? – сказал громила. Было ясно, что он намерен подраться.

Думаю, дед понимал, к чему все идет, и сказал:

– Послушай, я в твои дела не лезу. Мне они совсем не по душе, но это твои дела. Пусть так и остается.

– Пустая брехня, – сказал громила. – Думаю, ты брехун, который, как только переплывем, побежит рассказывать законникам о нашем разговоре.

Дед не ответил. Он отвернулся, оперся на повозку и стал глядеть на реку. Но его правая рука оставалась в кармане. Я знал, что там у него двуствольный «дерринджер», а, если дело повернется совсем плохо, то пистолет появится на свет. Однажды, года два-три назад, такое уже случалось, когда в городе какой-то пьяница принялся нам угрожать. Тогда один вид пистолета мигом заставил драчуна протрезвиться и пуститься наутек. Так что я знал, что дед наготове, но при этом заметил, что его свободная рука немного подрагивает. Вряд ли виной тому был страх, скорее гнев, но и дураку видно, что он откусил больше, чем сможет прожевать, и понимает это, стараясь сдерживаться. А еще я не сомневался, что громила не ошибся, и, как только мы попадем на тот берег, дед сообщит властям о могильном бесчинстве. Хотя это могло быть вранье, чтобы запугать деда, но, глядя, как сидит костюм, я бы не поручился. Скорее тот говорил правду, даже с оттенком гордости, как если бы удачно прибарахлился.

Через шелест ветра и шорох начинающегося дождя, который все усиливался, послышался лошадиный топот, и я обернулся взглянуть на приближающихся всадников. Дождь уже прошел сквозь деревья и стучал по воде тысячами маленьких подков, а река начала волноваться, раскачивая паром. Всадники подъехали, и я смог получше их разглядеть. Первый – толстый коротышка в цилиндре, с изрядно заросшим лицом, так что волосы накручивались в рот, компенсируя отсутствие зубов. Глубоко посаженные глаза толстяка напоминали пару черных ягодок. Компанию ему составлял высокий плечистый негр, будто высеченный из каменных глыб. Его украшало большое сомбреро с болтающимися по краям грязными шариками хлопка. Возможно, он был одних лет с толстяком, но казался моложе, поскольку все зубы были на месте. Крепкие белые кубики надежно сидели в его черепе, и он радостно скалился, будто узрел райские кущи. Одежда у каждого выглядела так, словно ее вываляли в свином дерьме, а затем дали козлу помочиться. Вонь соответствовала, а ветер и дождь только усиливали впечатление. Оба держали свое оружие на виду. Револьвер чернокожего с ореховой рукоятью торчал из кобуры, как принято в бульварных романах о Диком Западе, а из-за пояса толстяка, утопленный в его брюхо, выглядывал новомодный автоматический пистолет.

Вновь прибывшие завели лошадей на паром, который тут же просел, заставив покрепче упереться в настил. Вода захлестнула края, и паром накренился.

– Пусть останутся на берегу, пока мы переправимся, – сказал дед. – Они лишний вес.

– Не станут они дожидаться, – сказал громила. – Они в самый раз.

– Да, все путем, – проговорил паромщик, поглядывая на реку и на дождь. Только по его виду напрашивался обратный вывод. Сейчас, как и дед, я сильнее уверовал, что водные переправы – не его стихия, как, по-видимому, и здравый смысл – но все еще рассчитывал на благополучный исход. На тот момент я продолжал смотреть на мир с солнечной стороны.

Толстяк посмотрел на меня и рассмеялся.

– Друг паромщик, – сказал он. – Твой сынок?

Понятно, намекая на меня. Дикция из-за беззубого рта была невнятной, и голос звучал странно.

– Никогда его прежде не видел, – покосившись, ответил паромщик.

– Волос больно у него буйный, совсем как у тебя, – сказал толстяк. – Надо бы вам шляпы носить, чтобы прикрыться. Слыхал поговорку: рыжий волос что мертвый колос? – Толстяк хмыкнул и развернулся, разглядывая Лулу, которая начала дрожать – то ли от дождя, то ли от страха, а, вернее, причина была обоюдной. Толстяк растянул беззубый рот в улыбке, точно дыра в земле разверзлась. – Хотя, как видно, бывают исключения.

– Отчаливай – приказал громила.

– Говорю тебе, паром перегружен, – сказал дед.

– Раз так считаешь, – сказал громила, – вали на хрен со своей телегой и мулами.

– Ну, с меня довольно, – сказал дед.

– Правда? – ответил громила и откинул полу сюртука, заново демонстрируя револьвер.

– Это я уже видел, – сказал дед.

– О, тогда советую не забывать, – сказал громила.

– Со стволом ты герой, – заметил дед, разыгрывая простака, хотя, как я знал, «дерринджер» в кармане был наготове.

– Что ж, – сказал громила, – я отлично справлюсь и без него. Жирдяй….

Жирдяй – понятно, это был толстяк – подошел и взял револьвер, который протянул громила. Затем Жирдяй, не выпуская револьвера, облокотился на повозку и стал разглядывать Лулу, точно собака, намеренная вылизать жирную сковородку. Лула прижала руки к груди, пытаясь укрыться под широкими полами шляпы, как под зонтом, да все напрасно – дождь промочил шляпу со всех сторон и слипшиеся пряди свисали по щекам и плечам, будто ручейки крови.

– Джентльмены, – сказал паромщик, – давайте забудем разногласия.

– Ты заткнись, – сказал громила. – Твое дело управлять паромом. Так что вперед. А я скоро закончу.

– Слушаюсь, сэр, – сказал паромщик, закрыл ворота и взялся за рычаги барабана. Он принялся было насвистывать, вероятно в надежде разрядить атмосферу, но через пару тактов осекся.

В тот же миг громила нанес свой удар. Дед ловко пригнулся и, выпрямившись, врезал с левой громиле по морде. Он хорошо попал, так что кровь из носа залила рот и подбородок, расползаясь под дождевыми струями.

– А, старый гондон, – сказал громила, ощупывая нос, – видно, порох еще не отсырел.

– Можешь убедиться, – ответил дед, улыбаясь и приплясывая на месте.

– Ты сломал мне чертов нос, – сказал громила.

– Подходи и увидим, получится ли поправить, – сказал дед.

К тому времени мы прилично отдалились от берега, и паромщик отчаянно вращал барабан, а вода шипела, захлестывая края. Жирдяй и чернокожий наблюдали сцену с явным удовольствием. Лула не произнесла ни звука, но желание поскорее попасть на тот берег и отправиться дальше было написано у нее на лице.

Громила вновь ринулся в атаку, и дед ловко, точно танцор, отступил вбок, отвечая встречным кроссом правой, и тут же, согнувшись, врезал левой по ребрам и добавил правой снизу в подбородок, уронив громилу на настил. Все вышло быстро, как удар змеи.

Так же внезапно дождь превратился в ледяной ливень, а река захлестнула все пространство парома. Новый костюм громилы мгновенно вымок до нитки.

– Надеюсь, ты получил урок, – сказал дед, оглядывая громилу сверху. – День был нелегкий, и пора закругляться.

– Старая сволочь, – сказал громила. Он поднялся на ноги, пошатнулся, отступил назад и позвал: – Жирдяй.

Жирдяй поспешно протянул ему револьвер.

– Тварь, – рявкнул дед, выхватил из кармана «дерринджер» и нажал курок. «Дерринджер» хлопнул, левое плечо громилы дернулось, но пуля прошла вскользь. Громила поднял свой револьвер и выстрелил. Удар сшиб деда с ног, усадив на палубу. Паром закачался. Волна окатила деда, который продолжал сидеть, зажимая рану на груди.

– Дедушка! – завопила Лула и кинулась помочь ему подняться.

Громила снова прицелился, кровь сочилась из его плеча.

– Оставь его, – сказал я. – С него уже достаточно.

– Я и тебя кокну, – пригрозил громила, – а потом мы с парнями сыграем свадьбу с твоей сестренкой, только без цветов и священника, прямиком в постель.

Едва он договорил, дед выстрелил снова. Звук был такой, будто кто-то щелкнул пальцами. Пуля угодила громиле в бедро, заставив припасть на колено.

– Проклятье, – произнес он. – Опять ты меня ужалил.

Жирдяй и чернокожий метнулись к деду, да только он обмяк, и Луле пришлось его выпустить. А я услышал скрип волокон рвущегося паромного каната. И, в довершение всего, еще один звук, будто вой волка, угодившего лапой в капкан. То был ветер, идущий по руслу Сабин и скручивающий реку в водяной смерч. Я видел, как он гнет к земле деревья по обоим берегам, а потом смерч настиг наш паром. Канат лопнул, и все взлетели на воздух. Последнее, что я помню, прежде чем врезался в воду, был мой мул, летящий, словно на крыльях, по какому-то своему маршруту.

(2)

Пока меня крутило под водой, я решил, что погиб. Со всех сторон в тело колотились какие-то обломки, сознание угасало, но река вынесла меня на поверхность. Казалось, легкие вырвутся из груди – так отчаянно я втянул в себя воздух. Я погрузился еще раз или два и наконец понял, что неведомо как очутился на берегу. Вернее, только наполовину. Ноги оставались в воде, а остальная часть меня поместилась в какой-то ложбинке.

Следующее, что я увидел, – крутящийся водяной смерч, узкий, но яростный, будто дикая кошка, сплетенный из ветра, реки и обломков повозки. Он приподнял мне ноги, намереваясь утянуть за собой, но я крепко вцепился в какие-то торчащие из берега корни. Дальше все тело поплыло в воздухе, но я не выпускал узловатые корни, и водяной смерч прошел мимо, бросив меня, как ненужный мусор. Помогая руками, я чуть высунулся над краем моей норы, глядя, как кружащий дьявол рвет поверхность реки и обрушивается на берег, раскидывая вокруг обломки деревьев. Он взвыл в последний раз, точно раненый зверь, и утих так же быстро, как появился, в облаке из листьев, веток и грязи нырнув в лесную чащу.

Я ощупал голову. Несколько ссадин кровоточили, но, по сравнению с тем, что я пережил, это было не в счет. На карачках выполз из своего укрытия на твердый берег. Я не мог встать на ноги, приходилось ползти. Я был слабым, как новорожденный котенок. Присев на берегу, оглянулся на реку. Дождь поутих, но все еще шел.

На воде колыхались обломки парома и нашей повозки, и между ними я увидел паромщика. Лицо его было погружено в воду, правая рука торчала из плечевого сустава под совершенно невозможным углом. Предплечье тоже вывернуто, а пальцы шевелились, будто он подавал из-за спины какие-то знаки. Только шевелила их вода. Наконец река унесла его из виду. Я попытался встать на ноги, но снова присел. Похоже, небо оказалось у меня под ногами, а земля наверху.

Тут я почувствовал на плечах чьи-то руки. Обернувшись, я увидел мужчину и молодую женщину. Как раз мужчина и держал меня за плечи. Тощий малый в огромной шляпе, которая едва на проглотила его голову. Вряд ли можно выглядеть глупее, даже напялив корзину на свою репу.

– Ты как, паренек? – спросил он.

– Бывало лучше.

– Да уж, – сказал он. – Я видел, как это было. Я и Матильда.

– Точно, – сказала женщина. – Мы видели.

Как и ее спутник, она промокла до нитки. Простоволосая брюнетка с длинным лицом и подбородком, где поместилась бы еще одна физиономия. Будь она хоть капельку тоньше, а одежда чуть более изношенной, я смог бы разглядеть ее хребет, да и ландшафт за ее спиной.

– Все к черту унесло, как языком слизнуло, – сказал мужчина.

– Кто-нибудь уцелел? – спросил я.

– Кто погиб, не знаю, – сказал он, – только видел, на тот берег выбрались трое и девушка, да еще лошади. На одну сели толстяк и здоровенный малый, на другую – девушка и ниггер. Сдается, компания была ей не по нутру.

– А тело старика нигде не видели?

– Не, – сказал мужчина. – Не видали. Разве еще здоровую гнедую – вон там, на дереве.

Поглядев, куда он указывал, я увидел лошадиную ногу между ветвей разломленного пополам вяза.

– Так вот почему они ехали парами, – произнес я. Не то чтобы рассуждал, скорее сорвалось само собой.

– Надо думать, – сказал он.

– А мулов не видели?

– Ну да, на пароме, потом недолго в речке, – сказал он. – Один-то улетел, а еще два в воде были. А после их не видел. Были, значит, и нет их. Может, сомы утянули. Или унесло. С таким ветром не мудрено. Не заметишь, что к собственному заду прилипло.

Женщина фыркнула, как лошадь, и мужчину это развеселило. Он рассмеялся, только мне было не до смеху.

– Те, кто перебрался, ты их знаешь? – спросила Матильда.

– Только мою сестру, Лулу. С нами был еще дед, но его застрелили. Он умер прежде, чем налетел смерч. А эти забрали мою сестру. Я должен ее вернуть.

– Если и переплывешь на тот берег, пешком, без лошади, их не догнать. Да и вода еще слишком бурная. Тут, пожалуй, и аллигатору не переплыть. Лучше ступай доложиться властям. Идти-то сможешь?

С его помощью, как я убедился, я смог держаться на ногах, но меня все еще пошатывало.

– Нам, значит, надо куда-то тебя доставить, – сказал мужчина. – Мы, вот, с женой, хотели испробовать новый паром, на пикник, вроде как, переправиться. Такое дело. Глядели с горы, пока тот паромщик вас перевезёт. А тут этот вертун.

– Не видала вертунов прежде, – сказала Матильда. – Ни по воде, ни посуху.

– Мне довелось, раза три-четыре, – сказал мужчина. – Но такого мелкого, и чтобы шел прямо по реке, ни разу. А этот прямо что-то. Слыхал, как ниггеры болтали о таком деле, вертуне в реке, да решил, обычные ниггерские байки.

– Как будто ненастоящий, – сказала Матильда.

– Очень даже настоящий, – сказал я.

Мужчина потрепал меня по плечу.

Искать правосудия в Задворье, где свирепствовала оспа, смысла не было никакого – тем более дорогу с двух сторон охраняла вооруженная стража. Подумав немного, я сказал:

– Буду очень благодарен, если довезете меня в Сильвестер. Знаю, это не ближний город, но там хоть карантина нет, как в Задворье. Я бы вам заплатил, да денег нет.

– Да не вопрос, – сказал мужчина, показав ряд здоровых лошадиных зубов. – Сильвестер всего в нескольких милях. Вообще не парься. Мы ведь сами оттуда. Тебя как звать?

– Джек, – сказал я.

– А я Том, – ответил он.

Их повозка стояла на холме. С брезентовым верхом, как те повозки в старину. С места, где я сидел, было хорошо ее видно. Поддерживая с двух сторон, они помогли мне подняться и отвели к ней. Там опустили подножку и усадили меня внутрь. Следом появились сэндвичи и теплый чай в большом кувшине, меня напоили и накормили. Так принято у нас, у южан. Случись беда, первым делом надо подкрепиться и выпить чаю или кофе.

И подействовало. Силы начали понемногу возвращаться, и хотя я все еще был как в тумане, но попросил отвезти меня в Сильвестер поговорить с шерифом. Я не забыл про деда, но понимал, что выстрел прикончил его еще раньше, чем налетел смерч. От мысли, что его тело унесла вода, мне становилось дурно, но Лулу похитили, а время уходило, так что пришлось сделать выбор в пользу живых.

Мы приехали в город, и меня ссадили у конторы шерифа. Сразу же стало понятно, что дела не очень, потому что город походил на ящик с котами, который перевернули и вытряхнули наружу. Вокруг сновали люди, и в банке творилась какая-то суета. Напротив, через улицу я увидел контору того самого Коутона Литтла, о котором говорил дед; прямо на оконном стекле белой краской крупно были написаны его имя и род занятий. Только мысли мои разбегались, и я ограничился тем, что нащупал карман, где лежали промокшие бумаги. Слишком многое вокруг отвлекало, вроде стоявшей перед входом в банк повозки, с края которой торчала пара сапог, а их обладатель был укрыт заляпанным брезентом. Улицу покрывали пятна, местами еще не высохшие. На тротуаре перед банком растекалась большая темная лужа, на вид из запекшейся крови. Всего в нескольких шагах лежала мертвая лошадь, а возле двери банка к стене прислонили широкую доску. На нее уложили труп какого-то парня, а мужчина на улице возился с камерой «Кодака», из тех, где объектив устроен наподобие аккордеона. Он делал фото того парня. Даже не подходя ближе, я разглядел, что мертвец весь изрешечен пулями. Вдобавок он лишился части головы и уха, но сдвинутая набок, будто в насмешку, шляпа с короткими полями прикрывала отсутствующую половину. Одежда была разодрана и пропиталась кровью. В доску по обе стороны головы были вколочены гвозди, обмотанные веревкой, пропущенной под подбородком. Одну руку согнули на груди и для достоверности поместили в ладонь револьвер. В общем, мертвец выглядел убедительно.

– Проклятье, – сказал Том. – Тут, похоже, вышла хорошая заваруха.

Картина, безусловно, была занимательная, но меня больше заботили собственные проблемы. Я поблагодарил Тома с Матильдой, и их повозка покатилась дальше, а я направился в контору шерифа. Дверь туда была открыта настежь. У конторского стола паренек чуть постарше меня был занят тем, что опустошал ящик, раскладывая содержимое по столешнице. Дальнюю часть помещения занимала тюремная камера, где устроился невысокий плотный блондин. Он сидел на табурете, вокруг головы повязана мешковина, из-под которой сочилась кровь. Одна его нога была в лубке, а лицо сплошь покрывали сине-черные пятна, как у крапчатой гончей.

– Могу я видеть шерифа? – обратился я к парню, опустошавшему стол.

– Дверь оставь открытой, – сказал он. – Не хочу, чтобы кто-то подумал, что я тут прячусь.

Признаться, я не понял, о чем он, но выяснять не было желания. Вместо этого я подошел к столу и повторил свой вопрос.

– Найдешь под брезентом на телеге, что по ту сторону улицы.

– А вы кто?

– Заместитель, – ответил парень. – Вернее, бывший. Вот, собираю пожитки. Прихвачу заодно часть вещей шерифа. Ему они больше не нужны, родственников нет, а здешние не слишком его любили.

Я оглядел то, что он разложил на столе. Большей частью карамельки и разный мусор, за исключением двух звезд и связки ключей.

– Вот что, – сказал я. – Раз вы заместитель, я пришел сообщить о преступлении. И мне нужно поскорее снарядить отряд в погоню за бандитами.

Он поднял голову и рассмотрел меня.

– Пришел, стало быть? А я увольняюсь, и минут через пять или десять вот в эту дверь войдет толпа с веревкой, чтобы взять вон те ключи, а тот парень, – он кивнул на блондина, – повиснет на веревке с высунутым языком и обосраными штанами.

– Откуда тебе знать? – подал голос блондин.

– Насчет дерьма, высунутого языка или веревки? – спросил заместитель.

– Про все вместе.

– Так был у меня кузен, который повесился, когда его девчонка вышла замуж за плотника, – сказал заместитель. – Веревка его натурально прикончила, а остальное вышло само собой.

– Ты должен меня защищать, – сказал блондин.

Заместитель подтолкнул одну из звезд на столе кончиком пальца и ответил:

– Должен тот, у кого такая звезда. Но теперь это не мое дело. Не хочу я получить пулю от такого, как ты, или за такого, без разницы. Нет, сэр. Заместителем я сыт по горло. Подамся лучше в парикмахеры.

– А как же я? – сказал блондин, и это было похоже на жалобу обиженного ребенка. – Ты не можешь оставить меня здесь на верную гибель.

– Знаешь, все могло быть иначе, не решись ты ограбить банк и убить шерифа, – сказал бывший заместитель, задвигая ящик стола. – Не думал об этом?

– Я не убивал шерифа, – сказал человек за решеткой.

– Разбирайся с местными, – сказал бывший заместитель и захлопнул ящик.

– Но почему я? Остальные преспокойно свалили. Просто ускакали. А меня прихватили.

Бывший заместитель повернулся, снял с крючка на стене шляпу и сгреб в нее все, что было на столе, кроме ключей и звезды. После положил шляпу на стол и посмотрел на блондина.

– Твоя лошадь не слишком резвая, вот и получила пулю. Так вышло. Но ты не единственный, кому не повезло. Есть и другой, чье мертвое тело, вернее, что от него осталось, теперь снаружи на доске, и вы скоро увидитесь по ту сторону. Так скажи ему при встрече, что Дике передает привет и благодарит, что он промазал, а не то лежать мне теперь в повозке рядом с шерифом Гэстоном.

– За всю жизнь мне бы хоть раз пофартило, – сказал блондин. – Вот и допрыгался. Видно, родился неудачником. Такое, говорят, не редкость.

– Что ж, – сказал человек, назвавшийся Дике, – одно знаю точно: сегодня не твой день.

– Мне нужно правосудие, – сказал я. – Человек с рубцом на горле убил моего деда и похитил сестру. С ним еще двое: чернокожий и жирный увалень.

– Так это Беспощадный Билл, Ниггер Пит и Верный Жирдяй. Те самые, с парнем, что снаружи на доске, и этим головорезом – они грабанули банк, убили шерифа и в меня стреляли. Чуть не зацепили, вот тут я решил, что пора менять профессию.

В тот самый миг в двери вломилась куча народу. Один, с виду самый яростный, притом разодетый, как для церковной службы, и в аккуратной черной шляпе, сказал:

– Не думай остановить нас, Дике. Мы пойдем до конца.

– Я больше не служу закону, – сказал Дике. Он подтолкнул связку ключей на столе. –  Один из них от камеры. Разберетесь.

Подхватив шляпу с ее содержимым, Дике направился к двери. Люди посторонились, пропуская его. На меня поглядывали, но никто не сказал ни слова. Одетый для церковной службы подошел, взял со стола ключи и направился к камере. Дальше все случилось быстро. Блондин завопил, вскочил на ноги и залез на скамью, видно, рассчитывая, что наверху его не достанут – и проделал все это, словно лубок на ноге вообще не был помехой. Со страху, глядишь, он и по стене взбежал бы. Бедняга истошно взывал к Иисусу о спасении, только Иисус не явился – впрочем, зная, в чем бандит замешан, кто стал бы его винить. Камеру открыли и узника извлекли быстрее, чем скажешь: «Амбар горит, и там мое дитя».

– Боже, – взмолился он, цепляясь за решетку, – смилуйся над душой Бобби О’Делла. Моя матушка не так меня растила, будь проклят день, когда я сбился с пути.

– Кто бы сомневался, – заметил один из толпы.

Его потащили по улице, нога в лубке подворачивалась, он раскачивался, гримасничая. Я ужом протискивался сквозь толпу, пока не поравнялся с ним и выкрикнул:

– Куда отправился тот Беспощадный из вашей банды?

Человек меня не заметил, все мысли были о том, что его скоро повесят, как белье для просушки. Его поволокли к фонарному столбу на краю улицы. По бокам столба, наподобие лестницы, выступали металлические планки. Маленький человечек с веревкой, свернутой кольцом через плечо, вскарабкался по этим планкам, будто белка. Перекинув веревку через железный брус наверху фонаря, он отпустил конец вниз. Другой, на земле, подхватил его и быстро соорудил петлю, которую накинули на шею Бобби О’Деллу.

– Слишком длинная, – выкрикнули из толпы, и человечек, повиснув на верхушке фонаря, как сухой лист на ветке дуба, отладил все так, чтобы все остались довольны – кроме, пожалуй, того, кому предназначалась петля. Церковник подошел связать руки Бобби О’Деллу кожаным ремешком, и на жалобу, что слишком туго, голос из толпы выкрикнул:

– Ничего. Тебе терпеть недолго.

Толпа оттеснила меня, и я стал прокладывать себе путь, пока не оказался в первых рядах, прямо напротив осужденного. От страха он сделался серым, как пепел, а огромные черные глаза шарили по сторонам, будто пьяница в поисках дороги к дому. Лицо обвисло, но слова его донеслись ясно:

– Как видно, мне уже не выбраться. Но пусть все знают, моя бедная мать в этом не повинна.

– На хрен твою мамашу, – отозвался человек, что прежде обещал Бобби О’Деллу избавление от временных неудобств.

– Зря ты это, – сказал Бобби. – Не стоило так говорить.

– Да хрен тебе, – ответили из толпы.

В тот же миг другой зритель подскочил к осужденному и с размаху ударил его кулаком в лицо. Бобби опрокинулся на землю, но множество рук выдернули его так быстро, что он как будто проплыл по воздуху, возвращаясь назад.

Какой-то верзила схватил свободный конец веревки, свисавшей с железного бруса, и потянул. Петля на Бобби затянулась, заставив его привстать на цыпочки.

– Не так это делается, – сказал Бобби, чье лицо заливали ручейки крови. – Не так положено вешать. Где мой суд?

– Вот он, – ответил верзила с веревкой.

– Вы не вешаете меня. Собрались просто удавить.

– О, понял наконец, – сказал верзила. Несколько человек ухватили веревку и попятились. И Бобби О’ Делл стал подниматься.

Он оторвался от земли примерно на фут, когда конец веревки обкрутили вокруг столба и завязали в узел. Следом веревка спружинила, и тело провалилось вниз, так что пальцы едва не коснулись земли. Повешенный отчаянно брыкался, пытаясь нащупать опору, но все напрасно. Наконец один его башмак сорвался с ноги и отлетел в толпу, угодив мальчишке в грудь.

Тот выскочил вперед и завопил:

– Видали? Он меня стукнул.

А потом подбежал к Бобби и, неловко замахнувшись, ударил его в живот. И тут же отскочил, потому что теперь Бобби всерьез попытался его пнуть, и для подвешенного на веревке человека, обреченного на медленное удушение, это был впечатляющий пинок. На миг мне даже захотелось, чтобы он повторил.

Пока Бобби раскачивался и крутился, как пиньята, люди выходили вперед и, дождавшись очереди, били его. Кое-кто швырял подобранные с земли куски грязи, и непристойная брань лилась рекой. Тем временем язык у висельника вывалился так далеко, что сейчас бедолага смог бы облизать собственный подбородок. Вдруг он странно поежился, точно змея, что норовит пролезть в узкую норку, и затих. Его продолжали бить.

– Мало было его повесить? – закричал я.

– Деньги-то были не твои, – сказал церковник, и в тот же миг кто-то ударил меня сзади по голове. Дальше я помню только вкус грязи и чьи-то башмаки рядом с моим лицом, а потом на какое-то время все пропало, кроме сцен смерти деда и того проклятого смерча.

* * *

Когда я очнулся, начинало смеркаться, а я так и валялся посреди улицы. Что-то влажное тыркалось в меня, и, собрав вместе мысли и зрительные образы, я осознал, что это здоровенный черный боров с пятнами белой шерсти на брюхе. Я резко сел, а боров подступил ближе. Это был громадный зверь, весом фунтов в шестьсот, с клыками длинными и острыми, как лезвие алебарды. Один глаз был заметно ниже другого, как если бы решил найти пристанище отдельно от своего хозяина. В дыхании чудища мешались ароматы кукурузы и коровьего дерьма, прилипшего к его рылу, а теперь размазанного по моему лицу.

– Лучше не дергайся, – произнес голос. – Нервных он недолюбливает. Может и лицо отгрызть.

Медленно повернув голову, я увидел рядом чернокожего с зажатой во рту трубкой из кукурузного початка. Он раскурил трубку, чиркнув серной спичкой о засаленные штаны. По ходу он опирался на воткнутую в землю лопату, черенок которой помещался у него под мышкой. Размерами он превосходил Беспощадного, и коренастое тело поддерживали толстые, как ствол дерева, ноги. Огонек спички в черной ладони больше походил на светлячка. Трубка во рту позволяла похвастаться полным набором красивых зубов. Лицо было гладким, как шелк, и черным, как переваренный кофе.

– Ты знаком с этим боровом? – спросил я, осторожно отодвигаясь.

– Довольно близко, – сказал он, взмахом руки погасив спичку. – До недавнего времени мы ютились с ним в каморке на задах фермы Ратледжа. Я там работал, а он рядом слонялся. Мне он попался еще диким поросенком. Отбил у стаи собак. Крохотный, чуть крупнее крысы, нажравшейся капусты, а пытался отбиваться. Собак-то я разогнал, а его прибрал домой, думал – подрастет и съем. Да вот он прижился, и рука не поднялась. Случается, повздорим, но так-то хорошо ладим. Он поумней любой собаки будет.

– Рад, что вы с ним счастливы, – сказал я. – Мог бы ты отогнать немного своего борова?

– Он не мой, – сказал чернокожий. – Он при мне. Иной раз, кажется, подозревает, что я подумывал его съесть, а, может, еще и съем, смотря как дело обернется. Думаю, на мой счет у него похожие мысли.

Теперь, немного оклемавшись, я понял, что слышу какие-то шлепки. Поглядел в сторону, откуда доносился шум, и увидел мальчишку – того, что мертвец пытался пнуть. Сейчас он обзавелся палкой и колотил висельника. Малец не спешил, растягивая удовольствие. Примеривался, размахивая палкой, и удары ложились смачно и громко, так что я даже поежился. Ясное дело, Бобби О’Делл давно был мертв, покрытый слоем грязи от брошенных в него комьев, а лицо все усеяно темными пятнами, точно его уложили на решетку для жарки.

– Перестань, – сказал я мальчишке. – Он уже умер.

– Выходит, ему без разницы, – сказал чернокожий.

– Так не годится.

– Много чего не годится, – заметил чернокожий. Он курил свою трубку и наблюдал, как мальчишка орудует палкой.

– Внушительно, – сказал он мне. И следом мальчишке: – Ладно, думаю, уже хватит.

Пацан не остановился.

Чернокожий подобрал с земли подходящий камень и отправил его в полет. Тот угодил мальчишке точно за ухом и сшиб с ног, так что палка отлетела в сторону. Чернокожий продолжил курить трубку. Мальчишка медленно привстал на руках, потом сел на колени и помотал головой.

Чернокожий подобрал другой камень. Мальчишка оглянулся на него.

– С какого ты это сделал? – спросил он.

– Сейчас прилетит другой, если не встанешь и не уберешься отсюда, – сказал чернокожий. – И я натравлю на тебя борова.

Мальчишка мигом вскочил и пустился наутек, немного сгибаясь на сторону, с которой получил камнем. Боров пробежал за ним с десяток шагов и с фырканьем, будто посмеиваясь, повернул к нам.

– Здорово ты приложил этого поганца, – сказал я.

– Так с кем ты? – спросил чернокожий, отбросив камень. – За кого волнуешься, мертвых или живых?

– Я волнуюсь за сестру, – сказал я. – Ее похитили, а нашего деда убили.

– Вот, значит, как, – сказал чернокожий. – Надо думать, ты уже обратился к властям?

– Заместитель свалил, а шериф умер.

Я посмотрел вдоль улицы, но тележки с телом уже не было, пропали и труп с доски вместе с мертвой лошадью.

– Храбрый был шериф, – сказал чернокожий. – Я видел, как все случилось, стоял на углу за магазином. Шел себе переулком по своим делам, когда все началось. Бандиты эти налетели, как вихрь, думали, видать, все пройдет гладко, ан нет. Стрельбы было много. Но те, кто сумел улизнуть, прихватили все денежки. Вон там, в конце улицы, они разделились – наметили, видать, встречу где-то еще.

– У реки на пароме, – сказал я.

– А, ты про канатную переправу через Сабин. Тот сукин сын, хозяин, сжег мост, чтобы устроить паром.

– Напрасно старался, – сказал я. – Паром разнес по бревнышку водный вертун, сразу как деда подстрелили. Я едва не утоп, а те, кто еще был там, как раз и ограбили банк. Они и сестру увезли.

– О, не повезло ей, – сказал чернокожий. – Если уж там Беспощадный Билл… Да и Ниггер Пит, похоже, с ними. Они даже попали в газеты, грабили банки на севере. За их головы, кстати, обещаны хорошие деньги. Газеты пишут, Билл еще мальчишкой был в банде Фрэнка и Джесси Джеймсов и полюбил это дело. Лет тридцать прошло, как занимается тем же, разве иногда учинит другое злодейство. А про толстяка мне ничего не известно. Беспощадный Билл даже в бульварных книжонках расписан – прямо герой какой. Только нет больше героев.

– Жирдяй, вот как они его звали, – сказал я. – Заместитель, то есть бывший, похоже, что-то про него знал. Да какая теперь разница. Он уволился и решил искать счастье с другим ремеслом. Вроде в парикмахеры собрался.

– А что, для парикмахера всегда есть работа. Людей, что не хотят сами бриться и любят красиво подстричься, пруд пруди, – сказал чернокожий.

Я попытался встать, но все еще чувствовал слабость, и пришлось сесть обратно. При этом от меня отвалился кусок грязи, и стало ясно, что, валяясь без чувств, я получил целый дождь из дерьма, не говоря о том, что все тело ломило от пинков и ударов. Видно, тот мальчишка и меня отлупил своей палкой.

– Из всего, что случилось, одна польза: что парома больше нет, – сказал чернокожий. – Мне совсем не нравилось платить за переправу там, где стоял хороший прочный мост. Хотя, надо признать, идея с паромом была удачной. Будь я каплю сообразительнее, устроил бы то же самое.

– Я должен отыскать сестру, – сказал я. – И как-то привлечь к этому закон.

– Что ж, паренек, удачи, – сказал чернокожий. – Но не рассчитывай здесь на помощь закона. Только не после того, что случилось. Наш отважный шериф кончил тем, что отправился на погост в повозке под куском брезента. Заместитель, едва началась стрельба и рядом засвистели пули, удрал, как заяц. Беги он чуть быстрее, выскочил бы из своих штанов.

– Мне он рассказывал про озарение, вроде как охрана закона – не его дело.

– Готов биться об заклад, он так и сказал, – ответил чернокожий.

Я вновь попытался встать, и тут чернокожий подхватил меня под руку и помог подняться.

– Пожалуй, пригодился бы техасский рейнджер, – сказал он. – Они серьезные ребята. Но пока отыщешь такого, сестренке не поздоровится, да и кто знает этих рейнджеров.

– Тогда что еще?

– Можно нанять охотника за головами или следопыта.

– Есть кто на примете?

– Ну, мне самому доводилось. Во мне разная кровь: белых, ниггеров и команчей инжунов, я буду из части последних, что умеют читать следы. Меня мать научила и другие ее племени. Такие, что отыщут пердеж под камнем на дне озера. Я, правда, не такой мастер, но не подведу. В смысле, я то что надо. Смогу его найти, да только без Коротыша мне не справиться, а насчет него я не знаю. Без денег ни один из нас не пойдет. И борова возьмем. Он тоже следопыт. В смысле, я привык к его компании. Но… я привык получать достойно за мою соль с беконом. Может статься, дело для меня кончится, как для шерифа, и на этот случай получить я должен не меньше.

– У меня в кармане мышь повесилась, – сказал я. – Приличных денег нет.

– Это сколько, к примеру, чтобы понимать? – спросил он.

Тут меня осенило. Я запустил руку в карман и нащупал дарственные, что дал мне дед. В отличие от меня, они еще не просохли, и я извлекал их очень осторожно. Аккуратно сложенные листы плотной дорогой бумаги пострадали не сильно.

– Когда бумага высохнет, – сообщил я, – здесь говорится, что я владею землей. Если ты и этот твой Коротыш поможете найти сестру и вернуть ее, и отомстите за смерть деда, призвав тех людей к ответу, я перепишу все на вас. Землю вы сможете продать или поступить, как пожелаете.

– Земля в собственности?

– В моей собственности, и я отпишу ее вам с Коротышом, так что будет ваша. Тот, кто законно все оформит, здесь, в этом городе. Только прежде вы вернете мне сестру. Мне сестру – вам бумаги и землю, и делайте с ней, что хотите.

– Сколько там земли?

– Два участка, – сказал я. – Один в сотню акров, старая земля моего деда, другой всего двадцать пять, моих родителей, но там хорошая земля для фермы. У деда земля похуже.

– Земля для фермы хороша, коли за ней ухаживать, – сказал чернокожий. – Тут нужно знать правильный способ, как, к примеру, удобрить навозом, а я-то знаю. Будь у меня ферма, я растил бы такую кукурузу, что птице впору гнезда вить. Как делал для старого Ратледжа, да он помер, а старуха его меня не взлюбила. Потому как родичи ее, Коксы, владели моими родичами, а как все поменялось, старик был не против, а старуха ни в какую. Не любила платить за урожай и разные дела, что мы делали прежде для них бесплатно. Как в город пришел, я ведь работу искал, когда тот малый с приятелями грабанули банк. Ну, думаю, хоть подзаработаю на похоронах. С тех пор как дела на ферме пошли плохо, я начал хоронить людей. То есть в перерывах между работой следопытом и разными другими делами. Могилы, значит, копал. По четвертаку за жмурика, такая такса. Желающие были. Когда могилу копает белый, берет пятьдесят центов, будто он выкопает по-другому, лучше, чем я за четвертак.

Я решил не упоминать, что родители умерли от оспы и похоронены в гробах под слоем извести, опасаясь, что земля может упасть в цене, и спросил:

– Так мы договорились?

– Смотря согласится ли Коротыш. Пойдет он, и я пойду. Кто-то вроде него должен прикрывать мой зад, иначе никак. К тому же эти парни, особенно Беспощадный Билл, должны стоить денег, и мы с Коротышом можем собрать приличный урожай, если все пойдет как надо. Или нас всех убьют вместе с тобой. А тебя, судя по всему, они убьют два раза.

– Вернете сестру, поможете захватить людей, что убили деда, чтобы призвать их к ответу, – я отпишу вам оба участка, и потом, как ты верно заметил, сможете получить награду за эту падаль.

Он почесал подбородок.

– Потребуются припасы, да где их взять – разве что украсть.

– Минуту, – сказал я. – У меня нет никакого желания начинать бесчестную жизнь, чтобы потом повиснуть там, рядом с Бобби. Я не стану красть. Мы, Паркеры, этим не занимаемся.

– Пока что вы, Паркеры, занимались тем, что давали себя убивать, похищать и избивать на улице. Ты, юноша, похоже, выбрал не самый лучший путь.

– Красть я не стану, – повторил я. – Просто не могу. Мой дед был проповедником, и он бы в гробу перевернулся, если б лежал в могиле. Только он остался в реке Сабин или где-нибудь на берегу. Мне дурно от одной мысли, что он где-то под корягой стал пищей для сомов.

– Тогда так, – сказал чернокожий, – навестим-ка Коротыша и посмотрим, что он скажет, а там решим с припасами. Он, может, и не пойдет. Надо его увидеть. Говоришь, тебя звать Паркер?

– Джек Паркер.

– А я Юстас Кокс, и мы с тобой вроде как родня.

– Это как же? – спросил я.

– Сдается, тебя задело, что в тебе может течь немножко черной крови. Но вернее будет, что это я к тебе навязался. Семья, стало быть, Коксов, породнилась с семьей Паркеров, а кто-то из этих ребят Коксов лет сорок пять назад соорудил меня с моей мамой, надо заметить, против ее воли. Она-то была из цветных команчей, и вот каким я вышел. Получается, мы с тобой кузены.

– Слушай, мне нет до этого дела, – сказал я. – Мне надо сестру выручать, а время идет.

– Ну, кузен, не я тут прохлаждался в грязи, – сказал он. – Да уж скоро ночь, и что тут поделаешь. Давай, навестим Коротыша, поболтаем с ним. А потом я дам тебе ответ. Если помочь не сможем, ты сам по себе, мне больше предложить нечего. Я говорил, мне нужен надежный партнер, а ты, не сочти за грубость, еще малолетка.

– Мне девятнадцать, – сказал я.

– Заливаешь.

– Ну, скорее семнадцать, – не сдавался я.

– В мои дни таких считали взрослыми, но не сейчас, – сказал он. – Ты зеленый юнец с головы до пят. А местами даже розовый. Шея, вон, вся сгорела на солнце, пока ты валялся посреди улицы. Наутро будет жечь будь здоров, если не раньше. Давай поглядим, как нам найти Коротыша. Но сперва мы этого похороним. Другого я уже снес на кладбище.

– Того с доски?

– Да вроде как. А там городские о нем позаботились. Ну вот, остался этот. Надо срезать веревку и оттащить его, ведь лошади у меня нет.

Врать вам не стану. От одной мысли меня бросило в дрожь, и стало еще хуже, когда он отдал мне лопату, а сам раскрыл большой нож, встал на цыпочки и обрезал веревку. Мертвец упал наземь, тогда Юстас взял обрезок веревки и поволок труп по улице, а здоровенный старый боров потрусил следом. Пройдя немного, оба остановились и обернулись ко мне.

– Ты идешь? – спросил Юстас.

Прихватив лопату, я двинулся следом.

Юстас проволок тело переулком за городскую окраину, а потом через поле к рощице на холме, что высился над городом. Та еще вышла прогулка, тело Бобби О’Делла все время переворачивалось, и когда мы дошли до деревьев, лицо его почти превратилось в кашу. О том, что стало с глазами, я лучше промолчу.

Наконец мы добрались, и Юстас протащил тело дальше, где был другой пригорок, с торчащими поверху крестами. Без надгробий, одни грубо сколоченные деревянные кресты. К тому времени солнце село, и я обозревал местность при лунном свете, но луна была почти полной и светила ярко. Казалось, кресты немного мерцают.

Там была свежая могила, та самая, о которой Юстас говорил. Бросив веревку, он взялся за лопату и стал копать по соседству. Боров уселся на землю и наблюдал, будто запоминая, как надлежит выполнять работу. Я не успел опомниться, как мой новый знакомец выкопал пласт красной глины фута в три глубиной и шесть шириной, а потом отдал лопату мне. Я принялся копать, а он сел, привалившись спиной к кресту, и стал давать мне наставления. Копал я долго. Юстас не предлагал меня сменить, а боров, как несложно догадаться, являлся не участником вахты, а скорее зрителем.

– Тут они хоронят цветных, бедняков и разбойников, – поделился Юстас. – Мне платят мои гроши, и я доволен. Бывает, могила вырыта, а городской совет не платит. Раз и со мной так вышло, притом на хорошем кладбище для белых, ну, я откопал ту старуху с дитем, принес да и положил прямо на крыльцо мэра. Они как раз умерли на пожаре и на вид были не очень. Тут мне быстро заплатили, а потом еще раз, чтобы схоронить их снова. Могли и кого другого нанять, но знали, что я могу взъяриться. Не дай бог, чтобы я взъярился, особенно если напьюсь. Оттого и не пью. Если выпью, в бутылке будет демон, весь город это знает. Раз обидчики ниггеров собрались меня урезонить, да я их самих урезонил, и больше меня не трогали. Виски, вот что меня выводит. Отхлебну раз – мне счастье, второй – дурею, а третий – сатанею. Может, действует моя индейская кровь, или уж такой я от природы.

К тому моменту я почти не слушал, занятый мыслями о той женщине с ребенком. И спросил:

– Ты выкопал женщину и дитя?

– Прямо из гробов достал, да. Они ж мертвые, что им сделается? А мне нужны мои пятьдесят центов, а как все порешили, вышел целый доллар. Да, имей в виду: хоть ты роешь могилу, я делиться своими деньгами не стану. Посчитай это за аванс, чтобы выследить тех парней, что забрали сестренку. Дальше вот так поступим. Остаешься докопать могилу, а я пойду стащу лошадь, а потом тебя заберу.

Подобный оборот мне совсем не понравился, но я решил, что выбирать не приходится. Хотя, может, стоило бы при случае ввернуть имя Иисуса и поглядеть, не внушит ли оно более праведный образ мыслей. В общем, Юстас вместе с боровом отправились на промысел, а меня оставили доканчивать работу.

Тут я вспомнил о Луле, и меня аж заколотило. Мы всегда отлично ладили, я даже соглашался играть с ней в куклы и представлять чаепития, хотя ни разу не встречал кого-либо, кто хоть раз мог похвастаться подобным опытом. Славной она была девочкой, а мы, как брат и сестра, прекрасными друзьями. Хотя когда был помладше, не раз гонялся за ней с лягушкой, чтобы напугать, а то и с ручной косилкой. Бегала она хорошо. Но ярче всего вспоминалось, какой она бывала странной, задумываясь о вещах, до которых всем прочим не было дела. Вроде того, как колибри может летать задом наперед или отчего цыпленок с крыльями, а летать не может. Притом она не выпендривалась, а интересовалась всерьез. Случалось такое постоянно, а я всегда ей отвечал – мол, захоти Бог нам это разъяснить, непременно записал бы в книге. Однажды она поглядела на меня и спросила:

«По-твоему выходит – Бог написал Библию сам, и все на английском? Как же, зная обо всем на свете, он ни слова не написал о колибри и цыплятах?»

Такие мысли мне ни разу в голову не приходили, но прежде, чем я успел что-то сказать, она уже переключилась на другие загадки, где объяснения, судя по всему, также отсутствовали.

Пока не надоело, я еще немного покопал, а потом оперся на лопату. И тут понял, как сильно устал, и решил присесть. Обгоревшая шея вовсю давала о себе знать, да ничего, кроме как терпеть, не оставалось. И вот, когда я начал думать, что меня просто одурачили, заставив рыть могилу задарма, я увидел, как по сумрачному склону холма верхом едет Юстас, а боров трусит следом. Лошадь была в упряжи, но без седла.

Когда он подъехал ближе, я разглядел у него за поясом самовзводный револьвер, похожий на тот, что был у Жирдяя.

– Ну, самое время убираться, – сказал он.

Он протянул руку, я ухватился, и он затянул меня лошади на спину. Мы двинулись трусцой, боров поспевал следом, не издавая ни звука. Казалось, он даже не дышит.

* * *

Нельзя назвать поездку легкой, вот так, без седла, когда несколько раз я едва не свалился. Чтобы удержаться, пришлось обхватить руками Юстаса. Меня это немного стесняло, ведь я считал себя достаточно взрослым, чтобы не цепляться за него, будто дитя за мамкину сиську. Но, как говорится, не кобенься и надевай, что дают. Боров – именно так и звали нашего свинячьего компаньона – поспевал за нами без видимых усилий, чем немало меня удивил.

Когда мы почти достигли цели и оставалось пересечь реку, луна висела высоко в ночном небе. Мы выбрали место поуже, только вода после вчерашнего дождя еще не спала и неслась едва ли не бурным потоком.

Сначала она шумела под брюхом лошади, потом поднялась к бокам, а там и до наших колен. Однажды мы скользнули в вырытую течением яму, лошадь провалилась по шею, и мы мгновенно промокли. В тот момент меня едва не смыло. Наконец мы выбрались на другой берег к высокому песчаному обрыву. Тут мне пришлось натурально цепляться за свою жизнь, но мы одолели последний рубеж и остановились перевести дух. А Боров отряхнулся, точно собака.

Юстас направил лошадь незаметной тропинкой, уместной, скорее, кролику. Мы изрядно проехали, помаленьку подсыхая на ночном воздухе, когда мне открылась картина. Впереди был травянистый холм, и на вершине я заметил нечто, поначалу бесформенное и непонятное. Но вот мы двинулись по склону, и лунный свет окутал вершину, как разлитые сливки. На треноге торчал направленный вверх телескоп, и какой-то ребенок разглядывал ночное небо. По мере того, как мы поднимались, показались домик, загон для скота и небольшой сарай, с виду довольно опрятные.

Уже подъехав ближе, я разглядел, что ребенок был вовсе не ребенок, а мужчина – карлик.

(3)

Вот так, под луной на вершине холма, мне впервые предстал Коротыш. Он заприметил нас задолго до того, как мы поднялись, но разглядев, кто мы такие, вернулся к телескопу и созерцанию ночного неба.

Юстас бросил поводья. Боров уселся, задрал свою заднюю ногу и почесал копытом за ухом, совсем как делает собака.

Я сполз с лошади, почти не чувствуя ни ног, ни задницы. Юстас спрыгнул и взял лошадь под уздцы. Вместо приветствия карлику он произнес:

– Как насчет выследить и, глядишь, подстрелить нескольких негодяев? Надо бы выручить сестру этого паренька.

Карлик оторвался от своего телескопа и оглядел Юстаса более пристально.

– Мы говорим про деньги? А то я как раз перебираюсь на новое место и мне бы пригодились.

– Дорога не самая прямая, но подзаработать можно, – ответил Юстас.

– Вылазка наудачу, – сказал карлик. – Даже не знаю. Звучит несколько сомнительно.

– Да нормально звучит, – сказал Юстас. – В любой затее есть шансы на выигрыш, разве не так?

– Бывают затеи с различными шансами, – заметил карлик.

– Отчего бы не пойти в дом, чтобы обсудить дела за чашкой кофе? – сказал Юстас.

– Время уходит, – вмешался я. – А каждая минута для Лулы может обернуться бедой.

– Лула? – сказал карлик.

– Моя сестра, – сказал я.

– О, ясно. Так вот, сэр. Она не моя сестра, и пока я не выясню всю подноготную этого предприятия, вы не сможете рассчитывать на мое согласие.

– Так что мы стоим? – сказал Юстас. – Пошли поболтаем.

– Вы, похоже, успели промокнуть на переправе, – заметил карлик.

– Точно, – сказал Юстас. – Но мы быстро сохнем.

К тому моменту я, как говаривал мой дед, изрядно разгорячился, но мне пришло в голову, что как раз несдержанность и привела к его смерти, наряду с пулей, и, собрав чувства в кулак, я последовал за карликом в его жилище. Юстас вел украденную лошадь, а Боров трусил следом.

Наблюдать, как карлик шагает, было необычно – в его движениях было что-то от взрослого и от ребенка. Его большая голова крепко сидела на широченных для его роста плечах. Он не носил шапку, и при ночном освещении волосы его казались темными, почти черными. На лице я успел заметить тень невыбритой щетины, при этом в самом Коротыше чувствовалась некая деликатность обхождения, как если бы он принадлежал к более изысканному обществу. Не знаю, как выразить это лучше, но таково было мое первое впечатление. Точно некий вельможа внезапно уменьшился в росте и был этим крайне раздосадован.

Когда мы подошли к дому, он прошел внутрь, а следом и мы, в том числе Боров. Дом был невелик, с простой планировкой, чисто убранный. Он состоял из двух комнат. Оттуда, где мы стояли, я через открытую дверь мог видеть другую комнату с маленькой кроватью в простой деревянной раме. На противоположной стороне комнаты, где находились мы, лежали стопки книг, газет и журналов. Коротыш зажег несколько керосиновых ламп, и комната вскоре наполнилась желтым свечением, а я смог его как следует разглядеть. Как мне и показалось вначале, он был темноволосым, с тенью черной щетины на скулах. Глаза я толком рассмотреть не смог, света было маловато – то ли голубые, то ли зеленые, – хотя после убедился, что они серые. От работы на улице его кожа потемнела, и за тонкими чертами лица теперь проступили резко очерченные скулы и крепкий подбородок. В общем, симпатичный карлик, а будь он шести футов ростом, по праву мог бы называться дамским угодником.

Рядом с чугунной плитой была деревянная приступка, так что он подбросил дров в топку и разжег огонь. Налил в кофейник воды из кувшина, насыпал кофе и поставил кипятиться. Сам же уселся на стул за столом посередине комнаты. Других стульев не было, а стол был низким, так что мы с Юстасом, не сговариваясь, уселись на полу, скрестив ноги. Так мы оказались почти одного роста с Коротышом и могли переглядываться через стол. Боров улегся в дверях, головой в дом и задней частью во двор.

– Если отправляться в поход, где, возможно, придется кого-то выследить и убить, хотелось бы понимать все детали, – сказал Коротыш.

– А ты точно готов это сделать? – спросил я. – Я ожидал встретить кого-то другого.

– Например, повыше ростом? – сказал Коротыш.

– Не стану врать. Кого-то покрупнее и потяжелее.

– Порох и дробь могут сочетаться в разных пропорциях, но все равно это порох и дробь, а плотно набитый, пусть и небольшой, заряд наносит значительный урон. Считай, что я такой плотный заряд.

Мои сомнения не улетучились, но что мне оставалось? Я и выложил все, как было: о погибшем деде, которого забрала река, о похищенной сестре и о бумагах, удостоверяющих мою собственность на землю. Для убедительности даже достал эти бумаги – теперь, хоть и здорово промокли в реке, они успели подсохнуть, – осторожно расправил и положил на стол, чтобы они могли удостовериться. Попутно напомнил про ограбление банка и о том, что это была та же самая банда. И о наградах за голову Беспощадного Билла, Ниггера Пита и Жирдяя. В общем, постарался изложить события как можно более красноречиво и убедительно.

– Я тут подумал, – сказал Юстас. – И вот что выходит. Целая компания этих негодников собралась вместе. Сейчас там их больше, чем во всем городе. Думаю, не ошибусь, что за голову каждого назначена награда.

– Намекаешь, мы набрели на золотое дно, – сказал карлик.

– Вот именно, – сказал Юстас.

Карлик откинулся на спинку стула.

– Здесь есть о чем подумать.

Он встал со стула, выдвинул ящик шкафчика и достал коробку сигар. Потом вытащил одну большую, засунул ее в рот, отодвинул кофейник, наклонился над плитой и приблизил лицо к огню. Оранжевые сполохи мелькнули на его коже, и он отстранился, раскуривая сигару. Затем вернул кофейник на место и уселся на свой маленький стул, выдыхая едкие облака голубого сигарного дыма.

– Надо бы поспешить, – сказал я. – Прошел целый день, как она пропала, и сейчас они могут быть за много миль от нас.

– О да, – сказал Коротыш. – Теперь они уже за много миль, но я думаю, они остановятся на ночь.

– Ты не можешь этого знать, – сказал я.

– Ты прав, – ответил он. – Я не знаю. Они вполне могут ехать ночью, ну а нам, по-моему, так поступать не нужно. Ночью мы не сможем увидеть их следы, а вот завтра, когда будет светло, сможем и тогда пустимся в погоню.

– Я мог бы отправиться сейчас, и вы двое останетесь ни с чем, – сказал я.

– Разумеется, – сказал карлик. – Никто не станет чинить препятствий. Да только если мы завтра решим отправиться следом, сможем нагнать тебя без спешки и, возможно, найдем со сломанной ногой из-за незамеченной кроличьей норы, а то и утонувшим в реке. И, кстати, твое путешествие будет небыстрым, ведь лошади у тебя нет, а у меня нет желания одалживать тебе свою.

– Юстас спер свою лошадь, – сказал я. – И я мог бы забрать ее.

– Ого, а кто-то распинался, что никогда не станет красть, – сказал Юстас. – А теперь заговорил как завзятый конокрад.

– Я дошел до грани полного отчаяния, – сказал я.

– Да неужели? – рассмеялся Юстас.

– Лошадь ты взять не сможешь, – сказал Коротыш. – Но если хочешь, чтобы мы пустились в погоню и спасли твою сестру, мы будем готовы с рассветом и поедем верхом.

– Юстас похвалялся, что он хороший следопыт и сможет найти пердеж на дне реки или вроде того.

– Нет, – возразил Юстас. – Я говорил о родичах моей матери, тех, по крайней мере, что индейской крови. И сказал, что я не так хорош.

– Но ты все равно хорош? – сказал я. – Ведь так?

– Так, – сказал Юстас.

– Послушай, сынок, – сказал Коротыш. – Юстас не так хорош, как сам воображает. И совсем не так хорош, как расписывает. Он не сможет отыскать следы ночью, или после ливня, или после долгого похолодания. То, что могла его мать или ее родичи. Это качество не врожденное, этому учатся. А он усвоил только часть.

– В своем деле я хорош, – сказал Юстас.

– Да, в своем деле ты хорош, – согласился Коротыш. – Помню, раз мы четыре дня вместе выслеживали беглого индейца – а в конце выяснилось, что это старикашка на осле. При всем уважении, Юстас: ты читаешь следы, но только при свете дня и некотором везении, да и то частенько ошибаешься.

Юстас недовольно хмыкнул, а у меня захолонуло сердце.

– Так я прав? – сказал Коротыш.

– В своем деле я хорош, – повторил Юстас.

– Ну разумеется, – сказал Коротыш. – Свое дело ты знаешь, да не сказать, чтобы нам так охрененно повезло. Отправляемся на рассвете, доберемся до места, где все случилось, там оглядимся, поищем следы. Да, парень, вот еще что. Насчет твоей сестры: в такой компании, как она сейчас, ее цветочек, скорее всего, уже сорван. Если ты догадываешься, о чем я.

– Догадываюсь, – ответил я, хотя произнести это стоило большого труда. – Я подумал об этом.

Все так и было, но от одной мысли меня едва не стошнило.

– Итак, мы должны ее спасти, прикончить к черту тех, кто ее похитил, и получить награду, – сказал Коротыш. – Я прав?

– Мне думается, – сказал я, – что награда установлена за живых или мертвых, так что убивать кого попало не обязательно. Моя награда – земля, если вы вернете сестру.

Коротыш и Юстас уставились на меня так, будто я снял штаны и наложил большую кучу прямо посреди комнаты.

– Убивать, значит, не обязательно? – сказал Юстас. – Ты, похоже, пропустил пару стопок, пока я не смотрел?

– Я лишь говорю, что убивать не обязательно, – сказал я.

– То есть у тебя кишка тонка? – сказал Коротыш.

– То есть не обязательно, если получится доставить их для суда, – ответил я.

– Ну, в городе суд короткий, – заметил Юстас. – Вздернут на фонарном столбе, и все дела.

– Тогда можем отвезти в какой-то другой город, – сказал я.

– В каждом городе свои порядки, – сказал Коротыш, – и дело кончится тем, что их вернут в Сильвестер, где они ограбили банк. Нет смысла оставлять их живыми, если в конце концов нам придется везти их в Сильвестер и там их прикончат. Будет суд или нет, без разницы. Мы же можем избавить всех от траты времени и лишних беспокойств. А похитители в курсе, как обстоит дело, и, если мы их схватим и повезем на суд, они воспользуются отсрочкой, чтобы попытаться сбежать. Мне эта канитель ни к чему. Мертвые они сбежать не смогут. Это, сэр, факт.

– Я не хочу никого убивать без особой нужды, – сказал я.

Коротыш откинулся на спинку стула, сложил руки на груди и уставился в потолок.

– Что ж, возможно, у нас будет выбор, – сказал он. – Тогда и поглядим.

И посмотрел на Юстаса.

– Точно, забьем эту мысль в нашу мыслительную трубку и раскурим, – отозвался тот.

Мне не показалось, что кто-то из них говорил искренне, и я чувствовал себя загнанным в угол. Я хотел вернуть сестру. Хотел правосудия. Но не желал ничьей смерти. В общем, я решил не терзаться и оставить сомнения до тех пор, пока жизнь не заставит сделать выбор.

– Нам потребуются средства, – сказал Юстас.

– Так где ты позаимствовал свою лошадь? – спросил Коротыш.

– В Сильвестере. Там, где грабанули банк.

– Что ж, отлично, – сказал Коротыш. – Лошади каждому у меня найдутся, а краденую продадим по дороге, когда найдем покупателя. Надеюсь, моих припасов до того времени хватит, запас у меня порядочный.

– Значит, мы продадим краденую лошадь? – спросил я.

– Ну, – ответил Коротыш, – похоже, что так. Продадим.

– Штуцер-то мой тут? – спросил Юстас.

– Ты ведь его оставлял? – спросил Коротыш.

– А то не знаешь.

– Ну так он здесь, Юстас. Или ты решил, что он отрастил ноги и пустился странствовать?

– Пожалуй, нет. Разве что ты мог его продать или обменять.

– Ты ведь знаешь, зачем он здесь хранится, – сказал Коротыш. – И знаешь, я не стал бы его обменивать или продавать.

Юстас кивнул.

– Ну, если припекло, я бы сам продал.

– Он в задней комнате, если надумаешь забрать. Вместе с твоей сумкой с зарядами, и там еще припасы наделать новые можно, если понадобится.

– Надеюсь, не понадобится, – сказал Юстас. – Ежели этих ребятишек собрать в кучу, можно стену свалить, а так и одного ствола хватит.

* * *

После кофе с холодными кукурузными лепешками, которые нашлись в хлебнице, Юстас отправился на боковую, разложив в дальней комнате подстилку из нескольких одеял, так чтобы кровать досталась Коротышу. Я тоже получил свое одеяло и место на полу в передней комнате, которую мы поделили с Боровом.

Все же пока что я сомневался, верно ли Коротыш охотник за головами или же меня заманили – и эти двое прихлопнут меня из-за дарственной на землю. Правда, вряд ли они смогли бы подделать мою подпись, а с другой стороны, не так уж сложно заставить меня расписаться под пыткой, распевая при этом веселый мотивчик. Какой уж из меня герой. Все, что я хотел, – найти сестру и рассчитаться с ублюдками, виновными в смерти моего деда. А как по мне, для этого им хватило бы и тюремного срока.

Я сложил бумаги о землевладении, засунул их поглубже в карман и улегся на полу гостиной, под низким столиком, на провонявшем потом одеяле. Посреди ночи рядом пристроился Боров, и пришлось терпеть его вонючий выхлоп, что немного напоминало борьбу с призраком Козла Билли, умудрившимся просунуть голову между ног и обоссать себе бороду. Я пробовал молиться, да все было впустую, совсем не так, как дома с семьей, когда все хорошо. Тогда молитва доставляла радость, а сейчас ничего не шевелилось внутри. Я попросил у Господа прощения за скудость веры и понадеялся, что оно будет даровано, принимая во внимание обстоятельства. Попытки отдохнуть были безуспешны, я только проваливался в сон ненадолго и чувствовал себя все хуже.

Кончилось тем, что я встал, зажег лампу и принялся бродить по комнате, задержавшись на книгах из собрания Коротыша. Чего там только не было, притом немалую часть составляли книги о путешествиях, в том числе авторства Марка Твена, одну из которых, «Том Сойер», мне случилось прочесть самому. Просматривая книги, я заметил подчеркнутые чернильной ручкой абзацы или карты с пометками. По большей части помечены были места, о которых я прежде не слыхал. Так я немного отвлекся, но занять себя надолго не получилось. Я потушил лампу, оставил Борова храпеть и осторожно выбрался наружу, где ночной воздух был густым и липучим, точно свежий конский помет, и наполнен стрекотом цикад со сверчками вперемешку с урчанием множества лягушек.

Пока я стоял так в ночи, мой взгляд скользнул по вершине холма, и там оказался Коротыш, вернувшийся к своему телескопу. Я-то думал, он спит в своей комнате, и притом что я почти не сомкнул глаз, но не слышал, чтобы он выходил из дома. Вокруг него, точно феи, кружился целый рой светлячков, окутывая сиянием маленьких желтых огоньков.

Я направился к его обзорному пункту, но, неизвестно отчего, решил сделать крюк и подойти к нему со спины. Сам не знаю, что взбрело мне в голову. Когда я, осторожно ступая, оказался совсем рядом, он не оборачиваясь произнес:

– Ты топочешь, как чертов бизон. Будет время, мы над этим поработаем.

– Вообще-то я старался не шуметь, – сказал я, шагнув вперед, чтобы встать с ним рядом. Он так и не оторвался от телескопа.

– Для бизона ты подкрался почти беззвучно, – сказал он.

– Ты вправду собрался мне помочь? – спросил я. – Слушай, это очень серьезно.

– Собрался, но, похоже, на уме у тебя другой вопрос. Ты не уверен во мне из-за моего роста? При нашей встрече ты сразу же обронил что-то в этом роде.

– Не знаю, – сказал я. – Прямо сейчас я не знаю, что подумать о многих вещах. Если начистоту, у меня голова идет кругом да еще и вся шея сзади обгорела. Ну ладно, я действительно подумал, что при твоем росте задача может оказаться тебе не по силам. Вот так. Ты спросил, а я ответил.

– Гораздо лучше, когда люди выкладывают начистоту, что обо мне думают. Все эти недомолвки, увертки, взгляды искоса – меня это здорово бесит. Какое-то время назад я пришел к определенному выводу. Вернее сказать, к заключению, которое избавило меня от многих неудобств. Не могу сказать, что это заключение подходит на любой случай и я могу на него улечься, как на пуховую подушку, но моя постель стала значительно удобнее, как только я смирился с тем, что не смогу измениться. Так что мой рост, главным образом, проблема окружающих, хотя мне не помешало бы найти способ поудобнее забираться в седло. Это по поводу твоих сомнений. Еще вопросы будут?

– Юстас может отыскать их след?

– Может. И справится с этим куда лучше меня, но не позволяй ему слишком о себе возомнить, потому что, стоит ему возгордиться, его сразу же тянет к бутылке – а с бутылкой ему не совладать. То же самое выйдет, если он заскучает. С выпивкой ему сносит башку. Потому я и держу здесь его штуцер. Как и то, что он частенько оставляет мне свой заработок, ему же на пользу. Монета в кармане для него как змея. Он спешит с ней распрощаться, а я, напротив, не склонен к расточительности. Впрочем, теперь и я на мели.

– Выходит, ты хранишь штуцер, чтобы он не обменял его на выпивку?

– Чтобы он не перестрелял все, что попадется на глаза. Видишь ли, цвет его кожи дает повод для всякого рода придирок, а наш Юстас не такой человек, чтобы безропотно это сносить. У него цвет, у меня рост – чем не причина держаться вместе? У каждого на шее по альбатросу.[1] Ну а если хочешь знать, можем ли мы сделать работу, уверяю, что можем, но не обещаю, что в конце не будет много грязи. Грязь – основа любого предприятия, малыш.

– Мне шестнадцать, – сказал я.

– С чем и поздравляю, – ответил он. – Надеюсь, будет и семнадцать.

Все это он произнес, не отрываясь от наблюдения в свой телескоп. Теперь он отстранился и спросил:

– Хочешь взглянуть? Только ничего не трогай. Просто приложи глаз к трубе и держи руки подальше, чтобы не сбить настройку. Я как раз все отладил.

Я шагнул и заглянул в телескоп. Все видимое пространство заполнила луна. И на ней проступали тени.

– Что там за тени? – спросил я.

– Кратеры. Может быть, горы. Недавно в журнале я прочитал рассказ, в смысле, журнал попал ко мне недавно. В Задворье в большой лавке один чудак хранит для меня журналы, которые не может продать. Так вот, в рассказе человек отправился на Марс, он просто раскинул руки и захотел туда перенестись. Так и случилось, и он оказался в странном мире, наполненном странными существами и чудовищами. Отличный рассказ. Как-то ночью, на этом самом месте, разглядывая не Луну, а Марс, я подумал: «А что, если и мне попробовать?» Но сразу же спохватился, а если вправду смогу? Там с чудовищами мне пришлось бы туго, вокруг одна сушь, никаких деревьев. Читать было увлекательно, но вряд ли стоило повторять, проблем хватает и без марсиан. К тому же с желаниями я давно завязал. Но, быть может, там, далеко, кто-то есть. Кто-то вроде нас, а возможно, и лучше. Мне снится иногда мир, не такой, где я был бы выше всех, а чтобы все были, как я. Только это несбыточный сон. Уж я-то знаю. Мечты не становятся явью, и нет никакой настоящей любви или Счастливой Страны Вечной Охоты.

– Не знаю, готов ли поверить, – сказал я, отступая от телескопа. – По крайней мере, насчет настоящей любви. Думаю, она есть и каждому суждено ее встретить, нужно только дождаться.

– Серьезно?

– Мои родители очень друг друга любили.

– Любили?

– Они умерли.

– Как это случилось?

– Болезнь забрала обоих, – ответил я, решив не раскрывать все обстоятельства, иначе Коротыш еще сочтет меня разносчиком оспы, готовым его заразить. – Потому мы с Лулой и оказались с дедом на пути в Канзас.

– Так он оставил тебе свою ферму на продажу?

– Верно. Он не думал, что вернется.

– И в этом не ошибся.

– Да, так и вышло, – сказал я.

– Ну, дело ваше, только настоящая любовь, как говорится, с первого взгляда, или какой-то крылатый купидон для меня полная чушь. Вот я, в мои сорок с лишним лет, так и не нашел женщины с длинными ногами, чтобы разрешила карлику между ними пристраиваться, если только ей не платят за услуги. Какая там любовь? Откуда? Наверное, к кому-то привыкаешь, и тогда это называют любовью, но не поверю я в любовь с первого взгляда или в предначертанную, как в книгах расписывают. Если постараться, что-то может возникнуть, но это как сварить похлебку, а не так, что любовь поджидает тебя – разве только в собственных мечтах. Бывает похоть или же потребность, способная вырасти в любовь, но никакого предначертания.

– Как это грустно, – сказал я. – Когда выясняется, что все либо дело случая, либо результат твоих стараний и нет никакого божественного провидения.

– О, вот ты куда? Божественное провидение? – Коротыш покачал головой. – Насчет грусти, что же, она, по моему мнению, свойственна человеческой натуре. А вот печалиться по поводу того, что нет истинной любви или божественного провидения, как раз не стоит. Совсем наоборот. Можно избежать многих разочарований и пустых надежд.

– Уверен, что Господь наметил план для каждого из нас, – сказал я.

– Наметил план?

– Да.

– Предначертание?

– Да.

– О, так смерч, потопивший паром, то, что подстрелили твоего деда, наконец, то, как похитили и увезли твою сестру, а ты едва не утонул – все это часть его плана?

– Думаю, это так.

– Так что тогда переживать за сестру? Раз уж таков план, что толку в твоих переживаниях и терзаниях, если все закончится так, как намечено?

– Мой дед не сокрушался, – сказал я. – Не то что я. Он верил в Господа. И верил в его план.

– Да, и Господь вытянул ему хорошую карту, верно?

– На все воля божья.

– Которую нам не дано узнать.

– Когда-нибудь, на небесах, быть может.

– Представим, ты в городе и по улице с двух сторон во весь опор несутся лошади – станешь ты оглядываться, прежде чем перейти улицу?

– Разумеется.

– Тогда все твои рассуждения ерунда. Раз уж все предопределено, лошади собьют или не собьют тебя, и не важно, в какую сторону ты посмотришь, план уже составлен.

– Есть здравый смысл, – сказал я.

– Нет, если верить, как ты.

От таких разговоров голова у меня разболелась и вспомнились странные вопросы, которые задавала Лула. Дальше я решил отмалчиваться и не продолжать эту тему.

Коротыш тем временем вернулся к своему телескопу.

– Знаешь, как я стал интересоваться звездами, Луной и планетами?

Признаться, мне было все равно, но раз уж я надеялся на его помощь, стоило выказать хотя бы поверхностный интерес.

– Нет, – сказал я. – И как же?

– Как-то мне случилось прочесть книгу некоего Лоуэлла. Он описывал Марс, каналы, которые, он считал, там находятся. Если, скажем, посмотреть в телескоп, даже такой неказистый, как у меня, несомненно поймешь, откуда он взял свои идеи. Да еще этот рассказ – пусть и выдумка, но он здорово меня раззадорил. Пришлось с каждого заработка откладывать порядочную сумму, чтобы заказать себе эту вещицу.

– Оно того стоило?

– Да, несомненно.

Пока мы разговаривали, мысли мои вертелись только вокруг сестренки, которая теперь неизвестно где с этими негодяями, один из которых застрелил нашего деда, а все вместе они грабители и убийцы, не говоря о прочем. Меня подмывало напомнить об этом, да я знал, что это бессмысленно. Сегодня мы никуда не отправимся. В придачу здравый смысл мне подсказывал, что Коротыш и Юстас, похоже, не врали насчет того, что могут отыскать следы.

Коротыш продолжил:

– Видно, тебя не оставляют мысли, что вышло ужасное недоразумение, и ты надеешься, что сестра сумеет сбежать, вы встретитесь, и все будет по-старому. Такое, в общем, возможно. Только дело не в твоем желании. Тут, скорее, нужно благоприятное стечение обстоятельств, а еще она должна все спланировать заранее. По-твоему, она на это способна?

– Боюсь, что нет, – ответил я.

– Вот тебе и ответ. Напирай лучше на то, чтобы мы смогли ее отыскать и вернуть назад, и помни: ты сам определяешь, как дальше все обернется. Может статься, мы ее и не вернем. Однако будь уверен, мы отыщем ее, если она жива, и, скорее всего, даже мертвую, найдем и остальных и позаботимся о твоем деле, как договорились. Только не забывай – в итоге все может сложиться не так хорошо, как ожидаешь.

– Я понимаю, – сказал я.

– Возможно, да молодость слишком наивна. Лучше я расскажу кое-что о том, почему не верю в чудеса. Я родился от человека, назвавшего меня Реджинальд Джонс. И долгое время считал, что вырасту таким, как положено, и он сможет гордиться своим сыном. Да вот не вырос. А он называл меня своим проклятым карликом. Мать любила меня и звала Реджи. Она умерла, когда мне исполнилось девять. Тогда же отец заставил меня работать, как говорится, от зари до зари. Жестокий был человек. Когда мне исполнилось десять, он сдал меня в аренду на хлопковую плантацию, как вьючную скотину. Раз утром я ехал туда на пони по имени Старый Чарли и свалился, да так, что лопнула барабанная перепонка. Ужасное падение. Я едва смог подняться, все плыло перед глазами. И я вернулся домой, кровь лилась из ушей. Там отец взял плеть и стал хлестать меня, пока вся рубаха на моей спине не пропиталась кровью. Я залез на пони, вернулся на хлопковое поле и работал целый день. Вот так мне жилось. Работа до упаду – и никаких вариантов. Годом позже отец сказал мне, что мы отправляемся в цирк. Трудно описать, как я тогда обрадовался – не только из-за детского восхищения цирком, который в то время оставался для меня чем-то таинственным, но и потому, что отец дал мне возможность побыть при нем. Мы и вправду отправились в цирк, но вернулся он без меня. Я остался. Он продал меня в цирк за довольно скромную сумму. Можешь вообразить? Я не оправдал ожиданий, оказался не тем Реджинальдом. После смерти дорогой матушки я стал ему обузой, и он продал меня, как домашнюю утварь. Там по милости владельца меня содержали как дикого зверя. И позволь заметить, очень скоро я узнал, что цирк не такой забавный, как я думал. Даже близко.

– Мне очень жаль, – сказал я.

Коротыш уселся на траву, и я последовал его примеру.

– Не о чем жалеть, – сказал он. – Такова жизнь, и, если смотреть непредвзято, здесь есть над чем посмеяться – основа для жизненной философии. Полностью не доверяй никому. Я сделал несколько исключений. Юстасу я доверяю, правда, если он напьется, берегись и зверь, и человек. Даже Боров прячется, если он пьяный, а Боров ничего не боится. Я верю в восходы и закаты, хотя знаю, что однажды солнце проделает это без меня, и мне странно это представить. А тебе?

– Никогда об этом не задумывался, – сказал я.

– Не слишком склонен к размышлениям, а?

– Вообще-то, я не знаю.

– Не слишком размышляешь над своими мыслями, – сказал Коротыш и отрывисто хмыкнул. –  Пока я был с цирком, человек – его звали Карлик Уолтер – приучил меня задумываться о многом, в том числе о себе самом. Не знаю, пошло ли оно на пользу, или же стоило так и оставаться в тени невежества. Как-то он сказал, что те, кто не хочет обдумывать, что творят, окутаны тенью глупости, но им это нравится. Там прохладно и приятно. Он и цирк были моими учителями. Я не пытаюсь сойти за мудреца, просто даю понять, что большинство идут себе по жизни, не слишком задумываясь. Возможно, в расчете на пресловутую землю обетованную, куда мы отправимся после смерти, притом в глубине души понимаем, что лишь стараемся заставить себя верить в ее существование из боязни небытия.

– Как я говорил, я верю, что Господь наблюдает за нами.

– Если он там, наверху, то всю мою жизнь смотрел в другую сторону или, по крайней мере, не предоставил мне того, что другие назвали бы шансом.

– Он даровал испытание.

– Я не хотел испытаний, – сказал он. – Я хотел быть высоким. А получил только Карлика Уолтера и других карликов вместе с цирком. Правда, Уолтер был образованным и обучил меня на Шекспире, Данте, Гомере, поэзии и философии и на собственном опыте. Еще научил быть клоуном, чтобы другие могли смеяться над моим убожеством. Потом мне очень редко выпадал повод посмеяться, как и желание дать посмеяться другим.

Карлик Уолтер дал мне мое единственное образование. Но вот цирк… как я его ненавидел. Ненавидел людей, для которых мы работали, если работа за пищу и кров может так называться. Раз лев, которого били кнутом и тыкали железной палкой, убил и растерзал укротителя прямо на глазах у публики – но никто не ушел. Демонстративно возмущаясь, они смотрели, как лев съедает свой обед. А для нас, клоунов-карликов, случился красный день календаря, и мы дружно отметили, приняв по стаканчику. Лев исполнил то, о чем все мы мечтали, – убил одного из больших людей. Как говорится: «С паршивой овцы хоть шерсти клок».

Ну, а после случилось несчастье, и на одном представлении главный шатер загорелся. Не знаю, что было причиной. Например, какой-то кретин с сигарой или сигаретой оперся снаружи на стенку, да все что угодно. Все дело в том, что на случай дождя полотно пропитывают маслом, дегтем и воском – хорошее средство, только при пожаре становится смертельной ловушкой. Когда огонь взлетел по стенкам, дождь из горящей смеси воска и масла накрыл всех, кто был внутри: животных, мужчин, женщин, детей. И шатер превратился в пылающий ад. Нам, клоунам, повезло – маленький рост помог проскользнуть под ярусами. Разве что горящая капель оставила мне шрам на левом плече. Короче, нам с Уолтером удалось выбраться из той жаровни и дать деру. Мир был открыт перед нами. Прочие карлики, наверное, остались с цирком или сгорели. Я так и не узнал. Нам с Уолтером уже хватило сполна. Дальше мы перебирались из города в город, и выяснилось, что кое-какие разученные нами цирковые номера – особенно те, где можно посмеяться над нашим ростом, – приносят достаточно денег на пропитание. То, что прежде заставляло страдать, теперь нас выручало, правда, частенько приходилось ночевать в конюшне или даже на улице под дождем. Именно холод и дожди и свели Уолтера в могилу. От непогоды у него начался жуткий кашель, который его и доконал. Он умер прямо на кладбище под деревом. Я был в полной растерянности, и пришлось оставить его там. Сам я отправился в конюшню, украл лопату, вернулся назад и ночью похоронил его в могиле какого-то солдата, погибшего на гражданской. Уолтер сражался на своей войне и заслуживает чего-то подобного – так я рассудил. Но, по правде говоря, земля там была мягче да и без корней. Надо думать, Уолтер так и лежит там, поверх солдатских останков, а я отправился дальше.

– А я, с твоего позволения, отправлюсь, пожалуй, спать, – сказал я.

– Нет уж, дослушай, мы подходим к важному месту. Итак, в своих странствиях я столкнулся ни с кем-нибудь, а с шоу «Дикий Запад» Буффало Билла. Оно было на последнем издыхании и потом стало частью другого представления. Билл к тому времени превратился в унылого старого пьяницу и набивал патроны дробью вместо пуль, чтобы легче попадать в подброшенные в воздух мишени. Но я встретил их в то время, когда там еще была Энни Оукли – и, доложу тебе, она была хороша. Изящная и приветливая, и, как по мне, лучшая из живущих стрелков из ружья или револьвера, да и после смерти вряд ли кто-либо ее превзойдет. Впрочем, один отличный выстрел сделал Билли Диксон из ружья Шарпса, когда с дистанции почти в милю сшиб с коня воина команча и уложил его на месте.

– Никто не сможет подстрелить кого-нибудь за милю, – сказал я.

– Диксон смог. И даже получил за это Медаль Почета. За все время такую получили всего несколько штатских. Его выстрел спас целую компанию охотников на бизонов ближе к Западному Техасу, в местечке под названием Эдоби Уоллс. Но я говорил об Энни Оукли и должен добавить, что в ту пору еще не знал, что настоящая любовь пустышка. Увидев ее, я сразу же влюбился. Любовь вспыхнула, как огонь, – сильнее, чем тот цирковой шатер. И плевать, что она замужем, ведь в своем невежестве я рассчитывал на взаимное чувство – ее настоящую любовь. Но вышло иначе. Мы отлично ладили, только не в этом смысле, так что со временем мой пыл угас, раз уж никто не раздувал угли, и мы просто остались друзьями. Правда, между нами, я все еще мечтал нагнуть ее и поиметь, как дикарь, но знал, что тому не бывать. Она и научила меня обращаться с ружьем и пистолетом, а, как я говорил, лучшего стрелка не найти. Билли Диксон, пожалуй, второй. Но и я, уверяю, не промах. Дойдет дело до стрельбы, не подкачаю, а орудовать ножом научил сам Старый Сидящий Бык, когда ненадолго присоединился к шоу. Хотя нет здесь особых секретов. Главное: шевелись быстрее, коли и режь, старайся пустить кровь и рассчитывай, что противник безоружен. Как говорил Сидящий Бык: лучше подкрасться и напасть, когда никто не ждет – по мне, самая лучшая боевая наука. Не раз меня выручала, когда приходилось туго. Например, когда выслеживали последних апачей, а я был самый молодой и низкорослый скаут в армии за все время. На это дело меня рекомендовали Буффало Билл и Энни Оукли. После, когда нанялся к Пинкертонам и помогал разгонять стачки, – там, по ходу дела, прихлопнул нескольких парней.

– Зачем ты это делал? – спросил я. – Они были преступниками?

– Затем, чтобы получать по доллару в день, – ответил он. – Очень важно, чтобы между нами не было неясности, и я стараюсь, чтобы ты усвоил, что я за человек. Ладно, вернемся к нашим делам. Я подписываюсь на работу. Мы с Юстасом все исполним, разве иногда запнемся, но это в порядке вещей. Но кое-что ты должен понять. Пока я тебя не знаю. Может статься, и не захочу узнать поближе, ведь мой круг очень узок. На самом деле, это только Юстас, ну, еще разве что Боров, пусть и не человек, и меньше меня волнует. Не оттого, что он животное, а из-за дикого нрава. Что до Юстаса – учитывая, как его иногда заносит, это не пустые слова. Не знаю, как другим, мне с Юстасом спокойно, только если он не доберется до виски. Но я снова отвлекся, а мы и так слишком долго болтаем. Все это я рассказывал, только чтобы ты понял – я тебя не знаю. Если ты соврал мне про землю и свои права – просто чтобы выручить похищенную сестру, – я не стану делать исключений из правила в отношении тех, кто пытается меня надуть или не заплатить обещанных за работу денег. Я убью тебя, как бешеную собаку, и оставлю гнить в придорожной канаве. Мы поняли друг друга?

От неожиданности я потерял дар речи.

– Мы поняли друг друга? – повторил он.

Я собрал в голове слова и постарался облечь их в звуки.

– Поняли, – сказал я.

– Прекрасно, тогда я предложил бы отправиться спать. Рассвет всегда ближе, чем кажется, а мы собирались подняться, как только небо просветлеет.

Я встал на ноги – от того, что услышал, они слегка подрагивали.

– И не думал обманывать тебя, злобный маленький говнюк, – сказал я.

– Прекрасно, – улыбнулся карлик. – Постарайся не передумать. Когда пойдешь в дом, смотри, не разбуди Юстаса, он не любит таких сюрпризов, да и Борова лучше не тревожить. Эти двое во многом схожи, разве что Боров временами менее приветлив и еще менее предсказуем, как я успел заметить.

Спустившись с пригорка, я направился к дому, но не стал заходить внутрь. В тот момент я серьезно прикидывал уйти и поискать тропу, ведущую к дороге, по которой смогу вернуться в Сильвестер. Тогда, рассчитывал я, смогу попасть в город утром и посмотреть, нет ли других вариантов выручить Лулу, без помощи Юстаса, карлика и воинственной свиньи. Очень скоро я вышел на прогалину и услышал журчание бегущей воды, а потом увидел сам ручей, мерцающий в лунном свете. Я направился к нему. Начало ручья, бьющий из земли маленький ключ, оказалось совсем рядом. Там я присел, зачерпнул в ладони воду, попил и разрыдался. Не смог сдержаться. О том, что мы, Паркеры, умеем противостоять ударам судьбы, я уже упоминал – но, когда что-то плохое длится слишком долго, тут на нас находят приступы плача. Вот это со мной и случилось. Я разревелся, да так, что пришлось зажимать руками рот. Лишь бы этот проклятый карлик был теперь не слишком близко, чтобы получить удовольствие, услышав, как я плачу. В тот момент мне хотелось, чтобы он сгорел на пожаре в цирке, или его растоптал разъяренный слон, или до смерти забили палками обезьяны. Правда, потом я опомнился и постарался прогнать эти мысли, как недостойные христианина.

В отношении Юстаса я также не питал особо добрых чувств – а как еще относиться к человеку, который выкопал сгоревшую женщину и ее дитя, чтобы положить на пороге ради денег? Пожалуй, в тот момент мне ближе всех был Боров, с кем мы делили постель без всяких происшествий, пусть даже ночь еще не завершилась.

Когда я наконец выплакался, а потребовалось немало времени, то умылся в ручье и побрел вверх по склону обратно к дому. Там я осторожно забрался под стол, стараясь не потревожить Борова. Пожалуй, с ним вполне можно было бы делить постель, если бы не стойкая вонь. Слегка приподняв голову, он плотнее прижался ко мне спиной, хрюкнул, и голова вновь опустилась на пол. Мгновение спустя он уже мерно похрапывал.

А я никак не мог отделаться от того, что сказал карлик, и перебирал в голове возможные варианты, из-за чего мог бы оказаться в канаве, как бешеная собака, и некому будет спасти Лулу. Я лежал и вспоминал, как все случилось. То, как дед дрался с Беспощадным Биллом и отделал бы его, если бы тот не взялся за револьвер. Вспомнил летящего надо мной мула, и тут непонятно как в моей изможденной голове я уже сидел на спине мула, который обзавелся крыльями, а сзади меня обнимала сестра, и мы очень быстро поднимались все выше в голубое небо.

* * *

Меня разбудил Юстас, ткнув своим сапогом, а я, поднимаясь, вспугнул Борова, который, вскочив, едва не опрокинул стол. Боров стоял ко мне вплотную, разинув пасть с ужасными желтыми клыками, откуда воняло так, что брови у меня скручивались в узелки. Он противно хрипел, так что мне стало очень неуютно.

– Юстас, отзови его, – попросил я.

– О, – сказал Юстас, – так он не злится. Просто не по нраву, что я вас вместе разбудил. Он привык думать, что все время на службе, впрочем, оно так, да здесь вот хорошо прикорнул. А ты ему, похоже, нравишься. Вот так еще вместе поспите, глядишь, он облюбует твою задницу.

Мы вышли на воздух. Небо еще не посветлело, виднелись звезды и месяц. Ни телескопа, ни карлика на вершине холма уже не было.

Мгновением позже он вышел из-за дома с вереницей из трех лошадей. Юстас уже вывел на двор краденого коня и держал вожжи в руке. Револьвер на его поясе поблескивал в лунном свете. Еще он нацепил жилет с пришитой на правом плече толстой накладкой. Зачем это понадобилось, я мог только гадать.

Поверх попон на спинах всех трех лошадей были надеты седла, но подпруги не затянуты, а за седлами свернуты одеяла и висели туго набитые седельные сумки. Краденый конь, которого продолжал держать Юстас, не был оседлан и предназначался на продажу, когда объявится покупатель. Роль вожжей у него выполняла длинная веревка, чтобы удобнее вести в поводу.

– Поедешь на этой, – сказал Коротыш, протягивая мне вожжи одной из оседланных лошадей. – Только не забудь хорошенько подтянуть седло. Знаешь, как нужно сделать? Помни, она сначала надует брюхо, а когда садишься в село, выпускает воздух и может тебя сбросить.

– Меня учить не надо, – сказал я. – Я родился на ферме и ездил на лошади не меньше, чем ты и все прочие.

– Это мало что значит, – сказал он. – Хватает таких, кто родился на ферме, а седлать не умеет. Делают как попало.

– Обо мне не волнуйся, – ответил я, все еще рассерженный из-за вчерашнего. – Занимайся своим делом.

– Тогда приступай, – сказал он и ушел в дом.

И я приступил – поправил седло и стал затягивать подпругу. Лошадь попыталась надуть свое брюхо, как обещал Коротыш, но я знал правильное обхождение.

Когда Коротыш появился вновь, он нес здоровенное двухствольное ружье, пару мятых широкополых шляп и сумку. Ружье отдал Юстасу, а следом и объемистую сумку со словами:

– Держи твои заряды.

– Ты образец маленького белого человека и джентльмена, – сказал Юстас.

– Давай без оскорблений, – ответил Коротыш. Затем повернулся ко мне, протянул одну шляпу, вторую напялил на голову. –  Шляпы пригодятся от солнца. Бери одну из моих. Можешь считать ее подарком.

Я взял предложенную шляпу и примерил. Размер был великоват, и только мои уши не давали ей сползти на глаза. Тем не менее она была очень кстати, ведь шея все еще зудела от ожога, и мне совсем не хотелось обгореть еще сильнее.

Оглядев лошадь, которая предназначалась Коротышу, я приметил торчащий из седельной сумки приклад ружья и что-то вроде веревочной лестницы, свисавшей с передней луки седла.

– Мне потребуется оружие, – сказал я.

– Так, у меня вот этот «Шарпс» и пистолет, и оба мне понадобятся, – сказал Коротыш. – И еще «дерринджер» в сапоге. Если не найдем тебе оружие перед тем, как оно потребуется, отдам его.

– «Дерринджер»? – сказал я. – Дед дважды стрелял из такого в Беспощадного Билла, но так и не уложил.

– Стрелял? – рассмеялся Коротыш. – Бесподобно. Ты сказал, он врезал ему, так еще и стрелял? Это что-то. Скажу тебе, твой дед был не робкого десятка, это уж точно. «Дерринджер» годится для близкой дистанции, и нужно получше прицелиться. Он уложит насмерть не хуже динамитной шашки, но попасть надо, куда следует.

– Я как раз об этом, – сказал я. – Стрелок из меня не слишком хороший. В цель попасть смогу, если только она не шевелится, а я стою сверху, но я не снайпер. Мне больше подошел бы штуцер Юстаса.

Они дружно рассмеялись.

– Этот четвертый калибр больше навредит тебе, чем другим, – сказал Юстас.

– Четвертый калибр?

– Таких сделали немного и по особым заказам. Этой штукой я поле смогу выкосить, а потом, глядишь, и сложить в копну.

– Но мне нужно что-то на случай стычки, – сказал я.

– Тогда срежь себе палку потолще, – сказал Коротыш. Затем подошел к входной двери, закрыл ее и извлек из кармана навесной замок размером с пол моей руки – сейчас он надел длинную тужурку, хотя в такую жару, даже ранним утром, она выглядела неуместно. Он защелкнул замок со словами:

– Это должно удержать добрых людей снаружи.

С помощью лестницы Коротыш вскарабкался на лошадь. После чего свернул лестницу, закрепив ее на луке седла. И, прищелкнув языком, дал сигнал к отправке. Была еще ночь, когда мы двинулись в путь, и Боров трусил рядом с таким видом, точно вышел полюбоваться пейзажем, а то и собрать материал для путевых заметок. Он крутил головой и поглядывал вверх, точно изумляясь, как небо постепенно светлеет. Мы проехали всего ничего, когда месяц стал походить на тающий на сковороде кусок масла, а звезды едва удавалось разглядеть. И вот темно-синее небо стало понемногу окрашиваться в розовый цвет. Когда мы добрались до реки по тому берегу, где скрылись Беспощадный с его шайкой, солнце уже взошло, а вода пахла рыбой и гнилью. В утреннем свете земля, деревья и поверхность воды казались вымазанными свежей кровью.

(4)

Мы проехали вдоль берега, пока не оказались там, где причалил бы паром, когда пересек реку. Юстас спешился и стал осматриваться в поисках следов, а Боров составил ему компанию.

– Может Боров взять след? – спросил я Юстаса.

– Он же не гончая, – сказал Юстас. – Может, и смог бы, только нам все равно не скажет. Как по мне, он просто любит изображать деловитость – видать, хочет, чтобы мы думали, что он в курсе.

Пока Юстас осматривался, Коротыш извлек из внутреннего кармана сигару и засунул ее в рот. Следом достал спичку, прикурил, потом обслюнявил большой и указательный пальцы, потушил ими спичку и кинул ее на берег. Пару раз затянувшись, посмотрел на меня и сказал:

– Слыхал, как скулил и выл волк прошлой ночью у источника?

Стало быть, он все-таки меня услышал, но я решил промолчать.

– Я слышал, – сказал Юстас. – Да только подумал, уж не плачет ли там кто. Какая-то девчушка или малыш просит мамкину сиську.

Они переглянулись и заржали.

– Очень красиво с вашей стороны, – сказал я. – Я переживал за сестру.

– Переживания не помогут в поисках, – сказал Коротыш.

– Кое-что есть, – прервал Юстас наш разговор, что было очень кстати. – Две лошади с двумя всадниками. Направились вон туда. У одного идет кровь.

– Может, направились, может, и нет, – сказал Коротыш. – Помнишь старика на осле?

– Направились туда, умник хренов, – ответил Юстас. – Глянь, следы как на ладони. Я вас поведу.

– Может, поведешь, может, и нет, – сказал Коротыш. – Или поведешь до тех пор, пока раненый не истечет кровью, мой сладкий Мальчик-с-пальчик.

– Как? – сказал Юстас.

– Как в волшебной сказке. Я сделал тебя одним из ее героев.

– Можешь сам себя трахнуть своим членом с пальчик в собственный волшебный зад, – сказал Юстас и забрался на лошадь. – За мной.

Глядя на меня, Коротыш ухмыльнулся и сказал:

– Может, я и не вышел ростом, но предмет, который он упомянул, весьма внушительного размера. Иной раз среди ночи могу спутать его с взрослым щитомордником и стараюсь изо всех сил придушить.

– Меня все это не касается, – ответил я.

– А вот Юстасу не хватает фантазии, и он думает, что я насмехаюсь, называя его героем сказок наподобие каких-нибудь фей с крылышками да еще и размером с пальчик. Отчего некоторые люди такие неотесанные?

– Понятия не имею, и мне безразлично, – ответил я.

– Все оттого, что не читают волшебных сказок, – сказал Коротыш.

– Говорю, мне это безразлично.

– А мне нет, ведь я вроде как гном, а они в этих сказках частые гости. Кстати говоря, я всегда думал, что будь я гномом из сказки о Белоснежке, я бы хорошенько отдрючил эту сучку.

Я проехал вперед. Не столько из-за его непристойностей, скорее, как и Юстас, я не слишком понимал, о чем он болтает. Поравнявшись с Юстасом, я услышал:

– Здорово, кузен.

– Он полоумный, – сказал я.

– А то я не знаю, – сказал Юстас. – Только у себя за спиной я предпочел бы его самому здоровому верзиле.

Мы продолжали путь в паутине из птичьих трелей, комаров и кровавых капель, надолго углубившись в лесную чащу. Юстас возглавлял наш маленький отряд, то и дело свешиваясь с седла, чтобы рассмотреть следы. Сзади Коротыш вел на привязи позаимствованную, как они выразились, лошадь. Боров трусил рядом, время от времени исчезая в чащобе, только чтобы потом внезапно вынырнуть, как пушечное ядро.

Наконец Юстас замер, и кавалькада остановилась. Он спрыгнул с лошади, не выпуская из рук вожжи, и огляделся.

– Тут какая-то хрень, – заявил он, подвинув шляпу на затылок.

– Что, вор вора уронил? – спросил Коротыш.

– Не похоже, – сказал Юстас. Завязав поводья вокруг куста, он полез в самую густую чащу.

– Что-то нашел? – спросил я.

– Посрать пошел, – ответил он из кустов.

Какое-то время его не было слышно. Когда он появился, Коротыш поинтересовался:

– Не ободрал задницу о сумах, как в прошлый раз в Арканзасе?

– Обошлось, – ответил Юстас. – Да вот нашел кое-что и теперь знаю, откуда у них лишняя лошадь.

– Не иначе там висела записка с подробным разъяснением, – сказал Коротыш, глядя на меня и мусоля свою сигару. – Обычно так Юстас узнает всякие новости.

Тот крякнул и полез назад в кусты.

Мы спешились, для чего Коротышу понадобилась его лестница, и направились следом. К тому времени убежавший немного вперед Боров вернулся и нырнул за нами в подлесок.

– Глядите, чтоб не наступить, – сказал Юстас, когда мы залезли в чащу. – Я тут оставил свой гостинец. А вот коли глянете в ту канаву, что рядом с кустами жимолости, так уясните, о чем я.

Мы и глянули, сразу же смекнув, что пахнет здесь совсем не жимолостью. В канаве лежал мальчишка. На вид лет двенадцати, и нетрудно было понять, что он не прилег отдохнуть. Горло раскромсали так, словно он раззявил второй рот. Тело облепили муравьи. Глаза, вернее то, что осталось после стараний птиц и муравьев, были широко открыты. Ни рубашки, ни башмаков на нем не было. Боров тут же залез в канаву и вырвал у паренька клок волос.

– Отойди от него, – сказал я.

Боров будто не слышал. Я попробовал его пнуть, но Юстас вмешался:

– Не стоит, если не хочешь остаться без ноги.

Я не послушался.

– Боров, – сказал Юстас, – пошел отсюда.

Хряк вылез и с треском рванул в кусты, весь раздувшись от злости.

Юстас продолжил:

– По следам заметил, что ехали они на другой лошади, а как отошел отложить личинку, вижу этого парня. Его ограбили, убили и бросили здесь. И рубаху сняли перевязать раны, что дед, значит, нанес Беспощадному из «дерринджера». А башмаки, видать, забрал тот, кто утопил свои в реке. Или хотели иметь пару про запас. Разве поймешь.

– Ладно, – сказал Коротыш. – Выходит, они нашли запасную лошадь для своего побега и теперь, куда бы ни направлялись, смогут двигаться быстрее, ведь не придется сидеть на лошади по двое. А здесь точно поработал сам Беспощадный Билл. По слухам, как ему перерезали горло, это его излюбленный способ отправить кого-то на тот свет.

Юстас с Коротышом полезли через кусты к тропе.

– Нельзя так его бросать, – сказал я.

– Не хотелось бы, – сказал Коротыш, – да время поджимает. Надо выручать твою сестру. Нам некогда отвлекаться.

Вероятно, эмоции были написаны у меня на лице, и Коротыш сказал:

– Хорошо, вот что мы сделаем.

Он достал из-под тужурки большой нож, подрезал несколько кустов орешника у тропы и убрал нож назад.

– Оставим его лежать в канаве, а как закончим дело, сообщим кому-нибудь, чтобы его кости могли вернуть семье.

– Если что-нибудь останется, – сказал Юстас.

– Это не по-христиански, – заметил я.

– Мое мнение в этой связи тебе известно, – сказал Коротыш.

– Я скорее христианин, – сказал Юстас, – так, по-моему, по-христиански было бы выручить твою сестренку. А пареньку уже ничем не поможешь. Да и лопаты у нас нет, и платить он тоже не собирается.

Тут я припомнил, что Юстас зарабатывал себе на жизнь похоронами, а когда ему не платили, откапывал мертвецов назад. Так что взывать к его христианским ценностям вряд ли имело смысл. Я взглянул на Коротыша. Мимо. Безнадежно. Покуривая свою сигару, он прижучивал какого-то жучка. Опасения насчет компаньонов только возрастали. Я словно отправился навестить Лота в Содом и Гоморру и столкнулся с людьми, готовыми надругаться над ангелами. Я хотел сохранить веру, но как это показать – тем более все известные мне истории о том, как произнесенное слово божье в один миг обращает нечестивцев в праведников, к данному случаю явно не годились.

Потому мне пришлось примириться с течением вещей, но скажу как на духу: все мои внутренности скрутило, и я прямо почувствовал, как осуждающая рука Иисуса легла мне на плечо. Теплое прикосновение оставалось со мной еще какое-то время, пока позже не обнаружилось, что на плечо мне нагадила птица.

Мы продолжили путь без происшествий, пока я внезапно не очнулся от своих мрачных размышлений, когда тропа перед нами раздвоилась.

– Погодите здесь, – сказал Юстас.

Он ускакал, а мы остались ждать. Лицо Коротыша помрачнело, он поджал губы и прищурился.

– Что случилось? – спросил я.

– Думаю, он еще раньше потерял след, – сказал Коротыш, сделав паузу, чтобы вновь раскурить сигару. – Я заметил, как он колеблется и озирается по сторонам. Видно, в надежде, что какой ни на есть след объявится. Значит, этого не случилось. Похоже, кровь у раненого остановилась, и теперь выследить его будет труднее. Ты и сам заметил бы, если бы поменьше слушал, что болтают, и не воображал, что правда там, где ты ждешь ее видеть. Представь, ты попал в переделку и человек напротив улыбается и несет всякую чушь, а рука его меж тем тянется под полу или за спину или ищет подходящий предмет, чтобы тебя огреть. Так следи за его действиями, не за фальшивыми ужимками. Одних можно провести, а других – нет.

– Разве ужимки и действия не одно и то же? – спросил я.

Коротыш фыркнул, как будто хотел выплюнуть назойливую козявку.

– Какое там. Ужимки больше то, что ты стремишься показать, или то, как и что говоришь в расчете на собеседника. Ты заметил, как я изменился в лице, и заволновался. Только пришлось выяснять, о чем таком я думаю. А действия – это действия. Не то, что ты говоришь, а то, что делаешь. Об этом всегда следует помнить. И быть настороже, тем более в рискованных делах. Хуже от этого не будет. Юстас, как следопыт, с равными шансами на успех или промах. Теперь он, похоже, промахнулся.

– Хорошего в этом мало, – сказал я.

– Еще бы. Я говорил тебе, он не такой уж мастак читать следы, как прикидывается. Вот его мать и ее соплеменники знали в этом толк, а он не может смириться, потому что привык думать, что такое умение врожденное, а не заработанное уроками от опытных следопытов. Ну и собственными наблюдениями.

– Он рассказывал, что его учили.

– Верно, и продолжает думать, что родился с такими умениями, как читать следы и готовить. Так он заявляет, хотя не особо силен ни в одном, впрочем, неплохо видит след, если не было дождя или тот не слишком простывший. К тому же, Юстас часто отвлекается на только ему ведомые вещи, а потом может спохватиться и вынюхать что-то, даже если это беличье дерьмо на сосне или старик на осле вместо смертоносного бандита.

Все сказанное не особенно меня взбодрило.

– Готовка его тоже так себе, – продолжал Коротыш. – Может сварить бобы, но тут большого мастерства не требуется. Впрочем, умеет приготовить смачную жареную свинину с подливой прямо из задницы Сатаны.

К этому моменту мы уже долго сидели верхом, беседуя, и тут я сообразил, что нам недостает одного из компаньонов.

– А где Боров? – спросил я Коротыша.

– Он нас найдет, – ответил тот, затягиваясь сигарой. – Хочешь правду, так он вернулся изучить тело того мальчишки.

– То есть сожрать?

– Вполне возможно. Будем надеяться, он не слишком раскидает кости, чтобы по моим зарубкам их смогли потом собрать и вернуть семье.

Он говорил так же серьезно, как адвокат, клиент которого еще держит дымящийся ствол.

Тут я почувствовал, будто проваливаюсь с лица земли в самый ад, куда тянут меня эти двое своими рассказами, звонкой похвальбой о том, на что способны, и всем прочим. Дед как-то сказал, что людей привлекают глупость, женщины и блестящие предметы вроде золота или серебра, да еще всякая наглая искрометная ложь. И советовал всего этого остерегаться, ведь искра не всегда путеводный огонь, может вести и в западню. В аду все искрится, говаривал он.

Как раз в это время прискакал назад Юстас, несколько более пристыженный, чем обычно. Подъехав, он натянул поводья, спешился и сказал:

– Вот что у нас есть. На развилке часть из них свернула в лес – верно решили, что настал момент сбить со следа тех, кто мог за ними гнаться, – а еще один поехал по другой тропинке по каким-то своим делам.

– В сторону Беспечного? – спросил Коротыш.

– Похоже на то, – сказал Юстас.

– Моя сестра с тем, кто поехал в город? – спросил я.

– Нет, – сказал Юстас. – Тот едет в одиночку. Она сидит на лошади вдвоем с кем-то из них. Свободную лошадь решили ей не давать. Раз ты говорил, они ехали по двое, вот тебе причина, почему один забрал лошадь себе. Стало быть, она с теми, кто отправился через лес.

– Значит, и нам туда, – сказал я.

Юстас ничего не ответил, но выражение его лица напоминало слепого, который мечтает прозреть.

– О, – сказал Коротыш, немного откинувшись в седле, – могу сказать, что у нас проблема.

– Все, началось, – сказал Юстас, ковырнув сапогом землю.

– Юстас потерял след в лесу, и единственный, который у него есть, ведет прямо по центру этого узкого тракта для повозок в сторону Беспечного. Я не ошибся в своем предположении, Юстас?

– Судя по всему, ты не ошибся, – сказал Юстас.

– Есть надежда отыскать след остальных?

– Как знать, – сказал Юстас. – Лес там расходится в большую прогалину из гладкого камня с редкими деревцами. Неправильное место… Я к таким не привык.

– Он хочет сказать, что плохо видит следы на гладком камне, – объяснил Коротыш.

– Тогда какой от тебя толк? – сказал я. Думаю, будь у меня в тот момент в руках пистолет, я кого-нибудь из них пристрелил бы. Начал бы, понятно, с Юстаса, но, глядишь, зацепил бы и карлика.

– Такое дело, – сказал Юстас, – мы знаем, что один отправился по тропе для повозок, и мы сможем идти по следу. Найдем его – получим шанс узнать, где остальные.

– Зачем они разделились? – спросил я. – Может, он ловушку нам готовит?

– Им неизвестно, что мы идем по следу, так что вряд ли у него такие планы, – сказал Коротыш. – Мы вступили в дело слишком поздно, чтобы они могли нас вычислить. Разве что с его стороны это простая мера предосторожности на случай погони, но он точно не знает про нас. Если я читал газеты о нападениях Билла достаточно внимательно, то редко кто-нибудь отваживался долго идти по его следу. Когда кролик убегает, гончие несутся следом, но, если он вдруг остановится, а потом окажется, что он вовсе не кролик, а злобный волк, их запал сразу же пропадает. Иначе говоря, все эти горожане храбрые только скопом и в родных стенах, но совсем не горят желанием зайти, так сказать, поглубже в воду, рискуя утопнуть за деньги банка, пусть и вместе с их сбережениями.

– Пока мы будем гоняться за этим клоуном… – тут я прервался, вспомнив историю Коротыша, и посмотрел на него. –  Не хотел обидеть, но те, кто забрал Лулу, направились в леса и скоро утащат ее так далеко, что неизвестно, отыщем ли. Зачем нам пускаться в погоню за другим? Никакого смысла.

– Нам прямой смысл найти кого-то, кто мог бы указать место, куда они направляются, – сказал Коротыш. – Тот, который поехал дальше в одиночку, нам и нужен. С одним справиться будет гораздо легче. Я не удивлюсь, если он держит путь в Беспечный пополнить запасы. Послать одного гораздо разумнее, чем ехать всей компанией. Впрочем, нам не столь важно, зачем он туда едет, главное его схватить.

– А если он не держит путь в Беспечный? – спросил я.

– Решим, когда узнаем, – ответил Коротыш.

– Его лошадь та самая, что забрали у паренька, – сказал Юстас. – У нее выбоина на подкове. Этот след я точно отличу, а как мы его схватим, то все разузнаем.

– Как насчет остальных и их следов? – спросил я.

– Я мог бы покрутиться посмотреть, – сказал Юстас, – да только сколько времени это займет? А если дождь пойдет или дальше будет много следов от встречных лошадей или повозок, тут я не знаю насчет следов тех парней. Может выйти так, что останемся ни с чем. Синица в руках лучше журавля в небе.

Я был в полной растерянности.

– Сынок, это не рассказ про Ника Картера[2],– сказал Коротыш. – Нам не всегда случается найти в коровьей лепешке красное перо, которое указывает путь. Чаще мы просто ковыляем, пока не наткнемся на тех, кого ищем. Ну а если мы схватим одного из них, на что есть все шансы, то будем выбивать из него дерьмо, пока он все не расскажет. Применительно к данному случаю, мы узнаем, куда везут твою сестру.

Я кивнул, но все тело будто онемело. Меня растили, чтобы жить и давать жить другим, прощать и забывать, только забыть я не мог. Часть меня пылала и жаждала оружия. Не только для защиты, но и для убийства. От этого становилось страшно. Выходит, я ничем не лучше любого из банды Беспощадного. Мешок потной плоти с поганой жижей вместо крови, костяком из динамита и мозгами из лошадиного дерьма. Вспомнилось, как для охоты на белок отец давал мне только четыре пули, чтобы я не стрелял когда вздумается. «Ружье – это инструмент, – говорил он. – Не нужно приучать себя к тому, чтобы без причины жать на курок».

В общем, нам не осталось выбора – только следовать за украденной лошадью того паренька, – к тому же мы уже поехали в ту сторону, так что вопрос решился сам собой. Юстас поскакал вперед высматривать следы. В это время из леса вынырнул Боров и как ни в чем не бывало побежал рядом с лошадью Юстаса. Вроде как он никуда не отлучался. Меня терзала мысль о том, сожрал ли он того бедного парня целиком или отъел только часть. Представлять, как плоть этого парня сейчас перекатывается у Борова внутри, было воистину ужасно.

– Рискну предположить, что наш злодей направляется в Беспечный и никуда не свернет, – сказал Коротыш. – При нем деньги из банка, и ему, надо думать, потребуются выпивка и женщины, равно как другие удовольствия, которые готов предложить город. Я не раз бывал в Беспечном и знаю, что для маленького городка жизнь там бьет ключом, да и смерть не отстает, что ему только на руку. Наглость там правит бал, а еще там не любят болтать, и никто не попрекнет тебя, даже если прирежешь пару женщин или трахнешь овцу прямо на ступенях баптистской церкви. В большинстве случаев они сочтут за лучшее не вмешиваться и оставят это на твоей совести, если, конечно, это не их женщина. Или их овца.

– А если у бандитов уже достаточно припасов? – сказал я. – Тогда какой им смысл расставаться? Может, они повздорили, и сейчас он не знает, куда держат путь остальные?

– Может, и так. Или же это тот, кого подстрелили, сам Беспощадный Билл, и ему понадобился доктор. Хотя навряд ли он, ведь Беспощадный не полный дурак, иначе не протянул бы так долго. Пусть я говорил другое, но когда замешаны деньги, на безопасность в Беспечном рассчитывать не стоит. Как известно, за его голову назначена награда, ну и, ясное дело, еще деньги банка. Кстати, не знаешь, сколько они забрали?

– Нет, – ответил я. – Понятия не имею.

– Что ж, итог довольно скромен – сведения о Беспощадном в основном из газет, ну и должен признаться, прочитал пару дешевых книжонок о его приключениях, хотя написанному там не верю. Утверждают, он любит резать глотки и, как показало время, сметлив, иначе давно был бы мертвым или за решеткой.

Пока Коротыш болтал, меня посетила новая мысль. Что, если Коротыш с Юстасом отправились за украденными деньгами? Тогда мы с Лулой лишние свидетели. Правда, если так, я вообще им не нужен. Меня бы давным-давно прикончили или бросили бы где-нибудь и пустились за добычей сами. Но они этого не сделали. Придя к такому утешительному заключению, я на какое-то время успокоился.

– Для людей своего круга Беспощадный не так прост, в отличие от большинства, – продолжал Коротыш. – Таким был Джесси Джеймс, по крайней мере до Нортфилда. С Далтонами было по-разному, но чаще им везло. А Беспощадный Билл все видит наперед. Читал в одной газете о перестрелке в Миссури, где он стал стрелять по ногам детям, чтобы отвлечь внимание и дать время банде уйти. Уложи тогда их на месте, за ним погнались бы сразу, а так пришлось нести раненых к доктору. Уловка сработала. Народ там сильно взбесился, но, когда собрали погоню, его и след простыл. А он умеет путать следы, особенно для таких, как Юстас.

– Не отставайте, – позвал нас тот.

– Полагаю, в нашем случае один просто решил отколоться. Скорее, Беспощадный Билл для них не больше, чем обычный вожак, а как дело сделано, каждый сам решает, куда податься. Ну, а нам только лучше, и его поймаем, и выручим вдвойне за краденых лошадей.

К тому времени я порядком намучился от езды верхом. Задница болела, и я стер себе все ляжки. Наконец дорога расширилась, и лес остался позади. Теперь по обеим сторонам деревья были спилены и порублены, а пни выкорчеваны из земли вручную или с помощью динамита. Потом древесину сложили в кучи и сожгли. Недавно прошедший дождь размыл всю почву, так что плодородный слой стек в придорожные канавы или оказался на дороге.

– Тупые сукины дети, – сказал Юстас, придержав свою лошадь, чтобы нам ехать всем вместе, пока Боров немного отстал. – Испортили хорошую землю и лес загубили. Срубили все подчистую, нет бы просто расчистить место для пашни, а деревья вдоль дороги оставить, чтобы грязь не наносило. А теперь, без деревьев, оставили здесь бесплодный пустырь.

– Я как раз об этом подумал, – сказал я, сочтя, что настал подходящий момент напомнить про обещанное вознаграждение. – Земля на папиной ферме, той, что вы получите, как выполните работу, совсем не хуже, чем здесь размыло дождем. Даже лучше, жирная и черная, хорошо удобренная пеплом и куриным пометом. Там устроены уступы, чтобы удерживать воду и чтобы верхний слой не смывало. Как закончим дело, она ваша, а там решайте, оставлять себе или продать за лучшие деньги, чем любую ферму в Техасе.

– Так ты повсюду побывал и знаешь, какова земля здесь и во всем штате? – спросил Коротыш.

– Оставь его, Коротыш, – сказал Юстас. – Парень просто любит прихвастнуть. Но я знаю, о чем он болтает. Если земля там хоть вполовину хороша, стану выращивать кукурузу ростом со слона.

– Готов поспорить: из нас один я видел слона живьем, – сказал Коротыш. – И уж точно единственный, кто на нем катался.

– Так они правда такие громадины? – спросил Юстас.

– Правда.

– Тогда какая разница, видел я его или нет? – сказал Юстас.

– Резонно подмечено.

Изуродованная земля с вырубками тянулась еще какое-то время, но по мере приближения к городу все чаще стали возникать разбросанные по обочинам лачуги, где бедность и надежда заменили нехватку гвоздей и отвеса. Вдалеке, по правую руку, я разглядел деревянную башню. Широкая внизу, она сужалась кверху и была сколочена из грубых досок, отчего напоминала мертвое дерево без листьев.

– Это что за хреновина? – сказал я.

– Эх ты, деревенщина, – сказал Коротыш. – Это, Джек, вышка над нефтяной скважиной. Похоже, скважина выработана, или они просто промахнулись. Но все равно будущее за нефтью, а не за фермерской землей. Помяни мое слово.

– Угу, – сказал Юстас. – Запомню. Эта гадость испоганила всю землю, сочится отовсюду. Проклятую башню так и бросят стоять, или уже бросили. Погодите, увидите. Вон, кстати, одна из причин, по которой про башню не вспомнят.

Он показал вперед.

Раскачиваясь на дороге, к нам приближался самоходный экипаж. Таких я видел всего несколько, и каждый раз они меня поражали. Он гудел и подпрыгивал на маленьких резиновых колесах, пугая наших лошадей. Вот он приблизился, и мы разъехались в стороны, чтобы дать ему дорогу. За рулем сидел мужчина, а рядом женщина. Оба разодетые, он в котелке, а она в капоре от солнца. Между ними на сиденье стояла корзинка для пикника. Когда они тарахтели мимо, мужчина приподнял котелок. Пара выглядела вполне упитанной и довольной.

– Вот оно, будущее, – сказал Коротыш, провожая глазами тявкающий экипаж. – Едет на нефтяном топливе, и скоро такие машины будут перевозить людей. Не прямо завтра или в ближайшее время, но это случится.

– Эти штуки прямо ненавижу, – сказал Юстас. – Все думал в такую пальнуть. Проклятым уродам у нас не прижиться, а твое это нефтяное топливо разве в лампы заливать.

Коротыш рассмеялся.

– Юстас, ты не прав. Нефть используют для многих целей. Придет время, и люди перестанут путешествовать верхом, а только на таких экипажах на нефтяном топливе. Попомни мои слова.

– Так и сделаю, – сказал Юстас. – Напишу себе записку.

Мы продолжали путь мимо хижин, еще одного разоренного поля, мимо других таких же вышек, большой хлопковой плантации, и, наконец, впереди замаячило первое городское строение, размером с большой амбар и выкрашенное в цвет весенней травы.

– Это там Оупри[3] Хаус, – сказал Юстас. – Раз заезжали несколько цветных певцов, целых пять, каждый слепой, как крот, но голоса прямо ангельские. Я-то прослышал и пришел глянуть, думал, там для цветных, ан нет. Только белым людям можно слушать. Цветные, значит, поют, а послушать цветных не пускают. Потом ночью эти пятеро выступили в черном квартале. Там я их увидел. Никогда не забуду. Прямо голуби и канарейки, вот как. Правда черные, как мокрые вороны, чернее меня.

– Так ангелы или птицы? – спросил Коротыш. – Которые из них?

– Все вместе, – сказал Юстас.

– Как-то раз мне случилось там побывать, – сказал Коротыш. – С год назад на верхнем этаже выступали певцы Братья Маркс, но впечатление убогое. Я предпочел бы слушать цветных парней в ниггерском квартале или собаку, воющую с куриной костью в горле. А от их пения у меня уши вяли, правда, они отпустили несколько шуток, и в этой части мне вполне угодили.

Дальше по обеим сторонам улицы высились новые строения. Не слишком изысканные, как, скажем, в Сильвестере, но куда больше любого дома в Задворье, и раскрашенные в такие яркие цвета, каких мне прежде не приходилось видеть. Сам же город выглядел так, будто основан кем-то из тех слепых певцов. Точно куча людей собрались вместе и решили раскрасить все дома в разные цвета, чтобы ни один не походил на другой. Хотя с разнообразием цветов я, пожалуй, приукрасил. Всего было три – зеленый, синий и красный, а дальше шли уже оттенки. Один дом, правда, выделялся. Его первый этаж был покрашен синим, второй – красным, а оконные рамы и ограждение балкона были цвета топленого масла. Такой же сливочно-желтой была дверь на втором этаже, а дверная ручка была ярко-голубой, как огромное яйцо дрозда.

Когда мы проезжали мимо, Коротыш сказал:

– Это один из самых больших и известных борделей в Восточном Техасе. Его еще называют клубом скотоводов. Впрочем, чтобы вступить, не нужно отличать хвост коровы от рогов, главное то же у женщин не перепутать. Тут мне довелось изведать пучину наслаждений, чему в значительной степени способствовал размер моего кошелька. Когда деньги вместе с силами иссякли, я сразу же стал жалким и куда менее привлекательным.

– Боров, – сказал Юстас, – лучше тебе погулять. Пойди нарой желудей.

Боров утвердительно хрюкнул и отправился на промысел.

– Он и вправду тебя понимает? – спросил я.

– Не знаю, – ответил Юстас. – Может, просто подкалывает. Да и нужны ему эти желуди. Глядишь, ищет себе свинку или планы строит на ферму твоего старика. А то не уперлась ему эта ферма и моя компания. Пойдет, вон, с Коротышом и купит нефтяную скважину.

– Боров совсем как его папаша, – кивнул на Юстаса Коротыш. – Непредсказуемый. Хотя я в два счета взял бы его компаньоном в нефтяной бизнес. Насмотрелся, как он может копать своим рылом. Отыщет нефть скорее, чем с вышкой и буром.

В городе стоял тяжелый запах. Не такой, как в Сильвестере или Задворье, а въедливый смрад отхожих мест и конского навоза, отмеченный на каждом шагу ручейками или наваленными кучами. И в Задворье, и в Сильвестере специально нанятые люди убирали с улиц конские яблоки, а выгребные ямы опорожнялись в бочки золотарей. Здесь сортиры стояли на задворках, но никто их не чистил, так что зловонные потоки, кое-где перекрытые дощатыми настилами, струились прямо в канавы вдоль улиц. В одной такой канаве я заметил утонувшую птицу, ее точно облили дегтем и, понятно, вываляли в перьях.

Сами улицы представляли собой мокрое месиво с бесчисленными рытвинами и ухабами, и мостками из неструганых досок с одного тротуара на другой. По пути справа от нас открылся проход между строениями, где тесным кружком сбились мужчины вместе с мальчишками и несколькими девочками. Оттуда доносился страшный клекот, который едва не перекрывал вопли сгрудившихся людей.

Недолго думая, Коротыш повернул в ту сторону. Мы с Юстасом последовали за ним.

– Это не входило в наши планы, но готов поспорить, что придется сделать крюк, – сказал Юстас.

Я не сразу понял, что он имел в виду, но стоило нам троим спешиться, стало ясно, что происходит. Петушиный бой. Люди обступили двух петухов и делали ставки на победителя. Я не любитель петушиных боев, да и видеть прежде случалось только их дворовые стычки. Потому-то многие скажут, что птицы ведут себя как заложено природой – однако, если их не принуждают, один, улучив момент, обычно сдается, и все заканчивается мирно. Так что это их выбор, и никто не ставит доллар на выигрыш.

Но когда дерутся за деньги, кому-то, или обоим, точно не поздоровится, ведь к ногам им пристегивают маленькие железные шпоры. Теперь, налетая друг на друга, они подобны людям, дерущимся на ножах. Место для боя, присыпанное песком, уже пропиталось горячей петушьей кровью, и ее запах оседал во рту терпким медным привкусом.

Коротыш протиснулся внутрь круга и завопил:

– А ну разойдись, не то получите пулю.

– О чем толкует тот карлик? – спросил человек, стоящий напротив.

Тем временем «тот карлик» извлек из-под тужурки небольшой короткоствольный револьвер, открыв мне вероятную причину странного выбора своего гардероба, и твердой рукой нацелил его на вопрошавшего. Человек пустился наутек. Часть круга по обе стороны от него расступилась волнами влево и вправо, подобно водам Красного моря.

Один петух явно выдохся, его голова бессильно свесилась вниз. Второй кружил вокруг, собираясь нанести последний удар.

– Убить и съесть или не трогать, – сказал Коротыш и дважды нажал на курок. Пули снесли петухам головы не хуже, чем отточенный тесак оставляет их на колоде для рубки мяса. Один безголовый петух упал и стал дергать ногами, второй стал носиться кругами, хлопая крыльями, как будто искал голову в надежде вернуть ее на место и отбыть в неизведанные края. Казалось, это продолжается бесконечно, пока он, наконец, не упал, задергался, и длинный фонтанчик крови не брызнул из его шеи.

– Вы сборище чертовых трусов, – сказал Коротыш.

К тому времени толпа рассеялась, но несколько человек оставались на месте. Один из них, здоровенный толстяк, сказал:

– Тот, покрупнее, был мой петух. Ты мне должен, мелкий говняный обсосок.

Коротыш и бровью не повел. Он убрал револьвер под тужурку, поднял петуха за шею, достал свой большой нож и отрезал одну его ногу. При этом металлический шип блеснул на солнце. Затем он обернулся к толстяку и сказал:

– Советую тщательнее выбирать выражения, когда обращаешься ко мне.

– Тебя где говорить учили? – сказал толстяк. – В сраных чужих краях? Бога ради, разговаривай как положено. Мы делали ставки, мой петух побеждал. Ты не имел права портить нам веселье, так что плати.

– Называешь это весельем? – спросил Коротыш.

– Называю, – сказал толстяк.

Не успел он закрыть рот, как Коротыш подскочил, оперся ногой о его колено, одной рукой ухватил за рубаху, а другой, с зажатой петушьей ногой с острым наконечником, полоснул его по щеке, да так, что кровь брызнула фонтаном.

– Черт! – завопил толстяк, пытаясь стряхнуть Коротыша. – Проклятье!

Только это было все равно что пытаться сдернуть енота с дерева за хвост. Бесполезно. Коротыш был повсюду, забирался с одного бока, съезжал с другого и не переставал кромсать противника шипастой куриной лапой.

Мужчина заорал, призывая нас стащить с него карлика. Кинув мне поводья вместе с веревкой краденой лошади, Юстас подбежал, ухватил Коротыша за талию и резким рывком усадил на землю, сразу же надавив ладонью на макушку. Коротыш попытался вскочить и снова броситься в атаку, но ладонь Юстаса крепко сдавила его голову вместе со шляпой. Под его могучей дланью Коротыш крутился, шипел и плевался, и размахивал петушьей ногой в сторону толстяка, точно волшебной палочкой.

В свою очередь, обработанный петушьей ногой толстяк упал на колени, обливаясь кровью, исполосованный от головы до пупка, так что там, где прошлась острая шпора, одежда висела клочьями.

– Вот тебе веселье, – сказал Коротыш, пока Юстас удерживал его за воротник.

– Лучше держите эту маленькую сволочь от меня подальше, – сказал толстяк, – или я…

– Или ты что? – спросил Юстас. – Убирайся, пока я его не отпустил.

Толстяк поднялся и последовал совету со всей возможной прытью. Тут я заметил, что и прочие, стоявшие рядом, исчезли, будто утренняя роса. Остались только мы и два мертвых петуха.

– Нельзя так поступать с птицами, – сказал Коротыш, и его маленькие плечи поникли.

Юстас увещевал его, повторяя:

– Ну-ну-ну, Коротыш. Все уже кончилось. Послушай меня: я тебя отпущу, а тебе больше ничего не надо делать. Весь народ давно разбежался.

– Юстас, не надо со мной как с ребенком, – сказал Коротыш.

– Нет, Коротыш, не буду.

Юстас выпустил Коротыша, а тот поежился, как будто заново пристраивался внутри своей тужурки.

– А этих вот цыпляток сложу в свою седельную сумку и приготовлю на закуску, – сказал Юстас. – Не годится бросать их здесь, раз уж все равно мертвые.

– Будь прокляты они с их развлечениями, – сказал Коротыш.

Он прошел ко мне, забрал поводья своей лошади и повел ее в сторону улицы. Следом подошел Юстас, старательно стряхнул птиц, чтобы выпустить кровь, и убрал их в одну из седельных сумок.

– Это он еще не взбесился, – сказал Юстас. – Просто разозлился. Здорово разозлился, но не взбесился.

Что касается меня, я был совершенно сбит с толку. Я вообще не мог себе представить, что человек, который бросил мертвого паренька в канаве, станет драться петушьей лапой с противником в два раза больше его только за то, что тот плохо обошелся с петухом.

* * *

Раз уж вышло, что людей на пароме видел я один, притом лишь Беспощадный Билл имел отметину, по которой его легко узнать, решили отправить меня послоняться и выследить подонка, забравшего лошадь убитого паренька. Случись его обнаружить, я должен вернуться за Коротышом или Юстасом, чтобы те закончили дело. Мне было сказано, чтобы я ни в коем случае не пытался взять его сам, и то, что пока нам нужна информация, где остальные, а убить его мы всегда успеем. Меня это вполне устраивало. Как бы я не хотел отомстить за сестру, для начала нужно было ее найти, да и желания убивать у меня не было, хватило бы поймать негодяя и отправить за решетку. В общем, мне сказали то, что я хотел услышать.

Тем временем они собирались отправиться на конюшню продать краденую лошадь, чтобы обзавестись средствами на будущие расходы. Заодно покормить и напоить своих лошадей и расспросить, не появлялся ли всадник на лошади с битой подковой.

План не назовешь наполеоновским, но выбирать не приходилось. Когда Коротыш повел лошадей на конюшню, Юстас перед уходом подошел ко мне.

– Кузен, это мои деньги за рытье могил, – сказал он. – Хочу, чтобы ты подержал их у себя, а то истрачу на выпивку. Я трачу на одну черную задницу в квартале для ниггеров, это ничего, но где одно, там и другое. Если прикинуть, что может ждать впереди, не хотел бы я сбиться с пути.

– Только не пей, – попросил я.

– Раз денег нет, то и не буду, – сказал он и сомкнул мои пальцы вокруг его четырех монет. – Захочешь купить себе задницу – в том борделе недорого, – глядишь, и в тебе проснется мужик.

– Вряд ли захочу, – ответил я. – В смысле, хочу найти того гада, а остальное мне не интересно.

– Дело твое, можешь потратить или сохранить. А я, как попаду в место вроде этого, меня сразу разбирает, и не успеешь оглянуться, тот сосуд с молниями уже в моем желудке. Да только там не остается, а бьет в голову, искрит и шипит, и я уже сам не свой.

– Ладно, – сказал я. – Забираю деньги.

Юстас кивнул и поспешил за Коротышом на конюшню.

Сложив четыре четвертака в нагрудный карман, я отправился на разведку. Первым делом зашел в один из трех салунов, но не увидел никого из компании с парома. Коротыш и Юстас забыли об одном – если я узнаю грабителя, то и он узнает меня. Правда, в новой шляпе рыжие волосы были почти незаметны, разве что за ушами или те, что свисали на воротник. Все равно, признав меня, он либо сбежит, либо меня прикончит. С такими мыслями, взвинченный, как кот среди качающихся стульев, я обошел салун, но своего клиента так и не встретил. Поскольку бывать прежде в салуне не приходилось, я чувствовал себя необычно. Мне казалось, все это знают и не спускают с меня глаз, хотя, конечно, все было иначе.

Следом я обошел другие два, но с тем же результатом. Разве что в переулке увидел двоих дерущихся здоровяков, и один сбил противника с ног и стал пинать его, как раз когда я проходил мимо. Наконец я вышел к краю ярких домов, а за ними на холме расположились простые побеленные строения. Еще выше я заметил несколько домов с белой изгородью и цветами во дворе, изнывающими от зноя, ведь припекало уже прилично. Вдали виднелся цех для очистки хлопка, куда выстроились несколько телег с поклажей. Хлопковая шелуха уже висела в воздухе, желтая под солнечными лучами, и даже издали я уловил характерный запах.

Дальше по улице, где я находился, располагалась контора шерифа. Ровно посередке между ярким кварталом и побеленными домами. Похоже, там на холме, где было не так пестро, обитали простые горожане, возможно, с семьями и постоянной работой. Я прикинул, не навестить ли мне шерифа, но так и не решился. Стоило сказать, что в городе грабитель, он тут же подумает, что я за ним охочусь и решит, пожалуй, вывести меня из игры. Так что сперва лучше найти бандита, а после доложить шерифу. Я простоял так довольно долго, раздумывая на сей раз о том пареньке в канаве. Когда-то нужно рассказать шерифу о пареньке с перерезанным горлом и объяснить, где находится тело. Возможно, удастся разыскать его семью. Но не прямо сейчас.

Развернувшись, я направился обратно в размалеванную половину города. Когда подошел к борделю, там было тихо, но главная дверь была открыта, а за ней находилась еще одна дверь из прозрачного стекла. Я заглянул внутрь. В холле напротив двери на стуле сидел человек, положив на колени старый дробовик с рычажным механизмом. Подобное оружие я видел лишь однажды. Когда я был совсем еще малолеткой, у Па был такой, и он сменял его на что-то у того же жестянщика, от которого подцепил оспу.

Я снял шляпу и вошел внутрь, стеклянная дверь скрипнула, как испуганная птица. Как раз такие заведения мой дед терпеть не мог. Оглядев меня, человек с дробовиком сказал:

– Все еще спят, кроме Джимми Сью.

Мой план состоял в том, чтобы зайти и оглядеться в поисках кого-нибудь с парома, но, оказавшись внутри, я понял, насколько это глупая идея. Если он здесь, лежит сейчас в номере с какой-нибудь шлюхой. Возможно, лучше зайти вечером, когда самое веселье, но я опасался, что к тому времени он может уехать. Следовало все обдумать.

– Вот что, – сказал я. – Я должен все обдумать и вернусь попозже. Не уверен, что у меня хватит денег.

Человек с дробовиком уставился на меня, словно увидел саму оспу во плоти.

– Чего тут думать? – сказал он. – Или хочешь сладкую щелку, или нет.

– Любой может передумать, – сказал я.

– Да только не я, – сказал он.

– В этом, вероятно, мы и различаемся, – сказал я. И тут услышал, как скрипнули ступени, и, подняв голову, увидел на лестнице женщину в панталонах. Единственный раз я видел подобное на картинке из каталога «Сирз и Робак», откуда я вырвал страницу, чтобы сходить по нужде. Тогда мне казалось, что дамы выглядят весьма соблазнительно, но сейчас это было совсем другое и куда лучше.

Волосы у нее были темные, как кожа Юстаса, и волнами спадали на плечи. Даже издалека было видно, что глаза у нее зеленее стен Оупри Хаус, а под нижним бельем угадывались очень приятные формы. По возрасту она была не старше меня.

– Так ты рыженький? – спросила она, как будто не сразу это заметила.

– Мэм, – сказал я и слегка поклонился, раз уж держал свою шляпу в руках.

– Мэм? – воскликнула она. – О, как это мило. Такое обращение. Прямо настоящий джентльмен.

– Смотрю я, – сказал человек с дробовиком, – и правда, разве он не милашка? Рыженький и все такое. Сам бы его трахнул.

– О, замолчи, Стив, – сказала она.

Тот хмыкнул.

– Я собирался идти, – сказал я.

– Так ты еще даже не вошел, – сказала она. – Толком и порог не переступил.

Я шагнул вперед.

– Хочешь, немного поскачем? – спросила она. – А то день какой-то скверный и жаркий.

Я замер как вкопанный.

– Она не про лошадок, сынок, и тащить седло не обязательно, – сказал Стив.

– Я знаю, – ответил я.

– В самом деле? По мне, ты смахиваешь на парня, который только полирует хрен в кулаке.

Я пристально посмотрел в ответ.

– Насчет скверного дня я просто так, – сказала Джимми Сью. – Но, если ты такой горячий парень, я остужу твои угольки всего за четыре четвертака.

– Четыре четвертака? – сказал я.

– Есть у тебя четыре четвертака? – спросил Стив. – Если нет, давай закончим нашу приятную беседу. Надевай свою шляпу на миленькую рыжую головку и проваливай.

– Деньги есть, – сказал я, не желая спасовать перед Стивом и его дробовиком.

– Ну так идем, – сказала Джимми Сью. Она развернулась и стала подниматься по лестнице.

После недолгих колебаний я отправился следом.

– Давай, Рыжий, не робей, – сказал Стив. – Постарайся и засади этой кобылке как следует.

– Забудь про него, – сказала она, пока мы поднимались по лестнице. – Он козел.

На втором этаже был длинный коридор с множеством дверей. Возле некоторых стояли мужские сапоги. Пока я шел за Джимми Сью, доски под ногами скрипели и стонали. Но никто не выглянул наружу, и я прошмыгнул в открытую дверь, где и остался стоять.

– Можешь закрыть, – сказала Джимми Сью. – Если не хочешь, чтобы другие смотрели. Некоторые так делают.

Я закрыл дверь и сказал:

– Начнем с того, что я заплачу четыре четвертака. Четыре четвертака Юстаса. Но все не так, как ты могла подумать.

– Юстас? Так тебя зовут Юстас?

– Нет. Это человек, который дал мне четыре четвертака.

– Так он тоже придет? – спросила она.

– Нет.

– Это хорошо, ведь я не стану с двумя за четыре четвертака. Каждый платит по четыре, а если ты и твой Юстас захотите вместе, придется еще доплатить.

– Забудь про Юстаса, – сказал я. – Тут вообще другая история. Я хотел бы…

– Ты красный, как огонь, – сказала она. – Весь покраснел, и вон, хлопковый ошметок прилип. Как это мило.

– Я не собирался быть милым.

– Именно потому так и выходит. Ты ведь еще не пробовал ни одну женщину, верно?

– Я здесь не затем, чтобы это обсуждать, – сказал я.

– А тут и обсуждать нечего, – сказала она и стала раздеваться.

– Нет, этого делать не надо.

– Надо, иначе не получится. Моя дырочка, видишь ли, под одеждой.

Вот тут я почувствовал, что краснею. Точно горячая вода поднялась изнутри и закипела в голове. Не успел я ничего ответить, как она сбросила панталоны и осталась в чем мать родила. А я впервые увидел женщину голой. Сердце колотилось где-то в горле. Она была такая свежая, с круглыми маленькими грудями и темным клочком между ног. Я только и смог промолвить:

– Я здесь кое-кого ищу.

– Пока проснулась я одна. Если думал про другую, считай, не подфартило.

– Дело совсем не в этом.

Наклонив голову набок, она разглядывала меня.

– Что-то не припомню, чтобы ты бывал здесь раньше и кого-то заприметил. Ты ведь девственник, верно?

– Это не важно, – сказал я.

– Да точно, – сказала она. – Прямо как флагом машешь, где так и написано. У меня глаз наметан. Иди сюда, сладкий.

Я не шевельнулся.

Она подошла вплотную.

– Я только вымылась. Никто из мужиков меня не трогал, и внутри я тоже чистая.

– Господи, надеюсь, что так, – сказал я.

Она взяла меня за руку.

– Идем в кровать.

– Я только поговорить, кое-что разузнать.

– Всему, что нужно знать, я тебя научу. Очереди в бордель не видно, времени хватит.

– Мне нужно узнать про мужчину, – сказал я.

Она выпустила мою руку и немного отстранилась.

– Любишь мужчин?

Мне пришлось собраться с мыслями.

– Нет. Просто ищу одного, который, возможно, здесь.

– Так кого же?

– Сам толком не знаю.

– Слишком ты мудреный, Рыжий.

– Я не нарочно. Ищу одного типа, причастного к убийству моего деда и к похищению сестры.

– Так ты меня не хочешь?

Я собрался ответить «нет», но язык отчего-то не повернулся. Взамен я произнес:

– Я так не говорил. То есть это естественно, наверное.

– Еще бы. Покажешь четыре четвертака?

Я достал из кармана четыре монетки и протянул их ей на ладони.

– Вот они, – сказал я. – И они твои, если поможешь разыскать того, кто мне нужен.

Она провела рукой мне по лицу.

– Черт, какой ты милый. Если я брошу эту жизнь, то ради такого, как ты. А ты еще и добрый.

– Это как ты узнала? – спросил я.

– На моей работе о многом узнаешь, – сказала она. – И быстро учишься разбираться в людях. Особенно в мужчинах. Иди сюда, сладкий. Ляжем в постель, а там увидим, как я смогу тебе помочь. Давай твои четыре четвертака.

* * *

Сам не знаю, как вышло, но очень скоро я был голый с ней в постели, а она сказала:

– Мне нравится, что там ты тоже рыжий.

И мы приступили к обучению.

Как все происходило, помню плохо, но, когда мы закончили, я обессилел от наслаждения. Один их тех грехов, о которых предупреждал дед, взял надо мной верх, и оказался совсем не таким мерзким, мучительным и безотрадным, как он описывал.

Я лежал и мечтал еще о четырех четвертаках. На время забылся и слишком поздно сообразил, зачем я здесь на самом деле, но не успел что-либо предпринять, поскольку грех вновь овладел мною под предлогом, как она выразилась, «еще разок бесплатно», и я тут же повторил. Было томно и сладко, и теплый ветер шевелил занавеси открытого окна, пружины кровати скрипели, и хлопковая шелуха опускалась и липла на наши потные тела. Джимми Сью стонала, и я догадывался, что это не от боли, но, как бережливый человек, думал: сейчас я плачу только два четвертака за раз деньгами Юстаса и спасаю его от соблазна напиться. Последнее обстоятельство давало мне повод гордиться. Я защищал Юстаса от него самого.

– Кстати, – сказала она, прижавшись ко мне, когда мы закончили, – как тебя зовут?

– Джек Паркер, – ответил я.

– Паркер. Я знаю и других Паркеров.

– Здесь вряд ли есть связь, – сказал я. – Фамилия часто встречается.

– Ты, случайно, не родня старому Калебу Паркеру?

– Это мой дед, – сказал я, недоумевая, откуда она могла о нем слышать.

– Вот старый пердун, – сказала она. – Так вы родственники. Какое совпадение.

– В чем совпадение? – спросил я.

– Ну так я трахнула вас обоих.

(5)

Тут я не мог не начать допрос с пристрастием. Она рассказала о деде, подробно и точно описала его наружность, рассказала, что он любил оставаться в своем сюртуке, только расстегивал ширинку.

– Не стала бы трепаться о нем, знай я, что он такой верующий, – сказала она. – Верующие стараются скрывать эту сторону жизни, как и свое пьянство. А по-моему, Иисус милостив, так почему не позволить себе удовольствие? Он поймет.

– Не уверен, что все именно так, – сказал я.

– А должно бы, – сказала она.

Признаться, я ошалел, узнав, что мы с дедом делили не только дырку в сортире или рыльце умывальника. Примерно как узнать, что еще кто-то носит твое лицо. Но времени для переживаний не было.

– Я здесь, на самом деле, чтобы найти сестру, – сказал я.

– Мог бы и соврать, – сказала она. – Она здесь работает?

– Вовсе нет, – сказал я. – Она порядочная девушка.

Не успел я договорить, как сразу же пожалел. Даже не глядя, я почувствовал, как Джимми Сью напряглась.

– Вот это номер, – сказала она. – Ты меня оседлал, точно поезд на Рок-Айленде, а теперь, значит, я непорядочная?

– Я не то хотел сказать.

– Думаю, именно то.

– Ладно, – сказал я. – Сказал, но был не прав. Не стоило так выражаться.

– А я дала тебе два раза.

– За что я очень благодарен.

– Значит, не будешь теперь как твой дед? Принуждать меня вставать у кровати на колени, молиться и обещать, что я брошу такую жизнь? Чтобы потом сказать, что увидимся в первый вторник следующего месяца.

– Он бывал здесь так часто?

– Пока жена его была жива, он захаживал к другим девушкам, по крайней мере, они так рассказывали. Не знаю, как давно, но после ее смерти он стал появляться чаще, так говорили… Если ты не против, можно узнать, как она умерла?

– Ее затоптала корова.

Джимми Сью едва не поперхнулась.

– Корова? Ее затоптала чертова корова? Прежде о таком никогда не слыхала. Охренеть можно. Долбаная корова.

– Бывает чаще, чем ты думаешь, – сказал я. – На фермах.

– Да будь я проклята. Корова. Нужно постараться, чтобы она разозлилась. Или это был бык?

– Молочная корова, – сказал я.

– Ну и дела, – сказала она. – Извини. Просто очень забавно слышать, вот и все. Он ни разу не сказал об этом ни словечка. Да вряд ли кто станет про такое трепаться. Мою жену убила молочная корова. Из ружья.

– Это не смешно, – сказал я.

– Еще как смешно, – сказала она и в доказательство расхохоталась. Так она была еще красивее, ровные белые зубы сверкали, лицо в капельках пота, зеленые глаза такие громадные, что хотелось в них утонуть.

Совладав с собой, она сказала:

– Насчет твоего деда. Как я нанялась сюда полгода назад, он появлялся чаще, чем раз в месяц по вторникам. Сам повторяет, что зайдет на будущий месяц во вторник, потому как в среду должен молиться вместе с прихожанами, а бывает не меньше двух раз в месяц. И как там старый распутник?

– Он умер.

Она присела на кровати.

– О, прости.

– Ничего.

– Надеюсь, не корова виновата?

Я посмотрел на нее.

– Извини, – сказала она. – Это было некрасиво. Просто не смогла удержаться. Так это был козел? Или овца?

– Все, хватит.

– Извини, – повторила она.

– Я, на самом деле, намерен за него отомстить. Только убивать никого не хочу. Пусть те, кто виновен в его смерти, сядут за решетку. Но главное, я хочу вернуть сестру.

И тут, даже не осознавая, что собираюсь сделать, я подробно, во всех деталях, рассказал ей то, что случилось. А закончив, сообразил, почему разные генералы и правители слишком много разбалтывают своим любовницам. От этого, как она выразилась, «траханья» слабеют не только ноги, но и ум.

– Тот жирный, о котором ты говорил, у которого еще зубов не хватает, – сказала Джимми Сью, – так это Жирдяй.

– Да, так его и называли, – сказал я.

– Он был тут вчера ночью и, может, еще здесь. Прежде я видела его раза два или три, но со мной ему не доводилось. Понятно, ради бизнеса так не делают, но случись, что кто-то слишком уродливый или вонючий, я провожу границу, пока находятся другие желающие. А у него здесь кузина Кэти, она всегда готова.

– Кузина?

– Эта самая Кэти возомнила, что ее призвание – ублажать мужчин, а он из таковских, да и родственники они как седьмая вода. Да мало ли родственников женятся.

– Только не в моей семье, – сказал я, натягивая брюки. – Значит, он здесь?

– Не знаю, может, уже уехал, – сказала она, состроив кислую мину, насколько это позволяло ее милое личико. – Вижу теперь, для чего ты сюда явился. А я, дура, только тебя отвлекаю.

– Сказать по правде, я получил здесь как раз то, зачем явился, – сказал я.

– О, как мило.

– Просто не знал, чего на самом деле хотел.

– Верно, совсем как с шоколадным тортом. Нужно попробовать, а потом за уши не оттащишь. Слушай, я укажу тебе Жирдяя, только меня, пожалуйста, не вмешивай. – И в следующий момент некая мысль отразилась на ее лице так же ясно, как парящий в небе орел. – Даже лучше, Рыжий, забери меня с собой.

– Какой мне в этом прок?

– Чтобы потом заниматься тем, что делали здесь, бесплатно. И в пути я не буду обузой. Пока тут работала, выучила разные шутки. Только вот готовить не проси. Я даже воду не вскипячу, пока она не загорится.

– Кипяток при всем желании не зажечь, – сказал я.

– Одна из моих шуток.

– Не очень удачно. В этом нет никакого смысла.

– Уж точно вода в сковороде может выкипеть, тогда и сковорода загорится, – сказала она. – У меня такое бывало.

– Ты и вправду хочешь сбежать со мной? – спросил я.

– Я хочу сбежать от Стива. Он обещал мне привольную жизнь, но все совсем не так. Конечно, не без удобств. Скажем, здесь везде электрический свет и есть газовая плита для готовки. Только я готовить не особо умею. И еще уборные внутри. Прямо в зале внизу отдельная комнатка. Делаешь свои дела и тянешь за цепочку, а вода все смывает. Во всем городе единственные сортиры внутри у нас в борделе. Это прямо красота. Можно не бояться, что придется выходить ночью на улицу, а там какой-нибудь жук или змея влезут при случае на твою голую задницу. Но жизнь тут, как я сказала, не сахар. Стив все мне наврал. Мы встретились прямо на станции в Остине, когда я сошла с поезда. Из дома я сбежала, потому как мама хотела сделать меня чертовой белошвейкой вроде нее, а мне не очень улыбалась жизнь с вечно исколотыми пальцами. Только теперь я бы лучше сидела дома с наперстком. Было дело, я как-то ей написала, а она мне ответила, да вот домой не позвала. Велела только больше ей не писать. А Стив говорил, что любит и что заберет туда, где все прекрасно, а потом я хлоп и тут, и ничего хорошего, кроме разве что газа, света и сортира. Ну, бывает, попадется мужчина, с которым не так противно.

– Выходит, тебе нравилось с другими? – спросил я.

– А ты, Рыжий, думал, я всю жизнь тут тебя дожидалась?

– Пожалуй, нет, – сказал я, но мое самомнение было несколько уязвлено. Я, было, решил, что мой первый раз был так хорош, что она собралась оставить свое занятие и отправиться со мной. Оказалось, ей просто опротивела жизнь шлюхи.

– Мы только встретились, а ты уже вообразил, что это любовь всей жизни?

– Нет, но…

– Послушай, – сказала она. – Ты мне нравишься. Это правда. Но все, о чем я прошу, избавиться от Стива и помочь мне сбежать отсюда, а я постараюсь показать тебе Жирдяя, если он еще здесь. Дальше мы отправимся вместе, и какое-то время сможешь получать все, что захочешь, если только я в настроении. Случается, что я не в настроении, и тогда исправить дело могут деньги, но если не платишь, а со мной что-то не так, то я не слишком дружелюбна. Хочу, чтобы ты знал наперед.

Как я убеждался, Джимми Сью любит поболтать, так что решил перейти к главному вопросу, который на тот момент меня занимал.

– А Стив не подстрелит меня, если соберусь тебя забрать?

– Еще бы, и не один раз, если только нас поймает. Думает, мы все его собственность, навроде овец. Другим девушкам, может, и все равно, но не мне. Я хочу убежать и смогу, если мне кто-то поможет.

– Я пока не дал согласия, – сказал я.

– Но ты ведь готов, верно?

– Надо полагать, – сказал я. – Только мне совсем не нравится, если меня подстрелят.

– Ну, так все в порядке. Ты поможешь мне, а мы постараемся сделать так, чтобы тебя не подстрелили.

– Постараемся?

– Милый, разве бывает жизнь без риска?

– Верно, но сейчас меня не тянет рисковать.

– Но ты же рискнешь, верно?

Я промолчал, а вот она вела себя, точно я дал согласие. Одевшись, взяла маленькую дамскую сумку с ремешком, спрятала туда полученные от меня четыре четвертака и надела ремешок на запястье. Затем сказала:

– Мы сможем понять, здесь ли он, по его сапогам.

– Стив? – спросил я.

– Нет, милый. Жирдяй.

В коридоре я огляделся и увидел разные сапоги, но понять, где чья пара, не смог. Зато Джимми Сью могла.

– Вот эти его, с серебряными мысками, – указала она. – Он их специально приделал, чтобы пинать людей. Любит хвалиться, как разбил кому-нибудь колено или яйца. Кузина Кэти думает, это смешно.

– Ее я не встречал, – заметил я, – но сразу могу сказать, что не слишком дорожу ее мнением, особенно по семейным делам. Уверена, что это его сапоги?

– Полностью.

– Это почему же?

Она прокралась по коридору, взяла сапоги и подняла их повыше, прошептав:

– Гляди, видишь маленькие лезвия под мысками?

Я шагнул ближе и посмотрел. Действительно, прямо из-под мысков примерно на дюйм выступали маленькие лезвия.

– Так это он? – спросил я.

– Он, – ответила она.

Мы осторожно прокрались по коридору и остановились перед ее комнатой.

– Если вломишься и застрелишь его, поднимется шум, и мы уже никуда не убежим, – сказала она. – Так что, если готов забрать меня с собой, нужен другой план.

– Мне нужно, чтобы он ответил на вопросы, – сказал я. – И мы собирались устроить допрос с пристрастием.

– Допрос с пристрастием? – отозвалась она. – Похоже на то, чем я занимаюсь в спальне.

– Со слов Коротыша, мы будем выбивать из него дерьмо револьвером, пока он не заговорит. Он выразился именно так.

– Ну, Рыжий, так бы сразу и сказал. Как будто я не понимаю.

* * *

В одно мгновение на меня нахлынуло много всяких мыслей. О Жирдяе понятно и о деде, оказавшемся поганым лжецом и обманщиком еще до того, как случилась история с коровой. Получалось, вскоре за тем, как коровьи копыта размозжили бабушке голову и ее предали земле, дед продолжил заниматься тем, что делал еще раньше, только уже гораздо чаще.

В довершение всего, к моим заботам теперь добавилась Джимми Сью, и совсем скоро мне придется объяснять ее появление Коротышу и Юстасу. Не забыл я и про паренька в канаве, и, понятное дело, про свою сестру, которая где-то в адской глуши, пока я здесь развлекаюсь со шлюхой и не особо переживаю. В общем, меня будто окутало облако, на манер того, как я слышал из мужских разговоров. Выходило, они не очень-то приукрашивали.

В комнате Джимми Сью мы разорвали несколько простыней и связали их, сделав узлы побольше, чтобы можно было ухватиться. Эту связку мы закрепили в изголовье кровати и бросили свободный конец в окно. Внизу было два этажа. Наш канат оказался не таким длинным, как мы рассчитывали. Своим карманным ножом я разрезал одеяло, и мы довязали его к простыням. Теперь связка почти касалась земли, и Джимми Сью оставалось только спрыгнуть с небольшой высоты.

План состоял в том, что она спустится с помощью простыней, а я выйду так же, как зашел, еще один довольный клиент. Я помог Джимми Сью пролезть в окно, и она начала спускаться, цепляясь за наш импровизированный канат. Спустилась примерно до половины, когда один из узлов развязался, и оставшуюся часть пути она пролетела по воздуху. Ужасным падением это не назовешь, однако она с размаху приземлилась на задницу и охнула – а мне в тот момент почудилось, что звук услышали не только на другом конце города, но, возможно, и на хлопковой мануфактуре.

Она посмотрела вверх, вдохнула поглубже и поднялась на ноги. Затем махнула мне.

Я вышел из комнаты, спустился по лестнице и направился к дверям. По пути помахал Стиву и его дробовику. Он не ответил, только проводил меня недобрым взглядом. На его месте я посчитал бы, что подобное отношение может повредить бизнесу. С этой мыслью я и вышел.

На улице я осторожно, но проворно направился вокруг дома, где и повстречал выходящую из-за угла Джимми Сью.

– Ты в порядке? – спросил я.

– Похоже, всю задницу отбила, – сказала она. – Даже чертов узел не можешь завязать?

– Я старался, – ответил я. – Как мне помнится, не я один вязал узлы.

– Я-то умею вязать, – сказала она. – Ставлю доллар против бычьего яйца, что тот узел завязал именно ты.

– Сейчас уже не важно, – сказал я.

Мы сделали большой крюк, укрываясь за соседними домами, и вышли на зады конюшни, где Коротыш и Юстас собирались продать краденую лошадь, а заодно накормить и напоить наших скакунов.

Обогнув конюшню, мы подошли ко входу и уже собрались зайти внутрь, чтобы справиться насчет Коротыша и Юстаса, когда я увидел их обоих, направляющихся в нашу сторону. У Юстаса через плечо висела плетенная из кудели котомка, а в руке он держал свой четвертый калибр. Коротыш шагал вразвалочку. С ними был Боров, вернувшийся после своих похождений. Даже издалека он выглядел как помойка, со всех сторон вымазанный грязью и с застрявшими в щетине обрывками зелени.

– С ними там боров, – сказала Джимми Сью.

– О, ты заметила?

– Зачем им боров?

– Он приятель Юстаса.

– Приятель?

– Угу.

– Боже, с виду свирепый.

– Вроде как, – сказал я.

Когда они приблизились на расстояние оклика, Юстас спросил:

– Это твоя сестренка?

– Будь я ей, – сказала Джимми Сью, – нас бы ожидали серьезные проблемы с законом и с целой охапкой проповедников.

– Она мне не сестра, – сказал я. – Она рассказала, где найти Жирдяя.

– Так это он сюда отправился, – сказал Юстас.

Теперь мы стояли все вместе перед входом в конюшню.

– А как, позволь узнать, вы повстречались и ты все разузнал? – спросил Коротыш.

– Мы повстречались в борделе, – сказала Джимми Сью. – Он помог мне оттуда смыться.

– То есть ты там работаешь, – уточнил Коротыш.

– Я решила, что мне достаточно, – сказала она. – Работа целый день, вонища и никаких тебе радостей, разве что сортир внутри и электричество. – Она оглядела Коротыша. – А ты прелесть.

– Полагаешь? – сказал Коротыш. – Если так, не захочешь ли минут на пять вернуться к прежнему занятию, вон там, на сеновале? Четыре четвертака найдутся.

– Нет, – сказала Джимми Сью, взяв меня под руку. – С тем занятием покончено. Я убежала с Рэдом. Он мой рыцарь в сияющих доспехах.

– Кузен, – обратился ко мне Юстас, – похоже, я не досчитался четырех монет, а твой доспех вот она и надраила.

– Боюсь, что так, – сказал я.

– Нет, ты сделал, что было сказано, и я рад, что так вышло.

– Он тоже рад, – сказала Джимми Сью. – Верно, милый?

Я кивнул.

– Я и с дедом его трахалась, – сказала она.

Я поморщился, а Коротыш хмыкнул, снова уязвив мое самолюбие.

– Не тот ли дед, который был проповедником?

– Хватит его доставать, – сказала Джимми Сью. – Я ему уже объяснила: Иисус милостив и должен понимать, что мужику нужно иногда прочистить трубы.

– Тут я полностью согласен, – сказал Коротыш.

– Этот боров кусается? – спросила Джимми Сью, как будто именно Боров интересовал ее больше всего.

– Да, мэм, – сказал Юстас. – И очень больно. Захочет, ногу вам оторвет, пусть даже ему пришлось бы потрудиться.

– Надо бы вычистить грязь с его шкуры.

– Вряд ли ему это понравится, – сказал Юстас.

– Ладно, – сказал Коротыш. – Так где этот треклятый Жирдяй?

Я рассказал, что выяснил.

Юстас положил свою котомку на землю и прислонил штуцер к стене конюшни. Тем временем на улицу вышел конюх в рабочем комбинезоне и без рубашки. Толстый слой перемешанного с соломой навоза налип к его сапогам и топорщился во все стороны. Упитанный и лысый, он щурился через очки с толстенными стеклами. Одна из линз треснула, а очки держались на голове с помощью завязанной за ушами бечевки. В руках он держал молот для ковки лошадей.

– Я вроде слышал вас двоих, – сказал он Юстасу и Коротышу. – А это ваши приятели?

И тут взгляд конюха упал на Борова.

– А боров что здесь делает?

– Этот боров также член нашей компании, – сказал Коротыш. – Позвольте представить нашего секретаря. – Он кивнул на Джимми Сью. – Как тебя зовут?

Она назвалась.

– Боров наш телохранитель, – сказал Коротыш.

– Да ну? – сказал конюх. – Он кусается?

– Обычный вопрос, – сказал Коротыш. – Ответ да, кусается.

– Очень больно, – добавил Юстас.

Конюх немного перехватил молот.

– Не стоит выказывать угрозы, – сказал Коротыш. – Нрав у Борова очень вздорный.

Я посмотрел на Борова. Как по мне, сейчас тот был настроен вполне миролюбиво и больше интересовался мухой на собственном рыле.

Прежде чем кузнец обмозговал услышанное, Джимми Сью повернулась ко мне и сказала:

– Коротыш странно разговаривает. Это потому, что он карлик?

– Навряд ли, – сказал я. – Не думаю, что это как-то связано.

– Я здесь, и я вас слышу, – сказал Коротыш. – Позвольте вас заверить, что карликов, говорящих на ваш бестолковый деревенский манер, достаточно, но я не из их числа.

– Ты знаешь много карликов? – спросила Джимми Сью.

– В данный момент ни одного, – сказал Коротыш.

– Так почем тебе знать. Может, они все говорят по-мудацки.

– В прошлом я встречал нескольких, – сказал Коротыш. – Если подумать, кое-кто из них и вправду говорил по-мудацки.

– Какая разница, – сказал Юстас.

– Не знаю, о чем вы, на хрен, тут болтаете, – сказал конюх, – но лошади ваши накормлены и напоены. Приятеля своего нашли?

– Нет, – сказал Коротыш. – Пока нет. Ищем.

– Так другого жирного парня на лошади с битой подковой здесь пока не было. А подкову я сменил. Увидите, передайте.

– Непременно, – сказал Коротыш.

– А краденая лошадь? – спросил я, глядя прямо на Коротыша.

Юстас и Коротыш смерили меня неодобрительными взглядами.

– Краденая лошадь? – насторожился конюх.

– Запасная лошадь, – сказал я. – Извините, оговорился.

– Я его купил, – сказал конюх.

– Вот откуда у нас мешок с припасами, – сказал Юстас. – Еще и деньги остались.

– За хорошего коня я даю хорошую цену, – сказал конюх. И надулся от гордости, точно петух, который только что слез с курицы.

– Уверяю, – сказал Коротыш, – случись кому-нибудь спросить или просто при случае, мы позаботимся, чтобы ты славился лишь этой своей добродетелью.

– Что ж, карлик, годится, – сказал конюх.

Я заметил, как у Коротыша дернулся глаз. Однако он совладал с собой и продолжил:

– Хочу попросить еще позаботиться о наших лошадях, за что мы, понятно, заплатим отдельно.

– Понятно, заплатите, – сказал конюх.

– У нас тут возникло одно дельце, – сказал Коротыш. – Кое-что, о чем мы уже думали, вот оно и случилось.

– Так делайте свое дело, – сказал конюх. – Как закончите, заберете лошадей. Вы мне деньги, я вам лошадей. Кстати, продать этого борова не хотите? Как хорошо он повис бы в моей коптильне.

– Мертвое все хорошо висит, – сказал Коротыш. – Но он не продается, поскольку у него нет хозяина.

– Иначе говоря, он бесхозный, – сказал конюх.

– Бесхозный, но под нашей защитой. А мы – под его, – сказал Коротыш.

– Странная вы компания, – сказал конюх.

– Надо думать, у нас все впереди, – сказал Коротыш. – Мы вернемся за лошадьми.

Конюх скрылся в конюшне, а мы направились по улице в сторону борделя.

– Если бы ты не встретил нужного парня, мы думали вернуться поискать старый след, – сказал Коротыш. – Но теперь мы сможем взять его, поболтаем немного и будем знать, куда отправимся дальше.

Немного не доходя до борделя, мы остановились и оглядели нашу цель.

– И где он там внутри? – спросил Юстас.

Насколько мог подробно, я объяснил, где комната и как выглядят сапоги Жирдяя.

– Он там с Кэти, – сказала Джимми Сью. – А у нее есть пистолетик на маленькой тумбочке рядом с постелью. Так что, когда пойдете внутрь, вам лучше об этом помнить. И еще стоит помнить про Стива, напротив двери с дробовиком.

– На мой взгляд, самым правильным будет не заходить внутрь, а подождать снаружи, пока он выйдет, – сказал Коротыш. Он повернулся и посмотрел на старый заброшенный дом через улицу. – Идем туда и подождем, а как он выйдет, мы его возьмем.

– А что насчет меня? – спросила Джимми Сью.

– Что насчет тебя? – повторил Коротыш. – Как сделаем дело, можешь или вернуться в бордель, или отправиться, куда пожелаешь. Ты не наша забота.

– Как он узнает, что я указала, где он, он меня убьет, – сказала Джимми Сью. – Или это сделает его кузина Кэти. Она подлая змеюка. А я и так рискую, пока стою тут с вами. Если кто увидит, мне несдобровать. И очень скоро откроется, что я исчезла, а Стив не любит, когда его шлюхи начинают вольничать.

– Как бы там ни было, это не наша забота, – сказал Коротыш.

– Нет, наша, – сказал я. – Я обещал ей защиту.

– Она шлюха, – сказал Коротыш. – И просто искала способ выбраться из дерьма, в котором оказалась, а тут ты подвернулся. То, что ты опустил конец в ее колодец, не делает тебя ее защитником.

Джимми Сью выпустила мою руку, за которую держалась всю дорогу до борделя.

– Я дам тебе по морде, – сказала она Коротышу, – пусть даже придется выкопать яму, чтобы не нагибаться.

– О, неплохо, – сказал Коротыш. – Попробуй, но имей в виду, что очнешься с собственной рукой глубоко у себя в носу. Это я могу пообещать.

– Я сказал, что помогу ей, и намерен это сделать, – сказал я. – А ты не будешь никого трогать.

Коротыш обернулся и посмотрел на меня. Юстас положил руку ему на плечо и сказал:

– Ты спросил, есть ли у него задатки, и я сказал да. Ты говорил – нет. Как теперь, Коротыш?

– Задатки есть – как раз хватит на короткую эпитафию, – сказал Коротыш.

– Ну вот и ладно, – сказал Юстас. – Пусть девчонка остается моему кузену Джеку. Сейчас она нам не мешает.

– Ну, это пока, – сказал Коротыш. – Ладно, незачем нам торчать перед борделем у всех на виду. Пошли отсюда.

– Ага, – сказал Юстас. – Все будут гадать, что тут затеяли здоровенный ниггер с карликом, мальчишка, шлюха и гадкий боров.

Когда Юстас с Коротышом отошли подальше, Джимми Сью сказала:

– Карлики не слишком дружелюбны.

– Не знаю, так ли это в отношении всех карликов, – сказал я. – Но в данном случае наши мнения совпадают.

Мы прошли через улицу к заброшенному дому. На месте дверей в нем остались пустые проемы, стекол в окнах не было, доски пола прогнили. Зияющие в крыше дыры открывали доступ дождю. Как ни странно, внутри все еще оставались стол, стулья и покрытый пятнами диван, так что мы смогли разместиться.

– Что же с убитым мальчиком? – спросил я.

– Мы очень подробно написали, где искать его тело, и подсунули записку под дверь конторы шерифа, – сказал Коротыш.

Вероятно, сомнения так ясно отразились на моем лице, что Юстас добавил:

– Парень, все правда. Мы так и сделали. Коротыш написал, а я засунул записку в щель под дверью, скрытно, как индеец.

Сомнения, однако, не улетучились.

– Я проголодалась, – сказала Джимми Сью. – Долгая была ночь и утро суматошное. Хорошо бы съесть чего-нибудь.

– Когда мы планировали меню, тебя в расчет не брали, – сказал Коротыш.

– Черт, Коротыш, – сказал Юстас. – Не будь таким засранцем. Еды полно, а не хватит чего-то, докупим.

Коротыш насупился.

– То, что в вашей сумке, куплено на деньги за краденую, как выразился Юстас, лошадь, – сказал я. – Не то чтобы это была твоя собственность.

– Я и украл ту лошадь, – сказал Юстас.

– Вы продали краденую лошадь? – спросила Джимми Сью.

В ответ я посмотрел на нее.

– Ладно, ясно, – сказала она.

Коротыш отступил. Перекусив вяленым мясом, мы достали из котомки фляжку, а потом расселись и стали ждать. Мы с Джимми Сью и Юстасом на стульях вокруг колченогого столика, а Коротыш на диване. Чтобы скоротать время, Джимми Сью вызвалась рассказать пару шуток, но никто их не оценил.

– Дорогая, – сказал Коротыш, – в твоих шутках есть только начало. Но должно быть, над чем смеяться.

– Было смешно, когда я их слушала, – ответила она. – Правда, могла что-то пропустить, но мне всегда казалось, я умею шутить.

– Я как раз хотел заметить обратное, – сказал Коротыш.

– Ладно, не все ли равно, – сказал она. – Это чтобы время шло быстрее.

– Возможно, – сказал Коротыш. – Но пока ты привязала к ногам времени наковальню и заставила его ходить кругами.

На этом шутки закончились. Джимми Сью немного приуныла, но ненадолго. Слишком была она беспечной, чтобы держать в душе обиду на себя или кого-то другого. Она принялась гладить меня по коленке, так что пришлось убрать ее руку, чтобы не отвлекала от мыслей о предстоящем деле. Она заулыбалась, но перестала. А я так и не мог решить, то ли она действительно ко мне неравнодушна, то ли просто прикидывается, чтобы не возвращаться в свой бордель. На самом деле, мне было все равно. Мне нравилось быть с ней даже на облезлых стульях в старом прогнившем доме, пусть внутри все кипело от долгого ожидания и подкатывал страх за то, что теперь с сестрой.

Вот так мы сидели, наблюдая за улицей через пустой дверной проем в ожидании Жирдяя. Все, кроме Коротыша. Тот ни за чем не наблюдал. Растянувшись на диване, он заснул и сладко похрапывал.

– А неплохо было бы задушить маленького говнюка, пока он спит, – сказала Джимми Сью.

– Стоит узнать его немного подольше и возненавидишь всерьез, – сказал Юстас.

Мы с ним рассмеялись. Джимми Сью улыбнулась, вздохнула и сказала:

– Там Стив вышел.

Мы одновременно подались вперед, разглядывая сутенера, который вышел на крыльцо без дробовика, сплюнул, потянулся и снова скрылся внутри.

– Он часто так? – спросил Юстас. – Вот так выходит?

– Без понятия, – сказала Джимми Сью. – Мне чаще есть чем заняться, пока Стив соберется плюнуть, потянуться или отлить.

– Ладно, – сказал Юстас. – Просто думал время рассчитать.

– Ничем не могу помочь, – сказала Джимми Сью.

Юстас откинулся назад, и с треском, как ружейный выстрел, стул сложился под ним, так что Юстас с размаху уселся своим обширным задом на пол.

В тот же миг Коротыш был на ногах с револьвером в руке. И расхохотался, поняв, что случилось, а следом и мы, включая Юстаса, как только он оправился после падения.

Пока Юстас поднимался, Джимми Сью сказала:

– Вот и он. Ваш Жирдяй.

Мы дружно обернулись. Коротыш залез на диван, чтобы выглянуть в окно.

Это и вправду был он. Стоял на крыльце, а женщина рядом обняла его одной рукой и целовала в щеку. Такая пышка, но не толстуха, с черными, как ночь, волосами. Посадив ее в ванну с горячей водой и не пожалев мыла, вы смогли бы, при соответствующем освещении, назвать ее симпатичной, если рядом не окажется другой.

– Они кузены, – сказала Джимми Сью.

– Мы с Джеком тоже кузены, – сказал Юстас. – Но не целуемся.

– Вы кузены? – сказала Джимми Сью. – Серьезно?

– Вроде того, – сказал я.

– Он меня не целует, вот и я его, – сказал Юстас. – Но я не отказался бы.

Все уставились на Юстаса, а он заржал.

– Тише вы, придурки, – сказал Коротыш.

Мы столпились у проема, наблюдая, как Жирдяй вразвалку идет по улице. Покинутая кузина Кэти зашла внутрь и закрыла дверь.

– Надо бы взять его, пока он не забрался в толпу, – сказал Коротыш.

* * *

Только сделать это оказалось не так просто.

Жирдяй опередил нас и зашел в салун. Раз уж он меня знал, я не мог зайти следом, а цветным, вроде Юстаса, вход в салун был заказан. Коротыш привлек бы слишком много внимания, ну а Джимми Сью совсем не хотела, чтобы Стиву сообщили, что она болтается сама по себе. Оставался Боров, но здесь от него было мало проку.

– Надо поговорить с шерифом, – сказал я.

– Мы могли бы, – ответил Юстас, – но не станем. Ради награды мы должны привести его сами. А просто указать его – дело другое. Шериф сразу заберет деньги, половину уж точно. Как здесь заведено.

– Полагаю, ты прав, – сказал Коротыш. – Мое предложение укрыться вон в тех кустах и следить за салуном, пока Жирдяй не выйдет.

– Он там может весь день просидеть, – сказала Джимми Сью.

– Когда-то они закроются, – сказал я.

– Нет, – ответила она. – Салун открыт круглосуточно.

– Не могу я сидеть и ждать, – сказал я. – Лула с теми подонками, и Бог знает, что они с ней делают. Я войду и возьму его, и мне вообще плевать, узнает он меня или нет.

– Он может мигом с тобой разделаться, – сказал Коротыш. – Либо ты случайно его прикончишь, что, впрочем, куда менее вероятно. Скорее всего, мы просто найдем тебя где-нибудь на задворках с торчащим в заднице ножом. Если помрешь, а бумаги останутся при тебе, то я мог бы попробовать подделать твою подпись, и тогда все кончилось бы удачно. Но я не хочу так рисковать. Так что не ломай наши планы.

– По-твоему, у нас все идет по плану? – спросил я.

– Готов признать, что наша тактика зависела от обстоятельств, – сказал Коротыш. – Но, по сути, за всеми действиями стоит некий план.

– Тогда так, – сказал Юстас. – Нечего рассусоливать. Заходим в салун и берем его. Делаем все быстро, пока не заметят, что я черный, а ты карлик, вот и все.

– Неучтенный поворот нашего разностороннего плана, – сказал Коротыш.

В тот самый миг я посмотрел в проулок между конюшней и салуном и увидел, что Жирдяй вернулся – он ковылял в направлении отхожего места, по пути нахлобучивая шляпу себе на голову.

– Вон он, – сказал я.

– Пал жертвой зова природы, – сказал Коротыш.

Жирдяй зашел в будку и закрыл дверь.

– Всем идти незачем, – сказал Юстас. – Дуйте обратно в хибару, а я его возьму.

Прежде чем кто-то успел ответить, Юстас уже шел по улице со штуцером в руке, а Боров трусил следом.

– Не хотел бы я быть тем жирным дурнем, – сказал Коротыш.

– Разве нам не нужно вернуться в дом? – спросил я.

– Нужно, – сказал Коротыш, – но уж очень мне нравится смотреть на Юстаса за работой.

Юстас проворно миновал проулок и подошел к будке. Боров уселся рядом, как будто дожидаясь своей очереди.

Юстас размахнулся, и приклад штуцера обрушился на дверь, как копыта разъяренного бизона. Дверь слетела с петель, открыв скрючившегося над дырой Жирдяя. Ухватив за рубаху, Юстас сорвал его с насеста, только голая задница Жирдяя блеснула при дневном свете. Полотно рубахи с треском поехало.

– Отвали, долбанный ниггер, – успел выкрикнуть Жирдяй, прежде чем приклад впечатался ему в лоб и он отключился.

Юстас перехватил его, перекинув через плечо, как мокрое белье, и двинулся с ношей по улице, выставляя миру голую задницу Жирдяя. Следует заметить, Жирдяй был не мелким, так что для любого другого то, что сделал Юстас, было бы сродни подвигу Геркулеса.

Боров встретил их, а потом побежал следом, совсем как почетный эскорт.

(6)

Как ни удивительно, никто, похоже, не заметил верзилу-негра с ношей в виде белого толстяка с выставленным напоказ голым задом и громадным диким боровом на буксире.

Юстас приволок Жирдяя в наше укрытие напротив борделя, пронес в заднюю комнату и бросил на пол. Потом притащил один стул из гостиной и пристроил на нем Жирдяя. Дальше Коротыш привязал его к стулу банданами, которые нашлись у Юстаса в кармане. Боров сел рядом и внимательно наблюдал за Коротышом. Можно было подумать, что он учился завязывать узлы.

Коротыш достал носовой платок, не забыв продемонстрировать налипшую в нем порядочную порцию своих соплей, и засунул его Жирдяю в рот. Штаны Жирдяя по-прежнему были спущены, а белья на нем не было, так что зрелище было еще то. Хоть я и знал, что Джимми Сью подобного насмотрелась, я предложил ей выйти, что она и сделала.

Коротыш легонько шлепнул Жирдяя по щекам, чтобы привести в чувство, но тот не реагировал.

– Прилично ты ему врезал, Юстас, – сказал Коротыш.

– Выбирать не приходилось.

– Как бы у него в голове не перещелкнуло, так что он решит повсюду ходить без штанов.

– Врезал от души, – сказал Юстас. – Постой, он, похоже, приходит в себя.

– Глядите, чтобы он не лягнул, – сказал я. – У него в подметках лезвия.

– Он и дерьмо не лягнет со связанными ногами, – сказал Юстас.

– Просто я хотел, чтобы вы знали, – сказал я.

Жирдяй застонал и попытался выплюнуть платок, но Коротыш засунул его глубже.

– Слушай меня, толстожопый, – сказал он. – Сейчас я вытащу платок, но, если станешь звать на помощь, Юстасу придется еще раз угостить тебя прикладом.

В доказательство серьезности угрозы Юстас осклабился и замахнулся штуцером.

– Теперь, если в поганой своей утробе ты убежден, что будешь вести себя тихо, я вытащу платок. Просто кивни, если согласен. Или, наоборот, помотай головой и тогда снова получишь прикладом между глаз.

Жирдяй кивнул, и Коротыш вытащил платок. Первый раз за все время Жирдяй перевел взгляд на меня. Безобразный, как и прежде, с проваленным за недостатком зубов ртом. Когда он заговорил, казалось, он глотает слова.

– Ты, Рыжий. Ты зачем здесь?

– Как думаешь, – сказал я. – Ищу свою сестру.

– А, так ее сердцевинку помяли, – сказал он.

– Она не яблоко, чтобы мять сердцевинку, – сказал я.

– Как знаешь, – сказал Жирдяй. – Только ее хорошо отъездили.

Меня передернуло, но я взял себя в руки.

– Все равно хочу ее вернуть.

– Кусочек сладкий да уже разжеванный, – сказал Жирдяй.

– Юстас, – сказал Коротыш.

Тот шагнул и приклад штуцера въехал Жирдяю между глаз.

– Какого черта? – взвизгнул тот. – Больно.

– Еще бы, – сказал Юстас.

– Удар был рассчитан, верно, Юстас? – сказал Коротыш.

– Если ты про то, что я удержал руку, так и было, – сказал Юстас.

– Как раз про это.

– Ну тогда все верно.

Жирдяй поднял голову и поинтересовался:

– Откуда взялись этот мелкий кусок дерьма и ниггер?

– Мы прибыли по почте, – сказал Коротыш. – От «Сирза и Робака». Там сзади наши фотографии. Заказывай. Нас с Юстасом доставят озверевшими, шлюха в той комнате идет в нагрузку.

– Я ее знаю, – сказал Жирдяй. – Думает, слишком хороша, чтобы я ее пользовал.

– Не удивлюсь, если многие женщины приходят к такому выводу, что дает разгадку к милосердию твоей кузины, – сказал Коротыш. – Итак, ситуация следующая. Я буду задавать простые вопросы, а в перерывах лупцевать твою башку револьвером. Надо думать, когда я закончу, надеть шляпу ты сможешь с трудом. Я буду бить тебя, даже если ответишь на вопросы. Смысл очень простой – чтобы ты понял, что, не получив ответа, я изобью тебя еще сильнее. Или попрошу Юстаса вправить тебе мозги прикладом, чтобы потекли из носа, если не выложишь все, что нам нужно знать.

– Стану говорить или нет, все равно получу люлей, – сказал Жирдяй. – В чем тогда смысл?

– Ты получишь, как выразился, «люлей», это верно, – сказал Коротыш. – Смысл в том, чтобы ты понял, что мы не шутим.

– А что, если я приму это на веру? – сказал Жирдяй.

– Если честно, я не привык в чем-либо полагаться на веру, – сказал Коротыш. – В то же время, получив взбучку и зная, что будет только хуже, если не поспешишь сообщить то, что нас интересует, полагаю, станешь более сговорчивым. Когда ответишь прямо, и я сочту это правдой – судить, разумеется, мне, – я перестану тебя бить. У тебя еще зубы остались?

– Чево? – спросил Жирдяй.

– Думаю, ты меня слышал. – Коротыш снял тужурку и вытащил револьвер, свободно свесив руку с оружием. – Повторять не стану.

– Есть немного, – сказал Жирдяй. Судя по выражению его лица, методика расспросов Коротыша ставила его в тупик. Как, впрочем, и меня.

– С какой стороны? – спросил Коротыш.

– Со всех, – сказал Жирдяй.

– Где именно?

Я заметил, что Жирдяй нервничает все сильнее.

– А тебе зачем? – сказал он.

В этот самый момент револьвер Коротыша с треском обрушился на голову Жирдяя.

– Проклятье, – крякнул Жирдяй, отдернув голову.

– Это нам так необходимо? – спросил я.

– Послушай паренька, – сказал Жирдяй. – В нем еще осталось милосердие Господа.

– В нем да, – сказал Коротыш. – Но не во мне.

И с силой ткнул стволом в причиндалы Жирдяя, разложенные на стуле, как сарделька с двумя картофелинами. Жирдяй заверещал, его голова дернулась, и часть того, что он употребил в салуне, с плеском вылилась на пол.

Боров посчитал, что с него достаточно, поднялся и покинул комнату, а затем и хибару.

– Даже Боров брезгует твоей блевотиной, – сказал Юстас. – А я видел, как он дерьмо жрал.

– Коротыш, – попросил я, – ради Бога.

Коротыш обернулся.

– Джек. Займись своим делом, а я займусь своим.

– Мне нечем заняться, – ответил я, хотя в душе был рад шансу покинуть комнату. Сейчас я прилагал все силы, чтобы не дрожать. Такого развития событий я не предвидел. Я представлял себя во главе спасательной партии с искусным следопытом и мудрым охотником за головами. Но все оказалось иначе. Я ничего не возглавлял, следопыт потерял след, а на месте охотника за головами был разъяренный карлик с револьвером. Я очень хотел, чтобы это закончилось, и держался только из-за Лулы.

– Найди занятие, – сказал Коротыш, – и закрой за собой дверь. Жирдяй, ты лучше ори потише. Чем громче орешь, тем хуже для тебя.

– Маленький гаденыш, – сказал Жирдяй, но было слышно, что его энтузиазм поостыл и он прилагает усилия, чтобы говорить тише.

Я вышел, и моя рука тряслась, когда я брался за ручку двери. Джимми Сью сидела на диване и таращилась на меня, как зверек, попавший в капкан.

– Что они там делают?

– Помнишь, я говорил о допросе с пристрастием, когда из человека выбивают дерьмо револьвером?

Она кивнула.

– Чем они и заняты. А Жирдяй, похоже, скоро распрощается с последними зубами.

– Разве у него оставались? – спросила она, и в тот самый миг Жирдяй испустил сдавленный вопль.

– Как раз это был один или два, – сказал я.

– Получай свое и не ори, – донесся голос Коротыша из другой комнаты. – Говорить будешь, когда я спрошу. Не раньше.

Следом я услышал Жирдяя, чьи слова из разбитого рта разбирать стало еще труднее:

– Так спрашивай, твою налево.

– Может, пойдем отсюда и сядем в другом месте, подальше? – предложил я Джимми Сью.

– А мне без разницы, – ответила она. – Мне это не мешает.

– Ясно, – сказал я. – Зато мешает мне.

Выглянув наружу, я увидел, что дверь борделя приоткрыта, но не так широко, чтобы меня сразу же заметили. Я вышел и повернул за угол старого дома.

Следом вышла Джимми Сью.

– Я лучше с тобой побуду, – сказала она.

Даже за домом я продолжал слышать звуки ударов и как кряхтит Жирдяй, стараясь удерживать боль внутри и не орать.

– Сдается, Джек, ты парень мягкосердечный, – сказала Джимми Сью.

– Пожалуй, – ответил я.

– Для меня смотря с кем, – сказала Джимми Сью. – Отец мой был проповедник, оттого я к твоему деду относилась с симпатией.

– Давай не будем про это, – сказал я.

– Да ведь это ерунда.

– Но не для меня.

Мы сидели на большом пне посреди прогалины, где срубленные деревья потом сожгли. Я подумал, насколько большим и старым было дерево и как мало значило оно для людей, которые просто срубили и бросили его годы в огонь. Даже не для того, чтобы согреться, а просто ради свободного места. Похоже, нам всегда не хватает места. Из древесины лесорубам нужны лишь ценные породы, остальное тупо уничтожают и бросают в огненный ад.

Не будь моя сестра там, с теми людьми, думал я, бросил бы все и всех, включая Джимми Сью, и ушел без оглядки. Но сестра была с теми людьми и с ней творили страшные вещи. От мысли о Луле, маленькой, напуганной и беззащитной, мне сделалось дурно. Думать о ней было невыносимо, но выбора не оставалось.

– Слышишь? – сказала Джимми Сью. – Там взялись за него всерьез.

– Я слышу, – ответил я.

– Извини, – сказала она. – Я размышляла о твоей сестре и вспомнила, что случилось со мной и как я оказалась теперь здесь после нашей встречи в борделе. Может, думаешь, я росла, мечтая сделаться шлюхой? Сейчас стоны жирного ублюдка для меня настоящая музыка. Я помню свой первый раз с мужчиной. Их было много, и меня никто не спрашивал, просто имели, как хотели. Когда Стив подобрал меня, он распинался, какая я расчудесная, а потом отдал меня кучке подонков. Сказал, они устроят мне прописку.

– Ужасно, – все, что я смог сказать.

– Угу. Никому такого не пожелаю. А теперь такие же творят то же самое с твоей сестрой. И мне ни капли не жаль эту жирную сволочь. Надо узнать, где она, и жалеть тут не о чем.

– Наверное, – сказал я. – Я должен взглянуть именно с такой стороны.

– Так нет другой стороны, Джек. Или ты хочешь вернуть ее, или нет.

– Я хочу, – ответил я.

– Но она не будет такой как раньше. Ты знаешь.

– Надеюсь, она сможет все это пережить. Раз ты смогла, сможет и она.

Джимми Сью подняла голову и посмотрела на меня. Глаза ее сощурились, и в один миг она сделалась гораздо старше.

– Кто сказал тебе, что я смогла?

(7)

Оттуда, где мы находились, было слышно все, что происходит внутри, и мне пришло в голову, как бы то же не услышали с улицы, хотя, скорее, я слишком сосредоточился на своих переживаниях.

Со временем все стихло, а потом из-за угла вышел Юстас и направился к нам. Он присел на корточки, вытащил из кармана кисет и начал сворачивать сигарету. Я впервые видел, чтобы он это делал. Табак сыпался во все стороны, так что Джимми Сью встала и сказала:

– Дай сюда.

Она быстро свернула сигарету и засунула ему в рот. Юстас покрепче сжал губы.

– Держи, – сказала она.

Пошарив в нагрудном кармане, Юстас достал спичку, чиркнул о штанину и прикурил, огонек спички в руке немного подрагивал. Дунул ветер и принес запах гари от сожженных деревьев.

– Он что-то рассказал? – спросил я.

– Много чего, – сказал Юстас. – Молчал поначалу да потом разговорился. Подвернулся кусок старой доски с гвоздем, так вот Коротыш взял, приложил ему к мошонке и забил гвоздь рукояткой револьвера. Перед этим Жирдяй держался, а тут запел, как чертова птичка, лишь бы тот гвоздь поскорей вытащили.

– Я бы не стал дожидаться, – сказал я. – Как заметил, что Коротыш берет доску с гвоздем, тут же все и выложил.

– Да и я, – сказал Юстас. – Какой смысл терпеть и молчать, когда видишь, что говорить все равно придется. Оно же ясно, будет только больнее. С гвоздем, кстати, пришлось повозиться. Он зацепил шляпку спусковой скобой, но долго крутил, пока не вытащил. Это, по мне, хуже, чем когда забивали, так ведь не станешь всю жизнь таскаться с прибитым к хрену стулом.

– Зато всегда есть на что присесть, – сказала Джимми Сью.

– Это верно, – ухмыльнулся Юстас, затягиваясь сигаретой.

– Так он заговорил, – сказал я.

– Ага, – сказал Юстас. – Заливался, как чертова птичка.

– А как узнать, что он не врет? – спросила Джимми Сью.

– Никак, – ответил Юстас. – Знаю по опыту, под пыткой любой готов соврать, если надеется так избежать мучений, а может и сказать правду. Только, думаю, он сказал правду. И у нас есть верное направление. По словам Жирдяя, остальные, вместе с твоей сестрой, держат путь в Большую, как он назвал, Чащу. Вглубь за Ливингстон, где только ежевика и корабельные сосны. Там, в густых темных дебрях, плохие земли. Немало цветных сбежало в те края, чтобы жить и промышлять дичь, да и бандитов немало. Знавал я цветных, что ушли туда, и с тех пор их никто не видел. Закон не любит совать туда нос, ведь часто и они не возвращаются. Вот и нам, значит, туда, если хочешь вернуть сестру, по-другому никак. Уверен, что оно того стоит?

– Стоит, – сказал я. – Но ты как будто не уверен.

– Там не моя сестра, – сказал Юстас.

– А как же обещанное вознаграждение?

– Одно это меня и греет, да Чаща больно плохое место, придется еще поразмыслить, – сказал Юстас.

Я был удивлен. Выходило, он колеблется, и я решил, вдобавок к награде, надавить на его гордость.

– Ты боишься? – спросил я.

– А ты нет? Раз уж собрался на опасное дело и хочешь уцелеть, бояться надо. По-другому выходит, ты слишком тупой, чтобы понять, что в тех лесах. Но я-то знаю. Там они рождаются и всю жизнь проводят. А я много чего слыхал. Как они живут на деревьях и могут медведя с дерева скинуть. Как сношают друг друга, своих родных, мужиков и баб, собак и белок, бывает, и рыб с птицами. Вот я и боюсь, потому как еще в своем уме. А ничего не боюсь только когда пьяный. Тогда надо меня бояться. Трезвый я знаю, как зад подтереть и как прокормиться. И знаю, когда бояться.

– Все это смахивает на сказки, – сказал я. – Вроде дурацких историй Коротыша.

– Да нет, – сказал Юстас. – По большей части все правда.

– Он верно говорит, – сказала Джимми Сью.

– Тебе-то откуда знать? – спросил я.

– Оттуда, что временами некоторые выходят из лесов, самые типа изысканные. Заявляются сюда в город: поменять шкуры на доллары, вусмерть напиться и заглянуть в дом удовольствий. Так что я знаю их не понаслышке. Вот они заставляют раздеться догола, но не снимать ботинки, распялят тебя на комоде и велят петь, пока тебя имеют. Они приносят свою колесную смазку, чтобы намазать тебе анус. Велят называть их папой или братиком, пока с тобой забавляются, или воют при этом, как псы. И всегда подобьют тебе глаз или губы расквасят, а после них вся комната воняет мертвечиной, потому что это их запах. И, по-моему, сами сродни мертвецам, которые никак не угомонятся. Они не просто мрази, Джек, они не из этого мира.

Я не знал, что сказать, но на ум пришло то, что я не раз слышал от деда, и я повторил:

– Грядет новый мир, и погрязшим в грехах людских нет места в мире Господа.

– Слыхала, – сказала Джимми Сью. – Все долдонят про этот новый мир, а твой дед первый. Только, бывало, как меня поимеет, я гляну в окно, а нового мира все нет. Похоже, все тот же старый.

– Ладно, – сказал Юстас, – хочешь не хочешь, мне пора. Вдруг мой штуцер еще пригодится.

Он уронил сигарету, встал, затоптал окурок и повернул за угол.

Когда он удалился, я спросил:

– То, что ты говорила про этих, из Чащи, – ты приукрасила, так ведь?

– Если хочешь знать, наоборот, я пощадила твои чувства, – сказала она. – Не хотела пугать еще сильнее.

– Я не говорил, что испугался.

– Тут и говорить не надо.

– Я с этим справлюсь, – сказал я. – Только зачем тебе идти с нами? У тебя на это нет ни одной причины.

– Кроме как с тобой, мне податься особо некуда, – сказала она. – И потом, ты мне нравишься. Врать не стану, в какой-то момент я могу передумать, но хочу попытаться. Кстати, я не забыла, что тебе обещала, и не отказываюсь, но может быть, это продлится недолго. Вдруг я решу вернуться к прежнему занятию, так сказать, но вольных хлебах. Кто знает. Чем ближе будем к тем дебрям, тем больше может быть соблазн поднять паруса.

– Понятно, – кивнул я.

Что я мог добавить? Но только мысль о Джимми Сью с другими мужчинами в будущем – а мне хватило и прошлого – доставляла боль и внутри, и снаружи.

– Пойду лучше гляну, чтобы его там не убили, – сказал я.

– Если что, невелика потеря, – сказала она.

– Для меня потеря, если я им позволю.

Я вернулся в дом, оставив Джимми Сью сидеть на старом пне на опушке бывшего леса.

(8)

Когда я зашел внутрь, дверь в заднюю комнату была открыта, так что я сразу увидел Жирдяя. Он спал, все еще привязанный к стулу. Вернее сказать, был без сознания. И весь в крови. В комнате стоял едкий запах пота, мочи и дерьма. Коротыш не шутил, когда пообещал его выбить.

От увиденного меня едва не стошнило. Не только потому, что это случилось, но и потому, что я не помешал. Коротыш устроился на диване, позволив себе передышку – маленькой рукой он массировал натруженное плечо. Юстас сидел на стуле, его лицо покрывали крупные капли пота.

– Плечо разболелось, – сказал Коротыш. – Надо было почаще менять руку.

Юстас хрюкнул.

Боров уже вернулся в компанию, заняв место в углу. Он хрюкнул в ответ.

– Мы тут решали, как поступить, – сказал Коротыш. – То ли вначале навестить шерифа, чтобы тот забрал Жирдяя отсюда, и получить награду, то ли сначала прострелить ему голову и доставить в контору самим. Премию мы, так или иначе, получим.

– Это мы уже обсудили, – сказал я.

– Убийство имеет свои плюсы, – сказал Коротыш. – Во-первых, мне он не слишком нравится, и могу заверить, это чувство взаимное. Кстати, Джек, пока мы тут болтаем, должен сознаться, что записки для шерифа насчет паренька мы с Юстасом не оставили.

– Короче, мы тебе соврали, – сказал Юстас.

– Зачем? – спросил я.

– Так иногда у нас выходит, – сказал Юстас.

– Как я вижу, выходит у вас не сильно правильно.

– Как он видит, – бросил Коротыш, покосившись на Юстаса.

– Слушайте, – сказал я. – Вам виднее, как поступать, чтобы я получил назад Лулу. Только смысла убивать его никакого. Контора шерифа недалеко. Я другое не могу понять, зачем вы мне соврали про записку?

– На тот момент не хотелось вмешивать в дело шерифа, – сказал Юстас. – Это было бы… что там за слово ты сказал, Коротыш?

– Неосмотрительно.

– Во-во, малосмотрительно.

– Нет, – сказал Коротыш. – Неосмотрительно. Да, черт, какая разница. Просто плохая идея.

– Отчего? – сказал я.

– Просто ни к чему, если бы шериф про нас прознал, – сказал Юстас. – Мы ведь с ним знакомы.

– Как узнаешь нас, так и полюбишь, – сказал Коротыш.

– То есть ему любить вас не за что, – сказал я.

– Не, – сказал Юстас. – Так мы друзья. Было, и он охотился за головами. А там женился, остепенился, подавай ему работу. Ну и стал шерифом. Хоть посчастливилось, что жена его сбежала. В общем, неплохо устроился. Да ведь привычка к легким деньгам скоро не проходит. Каракули Коротыша он хорошо знает, а заподозрит, что мы в деле, может сунуть свой нос, куда не надо.

– У меня прекрасный разборчивый почерк, – сказал Коротыш. – Предмет моей гордости, и небрежное написание я никогда бы себе не позволил. Искусству каллиграфии учил меня мой друг, Карлик Уолтер, а он был безупречно образован. Но это отдельная история, и тебе, возможно, нет дела до его образования.

Я смекнул, что он готовит ловушку и стоит только заикнуться, начнется длинный рассказ о том, как он научился красиво писать. Но я не поддался.

– Слушайте, – сказал я. – Надо доставить его к шерифу. И на этом все. Сделаем так и никак иначе.

– А если у нас другое мнение? – сказал Коротыш.

– Тогда возвращайся к своему маленькому телескопу, а ты, Юстас, иди копай могилы или откапывай обгорелые трупы и раскладывай их на пороге. Будет по-моему или не будет вовсе.

Коротыш посмотрел на Юстаса. Тот ухмыльнулся.

– А что, – сказал он. – Мне нравится смотреть, как маленький петушок подрастает.

– Так и быть, – сказал Коротыш. – Тогда поищем что-нибудь вытереть Жирдяя и оттащим его к шерифу.

С этим я отправился на конюшню и попросил ведро воды и какие-нибудь тряпки, объяснив конюху, что собрался помыться. «Забирай совсем это старое ведро вместе с тряпками», – разрешил он. И я, стараясь не попадаться никому на глаза, потащил все в хибару.

Там внутри я обнаружил, что Джимми Сью уже присоединилась к остальным. Я поставил ведро на пол, а Юстас с Коротышом спросили, не хочет ли она, как единственная женщина в компании, выполнить почетную обязанность омовения Жирдяя. В ответ она предложила им сделать друг с другом такое, о чем мне прежде не приходилось слышать, и тогда Коротыш попытался подрядить Юстаса, который также отказался. Остались мы с Коротышом.

В общем, почетная обязанность досталась мне.

Снова взяв воду и тряпки, я подошел и поставил ведро рядом со стулом Жирдяя. И уставился на него. Потом вздохнул и положил тряпки на пол. Жирдяй все еще не очнулся, и я представил, как беру оружие и пускаю в него пулю, но тут же подумал, что это слишком просто. Он должен был страдать. Нужно прострелить сначала ступни, затем колени, локти, яйца и шею. Пусть умрет медленно. Я буду готовить каждый выстрел. Приведу его в чувство и начну стрелять, каждый раз повторяя имя сестры. Тут в голове всплыли картины, как он делает это с ней и как это делают другие, и я снова почувствовал, что меня мутит. Я захотел прогнать эти мысли, но, видно, они засели прочно.

Намочив тряпку, я провел по глубокой ссадине на лице Жирдяя, прямо над бровью. Он застонал. Мне вспомнился пес, которого я однажды подобрал. Неизвестно, как это вышло, но кто-то основательно располосовал его ножом. Я отнес пса на руках в наш маленький сарай. Потом, совсем как теперь, взял воду и тряпки и стал обрабатывать его раны. Ему так досталось, что он совсем не шевелился. Прямо как сейчас Жирдяй. Но пес мне нравился куда больше, и я представил, что Жирдяй – это он. Осторожно водил тряпкой по лицу и голове, там, где волосы слиплись от крови. Я помыл его и там, где вообще не собирался. Крови было много, провозился я долго, но на нем все заживало как на собаке. Кровь уже не шла и местами начала подсыхать.

Когда я закончил, Жирдяй очнулся. Я ждал потока ругани и сквернословия, но он не произнес ни слова. Похоже, Коротыш выучил его, что пистолет вступает в дело в любой момент и по малейшему поводу, так что он предпочитал наблюдать молча, одни глаза сверкали, как лезвие ножа. Естественно, никакой благодарности за мою заботу. Я вспомнил, как было с псом: следом за тем, как я отмыл его и обработал раны, я осторожно приподнял ему голову, чтобы покормить. А когда он поел и набрался сил, пес укусил меня за руку. Я отстранился, и пес, совсем недавно лежавший при смерти, одним прыжком выскочил в открытую дверь. Впрочем, тогда я был доволен собой. Я сделал все правильно, выходил и накормил раненую собаку, и с пониманием воспринял укус – вот только теперь я был причиной того, где и в каком состоянии оказался Жирдяй, и не мог чувствовать то же самое.

Юстас помог мне отвязать Жирдяя и поднять его на ноги. Сам Жирдяй не представлял затруднений в обхождении – слабый, как соломинка на ветру. Я протянул ему мокрую тряпку и заставил подтереть задницу, бросить тряпку в угол и затем натянуть штаны. Подобрав с пола три выплюнутых окровавленных зуба, я завернул их в бандану и отдал ему. Даже не знаю, зачем я это сделал. Жирдяй взял сверток и зажал его в кулаке, даже не поинтересовавшись, что там. Думаю, в тот самый момент он вообще плохо понимал, что происходит, и засунул зубы себе в карман.

В конце концов мы вывели его на улицу – Юстас держал с одного бока, я с другого. Джимми Сью, Коротыш и Боров вышли следом. И потащили этот кусок сала в контору шерифа. Несколько раз на нас обернулись, но никто, так или иначе, не проявил интереса, и мы добрались до цели без приключений.

* * *

Шериф отдыхал, лежа на койке в одной из двух камер, а когда мы ввалились и захлопнули входную дверь, он проснулся. Быстро сев, он оглядел нас. Это был долговязый мужчина с лицом, которое не получится спутать даже на расстоянии. Один воспаленный глаз слезился, нос был свернут на сторону, а вокруг рта тянулись глубокие шрамы. Одного уха не хватало. Сальные жидкие волосы были зачесаны вокруг лысины на одну сторону. На лице и лысине виднелись пятнышки вроде розовой сыпи, но, когда я пригляделся, понял, что это не сыпь, а сожженная кожа, сморщенная в засохшие болячки. Позади него на стене висел телефон. Прежде я никогда не видел это устройство, только на картинках в «Сирз и Робак».

Он внимательно изучил каждого из нас, пока не остановился на Борове.

– Юстас, это все тот же старый боров, или ты съел того и завел нового? – спросил он.

– Старый, – сказал Юстас. – Да, глядишь, еще надумаю его сожрать, если хорошенько проголодаюсь.

– Смотрю, и карлик еще при тебе, – сказал шериф.

– Смешно, – сказал Коротыш.

– Вот и я говорю, – сказал шериф. С этими словами он вышел из камеры и прошел за свой стол. Там, рядом с грязной тарелкой с куском печенья, стояла наполовину пустая бутыль виски. На одном из подлокотников стула висела старая заношенная шляпа, которую он напялил на голову. Теперь, когда лицо немного ушло в тень, шериф стал чуть симпатичнее.

– А тот избитый малый, похоже, не ваш приятель.

– О, мы с ним очень близки, – сказал Коротыш. – Упрешь его к стенке и поднимешь меня, так я его расцелую.

– Ха, – сказал шериф и перевел взгляд на Джимми Сью.

– Джимми Сью, – продолжил он. – Как твоя кошечка?

– Мирно полеживает на развилке дерева.

– Я подумывал как-нибудь навестить ее, – сказал шериф. – Приласкать немного.

– Знаешь, Уинтон, – сказала Джимми Сью, – теперь она не дает себя ласкать, как раньше.

Поначалу я не понял, о чем они, но понемногу до меня дошло, и я почувствовал, как краснею.

– Какая жалость, – сказал шериф.

– Я завязала с этим делом, – сказала Джимми Сью. – Придется тебе искать другую киску.

Отлично, подумал я. Не только я и дед, еще и одноухий шериф забирался в ту же развилку, где я надумал свить гнездо.

Подарив Джимми Сью ухмылку, шериф кивнул на Жирдяя, который покачивался, как маятник.

– Что у него за история?

– Прямо целая повесть, – сказал Коротыш и кивнул мне.

Я поведал шерифу подробности. Едва я закончил, Жирдяй, раны которого снова начали кровоточить, рухнул на пол и остался лежать на боку.

– Поднимите его и оттащите туда, – сказал шериф. – Не хочу, чтобы он изгадил весь пол. К тому же он жутко воняет.

– Точно, – сказал Юстас. – Правда, справедливости ради, часть вони идет от Борова.

Мы с Юстасом отволокли Жирдяя в камеру и закрыли дверь. Шериф бросил Юстасу ключи, тот запер замок и швырнул ключи обратно.

– Я его и раньше здесь встречал, – сказал шериф. – Но что у вас в доказательство, что он тот самый бандит? Ты, паренек, говорил, что ограбления не видел.

– Это он, – сказал я. – Даже если он не грабил банк, то участвовал в похищении. Я ведь рассказал, как все было.

– Верно, рассказал, – сказал шериф.

– Я видел тот грабеж, – сказал Юстас. – Видел, как он скакал за остальными, а пули вокруг жужжали, как пчелы, а он жужжал в ответ своими. Он самый и есть.

– Ну да, – сказал шериф. – Ну да.

Тут распахнулась задняя дверь, и в контору вошел чернокожий с ведром воды в одной руке и шваброй в другой. Такой же долговязый и с белым пятном на лбу, что шло от правой брови до самой шевелюры.

Шериф посмотрел на него.

– Спот[4], давай зайди попозже. У меня посетители и пленник.

– Так что, камеры вымыть не надо? – спросил Спот.

– Я так не говорил. Я сказал, у меня посетители.

– Да вижу я, – сказал Спот. – Делов-то всего на минуту.

Он уже зашел внутрь и отпустил дверь, которую придерживал своим задом, так что она захлопнулась. Потом покосился на камеру, где на полу валялся Жирдяй.

– Могу помыть вокруг него, – сказал он.

– Черт возьми, я тут командую или ты? – спросил шериф.

– Я командую этой вот шваброй.

– Да хрен с тобой, мой.

Вдоль стены, напротив стола шерифа, стояли несколько стульев. Коротыш вскарабкался на один, его короткие ножки болтались на весу. Я выбрал место рядом с Джимми Сью. Юстас уселся на край стола, а Боров лег на пол. Спот начал свою уборку. Правда, едва он плеснул воду из ведра и начал тереть шваброй, уборке пришел конец – ведь, как мне показалось, он больше развозил грязь, чем убирал, но делал это с чувством. Результат был не важен, главное старание. Мы подняли ноги, и он прошелся шваброй под нами. Когда он подобрался к Борову, тот поднял голову и хрюкнул. Спот протер шваброй вокруг, на почтительном расстоянии. Потом заставил шерифа положить ноги на стол и протер под ним.

– Ноги не опускай, пока не высохнет, – сказал он.

– Спот, ради Бога, – взмолился шериф.

– В чистой комнате любому хорошо, – сказал Спот.

Мы держали ноги на весу, пока Спот взял со стола ключи и прошел через комнату, оставляя мокрые следы.

– За это не бойтесь, – сказал он. – Закончу в камере, подотру за собой.

Он отпер камеру и зашел внутрь. Мы молча наблюдали, как он моет вокруг Жирдяя и под койкой, потом он наклонил ведро шваброй. Послышался плеск, как будто внутри что-то шевельнулось, так что вполне могло оказаться, что ведро наполнено мочой вперемешку с дерьмом. Я испугался, что ведро опрокинется, но обошлось. Он просто подвинул его в сторону и вытер, где оно стояло, снова подцепил шваброй и вернул на место. И попятился назад, кругами вытирая шваброй свои следы, попутно задев Жирдяю плечо. Закрыв и заперев камеру, он стал пятиться дальше, подтирая свои следы, пока не уперся в дверь. Тут он бросил ключи шерифу на стол, подтолкнул задом дверь и удалился. Дверь захлопнулась. Снаружи донесся звук выплеснутой на землю воды.

– Воображает, что он здесь хозяин, – сказал шериф.

– Хочешь, чтобы кто-нибудь вынес мусор и ночной горшок, полный, как я догадываюсь, твоим дерьмом, советую быть со мной полюбезнее, – послышалось из-за двери.

– У чертова ниггера уши койота, – сказал шериф.

– Даже не сомневайся, – донесся голос Спота.

Какое-то время шериф сидел молча, потом прошел к задней двери и выглянул наружу.

– Ушел, – сказал он и покосился на Юстаса. – Насчет ниггера я ничего такого не имел в виду.

– Да чего там, – сказал Юстас. – Мало, что ли, мы вместе повидали, чтобы сомневаться. Объяснений не надо. Выдай лучше нашу награду.

Шериф мгновенно преобразился. Он стал весь воплощенное коварство. Рот искривился, он оскалился в улыбке, отчего лицо словно просветлело, придавая вид чрезвычайно любезный. Настолько, что рука поневоле тянулась к своему кошельку.

– Ты ведь знаешь, нужно заполнить бумаги, отправить их и дожидаться.

– Чем быстрей заполнишь, – сказал Коротыш, – тем скорее почта уйдет, а мы станем дожидаться результата. Правда, придется ненадолго отлучиться, но рассчитываем вернуться как раз вовремя.

Шериф кивнул в сторону Жирдяя.

– Как он умудрился так себя разукрасить?

– Противился, когда мы привязывали его к стулу и потчевали револьвером, – сказал Коротыш.

– И прикладом штуцера, – добавил Юстас.

Шериф расхохотался.

– Говорили ему, сиди тихо, – сказал Юстас. – А он все падал со стула. Хотя мы его привязали.

– Ну-ну, – сказал шериф. – Прежде он мне попадался, но бумаг на него нет.

– Так банк он ограбил на днях, – сказал Юстас. – Разве так быстро успеют? Да я совсем не удивлюсь, если отыщутся на него другие бумаги. А ты пока заполнил бы, что положено для награды, и мы двинем в свое веселое путешествие. А вернемся, глядишь, нас поджидают веселые денежки.

– Так вы за остальными, о которых говорил Рыжий? – спросил шериф.

– Меня зовут Джек, – сказал я.

– Я и говорю, Рыжий.

Я решил больше не спорить.

– План у нас такой, – сказал Коротыш. – Выследить их и доставить сюда. Так или иначе. Заполнить бумаги, получить награду. Все просто.

– Если убьют, не возвращайтесь, – сказал шериф. – Если теперь я отправлю бумаги, кто тогда получит деньги? Может, подождем, пока вы вернетесь с остальными, а уж потом все оформим?

– Мы вернемся, – сказал Коротыш. – А на случай, если выйдет по-другому, можем выбрать бенефициара.

– Кого-то, кого мы знаем? – спросил шериф.

– Например, кого-то, кто сейчас в этой комнате, – сказал Коротыш.

Шериф погрузился в размышления, откинувшись на стуле и разглядывая большое темное пятно от протечки на потолке. Потолок там изрядно набух, и следующий сильный дождь вполне мог прорваться внутрь. Пятно было прямо над столом, как пресловутый дамоклов меч, и когда-нибудь он должен был упасть. В общем, шериф сидел какое-то время, уставившись на мокрое пятно, и скоро мы все, исключая Борова, который задремал, смотрели туда же, будто надеялись разглядеть очертания Иисуса.

Наконец шериф поднялся и направился к телефону. Он снял с крючка маленький рупор и начал дергать за рычажок, который торчал сбоку устройства. Каждый раз, когда он поднимал рычажок, он привставал на носки и опускался на пятки вместе с рычажком. Наконец он перестал дергать и начал орать так громко, как будто тот, к кому он обращался, стоял на другой стороне улицы, а сам он стоял в дверях.

Затем на время он притих, слушая, а потом прокричал:

– Да-да. Да-да. Все, на хрен, так. Да чтоб я сгорел, пусть уже и горел раньше.

Он посмеялся собственной шутке, дадакнул еще пару раз, и разговор был окончен. Шериф вернулся обратно за стол.

– Звонил в контору доктора в Задворье. Вроде там ни у кого больше нет телефона. Говорит, что банк ограбили.

– Вот так сюрприз, – сказал Юстас. – Разве мы тебе не сказали?

– У меня есть приметы грабителей, и тот парень подходит под описание, разве что никто не вспомнил про синяки и ссадины.

Говоря это, шериф ухмыльнулся.

– Так мы получим свою награду или как? – спросил Коротыш.

Шериф порылся в столе и достал какие-то бумаги. Коротыш сполз со стула, вразвалку подошел к столу и начал заполнять бумаги гусиным пером, окуная его в маленькую чернильницу, которую шериф успел извлечь из ящика своего стола.

– Теперь есть такая штука, называется чернильная ручка, – сказал Коротыш. – Стоит тебе обзавестись.

– А мне и так неплохо, – сказал шериф. – Не люблю эти новшества. Телефонный аппарат и два-три места, куда я могу с него позвонить, более чем достаточно. К тому же, я так понял, что вы, ребята, и эта юная леди с кошечкой на дереве, готовы вскоре отправиться в путь, а раз уж я собираюсь с вами, и бумаги заполнять не нужно.

При этих словах рука Коротыша замерла.

– Погоди-ка, Уинтон. Ты ведь больше не охотник за головами. С чего это ты надумал?

– Я чертов шериф, – ответил тот. – Вам нужен кто-то вроде меня.

– Но если отправишься с нами, как бы твой пленник тут не помер с голоду, – сказал Коротыш.

– Ха, – ответил шериф. – На то есть мой заместитель. Как раз сейчас он пошел за обедом для нас двоих. Там, кстати, делиться нечем. Рассчитано только на нас.

– А никто и не просит, – сказал Юстас.

– Проблема решена, – сказал шериф.

– Послушай, Уинтон, – сказал Коротыш. – Места, куда мы направляемся, вне твоей юрисдикции.

– Разве это так важно? – поинтересовался шериф.

– Так, насколько я знаю, устроен закон, – сказал Коротыш. – Тебе не мешало бы сверяться время от времени, ведь это главная основа твоей работы.

– Когда надо кого-то арестовать, я сам решаю, как это сделать, – сказал шериф. – Закон здесь только все усложняет.

– Только мы можем позволить подобную вольность, – сказал Коротыш. – Ты обязан действовать по закону, а мы нет.

– Думаю, и я смогу позволить себе то, что захочу, – сказал шериф. – Например, отправиться с вами, чтобы поделить деньги на пятерых. Говоря так, я подразумеваю, что Боров не получит долю. Четверо уже немало для дележа, и лишняя доля не сильно меняет дело. Так каждому будет не слишком много, но все получат достаточно.

– Девчонка не получает ни пенса, – сказал Коротыш. – Она с нами больше для декорации, ну иногда еще как подстилка для паренька.

– Эй, – сказала Джимми Сью.

– Ты не смеешь так о ней говорить, – сказал я.

– Возможно, – сказал Коротыш. – Однако именно так я говорю, разве нет?

Не собираясь терпеть новые оскорбления Джимми Сью, я встал со стула. Она дернула меня за штанину, только я уже выслушал достаточно и сказал:

– Я сыт тобой по горло. Сначала ты вел себя нагло и оскорбил мою религию, теперь оскорбляешь Джимми Сью, которая была очень добра ко мне.

– За два четвертака, – сказал Коротыш.

– Все, хватит, – сказал я.

– Признаться, то были мои два четвертака, – сказал Юстас.

– Слушай, мальчуган, – сказал Коротыш. – Если решил, что пришло время попинать карлика, знай, что я запрыгну на тебя, как бурундук, и огрею с силой тонны толстых кирпичей, так что полетишь прямиком на дно ада. Но если твой медведь уже встал на дыбы, выходи.

Я сжал и разжал кулаки.

Джимми Сью, как будто оскорбили кого-то еще, а я решил вмешаться, спросила:

– Кто такой бурундук?

– Кузен, – сказал Юстас, – лучше бы всем нам остаться друзьями, а чтобы так и случилось, советую опустить задницу обратно, пока Коротыш не пробил ее насквозь и не вылез через твое ухо.

Мне это не понравилось, но сейчас, кроме них, рассчитывать было не на кого. Да и Коротыш, как я заметил, готов был исполнить сказанное. То, что он проделал раньше с петушиным бойцом, мне совсем не хотелось испытать на себе. Однако сесть и промолчать означало бы уронить себя в глазах Джимми Сью. Я собирался ответить какой-нибудь колкостью, когда она снова дернула меня за штанину и сказала:

– Ты ведь хочешь найти сестру?

Я взглянул не нее, кивнул и сел.

– Кто такой бурундук? – шепнула она мне на ухо.

– Думаю, он вроде белки. Слыхал, они живут дальше на западе. Тебе-то не все равно?

– Предпочитаю быть в курсе, – сказала она.

– Итак, – сказал шериф, – раз уж мы определились, что девчонка не в доле, а паренек сел обратно, могу я считать, что принят, верно?

– Сукины дети, всех вас ненавижу, – раздался голос Жирдяя.

Мы разом обернулись. Он пришел в себя и сидел на койке.

– Ты там помалкивай, пока я не вымыл тебе рот с мылом, – сказал шериф.

– Слыхал, вы болтали что-то про ограбление банка, – сказал Жирдяй. – Я в этом не участвовал.

– Еще как участвовал, – сказал Юстас.

Жирдяй не стал спорить. Он просто сидел, понурив голову.

Как раз в этот момент дверь конторы открылась, пропуская молодого парня в сдвинутой на затылок белоснежной шляпе. Его револьвер висел низко на бедре, и привязанная к ноге шнурком кобура слишком вылезала вперед. Рукоять револьвера была великовата для удобного хвата. На свежевыбритом розовом лице выступали порезы от бритвы, залепленные, чтобы остановить кровь, кусочками коричневой бумаги. Глаза вновь прибывшего были широко распахнуты, и целая копна соломенных волос выбивалась из-под шляпы. Несуразно полноватый, он носил слишком просторные сапоги, отчего при ходьбе приволакивал ноги.

Войдя, он уставился на Жирдяя за решеткой. Потом закрыл дверь и прошел к камере.

– Гляди-ка, – сказал он. – Похоже, тебя проволокли через кусты опунции.

– Отвали на хрен, – сказал Жирдяй.

– Кто это там? – поинтересовался юноша.

– Там у нас грабитель, похититель людей и, возможно, насильник, – сказал шериф. И, обратившись к нам, представил: – Джентльмены, это мой заместитель Харлис.

Харлис обернулся, оглядел нас и сказал:

– Видать, это ваш здоровенный боров лежит в углу.

– Заметил, надо же, – сказал шериф. – Держись от него подальше. Не гляди, что дремлет – он разом ухватит за яйца.

– И не думал его тискать, – сказал Харлис.

– Попробуешь, считай ты труп, – сказал Юстас.

Заместитель Харлис снова переключился на Жирдяя.

– Ну как, угодил за решетку?

– Сметливый малый, верно? – сказал Жирдяй.

– От него ничего не утаишь, – сказал шериф. – Даже муха мимо не пролетит.

– Ну, а ты жирный, верно? – сказал заместитель Харлис.

– Так же, как ты похож на растянутую тряпку, – сказал Жирдяй.

– Это у меня кость широкая, – сказал заместитель Харлис. – В моей семье все такие.

– Сдается мне, – сказал Жирдяй, – в твоей семье все жирные, как я, даже ваш охотничий пес, который пялит твою бабку.

– Дайте ключи, – сказал заместитель Харлис. – Сейчас я его вразумлю.

– Забудь, – сказал шериф.

– Смотрел когда-нибудь, как ваш старый пес пялит твою бабку? – сказал Жирдяй. – Случалось?

– Сейчас я тебе врежу, – сказал заместитель Харлис. Он быстро выхватил свой револьвер. Впрочем, не так быстро, как шериф схватил с тарелки кусок печенья и запустил его в Харлиса, угодив в правую щеку.

Точно такой же звук был, когда Па молотом ударял корову по лбу, забивая скот. Заместитель Харлис опешил и уставился на шерифа.

– Черт, Уинтон. Больно. Ты мог мне что-то сломать.

– Куском чертова печенья?

– Их там сразу готовят сухими, – сказал заместитель Харлис, засовывая револьвер в кобуру. – А как полежат, становятся твердыми, как камень.

– Жить будешь, – сказал шериф. – Оставляю тебя тут за главного, пока я отлучусь ненадолго. И не смей трогать заключенного, пока я не скажу. Он и так получил достаточно.

– Проклятье, – сказал Коротыш. – Ну вот, пожалуйста. Шериф Уинтон собрался ехать с нами.

– Именно, – сказал шериф. – Проследить, чтобы все было по закону.

– О, – сказал Коротыш. – Какое облегчение.

Тут заместитель Харлис, похоже, впервые обратил внимание на Коротыша и разинул рот от удивления.

– А я подумал, здесь сидит какой-то мальчишка.

– Тут, – сказал шериф, – то, что в приличном обществе, Харлис, принято называть проклятый карлик, чертова ты бестолочь. Какого дьявола я усадил бы здесь мальчишку? Здесь не цирюльня. Проклятье, парень. Похоже, Жирдяй не ошибся насчет того пса, только вместо бабки там была твоя мамаша, вот и результат.

– Слышь, Уинтон, – сказал Юстас. – Для проверки швырни палку, и поглядим, принесет он ее или нет.

(9)

Не сказать, чтобы Коротыш метил нам в компанию шерифа Уинтона, как бы тот ни пытался доказать обратное, но я увидел очевидные признаки, что он дает слабину. Думаю, все дело было в том, как шериф объяснил, что наградные бумаги могут, например, затеряться, или же кто-то другой станет претендовать на награду за поимку Жирдяя. Например, сам шериф, хотя, как мне тогда подумалось, глядя на то, как он себя ведет, вряд ли кто-либо ему поверит.

Должен сразу же признаться, я сильно ошибался на его счет, хотя вряд ли тогда мог разглядеть в нем что-то, кроме того, что он попал в огонь, который пытались потушить тупым тесаком.

В итоге Коротыш сдался. Главным образом, как было сказано, из опасений, что без должной помощи шерифа он может остаться с носом, но не стоит забывать и об их старинной дружбе, и о том, что они доверяли друг другу, хотя бы настолько, как далеко каждый мог зашвырнуть другого. Кстати сказать, шериф смог бы зашвырнуть Коротыша довольно далеко. Ну и оставался Юстас, зашвырнуть которого было непросто, а он мог бы сильно пригодиться. И он тоже водил дружбу со старым обгорелым шерифом.

Уже очень скоро они обсуждали, сколько голов мы сумеем заполучить, и тут шериф Уинтон предположил, что таких, кого следует арестовать за награду, может быть гораздо больше, чем мы думаем. Он сказал, что лес полон, как пашня семенами, всякими беззаконниками, и если мы всех перестреляем, то соберем знатный урожай мертвяков, которые принесут кучу долларов. Так что понадобятся две-три вьючных лошади, чтобы доставить их оттуда.

Тут я сказал:

– Шериф, в канаве в лесу лежит мертвый мальчик, наполовину съеденный Боровом, и он нуждается в достойном погребении.

– Ах да, – сказал Коротыш. – С тех пор, как мы нашли мертвого мальчишку, наш молодой друг пребывает в крайней степени возбуждения и никак не может уяснить, что мертвее тот уже не станет.

Эта часть нашей истории была опущена в моем рассказе, и сейчас Коротыш объяснил все подробно. Когда он закончил, шериф сказал:

– Для нас теперь это проблема, но надеюсь, смогу найти кого-то, чтобы отправиться туда, найти его, собрать останки и похоронить, понимая, что, если объявятся родственники, придется его откопать и перезахоронить.

– Если придется откапывать, я готов за небольшую плату, – сказал Юстас. – Но закапывать сейчас времени нету.

– Кого-нибудь найдем, – сказал шериф.

– Ну, теперь ты доволен? – спросил меня Коротыш.

– Как только уверюсь, что все исполнят, как обещано, удовольствию не будет предела, – ответил я.

* * *

Когда бумаги были заполнены, а кофе сварен, я, как мог, принялся убеждать их поспешить, но все было напрасно.

– Надо торопиться, – сказал я. – Мы теряем время, а моя сестра там с ними, и ей, верно, приходится несладко.

– Если вишенку уже достали из коробки, ей теперь уже не важно, – сказал шериф.

– Какого лешего это значит? – спросил я.

– Надо думать, они с ней позабавились, и если теперь она не слишком их заводит, то отыщется мертвой, как тот паренек, который пришелся по вкусу Борову. Однако если она им понравилась и не успела выцарапать никому глаза, ее, наверное, пощадят. Тогда она жива и находится с ними.

– Но они в любой момент могут передумать, – сказал я. – И решат убить ее, так что нам надо шевелиться.

– Раз уж ты знаешь, куда они направляются, шансов отыскать ее там завтра ровно столько же, сколько и сегодня.

– Она будет обстирывать, – произнес Жирдяй.

Сейчас он стоял и разглядывал нас сквозь прутья.

– Обстирывать? – сказал я.

– Раньше занималась одна старуха, – сказал он. – Чья-то мамаша, которую мы пользовали по очереди в перерывах между стиркой, да как-то ночью она сбежала. Ну, нашли мы ту индианку, только тварь надумала пырнуть Беспощадного мясницким ножом, тут он и проломил ей башку палкой валежника. Дальше грязное белье стало накапливаться. Сам он стирать не любит, говорит, бабье дело. Так что, сынок, лучше бы сестренка знала, как стирать, иначе, когда они доберутся до Чащи, ей не протянуть дольше, чем слезе просохнуть на щеке.

– Не слушай его, – сказал Юстас. – Будь он такой умный всезнайка, не сидел бы теперь за решеткой, вслед за тем, как его отделал карлик. Вот и подумай.

Обсудив с Харлисом, кого бы отправить за телом мертвого парнишки, шериф объявил, что осталось подсобрать кое-какое барахло, и он готов отправиться в путь. Вскоре вслед за этим Юстас достал из седельной сумки мертвых петушков и скормил их Борову, который употребил их с такой же легкостью, как беззубый размокшее печенье.

– Не хотел я, чтобы пропадали, а он, видать, голодный не хуже нас, – сказал Юстас. – Думал, значит, пожарить нам их вечером, да по такой жаре могут и протухнуть. Дядюшка мой, было дело, съел подтухшего цыпленка, так потом, говорил, жар его мучил и целую неделю несло, будто хотел высрать наковальню. А Боров, если с подливкой, и наковальню сожрет. К цыплятам-то подливки не нужно.

Мы молча смотрели, как Боров жрет и плюется перьями, пока Коротыш с остальными заканчивали сборы, исключая Джимми Сью, которая стояла рядом с нами, наблюдая, как расправляются с цыплятами.

– Он любит их с перьями? – спросила она.

– Больше в дегте и с деревянной шпажкой в заднице, – сказал Юстас. – Он не особо привередлив в еде, вот только запах сена ему не очень нравится, не могу взять в толк отчего. Как почует, сразу отходит. Может, в носу свербит.

Закончив свою трапезу, Боров рыгнул и выплюнул куриные косточки с перьями и чем-то еще, не похожим на остатки любой знакомой нам еды. Это было как сигнал горна к отправке, и мы залезли в седла и пустились в путь. Заместитель попытался было увязаться с нами, но Коротыш пообещал его убить, и Харлис, похоже, поверил. Я так и сделал бы на его месте.

* * *

Теперь мы пытались отыскать короткий путь туда, где, со слов Жирдяя, находились его товарищи, а я все думал, сказал ли он правду или же мы ищем ветра в поле. Хотя Коротыш не сомневался, что с револьвером и прикладом Юстасова штуцера помог Жирдяю не перепутать направление, я не был так уверен.

Мы продолжали ехать до темноты и к тому времени углубились далеко в лес по тропе, что, надо надеяться, вела нас к цели. Услышав, как шериф Уинтон заявил, что знает эту тропу и отлично представляет, о чем говорил Жирдяй, я немного приободрился. Там, сказал он, место, где собираются все немытые мерзавцы, – точно сам шериф был образцом чистоты и опрятности. Я позаботился, чтобы не ехать следом, когда ветер дует навстречу. Стоило поначалу пристроиться за ним, как я сразу же почуял букет из вони давно не мытого тела, прогорклого масла для волос и лукового дыхания, не говоря про привязанную сзади его вьючную лошадь – несомненно, самое вонючее создание из всех, когда-либо встреченных, – беспрестанно пускающую ветры вперемешку с пометом. Вонь Борова по сравнению с ними можно было считать благоуханием.

Вот и Джимми Сью, как я заметил, обмахивалась веером. Не в силах отделаться от мысли, как же она принимала такого клиента, я подождал, когда сделали остановку, чтобы лошади немного передохнули, и спросил – а она ответила, что извела не него почти весь свой парфюм.

Дальше мы, к счастью, проехали вперед, пристроившись за Юстасом и Коротышом, и вонь осталась за спиной. Но настроение от этого не слишком улучшилось. К тому времени, когда сквозь ветви спустилась ночь, мне было так же хреново, как в момент похищения Лулы и гибели моего деда. Теперь я готов был заползти под ореховую скорлупу и назвать ее домом.

Изредка мы останавливались, чтобы сходить в кусты отлить или, как я сказал, дать лошадям остыть, но в основном ехали вперед. Не останавливались даже тогда, когда совсем стемнело, ведь тропа была чистой, светила луна и мерцали яркие, как свечки, звезды. Наконец мы решили устроить привал. Хоть и ночь, погода стояла теплая, но мы оставили лошадей на привязи, развели костер и согрели немного бобов вместе с засевшими внутри долгоносиками – и с теплой пищей в животе, какой бы ни была она мерзкой, мне на время стало полегче. Мы расселись вокруг костра, и я развлекался тем, что засовывал в огонь обрубок от заготовленной на дрова толстой ветки. При этом пламя вспыхивало ярче и летели искры, но древесина не успевала разгореться. Вокруг нас роились светлячки, подмигивая своими брюшками. Оглянувшись на Коротыша, я увидел, как они собрались в светящийся нимб вокруг его шляпы. Но тут же, словно испугавшись, разлетелись прочь.

Пока мы так сидели, похолодало и поднялся ветер. Он принес запах воды, сосновых иголок и лесного дерна. Хороший запах – он напомнил мне, как детьми мы вместе с Лулой копались в грязи в поисках червей для рыбалки. Закрыв глаза, я мог представить нас за домом на лесной опушке с лопатой или садовой тяпкой. Ей бы понравилось теперь у костра, сидеть и думать о том, какие странные вещи таятся в лесу. Для нее все было загадкой.

Я стянул сапоги, расстелил одеяло и улегся, положив под голову седло и накрывшись вторым одеялом. Джимми Сью при всем честном народе стащила через голову платье и залезла ко мне под бочок. Остальные в это время не спускали с нее глаз, и я слышал, как они пыхтят. Джимми Сью стала ко мне прижиматься, но я был не в настроении заниматься этим, пока остальные смотрят. Наконец она сказала:

– Ублажай себя сам, – повернулась ко мне задом и собралась спать. Минут через пять заявился Боров и улегся по другую сторону, придавив меня, как сэндвич.

– Пока ты не появился, мы с Боровом жили душа в душу, – сказал Юстас.

– Так, видно, и было, – сказал я.

– Так-то оно так, но знаешь, я совсем не скучаю по его вони, – сказал Юстас и рассмеялся.

– Боров здорово воняет, – сказала Джимми Сью и затихла. Через несколько мгновений я услышал ее ровное дыхание. Юстас с его четвертым калибром взялся нести первый караул, усевшись на пригорок между двух глядящих на тропу деревьев, неподалеку от места, где мы привязали лошадей.

Вскоре и я провалился в сон. Мне снилось нечто, как показалось тогда, исполненное тайного смысла, правда, теперь я уверен, что это изрядная глупость, которую не стоит и вспоминать. Когда я проснулся, все еще была ночь, так что, повернувшись на бок, я увидел возле костра Коротыша, который читал какую-то книгу, наклонившись поближе к огню. В сполохах костра его громадная тень плясала среди деревьев.

Некоторое время я наблюдал, но усталость взяла свое, и в другой раз я проснулся уже от пинка Джимми Сью.

– Все уже уехали, – сообщила она.

– Что? – воскликнул я, садясь. Джимми Сью была теперь одета в чьи-то широкие штаны и старую синюю мужскую рубашку. Ботинки она не сменила. –  Откуда взялась эта одежда?

– Мне дал ее Уинтон. Сложил для меня в свою седельную сумку. Думал, так мне будет удобнее. И не ошибся. Он сказал, это вещи какого-то парня, которого застрелили и потом сожгли. Но не в этих штанах. И они не пахнут Уинтоном. Вполне себе чистые.

– Похоже на правду, – сказал я.

– То, что штаны не пахнут?

– То, что их прежнего хозяина сожгли в других штанах. Иначе сейчас бы ты их не носила.

– Ну да, Уинтон рассказывал, что родители того парня одели его в хороший новый сюртук, к которому принесли две пары штанов, и эти остались. И почему-то после похорон их забрал Уинтон. Только, хотя это все интересно, думаю, ты захочешь узнать, что все, включая Борова, уехали без нас.

Я быстро вскочил.

– Они нас не бросили, – продолжила Джимми Сью. – Просто поехали вперед. Я видела, как они собирались. Юстас сказал, тебе надо хорошенько отдохнуть, а то последний день-другой ты сам не свой.

– Вот, значит, как?

– Так ты не устал?

– Я в порядке, – сказал я.

– Так что ж не захотел объездить меня прошлой ночью?

– Не нашлось шпор.

– Очень смешно, Джек. Прямо обхохочешься. Прочие мужики только и думают, как бы ко мне подобраться, или к другой, вроде меня. Их дважды приглашать не надо.

– Верно, но мне сейчас не до этого.

– Я думала, сможем с тобой хорошо поразвлечься, – сказала она.

– Мы не на увеселительной прогулке, – ответил я.

– Ну, пока не знаем, сколько нам добираться, а, глядишь, еще долго, отчего не повеселиться? Я хотела было развлечь шутками, но, видишь, не очень получается. Зато знаю толк в другом деле, и это подходящий выбор, как по-твоему?

Пока она болтала, я вытряхнул сапоги, чтобы убедиться, что внутрь не заполз скорпион. Потом натянул их, скатал постель и принялся седлать свою лошадь. Конь Джимми Сью был уже оседлан. Тут она говорит:

– Не рассчитывай заполучить завтрак в постель, как, впрочем, и меня, если не собираешься выполнять свои мужские обязанности.

– У меня появились обязанности?

– Разве мы не вместе?

– Вроде как да.

– Ну и веди себя как положено.

Я не нашелся, что на это ответить. Она была точно бутылка с шипучим, которую потрясли и откупорили, и, пока бутылка не опустеет, она все равно не заткнулась бы.

Когда мы забрались в седла, Джимми Сью залезла в седельную сумку и вытащила пару печенек. Одно протянула мне со словами:

– Прежде, чем кусать, пусть во рту немного размокнет. А то зубы сломаешь. Их печет одна тетка в кафе.

– То же печенье, которым шериф зашиб Харлиса?

– Ну да, – сказала она. – Может, даже из одной корзинки. Утром меня Уинтон угостил.

И мы тронулись в путь по тропинке, в направлении, указанном Джимми Сью, рассасывая свои печенья. Все, чего я добился, только чтобы печенье расслоилось, и тонкий ломтик еще долго торчал у меня во рту, как бритвенное лезвие, пока не размок настолько, чтобы его проглотить.

(10)

Утро было жарким, как бешеная собака в фуфайке. Мое седло изводило меня, вызывая желание зажать причиндалы в кулак, чтобы не натереть их еще сильнее. Около полудня мы сделали остановку, чтобы дать лошадям остыть и перекусить тем самым бисквитом, что жуется целый час, а потом болтается в желудке, заставляя думать, что ты объелся кирпичей.

Когда мы прикинули, что лошади достаточно отдохнули и набили животы зерном, мы повели их к маленькому ручью напиться, но не слишком, так чтобы животы не раздуло от того самого зерна. И вот, когда мы уже поднимались по склону, ведя лошадей в поводу, до наших ушей донеслась отчаянная божба, где имя Господа слишком часто упоминается всуе. Потом на пригорке, со стороны, откуда мы приехали, возник чернокожий малый верхом на большом муле. Он скакал во весь опор, раскачиваясь, как очумелый маятник, что и вызывало поток ругани. Я мгновенно узнал его по светлому пятну на лбу. Тот самый тюремный уборщик, Спот.

Увидев нас, он замахал рукой. Когда приблизился, остановился и сполз с мула, который не был оседлан, так что поездка выдалась не из легких.

– Я ищу шерифа, – сказал он.

– Они проехали вперед, – сказала Джимми Сью. – Чего ты всполошился?

– Да из-за Харлиса.

– Кто-то опять угодил в него печеньем?

– Тут дело куда хуже, – сказал Спот. – Теперь ему брюхо прострелили.

– Ну и ну, – сказала Джимми Сью.

– Та чертова шлюха, – сказал Спот. – Без обид, леди.

– Ладно, переживу, – сказала Джимми Сью. – Продолжай.

– Я, значит, зашел в тюрьму забрать горшок, вот и пришлось камеру открывать, а Харлис явился с револьвером и ключами, ну и открыл. Вот я и зашел. Только успел выйти, как явилась та шлюха, Кэти звать, вся лыбится и говорит, мол, пришла с кузеном повидаться. А тот и говорит: давай, Кэти, заходи повидаться. А то мне и поболтать не с кем. Может, он как по-другому сказал, я не особо прислушивался, но вроде как слова такие. Я горшок-то у двери поставил и дальше убираю, а та Кэти достала из сумки пистолетик и говорит, вроде, не запирай. Выпустишь его или сделаю дырку в брюхе. Смекаю, удирать надо, глянул на заднюю дверь – прикинуть, значит, успею, если припуститься. Она мне пистолетом махнула, мол, давай сюда, ниггер. Понятно, она мне, вот я пошел и встал, где велено. А Харлис дверь успел закрыть и говорит, хрен вам открою, тут она и выстрелила.

– О нет, – сказал я.

– Как ему в живот угодило, сел он на пол, спиной к клетке, и обделался. Вроде живой, но, видно, ему не сладко. Стонет и страшно так корчится. А Кэти, значит, в меня нацелилась и говорит: «Хочешь пулю, ниггер?» То есть это она мне…

– Мы поняли, – сказала Джимми Сью.

– …а я отвечаю, спасибо, не надо. Тогда, говорит, бери ключи и выпусти его. Я схватил ключи быстрее, чем будь там вместо них золотой. Открыл камеру и выпустил его. Он вышел, ухмыльнулся и говорит: «Тащи сюда тот ночной горшок» – и я принес. Он взял и нахлобучил Харлису на голову, и ну давить, чтобы налез глубже. Харлис заорал и давай вырываться, да куда там. Горшок был широченный, шериф любит поудобнее уместить свою задницу, и накрыл Харлисову голову целиком, правда по ходу треснул. Прямо ад кромешный. На ту пору Харлис уже кровью истек, огонек ему задули, остались, как говорится, одни угли. И что его доконало – пуля в живот или в содержимом горшка захлебнулся, да одно другого стоило. Вот тут я понял: буду следующий, если не сбегу, и припустил, будто кролик, к задней двери, так что прямо снес ее с петель и вылетел с ней наружу. Мимо вжикнула пуля, как на свидание в город спешила, и по ходу поцеловала меня в ухо. Махнул я через заборчик, люди, гляжу, повылазили из домов, да к тюрьме никто не спешит. А там, смотрю, толстяк этот и тетка верхом – она уж и лошадей оседланных держала, значит, наготове – во весь опор понеслись по улице. А у Жирдяя в руке ружье, значит, из конторы, ну и поминай как звали.

– И как же ты их обогнал? – спросила Джимми Сью.

– Так они не сюда ехали, – сказал Спот.

– Выходит, Коротыша надули, – сказал я.

– Про это не знаю, – сказал Спот. – Не знаю, куда они направились или куда едет шериф, да только найти за вами дорогу не трудно. А уж раз Жирдяй знает, куда едет шериф, ему бы надо торопиться и дуть напрямки. Вот как бы я сделал. Не хотел бы повстречать шерифа Уинтона и Коротыша с Юстасом лоб в лоб. Да еще и Боров там. Будь я Жирдяем и той шлюхой, уж поспешил бы вперед, подготовиться надрать им задницы.

– Или же он направился не туда, куда мы подумали, – сказал я. – А Коротышу все наврал.

– Скорее, пока Коротыш его обрабатывал, правду говорил, – сказала Джимми Сью. – Только не вспомнил про короткий путь. Оставил туз в рукаве.

Спот кивнул.

– По мне, так оно и выходит. А сюда я предупредить шерифа и рассказать про Харлиса, ведь шериф больше был со мной добр и, глядишь, подарит монетку. Хотя бы одну, как думаете?

– Про такое ничего не знаю, – сказал я.

– Одну ты заслужил, – сказала Джимми Сью. – Пока работала там, в городе, бывало, начищу кому сапоги, вроде как по доброте душевной, но я-то рассчитывала на чаевые. Да только не всегда получала и знаю, как это обидно, когда ждешь и мимо. Так что знаю, что ты чувствуешь.

– Вот уж в голову никогда не приходило, что мне совсем ничего не дадут, – сказал Спот.

– Знал бы, сколько я сапог начистила, а взамен только грязные пальцы, – сказала Джимми Сью. – Так что радуйся, если случай представился.

– Джимми Сью, ради Бога, хватит об этом, – сказал я. – Что там с Харлисом? Как с ним обошлись? Все еще в тюремной камере, мертвый, весь в дерьме, так?

– Я в салуне рядом с тюрьмой рассказал, что стряслось, так, думаю, его вытащили, обмыли и готовят предать земле, – сказал Спот. – Вот бы еще прибрали там, мне ведь совсем не хочется потом этим заниматься, тем более если вернусь не так скоро.

– Отчего же скоро не вернешься? – спросил я. – Мы шерифу все передадим.

– Нет уж, я донесу сам, – сказал он.

– Так ведь нести нечего, – сказал я.

– Кроме тех слов, что в моем рту, и хочу, чтобы так все и вышло, – сказал он и посмотрел на меня искоса. – Да и в городе мне живется не так привольно, как можно подумать.

– Тогда что мы стоим, вперед, нагоним шерифа, – сказал я.

(11)

Уже очень скоро мы их нагнали, пока они остановились перекусить, и как раз собирались забраться в седла, когда мы подъехали. Борова с ними не было, но я решил, что он где-то рядом.

Мы спешились, и Спот рассказал, как все случилось.

– Вот чертов Харлис, – сказал шериф Уинтон. – Я как знал, что этим кончится. У него же все на лбу написано. И другого такого болвана, что прямо норовит получить пулю или хорошую взбучку, не сыскать. Возьми мозг этого сукина сына, кинь в пустую бутылку и тряхни – звук будет как от дробинки в пустой вагонетке. Я ведь и взял его только потому, что не просил много денег и по слабости ума не соображал, что может получить пулю – тут, выходит, и моя вина. В том, что дал работу, для которой ему недоставало мозгов.

– Тупой он был, – сказал Спот. – Ну, а мои вот новости, они ведь пригодятся, верно?

– Пожалуй, так, – сказал Уинтон. Насколько я мог судить, он все еще переваривал услышанное, стараясь разложить все по полочкам. Сам я думал про помощника шерифа и, поразмыслив, пришел на его счет к тому же заключению, что и Уинтон: если и существовал когда-либо человек с мишенью на лбу, это точно был Харлис.

– Без этих новостей ты не узнал бы, что толстожопый с его кузиной направляются короткой дорогой и могут вас где-то подстеречь и напасть из засады, – сказал Спот. – Или двинут прямиком в Чащу и предупредят других.

– Ты, похоже, в курсе всех моих дел, верно? – сказал Уинтон.

– Паренек да вон та шлюха мне рассказали, – сказал Спот.

– Но далеко не все, – сказал я.

– Я еще немножко подслушал у черного входа в тюрьму, – сказал Спот. – Там-то большей частью и разузнал. Слыхал, как парни рассказали тебе про толстяка, потом, значит, сообразил. И подумал, это очень важно, чтобы ты все узнал. То есть, что я знаю про этот самый побег.

– Ага, – сказал Уинтон. – Это важно, да ты уже все рассказал.

Уинтон разглядывал Спота, а тот стоял напротив с таким видом, как бывает у собаки, если она ждет, чтобы ты бросил ей на пол какое-нибудь лакомство.

– Он ждет вознаграждение, – сказала Джимми Сью.

– Вознаграждение? – переспросил шериф.

– Как положено в приличном обществе, – сказал Спот.

– Вознаграждение будет такое, – сказал шериф. – В другой раз, когда соберешься мне что-то рассказать, имей в виду, что хрен ты чего получишь. И не подслушивай больше за дверью.

– Так и новостей тогда не узнаешь, не думал, пожалуй, об этом? – сказал Спот.

– Выходит, не думал, – сказал шериф Уинтон.

Сейчас, глядя на Спота, любой решил бы, что его старая мама сказала, что он хуже дворовой собаки.

– Так с ним не годится, – сказала Джимми Сью. – Дай ему что-нибудь.

– Нет у меня ничего.

– Ну так пообещай что-то, ей-богу.

Уинтон уставился на Спота, будто прикидывая, как лучше подступиться.

– Слышь, Спот, как насчет того, что я дам тебе печенья на обратный путь? Что скажешь?

– Может, взамен мне подрочишь? – спросил Спот.

– Навряд ли. А вот печенье прямо тут.

– Не нужно мне чертово печенье. Никто не станет его есть, если только не хочет отломать гнилой зуб. Мне нужно что-нибудь посущественней.

– Что может быть существенней вот этого печенья? – сказал Уинтон.

Спот хитро прищурился.

– Немного денег было бы в самый раз.

– Ну да, – сказал шериф. – Когда они есть. А ты, часом, не их тех, кто готов поступать по велению сердца, не из-за награды, просто чтобы сделать доброе дело?

– Я не из таких, – сказал Спот.

Я покосился на Юстаса и Коротыша. Те внимательно слушали разговор.

– Проклятье, – сказал шериф. – Так нет у меня ничего. Но знаешь: если меня не убьют, а мы заработаем на этом деле, типа призовые, получишь вознаграждение.

– Сколько?

– Ну не знаю. Доллар?

– Пять долларов.

– Так это куча денег, Спот, – сказал Уинтон.

– Стал бы я иначе просить, – сказал Спот.

– Ты просто заноза. Ладно. Пять.

– Договорились? – спросил Спот.

Шериф протянул руку, Спот – свою, и они обменялись рукопожатием.

– Договорились, – сказал Уинтон.

– Я просто поеду с вами, – сказал Спот. – Буду приглядывать, чтобы тебя не убили и я смог получить свои пять долларов.

– А вдруг убьют тебя? – спросил Уинтон.

– Тогда пять долларов будут мне ни к чему и ты не будешь мне должен.

– Здесь он тебя уделал, – сказал Юстас.

– Спот, – сказал Коротыш. – Если случится так, что мне будет нужен кто-то договариваться вместо меня, не будешь против, если я попрошу тебя быть моим представителем?

– Не знаю, что это значит, – сказал Спот, – но, думаю, будет в самый раз.

(12)

Перед тем, как стало темнеть, вернулся Боров. Весь перемазанный грязью и тиной, в завитках из стеблей водорослей и травы вокруг ног и рыла. Не иначе, подумал я, нашел где-то ручеек понежиться в дневную жару, а когда стало вечереть и похолодало, отправился по нашему следу.

Как я говорил, близилась ночь, хотя свет еще не померк и утонувшее за деревьями солнце окрашивало местность в оттенки красной сливы – вот тогда, в последних лучах умирающего дня, мы и заметили факторию на вырубке сбоку от дороги. Она стояла почти на развилке, а ответвление дороги, уводящее в сторону, больше напоминало лесную тропинку.

От фактории нас все еще отделяло приличное расстояние, но она была как на ладони. Со всех сторон торчали пни срубленных на постройку деревьев, часть их еще дымилась от разведенного, чтобы выжечь сердцевину, огня.

Само строение собирали наспех и безалаберно, из сырых бревен, так что оно наклонилось набок. Кое-где с бревен даже не была ободрана кора, некоторые опилены не по размеру и выступали далеко наружу. Дверь была совсем низенькой, точно предназначалась для гостей ростом примерно с Коротыша, и висела на кожаных ремнях вместо петель, с таким же кожаным ремнем вместо дверной ручки. С торчащих по стенам гвоздей свисали звериные шкурки, а на крыльце болталась доска, подвешенная на железных цепях. Ветер раскачивал качели, и цепи скрипели.

Я обрадовался возможности раздобыть еды и питья и уже собирался зайти внутрь. Но Коротыш предостерегающе вытянул руку.

– Нам следует быть настороже.

– Как раз моя мысль, – сказал Уинтон.

Позади хижины Уинтон приметил загон с привязанными лошадьми и предложил:

– Спот, чего бы тебе не слезть с твоего мула и не пойти проверить лошадей – вдруг там те самые, на которых они сбежали из города? Может, они выбрали другую дорогу, тем более впереди развилка. Стало быть, они не сильно нас обогнали, а, может, Жирдяй вознамерился пропустить стаканчик. Он не из тех, кто предпочтет выпивке здравый смысл. Уж я-то знаю, сам такой.

Спот сполз со своего мула, протянул мне поводья и прошел за строение, чтобы осмотреть лошадей. Вернулся он довольно быстро.

– Обе здесь. Те самые лошади.

– Ты уверен? – спросил Уинтон.

– Там пегая, на которой ехала та шлюха, и тот самый пегий с белой гривой, что был у толстяка.

Мое сердце застучало, как молот. Я почти не сомневался, что сейчас все закончится и Лула сможет вернуться в лоно семьи, что, вследствие череды недавних событий, сводилось ко мне и незнакомой тетке в Канзасе.

– Что ж, отлично, – сказал Уинтон. – Тогда, ребята, если вы готовы, зайдем и поглядим, как там повешен занавес.

– Я готов с рождения, – сказал Коротыш, – но, думаю, нам нужен план получше. Я предложил бы, чтобы мы с Юстасом – и захватим паренька, чтобы не ошибиться, если там окажется еще кто-то с парома, – зашли внутрь и оценили обстановку. И мой совет не пытаться их сразу арестовать, если они возьмутся за пушки, а действовать, как подскажут обстоятельства.

Как я понял, это должно было означать, что мы просто их убьем.

– Ведь не нужно непременно их убивать? – спросил я.

– Они сами определят наши намерения в этом отношении, – сказал Коротыш.

– То есть он намерен их перестрелять? – спросил я Юстаса.

– Может случиться и так, – сказал Юстас. – Запросто.

– Остальные остаются здесь, – сказал Коротыш. – Уинтон, я настоятельно прошу, чтобы ты зашел с тыла на тот случай, если кто-то попытается сбежать. Только советую не высовываться, ведь может случиться, что вслед за беглецом выйдет Юстас, уложить его из штуцера, а картечь не разбирает, кто у нее на пути. Шлюха вольна поступать, как ей вздумается.

– Очень любезно с твоей стороны, – сказала Джимми Сью.

– Спот, – сказал Коротыш, – ты тоже можешь поступать по собственному усмотрению.

– Замечено как нельзя кстати, – сказал Спот. – Оружия у меня все равно нет, а сил швырнуть в них вот этим мулом, пожалуй, не хватит.

– Тогда располагай собой, как знаешь, – сказал Коротыш.

Юстас спрыгнул с лошади и вытащил свой штуцер из петли, привязанной сбоку седла. Следом он вынул из седельной сумки целую пригоршню патронов и рассовал их по карманам. После чего хлопнул по подушке на плече своего жилета, как будто хотел по-приятельски ее успокоить, но на деле, как я думаю, проверял, насколько плотно она сидит для отдачи четвертого калибра. Дуло его ружья выглядело точно врата Ада.

Я слез с лошади, а Юстас вытащил из другой седельной сумки револьвер и дал его мне. Этого оружия я прежде не видел. Старый модифицированный 44-й калибр и тяжеленный, как плуг.

Коротыш тоже спешился, воспользовавшись своей лестницей, и достал из кобуры кольт, который выглядел огромным в его маленьких руках. Потом сказал:

– Уинтон, когда зайдешь с тыла, бери, если хочешь, мой Шарпс и, если кто-то покажется, а ты сможешь прицелиться при таком свете, прикончи их. Но не забывай про Юстаса и его четвертый калибр.

– Я справлюсь, – сказал шериф Уинтон и спрыгнул на землю.

– Гляди только, чтобы не подстрелить карлика или здоровенного чернокожего, если они появятся, ведь это будем мы. Ну и не забывай про паренька.

– Спасибо, что вспомнил про меня, – сказал я.

– Позволь дать тебе совет, – сказал Коротыш. – Револьвер, что у тебя в руках, старой модели, и курок надо взводить большим пальцем. Я посчитал, что лучшее оружие должны получить наиболее опытные. Так чтобы стрелять побыстрее.

– Я как раз думаю, что лучшее оружие должен получить наименее опытный, – сказал я.

– Так, – сказал Коротыш, – ты не получишь лучшее оружие, и на этом закончим. Хочешь, можешь укрыться где-нибудь вместе со шлюхой и Спотом.

Я помотал головой.

– Нет, я иду с вами. Там может быть Лула, и я хочу быть уверен, что никто не подстрелит ее, включая нас.

– Ну, тогда идем, – сказал Юстас. – Тот длинный конец направляй на противника.

– Мне не до шуток, – сказал я.

– Во всем есть доля шутки, – сказал Коротыш. – Кроме твоей собственной смерти. Хотя другие посмеются.

Не стану вас обманывать. Я всем сердцем надеялся, что Лула там, внутри, и с ней все в порядке. Но был напуган так, что прямо чувствовал, как ноги ерзают внутри сапог, будто змея, норовящая вылезти из скользкой норы. Раньше я не представлял, как все будет, но в душе надеялся, что обойдется без серьезных осложнений. Например, мы зайдем и скажем: «Руки вверх, вы арестованы», свяжем их и отвезем назад в город. Но сейчас тревога нарастала, и мой живот скручивало от одной мысли, что придется направить на кого-то револьвер и нажать на курок. Или самому оказаться в канаве за домом в виде пищи для муравьев.

Шериф взял карабин Шарпса, Джимми Сью позаимствовала его револьвер, и они отправились обходить с тыла. Спот сказал, что хочет писать, и скрылся в кустах со своим мулом. А мы трое и Боров двинулись к фактории.

* * *

Стоило дернуть кожаный ремень, чтобы дверь распахнулась, как нас тут же окутала едкая вонь от бобового пердежа, пота и чего-то приторно-сладкого, и этот медовый привкус делал вонь совсем невыносимой. Внутри горели три или четыре лампы, но света было примерно как у проклятого в могиле. Слева, когда мы вошли, я увидел четырех игроков в карты, сидящих за маленьким столиком на разнокалиберных стульях. Между ними стояла тарелка с кукурузными лепешками и бутылка сиропа. Керосиновая лампа рядом с тарелкой помогла мне рассмотреть все в деталях. Никто из них не походил на Беспощадного или Ниггера Пита. Все четверо были белыми, но прежде я их не встречал. С виду можно было подумать, что они только что слезли с коней после многодневной скачки. И все дружно уставились на Юстаса и Борова, будто раньше ничего подобного видеть им не приходилось.

Еще один человек, стоявший за стойкой, казался здесь совершенно не к месту. Он был чисто одет и аккуратно подстрижен, а гладко выбритое лицо даже при скудном освещении отливало розовым. По обе стороны от стойки бара висели керосиновые лампы, а сама она представляла собой большую кривую доску, уложенную на два старых бочонка. За спиной бармена на стене располагались три полки с разнообразным содержимым, по большей части бутылками с виски или пивом, парочкой бутылок «Доктора Пеппера» и кока-колы и несколькими с цветной жидкостью внутри, вероятно, бальзамом для волос или же сарсапариллой. Справа от нас был еще один стол, но сидящий там человек находился в тени, и я не мог различить его лицо. Впрочем, я был уверен, что это не Жирдяй или шлюха Кэти, не говоря про Беспощадного и Ниггера Пита.

Я занял позицию справа, Коротыш посредине, а Юстас слева. Штуцер Юстас держал в обеих руках, прижимая к груди, как ребенка.

– Цветных не обслуживаем, и нечего было приводить сюда борова, – сказал человек за стойкой.

– Ясное дело, – сказал Юстас и шагнул вперед, держа в поле зрения картежников, которые прекратили игру и внимательно наблюдали за нами.

– Дай мне бутылку виски.

– Я сказал… – начал бармен, но Юстас прервал его.

– Я все слышал. Но чтобы избежать некоторых осложнений, как выразился бы мой невысокий друг, лучше дай мне бутылку виски, а я заплачу, и ничего ужасного не случится. А что до Борова, так я его не приводил. Он пришел сам. Но ему ничего не нужно. Давай убедимся. Боров, хочешь чего-нибудь?

Боров посмотрел вверх на Юстаса, но, как несложно было предположить, не выказал никаких предпочтений.

– Видишь, как я и думал, – сказал Юстас. – Ему ничего не нужно. Он уже закусил и не пьет после четырех. Все дело в его пищеварении.

Бармен внимательно оглядел Юстаса и нагнулся вперед, разглядывая Коротыша.

– Это что еще за хренотень?

– Это, – сказал Юстас, – то, что мы называем карликом. Низкорослый человек с большим револьвером.

– И большим членом, – добавил Коротыш.

– Эта его особенность мне отчего-то мало интересна, – сказал Юстас. – Однако, Мистер За Стойкой, должен заметить, что свой револьвер он легко сможет направить под этой доской прямо на твои яйца.

– Так он в кобуре, – сказал бармен.

– Можно и достать, – сказал Юстас.

– А зачем тебе сдался этот карлик? – спросил бармен.

Я услышал, как Коротыш вздохнул.

– Ну так он мой сынок, – сказал Юстас. – Родился только белым, так что моей жене еще придется кое-что объяснить. Но знаешь, что я думаю, Мистер За Стойкой?

– Что же?

– Что будь здесь один малый по имени Ниггер Пит, ты бы налил ему выпить.

– Мне не знаком никакой Ниггер Пит.

– Выходит, ты лучше, чем хочешь казаться. Так что давай сюда виски, пока я сам не взял эту бутылку.

– Ниггеры и свиньи всегда воняют одинаково, – сказал один из игроков за столом. Приплюснутый малый с крючковатым носом и усами, которые выглядели так, словно были нарисованы углем.

– Ну так это вонь не моя или Борова, – сказал Юстас. – Запах идет от того жирного куска дерьма, что у тебя под носом.

Человек за столом дернулся, попытавшись встать, но сосед удержал его на месте.

Юстас широко улыбнулся и отвернулся.

Бармен огляделся по сторонам, вероятно, в надежде получить помощь, но никто не пошевелился. Посмотрев в угол, я заметил сбоку, слева от стойки, занавеску над дверью. Мне показалось, что я уловил там движение, и я поспешил положить руку на торчащий за поясом револьвер.

Убедившись, что помощи ждать неоткуда, бармен поставил на доску бутылку со словами:

– Только один раз.

– Если я потом не вернусь, – сказал Юстас. – Тогда будет два раза.

– С тебя шесть четвертаков, – сказал бармен.

– Шесть четвертаков? – сказал Юстас. – Не иначе у тебя там напиток для ангелов. Дай два стакана. И для ровного счета парню «Доктор Пеппер».

Юстас поднял Коротыша, так чтобы тот смог усесться на доску. Коротыш извлек из кармана шесть четвертаков и бросил их бармену. Тот откупорил «Доктор Пеппер», бутылку виски и поставил их перед нами, добавив два стакана. Один Коротышу, другой Юстасу. Юстас отодвинул свой стакан Коротышу со словами «Я пропускаю».

Тут я вспомнил, что Юстас избегает спиртного. Я не стал наливать себе «Доктор Пеппер», а когда бармен пододвинул бутылку виски Коротышу, тот просто посмотрел на нее.

Я оглянулся на человека за столом. Тот смотрел на меня, как цыпленок на хлебную крошку. А Боров разглядывал его, как лакомый кукурузный початок.

Коротыш плеснул себе выпить. Я не шевельнулся.

– Из вежливости ты тоже отхлебни, – сказал Коротыш.

Я не стал наполнять стакан. Просто взял бутылку и глотнул из горлышка. Вкус виски я не почувствовал.

– Ситуация такова, – сказал Коротыш. – Мы кое-кого разыскиваем. Среди них человек по прозвищу Беспощадный, другой по прозвищу Жирдяй и, наконец, третий по имени Ниггер Пит. Ты их знаешь?

– Что-то про них слыхал, – сказал бармен.

– Прекрасно, – сказал Коротыш. – Мы значительно продвинулись в нашем расследовании. Тогда поставим вопрос более конкретно. Ты встречал их за последнее время?

– Не могу такого утверждать, – сказал бармен.

– Что ж, следует кое-что пояснить, прежде чем мы продолжим наш разговор. Если ты утверждаешь, что их не видел, а мы придем к обратному заключению, могут возникнуть очень серьезные осложнения. Ты меня понял?

– Слышишь? – сказал Юстас. – Я же говорил, что он припомнит про осложнения.

– По-твоему, это меня волнует? – сказал бармен.

– Должно бы, – сказал Коротыш.

– Да у меня дерьмо покрупнее тебя будет, – сказал бармен, а из-за карточного стола донесся громкий смешок. Это был тот самый с усиками, будто нарисованными углем. Похоже, в этой компании он был самым отважным.

Коротыш оглянулся на стол.

– На случай, если я услышу это снова, тебе лучше бы подавиться куриной костью.

Человек шевельнулся, поворачиваясь на стуле так, чтобы сидеть к нам лицом. Я покосился на одиночку за столом справа от меня. Тот держал руку на своем револьвере. Капля пота попала в мой правый глаз, и я быстро смахнул ее рукавом.

– Итак, – сказал Коротыш. – Вот что я думаю. Я думаю, что здоровенный толстяк, которого безжалостно обработал револьвером один карлик – речь обо мне – и шлюха, будто бы его кузина, что трахается со всеми без разбору, сейчас слушают нас вон за той занавеской, вооруженные ружьем, украденным у шерифа, который дожидается снаружи. И я имею все основания думать, что ты врешь мне и моим добрым товарищам и что это закончится очень плохо.

– Для вас, – сказал бармен, и его рука нырнула за спину.

– Если твоя рука появится обратно с чем-то, кроме того, что ты наковырял из своей задницы, я прострелю в тебе дыру, – сказал Коротыш.

– Чего-то мне не верится насчет шерифа, – подал голос еще один картежник. Тот самый, который удерживал на месте усы угольком. Он был тощий, с лицом, которое, похоже, когда-то истыкали колючками. Свою засаленную шляпу он сдвинул рукой на затылок, словно хотел получше нас разглядеть.

– Здесь ты ошибаешься, – сказал Коротыш.

– В этих местах вообще нет никакого шерифа, – вмешался еще один из сидящих за столом. Он подался вперед, и теперь я смог разглядеть его лицо. Ничего примечательного, просто лицо под шляпой.

– Он не из этих мест, – сказал Коротыш. – Он из Беспечного.

– Значит, здесь не его территория, – сказал мужчина за столом. – И нечего ему здесь делать.

Коротыш кивнул.

– Все верно, если бы он заботился о законности и не подался бы в охотники за головами. Забыл, кстати, упомянуть, что я и этот темнокожий джентльмен – мы тоже охотники за головами. Паренек с нами разыскивает свою сестру Лулу. И если вам случилось повстречать девушку, которую, как могло показаться, удерживал против ее воли кто-либо из перечисленных мною людей либо кто-то связанный с ними, вы могли бы оказать себе большую услугу, если об этом расскажете.

– Ты болтаешь, будто чертов заевший граммофон, – сказал человек справа от меня. – Без конца повторяешь одно и то же.

Сейчас он тоже подался вперед, а его пальцы сомкнулись вокруг рукоятки револьвера. Как я говорил, освещение было слабое, но я отчетливо разглядел его руку и револьвер, когда он немного отодвинулся от стола. Это был маленький человечек с лицом старика.

– Верно ли я понял, что никто в этой комнате не готов нам помочь? – поинтересовался Коротыш.

Никто не ответил. Коротыш не спешил нарушать тишину. Он допил свой виски и сказал:

– Те из вас, кто хочет остаться целыми, пусть удирают, только не через черный ход – ведь у шерифа мой Шарпс и он понаделает в вас дырок, если пойдете туда.

– Нет никакого шерифа, – сказал усатый любитель посмеяться. – А будь вы даже охотники за головами, из вас только ниггер чего-то стоит, да мало что сможет в одиночку.

– Тогда надо понимать так, что у вас единое мнение? – сказал Коротыш. – Вы все собрались защищать прожженного преступника в дальней комнате ценой своей жизни?

– Ничего я ему не должен, – сказал один из игроков за карточным столом, прежде хранивший молчание. Он поднялся и вышел через главную дверь.

– Это многое объясняет, – сказал Коротыш. – Вот наша ситуация и прояснилась.

Едва Коротыш успел договорить, как бармен выдернул из-за спины руку с револьвером, спрятанным у него за поясом, а Коротыш мгновенно выхватил большой кольт, крутанул его в руке и выстрелил. Я успел заметить, как дернулась голова бармена и выплеснулись его мозги, хотя старался не спускать глаз с человека справа, который вскочил и выстрелил. Пуля прошла совсем рядом с таким звуком, будто мимо пролетел товарный поезд. Я попробовал выдернуть свой револьвер, но он за что-то зацепился. Человек выстрелил второй раз, и я сумел выхватить свой револьвер, непонятно как умудрился взвести курок и выстрелил в ответ. Я промахнулся. Противник выстрелил снова и опять промахнулся. Как такое могло случиться, ведь мы стояли совсем близко, а он промазал трижды, я так и не понял. Тут до него добрался Боров. Он подлетел, опрокинул стол и в один миг выхватил кусок из ноги незадачливого стрелка. И затем вцепился в ногу уже основательно. Человек завалился спиной на стену и начал колотить Борова револьвером. Если Боров что и почувствовал, он никак этого не показал. Я взвел курок и выстрелил еще раз, и на сей раз попал в цель. Человек выронил револьвер и сказал «Черт», а Боров продолжил его грызть. Человек сильно кричал, Боров громко хрюкал и даже повизгивал, но не от боли. Боров получал удовольствие.

Я обернулся к людям, оставшимся за столом. Никто из них не пошевелился. Сейчас они походили на застрявших в патоке мух.

– Так, значит, и сидите, – сказал, обращаясь к ним, Юстас.

Занавеска в глубине шевельнулась, и сквозь нее просунулось дуло ружья. Коротыш выстрелил. Ружье, крутясь, отлетело, и мы услышали топот и звук открывшейся двери, потом что-то порвалось, и наконец раздался грохот карабина Шарпса, а следом два пистолетных выстрела.

Женский голос, не иначе Кэти, выкрикнул:

– Сматывайся! – и все стихло.

Коротыш спрыгнул со стойки и направился к тому, кого я подстрелил. Сейчас Боров ухватил его за лодыжку, мотая головой из стороны в сторону, так что человек раскидывал по сторонам стулья и попеременно бился головой о стену.

– Боров, с него хватит, – сказал Коротыш.

Боров неохотно отпустил свою жертву. Нетрудно было заметить, что досталось ему изрядно. Человек попытался снова взять револьвер, но сил поднять его не осталось – раненый истекал кровью от укусов и попавшей в него пули. Сейчас я разглядел, что Боров и лицо его зацепил, оторвав ухо и кусок носа. Теперь с такими данными устроиться можно было разве что, в цирке.

Взгляд раненого уперся в Коротыша, и он, отчаянно хрипя, попытался поднять револьвер, но сил недоставало. Он оставил попытки. Только хрипел и таращился на Коротыша. Коротыш выстрелил ему между глаз. Быстро и хладнокровно. В голове у меня зашумело.

Юстас нырнул сквозь занавески в дальнюю комнату, а я держал на прицеле людей за столом, револьвер со взведенным курком наготове. Коротыш присоединился ко мне.

– Славный вечерок, не так ли? – сказал он.

Вернулся Юстас, волоча ружье, умело выбитое выстрелом Коротыша у кого-то, о ком я прекрасно догадывался.

– Задняя дверь распахнута, но я не стал туда соваться. Должно быть, Уинтон успел перезарядить Шарпс, и не хотелось бы, чтобы он или Джимми Сью приняли меня за другого.

– Безусловно, – сказал Коротыш.

Мы дружно направились к входной двери. По пути Юстас сказал:

– Если кто-то из вас, ребята, в розыске, мы об этом не знаем и у шерифа нет на вас ордера. Но захотите поговорить о том, куда могли направиться беглецы, хотя Жирдяй и так уже дал нам неплохую подсказку, мы все внимание. Или просто сидите тут, засунув палец в задницу, и не путайтесь под ногами.

– Все эти карлики никогда мне не нравились, – сказал усы угольком. – И уж совсем западло терпеть такого рядом.

– Что ж, пришло время расквитаться с одним из моего племени, – сказал Коротыш. – Если у тебя хватит духу.

Человек не шевельнулся. Похоже, он быстро пришел к выводу, что не имеет ничего против карликов. Мы вышли через главную дверь. В ушах у меня звенело.

– Убивать того, кого я подстрелил, было совсем не нужно, – сказал я.

– Я подумал иначе, – сказал Коротыш.

– Не нужно было, – повторил я.

– То, чего ты хочешь, не всегда совпадает с тем, что должен, – сказал Коротыш. – Его здорово покусали, а твоя пуля пробила ему легкое. Он все равно не выжил бы. Так что я оказал ему услугу.

Продолжая так непринужденно беседовать, мы спустились с крыльца туда, где мог бы, в идеале, находиться двор. Там, среди огромных пней, мы остановились и стали поджидать, когда появятся шериф или Джимми Сью.

(13)

Могло бы показаться, что все закончилось, но это было не так. Есть у мужчин одно свойство, которое их отличает, но и заставляет совершать глупости, и это свойство – гордость. Похоже, что у картежников гордость просто лилась через край. Вот они и вышли вслед за нами. И даже тот, кто поначалу не пожелал участвовать в разборках, вынырнул из темноты слева от фактории, собираясь, по-видимому, реабилитироваться за то, что он посчитал трусостью, а я здравым смыслом.

Все они выстроились на крыльце в ряд, вытащив свое оружие. Последний расположился по другую сторону качелей, напротив тех троих.

– Не стоит вам этого делать, – сказал Коротыш. И произнес это столь же будничным тоном, как будто советовал кому-то застегнуть ширинку.

– Как раз наоборот, – сказал человек с усиками. – Нам не стоит позволять карлику, ниггеру и зассанцу мальчишке являться туда, где мы играем в карты, и убивать нашего бармена, да и другого парня, кто бы он ни был. Он за нас вписался, стало быть, считаем его своим.

– Я так его и посчитал, – сказал Коротыш.

– Такие вещи мы не прощаем, – сказал человек с лицом в следах колючек.

– Ваше отношение понятно, – сказал Коротыш.

Он все еще держал свой револьвер, но тут убрал его в кобуру. Черт возьми, может, он спятил?

Потом один из людей на крыльце шевельнулся. Не помню, кто именно, возможно, и несколько сразу. В тот же миг Юстас перехватил штуцер и разрядил один из стволов. Троицу смело с крыльца, точно невидимой рукой. Дверь позади них разлетелась в щепки и облако пыли. Штуцер рвануло вверх так, что Юстас практически поймал его на лету. Человек у качелей выстрелил в ответ, и шляпу Юстаса как ветром сдуло. Юстас повернул свое оружие. Широкий разлет картечи успел зацепить мужчину, но теперь дуло было обращено прямо на него, и даже в тусклом лунном свете я отчетливо разглядел его расширенные глаза и раскрытый рот. Он выстрелил, но промахнулся. Думаю, он даже не целился.

Юстас разрядил второй ствол, и человека разнесло на куски, а качели подлетели высоко вверх и ударились о стену. Одна из цепей оборвалась и с грохотом упала на крыльцо.

Несколько секунд мы постояли, пока не стих звон в ушах. Потом с правой стороны фактории появился шериф.

– Не стреляйте в меня, – сказал он.

Приблизившись, так чтобы мы могли его разглядеть, он добавил:

– Жирный ублюдок держал перед собой шлюху, так что я угодил в нее. А он вскочил на лошадь и ускакал.

– Досадно, – сказал Коротыш.

– Что там с Кэти? – спросил я.

– Пока жива, правда, я проделал в ней чертовски здоровую дыру. Заряд прошел насквозь и зацепил Жирдяя, да не так, чтобы он лягушкой не запрыгнул на пегую, что раньше была под Кэти. И умчался отсюда в одних подштанниках.

Коротыш направился к крыльцу, а я пошел следом. Он зажег спичку, держа ее повыше. По всей стене налипли обрывки одежды и ошметки мяса. Точно кто-то покрыл стену фактории тонким слоем красной охры и раскидал сверху кишки. Спичка в руке Коротыша потухла. Он перешел на другую сторону крыльца, где перед тем стоял одинокий стрелок. И зажег новую спичку, чиркнув о стену фактории. Потом огляделся. Тут меня чуть не вывернуло наизнанку.

Коротыш посветил спичкой над чем-то, похожим на разодранные штаны с остатками ноги внутри. Затем прошел с горящей спичкой к оборванным качелям и остановился.

– Вот одно из его яиц, – сказал Коротыш. – Да и шляпа здесь. А внутри какая-то дрянь. Похоже на его голову, но может быть все что угодно.

Запинаясь, я скатился с крыльца к одному из пней, сел на него, нагнулся и меня вырвало.

– Все нормально, парень, – сказал Юстас. – Убивать людей – грязное дело.

Позади хижины на земле сидела Джимми Сью, держа голову Кэти на коленях. Когда мы подошли, Кэти судорожно глотала воздух, словно рыба, выброшенная на берег. У нее на шее я заметил цепочку со звездой, мой подарок Луле. Было ясно, откуда здесь цепочка, как, возможно, и то, что Лула давно мертва – но я точно увидел ее и утвердился в мысли, что с ней все в порядке. Понятно, не было серьезных причин так думать, но от одной мысли внутри становилось теплее, как от глотка горячего сидра.

– Может, что сказала? – спросил шериф, глядя на Кэти сверху.

– Назвала Жирдяя скотиной и долбаным козлом, – сказала Джимми Сью.

– Полностью с ней согласен, – сказал шериф.

Я подошел, наклонился и взял Кэти за руку.

– Есть у тебя родные, которым нужно сообщить? – спросил я.

Медленно, с большим трудом, Кэти повернула голову, посмотрела на меня и улыбнулась. Потом кашлянула, плеснув кровью мне на рубашку, и с ней было кончено.

Шериф Уинтон зажег спичку и поднес к лицу Кэти. Свет ровно отразился в мертвых глазах.

– Прямо под сердце ей попал, – сказал он. – Странно, что так долго продержалась. Понятно, знала, чего ждать, вон и пистолетик достала, только метил я в Жирдяя, а она подвернулась. Всего третья женщина, что я подстрелил за мою службу. Кажется.

– Цепочка на шее, – сказал я. – Это моей сестры, Лулы. Верно, Жирдяй ей подарил.

– На него похоже, – сказала Джимми Сью. – Что может взять даром, не упустит.

Джимми Сью поднялась с земли. На коленке ее панталон темнело пятно крови, в лунном свете казавшееся масляным.

– Не любила ее, но не желала ей такой смерти. Ну а Жирдяй – думаю, пока убегал, я попала в него раз или два.

– Значит, он получил заряд из Шарпса и добавку от Джимми Сью, – сказал шериф. – Моя пуля точно прошла навылет и угодила в него. Иначе и быть не могло.

– Тогда нужно пускаться в погоню, – сказал Коротыш. – Пусть даже в темноте. С такими ранами он далеко не уйдет. В какую сторону он направился?

Повернувшись, Джимми Сью указала направление.

(14)

Не раздумывая, я снял с шеи Кэти цепочку Лулы и положил себе в карман. Когда мы встретимся, я собирался с улыбкой отдать ее Луле, как говорится, под звуки фанфар. Наше воссоединение представлялось мне на разный манер, но всегда счастливым, так чтобы мы вместе, радостные, возвращались домой. Оставалось надеяться, что я не ошибался. Лула во многих отношениях была странной, но в душе я рассчитывал, что она осталась той девочкой, которая, глядя в небо, называла звезды своим именем.

Решено было оставить меня, Джимми Сью и Спота на фактории, чтобы похоронить Кэти и остальных, пока Коротыш, Юстас и шериф Уинтон отправятся в погоню за Жирдяем. План не пришелся мне по душе, и сама мысль о расставании с Коротышом и Юстасом, чтобы те поступали, как им вздумается, мне никогда не нравилась. Тот кусочек земли в моем кармане был, если можно так выразиться, меньшим куском пирога по сравнению с возможной наградой за головы преступников, и, ради быстрой наживы, они могли бросить нашу совместную затею. Я все еще не принял их в свой лагерь в полной мере и, похоже, они чувствовали то же самое.

Прежде чем отбыть, шериф оглядел мертвецов – возможно, рассчитывая кого-нибудь опознать, – но поскольку при нем не было ни рисованных портретов, ни фото, а от застреленных мало что осталось, то и опознавать было некого.

Впрочем, уже внутри фактории выяснилось, что бармен ему знаком и даже побывал за решеткой, хотя каких-то новых бумаг на него шериф не получал, так что про награду речь здесь не шла. Подстреленный мною и обглоданный Боровом тоже вряд ли годился для опознания. Пока мы снаружи занимались Кэти, Боров улучил момент посмаковать мягкие ткани лица. Уинтон попытался было образумить Борова, но тот полностью его игнорировал. Тогда Джимми Сью отважилась почесать Борова за ушами, чтобы как-то отвлечь, а мы с Уинтоном ухватили убитого за ноги и вытащили на середину комнаты, поставив возле него лампу.

– Приятель мог запросто быть моим сыном, и сейчас я все равно его не узнал бы, – сказал Уинтон.

После осмотра мы разделились: те, кто отправлялся за Жирдяем, взяли из загона свежих коней, оставили мула и вьючную лошадь и исчезли в ночи. Как я уже успел заметить, идея о расставании не нравилась мне в принципе, но скажу так же прямо, как то, что утром встанет солнце: я был полностью вымотан и вроде как не в себе, так что рад был остаться. В ушах у меня по-прежнему звенело, и мертвецы еще двигались у меня в голове. Как наяву, повторялась картина с застреленным мною и теми парнями на крыльце, которых залп четвертого калибра превратил в кровавое месиво.

Мы вернулись в факторию и позаботились вновь разжечь лампы. Готов поклясться: когда дверь после выстрела слетела с петель, порыв ветра потушил внутри пару ламп, а нам нужно было побольше света. Дальше мы стали прибираться, чтобы похоронить то, что осталось от парней и Кэти, по-христиански. Вместе со всевозможным добром в чертовой кладовке нашлись несколько лопат, и когда мы опустили Кэти в могилу, я сказал над ней несколько слов, вроде тех, что мой дед произнес над могилой Ма и Па. Потом бок о бок мы похоронили бармена и наполовину съеденное тело парня, которого я подстрелил. С остальными пришлось помучиться. Мы по кусочку соскребли тут и там, гадая, где останки людей, а где звериные шкурки, что висели по стене.

В итоге все, что смогли, собрали в небольшой бочонок, который и похоронили. Признаюсь, тут мне не слишком хотелось произносить речь, но я все же решил это сделать. Ведь даже худшие из нас заслуживают пары добрых слов. И я вспомнил, как они, наверное, любили матерей или, скажем, собак, а может быть, даже верили в Иисуса. Я закончил словами: «Прах к праху и все такое…», после чего мы вернулись к своим делам. Правда, мне показалось, что несмотря на мои добрые, но не очень искренние слова, вся их компания отправилась прямиком в ад.

Завершив все ритуалы, мы направились в кладовку, где нашлась вполне пригодная еда: куски солонины, бобы и мука, немного сала и даже несколько яиц в коробке. В той же кладовке была плита и дрова для растопки, так что я разжег огонь, и скоро, после долгого перерыва, мы смотрели, как сало тает на сковороде. И хотя запах подсказывал, что сало могло немного прогоркнуть, меня это совсем не пугало. Я попросил Джимми Сью что-нибудь приготовить, но в ответ услышал, что она женщина, а не кухарка, о чем мне и так следовало помнить. Тогда я разогрел немного солонины с бобами, а на другой сковороде испек кукурузные лепешки. Когда знаешь, как их готовить, это совсем не сложно, но если нет – получаешь жареные куски кукурузы, на вкус вроде подсушенного кошачьего дерьма со щепоткой соли. В миску я разбил несколько яиц, и ни одно, кстати, не оказалось тухлым. Добавил туда кукурузной муки и, раз уж не было молока, долил воды, которую разогрел на плите. Мука лучше размешивается с подогретой водой. Отковырнув кусок сала, я бросил его в миску, где в горячей воде оно быстро растаяло. Кукурузной муки было вдоволь, так что я отмерил несколько чашек, размешал получше в еще горячей воде, а потом выложил смесь толстыми ломтями на большой сковороде, которую поставил в хорошо разогретую духовку. Когда лепешки достаточно пропеклись, я вытащил сковороду с помощью прихватки и смазал лепешки поверху салом. Тем временем бобы с солониной уже шипели и потрескивали, и я добавил немножко соли с перцем, чтобы придать блюду остроты.

Получилось неплохо. Совсем хорошо было бы добавить еще листьев одуванчика, но голод пересиливал желание пойти искать их в темноте.

Мы ели до отвала, пока не раздулись, как клещи, а потом отыскали несколько выделанных медвежьих и оленьих шкур и стали готовить себе лежанки. Прежде чем мы легли, мне пришло в голову, что следовало запереть черный ход на засов и, раз уж одно из двух окон на фасаде было выбито, не говоря о входной двери, оставить там часового на случай, если кто-нибудь заглянет за припасами или заявятся какие-нибудь дружки тех скудных останков, что лежали сейчас в земле.

Но с этим ничего не вышло. Пока готовились лежанки, мы обсуждали, кого поставить в караул, но никто не вызвался. Я нашел себе среди запасов чистую рубашку на смену той, что заляпал кровью, и в следующий момент все уже спали. Больше я ничего не помню, пока утром меня не разбудил очередной пинок под ребра.

* * *

Теперь это был Коротыш. Я быстро сел и спросил:

– Вы его поймали?

– Не поймали, – ответил Коротыш. Он уже успел найти в духовке остатки моих лепешек, как, впрочем, и остальные. Они налили в миску немного мелассы, развели огонь и поставили миску на плиту, чтобы меласса поскорее разошлась. Кофейник уже стоял на конфорке. Разлив по кружкам кофе, они стояли и макали лепешки то в кофе, то в мелассу и поглядывали на нас. Выходит, они явились уже давно, но мы так устали, что ничего не слышали.

– Жирдяй обставил нашего Натти Бампо[5],– сказал Коротыш.

Юстас выслушивал все это, подливая из кофейника в миску с мелассой. Я знал, что многим нравится добавлять немного кофе в сироп, чтобы подогреть его и макать туда хлеб, но сам никогда так не делал. От приторно-сладкой мелассы голова моя начинала кружиться, так что я и думать не мог добавлять ее в кофе.

– Что? – воскликнула Джимми Сью, которая только что проснулась. Выглядело все так, будто она собиралась присоединиться к веселью, когда гости уже убрали скрипки и искали свои шляпы.

– Он имел в виду, что Юстас не смог выследить Жирдяя, – сказал я.

– Вообще-то он долгое время шел по следу, – сказал Коротыш, поворачиваясь к Юстасу.

– Не начинай, маленький говнюк, – сказал Юстас.

– Он залил кровью все окрестности, – сказал Коротыш. – Жизнь выходила из него по капле. Мы шли за ним по кровавому следу, но в какой-то момент он свернул в лес, и Юстас его потерял. Когда наступил день, мы все еще искали, но крови больше не было видно, и все умения Юстаса испарились, подобно прошлогодней стае улетевших на юг уток.

– Я всегда знал, что сучьи дети летят на юг, – сказал Юстас.

– Верно, – сказал Коротыш. – Ты совершенно прав. Ты знаком со всеми повадками уток, но, случись кого-то выслеживать, ты запросто можешь оступиться, если на земле перед тобой не будет крови твоей жертвы.

– Говоря по чести, – сказал Уинтон, – там был хороший след. Но когда мы спустились к ручью, там вода уносила всю кровь, смывала в один миг. Может, он лежит мертвым через несколько миль от места, где мы остановились.

– Зачем вы остановились? – спросил я.

– Да вот, решили вернуться за тобой, – сказал Коротыш.

– Ну, дело не только в этом, – сказал Уинтон. – Похоже, Жирдяй направлялся совсем не в ту сторону, куда собирались мы – не в Большую, то есть, Чащу. Он мог нарочно путать следы, только я думаю, он прибывал в таком смятении, что единственной его мыслью было убраться подальше от нас, и не важно, в какую сторону бежать. И я не поменял мнения, что Коротыш выведал верно насчет того, что прочие двинули в обход Ливингстона в Чащу. А мы вернулись сюда за лошадьми, поскольку пораскинули, что мертвым они уже не нужны, а нам пригодятся – в дороге сможем продать их или на что-нибудь выменять.

– Коротыш не отличит дерьма от дикого меда, – с натугой, точно его сейчас вырвет, сказал Юстас. – Он из тех, кто не поймет разницы, даже будь он пчелой.

Теперь проснулся и Спот. Привстав на своей медвежьей шкуре, он спросил:

– Не кофе ли это я почуял?

На этом месте спор прервался, и мы приступили к завтраку, попили кофе, и настроение понемногу стало улучшаться. На полный желудок и с горячим кофе у незадачливых охотников ситуация понемногу разрядилась.

Мы собрали в дорогу необходимые припасы, взяли всех лошадей и привязали их позади своих скакунов, чтобы ехать караваном, и отправились в путь. Еще прихватили все оружие, которое нашлось у мертвецов, набив им свои седельные сумки. В отдельный тюк собрали ружья, которые лежали в задней комнате, – дробовик двенадцатого калибра со скользящим цевьем, старый винчестер и несколько однозарядных ружей для охоты на белок. Часть мы рассчитывали продать, а что-то оставить себе. Понемногу я уже свыкся с тем, что мы нарушали закон. Тем более с нами был шериф, который делал то же самое, и должен с прискорбием признаться, что угрызений совести больше не чувствовал.

По пути Боров то и дело нырял в кусты, распугивая птиц. Это напомнило мне времена, когда совсем мальчишкой Па брал меня охотиться на голубей, перепелов и прочую пернатую дичь.

Только припомнил я не беззаботную радость детских дней с отцом, а случай, когда подстрелил птицу из дробовика, и она упала с переломанным крылом, широко открывая клюв за глотком воздуха. Меня порадовал удачный выстрел, но стоило подойти ближе и увидеть боль и смятение в птичьих глазах, этот ее открытый клюв, и мне мгновенно стало плохо, как никогда раньше. Я стоял и смотрел на птицу, пока не подошел Па, и тогда спросил: «Мы не сможем залечить ей крыло, чтобы она поправилась?»

Подобрав птичку, он с хрустом свернул ей шею, и птичка затихла. «Нет, – сказал он. – Крыло ей не залечить, и она не поправится».

Все так и случилось. Вечером мы поужинали этой птичкой вместе с другими, которых подстрелили. Конечно, те люди совсем не были птицами, и уж точно мы не собирались их съесть. Ничего общего с охотой на дичь. Я убеждал себя, что против вооруженных людей, собравшихся нас убить, выбора не оставалось. Только внутри настойчиво терзало то же чувство, что и с птицей, правда, сильнее и глубже. Я все время видел Кэти с ее открытым ртом, из которого текла кровь, с глазами, где застыли боль и изумление, совсем как у той птицы. И, пусть она защищала человека, похитившего мою сестру, на душе лежала тяжесть. Я знал, что тогда на фактории перешел на темную сторону. И совсем не важно, что меня побудило, просто что-то сильно надломилось внутри. Я стал куда ближе к Сатане и дальше от Иисуса, чем когда-либо. И мои старые страхи насчет того, как я согрешил, онанируя в туалете, сразу же отошли на второй план. Тот мой воображаемый Бог, который наблюдал за мной с картинкой женщины в исподнем из «Сирз и Робак», не держал свечку, когда я убил человека и смотрел, как он медленно умирает, а потом позволил Борову обглодать его лицо.

Примерно в три часа пополудни, если смотреть по солнцу, мы наткнулись на пегую, что помогла Жирдяю смыться. Сильно хромая, лошадь бродила вдоль дороги. Спот быстро слез со своего мула – поглядеть, что случилось.

– Пот на ней почти высох, – сказал он. – А нога сломана. Попала, видать, в кроличью нору. Уже ничего не поправить.

Он взял одно из тех ружей, что позаимствовали на фактории, зарядил и повел лошадь в лес. Спустя недолгое время мы услышали выстрел. Потом Спот вернулся.

– Хорошая была лошадка, – сказал он. – Очень было жалко.

– То есть Жирдяй где-то неподалеку, верно? – сказал я.

– Может статься, или же его нет и в помине, а лошадь споткнулась и сбросила его, а он так и не поднялся. Либо поднялся и уковылял подальше, – сказал Юстас. – Если пот на лошади высох, он может быть уже далеко. Надо тут осмотреться, вдруг найду какой след.

Юстас спешился и привязал лошадь к кривому деревцу.

– Удачно тебе осмотреться, – сказал Коротыш.

– Пошел на хрен, – сказал Юстас и исчез в лесу.

– Отправился искать бутылку с запиской от Жирдяя, – сказал Коротыш. – Что-то вроде: «Я примерно в двух милях отсюда, слева от большого дуба, валяюсь в грязи мертвый».

– Ладно, не напирай, – сказал Уинтон. – Он неплохо справляется. Ночью выслеживал Жирдяя лучше, чем мог бы любой из нас.

– Верно, – сказал Коротыш. – Только никто из нас не считает себя следопытом. И потом, без моих наездов он слишком возгордится.

– Вот этого дерьма нам точно не надо, – сказала Джимми Сью.

Дальше мы спешились, присоединившись к Споту, чтобы дать лошадям передышку. Не прошло и двадцати минут, как из лесу вынырнул Юстас. Лицо его было пепельно-бледным.

– Там подальше женщина, – сказал он. – Старуха и с ней старик, и парнишка, похоже, их внучок. Все мертвые, у старухи задрана юбка, а панталоны сорваны.

– О черт, – сказал Уинтон.

– Похоже, он подстерег их утром, прячась в лесу и поджидая, когда кто-нибудь проедет по дороге, чтобы забрать лошадь. По всему выходит, что эти трое ехали в той самой самоходной машине. Нет следов подков, только шины. Видать, он вышел из лесу и прикинулся, что нужна помощь, а после убил старика и мальчишку и затащил их поглубже в чащу, а женщина, похоже, помогала. Видать, выбора не было. Ничего себе история, а? Ну а потом он ее изнасиловал и прострелил башку, забрал машину, стариковы башмаки и штаны.

– Тогда он, похоже, успел далеко забраться, – сказал Коротыш. – Однако мы можем заключить, что на машине ему придется выбирать прямую дорогу – ведь машина не сможет пройти там, где сможет лошадь или обычный пешеход. К тому же он ранен. Все это в нашу пользу. Если только он ранен не слишком серьезно, раз готов убивать и насиловать.

– Или раны на нем быстро заживают, – сказала Джимми Сью. – О, Боже, бедная семья. Надо же такому случиться.

– На сей раз мы никуда не уйдем, – сказал я. – Пока не похороним этих несчастных. Чтобы не вышло, как с тем пареньком, кости которого, думаю, теперь раскиданы от Восточного Техаса до Небраски. Этих троих мы похороним и оставим знак, чтобы родственники смогли потом забрать их и похоронить, где сочтут нужным.

– Тебе точно не свойственен практический подход, – сказал Коротыш. – Даже когда речь о спасении твоей сестры.

– Как я заметил, мы останавливаемся по твоему желанию, – сказал я. – Я люблю Лулу и хочу ее вернуть, да слишком далеко зашел за границы той христианской морали, в которой меня воспитали. И дальше уже не пойду.

– Полагаешь, похороны этих бедолаг зачтутся за убийство убийцы? – сказал Коротыш. – Так ты рассудил?

– Возможно, – сказал я.

– Малыш, беда в том, что по сторонам той стены нет никого, кто отмерял бы твои поступки. Бог лишь фикция, а дьявол – мы сами.

– Оставь его, Коротыш, – сказал Уинтон. – Мы их похороним. В нашем снаряжении есть складная лопата, а яму я сам выкопаю. Так нужно. Тут я согласен с парнем – нельзя бросать несчастных в лесу вот так, без штанов и с причинным местом напоказ. Я этого не позволю.

– Ну ты сущий чертов джентльмен, не так ли? – сказал Коротыш Уинтону.

– Давайте копать по очереди, – сказал Спот и отправился развязывать один из вьючных мешков с поклажей.

На этом возражениям Коротыша положили конец. Мы пошли и отыскали убитых. Жестокое было зрелище. Но мне стало легче от мысли, что мы похороним этих безвинных людей, как должно, тогда как убитые нами никак не могли быть безвинными, пусть и не они похитили Лулу. У тех людей не было ни капли сострадания к женщинам, когда они взялись защищать Жирдяя или не собирались рассказать нам об укрытии его товарищей. А у меня не было сострадания к ним.

Джимми Сью подобрала белье и надела его женщине на место, а потом, когда могила стала достаточно глубокой – из-за множества корней вокруг нам пришлось потрудиться, – я подхватил ее за ноги, а Спот взялся за голову. Сейчас я видел, что женщина была старой, изможденной и седой. Ей довелось прожить долгую жизнь, пока муж как-то не добыл денег на покупку машины, и это, вместе с их радушием к попавшему в беду путнику, и стало причиной гибели, ничего больше. Мы опустили ее в яму и отправились за остальными. У мальчика лет примерно девяти пулевое отверстие пришлось посреди лба, а его глаза и рот выдавали, что смерть застала его за беззаботным весельем. Старик получил пулю в сердце. Ран на теле старухи я не заметил, да и не собирался отыскивать. Осторожно, как только могли, мы опустили их в последнее холодное пристанище.

Потом мы забрались в седла и пустились в путь с плетущейся позади вереницей запасных лошадей.

(15)

Лошади могут скакать галопом. Скорость у машины одна и та же, только ей не нужны отдых, еда или питье, пока хватает бензина. Машина нас опережала, но по следам от шин на дороге даже мне было ясно, что Жирдяй никудышный водитель. Раз пять или шесть он почти съехал с дороги в деревья на обочине, и я очень надеялся, что в конце концов мы найдем его в разбитой машине, часть которой застрянет в его груди.

Я ехал между Джимми Сью и Уинтоном. Тут он сказал:

– Паренек, ты что-то совсем загрустил.

– Ты, наверное, знаешь, что у них моя сестра, – ответил я. – Так что у меня есть причины.

– Разумеется, но мне показалось, что на тебя нашла какая-то муть, вот и решил немного подбодрить.

– Не пойму я вас, друзья, – сказал я. – Мы недавно убили людей, а вы скачете себе, точно такое случается каждое утро перед завтраком.

– Они сами напросились, – сказал Уинтон.

– Да, так и было. С этим я не спорю. Но убийство человека должно что-то значить, даже когда ты вынужден это сделать.

– Это значит, что убили не нас, – сказал Уинтон. – Все остальное меня не волнует.

– И все же, – сказал я.

– Они защищали Жирдяя, разве нет?

– Но это были люди, а мы их убили. Прежде мне ни в кого не приходилось стрелять.

– В мой первый раз, да и во второй, и у меня коленки дрожали, – сказал Уинтон. – Правда, в те оба раза я боялся, что подстрелят меня. А дальше уже легче пошло. Только, парень, скажу тебе, это были плохие люди. Пожалуй, если бы Юстас не разнес их в пыль своим четвертым калибром, глядишь, и бумаги на них где-нибудь отыскались бы. Даже если и нет, можешь не сомневаться, эти типы и сами украли бы твою сестру. И вот еще что. То место, где они собрались, настоящий притон для отъявленных негодяев. Добрым людям там делать нечего.

– А мы добрые люди? – спросил я.

– Знаешь что, – сказал Уинтон. – Если бы поставить нас рядом, на одной доске, с теми, кого постреляли, и начать мерить у каждого добро и зло, так чтобы зло добавляло, а добро убавляло, то наш размер вышел бы, наверное, больше, чем ожидаешь, но куда короче, чем у них. Жизнь не состоит просто из черного и белого, есть в ней и немного глины – вот мы как раз эта глина.

– Как-то не очень бодрит, – сказал я.

– Ну так не все и бодрит, – сказал Уинтон.

– Но ты вроде подбодрить меня собирался, – сказал я.

– Ладно, собирался, – сказал он. – Ты, главное, одно пойми – раз уж тебе важно выручить сестру, нужно быть готовым к тому, во что это обойдется. Так что, если разобраться, какой я, к черту, бодрый. Без одного уха и с виду будто в костре вертелся, так что бодрости сильно поубавилось, хоть стараюсь этого не показывать.

– Но как быть с убийством?

– Самооборона. Вы трое разобрались, закончили и собирались уйти, а они вышли за вами на крыльцо, разве не так?

– Так, – сказал я. – Но мы все это начали.

– Ты ведь знал про Жирдяя в задней комнате, верно?

– Верно.

– Вот и сделал то, что следовало, иначе, будь у них шанс, они бы сделали то же с тобой. Мне это ясно как день. С тем и закончим. Оставляю тебя делать выводы.

С этими словами Уинтон проехал вперед, чтобы присоединиться к остальным.

– Знаешь, он прав, – сказала Джимми Сью. – Всего год назад я не переставала думать, как несправедливо обошлась со мной жизнь. А потом меня осенило. Жизнь такая, какая есть, и справедливости ждать не стоит.

– Разве мы не можем ничего изменить?

– Можешь попробовать, но несправедливость никуда не исчезнет.

* * *

День подходил к концу, когда мы наткнулись на брошенную машину. Она стояла во дворе фермы, возле маленького, но уютного дома с высаженными вокруг цветами и небольшим красным амбаром в глубине, дверь в который была широко распахнута. Славный дом для такой глуши, но мне сразу же защемило сердце только от мысли, что кто-то забрался в Чащу, чтобы выстроить его и жить вдали от всех, выращивая цветы и ухаживая за садом. Брошенная во дворе машина выглядела здесь совсем неуместно.

Мы подъехали и спешились, оставив лошадей Споту. Потом немного разошлись в стороны, все, кроме Уинтона. Он направился к двери. Та была приоткрыта. Он постучал и позвал, но никто не откликнулся.

Уинтон распахнул дверь ногой, вытащил револьвер и зашел внутрь. Коротыш и Юстас, пройдя вперед, остались перед домом, а я зашел сзади. Скоро послышался голос Уинтона:

– Заходите внутрь. Джимми Сью, тебе, наверное, лучше остаться снаружи.

Джимми Сью не стала ждать снаружи. Все вместе мы зашли в дом. Рядом с очагом лежал мертвый старик. Судя по тому, как запеклась кровь на его голове и на полу вокруг, он умер уже давно. Тут же стоял стол с остатками еды и большой сковородой в центре с засохшим кукурузным хлебом. Если судить по бледно-серому цвету, хлеб был низкого сорта.

– Понимаю так, что у Жирдяя кончился бензин, – сказал Уинтон. – Он явился сюда и забрал, что хотел, может, перекусил со стариком, а потом его грохнул. Такая выходит картина. Гостеприимный старик его принял, а Жирдяй отблагодарил его пулей. Кроме еды, надо думать, ему нужна была лошадь. Потому дверь амбара и открыта.

Как можно догадаться, амбар был пуст, но Юстас отыскал следы. Рядом на земле были пятна крови.

– Выходит, рана еще не затянулась, – сказал Юстас. – Или открылась заново. Одно или другое. И никакой лошади тут нет и в помине.

– Пока течет кровь, у тебя неплохой шанс не потерять след, – сказал Коротыш.

– Коротыш, – сказал Юстас, – ты скоро договоришься. Давай заканчивай.

Видно, Коротыш уловил в голосе Юстаса что-то, подсказавшее, что теперь действительно достаточно, иначе сам бы ни за что не прекратил. Как бы там ни было, он закрыл рот на замок и больше к этой теме не возвращался. Хотя мне было видно, что это стоит ему больших усилий.

Снова оказавшись в доме, мы принялись отдирать старика от пола. Звук при этом напоминал рвущуюся газету. Кровь запеклась так, что он приклеился. Мы отнесли его в спальню, положили на постель и накрыли одеялом. Уинтон оставил записку, где назвался и подробно описал, что он нашел, кого преследовал, и упомянул, что он представитель закона. Эту записку он приколол снаружи к двери перочинным ножом. Когда все мы вернулись на улицу, я прошел и заглянул в машину. На сиденье валялась пустая корзинка для пикника. Выходит, когда их подстерег Жирдяй, мужчина, женщина и ребенок направлялись на пикник – или, наоборот, возвращались. В любом случае, кто-то опустошил всю корзинку, оставив только смятые салфетки, крошки еды и несколько разбитых тарелок.

Оставив ферму с мертвым стариком, мы направились по дороге вслед за Жирдяем. Немного погодя Юстас определил, что тот свернул с главной дороги в лес. Туда же повернули и мы, и чем дальше, тем труднее становился путь. Мы наткнулись на обрывок окровавленной нательной сорочки Жирдяя, повисшей на колючке. Я не мог понять, как такой грузный человек, жестоко избитый и вдобавок подстреленный, смог поубивать столько народу и двигаться дальше, не упав замертво или хотя бы не обессилев. Но он не сбавлял темп и заставлял нас поспевать за собой. Не знаю, как остальные, но я уже здорово вымотался, да и Джимми Сью тоже выглядела уставшей.

Наконец мы приняли решение остановиться, вслед за тем, как Уинтон и Юстас посчитали, что лошади начали сбоить. К этому времени я полностью выдохся и вряд ли смог бы двигаться дальше – так что усталость лошадей была как нельзя кстати. Хотя в самом начале я дал себе слово, что, как бы все ни сложилось, буду без устали идти вперед, день и ночь, но тогда я совсем не думал про усталость. Была, возможно, и еще одна причина, ведь Юстас плохо разбирал следы в темноте, а уже начинало смеркаться. Надо полагать, Коротыш придерживался такой же теории, но он предпочел держать комментарии при себе.

Перед нами была поляна, куда, вероятно, ударила молния, оставив круг выжженной земли. Деревья по краям стояли голые и обуглившиеся, но, по-видимому, пожар случился уже давно. Зеленая трава успела покрыть обугленное пространство. Мы спешились и занялись обустройством, натянув веревку поперек двух скрюченных деревьев хурмы, непонятно как уцелевших в огне, пусть и не слишком разросшихся, и привязав к ней лошадей. В сгустившейся темноте большие деревья по краю поляны точно окружили нас стеной, оставив в колодце растущих ночных теней.

Мы развели небольшой костер, в основном чтобы приготовить еду, ведь ночь была ясной и теплой. После еды раскатали свои подстилки для сна с тем, чтобы подняться с первыми лучами. Боров пошел в заросли и отыскал себе место на сосновых иголках, чему я был несказанно рад, поскольку не хотел делить с ним постель.

Джимми Сью устроилась на ночлег неподалеку от нашего костра, и тут я заметил, что мое религиозное рвение, некогда очень стойкое, стало давать трещины. Да что уж там, в ту ночь оно, можно сказать, рассыпалось прахом. Подождав, пока все уснут, я осторожно прокрался к ее ложу и, приподняв одеяла, забрался к ней. Губами я стал щекотать ее ухо, пока она не проснулась со словами:

– Неужто Иисус рехнулся?

– Не говори так, – сказал я. – У меня вся охота пропадает.

– Если Иисус пожелает, обязательно простит, – сказал она. – А не простит, все его заповеди ломаного гроша не стоят.

– С чего бы тебе поминать Иисуса? – спросил я.

– Ты и сам поминаешь, как представится случай.

– Выходит, представился?

– Я хочу сказать, что ни один мужчина, даже Иисус, время от времени не откажет себе в удовольствии. Как и я могу веровать, когда захочу. Так уж устроено. Если задумаюсь надолго, вижу, что это неправда, а если мимоходом, мне в самый раз.

– Даже не знаю, – сказал я.

– Хватит об этом, поцелуй меня, – сказала она. – И пусть Иисус придаст тебе сил.

С этими словами она повернулась ко мне, и мы поцеловались. Ее дыхание было чуточку затхлым, как, наверное, и мое. Но стоило начать тискаться, и я позабыл обо всем. И скоро наша одежда была скомкана под ее одеялами. Мы занимались этим, пока луна не спустилась с небес и не затеплилось утро. И хоть я считал себя уставшим, сил оказалось в избытке, разве что не повернулся язык возблагодарить за это Иисуса. Потом Джимми Сью сразу заснула, а я был так распален, что даже отбросил одеяло, открыв грудь предутренней прохладе. Пусть в тот момент мы шли по следу похитителей сестры, мне никогда еще не было так хорошо. И вода в реке Сабин, всегда мутно-коричневая, сейчас была в моих мыслях ярко-голубой, трава была зеленой даже зимой, ветер прохладным, земля цветущей и мягкой, а весь мир полон света. Просто волшебное ощущение. Я лежал и наслаждался, пока вдруг не нахлынули мысли о том, зачем мы здесь, и не унесли счастье прочь, а трава не пожухла, земля не затвердела и свет не померк.

Когда это случилось и я пришел в себя, то всего в каких-то тридцати футах по другую сторону костра увидел сидящего на свернутом одеяле Коротыша. Он подобрался к нам незамеченным. В руке его была книга, на носу очки, и, чтобы лучше видеть, он склонился поближе к огню.

Быстро натянув рубашку и штаны, извлеченные из-под одеяла, я встал и босиком прошел к нему, присев рядом на корточки.

– Мог бы хотя бы кашлянуть, – сказал я.

– Мог бы ударить в бубен и спеть пару песенок, но не хотел вас отвлекать, – ответил он.

– Только подглядывать не стоило, – сказал я.

– А что я мог увидеть, кроме одеяла, что ходило вверх и вниз. Я сел тут почитать книгу.

– Так ты читал, пока мы там это самое? – сказал я.

– Ну, признаюсь, поглядывал временами на тот случай, если одеяло сползет, да только опасался, не дай Бог, увидеть твою голую задницу вместо ее.

– Значит, проделать все тайком, как рассчитывал, не получилось, – сказал я.

– Вы двое шумели, как свиньи у корыта с кукурузой. Только Борову не рассказывай, ведь он считает себя верхом утонченности.

Я поглядел на пригорок, где устроились остальные. Там было тихо и, казалось, все крепко спали. В полутьме я даже различил бледную тень Борова под соснами. Сейчас он выглядел уютным.

– Теперь мне стыдно за то, что я сделал.

– А когда делал, стыдно не было?

– Даже не знаю, слишком увлекся.

– Увлекательных занятий, которые стоило бы избегать и о которых позже сожалеешь, хватает. Но, поверь мне, женщина создана, чтобы ею наслаждаться, и стыдиться тут нечего. Пока она не чужая жена и отвечает взаимностью, да и Библия не говорит: «Не возжелай Женскую Плоть». Впрочем, на Библию мне плевать.

Я решил дать себе время все осмыслить и переменил тему.

– И что за книга настолько тебя занимала?

– Все тот же Марк Твен о путешествиях. Читая, мне хочется объехать землю по экватору. Мне хочется всего, кроме того, что делаю. Проблема только в деньгах. Будь у меня деньги, я бы путешествовал, покупал женщин и хорошую еду, исполнял бы любые свои прихоти. Не говорю, что заслужил это больше остальных, но радовался бы точно больше.

Я рассмеялся.

– Надеюсь, у тебя все впереди.

Коротыш покачал головой.

– Навряд ли. Знаешь, что я думаю? Я думаю, что в скором времени умру на тропе вроде этой, или у себя дома, или на своем холме рядом с телескопом, и хотя все это не так плохо, я предпочел бы умереть где-нибудь в море, на борту большого корабля, идущего в иноземный порт – а если нет, около телескопа, и, если вдуматься, это самый подходящий выбор. Я уже нашел себе звезду. И она моя. Даже если ее присмотрел кто-то еще, я не позволю им ее забрать. Когда в ясную ночь я нахожу ее на небе, она глядит на меня, будто сияющий глаз. И не Бог. И не звезда. Просто я сам смотрю на себя сверху.

– Ты почти как моя сестра, – сказал я. – Она тоже нашла себе звезду.

– Серьезно? – сказал Коротыш. Это был редкий момент, когда он действительно был удивлен.

– Ага.

– Похоже, она необычная.

– Мы всегда так про нее думали, – сказал я.

– Те, кто смотрит на вещи, как ты, видят нормальных людей слепцами.

– Я нормальный.

– Ты живешь в мире, но ты не его часть. И потому ты ненормальный.

– А ты очень высокого мнения о себе, верно?

– Это так. Я вынужден. Я смотрю на все снизу вверх, и это другой взгляд на мир. Послушай, малыш. Я не считаю себя лучше других. Как и худшие из них, я убивал и разорял. Я помогал истреблять бизонов, пока те почти не исчезли. Я убивал людей и получал за это деньги. Но я знаю все о себе и знаю, каков этот мир, и, что бы ты ни говорил, тебе еще предстоит тот же путь, пусть ты станешь называть вещи иначе. И хоругви праведности, которыми ты размахиваешь, и твои разговоры не изменят того, что на свой лад ты такой же обездоленный, как я.

– Чушь, – сказал я. – Ты все это вывел из того, что вы с сестрой выбрали себе звезду?

– А тебе стоит выбрать свою, – сказал он.

– Извини, что вспомнил об этом, – сказал я. – Все дело в том, что она особенная, вроде тебя, но могу поручиться, куда сердечнее.

– Не стану с этим спорить. Мне бы очень хотелось вернуться и сделать все по-другому. Но я не могу. Пусть тогда Лула видит свою звезду. Надеюсь, в это трудное время она сможет взглянуть вверх, увидеть и понять, что это она, и представить, что случись ей уйти, звезда сделает ее частью мирового сияния.

– Звучит точно проповедь, – сказал я.

– Звучит как ложь, которой мы хотим себя успокоить, – сказал Коротыш. – Но разница между нами в том, что я знаю, что это ложь.

Положив книгу на колени, он какое-то время разглядывал меня.

– Куда ты хотел бы отправиться, если не будет никаких запретов?

– Что?

– Если бы ты мог делать что захочешь или отправиться куда угодно, что бы ты выбрал?

– Не знаю, – сказал я. – Зачем думать о том, что не может сбыться?

– Постой, просто представь. Куда? Для чего?

– Если так, – сказал я, – наверное, вернулся бы на ферму, женился, завел бы детей и стал бы работать в поле. Не уверен, что это никчемная жизнь – чем дальше, тем лучше она кажется.

– Но случись нам найти похитителей и спасти твою сестру, ты распрощаешься с фермой.

– Ты предложил помечтать. Думаю, мы с Лулой получили бы, что хотели.

– А что насчет Джимми Сью?

– Возможно, ей выпало слишком много приключений, чтобы остепениться, – сказал я.

– Ты подобрал вежливый оборот, – сказал он. – Хотя, возможно, она получает именно то, что хочет. Мы все разные и не стоит нас равнять. Это как гадать, в какую сторону поскачет лягушка.

– К воде, – сказал я.

Коротыш улыбнулся. В тот момент он казался удивительно благодушным, точно добрый дядюшка, готовый предложить тебе лакомство.

– Малыш, ты неподражаем. Редко прав, зато всегда уверен.

Я промолчал, решив не будить лихо. Огонь потрескивал. Мы смотрели на угли.

– Хотел спросить про шерифа Уинтона, – сказал я. – Как вышло, что у него такое лицо?

Не отрывая глаз от огня, Коротыш положил книгу на землю.

– Он не всегда был шерифом. Раньше был охотником за головами. Но еще перед этим решил завести ранчо в Северном Техасе, где, как я думаю, такое место, что завали его мусором, станет только лучше. В то время там был дом для команчей, вернее, тех, кто еще оставался. Только, по правде сказать, их владения были более обширными. Так что Северный Техас можно считать одной из их земель, где они кочевали, охотясь на бизонов. Кочевники – вот кем они были. К тому времени их участь была уже решена, хотя они об этом не знали. А, возможно, и знали, только не хотели принимать. Зачастую люди не готовы принимать даже то, что у них перед носом. Так уж повелось. Но здесь за ними не было ничего. Хорошо вооруженные белые люди прибывали толпами. Бизоны, их главный источник снабжения всем необходимым, почти исчезли. Но команчи все еще были страшной угрозой.

Поселенцы все прибывали, и команчи давали отпор. Жестокий отпор. Тогда я и подвизался охотником за головами. А с Уинтоном мы были знакомы давно. Раньше мы вместе охотились на бизонов ради шкур. Занятие очень грязное и мерзкое, и сейчас, признаюсь, не готов его повторить. Уже не смог бы стрелять бизонов, как тогда. Стрелять, как я убедился, надо людей, а животных оставить в покое. Однако было время, я охотился. Сдирал шкуры, а мясо оставлял гнить на равнинах. Бывало, забирал немного на еду или языки, кстати, вкусные, если правильно приготовить – но большая часть оставалась гнить. Для меня это было слишком, и я решил завязать и перебираться.

Уинтон тогда обосновался в Северном Техасе. И встретил подружку. Между нами, была она страшная, как грех, и злющая, как гремучая змея. Настолько безобразная, что такое угощение станешь есть разве что под дулом пистолета. С лошадиным лицом, тощая, и с носом, который, при необходимости, легко мог сойти за иглу для шитья. А губы тонкие, как стежки на куртке из оленьей кожи. Но он любил ее и прижил с ней дитя. Слухи разнеслись, как он стал отцом.

Мне случилось попасть в те края в погоне за призом, но след я потерял да так и не нашел. Мало кому довелось от меня уйти, но этот ушел, и, как я слышал, его так и не поймали. Имя его было Джеймс Плант, а искал я его за убийство галантерейщика. Вроде как тот оскорбил его племянницу. Точно уже не помню. Поговаривали, кроме того убийства, за ним ничего не было. Но какая разница, награда есть награда. Так что я отправился, но, как и говорил, он сумел скрыться. После, через много лет, слыхал, что он перебрался на север, где неплохо устроился, а проблем с законом больше не было. Только все это разговоры, подтвердить их я не могу. Но могу подтвердить, что произошло с Уинтоном.

Я приехал туда под вечер, прокричал издалека, что это я, и Уинтон вышел меня встретить. Его жена – тогда я повстречал ее впервые, хотя уже был наслышан о ней от Уинтона, – посмотрела на меня как на какой-то сорняк. А девочка, ей было года три, поразилась моему росту и решила, что я прекрасный товарищ для игр. Пришлось таскать ее на закорках и сидеть на полу, упражняясь в карты и в шашки, хотя играть она толком не умела. Тем не менее я прекрасно проводил время. Малышка была очаровательной. Она не собиралась меня оценивать, достаточно было моего маленького роста. В общем, я задержался на несколько дней, и в скором времени старуха Уинтона – ее звали Сара – тоже приняла меня в компанию. Да и мне она полюбилась. Бывало, она поглядывала на меня с любопытством, точно прикидывала, как оно будет, если я ей заправлю. Иной скажет, что я слишком о себе возомнил, но уверяю, именно так мне показалось, а я привык оценивать свои ощущения. К тому же мне было известно, что Сара одно время была девушкой для развлечений, и это не особенно меня удивляло. Уинтон был не из тех, кто мог бы повстречать будущую жену в оперном театре. Но меня, понятно, такой вариант не интересовал. Конечно, пожелай она, не будучи женой Уинтона, я смирился бы с лицом, что было мне прямо как серпом по яйцам. Для чего еще нам веки, если не скрывать отвратительные картины. Тем не менее между нами ничего не было. Но случилось кое-что гораздо хуже.

Однажды ранним утром та маленькая девочка проснулась и вышла во двор, думая взглянуть на новорожденного теленка, а как раз в это время, пока толком не рассвело, команчи совершили набег. Они подобрались совсем близко к дому и уже успели перерезать горло всем коровам и свиньям, а собаку еще раньше уложили издалека стрелой, так что никто не тявкнул. Они готовились увести лошадей, когда из дома появилась маленькая девочка, и тут они ее сграбастали. Но не успели вовремя заткнуть рот, и она закричала.

Сара, как любая мать, если она чего-то стоит, вскочила на ноги и выбежала за дверь раньше, чем мы успели схватить какое-нибудь оружие, и следом мы услышали ее крики. Но когда мы оказались во дворе с ружьями, увидели только исчезающих вдалеке команчей, Сара висела поперек седла, а девочки не было видно, но до нас донеслись ее крики. «Папа, папа», – повторяла она снова и снова. От всего этого сердце готово было разорваться.

Они успели перебить весь скот, кроме лошадей, но, когда они схватили ребенка и Сару, а мы выскочили с ружьями, они предпочли бегство. И не потому, что испугались – просто они уже наказали Уинтона за попытку жить и выращивать скот на их землях. Они собирались угнать лошадей, но только распугали их, так что мы потратили больше часа, пока поймали и оседлали себе пару и собрались сами. Учти, нам пришлось гоняться за лошадками босиком по равнине, в исподнем и с ружьями в руках.

Итак, мы сели в седла и пустились в погоню. От этих команчей никогда не знаешь чего ждать. Бывает, они похищают женщин и принимают в свое племя, но чаще это для молодых, которых потом растят, как команчей. Бывает, что другие племена, иногда ветви тех же команчей, крадут или убивают их женщин. Случается, они крадут женщин, чтобы заводить детей, если численность племени падает. Потому команчи нередко смешанной крови – бледнолицых, других индейских племен, чернокожих и прочих. Команчей делает не столько кровь, сколько их обычаи. Потому, зная, что они нередко берут белых в свое племя, я надеялся на благополучный исход. Что и пытался внушить Уинтону, который был на грани помешательства, совсем как бешеный енот. В нашей ситуации это могло здорово навредить.

Коротыш обернулся и посмотрел в сторону спящего Уинтона.

– Я знал, что дела в любой момент могут принять непредсказуемый оборот. Повинуясь внезапному порыву, команчи могут совершить то, чего от них не ждешь. Пуститься за тобой в погоню, а потом предложить еду и накидку из буйволиной шкуры, хотя вряд ли они расстанутся с лошадью. Лошади для них вопрос жизни. Они отличные наездники.

Скажем, апачи больше ходят пешком. Для апача лошадь как инструмент. Они едут верхом, пока лошадь не устанет, а потом еще немного. Если лошадь падает, они разводят рядом костер и ждут, пока та подохнет, а потом ее съедают. Команчи не такие. Они говорят с лошадьми. На земле команч кривоногое убожество, но верхом он как продолжение лошади, настоящий кентавр.

Но я отвлекся от своего рассказа про Уинтона и его увечья. Тогда любовь и гнев взяли его в тиски, а я, хоть и раньше не слишком верил в любовь, с того дня постарался совсем о ней забыть, потому что любовь часто ведет в западню.

Мы продолжали погоню. Путь был нелегкий. По следам Уинтон определил, что мы их догоняем. Вероятно, команчи пришли к тому же выводу, и позаботились о том, чтобы нас задержать. Мы были от них так близко, что уже слышали вдалеке детский плач. Жалобный скулеж, если можно так описать, но, пока мы приближались, он все нарастал, пока не превратился в адский вой.

Здесь Коротыш прервал свой рассказ. Ночь сгустилась вокруг нас, обернув в плотный полог. Моя голова кружилась, и я затаил дыхание.

Коротыш выдохнул, точно в последний раз, и лицо его в отблесках костра немного смягчилось.

– Мы добрались до места, где дорогу перегородил густой кустарник. Кое-где на кустах торчали шипы. Здоровенные, как гвозди. В одном месте через кусты явно кто-то продирался. Потом мы увидели висящие на шипах клочья детского платьица, а подальше что-то блестящее на солнце, точно снег с прожилками глины. Только там были не снег и не глина. Они заострили ножом толстую ветку кустарника, и на этой ветке висела девочка. Они проткнули веткой живот, что и было причиной того ужасного воя. А потом, с помощью веревки, протащили ее на шипы, так что те глубоко впились в тело, и оставили бедную малышку, насаженную на ветке, так что она не могла освободиться. Да если и смогла бы, это было уже не важно. После такой раны ей было не выжить.

– Изверги, – сказал я.

– Они люди, – сказал Коротыш. – Так что ты подобрал верное слово.

– Люди? – воскликнул я. – Как может человек совершить такое?

– Я встречал людей, которые насиловали и убивали индейцев в полной уверенности, что те неполноценные создания. Не сомневаюсь, что и Юстас сможет рассказать тебе немало жестоких и правдивых историй о том, как обходятся с цветными белые люди. В общем, я не собираюсь оправдывать ни белых, ни индейцев, ни цветных в том, как они следуют природе. Я ненавижу их всех, включая и себя, одинаково. Нет смысла ожидать от людей большего, чем они заслуживают. Хотя, если ненавидеть всех, это как ненавидеть воду за то, что она мокрая, или пыль за то, что сухая. Но я продолжаю это делать и временами чувствую прилив гордости.

Коротыш ненадолго затих, а потом продолжил рассказ:

– Как и ожидалось, ребенок нас задержал. Мы стянули ее с ветки. Малышка уже не кричала, но все еще была жива. Сняв с лошади попону и набросив ее на кусты, мы устроили тень и положили туда ребенка. Мы делали все, что в наших силах, но что мы могли? К вечеру, так и не придя в себя, малышка истекла кровью и умерла, хотя мы пытались закупорить ей рану листьями и носовыми платками. Но с таким же успехом можно осушить Мексиканский залив кувшином ватных шариков. Голыми руками мы вырыли в тени яму и уложили в нее ребенка. Потом вернули попону на лошадь и пустились в погоню. Уже стемнело, и я попробовал было уговорить Уинтона подождать, но он был непреклонен. Ну а потом моя лошадь угодила в нору суслика, упала и сломала ногу, и пришлось, чтобы избежать лишнего шума, перерезать ей горло.

Уинтон отказался посадить меня вторым из опасения замедлиться и отправился дальше. Место там было не то что здесь, с деревьями вокруг. Голая равнина с редкими зарослями кустарника. Как последний дурак, Уинтон поскакал дальше, а я отправился за ним пешком, с ружьем в руках и прочей амуницией. Понятно, скоро я потерял его из виду. Я шел почти без отдыха, только изредка останавливался прилечь, а потом шел, пока не натер себе мозоли с вареное яйцо.

Наконец рассвело, и я нашел следы лошади Уинтона посреди цепочки следов индейских пони. Уинтону давно пора бы понять, что его заманивают в ловушку, но он был ослеплен гневом. Они оставляли слишком явный след, и вскоре я увидел новое свидетельство их коварства. Следы привели в небольшую лощину, где струился ручеек, такой узкий и слабый, что скорее зашел бы за текущую из носа соплю, чем за настоящий ручей. Впрочем, сама лощина давала достаточно тени, так что я спустился вниз и сел, привалившись спиной к прохладной стенке, чтобы спастись от палящего зноя и немного передохнуть. Я снял сапоги и погрузил ноющие пятки в тот маленький ручеек. И просидел так примерно час, если судить по солнцу. Потом взял сапоги и босиком отправился по руслу ручья, чтобы ноги еще немного отдохнули. И довольно скоро мне открылось углубление с одной стороны лощины, с торчащей оттуда босой ногой, тогда как все остальное оставалось в тени. Я подошел взглянуть, и там была жена Уинтона, вернее, что от нее осталось. Видно, ее изнасиловали до смерти, потому как ноги были раздвинуты, а промежность в крови. Ей отрезали нос и губы. Ее насиловали и пытали, а потом убили, забив рот грязью, так что она не могла дышать. Скорее всего, в это время ее держали за ноги, о чем говорили следы вокруг. Кроме следов индейцев и лошадей, там были и следы сапог Уинтона, так что он тоже ее нашел. Чувствуя, что похитители совсем рядом, он не стал ее хоронить, вероятно рассчитывая вернуться и позаботиться о теле позже. Учитывая обстоятельства, я мог представить, что он плохо понимал, что делает. Если те, кого ты хотел спасти, погибли, было бы правильнее завалить тело в расщелине землей, оставив так до тех пор, пока не сможешь вернуться назад с повозкой. Но гнев совсем ослепил его, превратив в такого же дикаря, как команчи.

Я надел сапоги и осторожно направился дальше, прекрасно понимая, что делать этого не стоило. Уинтон оставался мне другом, пусть я знал, что он плутовал в карты и несколько раз перехватил причитающееся мне за головы вознаграждение, часто мне врал и даже, бывало, бранился, когда напивался. Но в остальном он был веселый собутыльник, и я точно знал, что всегда могу на него положиться. Так что я пошел дальше вдоль ручья, пока тот не растекся в большую подсыхающую лужу. Будь я поумнее, сообразил бы, что такой ручей скорее следствие недавно прошедшего дождя, если судить по совсем слабенькой струйке. Жаль, что раньше я этого не понял. Тем не менее я подкрепился, вернувшись немного назад и сделав несколько глотков из ручейка. Потом изловил ящерицу, откусил ей голову и высосал все внутренности, как-то умудрившись не сблевать. Это прибавило мне сил, и с учетом того, что случилось дальше, я все сделал правильно.

Команчи, похоже, решили, что Уинтон преследовал их в одиночку и совсем обо мне не подозревали. Они специально не спешили, заманивая его в ловушку, и все их планы оправдались. К полудню стало жарить так, что даже ядозуб испекся бы насмерть, и я едва тащился со своим ружьем. Впереди на равнине я заметил темный силуэт и еще несколько поблизости. А вокруг меня на все четыре стороны землю покрывали кости бизонов. На этом самом месте истребили целое стадо, и кости были свалены в кучи. Я лег на брюхо и стал продвигаться ползком. Так я добрался до кучи, где лежали два больших бизоньих черепа, и пристроился за одним. Осторожно выглянув, я увидел столб посреди прерии, а потом разглядел, что это вовсе не столб. Посреди равнины торчало одинокое корявое дерево, непонятно как здесь появившееся – судя по всему, единственно с целью послужить распятием для Уинтона. Его привязали, а рядом горел костер, разведенный из палок и высохшего дерьма, или подобной ерунды, как это умеют команчи. Если им что-то потребуется, скажем, пища или дрова, они найдут это там, где другому не отыскать древесины даже на зубочистку. Вокруг было шесть команчей, видно, передовой военный отряд, в соответствии с числом их лошадей. Лошади были стреножены неподалеку, а сами команчи поочередно развлекались с беднягой Уинтоном, который к тому времени уже не сдерживал криков. Они доставали из костра горящие палки и прикладывали к его лицу, а потом, для разнообразия, взялись за ножи. Ему как раз отрезали ухо, когда я положил тот самый карабин Шарпса, который со мной сегодня и которым минувшей ночью воспользовался сам Уинтон, поверх одного из черепов и прицелился. В первый момент я подумал застрелить Уинтона, чтобы избавить его от мучений, а потом постараться перестрелять или обратить в бегство команчей, прежде чем они меня прикончат. Но, уже прицелившись, я решил, что у него остаются шансы уцелеть, и тогда навел ружье на одного из команчей, который в тот самый момент подносил горящую ветку к глазу Уинтона. Выбрав цель, я собрался – пусть тот выстрел и не мог сравниться с выстрелом Билли Диксона, это был хороший выстрел. Согласен, то, как они увлеклись своим занятием и перестали думать о возможной погоне, дало мне возможность подобраться ближе, чем получилось бы в иных обстоятельствах.

Обычно я стараюсь целиться в тело, как в более крупную мишень, но того бычка я застрелил в голову, и от пули из Шарпса она разлетелась, как созревшая тыква. Возможно, память играет со мной шутки, или все так и было, но голова того команча просто исчезла, а безголовое тело само повернулось в мою сторону, прежде чем упасть на землю. Тогда я уже не глядел и был занят тем, что заряжал новый патрон и прицеливался. Прежде чем остальные успели опомниться, я уложил еще одного злодея, попав ему в спину. Оставалось четверо – и, как подсказывал им инстинкт, они тут же кинулись к лошадям, чтобы пуститься наутек, вероятно, решив, что два точных выстрела подряд могут означать целую группу преследователей. Не успеешь толком и глазом моргнуть, как все вскочили на коней и готовы были улепетывать. Но, как заведено у команчей, они вознамерились увести с собой украденных лошадей вместе с теми, что остались от мертвых товарищей. Это дало мне время еще на один выстрел. Я не мог сказать точно, попал или нет, но крайний команч выпустил веревку с привязанными вереницей лошадьми и дал деру. Не успел я перезарядить, как они скрылись из виду.

Хорошенько выждав, чтобы увериться, что они убрались и не пытаются меня подкараулить, я подошел и обрезал веревки, и уложил Уинтона под тем деревом, которое совсем не давало тени. После занялся тем, чтобы изловить нам двух лошадей. Как ты можешь догадаться, Уинтон был мало на что годен, так что я порылся в сумке одного из убитых команчей, отыскал мешочек с неприглядного вида смесью зерен и прочей гадости и отдал Уинтону подкрепиться. Затем перевязал ему голову, отрезав несколько полосок от одежды индейцев, и присыпал ожоги грязью, чтобы хоть как-то смягчить боль. Скажу тебе, любой решил бы, что с отрезанным ухом, истекающий кровью и поджаренный Уинтон теперь угомонится. Да ничего подобного. Немного полежав, он поднялся на ноги, мы сели на коней, и он настоял, чтобы мы отправились в погоню, пусть даже из оружия теперь у него был один нож, который мы забрали у убитого команча.

Мы отправились дальше и довольно скоро наткнулись на мертвого индейца, завернутого в одеяло, чтобы не тратить время на погребение. Стало быть, мой выстрел все же был удачным. Уинтон накинулся на тело, точно мясник. Мне пришлось отойти и устроиться поодаль, пока он кромсал мертвеца, не переставая проклинать его, словно убитый мог его слышать.

Когда с этим было покончено, мы снова пустились в погоню. Но уже через два дня пришлось признать поражение. К тому времени они применили все индейские хитрости, чтобы сбить нас со следа, и растворились, возможно, направившись в каньон Пало Дуро. Так или иначе, больше мы никогда их не видели. Уже порядком обессиленные, мы повернули назад. Путь домой занял несколько дней, и за это время из еды пришлось довольствоваться одним кроликом, почти разорванным пополам выстрелом моего Шарпса. Наши лошади обходились травой и лужицами воды, где они попадались. Вернувшись во владения Уинтона, мы два дня лежали пластом, и только потом вернулись за телами его родных, нашли их, привезли назад и похоронили под большим дубом. Вокруг на много миль не было ни другой зелени, ни воды. Мы задержались еще на день, собрали припасов, Уинтон навестил могилы, а потом мы сожгли его ферму, как он захотел, и уехали. Вот и весь рассказ о том, как Уинтон получил свои шрамы.

(16)

Утро было в разгаре, когда мы двинулись дальше. По пути Юстас осматривался в поисках следов, а я косился на Уинтона с его шрамами, размышляя над историей Коротыша. Заодно вспомнил и слова шерифа насчет убийства людей на фактории. С учетом того, что я узнал, его отношение стало более очевидным. К тому же, подумал я, прояснилась причина, по которой он хотел отправиться с нами. Дело было не только в деньгах – он надеялся, что представится случай спасти кого-то взамен упущенного им раньше. Это было ясно как божий день.

И еще я думал о словах Коротыша насчет того, что все люди по природе одинаковы, и они никак не шли из головы. Здесь вера в милосердие Господа отчего-то не могла мне помочь.

Понятно, были мысли и более практического свойства, скажем, про местность вокруг, куда менее открытую, чем та, где Коротыш и Уинтон преследовали индейцев. Найти здесь укрытие было гораздо проще, а Жирдяй, на свой лад, был опаснее любого команча. Коварный, как змея, он убивал просто ради удовольствия, и так же поступали его товарищи. Я гадал, что могло сделать их такими, и не находил ответа.

Наш путь лежал через поросшие деревьями холмы, где не было хорошей наезженной дороги. Я опасался, что какая-то из лошадей может угодить ногой в яму, или ее ужалит змея, или случится другая напасть. След, однако, был хорошо виден, и Юстас вел нас вперед довольно споро. Ни одного слова насчет навыков Юстаса от Коротыша мы больше не слышали, хотя, скорее, дело было в том, что Юстас в этом смысле утратил чувство юмора.

По пути нам случалось вспугнуть птицу или оленя, и, стоило птице вспорхнуть или выпрыгнуть оленю, я готов был обделаться, принимая их за Жирдяя с его ружьем. Каждый раз, когда взлетали птицы, Боров бросался за ними в кусты, точно собирался отрастить крылья и схватить их на лету.

Двигаясь по извилистой узкой тропинке, вернее, оленьей тропе, нам приходилось держаться друг за другом. И вот Джимми Сью, которая ехала впереди, обернулась и сказала:

– Не похоже, чтобы Жирдяй осторожничал. Может, решил, что мы уже отстали? Юстас без труда находит его след.

Ехавший впереди нее Коротыш, не оборачиваясь, произнес:

– Или ведет туда, где нас поджидают.

Я сразу же подумал о команчах, как они заманили Уинтона в засаду, и все страхи насчет Жирдяя с ружьем мгновенно вернулись. Правда, мне немного полегчало, когда Коротыш добавил:

– Как мне представляется, выгода нашей ситуации в том, что Жирдяй должен бы искать место, чтобы спрятаться и зализать раны, которые, полагаю, весьма серьезны. Вот уж кто крепкий парень, тут не поспорить. Получил от меня взбучку, несколько дырок от пуль, залил своей кровью весь Западный Техас, добавил по пути несколько мертвецов, выжег из автомобиля весь бензин и все еще дает нам фору.

Юстас сказал, что Жирдяй, верно, далеко оторвался, но нам совсем не повредило бы устроить себе ужин из прихваченных припасов, так чтобы никакой стрельбы. При этом, учитывая деревья вокруг и немалое расстояние до Жирдяя, небольшой костер, чтобы разогреть еду, вряд ли сможет его вспугнуть. На всякий случай мы позаботились о том, чтобы не класть в огонь листья или сырые дрова, от которых много дыма.

Юстас уверил всех, что уже завтра мы наткнемся на Жирдяя, который дольше не усидит в седле, упадет, истечет кровью и помрет. Эти слова меня сильно воодушевили, и я надеялся, что так и будет. Тогда можно было бы счесть, что это божий промысел, а не пули наших ружей или картечь из пушки Юстаса.

Этой ночью мы с Джимми Сью не стали предаваться утехам, как накануне, зато легли спасть вместе, уже ни от кого не скрываясь. Впрочем, я почти ее не касался, разве иногда, в полусне, протягивал руку, чтобы убедиться, что она никуда не делась. Надо заметить, что под нашими одеялами она разогрелась, словно печка, но мне было хорошо, когда она рядом, и меня это не беспокоило.

Первым караул нес Юстас, следом Коротыш, а после него Уинтон. Потом должна была наступить моя очередь, а затем и Спота. Джимми Сью, как женщину, в зачет не брали, хотя мне подумалось, что с ее целеустремленностью и практической сметкой она справилась бы не хуже многих. Раз уж стреляла в Жирдяя на фактории, она, ясное дело, не робкого десятка. Впрочем, остальные мое мнение не разделяли.

В итоге получилось так, что весь караул несли первые трое, а нас со Спотом будить не стали. То ли из вежливости, то ли просто побоялись, что я не справлюсь, а Спот может посреди ночи решить отправиться домой.

Проснувшись утром, я застал остальных седлающими лошадей. Боров сидел на задних лапах и наблюдал за ними с начальственным видом. Джимми Сью уже поднялась и привела себя в порядок, Спот тоже был на ногах. Я остался последним. Хотел было что-то сказать в свое оправдание, но правда заключалась в том, что как бы горячо ни стремился я отыскать сестру, странная слабость все больше овладевала мною – казалось, кости наполняет какая-то тяжесть, и они тянут меня глубоко под землю, откуда мне уже не выкарабкаться. Я чувствовал себя куда старше и угрюмее, чем следовало.

Местность сделалась настолько непролазной, что нам не всегда удавалось ехать верхом, и тогда приходилось вести лошадей сквозь дебри – туда, куда направлялся Жирдяй и вел по его следу Юстас. Время от времени я косился на Джимми Сью, и с каждым разом она становилась все краше. Сейчас она предстала, как говорится, в своем природном обличии. Все остатки косметики уже давно испарились. Волосы она заплела в косичку, перевязанную черной лентой, и, стоило мне взглянуть на этот болтающийся хвостик, как я немедленно чувствовал возбуждение. Причина этого оставалась загадкой. Казалось бы, всего лишь волосы, и на тебе: от одного взгляда мне хотелось снова быть с ней, обнимать – и, понятно, снова предаться удовольствию, которое мой дед называл не иначе как плотским непотребством.

Стоило об этом вспомнить, как на сердце камнем легла тяжесть. Мне противна была мысль о том, что пришлось делить ее с дедом да еще и с шерифом. И понемногу мое влечение начало, как говорится, запинаться. Но и эту мысль я вскоре отбросил, утешив себя тем, что она убежала со мной, а не с кем-то еще, и это что-нибудь да значит. Правда, здесь я больше поддался эмоциям, но к тому времени уже успел прийти к выводу, что в случае с женщинами логика нередко страдает. Главное, утешал себя я, что она могла бы оставить меня в любой момент и отправиться восвояси, но выбрала тяжелый путь, где подстерегали опасности.

Я все чаще задумывался, собирается она остаться со мной и стоит ли на это рассчитывать или же вернется к прежнему занятию. Поначалу мне не виделось резона для ее возврата к прежней жизни, но, когда я думал о маме и вспоминал бабушку, выходило, они только и делали, что убирались, стирали или готовили еду, заботясь о своих мужчинах. Вот и Джимми Сью, можно сказать, заботилась на свой лад, только получала за это деньги и сама назначала цену. Выходило все не так просто, и я не мог понять, чью сторону выбрать. Согласитесь, много притягательного в женщине, живущей своим умом и по своему выбору, так что она зацепила меня крепко и держала, как рыбу на глубоко засевшем в жабрах крючке.

Все мои размышления закончились, когда уже за полдень мы наткнулись на украденную Жирдяем черную лошадку. Она лежала на боку возле небольшого пригорка в окружении сосен. Была еще жива, но сломанная нога и прерывистое дыхание указывали, что конец ее уже близок.

Когда это случилось, мы вели лошадей в поводу, так что Юстас передал мне вожжи и пошел взглянуть на бедную животину. Даже оттуда, где находился я рядом с Джимми Сью, была хорошо видна запекшаяся на седле кровь. Жирдяй не стал снимать седло, но седельные сумки исчезли. Надо полагать, в них была еда или оружие, без которых он не мог обойтись, а снимать и тащить с собой седло, пусть и дорогое, было безрассудно.

Юстас опустился на корточки и погладил лошадь по голове, успокаивая ее. Боров тоже подошел взглянуть, и Юстас дружеским тоном попросил его отойти. В свойственной ему дикой манере, к которой он частенько прибегал, Боров прянул в кусты.

Достав нож, Коротыш подошел и перерезал лошади горло – совсем как в рассказанной им истории, когда он шел по следу команчей. Мучения бедной лошадки продолжались недолго – она истекла кровью, захрипела и умерла. Похоже, каждый раз, сталкиваясь с чем-то вроде смерти или пыток, я продолжаю это слышать, даже если отвернусь.

– Прямо тут провалилась ногой в нору, – сказал Юстас. – А мерзавец даже не подумал избавить ее от мучений. Теперь он мне совсем не по душе, это уж точно. Погубил двух лошадей.

– Наверное, побоялся стрелять, чтобы себя не выдать, – сказал Уинтон.

– Но горло-то перерезать мог, – сказал Юстас. – Разве ему что мешало?

– В этом он весь, – сказала Джимми Сью. – Всегда таким был. Думаете, когда заявлялся в дом удовольствий, он понимал, что похож на поганый кусок конского дерьма? Нет, он всегда держался, будто самый лучший щеголь из Нью-Йорк Сити с напомаженными волосами. Точно смотрел в зеркало и видел кого-то еще.

– Не иначе как зеркало всегда перед ним, – сказал Спот.

Юстас немного передвинулся и снова присел на корточки рядом с мертвой лошадью, разглядывая окровавленное седло. Потом сказал:

– Вот эта кровь означает, что лошадь пролежала тут несколько часов. Это кровь Жирдяя, раз она высохла. Кровь на жаре сохнет быстро, так что он впереди нас, но не так и далеко.

Юстас встал на ноги и осмотрелся, отыскивая следы.

– Пошел отсюда на запад. Видно, сильно хромает, но, черт побери, идет.

– Да уж все соки должны из него выйти, при таком-то кровотеке, – сказал Спот.

Юстас покачал головой.

– Не похоже, чтобы кровь шла все время. Он-то себя замотал, но как лошадь упала, раны снова открылись. Но, как ни крути, пороху в нем хватает, раз он столько продержался.

На время Юстас скрылся за деревьями, но довольно скоро вернулся и сказал:

– Вот как я думаю оно будет. Пойду теперь следом за ним и попробую его догнать. Всем идти слишком хлопотно, а я один, пешком, глядишь, до него доберусь. А там я сумею с ним разобраться.

– Тогда бери мое ружье для дальнего боя, – сказал Коротыш.

– Не, – сказал Юстас. – Уж я подберусь поближе со штуцером, чтобы он меня заприметил.

– Я иду с тобой, – сказал Уинтон. – Маленький отряд вполне годится, но страховать тебя кто-то должен. По всему, старина Жирдяй не так глуп, как я думал. И, как раненая рысь, может тебя подстеречь. Устроит засаду и дождется. А вдвоем всяко лучше.

– Ладно, идем, – сказал Юстас. – Только поторопимся.

Они сложили в дорогу немного припасов, и Уинтон закинул сумку себе на плечо. Он прихватил винчестер, который забрал на фактории, а Юстас, понятное дело, тащил свою пушку и вдобавок револьвер в правом кармане брюк. Как я успел заметить раньше, карман был сделан из кожи. В другом кармане брюк лежали патроны для штуцера. Юстас так и не снял жилетку, а шляпу нахлобучил пониже, как делал, если впереди ожидало серьезное предприятие.

– Мне видится так, – сказал Коротыш. – Вы двое во всю прыть пускаетесь в погоню, а мы постараемся идти по вашему следу – хотя, как ты знаешь, я не следопыт и никогда себя им не считал.

– Но я-то следопыт, верно? – сказал Юстас.

– Заблудиться тебе будет сложнее, – сказал Коротыш. – В этом я совершенно уверен.

Ухмыльнувшись, Юстас протянул руку потрепать Коротыша по затылку, точно мальчишку.

– Случись мне погибнуть, можешь смело забрать себе все мое дерьмо, что найдешь по дороге. Хочу, чтобы ты это знал.

Они пожали руки, потом Юстас с улыбкой оглядел всех нас. Уинтон махнул рукой, и они двинулись в путь, оставив нас с лошадьми.

Когда они скрылись из виду, Коротыш сказал:

– Нам лучше дать им время уйти вперед, чтобы не волочиться за ними, как стадо коров. Дадим пару часов, а потом двинемся следом, ведя лошадей в поводу. Когда местность позволит, продолжим путь верхом. Так мы их не упустим, а у них будет время подобраться к Жирдяю.

Чтобы нам убить время и позволить Юстасу с Уинтоном скрытно уйти вперед, мы остановились перекусить. Развели костер и приготовили в маленьком котелке немного бобов с солониной. Я решил добавить своей стряпни, смешав кукурузную муку с водой и налепив лепешек с добавкой из кусочков сала. Понятно, не самый подходящий вариант кукурузных лепешек, даже жареных – куда лучше было бы смешанное с яйцом жидкое тесто. Пока я занимался готовкой, вернулся Боров и уселся наблюдать за моими стараниями. Я оторвал кусок от бумажного мешка, положил на землю и высыпал на него кукурузной муки. Боров смел все вместе с коричневым бумажным пакетом. С тем же успехом я мог насыпать муки прямо в грязь.

Закончив с едой, мы согрели себе кофе, попили, а потом потушили костер. Коротыш достал карманные часы и поглядел время.

Пока он делал это, Спорт сказал:

– Что-то не слышно стрельбы.

– Ну да, – сказал Коротыш. – Только вряд ли они успели бы теперь его догнать. Кроме того, он мог незаметно уйти в сторону. Сдается мне, если такое случилось, он, скорее всего, сделал петлю и возвращается к нам.

Прежде такое не приходило мне в голову, и я стал внимательно осматриваться, положив руку на торчащий за поясом револьвер. Если уж придется доставать его снова, подумал я, надо быть уверенным, что мушка теперь не зацепится.

– Думаешь, он вообще знает, где мы? – спросила Джимми Сью.

– Навряд ли, – сказал Коротыш. – Думаю, он держит нос по ветру и уши торчком, лишь бы найти какое ни на есть укрытие. Если рана серьезная, его только это теперь и занимает. Может случиться, что убежище, о котором он думает, совсем не там, куда лежит наш путь, но пока что он наша лучшая ставка. Если она не сыграет, мы знаем, в какой стороне Большая Чаща, туда и отправимся все разнюхать. Выход найдется всегда. Я к тому, что не нужно зацикливаться и слишком полагаться на умения Юстаса.

– Видать, ты никогда не даешь ему спуску, а? – сказал Спот.

– Тебе не доводилось блуждать с ним столько раз, сколько мне, – ответил Коротыш.

Возможно, вы удивитесь, услышав, что при всех моих опасениях я снова почувствовал усталость и сел, привалившись спиной к дереву, да так все и было. Минуту назад во мне кипела тревога, но теперь я чувствовал опустошение, будто выпитый до дна стакан.

Надвинув шляпу на глаза, я то погружался в сон, то выныривал обратно, как вдруг мне послышались два резких щелчка, а чуть погодя третий, как будто кто-то наступил на сухую ветку – раз, два… и три. Но не рядом со мной. Где-то далеко.

Подняв голову, я сдвинул шляпу на затылок, чтобы оглядеться и понять, слышал ли звуки кто-то еще. Однако все остальные были спокойны и, похоже, ничего не слышали. Немного подумав, я пришел к выводу, что звуки почудились мне во сне. Подошел Боров подремать по соседству, и когда я вновь привалился к сосне, он поднял голову и положил ее мне на колено. Я опустил руку на его твердый загривок, закрыл глаза и снова погрузился в сон.

* * *

Когда Коротыш решил, что прошло достаточно времени, он поднял остальных, и мы повели своих лошадей в ту сторону, где исчезли Юстас и Уинтон. Они протоптали хорошо заметную тропу, так что даже я не сбился бы со следа. Какое-то время мы шли через лес, пока не вышли на просеку, проложенную через самую чащу. Здесь повсюду торчали пни, но между ними был ровный участок, расчищенный с помощью динамита. Почти ничего не напоминало о лесе, который зеленел здесь прежде. Деревья с твердой древесиной свалили в кучи и подпалили, а все сосны срубили и отправили на распилку. Даже птицы здесь не пели.

Мы двигались дальше по просеке, пока не наткнулись на груду сваленных металлических бидонов из-под молока, нескольких перевернутых плетеных корзин с бататом и мертвого пса. Черный некрупный пес, несомненно, подстреленный, лежал посреди клубней батата и молочных бидонов, частью со слетевшими крышками, так что его кровь смешалась с вытекшим молоком и раскиданным бататом.

К тому времени мы уже ехали верхом, ведя оставшихся лошадей в поводу, но, видя такое дело, остановились осмотреться. Указав на дорогу, Спот сказал:

– Я, понятно, не Дэниэл Бун[6], но тут следы от недавно проехавшей повозки.

Что до меня, я не отличил бы свежих следов от тех, что оставили неделю назад, но Спот, похоже, не сомневался, и я решил ему поверить. Как и Коротыш. Он спешился, наклонился пониже, уперев руки в колени, оглядел дорогу, выпрямился и кивнул.

Тогда и все мы слезли с лошадей и принялись осматриваться в надежде найти что-то, объясняющее ситуацию.

Указав на дорогу, Коротыш сказал:

– Повозка проехала здесь недавно, а вот следы тех, кто шел пешком. Здесь и другие следы, более свежие, и я узнаю следы Юстаса по отпечаткам каблуков, так что это он и Уинтон. Юстас распределяет свой вес так, что каблуки снаружи снашиваются быстрее, чем изнутри, что мы здесь и видим.

– Но ты вроде бы не следопыт, – сказал я.

– Так и есть, – сказал Коротыш. – Это я перенял у Юстаса. Из кладезей его познаний.

– Он верно говорит, – сказал Спот. – Вон те более свежие следы. Я и сам не следопыт, но случалось выслеживать оленей, так что я разбираюсь.

– Знаете, может и молоко еще свежее, – сказала Джимми Сью. – А я бы не отказалась. Так я открою бидон?

Никто не стал возражать, тем более оставалось несколько плотно закрытых бидонов. Я помог вытащить один, а Спот помог ей открутить крышку. Молоко пахло так, будто еще не скисло, разве что нагрелось на жаре. Мы достали из сумок кружки и приступили. Я приканчивал третью, когда Коротыш сказал, что нам следует остановиться, поскольку в жару много молока вредно для желудка, особенно если едешь верхом.

Джимми Сью оставила молоко и стала отбирать целые бататы, чтобы захватить с собой. Как раз в этот момент Спот, который поднес ко рту свою кружку, сказал:

– Ох, черт. Гляньте-ка туда.

Он опустил кружку и вытянул руку.

Мы посмотрели, и там из-за бревна торчала босая нога. Когда мы подошли, оказалось, что вместе с ногой был и целый человек. Белый мужчина лет, как мне показалось, около сорока, а шляпа его так завернулась, что лицо почти утопло в ней, а сама шляпа утопла в грязи. Мертвый, как и пес. Боров, который отлучился в лес, теперь вернулся и подошел взглянуть.

– Нет, Боров, – сказал Коротыш. – Оставь его. Пойди съешь собаку.

Боров не тронул человека и даже не прикоснулся к собаке. Я заключил, что он успел нажраться желудей и корешков и еда его пока не занимала.

– Его застрелили в голову, – сказал Коротыш. – Теперь ясно, как все было. Жирдяй топал пешком по этой дороге, и провидению было угодно послать ему этого мужчину с собакой, которые везли на рынок в своей повозке молоко и картофель. Жирдяй подстерег мужчину и застрелил, а заодно и собаку – возможно, та пыталась его укусить, или просто на всякий случай. Потом выбросил из повозки все товары, чтобы ехать быстрее. Ну и отправился дальше. А там появились Уинтон и наш легендарный следопыт Юстас, которые теперь пешком преследуют запряженную лошадьми повозку.

В тот самый момент я понял, что услышанные мной три щелчка как раз и были выстрелами. Один для собаки, один для ее хозяина, третий, возможно, промах.

Мы вернулись в седла и направились по следу. Сейчас я не заикнулся о том, чтобы кого-то хоронить. Все, о чем я думал, это догнать смертоносного негодяя. Никогда прежде я не встречал никого, готового убивать по поводу и без повода, одинаково жестокого с лошадьми, собаками и людьми, в придачу гнусного уничтожителя молочных бидонов и корзин с бататом.

(17)

Мы ехали быстрой рысью, не переходя на галоп. Коротыш не сомневался, что вскоре мы встретим Юстаса и Уинтона, идущих по следу Жирдяя.

Джимми Сью со Спотом немного подотстали и ехали бок о бок – по какой-то известной только им причине вид рассыпанных бататов послужил началом диспута о лучшем способе их приготовления. Джимми Сью придерживалась мнения, что следует разрезать клубень, положить внутрь масло и сахар, а потом запекать. Спот же считал, что проткнутый вилкой клубень следует сначала запекать, а потом, уже готовый, разрезать и добавить масло и сахар. Отдельной темой стало приготовление жареных бататов, которые прежде следовало обмакнуть в молоко, – но, пусть для них это было не менее важно, чем толкование заповедей, мне было сложно уследить за всеми поворотами, да и вообще неинтересно. Так что я решил составить компанию Коротышу.

Спустя короткое время мы позволили лошадям перейти на шаг, чтобы не слишком их утомлять – тем более уже стало припекать, и в скором времени жара грозила стать совсем невыносимой.

– Я не разбираюсь в женщинах, – сказал я. – И не могу разобраться в Джимми Сью.

– Следует понимать это так, что ты просишь совета? – сказал Коротыш.

– Пожалуй.

– Видишь ли, я не большой специалист в любви, как и в ее составляющих, хотя признаю, что не чужд ей в принципе.

– Так ты был влюблен?

– Я был жертвой страсти. В молодости мне было непросто различать любовь и страсть, поскольку в обоих случаях присутствует перепихон. И хоть разница, надо полагать, существует, в тот момент мне казалось, что я влюблен. Сейчас я убедился, что потребность в ком-то еще обычно вызвана собственной слабостью.

– Ты не можешь в это верить, – сказал я.

– Могу, Джек, и я верю. Но существовала Черри Уилсон. Она была шлюхой, как Джимми Сью, и такая же миловидная. Подозреваю, у нее ко мне тоже были чувства. Но дело было в публике. Одна мысль о том, чтобы пройти по улице с человеком, который держит тебя за руку, совсем как маленький ребенок свою мать, была ей невыносима. А как-то раз я хотел поиметь ее сзади, и пришлось для этого вставать на табуретку. Это было нелепо и глупо, а для нее, думаю, тем более. Так что наша связь была с самого начала обречена. Хотя ей нравилось быть со мной. Когда мы были вдвоем в темной комнате, мой рост не имел значения, но мы не могли появляться вместе на людях, чтобы все на нас глазели. Думаю, ей было бы легче пройтись с известным всему городу одноглазым хромым убийцей, чем с карликом.

Мы расстались, и на время мне снесло крышу. Я запил и покупал себе шлюх. Со стыдом признаюсь, что вел себя с ними как подонок. А потом, как нормальный человек, решил завести свое дело. Я открыл магазин в Центральном Техасе. Поганое место, можешь мне верить. Самая сраная дыра в Техасе. Магазин стоял на обочине дороги, где, как я был уверен, от покупателей не будет отбоя. Но вышло по-другому. Как правило, все выбирали другую дорогу – ту, что огибала железнодорожную станцию. Я не смог бы продать и мешок муки, даже привязав его к спине осла, который прилагался в нагрузку. Точно мой магазин торговал коровьим дерьмом. Покупателей, чтобы вести бизнес, явно не хватало, зато были бездельники, которые приходили посидеть на крыльце и поболтать о политике. Как будто кто-то из них хоть раз голосовал или хотя бы знал, как это делается. Вдобавок любили посудачить о религии, и чаще споры закипали о том, как правильно крестить – окроплением или погружением, – притом для меня данное различие не имело ни малейшего смысла. Были и такие, кто приходил взглянуть на меня, только они не стремились ничего покупать. Я будто снова оказался в цирке.

Я давно был сыт по горло демонстрацией себя напоказ и в одну пасмурную среду объяснил это человеку, который собирался заставить меня снять одежду, надеть платье и танцевать. Платье он принес с собой. Платье было красивое, ярко-красного цвета. Но при всем этом, даже и с парой башмачков, которые прилагались бесплатно, скажу откровенно, я не был готов ни снимать штаны, ни надевать платье. Тот ошибочно решил, что мой рост позволит творить со мной что ему вздумается, а я доказал обратное, когда отстрелил ему яйца. И он умер.

Закон посчитал это за превышение необходимой самообороны, то есть мне следовало бы позволить снять с себя штаны и нарядиться в платье. А я выражал стойкое несогласие, и все закончилось нанятым судом пьяным адвокатом, которому было плевать, повесят ли меня, кастрируют или отправят на чаепитие в том самом платье и башмачках. Он даже пошутил, что хотел бы на это взглянуть. Подобное пренебрежение заставило меня подпрыгнуть и хорошенько врезать ему с правой. Что, собственно, и повлияло на дальнейший ход событий, а именно мой побег и многолетние скитания из опасения быть пойманным. Позже я узнал, что суд сгорел вместе с постановлением о моем аресте. А магазин отошел к родственникам того парня, который хотел, чтобы я носил платье, и они вполне удовлетворились компенсацией, учитывая, что он не был популярен даже у своей родни. Многим из них, как выяснилось, пришлось надевать платья, а тот, чьи яйца я отстрелил, был хорошо известен – пусть и не мне – тем, что сам любил носить платья и отличался нездоровым влечением к предметам женского нижнего белья, в особенности к поясам. Так что сейчас меня скорее отпустили бы, чем решили бы в пользу того чертова извращенца в клетчатом красном платье. В общем, вот я перед тобой. Без настоящей любви и магазина, зато не ношу платье и маленькие башмачки.

Я переваривал услышанное, когда впереди мы увидели Юстаса с Уинтоном, сидящих на обочине в компании юного негритенка. На вид я дал бы ему лет тринадцать, но, приблизившись, понял, что он чуть старше. Просто худенький и низкорослый. Он прижимал руку к голове, а рот был открыт, так что виднелись зубы.

Увидев нас, Юстас поднял руку. Когда мы поравнялись, все, кроме Джимми Сью, спешились и подошли пообщаться. Боров тоже подошел, поначалу напугав мальчишку, но Юстас его успокоил. Вскоре паренек уже чесал Борова за ухом.

– Работа Жирдяя, – сказал Юстас. – Как вышли из лесу, смотрим – мертвец и собака, и молоко тут перевернутое. Ну и следы повозки, так что несложно понять, что случилось. Жирдяй. Мы, значит, за ним. Да только разгрузив повозку, он поехал налегке и сумел хорошо оторваться.

– Это мы уже сообразили, – сказал я.

– По дороге набрели на этого паренька, – сказал Уинтон. – Сидел тут, за голову держался.

– Его, значит, наняли погрузить молоко с картошкой, а ехали в Ливингстон, на рынок, – сказал Юстас.

– Пусть он сам расскажет, – сказал Коротыш.

– Так я рассказал, – сказал чернокожий паренек. – Ехал себе в повозке, где товар сложили. Мистер Друскин и его пес Буч сидели впереди и правили мулами. То есть мистер Друскин. Пес-то не умел.

– Какая жалость, – сказала Джимми Сью.

– Точно, – подхватил Спот. – Вот бы глянуть, как пес управляет повозкой.

– Не заткнетесь, вы двое? – сказал Коротыш.

Паренек продолжил рассказ:

– Жирный этот выскочил прямо на нас из леса. У него ружье было, а сам распаренный, точно его вскипятили и сейчас маслом намажут. И ну палить. Сначала пса застрелил, потом мистера Друскина. Я с повозки прыг и наутек, как кролик. Он и в меня пальнул, чуть голову не прострелил. Вот, гляньте.

Он опустил измазанную кровью руку. Прямо за ухом, там, где пуля прошла сквозь его кучерявую шевелюру, наискось шла кровавая борозда.

– Я убежал и в лесу запрятался. Сидел не меньше часа, потом прокрался обратно – вижу, мистер Друскин и его пес мертвые, как я и думал. Из повозки все вывалено, а самой ее нет. Даже не знаю, как тот человек все проделал, по виду ни разу не скажешь. Сильно раненый он, сразу заметно. Но повозку забрал вместе с мулами. Я следом – не то что догнать собирался, просто подумал, он возвращаться не станет. А если что, все равно бы его заметил и опять убежал бы. Потом голова закружилась и как-то поплохело. Присел тогда у дороги, а тут эти двое подошли. Я все и рассказал, как сейчас. Боров ведь не станет кусаться?

– Только резко не шевелись, – сказал Юстас.

– Если хочешь, есть у нас лишняя лошадь, – сказал Уинтон.

– Вот уж как я был бы признателен, – сказал чернокожий паренек.

– Больше эта лошадь никому без надобности, – сказал Уинтон. – Так что забирай и поезжай. Седла нет и уздечки, да ты, думаю, сможешь сделать вожжи из куска веревки. У нас вроде есть веревка.

– Очень буду вам признателен, – повторил паренек.

– Сколько отсюда до Ливингстона? – спросил Коротыш.

– Да недалеко, дальше по дороге, – ответил паренек.

– Ладно, все ясно, – сказал Юстас. – Стало быть, туда мы и пойдем, да только слишком спешить, думаю, не надо. Лучше уж дадим Жирдяю заховаться с остальными. А там раздавим всех змей скопом в их гнезде.

– Угу, – сказал Уинтон. – Вот только одну змею легко пришибить тяпкой, а с целым гнездом пришлось бы повозиться.

– Как доберемся до Ливингстона, Джимми Сью могла бы поискать место, где переждать, – сказал Коротыш. – Пока мы не разберемся с ними. Или они с нами.

– Вот уж нет. – Она так и не слезла с лошади и теперь разглядывала нас сверху. – Раз уж забралась в такую чертову даль, теперь не собираюсь отступать.

– Это не твоя драка, – сказал я.

– Разве мы с тобой не вместе?

– Я рассчитывал так, – сказал я.

– Пора бы тебе перестать рассчитывать и знать точно.

В этот самый момент все сомнения мгновенно отрастили крылья и разом выпорхнули из моей головы, растворившись на небосклоне моих мыслей. С огромным облегчением я произнес:

– Мы вместе.

– Тогда все решено, – сказала Джимми Сью. – Мы все дружно отправляемся на свидание с теми ублюдками. Даже приятно думать о том, как этих людей перестреляют. Если что, я и сама не прочь поучаствовать.

Пара улетевших вдаль крылатых сомнений развернулись и спустились с небес назад, и мне даже показалось, что я слышу хлопанье других крыльев, летящих в мою сторону.

– Так мы с тобой друзья, так выходит? – обратился Уинтон к Джимми Сью. Не иначе, подумалось мне, памятуя об их отношениях, он хочет понять, в каком он теперь списке.

– Ты один из лучших, – сказала она.

– Лучше бы мне этого не слышать, – сказал я.

– Послушай, оставь это, – отрезала Джимми Сью. – Ради тебя я бросила все, и тебе пора бы начать думать обо мне иначе, если ты на это способен. А если нет, то нам и незачем быть вместе. Ты подумай об этом, Джек. Хорошенько подумай. У меня к тебе серьезные чувства, но и они могут отсыреть. Такая девушка, как я, не мебель, чтобы двигать туда-обратно.

– Ну а ты, Спот? – спросил Коротыш. – Каковы твои мысли относительно нашей ситуации?

– Я здесь только затем, чтобы получить свои пять долларов, – ответил тот. – И не ввязываюсь ни в перестрелки, ни в поножовщину, ни в мордобой. Так что, выходит, что я все еще размышляю и не пришел к твердому решению.

– По крайней мере честно, – сказал Коротыш. – Но учти, решение тебе еще придется принять.

Мы отдали цветному парнишке лошадь, даже не спросив его имени, и он, поразмыслив, решил все-таки не ехать в Ливингстон и отправился назад той же дорогой, по которой приехал. А мы сели на лошадей и отправились дальше, Боров трусил рядом, Джимми Сью ехала бок о бок со мной, а я размышлял над ее словами.

Одно из колес повозки, за которой мы следовали, имело выбоину, так что отличить ее следы от других на красной глиняной дороге было несложно. Местами, там, где дорожная глина затвердела, следы пропадали, но затем появлялись вновь. А в основном дорога напоминала россыпь зерен красного перца, которые высохли на жаре и размякли. Порывы ветра поднимали красную пыль, которая набивалась в нос и глаза и окутывала нас тонким облаком красноватого тумана. Почти под цвет моих волос, отметила Джимми Сью.

До Ливингстона оказалось не так близко, как мы рассчитывали, но к концу дня, когда солнце уже опустилось к горизонту, мы добрались туда, уставшие и покрытые толстым слоем пыли. Не сказать чтобы это был настоящий город, но заслуживал это название больше, чем место, откуда мы прибыли, и отличался более регулярной застройкой. Как выразился Коротыш, все прелести городка высосали церкви, которых понастроили слишком много. Мне здесь было немного уютнее, но должен сознаться, Беспечный оставил у меня привкус греха, который я не находил таким уж омерзительным. В некотором смысле грех напоминал мне кофе. Еще совсем маленьким, впервые попробовав кофе, я нашел его вкус горьким и противным, но позже полюбил, научившись добавлять молоко, а там, со временем, полюбил и черный кофе. С грехом то же самое. Поначалу подсластишь его немного ложью, а дальше можно и не разбавлять. Но мне не хотелось пускаться во все тяжкие. Предпочитал добавить немного молока. Ну и потом, смотреть на то, чем мы занимались с Джимми Сью, как на грех мне постепенно становилось все труднее.

Когда мы наконец добрались в Ливингстон, я чувствовал себя вывернутым наизнанку, посоленным и брошенным псам на съедение. Я уже едва держался в седле. Мы остановились у конюшни, и Уинтон зашел внутрь поговорить с конюхом, а когда вернулся, нам на постой отвели небольшой сарай, устланный соломой с изрядным количеством конского навоза. Нам выдали вилы и здоровенный совок, чтобы мы могли прибраться. Как я догадался, это была часть нашей платы за постой. Убрались мы куда быстрее, чем можно было представить, уж больно всем хотелось поскорее закончить. Потом, когда мы отскребли внутри, Уинтон одолжил тачку и привез из основной конюшни ворох сена, раскидав его по полу, а следом за ним я сделал то же самое. Мы поочередно отправлялись тем же маршрутом – даже Джимми Сью, которая настояла на своем, – и скоро сырой пол был покрыт свежим сеном, стало сухо и запахло чистотой.

Конюх забрал наших лошадей, расседлал, напоил и отвел к ларям с овсом, а мы тем временем раскатали постели и устроились на ночлег. Джимми Сью легла рядом, и мы нежно обнялись – тогда, прижавшись к ее лицу, я подумал, как привык к ее запаху, приятному, пусть даже она не мылась с тех пор, как покинула бордель. Ее природный сладкий запах так приятно сочетался с запахом сена.

Но я не буду отвлекаться, и так уже напоминаю одуревшего от страсти койота, что в то время было недалеко от истины, – так что продолжу. Мы спали, и сон был мирным и крепким. Я так не спал с тех пор, как мы покинули ферму, чтобы отправиться в Канзас, а дальше все пошло кувырком.

Была еще ночь, когда я проснулся. Все остальные спали, кроме Коротыша. Дверь сарая была открыта, и он курил сигару, сидя под лунным светом на перевернутой корзине. На коленях лежала все та же книжка Твена. До меня долетел запах табака, и он повернулся взглянуть на меня. Каким-то образом он всегда узнавал, если кто-нибудь вдруг встрепенулся. Не заговаривая с ним, я покрепче прижался к Джимми Сью и заснул.

Меня разбудила жара. Похоже, по этой же причине мы с Джимми Сью ночью отодвинулись друг от друга. Она лежала на спине с закрытыми глазами и открытым ртом, и я слышал ее дыхание. Остальные тоже начали шевелиться. Разве что Спота я не увидел. Коротыш все так же сидел на корзине в дверях, правда, уже в другой позе.

Я сел и, поскольку мы с Джимми Сью лежали в глубине, оперся спиной о стену. Предвосхищая мой вопрос, Уинтон, который натягивал сапоги, сказал:

– Спот отправился в кафе добыть нам какой-нибудь жратвы. В моей сумке осталось немного печенья, только попробовал утром одно и не смог откусить. Затвердели, как камень. Думал сначала размочить в воде, да глянул, денег хватает на завтрак для всех, разве что потом придется нам траву есть. Сейчас не осталось и десяти центов, а это был запас на черный день.

Юстас тоже надевал свою обувку.

– Если твой черный день еще не наступил, уверен, дальше ты его сразу отличишь, – сказал он.

Уинтон ухмыльнулся в ответ.

Вскоре появился и Спот с двумя железными котелками, накрытыми сверху чистыми белыми полотенцами. Уже в сарае он снял полотенца, и в первом котелке слоями лежали пухлые, как облака, ароматные пончики. А уже под ними другое полотенце накрывало гору сосисок. От них шел такой аромат, что я едва не подлетел под самый потолок нашего сарая. Впрочем, ради справедливости нужно отметить, что наш сарай был довольно тесным.

В свою очередь Боров получил остатки старой кукурузной муки, которую я приберег на всякий случай. Перед тем, как мы сели есть, я высыпал его порцию. Я, правда, подумал, что он с удовольствием съел бы и пончик, но нам было жалко делить такое угощение со свином, а давать ему сосиску я посчитал неуместным. Он успел сожрать все до того, как мы приступили к своей еде.

Во втором котелке был кофейник и несколько толстых кружек. Мы смели свой завтрак, запивая его кофе, с восторгом хряка, попавшего на кукурузное поле. Когда все было съедено, а кофе допит до последней капли, Уинтон отправился проведать лошадей.

После того, как он вернулся, на каждого из нас пришлось по одной лошади. Лишних, которых мы захватили с фактории, он продал в уплату за нашу ночевку и набил себе карманы оставшимися деньгами.

После проверки запасов обнаружилось, что патронов у нас хватало, но Коротыш настоял, чтобы у каждого был еще и нож. Несколько ножей было и так, а нехватку мы пополнили в лавке, хотя Уинтон расставался с деньгами так же неохотно, как банкир отсчитывает каждый доллар, который ему не принадлежит.

После этого мы остались ждать на улице, пока Коротыш с Уинтоном решили заглянуть в салун. Но эта история сильно затянулась, так что в итоге пришлось привязать лошадей к поставленной перед салуном коновязи с громадными металлическими кольцами. Мы расселись на дощатом тротуаре и ждали. Джимми Сью села рядом, обвила меня рукой, положила голову мне на плечо и заснула. Про эту девушку я мог сказать точно, что сон был для нее в удовольствие, которым она пользовалось при любой возможности и с таким же усердием, как иной отдается любимой работе.

Пока она спала, я наблюдал, как с одной стороны улицы появились несколько всадников, а с другой – пара автомобилей. Когда первый автомобиль заставил лошадь отпрыгнуть, та сбросила всадника, и тут возникла перепалка. Водитель остановил машину и вылез. Они с всадником встали лицом к лицу и преподали мне самый подробный урок площадной брани. Как христианину, мне стыдно признаться, что я запомнил несколько выражений для возможного дальнейшего употребления, но одно из них было столь гнусным, что я пообещал себе употреблять его только мысленно.

Все это время Боров лежал у наших ног, похрапывая и фыркая. Как известно, он был не мелким. Так что народ подходил посмотреть, а один человек предложил купить его у нас и еще доплатить, если мы поможем его ошпарить, а потом разделать, но мы отказались. Боров все это время даже не шелохнулся. Совсем как Джимми Сью, он любил поспать, так что мы могли перерезать ему горло и продать, и он так ничего и не узнал бы. Я сказал об этом Юстасу.

– Не доверяй он вам, он бы так не заснул, – ответил тот. – Чаще он сам начеку. Видать, он полюбил тебя и Джимми Сью.

Прошло примерно около часа, когда Уинтон и Коротыш вышли из салуна. Шерифа болтало, как матроса на корабельной палубе в шторм, и он едва не упал с тротуара – слава Богу, Коротыш успел его подхватить. Надо заметить, для своих габаритов он обнаружил недюжинную силу.

– Я решил, вы навсегда там застряли, – сказал Юстас.

– Мы занимались важным делом – добывали информацию, – объяснил Коротыш. – В процессе Уинтон счел, что нам не зазорно было бы заказать и употребить немного выпивки.

– Немного? – сказал Спот. – Да он вроде рыбы, что вздумала выпить весь океан.

– Верно, – подтвердил Коротыш. – Но здесь океан был, по крайней мере, стопроцентной крепости.

По-прежнему сидящий на тротуаре Уинтон согнулся, и его вырвало на дорогу.

– А какой чудный был завтрак, – сказал Коротыш. Я стоял рядом с ним, и, пусть он не был пьян, по запаху чувствовалось, что и он пригубил чуток того океана.

– И мы выяснили, что банда, которую мы ищем, обитает где-то неподалеку от индейской резервации. Немного подальше, но рядом. Там, в лесной глуши, у них свой лагерь, и может статься, там будут не только Беспощадный и Ниггер Пит, как мы рассчитывали. А куда больше народу. Как бы там ни было, мы знаем сейчас немногим больше, чем прежде.

– И что нам теперь делать? – спросил я.

– Прежде всего разберемся, сколько из нас остается в деле. Я точно знаю про себя, Юстаса и Уинтона и думаю, что и ты, Джек, раз уж все это затеял. Вот и Джимми Сью объявила, что она с нами, тогда остается только Спот. Пора решать, Спот, как близко к нам ты готов держаться дальше и стоят ли того твои пять долларов.

– Меня могут подстрелить? – спросил Спот. Он сидел на тротуаре и строгал палочку, которую прихватил, по-видимому, как раз для этой цели. Представился случай проверить новый купленный в лавке нож, чем он и занимался. Спрашивая, он не поднял глаз.

– Дело может обернуться плохо, – сказал Коротыш.

– То есть меня могут подстрелить.

– Вот именно.

– Получить пулю мне совсем не хочется, но еще меньше хочется возвращаться мыть полы и выносить горшки. Вот бы мне получить свои деньги за сведения, что я сообщил, а там уж поступать как вздумается. Какой резон, чтобы мне погибать? Я и так уже побывал в переделках, которые мне совсем не по вкусу.

– Хрен ты чего получишь, – сказал Уинтон. Теперь, когда он вытошнил свой завтрак, ему явно полегчало и он смог ровно держать голову.

– Ты обещал мне заплатить.

– Я пошутил, – сказал Уинтон.

– Он тебе заплатит, – сказал Коротыш. – Все дело в том, что, пока мы не закончили, нам могут понадобиться все наши деньги. Возможно, докупить еду или патроны. А ты мог бы подождать здесь, пока мы не вернемся, а уж потом будем делить нашу награду. Может, не так скоро, но этот шериф с тобой расплатится. Ордера на них разосланы по всему Восточному Техасу.

Спот поразмыслили над услышанным.

– Тогда мне бы лучше пойти с вами. Останусь ждать, а вас поубивают, и мне никогда не узнать точно, умерли вы или нет. А здесь придется снова выносить ночные горшки. Лучше уж поголодаю.

– Если нас не убьют, – сказал Коротыш, – ты получишь свои пять долларов.

– По правде, могли бы заплатить и сейчас, – сказал Спот.

– Могли бы, – сказал Коротыш. – Но не заплатим. Как я говорил, деньги нам могут понадобиться.

– Ладно, раз так, – сказал Спот. – Иду с вами. Только, если что, на рожон лезть не стану. Лучше пережду где-нибудь за деревьями.

– Будь по-твоему, – согласился Коротыш.

– Мы там встретили одного хромого, и он вроде как что-то знает о том, где их искать, – сказал Уинтон. – Обещал к нам попозже заглянуть на конюшню. В салуне долго болтать опасался, вдруг кто заприметит, что он с нами стакнулся – а там донесут Беспощадному. Видать, боится его до жути. О, черт. Что-то мне хреново.

– Ты пока не протрезвел, – сказал Юстас. – Мне, что ли, напиться?

– И не думай, – сказал Коротыш.

Попозже случилось уже к вечеру. Явившийся к нам оказался щуплым человечком, хоть и не таким маленьким, как Коротыш. На лице у него отпечаталась вся мировая скорбь, и он очень сильно хромал. Мужик навестил нас прямо в нашем сарае и привел с собой женщину. Одетую в черное, с изящной фигурой и в шляпке с черной вуалью, которая полностью скрывала ее лицо. Скорее это даже была не вуаль, а тканая маска с прорезями для глаз.

Человечек вошел и плюхнулся прямо на пол. Коротыш взял корзинку и пододвинул ее женщине, чтобы та могла сесть. Все остальные, начиная с Джимми Сью, расселись вокруг нее. Юстас сладкими посулами уговорил Борова посидеть в углу. Всякому борову нравятся углы. Они привыкли делать там свои дела, будто там их личный сортир, а остаток загона оставлять в чистоте. Своего загона у Борова не было, но наложить в углу он уже успел, а я как раз насыпал туда свежего сена перед приходом наших гостей.

Человечек заговорил:

– Я решил, что надо рассказать вам, с кем вы связываетесь, на тот случай, если вы думаете прийти на садовую вечеринку.

– Мы так не думаем, – сказал Коротыш.

– Хорошо, – сказал человечек.

– Не припомню твое имя.

– Так я не назывался, а имя Ефрем.

– Хорошо, Ефрем. Как я понимаю, ты намерен нам рассказать, какой негодный джентльмен этот Беспощадный, а нам хотелось бы узнать, где он прячется.

Уинтон, который еще боролся с похмельем, сказал:

– А я хочу узнать, что делает здесь она, и как вышло, что на ней эта маска.

Ефрем кивнул.

– Позвольте рассказать вам все по порядку. Я не смогу указать вам точное место, где он находится, могу только дать направление.

– Оно нам уже известно, – сказал я.

– Думаю, мое направление будет более верным, – возразил Ефрем. – Но куда бы я вас ни направил, прежде позвольте рассказать историю про Беспощадного Билла. Наша ферма примерно в двух милях отсюда, и однажды, примерно два года назад, мы увидели, как к нам едут эти люди. Их было трое. Они подъехали и спросили, могут ли напоить лошадей и сами напиться из нашего колодца. Мы не возражали, и они напоили коней и утолили жажду, а моя сестра Элла, которая теперь со мной, приготовила им поесть. Полагаю, ей приглянулся один, самый молодой и симпатичный из них. Верно я говорю, Элла?

Она кивнула.

– Тогда они остались на ужин, а после еды попросили выпивки, которой у нас не было. Они якобы посчитали, что мы держим спиртное в медицинских целях, но это было не так. Мы не пьем. И тогда один из них, жирный, которого они называли Жирдяй, вышел и вернулся с бутылкой. Получилось, у них был свой запас, но они рассчитывали на наш виски, которого у нас не было. Пока что они вели себя вежливо, но тревога внутри меня нарастала. Чем больше они пили, тем разнузданнее становились, пока самый молодой не объявил, что хочет показать какие-то открытки. И полез в свой нагрудный карман. На открытках были картинки с обнаженными женщинами, и когда я их увидел, сказал: «Лучше бы тебе их убрать. Здесь моя сестра». В ответ он рассмеялся, и теперь уже не так нравился Элле. Дальше он сказал, что хотел бы посмотреть, как Элла бы выглядела на таких открытках, а я ответил, что никогда такого бы не позволил. И тут он вскочил, схватил лежавший у очага топор и рубанул мне по ноге. С тех пор я хромаю. Он начисто отсек мне все пальцы. После этого, должен признаться, я упал и лишился чувств. Когда пришел в себя, они уже успели сорвать с Эллы одежду… Прости, Элла.

Она отвернулась, не в силах выносить наши взгляды.

– Мы должны рассказать им, чтобы они понимали, во что ввязались. Сорвали с нее одежду и… взяли свое. И пока другие этим занимались, тот, молодой, все повторял, что должен был первым ее… ну, откупорить.

– Мы поняли смысл, – сказал Юстас.

– Мне противно рассказывать все это, а цветному парню тем более, – сказал Ефрем.

– Я могу выйти, – сказал Юстас.

– Нет, пусть остается, – сказал Коротыш. – То, что слышат белые уши, могут выслушать и цветные. Цвет кожи не изменит то, что услышишь.

Ефрем кивнул.

– Наверное, ты прав. В общем, хотел я добраться до ружья, что висело рядом с очагом, но из-за ноги толком не мог шевелиться, и они меня схватили. Потом Беспощадный, который к тому времени получил, что хотел от Эллы, подошел и протащил меня, засунув мою ногу в очаг. Перед тем мы развели огонь для готовки, и моя нога вся обгорела, а тот жирный сел мне на голову, чтобы я не вырывался. В ту пору я не потерял сознания, хотя жаль, потому что долго еще оставался позорным трусом. А если бы и захотел, уже не мог ничего поделать. Тот молодой все жаловался, что ему не дали быть первым, и тогда Беспощадный сказал, что вишенку уже достали из коробки, но, если тот хочет, внутри еще что-то осталось. Прости, Элла. Но так он и сказал.

– Пожалуй, хватит, – сказал Коротыш.

– Пожалуй, – согласился Ефрем. – Только Элла хотела, чтобы я вам рассказал. Возможно, это облегчит ей душу.

– Тогда продолжай, – сказал я.

Джимми Сью подошла, присела на сено рядом с корзиной Эллы и осторожно взяла ее за руку. Та не отняла руку.

– Молодой поволок Эллу в другую комнату, а прочие расселись возле очага, рядом со мной, и стали допивать свою бутылку. И Беспощадный Билл, который прежде назвался просто Биллом, сказал, что еще молодым мать призналась ему, что он нежеланный ребенок, и надумала от него избавиться. На что его жирный спутник заметил: «Думал, это был твой отец». А Беспощадный ответил: «Зависит от дня недели». Надо полагать, большая часть в его рассказе была правдой, и когда он начал говорить, я понял, кто он на самом деле. О нем ходила слава, но поначалу я не обратил внимания на шрам на его шее, решив, что это случайная травма. Видно, боялся подумать что-то еще. Просто в каком-то дешевом романе я вычитал, что еще мальчишкой его порезал грабитель. Но он рассказал, что горло ему резали медленно и что все ожидали, что он умрет, а он выжил. И было это, добавил он, очень мучительно. Тогда, лежа рядом на полу, не в силах заговорить или двинуться с моей изуродованной ногой, я мог примерно вообразить, о чем он. «Странное дело, поначалу боли почти не было», – сказал он. Якобы дергать стало после, а он уже сильно ослаб от потери крови, но выжил, потому что рану перевязали, а еще потому что его мать не смогла прорезать достаточно глубоко. И потом сказал: «Знаешь, только это была не моя мать. Это сделал демон. Он хотел забрать мою душу. И знаешь что? Он ее получил».

На этих словах он умолк, запустил руку в карман и вытащил бритву. Потом подскочил ко мне, схватил мою обожженную разрубленную ногу и разом отхватил кусок мяса. Я даже не успел понять, что происходит – все случилось так быстро, а я сильно ослаб, – но мгновением позже понял, что это наяву, и боль была ужасающей. Я снова лишился чувств. Не знаю, почему он меня не убил, но в тот самый момент, перед тем как отключиться, я увидел, как он встает и идет в спальню. Потом уже ничего не помню, а когда очнулся, их уже не было. Входная дверь открыта, а вокруг все вверх дном. Ружье мое исчезло, да еще всякая мелочь, а уже после стало ясно, что деньги, которые хранились в молочном кувшине под кроватью, тоже пропали. Как и те, что мы спрятали на стропилах. Когда я очнулся, то едва мог двигаться. На полу валялся топор, я подполз и схватил его, и пополз дальше в спальню. Как у них все случилось, не знаю. Только молодой был там – на кровати ничком, голова развернута набок, лицом ко мне, глаза широко открыты, а простыни пропитались его кровью. Штаны его были спущены до лодыжек. Эллу я не заметил. Не поднимаясь с пола, я дотянулся и стащил его с кровати – а когда он упал, увидел, что ему перерезали горло, так что голова едва держалась. По какой-то причине Билл рассвирепел и расправился с ним своим любимым способом. Я все смотрел, а потом услышал звук и заглянул под кровать… и там была Элла. Она раскрыла рот, и я увидел, что у нее вырезан язык.

– Господи, – сказал Уинтон.

– Элла? – произнес Ефрем.

Взявшись за край, Элла приподняла свою маску. Несомненно, раньше она была красавицей, но теперь ее рот был разрезан, и шрамы с обеих сторон тянулись от уха до уха. Она открыла рот, и на месте языка был только маленький корешок, трепещущий, как рыбий хвостик. Тут я невольно вспомнил слова Коротыша о том, что люди, по сути, не отличаются – не важно, индейцы, белые или кто-то еще. И перевел взгляд на Уинтона и его увечья, а потом обратно на Эллу. В тот момент мне захотелось обратиться в дикого зверя, который убивает, повинуясь инстинкту, чтобы прокормиться или выжить – но не из мести или для развлечения своего прогнившего нутра.

Элла закрыла рот и быстро опустила маску. Я был рад, когда это случилось.

– Он не просто негодяй с револьвером и бритвой, – сказал Ефрем. – Он само зло. Не знаю, где правда в истории, как ему перерезали горло – быть может, и сам он не знает, – но скажу вам вот что: не стоит связываться с ним по своей воле. Быть может, вам стоит одуматься. Хотя мне хотелось бы обратного. Я всей душой надеюсь, что вы пойдете и достанете его, заставите заплатить за все, что он должен – в том числе и за нас. Но отправлять вас, не рассказав, что известно мне и чем это может для вас обернуться, я не могу.

– Приняв это к сведению, – сказал Коротыш, – мы намерены отыскать его, несмотря ни на что.

– Так где он? – спросил Юстас.

– Как я слышал, он должен быть в Чаще на юго-западе отсюда, – сказал Ефрем. – Его логово будет в нескольких милях от лесопилки. Если ехать по главной дороге, аккурат до нее доберетесь. А дальше, как говорят, уже рукой подать. Точнее сказать не смогу – все, что мне известно, это лишь слухи.

– Коли так, немного ты знаешь, – сказал Уинтон. – И, похоже, хотел нас за ним отправить с самого начала. Рассказ твой скорее чтобы нас подстегнуть. А точных примет, как его разыскать, нам не дал. Не рассказал ни хрена, кроме того, что уже известно.

– Хорошо, – сказал Ефрем. – Согласен, ты не ошибся. Они разрушили наши жизни. Сейчас я едва ли способен трудиться, а сил хватает только на небольшой огород и нескольких цыплят. А Элла уже никогда не выйдет замуж. И нам осталось только доживать и ждать смерти. Да, мы хотим, чтобы вы с ним покончили.

– Меня убеждать не надо, – сказал я. – У него моя сестра.

– О, Бог мой, – сказал Ефрем.

– Не нужно сочувствия. Я стараюсь верить, с ней все обойдется.

– Что ж, дай-то Бог, – сказал Ефрем. – Сдается мне, Беспощадный иной раз сам не знает, что придет ему в голову. Людской закон ему не писан, и он ничего не страшится.

– Уповаю на веру в Господа и надеюсь, что с ней все хорошо.

– Неужто думаешь, я не молился в тот вечер, когда он явился в наш дом? Неужто я не молился, когда мне отрубили пальцы и сунули обрубок в огонь, а потом он стал срезать мясо, как с жареной дичи? Или я не молился, когда они утащили Эллу в спальню? Как, по-твоему?

– Пожалуй, что так, – сказал я.

– Никаких «пожалуй», – отрезал Ефрем. – Я молился. И благодарю Бога, что он не дал Элле сгинуть. Но только ума не приложу, в чем мы перед ним провинились. Мы росли добрыми прихожанами, и, стоило дверям храма открыться, как мы уже были внутри. И вот что скажу тебе, мальчик. С тех пор никто из нас не возвращался в храм, и не думаю, что когда-нибудь вернется.

Я не нашелся, что ему ответить.

– Надеюсь, твоя сестра цела, – продолжил Ефрем. – Очень надеюсь. Ведь Беспощадный, как я сказал, непредсказуем. Никогда не знаешь, что он выкинет. Тот молодчик чем-то ему не угодил, и он, недолго думая, его прикончил. А потом сделал то, что вы видели, с Эллой. Зачем, я не знаю. И не знаю, зачем делает все остальное.

Никто из нас не знал, что ответить.

Когда молчание слишком затянулось, Ефрем встал и сказал:

– Похоже, друзья, я повел себя бесчестно. Заставил меня выслушать, хотя точно не знал, где вам их искать. Хотел, чтобы вы узнали про наше горе. Вы решили до него добраться, и я хотел того же. Сам уже ни на что не способен. А и был бы, вряд ли осмелился. Они напугали меня так, что боюсь собственной тени.

– Тут нечего стыдиться, – сказал Уинтон. – Бывает, как настанет ночь, и на меня страх находит. Да и проблем с зеркалом у меня хватает.

Ефрем протянул руку, чтобы помочь сестре подняться, но Джимми Сью его опередила. Она поддерживала Эллу под руку, пока они не вышли из сарая, а потом вышла за ней на улицу.

Пока мы наблюдали за их уходом и за возвращением Джимми Сью, Уинтон сказал:

– Теперь я очень хочу добраться до этого ублюдка. Очень хочу.

Голос Юстаса звучал низко, точно поднимался в ведре из глубокого колодца.

– Я тоже.

Коротыш стоял молча, и это было совсем на него не похоже.

Мы выехали из города и остановились на небольшой поляне. Коротыш предложил всем спешиться, а потом разложил на подстилке наше запасное оружие. Потом собрал то, что было у нас, вместе с патронами, и выложил рядом, чтобы мы видели полную картину. Единственным, что не подлежало перераспределению, был штуцер Юстаса. Из него никто другой бы не выстрелил, не рискуя остаться без зубов от отдачи. Зачем Коротыш это проделал, я не стал ломать голову. Я давно убедился, что разгадывать его намерения бессмысленно.

Коротыш забрал назад свой Шарпс, большой кольт и маленький пистолет, который засунул в сапог. Юстас в придачу к штуцеру получил маленький револьвер. Уинтон ограничился автоматическим пистолетом, взятым на фактории.

Мне достался старый кольт морского образца с полным барабаном, тоже из запасов с фактории. Джимми Сью получила винчестер. Что касается Спота, он получил свой «ствол на крайний случай» – диковинного вида пистолетик с зарядным механизмом, который переламывался посредине. С магазином на пять патронов, если не ошибаюсь. Честно говоря, оружием я никогда не увлекался, и помнить все детали мне ни к чему. Ружье тоже инструмент, но я так и не выучился полюбить его так же, как грабли или тяпку.

Когда мы отправились дальше, я не удержался, чтобы не высказать свое мнение Коротышу, который в тот момент оказался рядом. Примерно в том ключе, что я рад получить оружие про запас, но совсем не уверен, что готов применять его по назначению.

– Прятаться я не собираюсь, – сказал я. – Только не уверен, много ли от меня пользы, если дело дойдет до перестрелки.

– Позволительно будет напомнить, что ты уже пользовался оружием, и не без успеха? – спросил Коротыш.

– Там было дело случая. Я мазал, пока не угодил в цель.

– Значит, стреляй в упор. Поверь мне: ты держался не хуже любого из тех, с кем мне довелось сражаться бок о бок. Сделал, что должен был, и не праздновал труса.

– Оружие – это не мое, и я не люблю убийства, – сказал я.

– Мне оружие помогает стать выше ростом. Когда стареешь, оружейная механика будет поважнее механики плоти. Старое ружье можно починить или сменить, а вот старика не починишь. Впрочем, не стоит учиться любить оружие – определенно оно не полюбит тебя в ответ.

– Раз мне случилось подстрелить ворону, – включился в разговор Спот. – Все каркала на крыше моей хижины. Разбудила меня, и я был зол.

Он застал меня врасплох. Я и позабыл, что Спот ехал за нами следом.

– Что? – спросил я, повернувшись в седле.

– Подстрелил ту дурилу, – сказал Спот. – И вижу, рядом другая ворона. Собрался и ее подстрелить, да смотрю, скачет по веткам и вроде как горюет, а потом раз – и подлетела ближе к убитому, а потом снова взлетела. Видать, друзьями были. Вот я пораскинул, да и подстрелил вторую, чтобы, значит, не тосковала одна.

(18)

Мне не придется расписывать, как мы рассчитывали не сбиться со следа Жирдяя. В паутине, где одна колея пересекала другую, разглядеть следы одного поврежденного колеса было попросту нереально. Что касается указаний, полученных от Ефрема, то ценность их была крайне сомнительной. Вся их суть сводилась к тому, что, по слухам, убежище бандитов было в чащобе за лесопилкой. Но Большая Чаща вся из лесов. Потому и множество лесопилок вгрызаются в нее, как крысы в дерюгу.

Уже довольно скоро мы наткнулись на одну такую лесопилку и, остановившись неподалеку, наблюдали, как чернокожие работники обрубают топорами ветки и пилят бревна бензиновой пилой, визжащей, будто запертый в комнате ребенок.

На обочине, рядом с небольшой хижиной, стоял невысокий белый мужичок. Даже издали не составило труда распознать старого хозяина лесопилки – у него не хватало пальцев. Двух на левой руке, а на правой указательный и мизинец были бугристыми и пожелтевшими. Он выглядел взволнованным, словно дожидался важных новостей издалека.

Мы с Коротышом отправились побеседовать, все остальные остались ждать результатов по другую сторону дороги. Стоило нам приблизиться, человек, казалось, пристально наблюдавший, как работники волочат бревно на распилку, тут же обернулся.

Поглядев на Коротыша, он расхохотался и сказал:

– Подумал было, зрение меня подводит – мне давеча соринка в глаз попала. Гляжу, вроде как уродливый малец и его папаша, а щас вижу, молод паренек для папаши, а ты староват ходить в сыновьях.

– На редкость точное наблюдение, – сказал Коротыш.

– Минутку, – сказал человек. Он нырнул в свою хижину и появился с бутылкой виски. Откупорив, сделал хороший глоток, вернул назад пробку и засунул бутылку в задний карман. Это дополнительно проясняло его отсутствующие пальцы.

Не вдаваясь в детали, я спросил его о повозке и Жирдяе, прибавив, что слышал о лагере каких-то парней в чаще неподалеку от мельницы, куда тот, возможно, и направлялся.

Человек почесал в затылке и сказал:

– Про лагерь ничего не скажу, а парня вашего, похоже, я видел.

Потом оглядел Коротыша и ухмыльнулся.

– Кувыркаться умеешь?

– Прошу прощения? – сказал Коротыш.

– Ну эти, как его, сальто.

– Какого черта мне кувыркаться?

– Так вроде все карлики так делают, ну и другие штуки. Видал я раз в цирке одного верхом на собаке.

Коротыш побагровел.

– Он не кувыркается, – поспешил сказать я. – Но вот насчет того жирного парня в повозке. Вот его-то мы как раз хотим догнать.

– Это с чего бы? – спросил человек. – Вы про то не говорили. А коль собрались от меня что выведать, выкладывайте, в чем дело.

Он слегка наклонил голову набок, как будто подозревал неладное и готовился нас разоблачить – но, как оказалось, он был из тех, кто с готовностью клюет на любую ложь, и чем эта ложь фантастичнее, тем больше готов он верить.

Это выяснилось, когда я сказал:

– Тот жирный парень – агент нашего карлика и сбежал с его деньгами, которые Коротыш копил для своей жены карлицы, чтобы вылечить ее ногу.

– Ногу? – сказал человек. – Что с ней не так?

– Толком непонятно, – сказал я. – Пришлось ломать и ждать, пока срастется, и все равно ходить она не может без особого башмачка.

Человек внимательнее оглядел Коротыша.

– Спер, что ли, деньги на башмачок?

Коротыш кивнул.

– Так и есть, сэр. Спер. Все подчистую.

– Еще и костюмы его прихватил, – сказал я. – Похоже, собрался отдать своей обезьяне.

– Так у него обезьяна? – спросил человек.

– Две.

– Знать, небольшого размера?

– Мои костюмы? – спросил Коротыш. – Или обезьяны?

– Обезьяны, – сказал человек.

– Да, чаще они небольшие. – К Коротышу вернулось привычное расположение духа. – Но те другое дело, здоровенные обезьяны прямо из бразильских джунглей. Ростом почти с меня, в придачу плотоядные.

– Какие? – спросил человек.

– Мясо едят, – пояснил Коротыш. – Мои штаны и рубашки как раз им впору, может, и башмаки. Запросто и тебя сожрут.

– Тогда прямое злодейство – вот так забрать твои шмотки, – сказал человек. – Чтобы дальше отдать людоедским обезьянам.

– В точности мои мысли. – Коротыш потупился, и уголки его рта задрожали, превращая в самого грустного карлика из всех, что когда-либо ступали на эту землю.

– Верно, проезжал здесь такой. Дело как раз при мне было. Тот самый малый, как вы рассказали. Только обезьян я не видел.

– Так их с ним и не было, – сказал я.

– Нет, сэр, – сказал Коротыш. – Их он упрятал подальше и как раз тащил туда мою одежду. Верно, собрался принарядить – а там обратно на арену. Он ведь с ними выступает. Раньше и я участвовал, да вышла заминка из-за моей бедной маленькой жены, благослови ее доброе сердце. Одна из тех обезьян откусила ей левый мизинчик.

Человек посмотрел на свою левую руку, потом на правую.

– Ладно хоть один. А жена твоя где?

Он начал оглядываться, точно ожидая ее увидеть.

– Так в цирке осталась, – сказал Коротыш. – Трудно ей странствовать. Из-за ноги и прочего. Мы ведь долго копили, чтобы ногу поправить и обуть, как надо. А теперь денег нет ни на операцию, ни на обувку.

Человек с лесопилки кивнул и отхлебнул еще виски. При этом, как мне почудилось, его глаза сверкнули.

– Да уж, парень и вправду был жирный. Но на вид так себе. Белый, как бумага, и скрюченный, будто ему живот свело.

– Точно, он самый, – сказал я.

– Несся, как угорелый, а мулов нахлестывал, будто загнать их собрался. Спроси меня, скотину стоило бы поберечь, как, к примеру, и ниггеров. Вот я своих ниггеров слишком не утруждаю. Стараюсь, чтобы работали с мулами вровень, вот как. Чтобы, значит, не перегнуть палку.

– Образцовый белый подход, – сказал Коротыш.

– Там, как погляжу, с вами ниггер, – продолжал человек. – Если ищет работу, у меня как раз место освободилось. Оплата вполовину того, что получает белый. Хорошие деньги, в этих краях я один столько плачу ниггерам.

– Заманчиво, но нет, – сказал Коротыш. – Он работает на нас. Он тоже из цирка.

– Великоват для кувырков, верно?

– Да, – сказал Коротыш. – Великоват. Он у нас уборщик. Бывает, и львиный укротитель.

– А, разве только ниггер льва и поймет. Главное, коли сожрут, всегда другой найдется на подмену.

– Да, менять их очень просто, – сказал Коротыш.

– Вон тот здоровый боров тоже из цирка?

– Он ходит по проволоке, – сказал Коротыш.

– Этот боров?

– Он довольно шустрый.

– Так, а если тут, между деревьями, натянуть веревку – он сможет пройти?

– Нет, – сказал Коротыш. – Нужна очень тугая проволока, да и без сетки он не работает.

– Почему это?

– Потому что не хочет упасть и удариться.

– А, другое дело. Понимаю. Случись поднять меня повыше табуретки, и сам бы захотел такую сетку.

– Так насчет того жирного вора, – напомнил я. – Нам бы только вернуть деньги на башмачок.

– Костюмы пусть остаются обезьянам, – сказал Коротыш.

Как выяснилось, этот человек знал не больше остальных. Например, что где-то в лесу есть банда беззаконников, а среди них есть один по имени Беспощадный Билл. Понятно, мы разыграли, что Жирдяй спер деньги для всей этой компании, а они собирались открыть собственный цирк на деньги за башмачок жены Коротыша.

– Вот что я вам скажу, – объявил человек. – Про Беспощадного я слыхал. А может, и видал его здесь, но точно не скажу. Один ниггер говорил, что это он. Так при нем, кто бы он ни был, всегда целая ватага – человек десять-двенадцать. И даже если только половина из того, что я про них слыхал, правда, вам лучше бы сказать карлице, что она останется хромой и ничего тут не поделать. Или начинайте копить на новый башмачок.

– Будем иметь в виду, – сказал я.

Точного их местонахождения он не знал, лишь то, что искать надо к юго-востоку. Толку от него было примерно как от пустой бутылки, если ее крутануть и смотреть, куда покажет горлышко. Но хотя бы он видел нашего Жирдяя.

Когда мы распрощались и направились к остальным, он крикнул нам вслед:

– Эй, малыш, надеюсь, нога твоей подружки заживет, а ты наберешь денег на башмак. Я дал бы пару монет, но нужно платить ниггерам.

Мы понимающе кивнули и вернулись к своим.

Наблюдавший за нами издалека Юстас спросил:

– Ну, как все прошло? И что там за башмак?

– Мы сказали ему, что ты львиный укротитель.

– Чего? – сказал Юстас.

– Ты слышал, – ответил Коротыш. – А еще наплели с три короба про обезьян-людоедов и башмак для увечной карлицы.

– Что за хрень? – сказала Джимми Сью.

– Твой дружок все начал, – ответил Коротыш. – По правде говоря, он был неподражаем. Впрочем, нам помогло, что малый был наполовину пьян и беспросветно глуп. Короче говоря, доподлинно известно только что Жирдяй здесь побывал. Это все, что мы имеем.

Я заметил, что Спот предался каким-то своим размышлениям. Спустя недолгое время он спросил:

– Разве бывают обезьяны-людоеды?

– Еще бы, – сказал Коротыш.

Мы уже порядочно проехали, когда дневная жара стала угасать, и прохладные тени выползли на дорогу, сливаясь с деревьями по обочинам, а птичий щебет сменился гулким уханьем из темноты.

(19)

Одолев еще приличный отрезок, мы наткнулись на уводящую в лес узкую тропинку и решили отправиться по ней, чтобы поискать место для лагеря вдали от посторонних взглядов. Поначалу мы с трудом различали дорогу, но со временем глаза попривыкли и темнота густой чащи понемногу рассеялась, а потом лес раздался в широкую прогалину с вырубленными и спиленными деревьями, вероятно, ведущую к оставшейся в нескольких милях лесопилке.

Миновав прогалину, мы снова углубились в чащу, где и решили укрыться под покровом могучих сосен. Здесь мы надеялись на безопасный ночлег, так что, не теряя времени, стреножили наших лошадей. Мы слишком устали, чтобы заботиться о еде, и сразу же завалились спать. Я разложил свою подстилку, где мы с Джимми Сью и улеглись, а немногим позже нам пришел составить компанию Боров.

Я уже почти спал, когда Джимми Сью положила руку мне на грудь и, приблизив губы к моему уху, шепнула:

– Я хотела вырасти и стать принцессой, а вместо этого я шлюха. Как такое случилось?

– Видно, свернула не в том месте.

– Это уж точно.

– Я хотел стать фермером, а сделался убийцей.

– Похоже, нам обоим случилось свернуть не туда.

Я обнял ее за шею и прижал к себе.

– Джимми Сью, ты моя принцесса, куда бы ты ни свернула. Там, на дороге, ты спросила, чего я хочу или как-то так. У меня есть ответ. Я хочу тебя.

– Сегодня ночью или на всю жизнь?

– Признаться, этой ночью не слишком. Я так устал, что нет сил даже снять штаны.

– Тогда это кое-что значит.

– То есть?

– Ты сказал, что хочешь меня, даже оставшись в штанах.

– Верно, я не подумал, – сказал я. Даже если Джимми Сью и сказала что-то в ответ, я уже не слышал, потому что сразу же уснул.

Посреди ночи я проснулся от мучительной жажды и увидел, что Спот не спит. Он сидел на земле у самого края прогалины, между большим зазубренным пнем и выжженной ямой, где когда-то торчал другой пень. По соседству было еще несколько ям на месте пней, взорванных динамитом.

Оглядевшись, я убедился, что остальные, кроме Юстаса, по-прежнему лежат, завернувшись в одеяла, лошади не тревожатся и никто не крадется прирезать нас во сне. И я хорошо слышал храп Борова по другую сторону от Джимми Сью. Пусть он был опасным бойцом, но никак не годился на роль сторожевой собаки.

Как я заметил раньше, я был здорово измотан, но теперь, проснувшись, почувствовал себя немного бодрее. Мне было хорошо с Джимми Сью. Несколько минут я просто смотрел, как она спит. Во сне лицо ее было безмятежным и она казалась моложе и красивее, чем обычно. Во сне она превращалась в принцессу своих грез.

Однако радость была скоротечна, и я вернулся к мыслям о Луле. Мне представилось, как она лежит на животе, в старой рваной рубахе, мужском комбинезоне и грубых башмаках и разглядывает травинку с каплями росы. И когда я мысленно подошел к ней позвать на завтрак или для чего-то еще, она, не отрывая глаз от капель на стебле, сказала бы: «Джек, взгляни на эти маленькие капли. Будь ты чем-то крошечным, маленькой-маленькой рыбкой, в одной капле был бы целый океан». Я не был ни крошечным, ни рыбкой и вряд ли мог понять, о чем она. Я мог только думать о ней – где она и что с ней сталось, – и внутри закипала боль, и хотелось кричать.

Выбравшись из-под одеяла, так чтобы не разбудить Джимми Сью, я взял и засунул за пояс свой револьвер и направился к Споту. Он развел небольшой костерок и собирался готовить кофе. Рядом на земле лежал пистолет, который он получил на всякий случай.

– Знаешь, как им пользоваться? – спросил я вполголоса, чтобы не разбудить других.

– Как я разумею, сейчас ты про пистолет, а не про кофейник, – сказал он.

– Как угодно. В этой поездке не раз пришлось пить отвратительный кофе.

– Я мало понимаю в оружии и не думал им пользоваться. А если про кофе, Коротыш любит слишком крепкий, Юстас слишком жидкий, Джимми Сью пьет его мало, а шерифу вообще все равно. Вот и собирался сделать, как я люблю.

– А что насчет меня? – спросил я.

– Да как-то не задумывался.

– Спасибо.

– Я в том смысле, что пока нет к тебе зацепки. Не разберу, что у тебя на душе.

– Это как же тебя понимать?

– В смысле, я знаю, что твою сестру забрали, да не пойму, что ты хочешь вернуть.

– Мою сестру, – сказал я.

– Кого-то, кто с виду как она.

– Тебе откуда знать? Я уже устал выслушивать ото всех одно и то же. А сам ты ничего об этом не знаешь.

– Я – пожалуй, – сказал он. – Но вот мой дедушка Уиден, он рассказывал, как еще до отмены рабства его разлучили с родителями. Отца его, на самом деле, продали еще раньше, пока он был еще крохой, а там, через несколько лет, и его самого. Вроде как лет десять ему было, да точно он не помнил. Денег дали мало, а покупателю он был и не нужен, все только для того, чтобы отлучить, как говорится, поросенка от матки. Дедушка Уиден говорил, что сообразил уже после, когда на ферме увидел, как тот малый любил забирать поросенка у матки, как ему нравилось слушать поросячий визг и смотреть, как мечется та мама свинья. Уж так он любил, что мог отхлестать маму свинью кнутом, а поросенка бросить через изгородь прямо в грязь. Вот так удовольствие получал. Ну, и дедушка Уиден сказал, что он тоже был как задешево купленный поросенок, которого забрали, пока он не отвыкнет и уже не вспомнит свой дом.

– Если думаешь, что моя сестра отвыкнет, то я уверен, что она помнит и дом, и как там все было.

– В том-то и дело. Понятно, она будет помнить, как и дедушка Уиден, но бывают места, куда ты уже не вернешься, и тогда вспоминать о них только хуже.

Кофе закипал. Я дошел к своей сумке, достал кружку и вернулся обратно. У Спота уже была кружка, и он налил нам своего напитка. Тот был хорош, не слишком горький и не слишком жидкий. И по вкусу не отличался от запаха, что в случае с кофе не всегда соответствует.

Оглянувшись, я понял, что Юстас до сих пор не вернулся. И спросил:

– А где Юстас?

– Вот точно не скажу, видел только, как он ушел куда-то в лес. И вроде как с бутылкой, и здорово пьяный, это я по походке смекнул – одной ногой твердо идет, а другую волочит.

– Ему нельзя пить, – сказал я.

– Пойди скажи ему это, – сказал Спот.

Я покачал головой.

– Только не я.

– Тогда вот что, – сказал Спот. – Я хочу согреть в котелке немного бобов. Последи, пока я схожу в лес облегчиться. Делать особо ничего не надо, только помешивай и не давай подгореть.

– Ладно, – сказал я.

Спот выложил в котелок бобы, дал мне большую ложку и отправился в лес. Приближалось утро, и тьма понемногу отступала. Свет просачивался ближе к подножию деревьев. В одном месте он казался золотым и немного подрагивал. Я смотрел на это странное явление, когда подошел Коротыш.

– Еще бобы есть? – спросил он.

– Нет, – ответил я. – Надо спросить у Спота, он скоро вернется. Отлучился в туалет.

– А Юстас где? – спросил Коротыш.

– Спот говорит, он раздобыл где-то бутылку. И видел, как под утро он ушел дальше в лес.

– Проклятье. Не иначе в городе купил. То-то мне показалось, что вчера вечером от него попахивало. Значит, успел пригубить, ночью проснулся и добавил, а потом решил уйти и прикончить бутылку. Это, друг мой, нехорошо. Но я с ним разберусь… А тебе, Джек, скажу и повторять не буду. Насчет того, что я говорил про настоящую любовь. Возможно, я ошибся. Я видел, как ты смотришь на Джимми Сью и как она на тебя – и должен признать, это не просто похоть.

– Надеюсь, мы поженимся, – сказал я.

– Не стоит так забегать вперед, но желаю удачи и процветания. Даже если, когда все закончится, мы с Юстасом получим все твои земли.

Коротыш с улыбкой протянул мне руку, и мы обменялись рукопожатием.

– Удачи тебе, Джек.

– Спасибо, – ответил я. – Зная, как ты относишься к любви и замужеству, полагаю, ты не шутишь.

– Прямо сейчас не шучу, – сказал он, все еще сжимая мою руку. – Как будет завтра, посмотрим.

Он выпустил мою руку.

– Не хочу испортить счастливый момент, но мне нужно пойти отлить, – сказал я. – Последишь за бобами?

– Влюблен, но расчетлив, – сказал Коротыш.

Я отдал ему ложку.

Подобно мотыльку, я устремился туда, где свет сиял особенно ярко. И забрался довольно далеко в лес, поскольку надумал не только отлить. С предосторожностями, чтобы не уронить в грязь револьвер, я спустил штаны, облокотился на дерево и облегчился. После подтерся листьями, проследив, чтобы не подвернулся ядовитый плющ.

Закончив свои дела, я натянул штаны и обернулся в направлении утренних лучей. Замеченное мной раньше сияние не угасло. Хотя утро понемногу разгоралось, оно так и висело между деревьями. Я двинулся в ту сторону, принюхиваясь, поскольку мне почудился запах дыма. И еще я различил как будто чей-то плач. Вытащив револьвер, я ступал осторожно по оленьей тропе, чтобы как можно меньше шуметь. Свет, на который я шел, становился все ярче. Запах дыма загустел, и тонкие дымные змейки уже плавали в воздухе. Теперь я сообразил, что вместо утренних лучей я заметил свет от большого костра. Плач все не унимался. Моя рука с револьвером дрожала. Я уже слышал голоса, смех и какое-то фырканье.

Пригнувшись пониже, я пробирался вперед, пока голоса не стали яснее и я не смог видеть языки костра, пусть пока только пламя. Оно поднималось над покрытым кустарником пригорком, резко уходящим вниз. Я прополз сквозь кустарник, раздвинул ветки и осторожно выглянул.

(20)

Внизу подо мной на поляне пылал огромный костер. Пламя лизало бревна, которые большей частью уже прогорели и обвалились, обратившись в угли и пепел. Рассвет разгорался все сильнее, и я мог видеть открывшуюся мне картину во всех подробностях, правда, в розовых отблесках от костра и восходящего солнца. Они заставляли росу на кустах сверкать, как крошечные бриллианты.

Посреди расчищенного от деревьев обширного пространства находилась небольшая хижина. По виду еще более топорная, чем та фактория. Крыша была плоской и без дымохода, правда, сбоку торчала изогнутая железная труба, из которой валил черный, маслянистого вида дым. Видно, от кухонного очага, а костер снаружи был просто местом для сборища. Учитывая погоду, вечер у них выдался жарким.

Куда более странным выглядел привязанный за заднюю ногу черный медведь. Другой конец толстой веревки футов двадцать длиной был обвязан вокруг дерева, с расчетом чтобы не доставать до костра или хижины. Медведь лежал неподвижно, время от времени фыркая.

Подальше за хижиной располагался сколоченный из бревен загон для лошадей. Я пересчитал их – всего двенадцать. Разумеется, это не означало, что в компании было двенадцать человек, поскольку там могли быть и запасные лошади, но могло быть и больше, если, к примеру, кто-то ехал по двое, не говоря о брошенной неподалеку пустой повозке. Вбок от хижины отходила узкая грязная дорога, загибаясь вокруг дальше на просеку. Несомненно, это была свежая дорога для вывоза леса. Я мог бы поручиться, что еще месяц назад там была просто звериная тропа, теперь же дорога шириной с повозку уводила в дали, где, похоже, прошлась коса самого Сатаны.

Однако все мое внимание привлекла совсем иная картина. Поблизости от костра, чуть дальше, чем медведь мог бы дотянуться на своей веревке, Беспощадный и Ниггер Пит удерживали на земле Спота. Одежду с него сорвали и тыкали в грудь горящей веткой. Ветку Беспощадный как раз держал в руке. Он жевал табак и говорил что-то Споту, но слов я не мог разобрать. Время от времени он сплевывал табачную струю на Спота. Тот был совсем беспомощным, ведь Беспощадный сидел на его ногах, а Ниггер Пит удерживал руки, пристроив голову себе на колено.

Там внизу были и другие люди – они подходили поглядеть на Спота, а потом отходили в сторону. Похоже было, им попалось нечто любопытное, вроде застрявшей в банке с медом мухи, но зрелище скоро им надоело. Они бродили по поляне, сплевывая и отхлебывая из кувшинов, и отходили помочиться на стенку хижины. Один тощий малый, без рубашки и в комбинезоне с лямкой через одно плечо, стоял неподалеку от медведя. Его нос, казалось, был позаимствован у человека куда более внушительных габаритов, а сам он, насколько я мог судить, был единственным, кто не имел при себе оружия. Он лепил из комьев грязи шары и швырял их в зверя. После первого шара медведь поднялся, замахал лапами и зарычал. Человек рассмеялся и бросил следующий.

И в этот самый момент Спот, рот которого разрывался от крика, взглянул наверх, как раз в мою сторону. Вот только не берусь утверждать, разглядел он меня или нет – правда, на миг его глаза расширились, словно он увидел мое лицо в обрамлении кустов, и выражение его лица смягчилось, точно он решил, что я явился к нему на помощь. Он мог бы крикнуть, подзывая меня, но не стал. Не знаю, в чем была причина: толи мне просто показалось, что он меня увидел, или же он проявил мужество, не желая, чтобы и меня схватили, а, может быть, просто не осталось сил, чтобы крикнуть. Зато я уверен в другом. Если он решил, что я оказался там, чтобы помочь, он ошибался. О, я очень хотел ему помочь. Но не мог. Просто не мог.

Что толку от мальчишки, который толком не умеет пользоваться револьвером, когда внизу под ним собрались все эти чудовища. Пусть мое оправдание выглядит никчемным, и я даже не пытаюсь объяснить, насколько я был напуган, – только честный ответ таков: я ничего не сделал, потому что боялся. Это, конечно, не оправдание, но другого все равно нет.

Спот отвернулся и стал смотреть вбок, как бы показывая всем своим видом, что теперь готов распрощаться с жизнью. Все, с меня достаточно. И вот тогда Беспощадный, который уже насладился мучениями своей жертвы, отбросил горящую ветку и из сюртука мертвеца, который он носил, вытащил бритву, раскрыл ее и очень медленно, с умением и уверенностью парикмахера, который подбривает клиенту брови, подался вперед и разрезал Споту лоб. Кровь сразу не полилась. Остался только след от бритвы, но мигом позже, в лучах показавшегося из-за деревьев солнца, порез побагровел, и Беспощадный подался назад. Одновременно Ниггер Пит отработанным движением откинул голову Спота, и кровь брызнула на землю, а Ниггер Пит закудахтал, будто курица, снесшая яйцо.

Беспощадный встал на ноги, а Ниггер Пит взял Спота за шиворот и приподнял так, что его ноги теперь не касались земли. Спот свесил голову набок, закрыл глаза, а его руки бессильно повисли вдоль тела. Тогда Ниггер Пит поднял его еще выше и протянул в направлении медведя. Тот не проявил интереса. Человек с комьями оставался на месте и видел все, что происходит, – так что он захихикал и с удвоенной энергией принялся лепить новые шары и швырять их в зверя, который был теперь явно рассержен и раскачивался, поднявшись на дыбы. Беспощадный встал напротив Спота, бритва сверкнула вновь, и он отступил в сторону. На сей раз бритва рассекла горло, и все повторилось: сначала красная линия, а дальше широкая струя крови, плеснувшая далеко, так что окатила морду медведя, и капли на его мехе рубинами засверкали на солнце.

Сперва медведь казался озадаченным, но горячая кровь разбудила в нем голод. Зверь шагнул вперед, и Пит швырнул ему навстречу Спота, который рухнул лицом вниз прямо перед медведем. Мне хочется думать, что Спот к тому моменту уже был мертв. Ни одно движение вслед за тем, как медведь, ухватив за шею, встряхнул его, будто коврик, и отбросил в сторону, не обнаружило его мучения.

Пара из тех, что беспорядочно слонялись вокруг, подошли взглянуть на работу медведя. Один пнул Спота ногой и сказал:

– Глянь-ка, малявка-ниггер отправился на небеса.

В этот самый момент я словно перенесся из реальности в какой-то другой мир, в безумное место, где здравый смысл, порядочность и человеческие законы так же нелепы, как шелковые панталоны на осле. Мои глаза наполнились слезами. В животе забурлило. Я даже не знал, смогу ли шевельнуться или, наоборот, оставаться неподвижным. И тут чья-то рука сжала мое плечо.

– Тише, – произнес голос Коротыша.

Обернувшись, я увидел его на коленях прямо позади меня с карабином в руках. Я стал осторожно пятиться задом, пока мы оба не оказались футах в двадцати от места, где были прежде, на корточках под раскидистым вязом. Когда мы заговорили, наши лица были рядом, как у любовников, а голоса не громче, чем звон комариных крыльев.

– Беспощадный, – начал я. – Он…

– Я видел.

– И я ничего не сделал.

– Ты и не мог ничего сделать. И я не мог. Спот видел нас обоих, Джек. Я был сзади и выглядывал из-за твоего плеча.

– Я не знал про тебя, – сказал я. – И ни черта не сделал.

– Ты ничем не мог помочь. Спот ни словом нас не выдал. Умер как храбрец.

– Мне в этом мало утешения, – сказал я.

– Он, думаю, чувствовал иначе.

Коротыш взял меня за рукав и потащил глубже в лес, подальше из виду. Теперь мои ноги подкашивались, и я сел на землю прямо посреди тропинки. Мир вокруг меня расплывался.

Коротыш присел рядом.

– Он мог выдать нас, а мы просто об этом не знаем, – сказал я. – Ты не можешь судить наверняка.

Я сказал это, надеясь, что так и случилось. Мысль о том, что мы смотрели друг на друга и я поступил как последний трус, а он умер как герой, была невыносимой.

– Не похоже. Они ведут себя очень беспечно, как если бы вокруг не было ни души. Думаю, он что-то наврал про себя, а они купились.

– Он просто пошел облегчиться, забрался слишком далеко, его схватили, мучили и скормили медведю, – сказал я. – Только что готовил бобы, а потом его самого съели.

– Да, вот так все и вышло.

Я совсем не чувствовал своего тела, точно все кости размякли, и я прямо сейчас готов провалиться в ближайшую нору.

– Что нам делать? – спросил я.

– Собрать все силы и застать их врасплох. А точнее, перестрелять их, пока они не поймут, что к чему. Вот только с Юстасом проблема. Я поискал вокруг, но без толку – а он так делает, когда напивается. Уходит и прячется, пока его не накроет. Тогда он хуже дикого зверя. Нужно, чтобы он протрезвился. Без его штуцера нам не справиться. Скольких ты насчитал внизу?

– Там шестеро, вместе с Беспощадным и Питом, но лошади у хижины и дым могут означать, что внутри и другие.

– А сестру ты видел?

Я мотнул головой.

– Надо думать, она в хижине, – сказал Коротыш.

Я кивнул.

– Не могу поверить, что они сделали это со Спотом.

– Придется, сынок. Идем поищем остальных.

Мы пошли назад и довольно скоро наткнулись на Юстаса, пьяного, как бобер на дне бочонка с виски. Он ломился через лес со штуцером в одной руке и бутылкой в другой. Шуму было достаточно, чтобы все в лагере Беспощадного всполошились.

– Эй, – сказал Юстас, увидав нас. – А я тут выпиваю.

– Оно и видно, – сказал Коротыш. – Юстас, нужно, чтобы ты вел себя потише и скорее протрезвел. Мы нашли их.

– Кого?

– Убийц и похитителей, – сказал Коротыш.

– Ах да, этих, – сказал Юстас. Он рыгнул, поднял бутылку, которая оказалась довольно объемистой, и отхлебнул. Содержимого оставалось на донышке. Потом, опустив бутылку, он огляделся и сказал: – Видали, сколько вокруг шишек? Я и под дубом их видел. Как же такое вышло?

– Их ветром разносит, – сказал Коротыш. – Невеликая тайна. Юстас, выслушай меня. Пожалуйста. Нам нужно продумать стратегию.

– Чего?

– Придумать план, как разделаться с похитителями.

– План, черт побери, имеется, – сказал Юстас. – Пойти и отстрелить им яйца. В какой они стороне?

– Они убили Спота, – сказал Коротыш.

– Спота?

– Он отошел подальше по нужде, может, услышал их или кто-то на него наткнулся. Так или иначе, его сцапали и он умер лютой смертью.

Юстас посмотрел на меня, как будто ожидая подтверждения. Я кивнул.

– Малыш Спот? Быть не может. Он же совсем безобидный. И не больше шишки на дереве. Он просто с нами ехал и совсем тут не при делах.

– Тем не менее, – сказал Коротыш. – Они его убили.

Юстас заплакал. Коротыш ухватил его за руку, в которой была бутылка.

– Пойдем, Юстас. Нужно вернуться в лагерь и забрать Уинтона.

Юстас как будто его не заметил и направился в сторону лагеря Беспощадного.

– Пидоры собачьи, – сказал Юстас.

– Нет, – воскликнул Коротыш, крепче удерживая Юстаса за руку. – Нет.

Юстас попытался освободить руку, но Коротыш держал крепко.

– Ты что за хрень? – спросил Юстас. – Клещ?

– Нам нужны Уинтон и Боров, может, и Джимми Сью, – сказал Коротыш. – Нужны все наши стволы.

Понемногу Юстас расходился, и пусть мы были уже далековато от Беспощадного с его товарищами, меня не могло это не тревожить.

Юстас покрутил рукой, но Коротыш крутился вместе с ней, точно привязанный. Тогда Юстас резко тряхнул рукой, и Коротыш отлетел в сторону, покатившись под сосну и потеряв ружье и шапку.

Тогда я подбежал и обхватил Юстаса за ноги, попытавшись свалить его на землю, но он стоял крепко. Коротыш уже вскочил на ноги. Подбежав, он подпрыгнул, ухватился сзади за рубаху Юстаса и стал тянуть. Общими усилиями мы завалили Юстаса на спину. Он уронил ружье, но бутылку не выпустил.

Наша победа оказалась скоротечной. Юстас глубоко вздохнул, сел и отшвырнул нас в стороны, так что я покатился по тропинке, а Коротыш обратно под свою сосну.

– Проклятье, – сказал Коротыш, подобрав шляпу и заново водружая ее на голову.

В следующий миг он схватил здоровенную палку, подскочил к Юстасу, пока тот силился подняться, и со всей силы врезал ему по затылку. В этот момент Юстас стоял на одном колене. Он не упал, просто обернулся и посмотрел на Коротыша.

– Черт, – сказал Коротыш.

Юстас поднялся и навис над Коротышом, как гора. Взглянув ему в лицо, я подумал, что сейчас он просто разорвет Коротыша, как аккордеон. Но в следующий миг, без всякого предупреждения, Юстас рухнул навзничь, неведомо как умудрившись не выпустить зажатую в кулаке бутылку виски. И остался лежать неподвижно.

Мы с Коротышом склонились над ним. Глаза Юстаса были закрыты. Внезапно он открыл глаза, заставив меня подпрыгнуть.

– Они схватили Спота? – спросил он.

– Да, – сказал Коротыш. – Они его прикончили.

Юстас сел. Он снова присосался к бутылке, допивая ту малость, что осталась. Мигом позже он выкинул пустую бутылку и поднялся на ноги. Потом наклонился и поднял свой штуцер, хотя это получилось не с первого раза.

– Давай не усложнять, – сказал Коротыш. – Ты пьяный в стельку.

– Я должен кого-то убить, – сказал Юстас. – В кармане полно патронов. Каких-то из них убью дважды.

Я открыл рот, собираясь что-то сказать.

– Бесполезно, – прервал меня Коротыш. – Он сохранил какие-то обрывки мыслей, но здравых среди них немного. Отправляйся назад за Уинтоном и Джимми Сью. Мы с ним пойдем туда и поглядим, как их прищучить.

– Нет, – ответил я. – Я иду с вами.

– Без разговоров, – сказал Коротыш. – Его я не могу бросить, а нам понадобятся все.

Но все решилось само собой. Юстас уже тащился на заплетающихся ногах по тропинке к хижине. Коротыш подхватил Шарпс и кинулся за ним, а я, в свою очередь, за ними обоими. Где-то внутри я чувствовал, что отправляюсь прямиком смерти в пасть, но тут мне вспомнились люди с фактории, в особенности тот, что в начале ушел, а после вернулся к остальным. Ведь они тоже старались что-то себе доказать. Получилось не слишком удачно, но теперь я многое понял.

Впрочем, нам немного повезло. Хоть Юстас и не протрезвел, слова Коротыша о том, что случилось со Спотом, помогли ему подсобраться. Понемногу он прекратил волочить ноги, стал ступать увереннее и осторожнее, а когда мы приблизились к тому месту, откуда открывался вид на лагерь, то все перешли на шепот.

Юстас пригнулся пониже, и мы пробрались под укрытием кустов к нашему обзорному пункту. Стало уже значительно светлее. К тем, кто прежде находился внизу, добавился еще один, которого прежде я никогда не видел, – коренастый малый со свежей повязкой на лбу, точно кто-то пытался снять с него скальп и не успел закончить, вышел из хижины, потянулся и сплюнул на землю, а потом поднял голову, чтобы убедиться, какое теперь время суток. Он что-то сказал длинноносому, который продолжал дразнить медведя. Но медведю было не до него. Он закусывал Спотом. Коренастый шагнул вперед и, когда медведь отвернулся, ухватил тело за ногу, и быстро оттащил назад, куда зверь уже не мог дотянуться. Медведь рванулся вслед, но веревка не пустила, и он упал. Коренастый рассмеялся. Так смеется злой ребенок при виде товарища, который оступился и упал. Медведь тянулся лапами к телу, но его когти только царапали грязь.

Я оглянулся на Юстаса.

– Бедный парень, – сказал тот. Он старался говорить тише, но то, как он согнулся за кустами на корточках, наводило на мысль, что он готов в любой момент выпрямиться. В его глазах стояли слезы.

Под нами возникло какое-то оживление, и я обернулся посмотреть. Носатый малый, швырявший в медведя шарами, теперь вооружился длинной палкой, которую он вытащил из костра. А тот, что оттащил в сторону тело Спота, оперся спиной на молодое дерево, наблюдая, как развернутся события. Внезапно он будто бы заскучал или почувствовал приступ похмелья, и произнес:

– Давай, Хилый, тыкни его.

Тлеющий конец палки в руках у Хилого светился красным, и он принялся тыкать им в медведя. Разъяренный медведь ринулся вперед, насколько позволяла веревка, пытаясь сцапать своего обидчика. Однако маленький человечек, шустрый, как крыса, каждый раз успевал со смехом отскочить и отдернуть свое орудие. Время от времени он косился на своих товарищей, хотел удостовериться, что они смотрят, и продолжал тыкать медведя своей горящей головней. Запах паленого меха долетал даже к нам на пригорок. Бедный старый медведь выглядел совсем заморенным. Он сильно отощал – так что, похоже, останки Спота были его единственной пищей за последнее время.

Человек с палкой выкрикнул:

– Что, хорошо тебе, долбаный медведь?

И как раз в этот момент из хижины появился Жирдяй. Я не мог поверить своим глазам. Он все еще был на ногах. Одетый в измазанную кровью белую фуфайку и слишком тесные черные брюки, расстегнутые в поясе, так что они держались только на ремне. Ботинок на нем не было. Костюм дополняли оружейный пояс с кобурой и торчащим из нее револьвером и маленький пистолет, втиснутый под брючный ремень. С виду он казался обессиленным, но зная выпавшие ему испытания, оставалось только дивиться стойкости его натуры.

Немного погодя из хижины вышел еще один – похоже, народу там набилось больше, чем сельди в бочке. Этот тоже не был мне знаком. Высокий и темнокожий, с черными волосами, поредевшими на макушке, выделявшийся красным нательным комбинезоном и уродливым лицом. Поверх комбинезона тоже был оружейный пояс с пистолетом. В таком облачении он выглядел довольно нелепо.

Ни с того ни с сего Юстас перестал красться и шумно сел на землю, но за общим гамом, который царил внизу, его никто не услышал. Он остался сидеть с закрытыми глазами, дыша глубоко и ровно.

Приблизив губы к моему уху, Коротыш шепнул:

– Я постараюсь устроить переполох и надеюсь, ты сможешь этим воспользоваться. Только ничего не делай, пока это не случится.

– А как быть с Юстасом?

– Когда я подам сигнал, осторожно толкни Юстаса, только береги голову, а то может случиться, что он снесет ее своим кулаком. Толкни его и скажи: «Спускайся и задай им жару».

– А это сработает?

– Не знаю, но попытаться стоит.

Идея не показалась мне такой уж плодотворной, но спорить я не стал. Все мысли были только о том, что случилось со Спотом и была ли Лула внутри хижины. Я спросил:

– Когда устроишь переполох, а я скажу Юстасу пойти и задать им жару, что делать мне?

– Ты все еще намерен взять их в плен?

– Нет, – сказал я.

– Тогда мы перебьем их всех до одного, – сказал Коротыш. – Если Юстас проснется, и вы пойдете вместе, советую держаться подальше от его штуцера. Выстрел из него не отличает друзей от врагов.

– Только помни про Лулу, – сказал я.

– Я не забыл. Мы должны перебить всех, кто снаружи, прежде чем они успеют попрятаться в хижине, и тогда взять их будет непросто. При этом надобно помнить, что внутри могут быть еще и другие, и тоже при стволах.

Коротыш бросил взгляд на медвежьего мучителя.

– Не терплю, когда обижают животных, – сказал он. – И мне совсем не нравится смотреть на нашего мертвого товарища без штанов и с отгрызенной головой. Пора приступать.

С этими словами Коротыш пополз, волоча за собой Шарпс. Медленно и бесшумно он спускался по левой стороне пригорка в направлении большого дуба, где был привязан медведь. Хилый по-прежнему тыкал несчастного медведя своей палкой, заливаясь смехом, точно более веселого занятия нельзя и представить.

– Как тебе это, старый волосатый мудила? – сказал он, поворачиваясь и крутя задом перед медведем. – Небось не прочь отведать кусочек моей задницы? Вот и получай теперь за гибель моих собак, ты, поганый кусок дерьма.

Юстас чуть приоткрыл глаза и рот и снова закрыл их.

«Отлично. Пользы от него как от сиськи дикого кабана», – подумал я.

При том что я хорошо видел ползущего Коротыша, направление, которое он избрал, и растущие по пути кусты закрывали его от тех, кто был внизу. Он медленно прополз вниз по пригорку, пока не поравнялся с деревом. Там он выпрямился, укрывшись за стволом, прислонил свой Шарпс, достал нож и перерезал веревку. Медведь пока что не понял, что он свободен, зато Хилый разошелся не на шутку и подбегал, останавливаясь в шаге от границы, куда должна была доставать веревка, продолжая тыкать медведя потухшей палкой, пока тот не изловчился наконец ее вырвать. Но это ничуть не остановило Хилого, который принялся наскакивать на медведя и отпрыгивать назад, сложив руки под мышками и размахивая локтями, как курица крыльями. Было ясно, что он надумал развлечь своих приятелей, и наслаждался их вниманием – сейчас и правда все глаза были устремлены на него.

Так он продолжал пританцовывать, пока медведь не рванулся вперед, а когда человек отскочил, снова изобразив согнутыми руками цыпленка, – тут и выяснилось, что веревка больше никого не удерживает, а разъяренный черный медведь несется на него на всех парах.

Поняв это, он произнес: «Черт!» – и это стало последним его словом, поскольку медведь одновременно сделал три вещи. Он поднялся на дыбы, заревел и махнул лапой с растопыренными когтями. Удар пришелся Хилому в голову, так что он перевернулся в воздухе, что твой акробат. Пролетев порядочное расстояние, он мешком рухнул прямо в костер. Волосы тут же занялись, а с ними и вся голова.

Стоявший, опираясь на стену хижины неподалеку от двери, Беспощадный громко заулюлюкал. Рядом с ним Ниггер Пит зашелся хохотом, а там и все остальные, включая Жирдяя, которому пришлось придерживать раненый живот руками. Гибель их бывшего приятеля оказалась почище любого представления, пока медведь не кинулся к ним, волоча следом свою веревку. Тут же заговорили револьверы, но я так и не успел заметить, поразил ли кто-то свою цель. Медведь и был тем переполохом, который устроил для нас Коротыш. Я потянулся и схватил Юстаса за колено, добавив:

– Спускайся с горы и стреляй.

Юстас вытаращил на меня налитые кровью глаза, и, могу поклясться, в них застыло что-то такое, чего мне, слава тебе Господи, прежде видеть не приходилось. Я указал вниз, где еще продолжалось веселье.

Нисколько не таясь, Юстас поднялся, двинулся напролом сквозь кусты и вниз по склону, воздев вверх свой четвертый калибр, точно Экскалибур.

Шум от медведя, смех и стрельба заставили выйти из хижины тех, кто все еще оставался внутри. Первыми появились двое незнакомых нам крепких ребят с револьверами, несомненно близнецы, самого что ни на есть омерзительного вида.

Юстас был на полпути вниз по пригорку, когда принялся ухать, будто сова, собравшаяся снести яйцо размером с тыкву. Тогда и я побежал вниз, забирая подальше вправо от Юстаса. Уголком глаза я заметил, как Коротыш выходит из-за дерева подальше слева, там, где раньше был привязан медведь.

Но даже при том, что мы сейчас оказались на виду, да и на слуху, благодаря стараниям Юстаса, все их внимание по-прежнему занимал медведь, который бестолково носился по двору кругами. Теперь уже все стреляли в него, но, как и раньше, без заметного успеха. Наконец медведь проскочил через воображаемые передние ворота и пустился галопом по дороге быстрее любой лошади, а веревка скакала за ним, точно разъяренная змея.

К тому моменту мы подобрались к ним почти вплотную. Близкая дистанция была нам выгоднее, если брать в расчет Юстаса со штуцером да и то, как уже говорилось, что мои навыки с оружием больше сгодились бы, чтобы переловить их поодиночке и забить до смерти прикладом. Коротыш с его Шарпсом не вызывал вопросов, разве что для перезарядки ему требовалось больше времени, чем с пистолетами, которые тоже были при нем.

Едва медведь, предоставив нам фору, удалился со сцены, как в дверях появилась Лула. На ней было все то же платье, как при нашем расставании, но теперь оно висело лохмотьями. Ее нечесаные волосы были собраны над головой и заканчивались хвостиком, который торчал, как спица из клубка. Она была тощей и осунувшейся и выглядела гораздо старше, чем я помнил. Только разглядывать ее не было времени, потеха уже началась.

(21)

Мы с Лулой заметили друг друга одновременно. Похоже, она меня не узнала, зато увидела в моей руке револьвер и тут же метнулась назад в хижину. Жирдяй кинулся внутрь следом за ней.

Близнецы зашли за угол хижины, чтобы поглядеть на убегавшего медведя, и только сейчас осознали наше появление. Они развернулись и принялись палить в меня, а я начал палить в ответ. Пули летели во все стороны, но, когда они выстрелили шесть раз, а я – четыре, никого из нас так и не задело, впрочем, пара пуль пролетела от меня так близко, что их можно было бы назвать моими спутниками.

Сложно сказать, чем занимался Юстас, пока я старался подстрелить кого-то из близнецов, но я услышал хлопки его револьвера и, наскоро обернувшись, заметил, что штуцер еще в его левой руке, а револьвер в правой нацелен на Беспощадного. Я успел увидеть, как он выстрелил дважды и потом упал, потому что случайная пуля Беспощадного или Ниггера Пита начисто снесла мой правый каблук. Я приземлился на задницу, и мне несказанно повезло, ведь следующая пуля, выпущенная Ниггером Питом – надо заметить, что он стоял наискось от Беспощадного, – неминуемо снесла бы мне голову.

Двое страшных, как смертный грех, близнецов неслись ко мне, пока я расстрелял в них два оставшихся патрона – разумеется, промазав. И вот тогда Юстас бросил свой револьвер и одним взмахом нацелил в них штуцер, при том что в этот же миг пуля Беспощадного ударила его в плечо. Я услышал громкий треск выстрела Шарпса, и Ниггер Пит, зарычав, отступил за внешнюю стену хижины. Могло показаться, что до выстрела Коротыша прошло много времени, но следует помнить, что все происходило очень быстро, а, говоря по правде, кое-что я припомнил уже после или же сопоставил где-то в голове – а в тот момент, как можно догадаться, мысли были заняты совсем другим.

Разверзся штуцер Юстаса, и двое близнецов затанцевали на месте, когда их прошил заряд картечи. Ближайшего ко мне развернуло, и я увидел, что посередине его туловища зияет дыра размером с детскую голову. Другого только зацепило – картечина попала ему в лицо. С воплем он схватил себя там, где раньше был подбородок.

Тут я услышал воинственные крики и, развернувшись, увидел Уинтона, который несся верхом вниз по пригорку, в каждой руке по револьверу. Он был великолепен. Не могу сказать, чья именно пуля – Ниггера Пита или Беспощадного – на скаку вышибла его из седла, скорее по случаю, но следующий выстрел уложил коня, и он перекатился через Уинтона.

Я уже расстрелял все заряды, только содрав местами кору с грубых бревен хижины, но не пролив ни капли чужой крови. Снова щелкнул карабин Коротыша, и Ниггер Пит проорал что-то в ответ, а я все еще лежал на земле, пытаясь вытащить патроны из гнезд на моем оружейном поясе.

Наконец я перезарядил револьвер, но ровно тем же самым был занят и лишившийся части подбородка безобразный близнец. Теперь он шагал ко мне, стреляя на ходу, и пули впивались в землю вокруг, точно капли дождя. Сейчас он был не дальше, чем в пятнадцати футах, но продолжал мазать. Скорее, не из-за того, что, по сравнению с Коротышом, был никудышным стрелком, а потому, что гибель брата полностью сорвала его с катушек. И все же он подошел ко мне вплотную, так что мне осталось подумать только о паре крыльев и уроках игры на арфе. И тут щелкнул громадный, как ослиное ухо, взведенный курок четвертого калибра, и ад разверзся снова. Близнец растворился в облаке кровавых брызг, получив полный заряд картечи с близкого расстояния. Моя голова звенела, как будто кто-то спутал ее с церковным колоколом.

Секундой позже в дверях хижины возник какой-то новый низкорослый попрыгунчик с револьвером и выстрелил. Пуля сбила шляпу с Юстаса, а второй выстрел угодил в цель, но для Юстаса это было все равно что комариный укус. Можно предположить, что Юстасу доставалось больше других просто из-за его размеров – но, хотя эта теория хорошо объясняла лошадь, она не объясняла медведя. После второго выстрела попрыгунчик прыгнул назад в хижину.

Теперь мой пистолет был заряжен, а Беспощадный успел забежать в хижину, по дороге едва не затоптав попрыгунчика. Юстас тем временем вытаскивал из кармана патроны, чтобы зарядить штуцер. Ни с того ни с сего он вдруг сел на землю, а потом улегся. Вряд ли пуля причинила ему настолько серьезный вред – больше было похоже, что выпивка вновь ударила в голову.

Я покосился на Ниггера Пита, который был ранен и, согнувшись, привалился спиной к стене хижины. Он продолжал палить в Коротыша, но так ни разу и не попал. Коротыш перезарядил Шарпс, выстрелил и попал Ниггеру Питу в грудь. Такой выстрел свалил бы и бизона, но Ниггер Пит отказывался умирать.

– Маленькая сволочь, – сказал он, распрямился и побежал на Коротыша. Тот отбросил карабин, выхватил револьвер и выстрелил три раза. Каждый выстрел попал в цель – я увидел, как из рубахи Ниггера Пита трижды взметнулись фонтанчики пыли. Только он не упал, просто развернулся и побежал назад, собираясь укрыться за стеной хижины. Я сказал бы, что за хороший приз Ниггер Пит вполне мог бы посоревноваться с медведем. Коротыш устремился следом. Я услышал, как на бегу он стреляет из револьвера.

Теперь я сел и выстрелил в попрыгунчика, который вновь замаячил в дверях, раз за разом взводя курок так быстро, как только мог. И снова все мимо, пока он не отпрыгнул назад за дверь, а на его месте возник здоровенный верзила, наряженный только в сапоги, и с огромным охотничьим ножом в руке. И этот гладиатор кинулся на меня. Судя по всему, он не получил сигнал о том, что здесь идет перестрелка, да и вряд ли это был его обычный наряд для подобных случаев, но, когда я выстрелил в него, так и не поднимаясь на ноги, мой барабан опустел.

Я вскочил на корточки, рассчитывая отбиться от него своим пустым револьвером, но тут, точно разъяренная белая пантера, неизвестно откуда возникла Джимми Сью. С криком: «Оставь моего парня в покое!» – она запрыгнула голому верзиле на спину.

Тот одним движением стряхнул ее и снова бросился на меня. И вот тут, словно летящий на крыльях ангел, с вершины пригорка скатился Боров и с размаху врезался голому в живот. Удар был такой силы, что тот подлетел ногами вверх. И не успел подняться, когда Боров ухватил его за щиколотку и принялся болтать. Вот только немного переусердствовал, и голый, выскользнув, отлетел в сторону. В другой раз Боров не успел добраться до него первым и заработал хороший тычок ножом в загривок. Завизжав, хряк отскочил, а голый вновь кинулся на меня. Я встретил его, занеся свой револьвер, как дубинку. Удары почти слились воедино, но я врезал ему прямо в лоб на мгновение раньше, чем он рассек мне живот.

Я попятился, держась за живот. И тут Боров наподдал ему снова, прямо под коленку, не хуже пушечного ядра. Голый отлетел и не успел прийти в себя, прежде чем Боров ухватил и поволок его в лес, напролом сквозь кусты, пока он вопил, точно в зад ему засунули живую ласку.

Набравшись смелости, я посмотрел на свою рану. Удивительно, ничего серьезного. Хромая со своим отстреленным каблуком, точно одноногий пират, я направился к Джимми Сью. Она рыдала – и тут же бросилась задирать мне рубашку, ожидая, что кишки вывалятся навстречу. К счастью, рубашка пострадала больше, а я отделался царапиной. Кроме крови, ничего серьезного.

– Идем, – сказала Джимми Сью и потащила меня прочь.

– Не могу, – ответил я.

– Идем, идем, идем, – повторяла она и волокла меня к мертвой лошади Уинтона, а там рывком усадила рядом с собой на землю. Теперь я видел лежащего Уинтона, через которого перекатилась лошадь, расплющив ему голову. Так что, по моему мнению, он был мертвым, как дверной гвоздь.

Поскольку Джимми Сью была безоружной, я протянул ей свой револьвер. После выяснилось, что она запаниковала, бросившись бежать на звук выстрелов, и где-то выронила собственный. А Боров помчался за ней следом. Как бы там ни было, я отдал ей револьвер вместе с поясным патронташем, вытащил винчестер из седельной кобуры мертвой лошади, приладил ствол поверх туши и нацелился на дверь. Вдруг удастся попасть в цель из ружья, подумал я, хотя больше это походило на розовые грезы.

Позади хижины продолжалась перестрелка. Я слышал, как Ниггер Пит материт Коротыша, а тот матерится в ответ. Полежав какое-то время, я сказал Джимми Сью:

– Будь здесь или убегай, но я должен забрать Лулу.

– Пойдешь в хижину, тебя изрешетят, – сказала она.

– Я обязан попытаться. Ты ведь знаешь.

– Тогда тебе нужен Коротыш, – сказала она. – Юстас, думаю, уже мертв.

– Нет, – сказал я. – Просто мертвецки пьян. Но толку от него сейчас столько же, сколько от мертвеца.

Обнявшись, мы поцеловались. Я отдал ей и винчестер.

– Держи дверь на прицеле из этого винчестера, – сказал я, затем достал нож и на удивление легко отрезал каблук на втором сапоге – так, чтобы увереннее стоять на ногах. Окончив приготовления, я помчался к дальнему левому углу хижины, но по пути подхватил штуцер Юстаса и выгреб из его кармана пригоршню патронов.

Где-то по другую сторону хижины Ниггер Пит отчетливо произнес:

– Меня подстрелил чертов карлик.

Он сказал это так, будто только что осознал, что в него стреляли настоящими пулями, а следом грянул еще один выстрел. Я побежал дальше, пока не завернул за угол, и там мне открылась картина: весь израненный Ниггер Пит, согнувшись, сидел на бревне. Кровь хлестала из него, как дождевая вода из продырявленной бочки. Коротыш стоял футах в десяти, продолжая нажимать на курок уже разряженного револьвера. В руке Ниггера Пита тоже был пистолет, но сил поднять его уже не осталось.

– Будь ты проклят, говеный выродок, – прохрипел Ниггер Пит.

Коротыш отшвырнул револьвер, выудил из сапога маленький пистолет и направился к Ниггеру Питу. Тот все же умудрился поднять свой, но в этот момент Коротыш выстрелил ему в голову, и Ниггер Пит кувырнулся наземь.

Вдохнув поглубже, я переломил штуцер, открывая затвор, загнал туда здоровенные патроны и стал огладываться в поисках какого-нибудь окошка на этой стороне хижины. Такого не оказалось. Тогда я стал красться вдоль стены, выставив перед собой штуцер, и только тут мне пришло в голову, что выстрел этого монстра может уложить не только всех плохих парней внутри, но заодно и Лулу. Правда, долго размышлять об этом не пришлось – оставалось примерно полпути до двери, как оттуда выскочил Попрыгунчик со своим револьвером, завопив: «Ага!», и Джимми Сью прострелила ему голову из винчестера. Обливаясь кровью, он упал.

– Ага! – выкрикнула Джимми Сью.

Я посмотрел в ее сторону. Только голова виднелась из-за туши мертвой лошади. Я кивнул. Она улыбнулась, и голова нырнула вниз, скрываясь из виду.

Я старался выровнять дыхание, только сделать это было не так просто. Не сомневаюсь, дышал я с таким же шумом, как кузнечные меха, а сердце при этом стучало, как барабан, но что-то заставляло меня подбираться все ближе к той двери. На глаза попался револьвер, который выронил Попрыгунчик, лежащий по мою сторону от двери. Надо бы взять его, подумал я, если выпадет случай стрелять по отдельно взятой цели, а не по всем скопом, включая мою сестру. Правда, стрелок из меня был неважный, но тем не менее я решил в пользу револьвера.

После всей этой стрельбы голова моя готова была лопнуть, уши болели так сильно, что я не удивился бы, если бы оттуда хлынула кровь, от вони горящей плоти обидчика медведя утренний кофе просился наружу, а во рту стоял вкус перемешанного с медью кислого молока.

Уже совсем рядом с дверью я постарался сосредоточиться и нагнулся за револьвером мертвеца – и тут с другой стороны хижины снова донесся голос Коротыша: «Да ты все еще не сдох?» – и потом выстрел.

Вот он, мой шанс, подумал я, ведь голос Коротыша и звук выстрела могли на короткий миг отвлечь тех, кто был внутри хижины. Я запрыгнул внутрь, с револьвером в правой руке и дробовиком в левой.

(22)

Меня, несомненно, ждали, но то, что я зайду вот так, внаглую, будто сам Дьявол, похоже, застало их врасплох. Прямо передо мной стоял тот скальпированный коренастый малый, только сделать что-либо он не успел. Его глаза расширились, как если бы он наступил на змею; пожалуй, он мог подумать о том, чтобы поднять револьвер, но этим все и закончилось. Я ткнул своим револьвером ему в грудь и спустил курок. Он был мертв, прежде чем упал на пол.

Беспощадный схватил Лулу за руку и выволок наружу через заднюю дверь. Стрелять я не мог из боязни попасть в нее. Оставалось надеяться, что их перехватит Коротыш, только этого не случилось.

На мгновение я растерялся, от неудачи шестерни в моей голове бешено вращались – но едва я наконец собрался броситься в погоню, из-за какой-то грязной кучи вырос Жирдяй и выстрелил в меня. Может, все это время он собирался с духом или с силами – кто знает, – сам я про него совершенно позабыл. Только меткость его подвела. Пуля впечаталась в бревна прямо над открытой дверью. Я пригнулся, поднял револьвер над головой и, не глядя, дважды выстрелил. Мне повезло больше. Жирдяй закряхтел и повалился на грязный пол. Из-за полутьмы внутри хижины я мог различать только его силуэт, но когда приблизился, а глаза попривыкли, я увидел, как он тянется к выпавшему из рук револьверу. Да уж, Жирдяй был воистину неугомонным.

Отбросив револьвер, я растянулся прямо на полу, оперся на локти, выровнял ствол штуцера и покрепче уперся прикладом в плечо. Жирдяй как раз дотянулся до своего револьвера, когда я взвел курки – оба чертовых ослиных уха штуцера. Поднимая револьвер, он поискал меня взглядом, и я нажал на спуск. Мир закружился калейдоскопом красного, черного и белого, с маленькими точками, ползущими во все стороны. Потом я почувствовал, как Коротыш трясет меня за плечо. Я пришел в себя, подбородок жутко ныл, а глаз прямо разрывался от боли.

– Ты в порядке? – спросил Коротыш.

– Жирдяй? – отозвался я.

– Больше он уже не такой жирный, – сказал Коротыш.

Я огляделся. Обстановка вокруг сильно напоминала выгребную яму. И было очень, очень больно – этот штуцер был явно не моего калибра. Отдача чуть не вывихнула мне плечо, а приклад отскочил в подбородок и потом задел глаз. Глаз быстро заплывал, но видеть я пока что мог.

– Беспощадный забрал Лулу, – сказал я.

– Они уже скачут отсюда, только лошадей не оседлали, – сказал Коротыш. – Так случилось, что меня не было в нужном месте, когда он вышел, а потом, когда я их заметил, они уже были верхом и слишком далеко.

Коротыш протянул мне руку и помог подняться. Для своего роста он был очень крепок. Боль прошила меня сверху донизу, точно адское пламя.

– Я еду за ним, – сказал я.

В дверях появилась Джимми Сью. Отбросив в сторону винчестер, она подбежала и взяла мою голову двумя руками.

– Ты ранен?

– Ружье лягнуло, – сказал я. – Так, только дырка в боку, но это пустяки. Мне нужно догонять Лулу.

Слегка пошатываясь, я вышел наружу и двинулся к загону, Джимми Сью и Коротыш следом. Забрав, что хотел, Беспощадный оставил загон открытым, и лошади, по большей части, разбежались. К счастью, один пони все еще бродил рядом, а две другие лошади так и остались внутри. Чтобы немного прийти в себя, я оперся на один из столбов загона и перевел дыхание. Когда силы мало-помалу начали возвращаться, Джимми Сью и Коротыш успели поймать и взнуздать пару лошадей, а про седла сейчас уже никто не думал.

В это самое время я приметил выходящего из чащи Борова, все рыло которого было ярко-красным после расправы над голым противником. Для хряка он выглядел совершенно счастливым. Когда он подошел к Джимми Сью, та наклонилась, чтобы его приласкать. На загривке, куда его пырнули, запеклось много крови, но, не считая этого и крови на рыле от его обеда, он был в полном порядке.

– Боров, останься с Джимми Сью, – попросил Коротыш. – Ты понял?

Боров тут же уселся, так что, судя по всему, он понял.

Пока Коротыш воспользовался подходящим пнем, мне с моим отбитым плечом пришлось непросто, но я сумел вскарабкаться на пегую – и на пару, без седел, мы поскакали в направлении, где должен был скрыться Беспощадный. Вырубки тянулись перед нами на долгие мили, но Беспощадного и Лулы нигде не было видно.

* * *

Бок о бок мы скакали галопом по широкой наезженной дороге, пригнувшись к самым шеям лошадей, так что пена из их ноздрей летела нам в лицо. Постепенно характер местности менялся. Кроме обычных пней, по сторонам виднелось все больше выгоревших ям или небольших воронок, откуда пни были вырваны динамитом. Я даже заприметил медведя, которого освободил Коротыш. Он плелся вдалеке справа от нас, там, где вырубка опять сменялась лесом. Все еще волоча свою веревку, он уходил с прогалины назад в Чащу.

Далеко впереди на дороге маячили две черные точки, вроде кузнечиков, и поднявшееся впереди солнце отбрасывало за ними длинные тени. Солнце било в глаза, заставляя прищуриваться, – в тот же миг кузнечики как будто подпрыгнули, а когда я открыл глаза снова, то понял, что вижу Беспощадного и Лулу. Сложно было судить, но вроде как Беспощадный скакал впереди и держал поводья лошади Лулы. Не похоже, чтобы они гнали во весь опор, однако двигались так же быстро, как мы. Я прикинул, что они обходят нас примерно на милю и, похоже, у них лучшие лошади. Беспощадный был не дурак.

– Коротыш, придется стрелять, – выкрикнул я.

Он обернулся, но я так и не понял, слышал он меня или нет, зато наверняка знал другое: мы не сможем догнать их. Не сегодня и не нашими лошадьми.

Я натянул вожжи, останавливаясь, и спрыгнул на землю. Коротыш развернул свою лошадь и вернулся ко мне. Наклонившись вперед, он посмотрел на меня.

– Какого черта?

– Нужен твой выстрел, – сказал я.

– Какой еще выстрел?

– Не валяй дурака, ты знаешь какой, – сказал я. – Тут все очевидно.

– До них будет с милю или больше.

Тут он наконец осознал, о чем речь, и с ружьем в руках спрыгнул с лошади, полетев кувырком. Лошадь отшатнулась, но уже слишком выдохлась, чтобы убегать. Она просто отошла в сторону и остановилась, оглядывая вырубку в поисках травы.

Коротыш подобрал отлетевший в сторону Шарпс и подбежал к ближайшему пню. Встав одной ногой на него, он взглянул на всадников.

– Далеко для выстрела, да и солнце в глаза, – сказал он.

– Чепуха, – ответил я. – Билли Диксон выстрелил и попал.

– Так говорят, – согласился Коротыш. – Вот только солнце ему не мешало.

– У тебя получится.

– Теперь и не знаю, правду ли говорили про Билли Диксона.

Не прекращая говорить, он растянулся на земле и уложил ствол карабина поверх пня.

Еще раз взглянув в направлении цели, он заметил:

– Пожалуй, теперь до них больше мили.

Сейчас, конечно же, разглядеть их в подробностях не представлялось возможным – просто две темные точки на фоне зеленой полосы леса. Стоило им туда добраться, и мы их потеряем – в лесу достаточно мест, чтобы укрыться.

Коротыш засунул палец в рот, а затем поднял его вверх, пробуя ветер.

– Теперь ни слова, – сказал он.

Поплотнее вдавив приклад Шарпса в плечо, он выдохнул и медленно втянул в себя воздух, проделав так несколько раз. Казалось, это длится бесконечно. Потом он взвел курок и откашлялся. Немного поерзав, наклонил ружье кверху. Могло показаться, что он собрался выстрелить в небо. Я увидел, как с очередным вдохом тело его приподнялось, а потом он медленно выдохнул, и тут же раздался выстрел – так внезапно, что я даже подпрыгнул. Время будто застыло, пока наш железный голубь летел к своей цели, но в итоге он угодил в свое гнездышко. Даже с такого расстояния я разглядел, как Беспощадный взмахнул руками, точно прославляя Иисуса, и в тот же миг его лошадь на скаку кувырнулась наземь. Беспощадный отлетел в сторону и остался лежать неподвижно. Лошадь тоже не шевелилась. Оставшаяся без поводыря Лула продолжила скакать дальше.

– В задницу Билли Диксона, – сказал я.

Не останавливаясь, Лула удалялась от нас и вскоре совсем скрылась из виду. Мы подъехали к Беспощадному, соблюдая осторожность на случай, если он притворялся, а пуля угодила в лошадь.

Я соскочил на землю и помог Коротышу спешиться, что он воспринял с видимой неохотой. Осмотрев Беспощадного, мы увидели, что пуля прошла навылет, раздробив позвоночник дюймах в шести повыше копчика. Затем угодила лошади в шею и застряла в затылке, уложив ее так же верно, как и Беспощадного.

– Проклятье, жаль лошадь, – сказал Коротыш. Потом взглянул на меня и добавил: – Должен признаться, я целил ему в голову. Траектория выстрела ушла ниже, чем я ожидал. Будь он в этот момент впереди футов на шесть или восемь, я бы и вовсе промахнулся.

– Но ты не промахнулся.

– Ладно, – сказал Коротыш, усаживаясь на ближайший пень и не выпуская поводья из рук. – Я передохну тут, пока ты разыскиваешь сестру. Лошадь моя, похоже, выдохлась сильнее твоей.

Я поехал вперед, поглядывая по сторонам. Спустя какое-то время наткнулся на ее лошадь. Животное лежало, подобрав под себя ноги, судорожно глотая воздух. Похоже, с ней все было кончено. Вот только Лулы нигде не было видно.

Я не останавливался и наконец заметил ее впереди. Она двигалась быстрым шагом. Я стал звать ее, но либо она не слышала, либо оставила крики без внимания. Она все ускоряла шаг, пока не побежала. Но сразу же споткнулась и упала лицом вниз.

Спрыгнув на ходу с лошади, я прокричал:

– Лула, ты в порядке? Постой. Это я.

Я подбежал к ней. Она развернулась, держа в руке «дерринджер». Не иначе подобрала его во время перестрелки и спрятала под одеждой. И она выстрелила в меня.

(23)

– Проклятье, Лула, – сказал я. – Ты подстрелила собственного брата.

Пуля угодила мне в колено, лишив опоры. Теперь я сидел на собственном заду, корчась и зажимая руками рану.

Она подошла ко мне и нацелила свой двухствольный «дерринджер» прямо мне в лицо. В ее глазах колыхалось пламя. Она взвела курок на втором стволе.

– Лула, я твой брат. Джек.

Лула продолжала смотреть на меня, как ребенок, перед тем как раздавить жука. Потом по ее лицу пробежала тень, оно будто обмякло и округлилось. Она прищурилась, облизала губы и лицо ее наконец обрело осмысленное выражение. Судя по всему, мой заплывший глаз, синяки и грязь, которой я был перемазан, сильно изменили мою внешность. В следующий миг «дерринджер» полетел в сторону, она бросилась на колени, схватила меня и стала осыпать поцелуями. Я обнял ее и стал целовать залитое слезами лицо, а потом сам расплакался. Мы рыдали и не могли остановиться, так что я даже забыл о своем раненом колене. Помните, что я говорил вам о Паркерах? Когда открывается клапан, это надолго. И вот, это случилось, и мы рыдали, целуя друг друга в лоб и щеки, и все плотины внутри нас, похоже, лопнули.

Лула начала повторять: «Джек, Джек, Джек, Джек» – как будто только что вспомнила мое имя.

Прошло довольно много времени, прежде чем я смог подняться, и Луле пришлось мне помогать. Боль в колене была адской. Я огляделся и заметил Коротыша, который направлялся к нам верхом неспешной рысью. Одной рукой он держал поводья лошади Лулы, которая, против ожиданий, смогла оклематься.

– Ребенок верхом? – сказала Лула.

– Карлик, – ответил я. – Только не проси его исполнить цирковые трюки.

Пока мы наблюдали за приближением Коротыша, Лула, не глядя на меня, сказала:

– Джек, больше я уже не такая, как раньше.

– А кто из нас такой же? – сказал я.

– Все эти люди. Они…

– У меня что-то есть для тебя.

Я вытащил из кармана цепочку и протянул так, чтобы она могла взять. Она взглянула, потянулась было, но отдернула руку.

– Не могу, Джек. Оставь пока у себя. Я не смогу ее носить. Раньше ее носила совсем другая девушка.

– Для меня ты та же самая, – сказал я и надел ей цепочку через голову. Что-то снова промелькнуло на ее лице, но я не мог взять в толк, что именно.

Подъехавший Коротыш соскочил с лошади.

– Как ты вскарабкался туда без своей веревочной лестницы? – спросил я.

– Много старания и один высокий пень. Так это Лула.

– Это выстрел Коротыша уложил Беспощадного, – сказал я.

– К несчастью, и его коня, – прокомментировал Коротыш. И обратился к Луле: – Вы премилое зрелище, мисс Лула.

В ответ она постаралась изобразить улыбку.

– Буду куда лучше, когда отмоюсь.

– По мне и так замечательно, – сказал Коротыш. – Кстати, для справки, отмытый я выгляжу практически как сейчас.

Теперь Лула действительно улыбнулась. Улыбка показалась мне заимствованной – как-то не слишком вязалась с ее лицом. И все же это была улыбка. Которая растаяла, как морозный узор на подогретом стекле.

– Похоже, я подстрелила собственного брата, – сказала она.

Увидев нас, Джимми Сью побежала ко мне навстречу. Боров вприпрыжку бросился за ней. Позабыв про ранение, я спрыгнул с лошади и тут же упал. Колено успело распухнуть, как сарделька в слишком плотной оболочке.

Боров подоспел первым и принялся тыкать меня рылом, точно собака. Следом Джимми Сью помогла мне подняться. Мы обнялись и расцеловались. По щекам Джимми Сью катились слезы.

– Я решила, что с тобой покончено, – сказала она.

– Нет, – сказал я. – Все хорошо.

Лула спрыгнула с лошади, подошла и поглядела на Джимми Сью.

– Вот это, – обратился я к Луле, – моя возлюбленная Джимми Сью… забыл фамилию.

– Да насрать, – сказала Джимми Сью. – Все равно будет как у тебя.

– А вот этот уродливый зверь, – сказал я, – наш Боров.

Джимми Сью улыбнулась Луле и сказала:

– Иди ко мне, сестренка.

Лула подчинилась, двигаясь как будто на деревянных ногах. Джимми Сью подхватила ее под руки. Лула снова расплакалась, и будь я проклят, если Джимми Сью не заплакала вместе с ней. Совсем скоро и я зашмыгал носом, так что пришлось оставить их и отойти в сторону, чтобы не выглядеть дурацкой размазней.

Пожалуй, и вся история, добавить осталось немного. Юстас не погиб, просто заработал несколько пуль. Для него все равно что комариные укусы. Когда он протрезвел, то вместе с Коротышом сгрузил тела в повозку, кроме обгоревшего истязателя медведей. Юстас нашел в хижине ведерко, несколько раз наскреб туда грязи и забросал костер вместе с лежащим в нем телом. Получилось, правда, не очень. Руки и одна обгоревшая нога Хилого остались торчать из кучи. Когда Юстас закончил свою работу, его раны открылись. Одна пуля прошла навылет и не задела никаких важных органов, а вторая застряла в теле совсем неглубоко, чтобы причинить заметный вред. В конце концов он просто выдавил ее наружу большим и указательным пальцами.

Спота и Уинтона тоже положили в телегу, но в стороне от бандитского сброда. В хижине нашлись одеяла, и Коротыш накрыл ими тела, но не раньше, чем Юстас напялил штаны на то, что осталось от Спота. Ниггера Пита там, где оставил его Коротыш, не оказалось. Все эти пули сразу его не прикончили, так что он сумел отползти в лес и умер уже там. Когда его тело бросили в повозку, Коротыш обозвал его настоящим Распутиным, кто бы там это ни был.

Я так и сидел на пне, пока шла погрузка. Ходить я мог с большим трудом. Лула разрезала мои штаны до колена и осмотрела рану. К счастью для меня, «дерринджер» – не самое смертельное оружие, так что Лула сумела накалить нож и выцарапать пулю. Пару раз я едва не отключился, но, когда все закончилось, мне сразу стало гораздо лучше, а опухоль начала понемногу спадать.

Ближе к вечеру Джимми Сью вернулась из нашего старого лагеря вместе с лошадьми и припасами, которые там оставались. В телегу мы решили запрячь лошадей из лагеря Беспощадного и его банды – наверняка подобное предприятие было им не в новинку, в чем впоследствии мы и убедились. Телегу они тянули на славу. Я сидел впереди, вместе с Джимми Сью, а она правила лошадьми. Все остальные ехали верхом. Боров, как положено, трусил рядом, временами исчезая, если что-то приспичит.

Тело Беспощадного мы подобрали на обратном пути.

В общем, все благополучно завершилось, прошло время – и после всяких формальностей мы узнали об обещанной награде из Ливингстона и Беспечного, да что там, даже из Задворья, пусть там была и пустяшная сумма. Хотя, признаться, правительство не спешило расщедриться, и получить деньги оказалось не так просто. Пришлось нам, чтобы уладить дела, отправиться в Тайлер, где засели все толстосумы. Вот там-то мы насмотрелись на орды автомобилей, которые расплодились, как мухи на дерьме, и гудели без передыха – не иначе мир сильно поменялся, пока мы добывали свои трофеи.

В конце концов нам заплатили, и мы с Коротышом, Юстасом и Джимми Сью поделили положенную награду. Как я и обещал, свою землю я переписал на Юстаса с Коротышом, но все обернулось не так, как я думал.

Только об этом позже, прежде скажу, что Уинтона мы похоронили на кладбище в Беспечном. Оплатили похороны, а из городских никто и не подумал участвовать. Спота похоронили на старом дедовом участке, под могучим раскидистым дубом. Каждому мы установили подписанное надгробие, правда, полного имени Спота мы не знали – трудно сказать, был его дедушка Уиден родственник по матери или по отцу. Так что на его камне написали просто – Спот. И для дня его рождения мы оставили пустое место – только день, когда его убили.

Что же до моего деда, тело так и не нашли, но я поставил памятный камень рядом с могилами Ма и Па, чтобы всем им быть рядом. Правда, во сне я частенько видел его на дне реки Сабин, оплетенного водорослями и объеденного сомами. Как бы грустно это ни было, я не забывал, что он похаживал к Джимми Сью, пока распинался о своей праведности. Так что, в отличие от Лулы, цветы на его могилу я не носил. И вот еще что: ни я, ни Джимми Сью никогда и словом не обмолвились о его бордельных похождениях, и сейчас я вспоминаю об этом впервые. Видно, надоело держать это внутри, а может, уже и не важно. Да и правда, какая разница.

Я уже упомянул о том, как перевел мою собственность на Юстаса с Коротышом, только они отказались забирать у меня все – под конец мы здорово сблизились, и в день перестрелки скрепили нашу дружбу порохом и кровью. Было решено, что я получаю землю под бывшим родительским домом, а они делят между собой дедов участок и строят дома на разных его концах, как, со временем, и случилось. Отличные, кстати, вышли домики, только жилище Юстаса немного попахивало из-за Борова, который тоже там прописался. А Коротыш продал свой бывший участок и дом одному приятелю из Оклахомы.

Начав отстраиваться на своей земле, дом я решил поставить на новом месте, подальше от прежнего. Уж больно место погребения родителей было связано в моей голове с оспой, и никак не хотел бы я, чтобы старая зараза проросла и отыскала меня, чтобы закончить начатое. Мы решили устроить на том месте семейное кладбище, правда, на тот момент из кандидатов на похороны были только мы с сестрой и женщина, которая стала моей женой – Джимми Сью.

Уже очень скоро на земле, что поделили Юстас и Коротыш, нашли нефть. Ровно на границе раздела их участков, и шутки на эту тему долго не утихали – а зная, сколько денег приносила та скважина, веселье было вполне оправдано. Не исключено, на их земле были и другие залежи нефти, только они не позволили бурить новые скважины, решив сохранить деревья и оставить большую часть под угодья. Очень много людей сочли это решение странным.

Но прежде, чем нашли нефть, случилось еще одно важное событие. Коротыш зачастил в наш новый дом с визитами к Луле, а через пару лет они отправились в Задворье, где от оспы уже не осталось и следа, и тамошний судья их обвенчал. Как рассказал мне Коротыш, женился он не только потому, что Лула была славной и симпатичной и они любили поговорить о звездах и росе, – дело было еще и в том, что она готова была держать его за руку когда и где угодно. Понятно, он был гораздо старше, но к тому времени и она стала совсем взрослой и самостоятельной. Мне нравилось, как они смотрят друг на друга.

Юстас так и не женился, сказал, что не вынесет, если кто-то будет рядом с ним постоянно. Правда, это не мешало ему частенько нас навещать и вместе с ним, Коротышом и Лулой мы провели много хороших дней.

Боров состарился и умер, а следом умер и сам Юстас, упав с телеги и сломав себе шею. Поговаривали, он был пьян, да только я в это не верю. Думаю, он сказал правду, когда пообещал нам, что не выпьет больше ни капли. В наших краях он был самым богатым чернокожим. Все свое состояние он завещал Джимми Сью и мне, а это, помимо земли и дома, включало половину прибыли от нефтяной скважины, старый штуцер четвертого калибра и запас патронов. Так что в одночасье мы стали богаты, как Мидас, да еще обзавелись смертоносным оружием, хотя после моего опыта с четвертым калибром я больше не хотел его повторять – правда, мне и не пришлось.

У Коротыша с Лулой родился мальчик, которого назвали Джеймс, точная копия отца, только нормального роста. Симпатичный парень и, надобно заметить, отличный племянник. Думаю, его ждет большое будущее. Что до путешествий, о которых мечтал Коротыш, то, кроме как поездки на север штата на выставку в новом автомобиле и в компании жены и сына, он уже никогда не выбирался за пределы Восточного Техаса. Его это, похоже, не беспокоило. Книги о путешествиях он тоже забросил, и я больше не видел его за чтением. Зато на самом высоком месте своего участка он построил вышку со смотровой площадкой для телескопа. Не того старого, а нового, куда сильнее. В плохую погоду телескоп накрывали специальным промасленным чехлом.

На этом самом месте, где-то лет через десять, Лула его и нашла. Подвело сердце, хотя он был еще не стар, пусть и не первой молодости. Он сидел на высоком стуле перед своим телескопом. Наблюдал за звездами. Надеюсь, он умер, не отрываясь от окуляра, и последний его взгляд был обращен на Марс.

Я мог бы рассказать больше о Луле и ее сыне и о наших с Джимми Сью детях – сыне Лукасе и дочери Луле, названной в честь моей сестры. Только это уже другая история. А вам хочу заметить, что мой рассказ, возможно, и не всегда чистая правда – но та правда, как я ее помню. Как говорит Джимми Сью: случается, помнишь не так, как все было, а так, как ты думаешь оно произошло.

Вскоре за тем, как Коротыш умер, я стал вспоминать наше общее приключение, то, как он спас Лулу, и как перевернулась ее жизнь после встречи с ним. Я думал о том его блистательном и невозможном выстреле. Выстрел не только спас Лулу от Беспощадного, но и свел их с Коротышом вместе. Как-то ночью, размышляя об этом, я решил сесть в свой новый «форд» и проехать к его телескопной вышке.

Я приехал туда в полной темноте и вскарабкался вверх по лестнице. На площадке уселся на стул Коротыша перед его телескопом. Посидев какое-то время неподвижно, я осторожно, чтобы не сбить настройки, приник к окуляру и взглянул в бархатно-черное, усыпанное звездами ночное небо – и вид его будто отпечатался в моей голове.

Долго смотрел я на звезды, вспоминая историю Коротыша о человеке, который раскинул руки и отправился на Марс, пусть даже только в своих мыслях. Было бы здорово, подумал я, чтобы также случилось с Коротышом. Чтобы его дух тоже отправился на Марс. Но тут же сообразил, что он уже не хотел этого. Он был счастлив. И пусть так и не поверил в Бога, но, полагаю, поверил в любовь.

Я смотрел на эти звезды и на черноту между ними, и тут меня посетила странная мысль. Похоже, все мои старые представления о Боге, небесах, арфах и ангелах были совсем ничтожны по сравнению с тьмой и рассыпанными по ней светилами, которые все вместе относились к чему-то большему и совсем не столь очевидному. И, доложу вам, в тот самый момент я впервые почувствовал, что я тоже часть чего-то чудесного и более удивительного, чем я мог когда-либо представить.

И такая мысль совсем меня не потревожила.

Примечания

1

Коротыш, вероятно, намекает на поэму «Сказание о старом мореходе» Сэмюэла Тейлора Кольриджа.

2

Ник Картер – популярный персонаж американской бульварной литературы, детектив из романов с продолжением, впервые появившийся в 1886 году.

3

Оупри – другое название музыки кантри.

4

Спот – пятно (англ.)

5

Натаниэль (Натти) Бампо – герой романов Фенимора Купера «Следопыт», «Зверобой», «Последний из Могикан».

6

Дэниэл Бун (1734–1820)– американский первопоселенец и охотник, чьи приключения сделали его одним из первых народных героев США. После смерти стал частым героем сказок и легенд.

Content

Джо Р. Лансдейл
Чаща

(1)

(2)

(3)

(4)

(5)

(6)

(7)

(8)

(9)

(10)

(11)

(12)

(13)

(14)

(15)

(16)

(17)

(18)

(19)

(20)

(21)

(22)

(23)

Примечания