Адриана Трижиани

Добро не оставляйте на потом

Посвящается Лючии

Этот роман основан на реальных событиях, но не претендует на историческую достоверность – в частности, что касается деталей, имен и поступков жертв и выживших при трагедии океанского лайнера «Арандора Стар». Имена, персонажи, места и ситуации являются либо плодом воображения автора, либо используются в вымышленном контексте. Любые совпадения с реальными событиями, компаниями, местами или людьми, живыми или мертвыми, случайны.

Adriana Trigiani

The Good Left Undone

Copyright © 2022 by Adriana Trigiani

Книга издана при содействии William Morris Endeavor Entertainment и Литературного агентства Эндрю Нюрнберга

© Наталья Лихачева, перевод, 2024

© «Фантом Пресс», издание, 2024

Благодарность переводчика

Огромное спасибо моей коллеге Анастасии Тихвинской за помощь в решении переводческих задач и, конечно, Александре Борисенко, без которой моя мечта переводить художественную литературу так и осталась бы мечтой

Часть первая

Всякий, кто стремится обрести вечную жизнь на небесах, пусть прислушается к этим предупреждениям.

Размышляя о прошлом, помните

О содеянном зле

О добре, оставленном на потом

О потерянном времени

Пролог

Карур, Индия

Давным-давно

Гора походила на шатер, за входом в который, в уходящих глубоко под землю холодных темных пещерах, таились самые богатые во всей Южной Азии залежи сапфиров, пиритов и рубинов.

Снаружи шахты солнце обжигало красную землю, испещренную следами самых разных размеров. Испарения, исходившие от гвоздичных деревьев и глинистой почвы, висели такой густой дымкой, что невозможно было разглядеть дорогу. Торговцы драгоценными камнями собрались неподалеку, в деревне Карур, в ожидании добычи, как вдруг что-то заставило их обратить взгляды к горе. Они услышали рев слона, пугающий звук, полный тоски, похожий на низкий голос трубы во мраке. Когда массивная голова животного появилась у входа в шахту, рев усилился и эхом разнесся по холмам.

Глаза старой слонихи были затянуты белой пленкой. По всему телу виднелись бордовые полосы запекшейся крови – следы от ударов цепей. Передние и задние ноги были связаны толстыми пеньковыми веревками с железными скобами, которые впивались в мягкую серую шкуру. Слониха тащила за собой огромный поддон, доверху заваленный горной породой, в которой было изрядно необработанных рубинов.

Махаут[1] был худощавым, цвета корицы. Он распластался на спине слонихи, железные удила, прикрепленные к цепям, врезались в рот животного. Слониха потрясла головой, пытаясь ослабить удила. Но погонщик лишь натянул их сильнее.

Слониха остановилась. Голова ее уже была за пределами шахты, но туловище все еще оставалось внутри.

– Jao![2] – закричал махаут, застряв между деревянными подпорками у входа. Слониха не двинулась с места. Махаут пригнулся и хлестнул ее провисшей цепью. – Jao!

Животное не шелохнулось.

Впервые за свою долгую жизнь слониха не подчинилась приказу. Она не согнулась под ударами цепи, вместо этого вскинула голову и задрала хобот, словно искала выход.

Слониха вспомнила луг с душистой травой на берегу реки Амаравати. Воспоминание придало ей сил, и она вытащила поддон из шахты на свет.

1

Виареджо, Италия

Наши дни

Матильда Роффо закрыла глаза и попыталась вспомнить, что же было дальше. Что-то произошло с погонщиком, вот и все, что она знала. Увы, подробности любимой дедушкиной сказки ускользнули от нее вместе с остальной несущественной информацией, которую она уже не могла удержать в памяти. Старость – это коробка с сюрпризами, и не самыми приятными. Почему же она не записала историю о слонихе? Столько раз собиралась, но так и не нашла времени. Почему она всегда все откладывала? Кто может знать концовку? Нино! Она позвонит брату в Америку. Хотя на его память тоже никакой надежды. Ну и кто расскажет о слонихе, когда ее не станет? Ведь сила семьи в таких историях.

Дед Матильды, Пьетро Кабрелли, тосканец по происхождению, был огранщиком и ювелиром. Он создавал богослужебную утварь для Ватикана из самых дорогих металлов и камней, хотя ими и не владел. Кабрелли работал за комиссию, назначенную покупателем. Его жена, Нетта, не скрывала своего недовольства: «С таким же успехом ты мог бы подметать улицы Рима, платили бы тебе столько же».

Каждый день после школы Матильда приходила к деду в мастерскую. Она садилась на подоконник, пристраивала ноги на батарее и молча наблюдала за ним. Кабрелли работал с газовой горелкой, припаивая детали золотых изделий, или занимался разметкой, резкой и полировкой камней перед их установкой в оправу. На нем был кожаный фартук, на шее висела лупа, за ухом торчал карандаш, а из заднего кармана – молоточек для чеканки. Первой мелодией, которую услышала Матильда, было жужжание шлифовального круга – высокий звук, похожий на скрипичный штрих detaché[3]. Кабрелли полировал осколок размером не больше ее ногтя, прижимая его к шероховатой поверхности. Чтобы внучка не скучала, он научил ее рассматривать драгоценные камни через лупу. Матильда приходила в восторг всякий раз, когда свет, попадая на грани, создавал эффект радужного калейдоскопа. Девочка с удовольствием проводила время в мастерской, но у нее имелись там и свои обязанности. Когда Кабрелли принимался за пайку, она должна была открывать окна, а по окончании работы – закрывать.

На стене мастерской висела карта мира, на которой Кабрелли обвел кружками самые богатые месторождения рубинов. Он показывал внучке места в Южной Америке, Китае и Африке, но его палец неизменно возвращался к Индии, где кружков было больше всего. Кабрелли работал с рубинами, потому что Святая Римская церковь отдавала предпочтение красному цвету. Он был уверен, что его творения отмечены искрой божественного. Инкрустируя сосуд, в котором хранились Святые Дары, он будто вселял в него веру и само время.

Матильда ухватилась за край церковной скамьи, зажмурилась и наклонилась вперед, вдыхая запахи воска и ладана, которые, казалось, пробудили ее память. Вместо того чтобы молиться в тишине после раздачи Святого причастия и перед заключительным благословением, она отыскала на жестком диске своего мозга сведения о том времени, когда ее родители, бабушка с дедушкой и младший брат жили в одном доме и каждое воскресенье ходили вместе вот в эту самую церковь.

В сознании Матильды медленно всплывали обрывки дедушкиных рассказов об Индии. Шахтеры жевали медовые соты, чтобы не заснуть во время долгой работы в темноте. Рубины «голубиная кровь» имели цвет спелого винограда – темно-красный с фиолетовым оттенком. По лазурному небу плыли розовые облака.

Вечером, после ужина, родители уходили на прогулку, а дедушка рассказывал детям сказку на ночь. Пьетро Кабрелли раскладывал на полу подушки, изображавшие гору, и деревянные кубики – горную породу. Он доставал из кармана носовой платок и прижимал его ко лбу, как будто вокруг стояла изнуряющая жара. Словно театральный актер, он исполнял все роли, меняя голос под каждого персонажа. Кабрелли даже становился слоном – расхаживал по комнате, раскачивая руку взад-вперед, имитируя хобот.

– Матильда! – прошептала Ида Касичьяро и легонько толкнула подругу.

Матильда открыла глаза.

– Ты заснула.

– Просто задумалась, – прошептала Матильда в ответ.

– Ты заснула.

Спорить с Идой было бесполезно. Подруги сидели рядом на ежедневной мессе, последовательность их действий была так же неизменна, как изображение геральдических лилий на церковном гранитном полу. Они встали, склонили головы и, пока священник чертил в воздухе воображаемый крест, перекрестились. Обе преклонили колени в тот момент, когда в церкви Сан-Паолино раздался колокольный звон «Господи, помилуй!» – тот самый, что во времена их детства собирал женщин на утреннюю службу.

В Виареджо не нуждались в часах, чтобы узнавать время, там жили по колокольному звону и по расписанию местного пекаря. Когда дон Скарелли начинал мессу, Умберто Эннико доставал из печи противни с корнетто[4]. К концу службы булочки остывали, и Умберто смазывал их абрикосовой глазурью, чтобы прихожане могли угоститься по дороге домой.

– Давай выпьем кофе, – предложила Ида, накидывая на голову платок и завязывая его под подбородком.

– Не сегодня.

– Но у тебя же день рождения.

– Прости, Ида. Анина должна прийти.

– Ну тогда в другой раз. – Ида отклонила назад голову и внимательно посмотрела на подругу сквозь бифокальные очки. – Обещаешь?

– Обещаю.

Ида полезла в карман и протянула Матильде небольшой сверток, перевязанный ленточкой.

– Это еще зачем?

– Пустяки, не заводись. – Ида спрятала руки в рукава шерстяного полупальто, словно священник, готовый произнести проповедь. – Давай, открывай.

– Что это? – Матильда встряхнула белый пластиковый флакон с капсулами.

– Пробиотики. Они изменят твою жизнь.

– Мне нравится моя жизнь.

– С пробиотиками она понравится тебе еще больше. Если мне не веришь, спроси своего доктора. В наше время здоровое пищеварение – самое главное.

– Зачем ты на меня тратишься?

– На тебя невозможно потратиться. У тебя все есть.

– Ида, если к восьмидесяти одному году у тебя нет всего, чего ты хочешь, то, вероятно, уже не будет.

Ида быстро расцеловала подругу в обе щеки, затем повернулась и медленно пошла вверх по крутой, мощенной булыжником улице к своему дому. Розовый платок соскользнул с ее головы, и седые волосы растрепались на ветру. Семейство Метрионе – Касичьяро были людьми трудолюбивыми, крепкими, все они когда-то работали на шелковой фабрике, считавшейся в те времена огромным бизнесом. Матильда вспомнила, как ее подруга, у которой тогда были темные волосы, с легкостью взбегала по склону после долгой смены. «Когда же мы успели постареть?» – удивилась Матильда.

2

Городок Виареджо располагался на Лигурийском побережье на границе с Il Tirreno Mare[5], к югу от Генуэзского залива и к северу от побережья Амальфи. Виллы карамельного цвета с видом на море прятались в тени высоких тонкоствольных сосен, увенчанных пышными куполами зеленой хвои. Пляж Виареджо растянулся вдоль западного побережья Италии подобно нити изумрудов.

Когда Матильда поднималась по шатким ступенькам на дощатую набережную, в воздухе еще стояли запахи древесного угля и серы. Карнавал[6] официально завершился ночью, когда фейерверк превратился в пепел и рассеялся в черном небе. Последние туристы покинули пляж еще до восхода солнца. Розовое колесо обозрения стояло неподвижно. Карусельные лошадки застыли в воздухе. Слышно было лишь хлопанье брезента над опустевшими прилавками.

Стоя на безлюдной набережной, Матильда облокотилась на парапет и наблюдала, как завитки дыма от заброшенных кострищ устремлялись в небеса, словно приношение. Затянутое облаками небо плавно переходило в размытый горизонт и сливалось с серебристым морем. Она услышала рев туманной сирены и увидела вдалеке роскошный круизный лайнер, за которым шлейфом расходились пенные волны. Элегантный корабль бесшумно проплыл мимо, растянув над водой рассветный флаг. Всю жизнь Матильда считала, что увидеть большой корабль – к удаче. Она не могла вспомнить, откуда взялась эта примета, просто всегда ее знала.

Возвращайся, подумала Матильда, когда белоснежный корабль с бордовым корпусом и темно-синей отделкой взял курс на юг. Слишком поздно – корабль уже спешил в теплые края. Матильде надоела зима, и она с нетерпением ждала прогулок вдоль пляжа в солнечную погоду. Ее грела мысль, что совсем скоро бирюзовые волны снова заплещут под безоблачным весенним небом.

Утром после мессы Матильда обычно заходила в магазин, купить продукты на день, а после обеда совершала длинную прогулку, чтобы поразмышлять. Из таких ритуалов и состояла заключительная глава ее жизни, после того как она ушла на пенсию с должности бухгалтера их семейного ювелирного магазина. Наконец она нашла время, чтобы привести в порядок дом: ей не хотелось оставлять детям кипы бумаг и горы старой мебели. Как могла, она пыталась подготовить их к неизбежному.

Вероятно, ей чудом удалось избежать встречи с болезнью, косившей жителей Бергамо на севере, – вирус, убивающий стариков, определенно знал ее адрес. Она спокойно относилась к ситуации, ведь выбора у нее не было. Судьба словно шаровой таран: ты не знаешь, когда последует разрушительный удар, но собственный опыт подсказывает, что это непременно произойдет.

Она не избавилась от привычки практиковать «испытание совести»[7], привитой монахинями еще в детстве. Матильда вспоминала обиды, причиненные ей, и те, что причинила сама. Тосканцы, хотя и жили сегодняшним днем, никогда не забывали о прошлом. А если бы и забыли, каждый уголок родного городка хранил напоминания. Она знала Виареджо и его жителей как свои пять пальцев и в каком-то смысле была с ними единым целым.

С окончанием карнавального веселья и началом Великого поста в городке воцарялось совсем другое настроение. На сорок дней наступала пора духовных размышлений, воздержания и покаяния. В детстве ей казалось, что Великий пост тянется целую вечность. Она никак не могла дождаться Пасхи – дня, приносящего облегчение. «Нельзя испытать радость пасхального воскресенья, не пережив мук Страстной пятницы, – напоминала им мать. – Без креста – нет венца», – добавляла она на диалекте, понятном лишь ее детям.

Воскресение Господне приносило городку искупление, а детям – свободу. Со статуй святых снимали темную ткань[8]. Алтарь вновь украшали миртом и маргаритками. Пустой бульон – основное блюдо во время поста – сменяла сладкая выпечка. Когда на Страстной неделе мама замешивала тесто для пасхального хлеба, ароматы сливочного масла, апельсиновой цедры и меда уже поднимали настроение. Вкус мягкого яичного хлеба, плетеные буханки которого подавались горячими и поливались медом, означал, что жертвоприношение завершилось, по крайней мере, до следующего года. Матильда хорошо помнила один Pranzo di Pasqua[9], на котором присутствовали все члены семьи. Папа тогда соорудил длиннющий стол из деревянных дверей, чтобы все смогли уместиться. Мама накрыла стол желтой скатертью и украсила корзиночками со свежими плетенками.

«Мы – одна семья, одно целое», – произнес отец, поднимая бокал. Вслед за ним свои бокалы подняли ее дяди, тети, братья и сестры.

В жизни Матильды случалось немало счастливых моментов, но то первое после войны пасхальное воскресенье было особенным. Матильда не сомневалась, что если когда-нибудь память окончательно ей изменит, она все равно будет помнить, как вся семья разговлялась в саду под ярким солнцем. В молодости Матильда гналась за временем, чтобы получить желаемое. Теперь – чтобы это время удержать.

Она шла по променаду, деревянные рейки скрипели под ногами. Дойдя до середины, Матильда обернулась и посмотрела на широкую серую дорожку. Почему-то в детстве она казалась ей бесконечной.

В ее памяти всплыла летняя вечерняя прогулка вдоль пляжа, когда она была девочкой и шла рядом с коляской брата. Нино родился в сорок девятом году (как и положено бухгалтеру, она всегда помнила цифры). Война закончилась. На матери было платье из абрикосовой органзы, а на отце – соломенная шляпа с широкой лентой из малинового шелка. Матильда приложила руку к сердцу, и перед ее мысленным взором складывались детали картинки. Вскоре вокруг уже собрались призраки, раскрасив унылый дощатый настил. Она представила себе мужчин в светлых костюмах карамельных оттенков и нарядных женщин в шляпках с павлиньими перьями. Ее мать задумчиво вертела полотняный зонтик, выгоревший добела. Матильда присела на скамейку передохнуть, закрыла глаза и отчетливо услышала родной голос. Доменика Кабрелли любила море и привила эту любовь дочери. Всякий раз, прогуливаясь вдоль воды под коралловым солнцем, Матильда ощущала тепло материнского присутствия.

Почему же она так легко возвращалась в детство и при этом с трудом могла вспомнить, что ела накануне на ужин? Может быть, пробиотики Иды помогут? Надо спросить у врача. В последний раз, когда муж привел ее на прием, ей сделали тест на проверку памяти. Не было ни одного вопроса о прошлом, врача и медсестру интересовало исключительно «здесь и сейчас». Кто нынешний премьер-министр Италии? Какой сегодня день недели? Сколько вам лет? Матильде очень хотелось ответить: «Да какая разница?» – но она понимала, что с врачом лучше не ссориться. Он заверил ее, что видения и сны о прошлом – это нормально, тем не менее к состоянию ее мозга они не имеют никакого отношения. «В человеческом мозге прошлое и настоящее между собой не связаны», – объяснил он. Матильда, однако, в этом сомневалась.

Она пересекла бульвар и подошла к зданию, где когда-то находился их семейный магазин-мастерская, теперь здесь был магазин одежды. Она почувствовала гордость, увидев, что на здании все еще сохранилась надпись «Ювелирный магазин Кабрелли», хотя буквы и выцвели. Прошло двадцать лет с тех пор, как магазин переехал в Лукку, небольшой оживленный город всего в нескольких милях от Виареджо.

Прикрывая ладонью глаза, Матильда заглянула внутрь через широкое витринное стекло. Она заметила, что дверь в подсобное помещение открыта. Комнатка, где стоял станок, на котором дед обрабатывал драгоценные камни, теперь была заставлена стойками с одеждой.

Владельцы местных магазинчиков убирали с фасадов карнавальные украшения, снимали венки, мишуру и гирлянды разноцветных лампочек, а один мужчина, балансируя на шаткой лестнице, отцеплял красные, белые и зеленые флажки, развешенные вдоль маршрута, по которому проходил парад. Бакалейщик смел конфетти в сточную канаву и приветственно кивнул, когда она проходила мимо.

Подставив под струю ладони, Матильда отпила ледяной воды, стекающей с гор в древние цистерны. Краны питьевого фонтанчика торчали прямо из рук скульптурных ангелов, чьи лица истерлись от времени. Вода была насыщена ценными минералами и укрепляла силы. Вытирая руки носовым платком, который она всегда держала в кармане, Матильда подумала о матери. Доменика Кабрелли не только приучила своих детей пить полезную воду, но и обучала Матильду счету, когда по дороге в школу они проходили мимо вереницы фонтанчиков. Так Виареджо стал ее первым учебником.

Матильда открыла сумочку, чтобы расплатиться с торговцем фруктами, который выбрал для нее с прилавка шесть крепких золотистых яблок и аккуратно уложил в бумажный пакет.

– Как идут дела? – спросила Матильда, передавая ему деньги. – Buona festa?[10]

– С прежними временами не сравнить, – ответил он с сожалением.

На виа Фиренце Матильда прошла мимо шестерых мужчин, которые складывали, словно простыню, огромную полосатую палатку. Выкрашенные яркой краской дома, стоявшие вдоль улицы и прижатые друг к другу, будто книги на полке, принадлежали двоюродным братьям и сестрам Кабрелли. Матильда определяла жилища родственников по цвету входной двери: rosa[11] – у Мамачи, giallo[12] – у Бьяджетти, verde[13] – у Грегорио. Цвет служил и сигналом к отступлению. В доме с porta azzurra[14] Матильду не ждали, поскольку между семьями Кабрелли и Ничини существовала давняя вражда, зародившаяся задолго до ее рождения. Вражда не прекратилась и после того, как Ничини переехали в Ливорно, оставив в прошлом дом с голубой дверью. Матильда помнила, как в детстве летом стояла у подножия холма и свистела, зазывая братьев и сестер на пляж. Входные двери тут же распахивались, образуя разноцветную ленту, и дети бежали вниз, с радостью откликаясь на ее призыв.

Шутки ради Матильда сунула в рот два пальца и попыталась свистнуть. Громкая трель привлекла внимание мужчин, складывавших палатку, но ни одна дверь не распахнулась. К сожалению, ее братья и сестры тоже переехали в Лукку. Матильда и Олимпио теперь были старожилами городка – последние, кто остался в Виареджо из семей Кабрелли и Роффо.

В кармане Матильды зажужжал телефон. Она остановилась, чтобы прочесть сообщение. С днем рождения, Матильда! Мы чудесно провели время, спасибо.

Она ответила невестке: Спасибо. Было весело. Но мало!

Матильда искренне любила Патрицию. Та часто выступала в роли миротворца и убеждала Нино не ругаться с сестрой: в конце концов, они были самыми родными друг другу людьми. Во время их последнего приезда Матильда ни разу не поссорилась с братом.

Можешь спросить Нино, помнит ли он дедушкину историю про слониху? – написала Матильда.

Патриция прислала в ответ подмигивающий смайлик.

Матильда терпеть не могла смайлики. Скоро люди вообще перестанут пользоваться словами, их заменят эти пучеглазые головки.

Она остановилась у ворот местного общественного сада, разбитого сто лет назад семьей Бонкурсо. Спустя десятилетия участок так и числился за ними, хотя после Первой мировой войны никого из членов семьи в живых не осталось. Пожелтевший сад был покрыт слоем жидкой грязи. Несколько многолетних растений укрыли мешковиной, чтобы защитить от холодов. Одинокая белая пергола в центре напоминала застрявшую в слякоти свадебную карету.

Матильда вспомнила свой первый поцелуй под перголой. Было лето, она стояла с закрытыми глазами и вдыхала аромат виноградных гроздьев, свисавших с арки. Рокко Тибурци решил, что это знак, и, воспользовавшись моментом, поцеловал ее. Матильде было четырнадцать, и она думала, что ничего более прекрасного с ней никогда уже не случится. Домой она буквально летела, а когда пришла, бабушка Нетта отругала ее за то, что она забыла мешок каштанов, за которым ее посылали. Чувства нежности и стыда еще долго оставались крепко связанными в ее сердце, пока она не осознала, что это сочетание мешает ей любить по-настоящему.

Каштановые деревья, выстроившиеся вдоль задней стены сада, по-прежнему приносили много плодов. Во время урожая соседи собирали целые мешки, но Матильда давно решила не забирать свою долю. После войны не хватало продуктов, и каштаны клали везде: в пасту, в начинки, в тесто. Она тогда наелась их досыта и пообещала себе, что когда вырастет и станет хозяйкой на кухне, не съест ни одного. Матильду удивляла нынешняя популярность итальянских блюд с каштанами, и она в очередной раз убеждалась, что люди быстро забывают о пережитых лишениях.

Матильда и ее муж Олимпио жили на верхнем этаже виллы Кабрелли, расположенной на изгибе аллеи Джозуэ Кардуччи[15]. Семейство Роффо было уже третьим поколением, жившим в фамильном доме. После того как родители Матильды умерли, а взрослые дети разъехались, они с Олимпио перестроили дом и заняли мансарду. «Мы наконец-то добрались до вершины, – шутил Олимпио, – но для этого нам пришлось расстаться со всеми, кого мы любим».

Для Матильды каждый уголок дома был наполнен воспоминаниями. К сожалению, теперь поколения разделяли не просто ступеньки между этажами. Ее дети уехали сразу, как только обзавелись семьями. Дочь теперь жила в соседней Лукке, а сын – дальше по побережью. Долгие годы эти расстояния казались пустяшными, но не теперь. Матильда жалела, что все они не остались под одной крышей.

Городок их менялся по мере того, как сменялись его жители. Большинство соседних домов с видом на море переделывали под апартаменты, поскольку владельцы умирали, а наследники, не желавшие расставаться с фамильным гнездом, быстро понимали, что летняя аренда приносит отличный доход. Виллу Кабрелли тоже разделили на апартаменты для сдачи в аренду, но не столько из-за финансовых нужд, просто стареющей чете Роффо трудно было следить за таким огромным пространством. Реконструкция включала установку первого в здании лифта – Олимпио уверял, что однажды он им понадобится. И оказался прав. Перестраивая дом, когда тебе шестьдесят, стоит подумать о том времени, когда тебе будет восемьдесят. Этот возраст оказался не за горами.

Поднявшись на вершину холма, Матильда полезла в сумочку за ключом. Цвет arancione[16] означал, что она дома. Оранжевая дверь не менялась со времен ее детства.

– Синьора! У меня для вас кое-что есть. – Джусто Фильоло, седовласый сосед Матильды, помахал из-за калитки и вышел к ней. – Дочка съездила в Пьетрасанту[17]. – Он протянул Матильде большой треугольник пармезана, завернутый в вощеную бумагу. – Есть еще, если захочешь.

Матильда взяла сыр и подняла в руке, словно гантель.

– Такой огромный. Ты себе точно оставил?

– Sì, sì[18], – усмехнулся Джусто. – Она привезла столько, что хватит до следующего карнавала.

– Благодарю, синьор. Угощайся яблоками. – Матильда открыла бумажный пакет.

– Я возьму одно.

– Бери больше. У меня их достаточно.

– Мне хватит одного. Buon compleanno[19]. – Джусто улыбнулся.

Это было в духе семейства Фильоло – вручить ей на день рождения большущий кусок сыра. Когда-то родители ее соседа владели здесь самым популярным рестораном, куда все горожане ходили отмечать семейные праздники. Мать отлично готовила, отец был прекрасным управляющим. Все дети работали в ресторане, и их симпатичная внешность помогала привлекать клиентов. Сестер Джусто Фильоло давно не было в живых, но Матильда помнила их блестящие черные волосы, стройные фигуры и покрытые ярко-красным лаком ногти.

– Как собираешься отметить день рождения? – спросил Джусто.

– С большим смирением. Моя задача – дожить до завтрашнего утра. И до послезавтрашнего, если Бог даст.

– Пусть Господь благословит тебя и даст тебе то, в чем ты истинно нуждаешься. – Сосед перекрестился. – Кабрелли всегда были бойцами. Все будет хорошо.

Матильда вытащила из сумки газету:

– Вот, возьми.

– Может, оставишь себе?

– Новостей там больше нет, одни некрологи. Мне не нужны напоминания о том, что меня ждет.

– Ты еще ребенок, Матильда. – Джусто было девяносто три. – У тебя все только начинается.

* * *

Кожура с последнего яблока соскользнула в раковину, словно золотистая лента. Взяв специальный нож, Матильда нарезала яблочную мякоть тонкими ломтиками, выложила тесто на противень и покрыла его аккуратным слоем яблок. Сверху раскидала кусочки сливочного масла и посыпала начинку сахаром. Припорошив все корицей, Матильда подтянула четыре уголка теста к центру, соорудив конверт, как учила ее мать. Наконец штрудель di mele[20] отправился в духовку.

Матильда покормила своих питомцев. Дворняга Беппе быстро поел и уснул под диваном. «Ты как твой хозяин. Поел. Поспал. Поел», – усмехнулась она. Кошка Ардженто расхаживала по книжному стеллажу в гостиной, исполняя свой ежедневный цирковой номер. «Ах ты! – Матильда погрозила ей пальцем. – Совсем с ума сошла! Стара ты уже для такой высоты». Кошка проигнорировала ее, как, впрочем, и всегда. Ардженто вообще вела себя так, словно это Роффо жили в ее доме, а не наоборот.

Матильда сняла фартук и решила прибраться в гостиной.

Четыре стильные серые кушетки вокруг журнального столика образовывали прямоугольное пространство, где вполне хватало места для всех членов семьи, когда они приезжали в гости. Рядом с книгами на полках пристроились винтажный фотоаппарат «Лейка», примитивистская фигурка и стеклянные баночки, наполненные ракушками, которые в детстве собирали внуки. Матильда прошлась перьевой метелкой по книгам.

Закончив уборку, Матильда вытащила пожелтевший клочок бумаги из стоящей на столе вазы Каподимонте[21], потом сняла с крючка под лестницей небольшую картину, за которой скрывалась металлическая дверца встроенного в стену сейфа. Приникнув к сейфу ухом, которым слышала лучше, Матильда сверилась с последовательностью цифр на бумажке и, словно опытный медвежатник, покрутила циферблат. Послышался щелчок, и дверца сейфа распахнулась. Матильда сунула руку внутрь и достала большую бархатную шкатулку. Не закрывая сейф, она направилась на кухню и по пути поставила шкатулку на стол.

Штрудель был готов, Матильда вынула его из духовки остывать. От горячей золотистой корочки шел пар. Матильда открыла блокнот, лежавший на столешнице, и записала список ингредиентов и последовательность действий. Ее дочь Николина собирала семейные рецепты. Сама Матильда никогда рецептами не пользовалась, она готовила блюда так, как учили ее бабушка и мать: используй лучшие продукты, ничего не отмеряй и не взвешивай, полагайся на чутье.

Матильда открутила верхнюю часть гейзерной кофеварки и заполнила нижнюю колбу водой. Насыпала в фильтр свежесмолотый кофе, выпуклой стороной ложки разровняла его, затем аккуратно прикрутила верхушку обратно. Поставила кофеварку на плиту и зажгла конфорку.

Когда кухня наполнилась землистым утренним ароматом, Матильда поняла, что просыпала кофе на расстеленный под раковиной коврик. Чертыхнувшись, она нагнулась и скатала его, словно сигару, вынесла коврик на террасу, вытряхнула и повесила на перила.

Матильда поежилась от холода, плотнее закуталась в кофту, не застегивая ее, и скрестила руки на груди. На побережье шумел прибой. Резкий ветер, дувший над вершинами Апуанских Альп и со свистом проносившийся над Панией-делла-Кроче[22], практически гарантировал, что до весны будет еще как минимум один шторм. Матильда не могла припомнить более суровой тосканской зимы, чем та, которую они только что пережили. Она еще раз встряхнула коврик, прежде чем сложить его.

Матильда уже собиралась вернуться в дом, как вдруг услышала в небе пронзительный крик. Она подняла голову и увидела жирную чайку, летевшую сквозь туман прямо на нее.

– Кыш! – крикнула Матильда и махнула в сторону птицы ковриком.

Но, вместо того чтобы улететь, чайка приблизилась настолько, что острый кончик ее крючковатого желтого клюва задел женщине щеку.

– Беппе! – крикнула Матильда собаке.

Пес выскочил в открытую дверь и с лаем бросился на птицу. Кошка тоже выскользнула на террасу, с любопытством наблюдая за суматохой. Чайка спикировала вниз, чтобы подразнить кошку, та выгнула спину и зашипела.

– Ардженто! Быстро в дом! – Матильда сгребла кошку в охапку, накрыв ковриком. – Беппе! Andiamo![23]

Собака шмыгнула обратно внутрь. Матильда плотно закрыла раздвижную дверь. Она оставила кошку на стуле, освободив ее из коврика, пес кружился у ее ног, высунув язык.

Матильда сунула руку под блузку и достала носовой платок, спрятанный на груди под бретелькой лифчика, осторожно вытерла пот со лба и приложила руку к колотящемуся сердцу. Выглянула в стеклянную дверь, обвела глазами небо, но чайки уже не было видно. Она ощутила дурноту и присела, чтобы перевести дух.

Многовато впечатлений для старушки, сказала себе Матильда. «Да и для вас тоже», – пробормотала она, обращаясь к своим питомцам.

3

– Nonna?[24] – Раздавшийся из домофона голос ее внучки Анины эхом разнесся по квартире и заставил Матильду вздрогнуть. – Это я. У меня есть ключ.

Выходя из лифта и входя в квартиру, Анина разговаривала по мобильному телефону. Беззвучно произнеся «Ciao, Nonna», она сложила губы в воздушном поцелуе, протянула бабушке пакет со свежими фруктами и жестом дала понять, что ей нужно закончить разговор. Она сняла пальто, бросила его на спинку стула и опустилась на диван, не прерывая беседы.

Двадцатипятилетняя Анина Тицци была невероятно хороша. Фамильный рот Кабрелли, прямой нос, смуглый цвет лица, стройная фигура. Густые каштановые волосы, как когда-то у Матильды, но глаза, тоже широко расставленные, были не карими, а зелеными и достались ей от отца, Джорджио Тицци, уроженца Сестри-Леванте[25].

Анина была одета в белые джинсы, рваные от бедер до щиколоток. Голые ноги в прорехах были видны почти полностью, так что ее бабушка удивилась, стоило ли эти джинсы вообще надевать. Пупок тоже был выставлен напоказ – укороченный бледно-голубой свитер едва доставал до талии. Матильда поразилась, как Анина не закоченела.

Анина закрутила волосы в пучок, продолжая разговор. Ее помолвочное кольцо – платиновое, с бриллиантом изумрудной огранки[26] – сверкало на свету. По мнению Матильды, только кольцо и добавляло нотку утонченности образу молодой женщины, которая просто обязана была быть элегантной. В конце концов, Анина выросла не в самой простой семье – Кабрелли слыли мастерами высшего класса.

Матильда отнесла фрукты на кухню. На стойке зажужжал ее мобильный. Она включила громкую связь.

– Pronto, – поприветствовала она мужа.

– Что выбрала Анина? – поинтересовался Олимпио.

– Ничего. Пока ничего. Она говорит по телефону. Когда молодые приходят к старикам, они полагают, что нам больше нечем заняться, кроме как целый день сидеть и смотреть на часы в ожидании смерти.

Олимпио рассмеялся.

– Скажи ей, чтобы положила трубку. Просто выдохни и расслабься.

– Я не могу.

– Знаю. Я за пятьдесят три года ни разу не видел, чтобы ты как следует расслабилась.

– Когда будешь дома?

– Как обычно. Помолись за меня. Я встречаюсь с банкирами.

– Убеди их, пусти в ход свое обаяние.

– Sì. Sì. Пусть они почувствуют свою значимость. А ты проделай то же самое с Аниной.

Матильда поставила на поднос тарелки, положила серебряные приборы и льняные салфетки. Штрудель di mele поместила в центр, подложив под него лопатку.

– Ты все еще разговариваешь? – Матильда укоризненно взглянула на внучку, ставя поднос на стол. Она провела рукой по мраморной столешнице.

Когда двадцать лет назад ее родители умерли с разницей в пять месяцев, они оставили после себя четыре этажа мебели и всякого хлама. Этот обеденный стол имел свою историю. Его подумывали продать, когда после войны не хватало денег и не на что было содержать мастерскую. Но покупателей не нашлось – в трудные времена люди меньше всего нуждались в антикварной мебели.

Матильда понятия не имела, что делать с родительским скарбом, пока синьора Чилиберти, гадалка, жившая на виа Кастанья, не посоветовала ей сохранить только один предмет, который будет напоминать о матери. Все остальное можно выбросить, заявила она. Сбросив с себя груз вины, Матильда избавилась и от громоздкого наследства без какой-либо помощи брата. Нино присутствовал на похоронах, оплакивал мать вместе со всеми и сразу уехал, предоставив сестре улаживать оставшиеся дела, включая мытье посуды после поминок. Когда речь шла о доме и семье, итальянские женщины самостоятельно решали все важные вопросы – от рождения до смерти.

Матильда поставила шкатулку с украшениями туда, где должна была сидеть внучка.

– Анина?

Анина с улыбкой обернулась. Она жестом попросила подождать еще минутку и продолжала говорить по телефону.

– Анина. Положи трубку, – приказала Матильда.

– Ciao. Ciao. Мне надо идти. – Анина отключилась. – Прости, Nonna. Когда Паоло хочет поговорить, приходится бросать все дела. – Анина уселась за стол. – В последнее время он только этого и хочет.

– Я приготовила твой любимый… – начала Матильда.

У Анины зазвонил телефон.

– Прости. – Она потянулась, чтобы ответить.

– Дай сюда! – Матильда протянула руку.

Анина отдала ей звонящий телефон. Матильда бросила его в сейф и закрыла дверцу.

– Невежливо приходить к бабушке и без конца болтать по телефону.

– Верни мой телефон, пожалуйста. – Анина пребывала в недоумении.

– Позже.

– Ты его там оставишь?

– Sì. – Матильда налила кофе. – Перезвонишь позже.

– Nonna, что случилось? – Анина прищурилась, разглядывая лицо Матильды. – У тебя на щеке кровь.

– Где? – Матильда встала и посмотрела в зеркало. Внучка была права. На щеке виднелась узкая багровая полоска. – У меня все это время шла кровь?

– Наверное, порезалась. Ты разве не почувствовала?

– Нет. Хотя подожди. Это, видимо, из-за небольшой стычки с чайкой перед твоим приходом.

– Ты о чем?

– Я ждала тебя на террасе. Ни с того ни с сего налетела чайка. Я и не думала, что она меня задела.

– Очевидно, задела.

– А может, это не она. Может, я просто поцарапалась.

– И не заметила?

Анина переживала за бабушку, хотя мать и уверяла ее, что Матильда переживет их всех. Это вполне могло быть правдой, ведь Матильда, казалось, не старела. Словно вулканизированная резина, она с годами становилась только крепче. Падая, всегда поднималась. Матильда единственная из всех знакомых Анине очень пожилых женщин не сгорбилась. Спину она всегда держала прямо, как на плацу. Стиля придерживалась классического: шерстяные юбки и кашемировые свитера. К ним прилагались изящная брошь или цепочка с кулоном. Матильда одевалась как состоятельная женщина, работающая в большом городе, хотя сейчас, выйдя на пенсию, стала домохозяйкой и жила у моря.

– Перестань пялиться. – Матильда поднесла руку к лицу и кончиками пальцев нащупала порез. Он был не толще нитки и проходил от верхней части скулы до уха.

– Если на тебя напала птица, то в порез могли попасть всякие микробы. Птицы переносят болезни, к тому же это плохая примета.

– Не беспокойся. Это мне не повезло, а не тебе.

Анина открыла шкатулку. Содержимое сверкало, словно леденцы.

– Я помню ее. Когда я была маленькой, ты разрешала мне играть с украшениями.

– Это на меня не похоже.

– Ну хорошо, ты разрешала помогать тебе их чистить. Помнишь?

– А вот это уже ближе к истине. Заставлять маленьких лодырей работать, чтобы они не шалили.

– Ты самые обычные домашние дела превращала в веселье.

– Неужели со мной было весело? – усмехнулась Матильда.

– Иногда. – Анина закрыла шкатулку и взглянула на Матильду.

– В чем дело?

– У тебя есть мазь, или перекись, или еще что-то? Я не успокоюсь, пока ты не приложишь что-нибудь к этой ране.

– Madonne[27]. – Матильда отодвинула стул от стола и направилась в гостевую ванную. – Это всего лишь царапина.

– Это рана, – крикнула ей вслед Анина. – Я бы погуглила, но ты украла мой телефон.

Матильда открыла аптечку, хранившуюся под раковиной. Она тщательно вымыла руки и нанесла на порез тонкий слой антисептика. Прижала сверху марлевую салфетку, чтобы лекарство впиталось.

– Все, я вылечилась. – Матильда вернулась к столу.

– Grazie mille[28]. – Анина осторожно вынула из шкатулки отсеки и разложила их на столе. – Так что там с птицей? Как именно это случилось?

– А какая разница? Мы же не можем заявить на нее в полицию.

– Птица была одна или целая стая?

– Одна. Я понимаю, к чему ты клонишь. В этом видится какой-то знак. Боюсь, я не знаю, какой именно. Мать разбиралась в приметах. Она всегда говорила, что если птица садится на окно и заглядывает в дом, то кто-то в этом доме умрет.

– А что бы она сказала о птице, которая без всякой причины средь бела дня нападает на невинную женщину?

– Понятия не имею.

– Можно спросить у strega[29], – предложила Анина.

– Ни одной из тех, кого я знала в этом городе, нет в живых, – призналась Матильда.

– Мама может знать кого-нибудь в Лукке.

– Мы не будем обзванивать Лукку в поисках ведьмы.

– Я просто предложила. – Анина достала из шкатулки кольцо и примерила его.

– Все это ерунда, – заверила ее Матильда, хотя сама уверенности не чувствовала. Вот что самое отвратительное в старости: когда нуждаешься в советах, тебе уже некому позвонить. – Кофе остывает. Как насчет штруделя di mele?

– Я не могу.

– Это же твой любимый.

Анина похлопала себя по плоскому упругому животу:

– Мне нужно влезть в свадебное платье.

– Ты собираешься надеть одно из этих?.. – Матильда не смогла скрыть разочарования.

– У меня не будет огромной юбки. Не хочу выглядеть как bombolone[30] в день своей свадьбы.

– И вместо этого наденешь что-то облегающее, как у ведущей телевикторины, и все будет вываливаться наружу.

– Ничего у меня вываливаться не будет. Есть масса способов этого избежать. – Анина поднесла к свету платиновую брошь с бантом из крошечных синих сапфиров.

– У священника найдется что сказать по этому поводу.

– Он уже сказал. Мы с Паоло ходили на подготовительную встречу. Я показала дону Винченцо фотографию платья. Он счел его прекрасным.

– Существуют правила. В церкви невеста должна находиться с покрытыми головой и руками. И никакой груди.

– Но у меня есть грудь.

– Скромность. Оставаться покрытой – это признак самоуважения. Сохранять что-то только для себя и своего мужа.

– Не понимаю, о чем ты.

– Слишком поздно тебе объяснять.

– А это важно?

– Наверное, нет. – Матильда улыбнулась. Большинство вещей, которые были важны для нее, для других ровным счетом ничего не значили. У Матильды не было права выражать недовольство, но она помнила времена, когда слушали старших. – Анина, надевай что хочешь. Главное, чтобы ты была счастлива.

По крайней мере, Анина собиралась венчаться в церкви. Большинство знакомых Матильды женили внуков в городском парке или на пляже без единого упоминания о Боге. Все, что они получали, – босоногую невесту, солнечные ожоги и теплое просекко в бумажном стаканчике.

– Ты помнишь, какой сегодня день?

– День, когда ты попросила меня прийти и выбрать украшение для свадьбы. – Анина положила брошь обратно в бархатный мешочек. – Семейная традиция Кабрелли. Твоя бабушка подарила украшение тебе, чтобы ты надела его в день свадьбы, твоя мать – моей матери, теперь очередь за тобой.

– А еще у меня день рождения.

– Нет. – Анина положила руки на стол и на мгновение задумалась. – Точно! Прости, пожалуйста! Buon compleanno! – Она встала и поцеловала Матильду в здоровую щеку. – Я не совсем забыла. Вчера еще помнила, просто утром вылетело из головы. Я должна была привезти тебе подарок!

– Так ты привезла. Фрукты, кстати, надо съедать сразу. Идеальный подарок для восьмидесятиоднолетней женщины, если, конечно, я не умру, прежде чем они испортятся.

– Прости, Nonna. У меня всегда все наперекосяк, когда дело касается тебя.

– Неправда. Мне просто хотелось бы видеть тебя чаще, но это не упрек.

– Когда кто-то говорит «это не упрек», это всегда упрек.

– Ты поэтому редко ко мне приходишь? Я чересчур придирчива?

– Ну да. – Анина попыталась сдержать улыбку. – Честно? Я просто ужасно занята.

– Чем?

– Подготовкой к свадьбе. – Внучка всплеснула руками, изображая отчаяние.

– В твои годы я уже вела отцовские счета.

– Я собираюсь подменить Орсолу, когда она уйдет в декрет.

– Прекрасно. Когда не будешь занята с клиентами, старайся проводить больше времени с дедом в мастерской. Настоящая работа именно там. Учись у него ремеслу, развивай свои творческие способности.

– Давай посмотрим, как я справлюсь с обязанностями Орсолы, а потом уже поговорим о моих творческих способностях.

– У тебя будет хорошая возможность, не упускай ее. Тебе стоит подумать о карьере.

– Сначала я хочу заняться нашим с Паоло домом. Научиться печь штрудель, покрасить стены. Вырастить сад.

– У тебя должно быть какое-то дело, кроме выращивания руколы. В жизни всякое случается, вдруг придется содержать семью. Для этого понадобятся деньги.

– Меня не волнуют деньги, – отмахнулась Анина. – Мы можем поговорить о чем-нибудь другом? Я надеялась, мы просто хорошо проведем время.

В тот же момент Анине стало стыдно. Конечно, бабушка старалась. Готовилась к этому особому визиту и планировала его до деталей. Она потянулась к Матильде и нежно погладила ее по руке.

– Спасибо, что ты все это для меня делаешь. Я не знаю, что выбрать. Поможешь мне? – Анина принялась рассматривать маленький золотой церковный медальон.

– Это чудотворный медальон.

– Он твой?

– Он принадлежал моей матери. Раньше я знала его значение. Сейчас не могу вспомнить. Вспомню, когда будет уже неважно. Все-таки старость – это отвратительно.

– Должно же быть что-то хорошее в старости.

– Рукава[31], – немного подумав, сказала Матильда.

Анина засмеялась.

Матильда взяла в руки другой медальон, святой Лючии:

– А вот с ним связана целая история. Он тоже принадлежал матери.

– Расскажи как-нибудь.

Анина достала из шкатулки маленький мешочек. На ладонь ей выпал рубин огранки Перуцци[32] весом в один карат, похожий на крошечную красную каплю.

– Ух ты!

– Это рубин Сперанцы. Дед утверждал, что его друг из Венеции – лучший огранщик в Италии. Если хочешь, можешь сделать что-нибудь из этого камня.

Анина положила рубин обратно в мешочек.

– Я уже и так намучилась с дизайном кольца для помолвки. Давай оставим его для кого-нибудь, у кого больше фантазии.

Матильда вытащила подставку с тремя кольцами и сняла с нее широкое золотое, напоминающее гладкий обруч.

– Это обручальное кольцо бабушки, Нетты Кабрелли.

Анина попробовала надеть кольцо на палец.

– Не лезет, застревает на косточке.

– Если хочешь, Nonno[33] подгонит его под твой размер. Тут достаточно золота. Она была меньше тебя, но мне казалась великаншей, и далеко не всегда доброй[34]. У меня на тумбочке стоит ее фотография.

– Я видела. Она немного пугает. Люди на таких старых карточках всегда выглядят мрачновато.

– Потому что им приходилось долго сидеть не шевелясь, пока фотограф сделает снимок. Хотя Нетта Кабрелли была сурова по другим причинам.

– А это что? – спросила Анина. Она держала в руках старинные часы, прямоугольный золотой корпус был окантован зеленым авантюрином.

– Где ты их нашла?

– На дне шкатулки.

Цифры 12, 3, 6 и 9 на бледно-голубом перламутровом циферблате были инкрустированы камнями багетной[35] огранки. Золотую булавку, которой заканчивалась цепочка, украшало ажурное тиснение.

– Я думала, что храню их в банковской ячейке.

– Это ценная вещь?

– Только для меня.

– Такая филигрань[36] отлично бы смотрелась татуировкой на щиколотке.

– У тебя есть татуировка? – изумилась Матильда.

– Мама просила тебе не говорить.

– Где?

– Сердечко на бедре.

– У тебя уже есть одно в груди.

– На бедре очень симпатичное. – Анина не выпускала часы из рук. – Nonna, я хочу это. Можно?

– Выбери что-нибудь другое.

– Ты же сказала, я могу взять, что понравится.

Матильда протянула Анине изящное кольцо – россыпь рубиновых бусин-бриолетов[37] в оправе из желтого золота:

– Оно будет прекрасно смотреться с бриллиантом. Твой дедушка сделал его на мой сороковой день рождения.

Анина надела кольцо на средний палец правой руки.

– Оно потрясающее, но это чересчур. – Она вернула кольцо в шкатулку и снова взяла часы. – Почему циферблат перевернут?

– Чтобы мама могла определять время.

– А почему ей понадобилось определять время вверх ногами?

– Потому что обе ее руки часто были заняты. Она прикалывала часы к груди на форменном платье. Она же была медсестрой.

– А я знала об этом? Что-то не припомню. Ты никогда о ней не рассказывала. Почему?

– Я рассказывала. – Матильда сложила руки на коленях. – Просто ты меня не слушала. Вы, дети, слишком заняты своими телефонами.

– С тобой все в порядке? Ты бледная. Хочешь, давай перенесем. Мы можем этим заняться в другой день.

– Слишком поздно.

– Почему? – Анина огляделась. – Ты куда-то уезжаешь?

Если бы, подумала Матильда. Сердце ее билось учащенно. Беспокойство росло, подогреваемое охватившим ее отчаянием. Будущее представлялось удивительно ясно. Она умрет, дети соберутся вокруг этого самого стола. Дочь Николина примется разбирать содержимое шкатулки. Сын Маттео сядет в сторонке, а когда сестра закончит, еще раз все перетряхнет. В лучшем случае ее дети будут знать историю всех этих предметов лишь отрывочно. Без фактов это просто украшения, хранить которые нет особого смысла. Детям ничего не останется, как все продать тому, кто больше заплатит. Камни вынут из оправ, золото взвесят и переплавят. Нетронутые украшения позже выставят на одном из тех сайтов, куда регулярно заходят состоятельные люди, которым больше нечем заняться, кроме как пополнять свои коллекции. Матильду затошнило.

– Nonna, ты в порядке? Я серьезно. Ты ужасно выглядишь. – Анина встала и пошла на кухню.

Матильда воспользовалась моментом, чтобы собраться с мыслями. Когда хозяйка дома стареет, ее последняя задача – осознать, что же она оставит после себя. Именно мать определяет миссию семьи, и если она терпит неудачу, это отражается на всех. Матильда догадывалась: она не пришла бы в восторг от того, что будут делать дети после ее смерти, но ей некого было винить, кроме себя. Она слишком легко сдалась. Она не открыла им правду, сочла историю семьи не такой уж и важной. Не отвезла детей туда, где родилась, и не рассказала им о судьбе своего отца. Отпуск в Черногории оказался важнее поездки в Шотландию. Конечно, у нее, Матильды, были на то свои причины. Она мало знала об отце, но это ее не оправдывает. Детям и внукам все же стоит узнать некоторые факты, пока она не забыла их окончательно или не умерла скоропостижно. Можно было это понять и без свалившейся с неба птицы.

Анина вернулась со стаканом воды:

– Nonna, попей.

Матильда сделала несколько маленьких глотков.

– Grazie.

Анина взяла в руки часы Доменики Кабрелли и поднесла их к уху.

– Их давно не заводили, – призналась Матильда.

Анина внимательно рассмотрела часы. Авантюрин отличался от других драгоценных камней в шкатулке, цвет его не был теплым, как у индийских пурпурных рубинов, украшавших кольцо, подаренное Матильде на день рождения. Он не был мягким, как у золотистых кораллов с острова Капри. Камень не отражал свет, как бриллиант. Он был темно-зеленый, мрачный, и добыли его явно не в Италии, а в какой-то далекой стране, где сезон дождей, питающих густые корни высоких деревьев, сменялся месяцами палящего солнца. В филигранном узоре тиснения тоже не угадывался итальянский стиль. Часы бросались в глаза своей чужеземной красотой и в коллекцию никак не вписывались.

– Похоже, Bisnonna[38] носила антикварную вещь. Это точно девятнадцатый век.

– Откуда ты знаешь?

– Nonno научил меня определять. – Анина перевернула часы и показала Матильде. – На золоте видно клеймо. Есть и другие подсказки. Часы не швейцарские, ни циферблат, ни механизм, а итальянцы обычно их использовали. Не немецкие и не французские. Откуда они вообще взялись?

Матильда не ответила.

– Смотри. Тут гравировка. Вот буква J, потом амперсанд[39], а потом D. Кто такой J?

– Я не готова их отдать.

Анина положила часы обратно в шкатулку.

– Я всегда хочу того, чего мне не дают.

Матильда подперла подбородок рукой, как она часто делала, когда ей требовалось подумать. Пальцы коснулись пореза на щеке. Жжение было слабым, но ощутимым.

За окнами тишину поздней зимы раскололи раскаты грома, следом вспыхнула молния.

– Ой-ой! – Анина повернулась к дверям, выходившим на террасу. – Шторм начался!

Сильный дождь забарабанил по полу террасы, словно град серебряных стрел.

– Окна в спальне! – воскликнула Матильда.

– Я закрою! – Анина вскочила и помчалась вверх по лестнице.

На всякий случай Матильда выдернула вилки электроприборов. Беппе залаял от испуга и забегал по кругу. Матильда достала с полки аварийный светильник.

– Порядок. – Запыхавшаяся Анина вернулась в комнату. – Все закрыла. Ты, наверное, единственная, кто зимой оставляет окна открытыми.

– Мама приучила меня открывать окна по утрам, чтобы выпускать злых духов. А закрывать их я забываю.

– Твоя мать была strega?

– Не думаю.

– Тогда откуда она все это знала?

– Доменика Кабрелли была одной из тех, кого считали знахарками. Здравый смысл не мешал ей признавать существование духов. Науку она тоже уважала. Соседи первым делом бежали к ней, а не к врачу.

Беппе запрыгнул к Матильде на колени.

– Я хотела бы узнать о ней побольше.

– Моя мать родилась в этом доме, а девяносто три года спустя в нем умерла. Она прожила в Виареджо всю свою жизнь, за исключением того периода, когда только начала работать медсестрой и ей пришлось уехать на какое-то время.

– Почему она уехала?

– Смотри, как море бушует. Тот самый шторм, который обещали.

– Nonna, я хочу знать, почему моя прабабушка уезжала из этого города. Я выхожу замуж. Мои дети должны знать о своих предках.

Полоса оранжевого света над горизонтом освещала бурлящие волны. У Лигурийского моря тоже была своя история. Совсем скоро Анине предстояло узнать, куда оно привело Доменику Кабрелли, прежде чем унести ее прочь вместе с ее возлюбленным и их тайной.

4

Виареджо

1920 год

Доменика Кабрелли сложила ладони рупором, повернулась в сторону дюн и прокричала: «Силь-ви-о-о!» Объем легких у одиннадцатилетней девочки был как у оперной певицы. Пляж полностью принадлежал ей, вокруг не было ни души. Оттенок синего неба напоминал фрески Тьеполо, на горизонте плыли лохматые облака цвета фламинго – верный признак приближающегося дождя. А пока море мирно колыхалось под полуденным солнцем, накатывая на берег легкие волны. Девочка потерла живот, слегка нывший от голода. В нетерпении Доменика вновь позвала Сильвио. У них уйма дел. Куда он запропастился?

Девочка внимательно оглядела гребни дюн, словно генерал перед битвой. Она скрестила руки на груди поверх чистого, выглаженного фартука, который ее мать не раз штопала и латала заплатками из мешковины или из обрезков с шелковой фабрики Лукки. Большинство местных девочек носили такие же. Квадратный вырез, две широкие лямки, застегнутые сзади на пуговицы. Пришитые спереди карманы были достаточно глубокими, чтобы вместить линейку, маленькие ножницы, моток ниток с иголкой, и достаточно широкими, чтобы положить в них пяльцы и прочие принадлежности. Синьорина Кабрелли всегда оставляла в карманах место для ракушек и мелких камешков, уверенная, что они ей непременно пригодятся.

Доменика была босиком, как и все итальянские дети летом. Кожа ступней огрубела от постоянного хождения по дощатому настилу с ведрами воды. Но сейчас под ногами у нее лежал белый песок, мягкий, словно персидский ковер. Темно-каштановые волосы были аккуратно заплетены и уложены короной на макушке, хотя несколько завитков выбились из кос. Их подхватывал морской бриз, и она то и дело смахивала мешающие пряди. Хлопковая нижняя рубашка и панталоны, надетые под льняное платье, достались ей от кузины, но на этом благотворительность заканчивалась. В мочках ушей поблескивали золотые серьги-кольца, сделанные ее отцом, учеником ювелира. Золотая сетка была настолько тонкой, что разглядеть серьги можно было, лишь подойдя вплотную.

На вершине песчаного холма наконец появился Сильвио Биртолини. Черноволосый мальчик был ее ровесником, но на пару дюймов ниже, как и большинство мальчишек в школе. Она помахала ему рукой: «Быстрее!»

Сильвио соскользнул с насыпи и со всех ног бросился к Доменике, вздымая пятками песок.

– Достал?

Из заднего кармана штанов Сильвио вытащил тугой бумажный свиток, перевязанный ленточкой. Он протянул его Доменике, не сводя с нее преданных глаз и робко надеясь на похвалу. Девочка развязала ленточку и развернула свиток. Глаза густого черного цвета забегали по карте Виареджо, словно она и впрямь находила там нужную ей информацию.

– Тебя кто-нибудь видел? – спросила она, не отрывая взгляда от тонких линий, нанесенных черными чернилами на бежевое поле.

– Нет.

– Хорошо, – кивнула она. – Если мы хотим найти клад, никто не должен знать, что мы его ищем.

– Ясно. – По правде говоря, рядом с Доменикой Кабрелли Сильвио никогда не мог отличить фантазию от реальности. Существовал ли клад на самом деле? Кто именно были эти «никто»? Сильвио не имел ни малейшего представления.

Доменика скрутила карту и навела ее, словно указку, на холм в дальнем конце пляжа.

– За мной! – Загребая ногами песок, она двинулась в направлении Пинета-ди-Поненте[40]. – Судьба всего сущего в наших руках.

– Как такое может быть? – Сильвио поплелся следом.

– Очень даже может.

– Но при чем здесь судьба всего сущего? Ты же не Создатель. – Им рассказывали про волю Божью, когда готовили к таинству конфирмации. Сильвио заметил, что в повседневной жизни Доменика часто вдохновлялась на поступки, прямо противоположные любому из догматов, которым их учили в школе.

– Разве дон Фернандо не говорил нам, что мы имеем право крестить того, кто нуждается в таинстве, если рядом нет священника?

– Да, но это не делает тебя священником.

– Он разрешил нам крестить некрещеных. В нас достаточно святости, чтобы это делать! Таинство – это внешний знак внутренней благодати. У каждого внутри есть благодать. Даже у меня. И даже у тебя.

– Я бы не стал никого крестить. Я бы побежал за священником. Монахини учили нас всегда звать священника. Иначе придется все делать заново.

– Слушай благочестивых монахинь из Сан-Паолино, но не верь всему, что они говорят.

– Кто это сказал?

– Папа. Я не собиралась подслушивать, просто услышала, как он разговаривал с мамой, а значит, это правда.

У Сильвио не было отца, потому он ничего не мог возразить. Порой он жалел, что не может произнести «мой папа сказал», просто чтобы бросить вызов своей самоуверенной подруге.

– Когда родители шепчутся, я стараюсь оказаться поблизости, чтобы слышать, о чем они говорят. Я подсматриваю, когда они делят деньги, и прислушиваюсь, когда обсуждают священника. Всегда остаюсь дома, когда у нас гости, и держусь возле папы, когда он разговаривает с заказчиками в мастерской. Гости всегда приносят лимоны или помидоры, а еще разные сплетни из Лукки. Ты не поверишь, чего они только не рассказывают. Например, один мужчина, который привозит свиные ножки из Лацио[41], знает, куда идут деньги из ящиков для бедных в Сан-Себастьяно[42]. Еще есть синьора Вануччи, которая дает маме сахар, если у нее остается лишний, а вообще она выискивает клиентов. У этой синьоры полно сплетен.

– Сваха, что ли?

– Она самая. Женит глупых косолапых мужчин на женщинах, которые уже вышли из возраста невест и ни от кого другого не получат предложения руки и сердца. Но я бы об этом не знала, если бы не слушала ее истории. Она сказала маме, что будь она молодой, не стала бы свахой. Она попытала бы счастья в поиске зарытых сокровищ. Вот так я узнала о награбленном с Капри. – Доменика описала картой круг в воздухе. – Синьора Вануччи считает, что в этой истории есть доля правды. Мне этого вполне достаточно.

– А если мы его не найдем?

– Найдем.

– А ты не боишься, что кто-то уже до него добрался?

– Любой, кто находит клад, хвастается этим.

Сильвио поразился, откуда Доменика знает все наверняка.

– Я ни слова не слышал о кладе, так, может… – он принялся рассуждать вслух.

– Потому что его не нашли! Вот тебе и доказательство! – От нетерпения Доменика никак не могла подобрать слова, чтобы объяснить другу всю срочность своей затеи. – Когда перед войной пираты украли с Капри жемчуг и бриллианты, они сначала отправились на Сардинию, чтобы спрятать их. Потом на Искью. Потом на Эльбу. Они останавливались на Устике[43]. Потом Корсика. Наконец они вышли на берег прямо здесь, на этом пляже. Тут они и спрятали драгоценности. Это точно. В Виареджо многие видели, как пираты сновали туда-сюда. Потом они ушли, вернулись на свой корабль, чтобы плыть в Грецию и украсть еще больше, но все были убиты у берегов Мальты в кровавой битве, и таких ужасов местные жители еще не видали! Резали глотки! Вышибали мозги! Священнику отрубили обе руки!

– Я понял, понял. – Сильвио вытер пот со лба рукавом.

– Но сокровища уцелели! Потому что они здесь. Спрятаны в Виареджо, а это лучшее место, чтобы спрятать то, что не должен найти никто, кроме тех, кто спрятал. Потому что у нас есть дюны, леса, каналы, мраморные горы! Тропы, тропинки и тайные дороги, ведущие к гротам! Не забывай, сам Наполеон отправил сюда свою сестру, и никто об этом не знал!

– Принцессу Боргезе из Тосканы. Мой прадедушка ухаживал за ее лошадью.

– Ладно, значит, местные знали. Неважно, – отмахнулась Доменика. – По закону, если на пропавшие сокровища никто не заявит прав в течение трех лет, тот, кто найдет эти сокровища на итальянской земле, станет их полноправным владельцем. Это можем быть мы. Это будем мы!

– Но этот пляж тянется на многие мили. Здесь сотни бухт. – Сильвио не скрывал отчаяния. – У дюн две стороны, как и у гор. Они могли закопать клад где угодно. А что, если они скрылись в лесу или в Апуанах? Что, если оставили сокровища там? Как мы узнаем, где копать? Это невозможно.

Доменика остановилась, чтобы обдумать варианты. Ступни ее утопали в мокром песке у кромки воды. Начинался прилив, волны с плеском набегали на берег, заполняя оставленные вокруг следы. Она уже по щиколотку погрузилась в прохладный песок, так что глаза ее оказались на одном уровне с глазами Сильвио. От висевшей в воздухе морской влаги его вьющиеся волосы стали еще кудрявее, отчего он казался чуть выше ее. Доменика не могла такого допустить и хорошенько выпрямилась.

– Ты хочешь найти зарытые сокровища или нет? Если нет, я могу сделать это сама. И если я найду клад одна, мне не придется делить его с тобой.

– Я не хочу пропустить праздник в церкви Сантиссима Аннунциата[44], – заныл Сильвио. – Там будут раздавать bombolini.

– Только и всего? Пончик для тебя важнее, чем жизнь в богатстве? – Доменика попыталась удержать равновесие, положив руку ему на плечо, но ноги ее засосало во влажный песок, как две резиновые пробки. Сильвио резко дернул ее, чтобы высвободить, но вместо этого оба свалились и захохотали.

– Карта! – Доменика изо всех сил старалась не замочить пергаментный свиток.

Сильвио выхватил у нее карту и вскочил на ноги.

– Я держу ее!

– Воришка! – Позади них с вершины песчаного холма раздался крик. Обернувшись, дети увидели синьора Анибалли, городского библиотекаря, в своем неизменном помятом жилете и шерстяных брюках. – Верни мне карту! Subito![45]

Доменика вырвала карту из рук Сильвио и бросилась бежать. Тот помчался следом.

– Ты же сказал, что тебя никто не видел! – задыхаясь, воскликнула Доменика, когда Сильвио поравнялся с ней.

На гребне холма показалась стайка мальчишек, выстроившихся в ряд, словно вороны на телеграфной проволоке. Анибалли показывал рукой вниз:

– Вон он! Негодник Биртолини. Хватайте его!

Войско Анибалли рассредоточилось по дюнам. Спустившись к самой кромке воды, мальчишки пустились в погоню за Доменикой и Сильвио. Тем временем Анибалли, обутый в кожаные шнурованные туфли, пытался спуститься с песчаного холма, однако ноги запутались в водорослях. Он упал и кубарем скатился прямо на берег. Чертыхаясь, Анибалли поднялся, отряхнул брюки, проверил, целы ли часы, лежавшие в кармане жилета, и побежал за мальчишками.

Доменика и Сильвио мчались по берегу, ватага гналась за ними. Сердце Доменики бешено колотилось. Казалось, оно вот-вот выпрыгнет, но девочка наслаждалась острым ощущением опасности, азартом погони. Она слышала, как выкрикивают ее имя, но не обращала внимания и бежала еще быстрее. Она представляла, что карта – это эстафетная палочка, держала ее высоко и неслась, сверкая пятками и размахивая руками. Ее платье, у которого мать давно собиралась выпустить подол, считая его слишком коротким, сейчас подходило как нельзя лучше. Она могла бежать очень быстро.

В спину им, перекрывая шум прибоя, сыпались насмешки. Доменика пропускала их мимо ушей, но Сильвио слышал обидные шуточки, и на него накатывал страх. Его сердце тоже колотилось, но совсем по другой причине. Эта шайка и раньше преследовала Сильвио. Но тогда он был один и беспокоиться приходилось только за себя. Он мог точно рассчитать, сколько времени понадобится хулиганам, чтобы потерять интерес к погоне, и знал, где можно переждать. Сейчас Доменика мешала ему, но он не мог ее бросить. Он не отставал от своей подруги, готовый ее защитить.

– Сюда! – Доменика свернула в сторону, оглядела пляж и начала карабкаться по песку к ступенькам, ведущим к променаду.

Сильвио остановился.

– Нет, сюда! – Он показал на насыпь, за которой открывался путь в сосновую рощу, где можно было спрятаться.

– Давай за мной! – Она снова бросилась бежать.

Сильвио послушался. Мальчишки, которые были крепче и быстрее, уже нагоняли их.

– Папина мастерская! Скорей! – Доменика тяжело дышала, когда Сильвио наконец догнал ее у подножия лестницы. Оба развернулись, чтобы оценить опасность, прежде чем подняться по ступенькам, и тут Доменика услышала сильный глухой удар.

Брызги крови взметнулись в воздух, словно красные жемчужины с разорванной нити.

Камень, которым целились в спину Сильвио, попал ему в лицо и разрезал кожу.

– Глаз! – закричал Сильвио, падая на землю.

Доменика опустилась на колени рядом с ним. Банда окружила их плотным кольцом и скандировала: «Il bastardo!»[46] От резких запахов чужого дыхания и пота, смешанных с запахом водорослей, Доменику затошнило.

– Хватит! – крикнула она.

Гвидо Мирони, самый высокий мальчишка с толстой шеей, выхватил у Доменики карту.

– Отойдите, ребята! – пропыхтел синьор Анибалли, расталкивая всех.

Мирони протянул ему карту.

– Grazie, Гвидо, grazie. – Анибалли разразился притворными благодарностями. – Молодец.

Доменика стояла на коленях рядом с Сильвио. Ее друг корчился от боли. Свернувшись, словно улитка в раковине, он прикрывал ладонью глаз, по пальцам текла кровь.

Доменика поднялась на ноги и схватила тот самый камень:

– А ну, отойдите, дайте посмотреть, что вы наделали.

– Мы с ним еще не закончили, – прошипел из-за спины библиотекаря Пулло. Это был самый маленький мальчишка в классе Доменики, который становился смелым только под прикрытием толпы.

– Довольно, мальчики. – Анибалли повысил голос. – Идите своей дорогой. Я сам разберусь.

Мальчишки начали неохотно расходиться.

Доменика слышала их грубые словечки и хихиканье, а значит, Сильвио тоже все слышал.

Доменика подняла глаза на Анибалли:

– Ему нужно к доктору Претуччи.

– Я его не поведу, – покачал головой библиотекарь.

Доменика тихо заговорила с Сильвио:

– Дай я посмотрю.

Сильвио замотал головой. Он умудрился еще плотнее свернуться в клубок, словно животное, чей инстинкт – маскироваться в случае опасности.

– Я не буду трогать. Мне просто нужно посмотреть, куда попал камень, – прошептала она.

Доменика осторожно отвела окровавленную руку Сильвио от лица. Кожа на лбу была содрана, обнажив глубокую рубиново-красную рану прямо над левой бровью. Сильвио зажмурил глаз, но из раны по лицу струилась кровь. Большим пальцем Доменика вытерла ему веко.

При виде крови на руке Доменики Анибалли поморщился.

– Открой глаз. – Обеими руками Доменика заслонила лицо Сильвио от солнца. – Ты сможешь.

Веко чуть приподнялось, но даже сквозь затенение солнце было слишком ярким, и Сильвио снова крепко зажмурился.

– Глаз они не задели. – Доменика сняла фартук, засунула содержимое карманов за пазуху, оставив розовые ракушки на песке. После чего сложила фартук в несколько слоев. – Вот. Приложи это к ране и сильно надави. Надо остановить кровь. – Она помогла Сильвио подняться. – А рану зашить.

– Нет! – закричал Сильвио.

– Она глубокая. Так что придется. Я тебя отведу.

Синьор Анибалли наблюдал, как Доменика помогла Сильвио подняться по ступенькам, и оба скрылись за гребнем песчаного холма. Он достал из нагрудного кармана жилета монокль и приложил к правому глазу. Потом развернул карту, которая, похоже, ничуть не пострадала после того, как мальчишка стащил ее из витринного шкафа в библиотеке. Принцесса Полина Бонапарт Боргезе поручила составить эту карту, когда ее брат Наполеон даровал их сестрице Элизе титул великой герцогини Тосканской. Анибалли решил, что отныне он будет запирать все шкафы.

Сворачивая карту, Анибалли разглядел на ней изъян. На пергаменте виднелась темно-бордовая точка размером не больше точки в конце предложения. Il bastardo все-таки оставил след на официальной карте Виареджо.

5

Молодой доктор взял пресс-папье и промокнул влажные чернила, проставив в журнале дату: 15 июля 1920 года. Доктору было около тридцати, но из-за залысин и очков с толстыми стеклами он казался старше. К счастью, Dottore[47] Армандо Претуччи находился в своем кабинете на виа Сан-Андреа, а не в больнице в Пьетрасанте, когда Доменика Кабрелли толкнула локтем дверь и помогла Сильвио Биртолини войти внутрь. Мальчика уже начало трясти от вида собственной крови, пропитавшей его рубашку и фартук Доменики.

– Не смотри. Раны на голове всегда сильно кровоточат. Это не страшно, – успокаивала его Доменика. – Dottore, у моего друга хлыщет кровь. Его нужно зашить.

Претуччи тут же взялся за дело. Он уложил Сильвио на смотровую кушетку, прижал к ране толстый кусок чистой марли и прикрыл глаза мальчика фланелевой тканью, прежде чем поднести лампу поближе к его лицу. Доменика забралась на стоящий рядом табурет, чтобы понаблюдать.

– Ты права насчет головы, – поддержал девочку Претуччи.

– Что она кровоточит сильнее всего? Я знаю. – Доменика пристально смотрела на рану Сильвио.

– Что произошло? – поинтересовался Претуччи, осторожно промокнув кровь, чтобы оценить глубину раны.

– В него попали камнем, – объяснила Доменика.

– Ты?

– Нет, что вы. Он мой друг.

– Значит, камень кинул враг?

– Мы не знаем, какой именно.

Доктор обратился к Сильвио:

– То есть враг у тебя не один?

– Их много, – прошептал Сильвио.

– Наконец-то пациент заговорил. Как тебя зовут?

– Сильвио Биртолини, Dottore. – Голос мальчика дрожал.

– Где работает твой отец?

Прежде чем Сильвио успел что-то произнести, Доменика выпалила:

– Его отец умер. Мать работает в церкви.

По одежде мальчика Претуччи вполне мог понять, что платили матери гроши.

– У тебя есть братья и сестры?

– Нет.

– Он один. Не считая меня, конечно. Мы дружим с пяти лет.

– Почти всю жизнь, – заметил Претуччи.

– Так и есть, Dottore. Я могу чем-то помочь? Принести чистой воды? – Доменика огляделась вокруг. – А чистые тряпки? Они у вас есть?

– Бинты в шкафчике чистые.

Претуччи сам стирал бинты и вывешивал их сушиться на солнце. Он не мог позволить себе помощницу. Он открыл амбулаторию в Виареджо, чтобы лечить местных корабельщиков, моряков и рабочих с шелковой фабрики. Большую часть времени посвящал общей практике, приходя к больным домой. Вернувшись после учебы в университете Пизы, он не уговаривал прийти к нему на прием ни одного пациента из Пьетрасанты или из Виареджо. В этом не было нужды, они всегда находили его сами.

В скромном кабинете Претуччи было чисто и пахло медицинским спиртом. Два деревянных стула, табурет и письменный стол освещались единственной лампой с белым эмалевым абажуром, висевшей над смотровой кушеткой. На столе стоял открытый стеклянный шкафчик, заполненный пузырьками, настойками, бинтами и инструментами – самыми современными.

К тому времени, как Доменика набрала воды из уличного питьевого фонтанчика, сняла с раны марлю и нашла жестяную кружку, чтобы напоить Сильвио, доктор собрал нужные инструменты, чтобы наложить швы. Мальчик неподвижно лежал на кушетке, закрыв глаза и сложив руки на животе. Он старался храбриться, но из уголков глаз беззвучно катились слезы, неровными полосами смывая с лица песок и запекшуюся кровь.

– Сильвио, не плачь.

– Пусть лучше плачет. Слезы вымывают всякий мусор. Плачь сколько хочешь, сынок. – Претуччи похлопал мальчика по плечу.

Доменика смочила чистый бинт в прохладной воде и принялась осторожно смывать грязь с лица Сильвио, начав с подбородка и продвигаясь к глазу. Претуччи следил за ее движениями. Доменика промокала влажной тканью кожу вокруг раны, очищая ее от песка. Она полоскала бинт в тазу с водой и повторяла процедуру до тех пор, пока рана не стала чистой. Когда она дотронулась до кожи возле глаза, Сильвио вздрогнул.

– Больно? – спросила Доменика.

– Немного, – прошептал Сильвио.

– Я постараюсь аккуратно. Тебе и правда досталось.

– Намочи марлю посильнее, чтобы промыть рану, – посоветовал ей Претуччи. Он поднес к свету хирургическую нить и отрезал от нее длинный кусок. Вдел нить в иглу сквозь крошечное ушко и завязал узелок. Затем вновь прикрыл глаза Сильвио фланелью и придвинул лампу поближе. – Отличная работа, синьорина.

– Grazie, Dottore. Ничего, если я дам пациенту попить? Мальчики от страха всегда хотят пить.

– На медицинском факультете меня этому не учили.

– Так мама говорит. – Доменика встала коленями на табурет. – Она строгая, но добрая. – Девочка подложила руку под шею Сильвио, слегка приподняла его голову и поднесла кружку к губам. Он медленно отхлебнул прохладной воды.

– Grazie, – прошептал Сильвио, напившись.

– Если хочешь, подержи своего друга за руку. У него рана в таком месте, что будет немного больно.

Доменика не держала Сильвио за руку с тех пор, как они были маленькими. Сейчас им было по одиннадцать – тот странный возраст, когда ты уже не ребенок, но еще не подросток, когда знаешь, что мир вот-вот изменится, но не находишь слов, чтобы это выразить. Доменика взяла Сильвио за руку. Он крепко сжал ее ладонь.

Доктор наклонился над пациентом и осторожно соединил края раны в самом ее начале. Гладкая кожа Сильвио напоминала золотистый бархат.

– Давайте я это сделаю? – предложила Доменика.

Претуччи изумленно улыбнулся. Уверенной рукой он начал зашивать рану стежками настолько мелкими, что нить была едва видна.

– Ты умеешь накладывать хирургические швы?

– Да, Dottore.

– Кто же тебя научил?

– Я зашивала руку отцу в мастерской, когда он сильно порезался. Рана была на правой руке, потому он не мог зашить ее сам, пришлось мне. А еще я вышиваю.

– Что ж, это хорошая практика.

– Еще бы. Папа не боялся, и мне было проще. Как будто подшиваешь подол. Стежки должны быть тугими и ровными, – объяснила она. – У меня действительно хорошо получается.

– Нет, Доменика, – прохрипел Сильвио, – пусть это сделает доктор.

С момента их появления в кабинете мальчик впервые о чем-то попросил. Претуччи улыбнулся.

– Тогда я закончу.

Доменика явно была разочарована.

– Ты мне уже очень помогла, – заверил ее Претуччи.

Похвала все же не могла заменить позволения зашить рану.

– Спасибо, – проворчала Доменика, вспомнив о хороших манерах.

Над кушеткой качнулась лампа. За окном сверкнула молния, следом послышались раскаты грома. Вскоре по стеклу забарабанил сильный дождь. Пока доктор заканчивал работу, Доменика не сводила глаз с его ловких рук.

* * *

Пьетро Кабрелли был худощав и стремителен, будто считал потерю времени грехом. Он носил тонкие усы по моде того времени, а одет был в костюм-тройку из коричневой саржи, единственный в его гардеробе. Вымокший под дождем, он вошел в кабинет врача вместе со своим двенадцатилетним сыном Альдо.

Кабрелли снял шляпу и положил ее на стул. Сын встряхнул мокрой головой, брызги полетели во все стороны. Доменика бросила на него недовольный взгляд. У ее брата ужасные манеры.

– Зачем ты его привел, папа? Он не умеет себя вести.

– Сейчас речь не о брате, а о тебе, Доменика. Я ведь предупреждал: никаких драк. – Кабрелли устал от общения с монахинями, умолявшими его приструнить дочь, у которой в школе сложилась стойкая репутация зачинщицы потасовок – так она пыталась добиться справедливости для детей, не способных себя защитить.

– В этот раз была не драка, папа. За нами гнались.

Кабрелли жестом велел дочери встать напротив, и это означало, что ей несдобровать. Разозлить отца было почти невозможно, но каким-то образом ей это удалось. Доменика послушно соскользнула с табурета и подошла к отцу. Она стояла перед ним, как подсудимый перед судьей.

– Прости, но произошло недоразумение, – дипломатично начала Доменика. – Я все объясню. – Она стряхнула капли с лацкана отцовского костюма.

– У тебя всегда недоразумение. И всегда оправдание. Я же сказал, больше никаких драк.

Альдо ехидно ухмыльнулся и ткнул пальцем между ребер висящей на стене модели скелета.

– Ты собираешься ее выпороть?

– Нет! – Сильвио попытался сесть на кушетке.

– Ложись и не двигайся, – приказал ему доктор. Не поднимая глаз, он обратился к Кабрелли: – Вообще-то я работаю, синьор.

– Простите, Dottore. Я пришел забрать домой дочь.

– И вы меня простите, синьор, но мне нужно, чтобы она осталась, – возразил Претуччи.

– Я вас не понимаю.

– Вы-то как раз должны понимать. Она зашила вам рану на руке, ведь так?

Кабрелли смутился.

– Хорошенько они его отделали. – Альдо подошел к смотровой кушетке и наблюдал, как доктор накладывает швы.

– Ты был днем на пляже. – Глаза Доменики подозрительно сузились. – Ты гнался за нами вместе с остальными!

– Твой брат бросился за мальчишками, чтобы защитить тебя. Он пытался их обогнать и помочь тебе.

– Ты так сказал папе? Не смеши меня. Мне его помощь не нужна. – Доменика уперла руки в бока. – Да и бегаю я всегда быстрее Альдо.

– Неправда! – Альдо побагровел от возмущения.

– Вот закончу здесь – и докажу.

– Ты тощая, – заявил Альдо.

– А ты жирный.

– Дети!

– Папа, ты же видишь, как она мне грубит.

Маленькая смуглая женщина в черном хлопковом платке, промокшем от ливня, просунула голову в дверь и украдкой оглядела кабинет.

– Синьора Вьетро! – Доменика жестом подозвала ее. – Сильвио здесь.

Доктор отступил в сторону, чтобы женщина смогла увидеть мальчика. Мать Сильвио быстро, не издав ни звука, подошла к сыну. Она втиснулась между кушеткой и стеной, заняв пространство, пригодное разве что для метлы. Несколько секунд женщина всматривалась в лицо сына. Когда она осознала серьезность раны, озабоченность в ее взгляде сменилась отчаянием. Глаза наполнились слезами, но ни одна не пролилась. Она положила руку сыну на грудь, чувствуя, как от страха колотится его сердце.

– Я здесь, Сильвио, – тихо сказала она.

Претуччи продолжал зашивать рану.

– Я его мать. Что у него с глазом?

Претуччи ответил, не отрываясь:

– Глаз не задели. Повезло мальчишке.

Вряд ли ее сына можно было назвать везучим. Синьора Вьетро еще раз внимательно посмотрела, нет ли других травм. Мальчик лежал неподвижно, пока доктор орудовал иглой. Глаза Сильвио были прикрыты фланелью, так что она не могла увидеть в них ужаса, но она знала своего сына. Он сжал руки в кулаки. На лбу проступили капельки пота. Она накрыла ладонью кулак сына, кожа под ее пальцами была ледяной.

– Ты у меня храбрый. Осталось совсем чуть-чуть.

– Синьора, камень попал чуть выше брови. Останется шрам.

Мать прошептала на ухо Сильвио: «Прости меня».

– Синьора, это я виновата. – Доменика постучала себя кулаком в грудь, как учили монахини[48]. – Я очень виновата. Простите меня. Я попросила Сильвио взять для меня карту. Синьор Анибалли послал целую банду мальчишек, чтобы вернуть ее обратно. Они гнались за нами по пляжу.

– Нет, говори правду, – перебил сестру Альдо. – Он украл карту!

– Ничего он не крал. Он взял ее на время.

– Мы потом поговорим об этом, – тихо сказала сыну синьора Вьетро.

– Синьора, мне нужна была карта. Я попросила Сильвио ее принести. Я очень хотела найти пиратские сокровища с Капри.

– Поверить не могу! – всплеснул руками Кабрелли.

– Папа, я слышала об этом дома. У мамы была гостья, и она рассказала эту историю. Тот, кто найдет сокровища, получит их себе. Ведь столько лет прошло с тех пор, как их спрятали. Представляешь, как бы они пригодились. Они нам очень нужны. Я бы и церкви не стала ничего отдавать.

– Доменика! – погрозил ей отец.

– У них и так все есть. А нам бы не помешали лошадь и коляска. Нам везде приходится ходить пешком. Вот у вас есть коляска, Dottore?

– Нет.

– Вот видите! Вы бы тоже могли ею пользоваться.

Нетта Кабрелли заглянула в кабинет врача через окно. Шторм усиливался, с моря надвигались угольно-черные тучи. Придерживая соломенную шляпку, она протиснулась в дверь.

– Мама! – Альдо бросился к ней.

– Я пришла, как только узнала, – шепнула Нетта мужу. Темно-синие глаза синьоры Кабрелли покраснели от слез. Доменике стало стыдно из-за того, что она снова заставила мать плакать. Нетта обладала простой, ничем не приукрашенной красотой, как статуя Мадонны в Сан-Паолино, только с выражением материнского гнева на лице.

– Мама, поверь мне. – Альдо показал на смотровую кушетку: – Сильвио украл карту!

Вид лежащего мальчика заставил Нетту вздрогнуть.

– Тише, Альдо. Доменика, я хочу, чтобы вы с братом пошли домой. Сейчас же.

– Да, мама.

Когда дело касалось наказаний, Доменика больше боялась матери, чем отца. Мама умела дополнить назначенную священником епитимью такими ограничениями, которые перевоспитали бы любого ребенка. Для Нетты Кабрелли многократного чтения «Аве Мария» было недостаточно. Она превращала наказание в настоящее мучение. Никакого ужина. Никаких книг. Никаких игр на пляже или прогулок в роще. И самое страшное: у Доменики прибавлялось работы по дому. Ей приходилось таскать воду соседям, пока у нее не отваливались руки. Снова и снова отправляться за хворостом, пока в лесу не заканчивались деревья. В итоге наказание становилось куда тяжелее Великого поста. Но сейчас, несмотря на поведение дочери, Нетта обняла ее.

– Где твой фартук? – спросила она.

Доменика похлопала себя по платью. Про фартук она совсем забыла.

– Вот он! – взвизгнул Альдо, тыча пальцем в угол возле стола.

Чистый фартук, который Доменика надела утром, был абсолютно испорчен. Он валялся на полу, скомканный, пропитанный кровью Сильвио, которая уже засохла и потемнела.

– Я его только что латала и штопала. Теперь ты до конца года будешь ходить без фартука.

– Прости, мама.

– Ну а ты? – Нетта отвесила Альдо подзатыльник. – Что ты делал со взрослыми мальчишками на пляже?

– Синьор Анибалли велел нам поймать вора. – Альдо потер затылок.

– Сильвио. Ничего. Не украл. – Доменика заговорила с братом так, будто он плохо слышал. – Сильвио взял для меня карту на время. В библиотеках же выдают книги, карты, чертежи. Мы собирались ее вернуть.

– А мы хотели убедиться, что вы вернете то, что взяли на время, – передразнил ее Альдо.

– Да ты даже не знаешь, как читать карту, – огрызнулась Доменика. – У тебя мозгов как у ракушки.

Пьетро Кабрелли устал все это слушать.

– А ну, хватит!

Доменика следила за движениями Претуччи, пока тот завязывал узлы, закрепляя каждый шов.

– Мама, это была моя идея, а не Сильвио. Наказывайте меня, – сказала она, не отрывая глаз от рук доктора.

– Да, ты будешь наказана.

Сильвио опять попытался сесть:

– Синьора Кабрелли…

Претуччи осторожно коснулся его плеча:

– Ложись. Синьорина, покажите-ка маме и папе свое мастерство. Обрежьте нить и обработайте все, пожалуйста.

– Sì, Dottore. – Доменика вымыла руки в тазу, прежде чем забраться на табурет. Она аккуратно обрезала хирургическую нить ножницами. Затем, сбрызнув кусочек марли вяжущим средством, осторожно промокнула кожу вокруг швов.

Вера Вьетро не сводила глаз с сына.

– Что происходит? – спросила Нетта Кабрелли своего мужа и тут же обратилась к Претуччи: – Почему моя дочь вам помогает, Dottore?

– Потому что умеет. Ваша дочь мне ассистировала. Она набрала чистой воды, приготовила бинты и промыла рану. Она даже вызвалась наложить швы.

– Я в этом не сомневаюсь. – Нетта Кабрелли вздохнула. – Va bene, Dottore. Доменика, как закончишь, сразу возвращайся домой.

– Спасибо, мама.

– Отец останется здесь, пока доктор тебя не отпустит.

Нетта взяла сына за шиворот и вытолкнула его за дверь, не попрощавшись с синьорой Вьетро.

К этому времени кожа вокруг раны Сильвио слегка порозовела.

– Синьора Вьетро, видите? Рана уже заживает.

Доменика внимательно рассматривала искусную работу доктора. Стежки прилегали друг к другу так плотно, что ряд крошечных темных точек повторял изгиб густой черной брови Сильвио.

– Здорово, Dottore. – Доменика была впечатлена. Она повернулась к матери друга: – Синьора Вьетро, на ночь смазывайте швы оливковым маслом, и шрама почти не будет.

Был неплохой шанс, что у Сильвио не останется напоминания об этом ужасном дне, но Доменике не суждено было о нем забыть. Однако вспоминать она будет не приказ, отданный Анибалли местным хулиганам, не звук удара, когда камень угодил в лицо Сильвио, и даже не обидные выкрики мальчишек, а стыдное поведение родителей. Они так и не поздоровались с синьорой Вьетро, которая, насколько могла судить Доменика, была прекрасным человеком, не говоря уже о том, что она мать ее лучшего друга. Синьора хорошо относилась к Доменике, и родителям стоило отвечать ей взаимностью. Но они словно ее не замечали.

Возможно, мама забыла, что прошлой зимой синьора Вьетро сварила для них целую кастрюлю картофельного супа с кусочками копченой ветчины и заштопала их шерстяные чулки, поеденные молью. Неужели мама забыла, как синьора давала детям карандаши и бумагу, чтобы они могли срисовывать фрески в Сан-Паолино, пока сама она трудилась внутри, натирая скамьи лимонным воском к Страстной неделе? Возможно, если бы родители помнили, как добра была синьора Вьетро к их семье, то проявили бы к ней то же почтение, что и к другим семьям в их городке, – семьям с двумя родителями. Хотя синьора Монтаквило, например, была вдовой, к ее сыновьям в школе относились с уважением. Их приглашали на пикники и праздники, куда никогда не звали Сильвио, а родители Доменики принимали у себя семьи Греко, Де Реа, Нерино и Тибурци. Их детям разрешалось играть в саду Бонкурсо без всякого приглашения, так почему бы и Сильвио там не поиграть? Доменика не могла придумать для родителей ни одного веского оправдания. Возможно, они не поприветствовали синьору Вьетро должным образом, потому что на ней не было шляпки. Ее мать бывала очень щепетильна в отношении таких мелочей, как шляпка и перчатки.

Бедный Сильвио. Он изо всех сил старался быть незаметнее, чтобы избежать неприятностей, в то время как его мать жила так, словно и в самом деле невидима.

6

Нетта Кабрелли обмакнула тряпку в блестящую ваксу и принялась начищать носок ботинка своего мужа. Она энергично водила рукой взад-вперед по кожаной поверхности, пока не исчезли потертости. Воск заполнил трещины там, где кожа истончилась. Нетта поднесла ботинок к лампе – совсем недавно обувь отдавали в починку сапожнику Массимо, между верхом и подошвой он поставил прокладку из черной шершавой резины.

По словам Массимо, ему досталась отменная партия резины из Конго. Башмачники в Италии уже вовсю использовали прочный материал для туфель и ботинок. Зимой полоска резины защищала от протекания, кожа не портилась, и в результате пошитая вручную обувь служила дольше. Нетте хотелось, чтобы ее муж, подмастерье, выглядел как настоящий мастер, ведь он усердно трудился, чтобы им стать, и потому она особенно следила за его внешним видом. Мужчине тоже подобает иметь la bella figura[49], особенно если он единственный кормилец в семье.

Пьетро закрыл за собой дверь спальни.

– Смотри. Массимо починил твои ботинки, – сказала мужу Нетта.

– Va bene.

– Они теперь толще. Зимой ноги не будут мерзнуть. – Нетта принялась энергично полировать ботинок.

– Вообще-то чистить мою обувь должен Альдо. Мы договаривались.

– Он устал.

– Конечно, от всей этой беготни. Он не привык быстро двигаться.

– Его хотя бы можно поймать. – Нетта вздохнула. – Не то что Доменику, она же настоящая лиса.

– Ну, не знаю. Она скорее умная, чем хитрая.

– Слишком умная, – Нетта ухмыльнулась, – себе на беду.

– Ничего подобного.

– Дети в школе ее боятся.

– Она лидер.

– И кем она руководит? У нее же нет подруг. Девочки не зовут ее с ними играть. Ну так, говорю, пригласи их к нам в сад. Она ни в какую. Считает их глупышками. Они, дескать, слишком часто хихикают.

– Так и есть.

– В этом возрасте все девочки хихикают.

– Если уж они ей не нравятся, то не нравятся. Она вполне способна завести друзей.

– Только не тех! Жаль, я с самого начала не запретила ей общаться с Сильвио Биртолини.

– Это ничего бы не изменило. Она бы все равно с ним подружилась.

– Она подружилась с ним просто потому, что других друзей у него нет. Из жалости.

– Значит, она добрый человек.

– Ничего хорошего из него не выйдет. Общение с ним – это пятно на всю жизнь. Теперь он еще и ворует.

– По просьбе нашей дочери.

– Я-то это знаю. Но знают ли прихожанки в церкви? Боюсь, что нет.

– Значит, нам стоит объяснить, что произошло. Дети есть дети. Наша дочь услышала историю, увлеклась идеей о зарытом кладе. На самом деле все это совершенно безобидно.

– А чем мы заплатим за карту, которую они испортили? Анибалли утверждает, что она залита кровью.

– Я уже сказал, что все улажу. Библиотеке нужен ремонт. За несколько месяцев я там управлюсь.

– Пусть этот мальчишка Биртолини тебе поможет.

– Анибалли и близко его к библиотеке не подпустит.

– Да уж, это будет чудом, если ему позволят вернуться в школу. Теперь ты понимаешь, о чем я? Доменику не должны больше с ним видеть. Вспомни, из какой он семьи.

– Он в этом не виноват.

– Они не задаются вопросом, кто виноват, когда кидают камни.

– А не мешало бы, Нетта. Но они этого не делают. Они издеваются над мальчишкой, у которого нет отца.

– У него есть отец! Только у его отца жена и дети в Орвието[50]. Мальчик ему не нужен. Полагаю, его жене было что сказать по этому поводу.

– Это просто сплетни.

– Сплетни, которые вредят нашей дочери и ее доброму имени.

– Семейство Вьетро – хорошие люди. Ее отец был кузнецом в Пьетрасанте. А мать родом из Абруццо, из семьи честных фермеров. Одна ошибка перечеркнула десятилетия благочестивой жизни, – с сожалением отметил Кабрелли.

– Это больше чем ошибка. Не стоит ее жалеть. Это смертный грех.

– Грех, который не нам искупать. Все эти разговоры о Вере и Сильвио – пустая болтовня. Я не хочу, чтобы моя жена в них участвовала. Пропускай все мимо ушей.

– Да у меня и так забот хватает. Я с собственными детьми не справляюсь.

– Все дети бедокурят, – устало сказал Пьетро. – Я своих бить не собираюсь.

– Ты единственный из отцов, кто этого не делает, и вот результат! Доменика ничего не боится. Я отправляю ее в церковь, она причащается. Но страха Божьего в ней нет, он витает над ее головой и исчезает в облаках, словно дым. Он в нее не проникает. Она постоянно спорит с монахинями. Вопросы задает вежливо, но кто она такая, чтобы задавать вопросы? А если ей не понравится ответ, берегись! Будет спорить, пока урок не закончится.

– Нет ничего плохого в том, чтобы иметь собственное мнение. Это стоит поощрять, особенно если девочка способная.

– Мы должны ее наказать за участие в краже, иначе, если мы этого не сделаем, – Нетта вытерла слезы платком, – сможет ли она вырасти добропорядочной женщиной? Стать женой? Матерью? Она считает Виареджо своим королевством, где она устанавливает порядки. Ей бы родиться в семье Бонапартов. Такая же гордячка.

Кабрелли сел рядом с женой.

– Ты лишила ее ужина и чтения. Этого достаточно. С домашними делами она справляется, так ведь?

Нетта кивнула.

– Доменика усердно учится. Читает молитвы. Она послушна.

Нетта укоризненно взглянула на мужа.

– Ну хорошо, у нее есть проблемы с послушанием, – признал Пьетро. – Но она никогда не бунтует без причины. У нее есть моральные принципы.

– Только она понимает их по-своему. Ей не хватает благоразумия. – Нетта была в отчаянии.

– Я с ней поговорю.

– Сегодня же.

– К чему такая спешка, Нетта?

– Тот камень предназначался не для мальчишки Биртолини.

7

Позади церкви Сан-Паолино, вниз по каменной дорожке, рядом с садовым сараем находилась конюшня, в которой раньше содержались церковная коляска и лошадь. Как только у нового священника появился первый в Виареджо автомобиль, лошадь и коляска были проданы, а конюшня осталась пустой.

Синьора Вера Вьетро занималась уборкой в церкви и в доме приходского священника. Половина ее крошечного жалованья уходила на оплату аренды – синьора поселилась в той самой конюшне. Она переехала туда еще до рождения Сильвио и с помощью садовника сделала ее пригодной для жилья. Конюшня имела свое деревенское очарование. Боковую стену и черепичную кровлю оплетали густые зеленые лианы с оранжевыми цветами-граммофончиками, расцвечивая посеревшую от дождей и ветра древесину. В окнах не было стекол, только деревянные глухие ставни с щеколдами. Пол был выложен из сосновых обрезков, оставшихся после укладки новых полов в доме священника.

Из стены торчали железные крюки, на которых когда-то висели поводья, оголовья с уздой, седла и прочая утварь. Сейчас синьора Вьетро использовала их для леек, садовых инструментов и ведер. Материалами, оставшимися после ремонта храма, садовник укрепил строение – в ход пошли и плитка, и доски. Стены конюшни были выкрашены в тот же сливочно-желтый цвет, что и стены ризницы в Сан-Паолино, потому что после ремонта церкви осталась краска. При всей странности внешнего вида их жилище было теплым и сухим, к тому же у Сильвио Биртолини за всю его жизнь и не было другого дома.

Двери в конюшню были приоткрыты, и внутрь проникал свежий запах земли после дождя. Мать уже постирала белье. Штаны и рубашка Сильвио вместе с ее платьем висели на веревке, натянутой между двумя балками.

Сильвио подметал пол, зная, что матери будет приятно. Он чувствовал вину за то, что ей пришлось сегодня отлучиться с работы. Священнику не нравилось, когда ее вызывали в школу или когда она оставалась дома с заболевшим сыном. Мать никогда не давала Сильвио повода чувствовать себя обузой, но он все же испытывал подобное ощущение.

Мальчик всегда нуждался в надежном убежище. Ему удавалось сохранять в тайне место, где они с матерью жили, что не мешало детям из школы выдумывать о них всякие небылицы.

Одни распускали слух, что Сильвио живет в лесу с дикими кабанами, другие – что он спит в церковной усыпальнице прямо рядом с гробницами. Сильвио слышал, как Беатрис Бибба говорила девочкам в школе, что его мать вынуждена убирать церковь, потому что она носит на себе страшное клеймо, стереть которое можно лишь служением Господу. Очевидно, что мать убирала церковь просто потому, что им нужна была еда и крыша над головой. В отсутствие в семье отца, который мог бы их защитить, им не на кого было положиться. Дети продолжали сочинять истории, которые вполне годились для авантюрного романа с продолжением. Истории эти как нельзя лучше служили тому, чтобы Сильвио Биртолини знал свое место в качестве il bastardo.

– Хватит подметать, Сильвио. Отдыхай, – сказала мать, когда пришла домой, держа в руках небольшой сверток. – Вот, – она развернула полотняную салфетку и выложила горячий bombolone на маленькую тарелку, – твои любимые.

– Я не хочу есть, мама.

– Ешь, Сильвио. Они свежие. Их раздавали на празднике.

– Они совсем не такие, когда ешь их дома. Вкуснее, когда наиграешься, а потом берешь прямо с прилавка.

Мать снова завернула гостинец.

– Он не будет сладким, пока у тебя горькие мысли.

– У меня почти все мысли горькие. Чудо, что я вообще могу чувствовать сладость.

– Я тебя понимаю. – Она прижала ладонь к его лбу и осторожно коснулась марлевой повязки. – Как ты себя чувствуешь?

Сильвио отмахнулся от ее руки.

– Болит.

– Заживет. Вот увидишь, завтра утром уже станет лучше. Через несколько дней ты вообще об этом забудешь.

– Не забуду.

– Мы должны прощать.

– Я не могу.

– Даже если я пообещаю, что такое больше не повторится?

– Это будет повторяться до тех пор, пока я не вырасту и не покончу с этим. И то мне придется собрать свое собственное войско. Сейчас у меня никого нет. Есть только я. – Он попытался улыбнуться, отчего потянуло швы.

– И как им не стыдно было за вами гнаться! Будто звери. Их надо наказать за это.

– Не будет их никто наказывать. – Сильвио дотронулся до повязки.

– Доменика велела мне смазывать швы оливковым маслом, и тогда шрама не останется.

Сильвио закатил глаза:

– Тоже мне, возомнила себя доктором.

– Она хороший друг.

Сильвио не хотел произносить это вслух, чтобы не огорчать мать, но Доменика, по сути, и вправду была его единственным другом.

– Тяжело будет уезжать отсюда, – тихо сказала мать, оглядываясь вокруг.

– Священник хочет вернуть конюшню?

– Ты же знаешь, церкви всегда нужно больше места.

– Мама, а ты замечала, что наш священник живет в большом доме совсем один? Зачем ему столько комнат?

– Он важный человек.

– Мне нравится наш дом. Я хочу здесь остаться.

– Неважно, чего мы хотим. Я уже все решила. Мы должны уехать из Виареджо.

– Почему?

– Потому что у тебя все еще целы оба глаза. Они не успокоятся, пока тебе не станет так плохо, что ты не сможешь оправиться. Я знаю, как это бывает. Все будет только хуже, пока тебя не выживут совсем. Потом они найдут себе другую жертву. Так всегда и происходит.

– Куда мы поедем?

– Zia[51] Леонора нас приютит.

– О нет, мама!

– Не такая уж она плохая. Нам всего лишь придется выслушивать, где и как у нее болит, и делать ее любимые ромовые шарики. Мы справимся.

– И когда?

– Завтра, до восхода солнца. Дон Ксавье договорился с водителем, тот отвезет нас и посадит на поезд до Пармы. Он дал денег на дорогу и рекомендательное письмо, чтобы я смогла получить работу в церкви Сан-Агостино.

Сильвио хотел было возразить, что лучше остаться, но ему стало так жаль мать, что он передумал.

– Я буду скучать по Виареджо.

– После всего, что здесь было? Ты добрый мальчик. – Вера обняла сына и стояла так, пока он не высвободился. – Давай немного отдохнем. Завтра у нас трудный день.

Сама она взялась за домашние дела. Погладила одежду, сбрызнув ее лавандовой водой, прежде чем прижать горячий утюг к ткани. Собрала их скудные пожитки, которые поместились в холщовый мешок. Вера опустилась на колени и сдвинула один из камней, которыми был выложен очаг. Просунув руку в отверстие, она достала спрятанные там сбережения. Глаза Сильвио невольно расширились, когда он наблюдал, как мать пересчитывает лиры, сидя за столом. Она убрала деньги в маленькую кожаную сумочку, которую ей отдала Zia Леонора, сочтя ее бесполезной для себя, и положила сумочку поверх мешка с вещами. После чего окинула помещение взглядом, желая убедиться, что все осталось на своих местах.

Вера легла и, как всегда, мгновенно заснула – они с сыном часто шутили по этому поводу. Сильвио лежал на койке в другом углу и не спал. Ему никогда не удавалось заснуть сразу, потому что в темноте он обычно придумывал сценарии своей взрослой жизни. Варианты менялись в зависимости от настроения. То он становился солдатом в мифическом королевстве из сказок про страну Оз[52], то был моряком и сражался с пиратами, то ходил в контору в коричневом костюме, черных ботинках и шляпе. Больше всего ему нравилось фантазировать, как он получает должность на государственной службе и ему выдают форму и мотороллер. Он ставит его у своего дома с верхней террасой и терракотовыми цветочными горшками на лестнице. Когда он уставал, то мечтал о самой обычной жизни, в которой люди были к нему добры. Для более сказочных вариантов приходилось напрягать воображение.

Уехать из Виареджо – это не так уж и плохо, рассуждал он. Возможность начать новую жизнь нужна даже не столько ему, сколько матери. Ему всегда было обидно, когда прихожане словно не замечали ее, хотя именно она чистила скамьи, натирала полы и отмывала витражи. Задумывались ли они о том, кто скатывает восковые свечи и меняет подносы для пожертвований, чтобы их молитвы о самом сокровенном были услышаны до того, как догорит фитиль? Вера Вьетро терпела унижения, ведь тех грошей, которые она получала, хватало лишь на их жалкое жилище. Пренебрежительное отношение окружающих, казалось, ничуть не беспокоило ее саму, зато сильно беспокоило ее сына. Вера Вьетро так отчаянно старалась удержать их обоих на плаву, что не замечала, как с ней обращались, а если и замечала, то мирилась с этим ради сына.

Сильвио видел, как мать преисполнялась напрасной надеждой всякий раз, когда какой-нибудь ребенок, помимо стойкой и преданной Доменики Кабрелли, начинал относиться к нему по-дружески. Стоило любому мальчишке позвать Сильвио поиграть на улице, она решала, что сын наконец-то будет принят другими детьми. А уж она-то постарается укрепить зарождающуюся дружбу добрыми поступками. В знак благодарности вручит новому другу пирог или кастрюлю супа для его семьи, надеясь, что щедрость сделает дружбу прочнее. В такие моменты, когда казалось, что для ее мальчика все изменилось, синьора Вьетро верила, что худшее позади. Но, безусловно, она ошибалась. Узнав об обстоятельствах рождения Сильвио, родители тут же запрещали детям с ним общаться. Они считали, что мальчишке по фамилии Биртолини не место в приличных семьях.

Сильвио рос, и его уже не просто сторонились, а презирали. Презрение неминуемо вело к насмешкам и жестокости. Представление о нем невозможно было изменить, особенно крепко оно засело в головах тех, кто не переставал причинять ему боль. На свете существовал лишь один человек, способный переменить участь Сильвио, но он не собирался этого делать. Нежеланный для своего отца, мальчик стал нежеланным для целого мира. Но, несмотря ни на что, Сильвио не оставлял попыток в этот мир вписаться.

Каждый день своей жизни Сильвио Биртолини начинал заново. Утром, выходя из дома, он надеялся, что вот сегодня грех будет искуплен или, по крайней мере, забыт. Он изо всех сил старался соответствовать, быть хорошим товарищем, но так и не мог добиться расположения, даже если сам его проявлял. На его доброту никто не отвечал. Никто и не думал включать его в ряды друзей, хотя Сильвио ночи напролет придумывал, как с кем-нибудь подружиться и почувствовать дух товарищества в самом обыденном общении, что так естественно получалось у других ребят. Помимо этих переживаний, мучительно было видеть, как страдает мать. То, что его отвергли в школе и взрослые, и дети, стало для нее незаживающей раной. Сильвио ощущал свою беспомощность и расстраивался еще сильнее.

Единственной его отдушиной была библиотека, а теперь даже ее у него отняли. Раньше, если он вел себя тихо и соблюдал правила, ему разрешалось оставаться там столько, сколько он хотел, – чудо для мальчика, которому нигде не были рады. Сильвио и Доменика вместе часами сидели в библиотеке, зачитываясь книгами, которые приводили их в восторг, сколько бы раз они их ни перечитывали. Доменику вдохновляла смелость героев «Трех мушкетеров». Сильвио учился справляться с трудностями у персонажей романов Чарлза Диккенса – ни один другой писатель не описывал жизнь, столь ему знакомую. Истории о чужих тяготах помогали ему разобраться в своих собственных, правда, в отличие от него, вымышленные герои находились в безопасности на страницах книг. А Сильвио был вынужден жить в реальности, где у него не существовало никакой защиты.

Через несколько дней Сильвио исполнялось двенадцать, и ему не терпелось стать взрослым. Тогда он наконец-то сможет сам распоряжаться своей жизнью. Он замечал признаки того, что скоро все изменится, и готовился к своей новой роли, словно к церковным таинствам. Сильвио понимал, что в таких вопросах мать не сможет ему помочь, тут нужен отец. Что ж, он сам во всем разберется, читая книги.

Перед тем как утащить из библиотеки карту, Сильвио просидел там уйму времени, черпая сведения о своем теле из медицинского руководства «Здоровье мальчиков-подростков». Прочитанное его встревожило и взволновало настолько, что он чуть было не забыл про карту и встречу с Доменикой. Но он не мог подвести друга. Если бы только он остался в библиотеке, то избежал бы худшего в этот ужасный день.

Он жалел, что не успел дочитать. Но прочитал достаточно, чтобы понять, что к четырнадцати годам физически станет мужчиной, достигнет роста, веса и силы, благодаря которым никто не посмеет перейти ему дорогу. Вот тогда он сможет бросить школу, обучиться какому-нибудь ремеслу и получить работу, чтобы обеспечивать мать и себя. Удивительно, что в этот переломный период железы управляли его судьбой, а скоро им предстояло стать той главной силой, которая поможет забыть о мучениях, испытанных в детстве. В книге говорилось, что будет именно так. Возмужав, он заживет совсем другой жизнью. Уже по дороге в Парму он расстанется со своим жалким детством. Ему не придется больше никому ничего объяснять, терпеть ежедневные насмешки и прятаться в темноте от погони. Кроме верности Доменики, в этом прибрежном городке у него не было ничего. Кем бы он ни стал и чего бы ни достиг, в Виареджо он навсегда останется il bastardo.

8

Доменика лежала на своей койке у окна и глядела на ночное небо. Она начала было «испытание совести», но ей сразу стало скучно. Это духовное упражнение не нравилось ей почти так же, как ее самая нелюбимая домашняя работа – вытаскивать мелкие косточки из рыбы перед засолкой на зиму. Сколько бы она ни вынимала, костей все равно оставалось больше. С грехами выходило то же самое. Она вспоминала свои проступки, готовясь к исповеди, но всегда находилась пара-тройка грехов, в которых она могла бы покаяться. Что хорошего в том, чтобы снова и снова возвращаться к событиям, которые уже произошли, результаты которых нельзя изменить, а последствий невозможно избежать? Это казалось бессмысленным.

Сегодня у семьи Кабрелли был день позора. Ее братец вышел сухим из воды, да еще и выставил себя спасителем городской библиотеки, примкнув к хулиганам. Анибалли пообещал мальчишкам лимонад и печенье за возвращение карты. Просто возмутительно! Ну а ей, конечно же, досталось от матери. До воскресенья никаких ужинов. Посещать библиотеку запрещено на целый месяц. Это сродни смертному приговору, но ничего, она переживет. По крайней мере, у нее под кроватью лежат семь книг, ожидающих своего часа. А вот Сильвио вряд ли когда-нибудь пустят на порог библиотеки, так что книгами она с ним поделится. Хоть что-то она должна для него сделать, ведь это из-за нее у Сильвио на лбу останется шрам. Она чувствовала себя виноватой и уже попросила прощения у Господа. И все же, несмотря ни на что, сегодня был лучший день в ее жизни. Она помогала Dottore Претуччи и отлично справилась. Доменика нашла свое предназначение. Она станет медсестрой. Самый счастливый момент в жизни человека – это когда он понимает, для чего рожден. Лунный свет кружил Доменике голову.

– Доменика, ты спишь? – шепотом спросил отец, стоя под арочным проемом.

– Нет, папа, я молюсь.

– Тогда продолжай, утром поговорим.

– Я уже закончила. – Доменика быстро перекрестилась и уселась в кровати. – Мама когда-нибудь будет снова со мной разговаривать?

– Надеюсь. – Пьетро сел на стул рядом с камином.

– Когда я стану матерью, я всегда буду разговаривать со своими детьми, что бы они ни натворили.

– Придет время, ты будешь поступать так, как сочтешь нужным, как сейчас твоя мать.

– Почему все на меня сердятся?

– Ты сильный человек, а толкнула слабого на плохой поступок.

– Сильвио вовсе не слабый. Он хороший товарищ. Он единственный из знакомых мне мальчишек не отстает от меня на тропах в лесу. Он сильный.

– Неважно, какой он. Это был твой план. Ты его надоумила! Доменика, в маленьком городке есть два способа навсегда испортить свою репутацию. Как только тебя застанут за попрошайничеством или воровством, ты на всю жизнь останешься попрошайкой или вором.

– Мы взяли карту из библиотеки на время!

– Синьор Анибалли сказал мне совсем другое. Сильвио украл карту. Он зашел в географический зал и без спроса стащил ее из витринного шкафа.

– Мы имеем право смотреть карты.

– Только с разрешения.

– Мы собирались ее вернуть. Анибалли вообще полдня спит за своим столом. Он даже не замечает, кто входит и выходит. Просто он хочет насолить Сильвио.

– Может, и так, но это не имеет значения. Анибалли не спал и видел, что Сильвио украл карту. Человек, который крадет буханку хлеба и съедает ее, никогда не сможет ее вернуть. И даже если он потом за нее заплатит, то все равно останется вором.

– Папа, это карта, а не хлеб. Синьор Анибалли получил свою карту обратно.

– И она оказалась испорчена.

– Ничего она не испорчена. Я точно знаю. Я держала ее в руках.

– Анибалли так сказал.

– Анибалли! – фыркнула Доменика. – Не буду говорить, кто он такой, а то у меня скоро конфирмация, и я не хочу, чтобы Святой Дух меня наказал молнией с неба.

– Вот и не надо.

– Скажи мне, а какое наказание понесет синьор Анибалли? За то, что солгал, что карта испорчена? За то, что превратил наших мальчишек в свору собак?

– Ты не можешь его в этом обвинять, – возразил в ответ Кабрелли.

– Почему нет? – Доменика закрыла глаза и постучала себя кулаком по груди. – Это моя величайшая вина. Я велела Сильвио взять карту. Простите меня, пресвятая Матерь Божия, святые апостолы Христовы, младенец Иисус и сам Господь за то, что я молюсь о справедливости. Пусть у Анибалли во рту будет горько, пока он не научится говорить правду. Аминь.

– Это несправедливо. У Анибалли есть обязанности. Он должен охранять книги и карты в библиотеке. Не вини его за свою ошибку. Послушай, ты ведь всегда зачинщица. Если в лесу случится пожар, именно тебя мы найдем с коробкой спичек. Тебе вечно что-то приходит в голову. Вот и сейчас все произошло из-за твоей безумной затеи. Ты не можешь указывать другим детям, как им поступать. Ты им не отец и не мать. Ты не карабинер. Не ты устанавливаешь порядки, и не тебе требовать их соблюдения.

– Жаль, что мы не богаты. Разве ты не хочешь стать богатым, папа?

Кабрелли вздохнул.

– Работа с драгоценными камнями избавляет от желания ими владеть.

– А я бы хотела ими владеть. Когда ты богат, никто не может указывать тебе, что делать. Как никто не указывает мэру или епископу.

– Твоя совесть говорит тебе, что следует делать, и неважно, богатый ты или бедный. Именно это беспокоит нас с мамой. Тебе не хватает благоразумия.

– Если мы берем в библиотеке книги, почему не можем взять карту? Разве все, что хранится в библиотеке, не принадлежит всем нам?

– Карта принадлежит государству. Ты сегодня могла серьезно пострадать. А у Сильвио останется шрам.

– Как у пирата.

– Пираты не святые угодники. Они воры. Я запрещаю тебе искать эти сокровища. Их не существует. Это выдумка, которую в нашей деревне не устают вспоминать всякий раз, когда надеются, что деньги их спасут. Жаль, что моя дочь поверила в эту чушь. Твой друг мог лишиться глаза. И ты, кстати, тоже. Мальчишке, который кинул камень, было все равно, в кого попадать, он просто пытался вас остановить.

– А где же наказание для него?

– Анибалли не знает, кто именно кинул камень.

– Анибалли был на холме. Оттуда весь пляж виден. Только архангел Михаил со своего облака увидел бы больше. Но это неважно, я знаю, кто это был.

– Ты видела?

– Нет. Но Гвидо Мирони подскочил ко мне первым и выхватил карту. Это был он.

– Ты не можешь его обвинять, если не уверена.

– Рана на лбу Сильвио была длинной и глубокой, а камень тяжелым, значит, мальчишка, который его кинул, стоял близко. И камень точно летел сверху, так что его кинул кто-то выше нас ростом. Это был Мирони. Он дразнит Сильвио в школе. Отбирает учебник и хлеб. Сильвио часто ходит голодным, потому что они крадут у него еду.

– А ты делишься с ним своей.

– Да, папа. Только маме не говори.

– В этом доме тебя никогда не накажут за доброту. Но это не снимает с тебя вины за кражу карты. Доменика, сегодня ангелы были на твоей стороне. Не знаю, как они поступят в следующий раз, когда ты возьмешь то, что тебе не принадлежит.

– Ангелы понимают разницу между «украсть» и «взять на время». Они на моей стороне. Уж поверь мне.

Кабрелли вздохнул.

– Не забудь помолиться.

– Я уже помолилась.

– Помолись еще. – Пьетро направился к двери.

– Папа, а почему Сильвио не носит фамилию матери? Она синьора Вьетро, а он Биртолини.

– Синьора Вьетро не могла выйти замуж за отца Сильвио, потому что у него уже есть жена.

Доменика задумалась.

– А Биртолини – это фамилия его отца?

– Нет. По итальянским законам для каждого месяца существует своя буква, и мать, не имеющая мужа, выбирает любую фамилию на эту букву. Для месяца, когда родился Сильвио, определена буква Б, и его мать просто выбрала фамилию из списка.

– Бедный Сильвио. Il bastardo, – тихо произнесла Доменика. – Папа, ты же говорил, что в Виареджо нельзя быть только попрошайкой и вором?

– Так и есть.

– Нет, не так. Нельзя быть еще и Il bastardo.

– Доменика!

– Сильвио ни в чем не виноват. Как можно его винить в том, чего он не делал? Почему на нем поставили это клеймо?

– Мы должны молиться за него.

– Отец у него от этого не появится.

Доменика была права, и Кабрелли это понимал. Il bastardo – не просто обидное прозвище. Это приговор для будущего. Сильвио не получит ни наследства, ни образования, кроме начальной школы.

Из соседней комнаты раздавался храп Альдо. Он был в том возрасте, когда больше походил на неуклюжего, вечно сопящего и портящего воздух медвежонка. Даже во сне он был неприятен Доменике. Она не могла дождаться, когда вырастет и уедет от него как можно дальше.

– Ты голодная?

– Нет, папа, – солгала Доменика.

– Мама сделает тебе утром фриттату[53].

– Откуда ты знаешь?

– Она подготовила яйца.

– Правда? – Доменика натянула на себя одеяло. Получается, что, как бы там ни было, мать не винила ее в произошедшем.

Кабрелли задул керосиновую лампу, и в воздухе разнесся сладковатый запах.

– Быстрее заснешь – быстрее поешь.

Доменика повернулась на бок. Услышав слабый щелчок и поняв, что дверь родительской спальни закрылась, она легла на спину, закинула руки за голову и уставилась в потолок. Быстро прочитала благодарственную молитву – за фриттату. Мама ее все-таки любит. Помолилась за отца, ведь он всегда любит ее, что бы она ни делала. За Альдо она тоже помолилась, потому что так нужно.

Ее глаза уже закрывались, когда в окне вдруг показалось лицо, словно изображение со старой фотографии, подсвеченное луной. Оторопевшая Доменика сползла с койки, не издав ни звука, и поспешно вскочила на ноги, намереваясь выбежать из комнаты, но все-таки обернулась. Форма головы казалась знакомой – круглая, как лесной орех, с заостренным подбородком. Черные кудри сливались с завитками кованой ограды у дома Фильоло через дорогу, из-за чего их владельца было трудно разглядеть. Мальчик шагнул в полосу света.

Доменика встала на колени на койке и открыла окно.

– Ты ужинала? – шепотом спросил Сильвио.

– Меня лишили ужина до воскресенья. Хотят заморить голодом.

– Вот.

Доменика развернула салфетку. Аромат ванили и сливочного масла наполнил воздух. Пончики были обильно посыпаны сахаром.

– Где ты их взял?

– Мама ходила на праздник.

Доменика откусила кусочек. Жевала она медленно, наслаждаясь сладостью маслянистого теста и тающего на языке сахара.

– Возьми один. – Она протянула пончики Сильвио.

– Я не могу.

– Почему?

– Швы болят, когда жую. Претуччи там, наверное, что-то затянул. – Сильвио оскалил зубы, как орангутанг, и задвигал челюстью. Доменика засмеялась.

За стеной Альдо громко захрапел и перевернулся на другой бок.

Доменика вылезла из окна и уселась на ступеньках рядом с Сильвио.

– Возвращайся в дом, а то тебе еще больше достанется, – заволновался он.

– Хуже уже не будет.

– Точно?

– Поверь. – Доменика доела первый bombolone, аккуратно собрала сахарные крошки с салфетки и облизала палец. – Ничего вкуснее в жизни не ела. Спасибо тебе.

– Prego. – Хотя Сильвио и был голоден, вид довольной подруги его очень обрадовал.

Подкрепившись и почувствовав прилив сил, Доменика изложила ему свой новый план.

– Нам не нужна эта дурацкая карта. Пусть Анибалли прячет ее в пыльной библиотеке. Мы и без нее найдем сокровища. Проложим путь через рощу. У меня предчувствие, что пираты зарыли их недалеко от каналов.

– Ты уверена?

– Это разумнее всего. Им же надо было быстрее скрыться. Так что завтра и начнем! Как солнце взойдет. Схожу за водой – и потом пойдем.

– Я не смогу помочь тебе искать сокровища.

– Ладно, давай не сейчас. Подождем, когда Анибалли успокоится. Пока он точит на нас зуб.

– Нет, я имею в виду, что меня здесь не будет. Завтра мы должны уехать из Виареджо.

– Куда уехать?

– К моей тете в Парму.

– Только не к ней! – Доменика вспомнила Zia Леонору с ее надменным видом. У нее был лоб без единой морщины и высокая прическа, как у аристократки. Она приезжала на побережье в августе. Синьора Вьетро суетилась вокруг нее как служанка. Дети прозвали ее Zia Regina[54]. – Она такая противная!

– Знаю. Но выбора у меня нет. Мне придется делать работу по дому и хорошо себя вести. Мама так говорит.

– Как ты вообще сможешь что-то делать, если мальчишки кидают в тебя камни?

– Может, у них в Парме нет камней. – Сильвио попытался улыбнуться.

– Кто же тебя там защитит? Мне совсем не нравится идея с Пармой. Но и этот город мне тоже не нравится. Не могу сказать о Виареджо ничего хорошего. Здесь ты чуть не лишился глаза.

– Не надо было мне оборачиваться. Послушался бы тебя, меня бы не задели.

– Камни везде найдутся, и тем более найдутся мальчишки, чтобы ими кидаться. – Доменика похлопала его по руке. Они с Сильвио еще посидели на ступеньках, наблюдая, как лунный свет то появлялся, то исчезал за облаками. – Слушай, Сильвио. Приедешь в Парму, не рассказывай им про свою фамилию.

– Они все равно узнают.

– Не узнают, если у тебя будет история получше.

– Какая история?

– Тебе надо рассказать о своем отце до того, как все решат, что у тебя его нет. Что-то вроде «Синьор Биртолини был выдающимся человеком, морским капитаном, который сражался с пиратами. Он спас сокровища, принадлежащие Святой Римской церкви, на корабле, который подожгли».

– Но это неправда.

– Какая разница! Это твоя история. Ты ее выдумаешь! Давай так: твой отец спрыгнул с корабля с бесценными реликвиями в маленькую рыбацкую лодку. Он сохранил эти реликвии, несмотря на ураганы, пожары и голод, и передал их в руки самого Папы, который собрался миропомазать его перед всеми кардиналами. И вдруг синьор Биртолини…

– …был убит ударом камня.

– Нет! Твой отец внезапно умер, потому что его укусила ядовитая рыба у берегов Неаполя, когда он спасал реликвии. Это важно. Синьор погиб, возвращая сокровища! Папа опустился на колени и поцеловал твоего умирающего отца, совершив над ним последний обряд. Елеосвящение. Кардиналы окружили его красным кольцом и плакали. И Папа плакал. Вместе они молились, когда ангелы пришли забрать душу твоего отца обратно к Богу.

– Тебе можно не ходить в библиотеку. И книги можно не читать. Ты сама как книга.

– Всегда имей историю наготове, иначе ее придумают за тебя. Ты должен их опередить. Обещаешь?

– Обещаю.

– По крайней мере, ты меня слушаешь. Здесь никому нет дела до того, что я думаю.

– По-моему, ты самый умный человек из всех, кого я знаю. У меня никогда не будет такого друга, как ты.

– Конечно, будет.

– Вряд ли. Ты странная, Доменика, ты не похожа на других. Но в этой твоей странности есть сила. Coraggio[55].

Доменика развернула салфетку и протянула Сильвио оставшийся bombolone. Он взял пончик и разделил его на две части, чтобы поделиться с ней.

– Откусывай по маленькому кусочку, чтобы не натягивать швы, – сказала она.

Сильвио последовал ее совету и съел бо́льшую часть. Она доела остальное. На салфетке не осталось ни одной крупинки сахара. Доменика аккуратно свернула ее и отдала Сильвио.

– Я и правда была голодной, – призналась она, залезая обратно в дом. Потом высунула голову наружу: – Спасибо.

– Доменика?

Она облокотилась на подоконник. Ее лицо, единственное лицо, которое он всегда высматривал и в школе, и в церкви, да и вообще везде, было так близко, что мальчик впервые в жизни почувствовал себя счастливым.

– Прежде чем взять карту, я нашел кое-что, что может тебе помочь.

– Оружие?

Он улыбнулся, швы тут же дали о себе знать.

– Нет. В зале с картами есть книга «Судовой журнал капитана Николы Форзамента». Пираты часто прятали сокровища в церквях.

– Хм, интересно.

– Вот и я говорю. – Сильвио стал спускаться вниз.

Он остановился на нижней ступеньке, вдруг развернулся и взбежал обратно наверх.

– Доменика?

Девочка прильнула к оконной раме.

– Что? – прошептала она.

Сильвио не ответил, взял ее лицо в ладони и поцеловал.

На удивление, губы Сильвио оказались мягче, чем bombolone.

– Ciao, Доменика. – Сильвио, похоже, сам был ошеломлен своим поступком. – Мне пора.

Он спустился вниз на улицу, обернулся, поднял на нее глаза и улыбнулся, прикрывая рукой ту часть лица, куда попал камень.

– Когда-нибудь я вернусь за тобой, – произнес он так тихо, что его услышала только луна.

Доменика помахала ему в ответ, потом закрыла ставни и задвинула щеколду. Сквозь щели она смотрела, как Сильвио Биртолини уходит.

Теперь, когда она не так голодна, уснуть будет гораздо проще. И что бы она делала без своего друга Сильвио? Вот взрослые говорят, что нет незаменимых людей, но она так не считает. Ей точно некем заменить Сильвио Биртолини, иначе почему она до сих пор этого не сделала? Он был ее единственным другом, которому она доверяла свои секреты и мечты. Ему хватало хитрости и ловкости, чтобы искать зарытые сокровища, и только с ним она поделилась бы найденным богатством. Как настоящий друг, он готов был украсть ради нее.

Есть вероятность, что Сильвио прав и пираты не зарывали клад в дюнах, как она решила, а спрятали его в одной из церквей. А может быть, они закопали сокровища в сосновом лесу или нашли местечко на Пания-делла-Кроче. Она долго размышляла об этом и исключила несколько известных мест, о которых сохранились древние предания. Они точно не могли добраться до Монте-Тамбура[56], потому что вернулись на корабль, пришвартованный в Виареджо, в тот же день. Возможно, они поднялись на гору, оставили вещи в убежище Росси и отправились дальше по тропе, чтобы закопать добычу, а возвращаясь на корабль, забрали самое необходимое. Существовало столько вариантов, столько мест, где пираты могли спрятать сокровища. Едва ли она сможет отыскать их без Сильвио.

Доменика лишилась сообщника, а в том, что касалось поиска зарытых сокровищ, он был ей просто необходим. Конечно, можно взять в сообщники Альдо, но брат не отличался сообразительностью и скверно выполнял указания, особенно если они исходили от нее, так что и не стоит посвящать его в свой план.

Мысль о том, что придется подниматься на гору одной, не давала ей покоя. Доменика слышала рассказы про Uomo Morto[57] – нагромождение скал на гребне горного хребта, похожее на лицо мертвеца. Местные мальчишки говорили, что только Бог мог понять его выражение. Массивное изображение было настолько пугающим, что путники, увидев его, срывались с края соседней горы. Какой ужас! Надо держаться подальше от тех мест! Если ей когда-нибудь придется отправиться на север, в Милан, Бергамо или Кремону, она не пойдет в горы, а проложит путь вдоль моря. Ей совсем не хочется столкнуться с лицом смерти.

Доменика повернулась на бок, пытаясь уснуть. Она устала думать и с облегчением закрыла глаза. Облизав губы, она почувствовала сахар от bombolone. Она еще раз облизала губы и уткнулась лицом в подушку. Уже засыпая, она вдруг поняла, что это вовсе не сахар. Это сладкий привкус поцелуя Сильвио Биртолини.

* * *

– Доменика! – крикнула из окна Нетта. – Возьми два ведра. Для меня и для синьоры Паскарелли.

Доменика задрала голову и помахала матери.

– Да, мама. – Она была рада, что после неприятностей с Анибалли мать с ней заговорила, пусть и всего лишь для того, чтобы отправить за водой.

– Я приготовлю омлет к твоему возвращению, – пообещала мать перед тем, как закрыть ставни.

Вместо того чтобы взять ведра, Доменика помчалась обратно в дом и взбежала по лестнице. Найдя мать на кухне, она подлетела к ней и обняла.

– Прости меня, мама.

Нетта прижала дочь к себе и поцеловала в макушку.

– Теперь беги.

Доменика мигом спустилась с лестницы. За воротами она сняла со столба деревянные ведра и уже собралась нести их к променаду, как вдруг увидела на земле сверток.

Она поставила ведра на землю и подняла его. Сверток предназначался ей! Синьорине Кабрелли. Она осторожно вскрыла лежащий сверху конверт и нашла там записку.

Cara[58] Доменика,

Ты хороший друг. Спасибо тебе. Дон Карини освятил regalo[59].

Синьора Вьетро и Сильвио

Маленький подарок, завернутый в лоскуток ткани, был примотан к свертку лентой. Она развязала ленту и отложила подарок в сторону. Развернула сверток и увидела свой фартук.

Фартук оказался абсолютно чистым, без единого пятнышка крови. Даже заплатки стали чистыми! Доменика надела его через голову, застегнула пуговицу и засунула руки в карманы. От выглаженной ткани исходил запах лимона и крахмала. Ей все-таки очень не хватало любимого фартука с его замечательными карманами.

Доменика присела на ступеньки и взяла подарок. Это был небольшой золотой медальон. Она внимательно рассмотрела его. Изображение святой Лючии, покровительницы света и зрения, сверкало в лучах утреннего солнца. Доменика аккуратно завернула записку и медальон в лоскуток и убрала в карман фартука. Подхватила пустые ведра и отправилась к променаду, чтобы наполнить их свежей водой.

По дороге она время от времени касалась кармана, ощупывала снаружи, чтобы убедиться, что медальон в безопасности. Показывать подарок и записку родителям или брату она не станет. Она ничего не расскажет даже Амелии Ле Донне, хотя Амелия лучше всех девчонок в Виареджо хранила секреты.

Доменика понимала, что никто в их городке не разделит с ней радость от подарка, полученного от Сильвио Биртолини. Но хотя жители Виареджо с ней не соглашались, она считала своего друга и его мать хорошими и добрыми людьми. На самом деле только тот, кто глубоко верует, помнит, что перед тем, как подарить кому-то медальон, его следует освятить. Как бы тяжело ни приходилось синьоре Вьетро и Сильвио, они сохранили свою веру, и девочка с благодарностью приняла подаренный ими талисман. Отныне Доменика Кабрелли была под защитой святой и в свои одиннадцать лет предчувствовала, что такая защита ей понадобится.

9

Виареджо

Наши дни

Олимпио Роффо припарковал автомобиль перед садом Бонкурсо. Весь день он провел в мастерской, общаясь с ювелирами и клиентами, и теперь с нетерпением ждал горячего ужина и беседы с любимой женой. Из-за ливня на автостраде скопилась уйма машин. Он свернул на боковую дорогу, которая петляла по холмам и повторяла изгиб речушек, ведущих к морю. Туман был таким густым, что пришлось снизить скорость до минимума, и в результате Олимпио ехал гораздо дольше обычного, но у него имелась веская причина не рисковать. Олимпио хотел благополучно добраться домой и сообщить жене отличную новость. Вот уж поистине будет злой рок, если он попадет в аварию, не успев воспользоваться своей удачей. Он заглушил двигатель. Дождь хлестал с такой силой, что из окон автомобиля практически ничего не было видно.

Посветив телефоном, он проверил бумаги из Banca d’Italia[60]. Он только что подписал кредитные документы для нового филиала, который, как он полагал, станет последним большим проектом в его карьере. И, скорее всего, в его жизни.

Он закрыл папку, вложил ее в большой конверт и убрал в портфель. Теперь документы должна подписать Матильда. С заднего сиденья он достал коробку с пирожными. Выбравшись из машины, он устремился к входной двери так быстро, как только мог бодрый мужчина в восемьдесят один год, и в его случае это выглядело впечатляюще.

– Nonno! – Анина обняла деда, вышедшего из лифта, и помогла ему снять промокшее пальто.

– Мой идеальный день стал еще лучше. – Олимпио поцеловал внучку.

– Идеальный? Ты весь промок! – Матильда посмотрела на них с порога кухни и вернулась к плите.

– Но не растаял! – Олимпио повернулся к Анине: – Ты весь день тут пробыла?

– Да, представь! Я выбрала к свадьбе старинные часы, а Nonna мне их не отдает.

– Я с ней поговорю, – тихо пообещал Олимпио.

Анина понесла мокрое пальто и портфель деда в гостевую ванную.

– Значит, тебе уже рассказали историю? – с улыбкой спросил он, когда она вернулась.

Анина кивнула:

– Да уж, Nonna прямо-таки разворошила фамильный склеп.

– Тебя послушать, ты здесь тюремный срок отбывала, – весело крикнула Матильда.

– Вовсе нет, Nonna. Еда у тебя вкуснее. – Анина прошла вслед за дедом на кухню. – Хотя в тюрьме отбирают телефоны, а бабушка как раз забрала мой.

– Но я ведь его вернула, правда? – усмехнулась Матильда.

– Даже не хочу знать, за что тебя наказали, – сказал Олимпио внучке и протянул Матильде коробку с пирожными. – Buon compleanno! – Он поцеловал жену.

– Grazie. – Матильда с довольным видом открыла коробку, наполненную ее любимыми сфольятелле – ракушками из тончайшего слоеного теста со сладкой рикоттой внутри, посыпанными сахаром и политыми медом.

– Мило. Это от Бьяджетти? – Анина заглянула в коробку.

– От кого же еще? Они же моя родня. – Матильда поставила коробку на столешницу.

– Что у тебя с лицом? – спросил Олимпио.

– На нее напала чайка, – поспешила ответить за бабушку Анина.

– Эти птицы от голода бывают агрессивными. – Олимпио осмотрел царапину на щеке жены. – Особенно после того, как туристы постоянно кормили их во время карнавала.

– Я заставила ее приложить мазь, но к врачу идти она наотрез отказалась.

– Ты в своем репертуаре.

– Ничего серьезного не произошло.

– Мама? – Из домофона раздался неестественный голос Николины Тиццы, напугав всех. – Я здесь.

– А мой голос тоже так звучит? – со смехом спросила Анина. – Похоже на громкоговоритель на пляже.

– Олимпио, почини, пожалуйста, эту штуку. Она меня пугает.

– Хорошо, я разберусь. Напомни мне позже. – Олимпио вздохнул.

– Поднимайся, мама, – сказала Анина в переговорное устройство.

Матильда приобняла мужа. Вне зависимости от времени суток шея Олимпио пахла перечной мятой. И борода, и густые седые волосы всегда были аккуратно подстрижены. Рубашка осталась такой же свежей, какой он снял ее утром с вешалки, даже после долгого рабочего дня и ливня.

– Спасибо тебе.

– Что у нас на ужин? – Он притянул жену еще ближе.

– Ореккьетте[61]. С горошком и мятой.

– Возишься с моим любимым блюдом в свой день рождения?

– Nonno, мне она не позволила помочь.

– Да тут делать нечего. – Матильда откинула пасту на дуршлаг. От пара ее очки тут же запотели, и Олимпио аккуратно снял их. – Как прошла твоя встреча?

– Документы у меня.

– Поздравляю. Ты немало постарался.

– Мы постарались, – поправил ее Олимпио. – Твоя подпись так же важна, как и моя.

Анина с восхищением наблюдала за бабушкой и дедушкой. Матильда сбрызнула ореккьетте оливковым маслом, посыпала сверху измельченными листьями мяты и передала блюдо мужу. Олимпио натер сверху сыр.

– С днем рождения, мама. – Вошедшая Николина поцеловала мать.

– Ты вся мокрая.

– Дождь еще идет. – Николина чмокнула отца и дочь.

В ее влажных черных волосах поблескивали серебристые нити. Тонкие черты лица достались ей от отца, а прямая осанка – от матери. Она была женой полицейского и потому, надеясь на лучшее, всегда была готова к худшему. Их сын Джакомо только что пополнил ряды карабинеров, так что теперь ее беспокойство удвоилось. Анина взяла у матери пальто и отнесла его в ванную.

– А где Джорджио? – поинтересовалась Матильда.

– В непогоду он обычно на автостраде. А Джакомо дежурит в участке. Иногда они работают в паре, но не сегодня.

– Пробка была ужасная, – подтвердил Олимпио, ставя блюдо с пастой на стол. – Я съехал на боковую дорогу. Из-за тумана могло быть и хуже.

– Такая погода еще не скоро закончится. Джакомо недоволен, ведь у карабинеров рабочий день всегда дольше обычного. Я сейчас вернусь. – Николина удалилась в ванную.

Анина взглянула на свой телефон:

– Паоло не сможет приехать.

– Что случилось? – с огорчением спросила Матильда.

– Он встречается с другом, хочет посоветоваться насчет работы.

– Но ему ведь нужно поесть?

– Они встречаются в кафе. Он просит его извинить.

– Убери, пожалуйста, его тарелку и приборы.

Анина убрала предназначавшуюся Паоло посуду.

– Nonna, я могу еще раз ему позвонить и напомнить.

– Люди находят время для того, что для них важно, – резко сказала Матильда.

– Он правда очень занят, его и на ужин не вытащить. Не принимай это на свой счет.

Николина вернулась и поставила на стол небольшую подарочную коробку, обернутую красочной бумагой.

– С днем рождения, мама.

– Так красиво, даже открывать не хочется.

– Надеюсь, понравится. Тебе ведь трудно найти подарок.

– Да, я наслышана. Ида Касичьяро такого же мнения. Она вручила мне флакон с таблетками. – Матильда принялась снимать оберточную бумагу. – Я даже не знала, что пищеварение – это так серьезно. – Открыв крышку, она достала из коробки фотографию в рамке.

– Знаешь, кто это?

– Нет. Я никогда не видела этого снимка.

Черно-белое фото Матильды и ее матери на пляже Виареджо служило доказательством, что видения, преследовавшие ее последнее время, вовсе не были плодом ее фантазии. Доменика была одета в льняное платье без рукавов, темные косы аккуратно закручены в пучок. Рядом с ней стояла девочка в соломенной шляпке и кружевном платье. Рассматривая фотографию, Матильда словно ощутила теплый песок под ногами и заплакала.

– Прости, мама. Я думала, тебе будет приятно.

– Ну что ты, это замечательный подарок. Мне очень приятно. Я так живо ее представляю. Будто вижу наяву. – Матильда протянула фотографию Олимпио. – Я тоскую по маме. – Она вытерла слезы платком. – Никогда нельзя смириться с потерей. Все, что мне остается, это каждый день ходить на мессу и молиться о том, чтобы снова с ней встретиться.

Николина отошла от стола, словно чувствуя вину за неуместный подарок. Меньше всего ей хотелось расстроить мать. Анина слегка пихнула ее локтем и кивнула в сторону Матильды. Николина снова подошла к матери и положила руки ей на плечи.

– Со мной все в порядке.

– А со мной нет, мама. – Николина обняла ее. – Я ведь тоже знаю, что значит любить свою мать.

* * *

– Грешно так любить сфольятелле. – Матильда с наслаждением откусила еще кусочек и запила глотком горячего эспрессо.

– Хорошо, что они тебе нравятся. В коробке еще целых восемь штук, а я не ем сладкого, – пошутил Олимпио и взял в руки фотографию. – Чудесная! И совсем не страшная, как те снимки у тебя на тумбочке. Где ты ее нашла? – спросил он у дочери.

– На газетной распродаже. «Стелла ди Лукка» распродавала свои архивы, чтобы расплатиться с долгами. Эту фотографию никогда не публиковали. Там таких уйма. К счастью, фотограф все разложил по годам, так что я несколько раз приходила и рылась в коробках. Нашла эту, и они мне ее продали. Печально наблюдать, как газета закрывается.

– Мы на нее подписаны.

– Мама, они недолго продержатся.

– Обидно. Это хорошая газета. Вот так к власти пришли фашисты. Первым делом Муссолини закрыл все газеты, – подметил Олимпио. – Люди никогда ничему не учатся, даже в Италии, хотя с такой историей мы лучше других должны понимать, что к чему.

– Будем надеяться, что сейчас ничего подобного не произойдет, – вздохнула Николина. – Они говорят, что не могут конкурировать с интернетом и бесплатными новостями.

– Жаль, что я не жила в то время. – Подперев подбородок, Анина изучала фотографию бабушки и прабабушки. – Ты так похожа на свою маму!

– Она много всего умела. Шила мне одежду. Мама говорила, что умение шить помогало ей в работе медсестры. А бабушка Нетта делала шляпки. Они обе были рукодельницами.

– В каком году это снимали? – спросил Олимпио.

– В пятидесятом. – Анина показала деду надпись на обороте карточки. – Снято совсем рядом, через бульвар, на пляже Виареджо.

– Мне было девять лет, – подтвердила Матильда.

– Я думала, твои родители поженились в сорок седьмом. Священник показывал нам церковную книгу с их именами. Мы с Паоло тоже там распишемся в день нашей свадьбы.

– Ты права. Родители поженились в сорок седьмом.

– Значит, ты родилась до того, как они поженились? – Анина с любопытством поглядела на бабушку. – Ты что, внебрачный ребенок?

– Нет! – хором воскликнули Матильда и Николина.

– Nonno?

– Не надо на меня смотреть. Я их родословную не составлял, я с ними просто породнился. И никаких дат я не знаю, кроме даты свадьбы с твоей бабушкой.

– Мама дважды выходила замуж. Ее первый муж и был моим отцом.

– Ты знала об этом? – спросила Анина у матери.

– Знала. Но о нем почти ничего не известно.

– У большинства семей в Тоскане такая же история, ну или похожая. В войну всякое случалось, люди были вынуждены покидать родные места, – спокойно заметил Олимпио.

– Как его звали?

– Джон Лоури Мак-Викарс.

– Американец?

– Шотландец.

– Так мы шотландцы? Было бы неплохо знать об этом раньше. А у тебя есть его фотография?

Матильда помотала головой.

– У бабушки остались только часы, которые он подарил твоей прабабушке Доменике. Поэтому она не может тебе их отдать, – объяснил Олимпио.

– Папа, о каких часах идет речь? – удивилась Николина.

– О зеленых, – нетерпеливо ответила Анина. – С перевернутым циферблатом.

– А я их когда-нибудь видела? – Николина повернулась к матери.

– Они в шкатулке. Я думала, что храню их в банке, но ошиблась.

– Ты попросила меня их забрать, милая. Около года назад. Ты хотела, чтобы они были рядом. Помнишь? – мягко напомнил жене Олимпио.

– Оказывается, Bisnonna Доменика была медсестрой. – Анина с укором смотрела на мать. – Про это ты мне тоже не говорила.

– Я уже не застала то время, – попыталась оправдаться Николина. – Для меня она была просто бабушкой, уже старенькой. Как наша Nonna сейчас.

– Эй!

– Но ты в лучшей форме, мама. В твоем возрасте Nonna Доменика плохо ходила.

– Когда доживаешь до моих лет, отказывает либо тело, либо разум, причем выбирать не приходится, – вздохнула Матильда.

– Вот поэтому хорошо бы знать о своих предках. Если нас ждет что-то плохое, можно хотя бы к этому подготовиться, – не унималась Анина. – Почему мне раньше не рассказали историю прабабушки Доменики?

– И что бы это изменило? – с досадой произнесла Николина, наполняя бокалы вином.

– Может быть, я бы подумала о том, чтобы стать медсестрой.

Все засмеялись.

– Ну ладно, может, и нет. Не выношу ничего грязного и грустного. Но это неважно. Вдруг в ее истории есть что-то такое, что повлияло бы сейчас на мою жизнь. Даже один член семьи способен изменить судьбу остальных. Папа ездил в Миланский университет, чтобы выяснить что-нибудь о своих предках. Оказывается, семейство Тицци были наполовину французами.

– Я искала сведения о Джоне Мак-Викарсе, но найти так и не смогла, – призналась Матильда. – Он был в списках торгового флота, но больше никаких следов.

– Ты мне об этом не говорила, – удивилась Николина.

– Теперь-то ты меня понимаешь. – Анина откинулась на спинку стула. – Добро пожаловать в ряды ни о чем не подозревающих!

– Возможно, я недостаточно хорошо искала. Когда умерла мама, я горевала по ней и тогда поняла, что горюю и по своему настоящему отцу.

– Может, у нас есть еще какие-нибудь семейные тайны, которые мне следует знать?

– Ну, один мой прапрадед, кажется, провел лето в Румынии с оперной певицей. Видимо, мне стоит разузнать подробности, – поддразнил внучку Олимпио.

– Может, и стоит. Не следует заводить семью, не зная своей истории.

– Разумная девочка, – похвалил Олимпио.

– Я бы Анину так не назвала.

– Мама! – Николина отложила вилку.

– Прости, Анина. Ты умница. И красавица. А вот насчет «разумная»… Над этим еще стоит поработать.

– А я вовсе не стремлюсь быть разумной. Разумность – это как скучная вязаная кофта.

– Ну спасибо. – Матильда расправила свою кофту, откинулась на спинку стула и засунула руки в карманы.

– Ты понимаешь, о чем я! – воскликнула Анина. – Разумность – это старомодно. Я слишком молода, чтобы быть старомодной.

– А я для этого слишком стар, – пошутил Олимпио.

– Nonno, ты никогда не состаришься. И ты, Nonna. Не могу представить тебя летом в черном шерстяном платье и шерстяных чулках, как у местных вдов.

– Посмотрим. Я ведь не вдова. Пока что.

– Я не позволю тебе умереть первой, Матильда. Первым уйду я. Так что можешь уже подыскивать себе что-то из черной шерсти.

– Как скажешь.

– Я не смогу жить без тебя. Вот. Я это сказал. – Олимпио сложил ладони: – Бог, ты слышишь меня?

Матильда рассмеялась. Олимпио не мог жить без нее, а она не представляла себе жизни без него. Он заботился об их бизнесе так, словно родился в семье Кабрелли. Он понимал ее боль, несмотря на все ее старания эту боль скрыть. Когда она не могла объяснить природу своего нетерпения или гнева, он мягко направлял ее туда, где таился их источник. Матильда отказывалась верить, что причиной ее терзаний был отец, которого она никогда не видела. Она не собиралась винить умерших – ни отца, ни мать, ни отчима – в своих проблемах, ведь ей самой уже восемьдесят один год, но ее проблемы становились проблемами Олимпио. Всю их совместную жизнь он пытался убедить жену, что ей придется признать потерю отца-шотландца ради исцеления своего сердца. Наконец она сама это поняла.

10

Лукка

Наши дни

Анина стояла в крошечной кухоньке в небольшой квартире, которую они снимали с Паоло, а он лежал на диване в гостиной. Телевизор был включен на полную громкость, но Паоло не обращал никакого внимания на футбольный матч и писал сообщение на телефоне. Анина поглядывала на него время от времени, раскладывая по тарелкам остатки бабушкиного праздничного ужина. Даже когда она сердилась на своего жениха, находясь рядом с ним, Анина всегда забывала, что именно ее не устраивало. Она понимала, как ей повезло. Паоло был завидной партией, и многие девушки в Лукке за ним охотились, но он предпочел Анину. Она взяла салфетку и столовые приборы и пошла к нему.

Паоло снял рубашку и ботинки. Его черные кудри нуждались в стрижке, на подбородке уже пробивалась щетина, хотя утром он брился. На журнальном столике стоял бокал с вином.

– Nonna приготовила твою любимую пасту.

– Я умираю с голоду. Спасибо, малыш.

– Я знала, что ты не будешь есть в кафе. Жаль, ты не приехал на день рождения.

– Я не мог пропустить эту встречу.

– Знаю. Они просто хотят тебя видеть хоть иногда.

– Я заскочу поздороваться, когда буду там.

– Было бы здорово. – Анина сомневалась, что Паоло специально поедет повидаться с ее бабушкой. Никаких дел в Виареджо у него не было. Она повернулась, чтобы уйти.

– Ты куда? – Паоло потянул ее за руку и усадил к себе на колени. – Что-то не так?

– Ты смотришь игру.

Паоло выключил телевизор.

– Что мне сделать?

– Не знаю. – Анина положила голову ему на плечо.

– У нас все в порядке?

– Да.

– Тогда почему такое странное настроение?

– Я не знаю.

– Твоя мать? – Паоло скорчил гримасу.

Анина засмеялась.

– Мы отлично ладим.

– Это потому, что мы собираемся пожениться. Твоей матери не нравится, что мы живем вместе.

– Не думаю, что дело в этом.

– Ну тогда во мне. Они переживают. Как только я найду работу, все будут счастливы.

– Может, ты и прав. Как идут дела?

– Уже у цели. – Паоло улыбнулся. – Возможно, нам придется переехать в Рим. Что думаешь?

– Где найдешь работу, там и будем жить, – заверила его Анина. – Папа сказал, ты всегда можешь подать заявление на госслужбу. Джакомо не жалеет, что стал карабинером.

– Я не хочу работать с будущим тестем и будущим шурином. И не хочу быть копом.

– Джакомо тоже не горел желанием, а сейчас доволен.

– Рад за него.

– Ладно, давай закроем тему. – Анина наколола на вилку несколько ореккьетте и отправила их в рот Паоло. – Вкусно?

– Твоя бабушка, может, и строга, но готовить она умеет. – Паоло поцеловал ее.

– Не так уж она строга. Просто у нее высокие требования.

Переехав в съемную квартиру с Аниной, Паоло сразу рассказал об этом родителям. Анина же сначала хранила все в тайне, ей не хотелось ставить мать в неловкое положение перед Матильдой. Когда она все же сказала родителям, Николина предупредила: «Только ничего не говори бабушке. Это ее убьет».

Окончив учебу, Паоло пока довольствовался разной временной работой. Ему хотелось устроиться в спортивное агентство, но такие вакансии появлялись редко. Теперь, после помолвки, он всерьез занялся поиском постоянного места. Анине многое нравилось в Паоло. С ним она часто смеялась. Они выросли в похожих семьях. Возможно, он не был таким амбициозным, как другие парни, но ей нравилось, что душевное богатство он ставил выше материального. Паоло даже был волонтером по спасению животных, когда у побережья произошел разлив нефти. Она не сомневалась, что у него доброе сердце.

– Иногда ты так на меня смотришь, будто понятия не имеешь, кто я такой.

– Правда?

– Как будто ты меня оцениваешь.

– Вообще-то я это уже сделала. Ты мне подходишь.

Паоло подхватил Анину на руки и, покрывая поцелуями, понес по узкому коридору в их спальню. Маленькая комнатка, в которой едва помещалась кровать, была для него огромной, как поле подсолнухов. Будь его воля, он остался бы здесь с Аниной навсегда. Он бережно положил ее на кровать, целуя руки, шею, губы. Накрыл ее своим телом, а она натянула на него покрывало. Когда они занимались любовью, все их проблемы куда-то исчезали.

Паоло заснул, продолжая крепко ее обнимать. Пальцы их рук были переплетены. Анина лежала без сна, ощущая тесноту крошечной спальни. Вопреки обещаниям журнальной статьи, постер с изображением пляжа в Черногории не делал комнату просторнее. Чтобы избавиться от чувства клаустрофобии, она принялась мечтать. Представила дом на берегу моря. Большую светлую спальню с пуховой периной и множеством окон. Шум прибоя будет убаюкивать их ночью, а отражение солнца в воде будить по утрам. Что-то надо предпринять, чтобы Паоло разделил с ней ее мечты. Она любит его, но должна найти ключ к его амбициям. Во сне он обнял ее еще крепче. Конечно, никто не живет одной любовью, многие выживают и без нее, но Анине не хотелось пополнить их ряды.

Виареджо

Матильда сидела на кровати с наушниками в ушах. Она вынула один и взглянула на лежащего рядом Олимпио, который просматривал электронную почту в телефоне.

– Ты не поверишь. Нино записал все, что смог вспомнить из истории про слониху.

– Шутишь? Он знает, как это делать? Мне пришлось ему показывать, как стирать голосовые сообщения, когда они гостили у нас.

– Патриция ему помогла. Хочешь послушать?

– Давай ты сама, потом мне расскажешь.

Матильда вернула наушник в ухо и прислушалась к голосу брата.

Привет, сестренка.

Пат сказала, тебе нужна история про слониху. Я помню, что Nonno бегал по комнате, как дикарь, разыгрывая сценки. Он хотел, чтобы мы поняли, откуда берутся драгоценные камни, которые он огранял, и что за люди их добывают, рискуя жизнью. Думаю, смысл был в этом. Он постоянно менял какие-то детали, чтобы нам было интересно.

В общем, слушай. Вот что я помню. Начиналось с того, что в Индии в шахте застряла слониха. Как-то ей удалось выбраться. Это именно слониха – шкура ее была разрисована красными линиями для парада или чего-то в этом роде. Я помню ту часть, где рассказывалось о событиях внутри шахты, я тогда представлял себе рабочих, а слои земли мне виделись муравейником с извилистыми ходами, уложенными один на другой.

Nonno описывал сильный пожар, который обрушил шахту. Люди пытались выбраться наружу. Не могу поверить, что он рассказывал паре ребятишек такую жуткую историю, но, черт возьми, он это делал. Мы были не такими, как нынешние дети. Сейчас все хотят слушать только про котиков. В общем, слониха вырвалась на свободу. Это была самая радостная часть истории. Но я не помню, что с ней случилось потом. Осталась она жива или погибла. Там еще было страшное – про отца и сына, которые не смогли выбраться из шахты. Когда ее копали, не сделали боковой выход, и рабочие оказались в ловушке. Опасная работа, которую они выполняли, приносила миру ценнейшую красоту, но, добывая камни, они рисковали жизнью. Стоило ли оно того? Как такое могло произойти? Они погибли в шахте. Я помню, Nonno говорил, что любой отец сделает все, чтобы прокормить семью, и это навсегда засело в моей голове.

Вот так, сестренка. Вот что меня всегда поражало. Они рисковали жизнью ради еды. Жаль, я не помню, что было дальше со слонихой. Прости. Ах да, вспомнил еще кое-что. Nonno говорил, что рабочие трудились босыми. Именно так. У них не было ни ботинок, ни сапог. Могу только представить, каково им было ходить по острым камням и лазить по скалистым стенам в той шахте, где тоннели уходили вглубь на многие мили. И все ради одного рубина. Или рубинов. Чтобы иметь возможность поесть, они должны были найти сокровище. Это все, что я смог вспомнить. Отключаюсь. Надеюсь, я тебе помог. Спасибо за чудесный прием. Кто знает, вернемся ли мы еще? Мы стареем, Матильда. Печально, но такова жизнь. Она заканчивается, как нам и обещали. В любом случае всегда приятно вернуться домой и поболтать на итальянском. Рад был увидеть тебя, Олимпио и детей.

– Нино тоже не помнит, что случилось со слонихой. – Матильда вытащила наушники из ушей и положила их в футляр. – По выговору он уже совсем не похож на итальянца.

– Он похож на италоамериканца из Нью-Джерси, именно им он и стал. Он прожил там пятьдесят лет. Ты – это то, что ты ешь, где живешь и на чем ездишь.

– Печальное наблюдение. – Матильда положила телефон на прикроватную тумбочку. – Очень жаль.

– По крайней мере, он тебе перезвонил. Он никогда не собирался все это записывать.

– Нет, но он попытался. Он что-то для меня сделал. Впервые. Я попросила его о чем-то, и он это сделал.

– Вы отпустили старые обиды и теперь неплохо ладите.

– Да, пожалуй, ты прав.

Матильда, конечно, приложила немало усилий, чтобы избавиться от своих обид на Нино. За все эти годы он чего только не выкидывал. Причем никогда не брал на себя ответственность за их разлад и во всем винил только Матильду. Он даже обвинил сестру в краже отцовского состояния. Отсудил у нее прибыль от продажи магазина в Виареджо. Ей пришлось отдать Нино половину суммы, хотя магазином занимались только она и Олимпио. Он утверждал, что его не уведомили и потому не имели право заключать сделку. В следующий раз Нино потребовал оригинальные эскизы работ их деда, ссылаясь на запрос от известного университета, и она выслала ему все, а он решил подзаработать и продал их ювелирной компании в Нью-Джерси. Матильде ничего не оставалось, как выкупить рисунки, чтобы сохранить их в семье, когда сам Нино отказался это сделать. Ему было наплевать на семейную историю, хотя он смог перебраться в Америку, взяв взаймы именно у Кабрелли. Он быстро разбогател на производстве стразов для сумок и обуви. Долг он так и не вернул. Были времена, когда брат с сестрой не разговаривали друг с другом. Матильду и Олимпио не пригласили на свадьбу его дочери Анны, потому что Нино в то время был чертовски зол на нее по причине, которую она уже и не помнила. Из-за этого Патриция потом не смогла уговорить Нино поехать на свадьбу Николины. И вот наконец Патриции и Олимпио удалось объявить между ними перемирие. Оставалось только надеяться, что оно продлится до их ухода.

– Нино всю жизнь жил по принципу «око за око». И только недавно сменил гнев на милость. Может, он принимает какие-то лекарства.

– Или просто устал от бесконечных ссор, – предположил Олимпио.

– Не думаю, что наши проблемы были связаны с папой. Возможно, Нино обижала моя близость с мамой. А может, его не устраивало, что мы с тобой живем в этом доме с родителями. Может, ему был нужен этот дом.

– Он получил деньги за свою долю.

– Денег у него предостаточно. Но в душе моего брата есть дыра, которую ничем не заполнить. К сожалению, он считает, что это я ее сделала.

– Знаешь, Матильда, похоже, ему просто твое лицо не нравится.

– Точно! – Матильда засмеялась. – Жаль, ты это только через пятьдесят лет понял.

Олимпио тоже рассмеялся.

Матильда достала из ящика комода ночную рубашку.

– Все, я пошла по своим делам. – Она закрыла за собой дверь ванной комнаты.

– Мы так и будем до конца жизни обсуждать твою семью? – крикнул ей вслед Олимпио.

Матильда приоткрыла дверь:

– А в чем проблема?

– Значит, будем, – пробурчал Олимпио.

Матильда стояла у раковины и чистила зубы, когда ее внимание привлек слой ярко-голубых пузырьков на дне стакана. Она сплюнула зубную пасту и нащупала на шее очки для чтения. Когда она перевернула стакан на ладонь, из него выскользнул браслет из переливающихся голубых аквамаринов в бриллиантовом паве[62].

– Олимпио! – Она вытерла рот и вышла в спальню. – Что это? – В вытянутой руке она держала браслет.

– С днем рождения!

– Ты положил дорогой браслет в стаканчик в ванной? На раковине? Ты спятил?

– Я хотел сделать тебе сюрприз. – Муж улыбнулся.

– Но он же мог провалиться в слив.

– Ну не провалился же.

– Но мог! – Она почувствовала, как ее лицо вспыхнуло от гнева.

– О, ради бога, Матильда. Это сюрприз. Ты говорила, что хочешь браслет к своим серьгам, вот я и сделал его сам. Не порть удовольствие. Хоть раз просто порадуйся подарку.

Матильда вернулась в ванную и заплакала. Раздался тихий стук в дверь. Она схватила полотенце и вытерла слезы.

Олимпио заглянул внутрь:

– Матильда?

Она в отчаянии взглянула на мужа.

– Дай сюда.

Матильда отдала ему браслет.

– Прости. – Она вытянула руку ладонью вверх.

– И ты меня прости. Глупая затея. – Олимпио надел браслет ей на запястье и защелкнул. – Я просто хотел повеселиться, как в прежние времена.

– И это говорит человек, который спрятал помолвочное кольцо в сфольятеллу. – Матильда улыбнулась, осторожно поворачивая сверкающие камни на запястье. – Он великолепен. Спасибо тебе.

– С днем рождения, bella. – Олимпио поцеловал ее, взял за руку, и они вернулись в спальню.

Она присела на край кровати, повернувшись к нему спиной:

– Я не умею быть счастливой.

– Ты бываешь счастливой.

– Правда?

– Ложись. Давай я тебя обниму. Ты устала.

– Я серьезно. Я не умею ничему радоваться. Ну кто еще, получив прекрасный подарок и даже не примерив его, будет воображать, что он потерян?

– Тот, кто ничего не хочет терять.

– У тебя всегда готов ответ.

– Перестань себя терзать. Когда ты страдаешь, на тебя невозможно смотреть, это как наблюдать за зверствами крестоносцев. Забудь о прошлом. Ты не можешь его изменить.

– А если я уже ничего, кроме прошлого, не помню?

– Тогда вспоминай только хорошее. Я вот вижу себя везунчиком, который пятьдесят шесть лет назад влюбился в девушку в белом купальнике на пляже Виареджо. – Олимпио встал и подошел к Матильде. Он откинул одеяло и помог ей улечься в постель.

– Я счастливый человек. Судьба забрала у меня отца, но преподнесла подарок, который я смогла открыть, когда трудности миновали. У меня появился отчим, и он был очень добр ко мне. Он сам вырос без отца, поэтому испытывал сочувствие к любому ребенку, обделенному отцовским вниманием. Ты знаешь, как это бывает. Какой бы болезнью ты ни болел, ты стремишься найти от нее лекарство.

– Все это было очень давно.

– Верно подмечено. И мое тело тому доказательство. – Матильда поерзала под одеялом, пытаясь устроиться поудобнее. – Настал день, которого я так боялась. Я состарилась.

– Я тоже.

– Я разваливаюсь, как подержанная машина.

– Главное, что она еще ездит и привозит тебя куда надо. – Олимпио поцеловал жену. – Даже в состоянии развалин мы прекрасны.

11

Виареджо

1929 год

Утренний солнечный свет заливал кабинет Претуччи, так что не было нужды включать лампу над смотровой кушеткой.

Претуччи присел на табурет с одной стороны, а Доменика Кабрелли, без пяти минут медицинская сестра, стояла с другой. Волосы ее были аккуратно убраны под шапочку, в карманах темно-синего ученического фартука лежало самое необходимое: ножницы, марля, нитки, пузырек йода.

– Готова? Давай быстренько. У мэра Пьетрасанты приступ подагры. – Претуччи посмотрел на часы.

– Опять?

– Опять, синьорина.

Претуччи вел практические занятия для двадцатилетней Доменики. Он организовал ее обучение в Риме, у Сестер Девы Марии Скорбящей[63], и сам руководил ее практикой.

Доктор скрестил руки на груди, уселся поудобнее и наблюдал за своей ученицей.

Доменика положила на стол спелый апельсин. Кожура была достаточно мягкой и рыхлой, чтобы ее можно было ущипнуть. Она открыла набор с инструментами для прививок и достала шприц.

– Десять кубиков, – скомандовал Претуччи.

Доменика протерла небольшой участок неочищенного апельсина кусочком марли, смоченном в спирте. Она поднесла к свету ампулу с жидкостью и перевернула ее, чтобы проверить количество. Затем взяла шприц и наполнила его до нужной отметки. Постучав по шприцу, она удалила пузырьки. Медленно нажала на поршень большим пальцем. На кончике иглы выступила капелька. Одной рукой она придерживала на столе фрукт, а в другой держала шприц.

– Подкожные инъекции вводим под углом в сорок пять градусов. Нащупай жир, – напомнил Претуччи. – Старайся не проколоть мышцу. А если все же проколешь, пациент даст об этом знать.

Доменика ущипнула кожуру, так что образовалась небольшая складка. Введя иглу, она начала давить на поршень и давила до тех пор, пока шприц не опустел. Осторожно вынула иглу, положила шприц в лоток и вновь протерла место укола смоченной в спирте марлей. Закончив, она подняла глаза на своего учителя.

– Хорошо. Ну а когда перед тобой окажется пациент, ты будешь столь же уверена?

– Надеюсь, Dottore.

– Когда вернешься в Рим на выпускные экзамены, практические занятия будут проводить сестры. Иглы-то тебя не пугают, а вот монахини могут нагнать страху.

– Мама всегда говорит, что хорошая швея иголки не боится.

– Кусок атласа не кричит, когда его прокалываешь.

– С пациентами я справлюсь. Чем больше беспорядка, чем громче крики, тем я спокойнее.

– Почему же?

– Я не задаю вопросов, Dottore. Я просто делаю работу, которую нужно сделать.

– Сестра Евгения интересовалась твоими недостатками, я не смог вспомнить ни одного. Ты создана для этой работы. У тебя талант, и ты сможешь стать прекрасной медсестрой.

– Спасибо.

– Будь поосторожнее. Монахини настойчивы. Они неплохо обучили тебя сестринскому делу и ждут чего-то взамен. Они станут уговаривать тебя вступить в орден.

Доменика улыбнулась:

– Большинство моих молитв остались без ответа, так что я даже сомневаюсь, слышит ли Он их. Зачем Ему призывать кого-то вроде меня в свое воинство?

– Я бы не стал делиться этими мыслями с сестрой Евгенией, – доктор взял шляпу и портфель, – пока не сдашь все экзамены.

– Хорошо, Dottore.

– Это эгоистично с моей стороны, но я хочу, чтобы после завершения учебы монахини отправили тебя обратно в Виареджо. Мне нужна хорошая помощница. Если не получится, полагаю, мне придется предложить это место синьоре Маччио, а она хорошо ухаживает за больными, но никогда не умолкает. Я сойду с ума, если в ближайшее время ты не получишь разрешения на работу и не вернешься к нам.

Претуччи ушел, оставив Доменику готовить кабинет к открытию на следующее утро. Она расставила настойки, почистила инструменты и подмела пол.

Спелый апельсин, на котором она тренировалась делать уколы, так и лежал на столе. Она продела нить в отверстие в кожуре, завязала петлю и вынесла плод на улицу.

Доменика встала на цыпочки, подтянула к себе ветку барбариса и повесила на нее апельсин. Когда она отпустила ветку, та взметнулась над ее головой.

Она знала, что совсем скоро птицы склюют апельсин и от него останется одна только нитка. Вернувшись в кабинет, Доменика встала у окна и принялась наблюдать, как слетаются зяблики.

12

Виареджо

Наши дни

– Мама? – крикнула Николина, выходя из лифта и переступая порог родительской квартиры. – Мама, это я. Я принесла анчоусной пасты, которую ты хотела. И взяла немного…

Стеклянная дверь была открыта, ветер раздувал занавески. Николина поставила пакеты с продуктами на стол и вышла на террасу.

Обеспокоенная, она вернулась в квартиру и осмотрелась. Поднявшись по ступенькам в спальню, позвала мать. Кровать была аккуратно застелена. Она быстро спустилась вниз и прошла на кухню. Мать лежала там на полу.

– Мама! – Николина опустилась рядом с ней на колени.

– Все нормально, – пробормотала мать.

– Но ты упала.

– Голова закружилась.

– Ты меня узнаешь? – спросила Николина, помогая матери сесть.

– Ты моя дочь Николина. При рождении ты весила девять фунтов семь унций, и даже спустя пятьдесят лет я отлично это помню.

– Ты меня до смерти напугала. – Николина налила матери воды. – Сиди, не вставай. Я вызову «скорую».

– Не смей!

– Тогда позвоню твоему врачу.

Матильда не стала возражать и послушно сделала пару глотков.

Николина созвонилась с врачом, помогла матери подняться, взяла ее пальто и сумку. Они осторожно дошли до лифта, спустились к машине. Николина усадила мать на сиденье и пристегнула ремнем.

– Ты нянчишься со мной, как с ребенком, – посетовала Матильда.

– Пришло время, мама. Помнишь, что ты мне говорила?

Матильда кивнула. Она заботилась о своей матери, Доменике, до самой ее смерти, но ей не верилось, что она сама теперь немощная старуха, которая нуждается в заботе дочери.

Николина уселась на водительское место, пристегнулась и завела мотор. Она медленно выехала на главный бульвар и остановилась на светофоре. Достала маленькую бутылочку воды и протянула Матильде:

– Попей, пожалуйста.

– Я в порядке.

– Попей. Проблемы у пожилых чаще всего от того, что они мало пьют.

Матильда отпила воды.

– Наверное, это сфольятелли. Я их все съела. Похоже, я больше не могу есть то, что люблю.

– От пирожных не падают в обморок.

– Да я почти и не падала.

– Мы не знаем, сколько времени ты была без сознания. Папа ушел на работу в семь, а я пришла около девяти.

– Всего пару секунд.

– Откуда ты знаешь?

– Я как раз вспоминала маму, когда та была медсестрой, еще совсем молодой. Что это может значить?

– Тебе нужен был врач?

– Я способна о себе позаботиться, – уверила дочь Матильда.

– Послушаем, что скажет доктор.

Ида Касичьяро стояла у торговых рядов, когда увидела машину Николины и сидящую в ней Матильду. Она хотела помахать, но тут заметила, что мать и дочь о чем-то спорят. «Ох уж эти Кабрелли. Вечно они ссорятся», – пробормотала она себе под нос.

* * *

Олимпио вышел из мастерской и позвонил Николине.

– Что сказал врач?

– Он сказал, что у нее слабое сердце. Возможно, от этого перепады настроения. Все эти слезы без причины. И проблемы с памятью тоже, вероятно, от этого. Она сказала ему, что ее преследуют видения. Картинки из детства. Ей кажется, что мать зовет ее с собой. Она видит всех своих ушедших родных. – Голос Николины дрогнул.

– Что он еще сказал? Мы можем что-то сделать?

– Он сказал, что бы это ни было, у мамы лишь начальная стадия.

– Деменция?

– Доктор так не думает. И не Альцгеймер.

– Слава богу.

– Он сказал, ничего не изменилось с тех пор, как ты привозил ее на обследование.

– Уже хорошо.

– Из-за проблем с сердцем ее мозг недополучает кислород. Врач считает, ей надо давать кислород по ночам, когда она спит. Он говорит, это поможет. Я сейчас поеду туда с аппаратом, чтобы показать ей, как им пользоваться.

– Я выезжаю домой.

– Не надо, папа, я сама справлюсь. Врач считает, нам надо вести обычный образ жизни, просто присматривать за ней. Если мы вдруг что-то изменим, ее это встревожит.

– Понимаю. Я позвоню твоему брату.

Олимпио стоял на тротуаре. Этого следовало ожидать – в конце концов, им уже за восемьдесят, и что-то обязательно должно было случиться с ним, или с ней, или даже с ними обоими. Но этот момент наступил слишком быстро. Ведь столько еще хотелось увидеть и пережить вместе.

* * *

Николина ехала по бульвару, мать сидела на пассажирском сиденье.

– Мама, ты там как?

– Va bene.

– Прости, тебе сегодня досталось.

– Ходить по врачам – это моя новая профессия. Когда я была бухгалтером, мне полагались выходные. В старости ходить по врачам – это тяжелая работа семь дней в неделю.

Николина остановилась на светофоре.

– Видишь тот магазинчик джелато? – Матильда махнула рукой. – Когда-то здесь была клиника Dottore Претуччи. Моя мать у него работала. Она стала первой женщиной в этом городке, получившей образование.

– Я горжусь ею.

– Я тоже. Но она дорого заплатила за это достижение, поверь мне.

Николина заметила, что память матери работала лучше, когда они куда-то шли или ехали. Как будто именно в движении Матильда начинала вспоминать подробности и тут же ими делиться.

– А что произошло с твоей матерью? – спросила Николина. – Ты помнишь?

13

Виареджо

Февраль 1939 года

Ранним утром в последний день карнавала Доменика Кабрелли шла на работу. В городке стояла тишина, людей на улицах было совсем мало. На рынке рыбаки раскладывали свой улов, а две монахини торговались с местным фермером за рапини[64] для похлебки, готовясь к Великому посту. Прилавки вдоль дощатого променада были накрыты брезентом, а над всей набережной развевались праздничные флажки – красные, белые и зеленые. В тишине слышался лишь скрежет металла – это хозяин прилавка с сосисками чистил решетку в предвкушении бойкой вечерней торговли.

Розовое небо было испещрено золотистыми прожилками, словно полевой шпат. Пробивавшиеся сквозь них лучи освещали гребни зеленых волн. На заднем плане над водой едва торчали перископы подводных лодок, вышедших на учения. Туристы даже не обратили бы на них внимания, но Доменика заметила сразу. Италия готовилась к войне, которой никто не хотел.

Отворив дверь в кабинет, она подперла ее и открыла окно, чтобы проветрить помещение. Когда амбулатория была закрыта, в ней застаивались запахи спиртовых настоек, аммиака и формальдегида.

Доменика занялась своими обычными делами, готовя кабинет к предстоящему рабочему дню. Она подмела тротуар, зашла внутрь и подмела пол. Протерла поверхности тряпкой, смоченной спиртом, не забыв про авторучку доктора Претуччи. Потом надела фартук и шапочку, вымыла руки. Разложила на рабочем столике марлю, шпатели для горла и градусник, затем села за письменный стол. Она просматривала список пациентов, когда в кабинет вошла Моника Мирони с тремя маленькими детьми.

В одной руке молодая мать несла cestino[65] со спящим новорожденным, другой прижимала к себе годовалого малыша, а трехлетний мальчуган послушно шагал позади. В холодное февральское утро щеки всех троих детей были пунцовыми. У матери, такой же румяной, были тонкие черты лица и выражение грустной куклы.

– Чем я могу быть полезна, синьора? – Доменика выдвинула стул. Она протянула мальчугану яблоко, а корзину с младенцем поставила на стол. – Простите, здесь нет отопления. Dottore Претуччи держит кабинет холодным.

– Скажи «Grazie», Леонардо.

– Grazie, синьорина.

– Prego. – Доменика потрепала мальчугана по волосам. – Какой воспитанный.

– Надеюсь.

– Dottore Претуччи будет только завтра утром.

– Я хотела поговорить не с ним, а с вами.

Доменика села.

– Так чем я могу вам помочь?

Моника понизила голос:

– Научите меня, как не рожать детей.

– Вы не хотите еще детей?

– Хотела бы, да мне нельзя. Акушерка из Пьетрасанты сказала, что у меня плохая кровь. Она принимала мою девочку три месяца назад. И сказала, что если я рожу еще одного, то это подвергнет мою жизнь опасности. Я беспокоюсь, ведь если заболею или со мной что-то случится, некому будет позаботиться о детях.

– Вы живете со своей семьей?

– С семьей мужа. Поэтому я и волнуюсь.

– Понимаю.

Моника печально кивнула:

– Муж хочет много детей.

– Вы рассказали мужу о том, что узнали от акушерки?

– Он считает, что это вранье.

– Зачем акушерке врать? Это ее работа – принимать роды. Не в ее интересах лишать себя работы, так ведь?

– Верно. – Моника улыбнулась.

– Мы можем попросить Dottore Претуччи вас осмотреть и выдать заключение. Возможно, тогда ваш муж поверит, что ваше состояние – это серьезно. Ну, знаете, когда он увидит все это на бумаге.

Доменика знала, что Гвидо Мирони никогда не поверит словам медсестры, но к Претуччи может прислушаться. Она записала в тетрадь свой разговор с Моникой.

– Я сделаю пометку, что доктору следует ожидать визита вашего мужа. – Доменика отложила карандаш и чуть подалась вперед. Ей не полагалось давать советы пациентам, но в данном случае она решилась. – Синьора, вы знаете, как именно происходит зачатие ребенка с точки зрения науки?

– Кое-что знаю.

– Можно предотвратить беременность с помощью барьерного метода. Вы понимаете, о чем я?

Моника кивнула.

– Доктор Претуччи снабдит вашего мужа всем необходимым.

– Он не будет ничем таким пользоваться.

– А если доктор ему порекомендует?

– Могу я сама что-нибудь сделать?

– Не говоря мужу?

Моника снова кивнула.

– Но такие вопросы хорошо бы решать совместно.

– Он и слышать об этом не хочет. У меня есть подруга, которая рассказала мне об одном приспособлении. И даже показала его.

– Мне нужно будет поговорить об этом с доктором Претуччи.

– Зачем? А если доктор расскажет мужу?

– Ваши визиты сюда останутся в тайне.

Моника вздохнула.

– Давайте запишем вас на прием. Я могу попросить прийти вашу акушерку, если вам так спокойнее.

– Это она послала меня поговорить с вами, так что, думаю, она не будет возражать. Она католичка и сказала, что священник отпустит мне этот грех.

– Надеюсь. У вас серьезная проблема, и вы должны послушать доктора. – Доменика записала Монику на следующий прием.

– Синьорина, вы же учились в школе вместе с моим мужем, так ведь?

– Да. – Доменика выдавила улыбку.

– Каким он был в детстве?

– Гвидо был сорванцом, – дипломатично ответила Доменика. Мирони дважды оставляли на второй год. В школе он все время попадал – или чуть не попадал – в неприятности. Кроме того случая с камнем было множество других. Но рассказывать об этом Монике она не станет, не ее это дело. Она нацарапала на полях «Сильвио Биртолини» и закрыла тетрадь. – Энергия у него била через край.

Доменика надеялась, что Мирони изменился, – по крайней мере, ей бы так хотелось ради его жены. Родители Моники были родом из другой местности и, очевидно, не знали правды, когда давали согласие на брак дочери.

– Ну а сейчас что он за человек?

– Il Duce[66].

Обе женщины засмеялись.

– О нет. Мне жаль это слышать.

– Сегодня ему пришлось уехать в Лукку, так что у меня выдалось свободное утро. Даже не знаю, как вас благодарить, что нашли время и поговорили со мной.

– Уверена, он хочет для вас самого лучшего. Для вашего здоровья.

– Надеюсь. – Моника собрала детей, чтобы уйти.

Доменика подошла к столу Претуччи и выдвинула ящик. Она достала листовку и протянула ее Монике:

– Здесь информация о тех самых методах. Прочтите перед приходом и сможете потом все обсудить с Dottore Претуччи.

Доменика наблюдала за удаляющимся семейством, пока те не свернули за угол и не скрылись из виду. Чувство тревоги сдавило ей грудь. Хорошо, что Претуччи работал в Пьетрасанте и не стал свидетелем ее эмоций. Она спешно смахнула слезы и вернулась к своим бумагам.

* * *

Доменика толкнула калитку в сад Бонкурсо и подняла один из сложенных под перголой мешков с каштанами. Со времен ее детства сад изменился. Стволы каштановых деревьев стали такими толстыми, что Доменика уже не могла обхватить ни одно из них руками.

Летом сад одновременно и радовал глаз, и служил источником пропитания: красные розы и желтые подсолнухи росли среди аккуратных рядов цикорного салата, зеленого лука, помидоров, рукколы и перца. В тени под перголой, увитой виноградной лозой с крупными гроздьями, устраивались обедать садовники. Зимой в той же беседке можно было перебирать фасоль и сквозь плетеную крышу любоваться далеким солнцем.

Прихватив мешок каштанов, Доменика поспешила домой. По дороге несколько штук со стуком выкатились на брусчатку. Доменика не стала их подбирать. Она не хотела останавливаться, ведь сквозь деревья уже пробивались лучи прожекторов, освещающих сцену.

Зайдя в дом, Доменика позвала отца и мать, но тут же вспомнила, что они уже ушли на карнавал. Она быстро поднялась по лестнице, оставила каштаны на кухне и зашла в свою спальню. В ванной включила горячую воду и, пока она набиралась, почистила зубы. Вскоре от поверхности воды поднялся пар, зеркало запотело. Доменика плеснула в ванну лавандового масла, разделась и легла в воду.

Тело ломило. Шея и плечи затекли от долгой работы в амбулатории. Ноги устали – она помогала акушерке при затянувшихся родах. Постепенно Доменика приходила в себя, намыливаясь мылом с козьим молоком. Затем она ополоснулась холодной водой и вылезла из ванны. Завернувшись в полотенце, она вышла из ванной комнаты и подошла к кровати, на которой мать разложила ее танцевальный костюм. Одеваясь, она начала напевать – сначала себе под нос, затем все громче. Она натянула чулки, сунула ноги в танцевальные туфли и вприпрыжку спустилась по лестнице.

Уже третью неделю городок был набит туристами. Публику, съехавшуюся со всего Лигурийского побережья и даже с севера, вплоть до Доломитовых Альп, развлекали фокусники, жонглеры и музыканты. Вдоль каналов выстроились прилавки, торговцы из Флоренции и Милана наперебой предлагали изделия из шелка, соломы и кожи. Каждое воскресенье февраля бульвар освобождали для карнавального шествия, в котором участвовала целая флотилия гигантских кукол из папье-маше с расписными лицами политиков, звезд синематографа и святых. Карикатурные фигуры знаменитостей с выпученными глазами, ярко-красными ртами и зубами в виде громадных клавиш, одетые в пестрые костюмы арлекина и других персонажей la commedia dell’arte, нависали над толпой, как чудовища из кошмарного сна.

Доменика ускорила шаг, чтобы успеть на танцевальную площадку. У края сцены собралась большая толпа зрителей. Они были в расписных масках, по традиции украшенных бисером и жемчугом. Те, кто постарше, предпочитали простые бархатные маски с атласной лентой, предоставляя блистать молодым.

Доменика затянула шнуровку на лифе и присоединилась к танцующим. Белая блузка с пышными рукавами и традиционная красная юбка подчеркивали ее точеную фигурку.

Братья Чинкотто увлекли Доменику в свой круг. Тут же под барабанную дробь, пение скрипки и ликующие трели рожков танцоры выстроились в ряды. Доменика приподняла подол пышной юбки и, исполнив простое шассе[67], сделала братьям знак следовать ее движениям.

– Готовься, Доменика, сейчас полетаешь, – пообещал ей старший Чинкотто.

Доменика засмеялась:

– Смотри не урони меня, Мауро.

Около танцевальной сцены разговаривали несколько мужчин. Один из них, вполуха прислушиваясь к беседе, скользил глазами по танцующим и остановил взгляд на Доменике Кабрелли. Мужчина ослабил ленты на затылке и спустил маску на шею, чтобы разглядеть получше.

Доменика стояла в самом центре сцены. Она распростерла руки и закружилась в пируэте. Слои юбки взлетели, обнажая стройные ноги. Мауро поднял Доменику высоко вверх, ее длинная темная коса мелькала, как хлыст.

Незнакомец вернул маску на глаза и продолжил наблюдать за танцовщицей, парящей в воздухе.

* * *

– Твои родители у киоска с джелато, – сообщила Доменике Амелия Ле Донне. – Оркестр уходит на перерыв. А потом бергамаска[68]. Через двадцать минут, – она постучала по своим часам.

Доменика пробиралась сквозь толпу. Ароматы колбасы, перца и лука напомнили ей, что она сильно проголодалась.

Очередь за сэндвичами оказалась слишком длинной, и Доменика остановилась у прилавка с инжиром. Торговец крутил прутья над огнем. Особые лакомства, которыми угощали во время праздника, словно компенсировали следующие сорок дней воздержания. Fichi su un bastone – инжир, фаршированный прошутто и сыром, – нанизывался на прутья и обжаривался на раскаленных углях до хрустящей сахаристой корочки. Дети уплетали его с удовольствием из-за сладости, а родители только поощряли их, зная, что мясо не появится на столе вплоть до окончания Великого поста. Доменика откусила кусочек островато-сладкого лакомства, закрыла глаза и принялась жевать.

К прилавку с bomboloni очередь выстраивалась в первый же день февраля и не заканчивалась до завершения карнавала. В огромных чанах делали тесто – большими деревянными лопатками взбивали смесь из муки, дрожжей и яиц, вымешивали и ловко опускали круглыми порциями в баки с кипящим маслом, где лепешки превращались в невесомые золотистые облачка. Их вынимали шумовками, обваливали в сахаре и подавали горячими.

Чуть дальше по променаду двое крепких мужчин крутили ручки хитроумного устройства, которое сбивало свежее мороженое. Они приводили в действие большие металлические мешалки в круглом бочонке, обложенном каменной солью. Замороженный крем готовили из свежих сливок, яиц и горсти измельченных стручков ванили. Когда мороженое густело, его выкладывали в теплые вафельные стаканчики и сбрызгивали растопленным шоколадом, который тут же застывал аппетитными сосульками.

Доменика заметила родителей, сидящих за столиком у киоска с джелато. Рядом с ними сидела пара, часто бывавшая у них в доме. Она поздоровалась с Аньезе и Ромео Сперанца. Муж и жена жили в Венеции, давно дружили с ее родителями и всегда приезжали на карнавал. Мужчины Кабрелли и Сперанца, известные мастера по огранке драгоценных камней, подружились еще во время поездки в Индию, когда оба были подмастерьями и обучались своему ремеслу.

– Дочка у вас красавица, – сказала Аньезе, обращаясь к Нетте. Это была стройная рыжеволосая женщина, одетая в шикарное темно-синее платье и красную соломенную шляпку. Доменика поймала себя на мысли, что вместо традиционного деревенского костюма с удовольствием надела бы что-нибудь по последней моде.

– Спасибо, синьора. Мне очень нравятся ваше платье и шляпка, – призналась она, целуя Аньезе в обе щеки.

– Про меня не забудь. – Сперанца тоже подставил щеку.

– Забудешь тебя, как же! – пошутил Кабрелли. – Твою фотографию напечатали в газете Ватикана. Тебя назвали лучшим огранщиком Италии.

– Благодарю. – Сперанца довольно улыбнулся.

– Я бы никогда не забыла вас, синьор, и неважно, знамениты вы или нет. – Доменика поцеловала Сперанцу.

Нетта зачерпнула джелато шоколадом, который служил ей ложкой.

– Попробуй, – протянула она лакомство дочери.

Доменика откусила кусочек.

– Нам не терпится увидеть, как ты танцуешь, – воскликнула Аньезе.

– Я уже разогрелась, так что приходите смотреть бергамаску. Надеюсь, Мауро Чинкотто все еще способен меня поднять. – Доменика расправила юбки. – Ты столько сил потратила на этот костюм, мама, не хочу, чтобы это оказалось впустую. Ciao.

Пробираясь сквозь толпу обратно к сцене, Доменика расплела косу. Волосы волнами упали ей на плечи. Она уже подумывала о том, чтобы сделать модную стрижку, но пока не решалась.

– Вот такой я тебя помню, – произнес мужской голос у нее за спиной.

Карнавал притягивал разную публику, включая ловеласов, да и кого похуже. Доменика ускорила шаг, но человек в маске обогнал ее.

Он был высоким, стройным, с густыми черными кудрями. Развязав ленты, он снял маску и показал свое лицо:

– А ты меня помнишь?

Возможно, Доменика не вспомнила бы его нос, высокий лоб и черты лица, но именно его улыбку она узнала бы где угодно.

– Сильвио Биртолини! – Она крепко обняла его.

– Не думал, что ты меня узнаешь.

– Ничего себе ты вымахал! Я же была выше тебя. На целый фут.

– Сейчас ты ненамного выше, чем была, когда я уезжал отсюда.

– Ты уехал, и я перестала расти, – пошутила она.

– Это было ужасно – потерять меня, правда?

– Не то слово.

Они рассмеялись.

– Девятнадцать лет. Ты можешь в это поверить? – Сильвио вздохнул. – Я был уверен, что ты меня забыла.

– Я бы никогда не забыла своего лучшего друга.

Ангельская пухлость детского личика Сильвио исчезла. Он уже не напоминал толстощеких putti[69], украшавших алтарь церкви Сан-Паолино, но ростом и атлетическим сложением стал похож на статую святого Михаила, которая с трудом помещалась в церковной нише. Каждая девочка, которой доводилось молиться в Сан-Паолино, была влюблена в святого Михаила, а теперь в него превратился Сильвио Биртолини. Четкие черты, крупный нос и единственное, что осталось от знакомого ей маленького мальчика, – его глаза. Тот же темно-карий бархат, тот же оттенок грусти. Доменика была уверена, что только она могла видеть то, что выражали его глаза, потому что знала источник его боли.

– Как ты меня нашел?

– Я везде тебя искал.

– Ты же знаешь, где я живу.

– Все та же оранжевая дверь?

– Ты помнишь! Папа заново покрасил ее к карнавалу. Весь дом отремонтировал.

– В саду еще есть каштаны?

– В этом году был большой урожай.

– Туда я бы тоже зашел.

– Ты хочешь видеть только то, что не изменилось.

– Все изменилось. Ты, я, конюшня за церковью. Наш дом превратили в гараж. Ни одной лошади не видно.

– Лошадей отправили в горы. По крайней мере, так у нас говорят.

– В нашем детстве почти у каждой семьи была лошадь и ни у кого не было автомобиля. Автомобили слишком дорого стоили. И были редкостью. Скоро у каждой семьи будет машина, но никто не сможет позволить себе лошадь. – Сильвио усмехнулся.

– Ты говоришь совсем как мой папа. Долго ты здесь пробудешь?

– Уеду сегодня.

– Как жаль!

– Прежде чем уехать, я хотел бы познакомиться с твоим мужем.

– Мама тоже хотела бы.

– Не понимаю.

– Я не замужем.

– Но синьора Занелла сказала, что ты…

– Ты разве не знаешь? Синьора Занелла, бедняжка, выдумывает всякие истории. Считает себя графиней, которая владеет Banca d’Italia.

– А это не так?

– У нее даже счета нет.

– В смысле, ты не замужем? – Сильвио сделал шаг назад и окинул ее взглядом.

– У меня есть профессия. Я медицинская сестра. Работаю с Dottore Претуччи.

– Он еще жив?

– Он был примерно нашего нынешнего возраста, когда зашивал твою бровь. Он и помог мне стать медсестрой.

– Но это не объясняет, почему ты не замужем. Ты монахиня?

– По-твоему, я на нее похожа?

– На сестру ордена Тарантеллы[70] точно.

Доменика засмеялась.

– Ну а ты? Женат?

– Обручен.

Доменика огляделась по сторонам, радуясь, что можно отвести взгляд и скрыть разочарование.

– И где она? Я бы хотела с ней познакомиться.

– Она в Парме.

– Когда свадьба?

– Этим летом.

– Поздравляю. Ты заслуживаешь счастья.

– Ты единственный человек, который так считал. Хотя нет. Ты и моя мать.

Дирижер оркестра дунул в свисток, приглашая танцоров на сцену.

– Мне пора идти. Ты меня подождешь?

– Прости, я должен найти друзей, с которыми еду обратно в Парму.

Доменика не смогла скрыть досады.

– Очень жаль. Мы ведь и поговорить толком не успели. – Она закусила губу. – Я все это время за тебя молилась. Береги себя.

Доменика повернулась к сцене, чтобы присоединиться к танцорам, как вдруг Сильвио взял ее за руку.

– Пока ты не ушла… – Он наклонился и прошептал ей в ухо: – Тебе удалось найти сокровища?

Оркестр заиграл. Танцоры задвигались по танцевальной площадке, не дожидаясь Доменики.

– Я их так и не нашла.

– Жаль. А я ведь о них каждое утро вспоминаю, глядя в зеркало. – Сильвио убрал со лба прядь, обнажив шрам. Над черной бровью едва виднелись крошечные розовые точки.

Доменика потянулась поближе к Сильвио, чтобы рассмотреть шрам. Она осторожно провела пальцем по его брови.

– Доменика, – прошептал он. Его губы коснулись ее щеки.

– Шрама почти не видно. Все прекрасно зажило. Ты мудро поступил, что не позволил мне самой тебя зашить.

Сильвио засмеялся.

– Но я воспользовался твоим советом насчет оливкового масла. Так что благодаря тебе он и на шрам не особо похож.

– Я уже этого не помню.

– Ничего, зато я помню. – Сильвио взял ее руку. – Все помню.

– Главное, не забывай, что у тебя невеста в Парме. – Она высвободила руку. – Где ты работаешь?

– Я ученик Лео Де Нунцио, мастера по огранке в Турине. Мне повезло, что он меня взял.

– Папа будет рад, что ты занялся этим ремеслом.

– Как он?

– Много работает, а мама заставляет его работать еще больше.

– У него прекрасная репутация в Тоскане.

– Grazie. А как твоя мать?

– Она вышла замуж за хорошего человека из Флоренции. Каменщика. После стольких лет она наконец обрела счастье.

– Она его в полной мере заслуживает. Он стал тебе хорошим отцом?

– Он добрый и справедливый.

– Я очень рада, – искренне сказала Доменика. – Твоя мать одна из самых замечательных женщин, которых я знаю.

– Я передам ей твои слова. Ну а как твой брат?

– Все такой же.

– Альдо совсем не изменился?

– Ни капли.

– Чем он занимается?

– Пошел в армию. Может быть, это поможет.

– Или испортит его еще больше.

– Мама так и сказала!

К краю сцены подошел Мауро Чинкотто и жестом подозвал ее.

– Доменика, у нас построение. Ты нам нужна. – Он понизил голос: – Я не смогу поднять Стеллу Спадони.

– Сможешь! – Стелла, высокая и широкоплечая, рывком вернула Чинкотто обратно в шеренгу. – И поднимешь.

– Я лишилась своего партнера. – Доменика повернулась к Сильвио: – Не хочешь потанцевать?

– Я не очень хорошо танцую.

– Это не страшно, не переживай! – Не обращая внимания на его отговорки, Доменика потянула Сильвио на сцену. – Давай! Ты же отсюда родом! Иди за мной, – скомандовала она. Взяла руки Сильвио и положила их себе на бедра. Свои опустила ему на плечи. – Теперь считай. – Она показала ему танцевальный шаг и терпеливо повторила несколько раз, пока он не почувствовал себя увереннее. – Добавляем прыжок. (Сильвио подпрыгнул в такт музыке.) Молодец. А теперь двигайся!

– Я думал, мы уже. – Он засмеялся.

– Вот так. – Доменика вела Сильвио, пока они наконец не поменялись ролями. Она довольно улыбалась, а Сильвио то и дело смотрел под ноги, боясь ошибиться.

Они достигли края сцены, и, вместо того чтобы развернуться, Сильвио поднял Доменику и покружил, прежде чем поставить на пол. От ближайших столиков, где сидели пожилые люди, послышались негромкие аплодисменты.

– Еще разок, – попросила Доменика.

Сильвио вновь поднял ее, на этот раз еще выше, и покружил над головами других пар.

Эта девчонка Кабрелли всегда заставляет Сильвио делать то, чего он делать не должен. Он вспомнил, что сказали монахини его матери, когда та пришла в школу сообщить об отъезде.

Сильвио осторожно опустил свою партнершу.

– Отлично! Ты заслужил награду, – сказала Доменика, кланяясь ему. – Тут есть bomboloni.

– Они такие же вкусные, как были тогда, на празднике?

– Надо проверить. – Она взяла его за руку и повела со сцены.

Сильвио шел следом за Доменикой, продираясь сквозь толпу. Он чувствовал себя невероятно счастливым, находясь рядом с ней, рядом с излучаемым ею светом. Он и представить себе не мог, как скучал по Доменике, пока не потанцевал с ней.

Сильвио купил ей bombolone.

– Ты же не хочешь, чтобы я уезжал, правда?

– Но ты должен. Тебя ждет чудесная девушка.

– Откуда ты знаешь, что она чудесная?

– Другую ты бы не выбрал.

– Ты так хорошо обо мне думаешь.

– Я же имею на это право?

– Конечно. И мне очень приятно. Хочешь знать, что я думаю о тебе?

– Я и так знаю. – Доменика поделилась с ним кусочком пончика.

– Неужели?

– Что я люблю покомандовать.

– Это правда. – Он рассмеялся.

– Кто еще мог заставить тебя станцевать на карнавале? Филомена Фортуната? Она тебе нравилась целых шесть дней, когда нам было по десять лет.

К пончику Сильвио так и не притронулся – он забыл о нем, поглощенный общением с Доменикой. Когда друзья Сильвио разыскали его, им уже пора было уезжать. Доменика проводила их до автомобиля.

– Ты, как и в прежние времена, должна убедиться, что я доберусь до дома живой и невредимый, – с улыбкой отметил Сильвио.

– Будь осторожен. – Она обняла своего старого друга.

Доменика смотрела, как они уезжают, и думала, сколько пройдет времени, прежде чем этих четверых молодых мужчин призовут на военную службу. Она помолилась за них и поцеловала висевший на шее медальон святой Лючии. Ей стало досадно, что она не показала медальон тому, кто подарил его ей столько лет назад. Она просто не успела это сделать.

* * *

Доменика возвращалась домой босиком, неся танцевальные туфли в обеих руках и покачивая ими, как в детстве ведрами, когда она ходила за водой. С тех пор как к их дому провели трубы, по которым с гор поступала вода, те времена уже почти забылись. Ей даже нравилось ощущать гладкие, холодные булыжники под ноющими ногами. От непривычных туфель ноги ныли уже давно, но в компании Сильвио Биртолини она об этом забыла.

На лестнице их дома стоял густой аромат корицы и аниса. Она присоединилась к родителям и чете Сперанца, сидевшим на кухне.

Сперанца что-то увлеченно рассказывал, а мать стояла у плиты и помешивала томившиеся в кастрюле каштаны. Кухонный стол был накрыт чистой муслиновой скатертью. В середине стола на тарелке сверкала горка сахара. Аньезе обваливала в нем каштаны и выкладывала их на поднос остывать. Рядом отец отправлял нежные, словно припорошенные снегом орехи в жестяную банку.

– Куда вам столько? – удивилась Аньезе.

– Кто работает, тот ест, – ответил Кабрелли.

– Видишь, какой я бесполезный человек, – посетовал Сперанца, обращаясь к Доменике. – Все делают твои родители.

– Ничего, Ромео. Скоро сядешь за руль.

– Вы уже возвращаетесь в Венецию? – с досадой спросила Доменика.

– У Ромео много работы, – объяснила Аньезе. – Ему заказали монстранцию[71] для собора в Кастель-Гандольфо[72].

Кабрелли захлопнул крышку банки с каштанами. Доменика поднялась в гостевую комнату и взяла их чемодан. Она отнесла его на кухню, где родители прощались со своими друзьями. Кабрелли забрал чемодан у Доменики и спустился вниз вслед за Ромео и Аньезе.

– Попробуй, – предложила дочери Нетта.

– Я съела bombolone.

– От одного каштана вреда не будет.

– Ты только и делаешь, что меня кормишь. – Доменика откусила маслянистое, покрытое сахарной глазурью лакомство. – Мама, зачем так много банок?

– Они нам пригодятся, так что я собираюсь заполнить всю кладовку. Вокруг всякие разговоры ходят. Ты знаешь, что на палаццо Стампоне уже полно чернорубашечников?[73] Это всего в полумиле отсюда. Они все ближе и ближе.

– Может, и обойдется.

– Я молюсь об этом. Тебе тоже следует молиться. – Нетта продолжала обваливать каштаны в сахаре. – Тебя долго не было.

– Я встретила старых друзей. Ты помнишь Сильвио Биртолини?

Мать на секунду задумалась.

– Гадкий мальчишка. Дай угадаю. Кто-то его зарезал?

– Мама!

– Такова судьба мелких воришек. Начинают смолоду, дальше только хуже, и в итоге их ждет ужасный конец.

Доменика всегда восхищалась тем, что у матери отличная память, но у этого ее качества была и обратная сторона: мать так долго таила обиды, что те превращались в фантазии.

– Вообще-то он вырос и стал очень красивым.

– Смазливый воришка. Эка невидаль! В тюрьме Лукки таких в каждой камере можно найти.

– Я танцевала с ним сегодня.

– Тьфу! Он что, в Виареджо?

– Приезжал только на сегодня.

– Он прилично себя вел?

– Он обручен с хорошей девушкой. Она учительница.

– А чем он занимается?

– Он ученик огранщика.

Мать закатила глаза:

– Еще один. Бриллианты и жемчуг для церкви, а жене достается паста фаджоли[74] и наперсток домашнего вина, если повезет.

– Тише, мама. Папа услышит.

– Он это тридцать лет слышит. Бог даст, будет слышать еще столько же. Ювелирное дело выгодно для тех, кто эти украшения покупает. А не для тех, кто их делает. Мастер всегда остается в проигрыше.

– Сильвио гордится своим ремеслом.

– Отдаю ему должное, он добился большего, чем все ожидали.

– Я никогда не верила всем этим сплетням.

Мать села за стол напротив дочери:

– Доменика, что бы он в тебе ни пробудил, оставь это там, на променаде. Ты ходила в школу. Получила образование. Ты медицинская сестра. Я хочу, чтобы ты вышла замуж за врача, а не за человека, приносящего одни неприятности.

– Претуччи женат.

– Речь не о нем, конечно. За молодого доктора. Из Милана. Или Флоренции. Рим тоже подойдет. Любой город, где много врачей.

– Я могу никогда и не встретить хорошего парня. Не хочу, чтобы ты расстраивалась, если мне не повезет. Мне и так хорошо.

– Никогда в это не поверю. Ты слишком много работаешь. Иногда семь дней в неделю.

– В выходные дни люди тоже болеют.

– Пусть ждут до понедельника.

– Может быть, я слишком люблю свою работу. Она меня наполняет. Но я бы не возражала, если бы за мной ухаживал приятный мужчина. Я была бы рада.

– Ты заслуживаешь самого лучшего. Не соглашайся на il bastardo или ему подобных. Лучше быть одинокой женщиной с профессией, чем выйти замуж за мужчину ниже тебя по положению.

– Мама, о ком ты говоришь?

– Об этих карнавальных проходимцах. Они околачиваются у прилавков, выискивая хорошеньких девушек. Помнишь, что случилось с Джованной Беланкой? Такая чудесная, пела как птичка! Однажды все ее благонравие и строгая мораль разбились, как стекло, после катания на карусели. Карнавал закончился, и она сбежала с жонглером. Ее родители были убиты горем! Их прекрасную семью разрушил какой-то циркач. Я беспокоюсь о тебе. Когда речь заходит о Биртолини, ты перестаешь замечать что-либо вокруг!

– Да я о нем за столько лет и думать забыла, – солгала Доменика. Время от времени она вспоминала Сильвио, пытаясь представить, как сложилась его жизнь. Теперь она это знала, и, к сожалению, он уже принадлежал кому-то другому. – Может быть, Альдо вернется домой с принцессой, тогда твоя мечта наконец-то осуществится.

– Альдо? Хорошо, если он вообще найдет дорогу в Виареджо, какая уж там принцесса.

– Не беспокойся обо мне, мама.

– Станешь матерью, узнаешь, можно ли перестать беспокоиться.

– Мне всегда везло.

– Везению приходит конец. Как и женской красоте. Ты уже достаточно взрослая, чтобы понимать, как устроен мир. Будь внимательна.

Доменика поцеловала мать.

– Ты же не собираешься опять встречаться с Биртолини, правда?

– Он уехал в Парму. Удача, что я вообще его встретила.

– Скорее неудача. Что ж, раз он женится на ком-то другом, чего бы он нам ни пожелал, я желаю ему вдвойне.

Доменика закатила глаза:

– Мама, ты так добра.

– Я дошила тебе новое платье. Оно висит на твоей двери.

– У меня есть хорошее платье.

– А у меня только одна дочь. И на закрытие карнавала она будет одета лучше, чем Principessa[75] Боргезе. Тебе нужно выделяться из толпы.

– Как скажешь, мама.

– Я стараюсь для твоего будущего счастья. Поверь мне. Ты не выйдешь замуж, если будешь носить старые тряпки.

14

Последний вечер карнавала напоминал показ мод: женщины прогуливались по променаду в своих лучших платьях, а мужчины – в галстуках и жилетах. Публику развлекали певцы, музыканты, жонглеры и гимнасты, а у прилавков с едой можно было подкрепиться. По мере того как часы приближались к полуночи, а значит, к началу Великого поста, очереди за едой росли. С наступлением ночи торговцы снизили цены на сувениры и изделия из кожи, стараясь распродать оставшееся перед тем, как отправиться домой, на север.

Погода стояла ясная и прохладная. В синем бархатном небе висела полная луна, похожая на перламутровую пуговицу. В костровых чашах на берегу еще пылал огонь, и пламя раздувалось сильнее, когда гуляющие подбрасывали туда остатки сосновых поленьев. В воздухе витали сладкие запахи анисовой наливки, какао и табака. На набережной было так многолюдно, что к тому времени, когда Доменика съела сэндвич с колбасой и перцем и пробралась сквозь толпу вниз по пирсу к киоску с джелато, она снова проголодалась. Карусель крутилась под звуки шарманки, ее огни расплывались розовыми полосами.

Местной певице Джильде Гриффо было уже около семидесяти. Со времен Великой войны[76] она пела почти на всех свадьбах и прочих торжествах. По традиции в последний вечер карнавала она давала концерт а капелла[77]. В этот раз сцена в конце пирса была занята, и Гриффо отправили петь на винных бочках, набитых песком, которые служили укреплением для дощатого променада и преграждали путь морской воде во время прилива. Накануне вечером на том же месте выступал фокусник, собравший немало зрителей.

Гриффо по-прежнему обладала красивым голосом, но ее контральто заглушалось гулом толпы, мелодией карусели, скрежетом мороженицы, шумевшей громче бетономешалки. Доменика протиснулась поближе, чтобы послушать Гриффо. Она переживала за певицу: как раз в момент исполнения арии на воду спустили баржу с фейерверками, которая терлась о сваи и громко скрипела.

Небо вот-вот должно было наполниться яркими искрами и затянуться дымом. Гриффо завершила свою программу и поклонилась. Доменика аплодировала ей вместе с немногочисленными местными поклонниками. Такой стиль исполнения уже мало кто ценил. Гриффо была классической певицей, словно пишущей в воздухе красивым почерком с причудливыми завитушками. Что до молодых итальянцев, то они предпочитали непринужденный американский свинг и джаз. Джильда Гриффо вышла из моды. Она еще раз поклонилась, слезла с бочки на песок и отряхнула подол юбки.

– У вас прекрасный голос, синьора! – с восхищением воскликнула Доменика.

– Как можно петь, стоя на винной бочке? Мне нужна настоящая сцена, но она занята. Там прыгают и скачут. Карнавал уже не тот. В прежние времена к искусству проявляли уважение. – Гриффо удалилась.

Недалеко показалась Моника Мирони и помахала Доменике. Как и прежде, свою трехмесячную дочь она несла в корзине, годовалого малыша – на бедре, а мальчуган теперь шагал впереди них.

– La bella famiglia[78]. – Доменика поприветствовала Монику с детьми.

– Им бы остаться дома и спать, но Леонардо не захотел пропускать фейерверк.

– Для меня это будет уже двадцать девятый фейерверк. – Доменика присела рядом с мальчиком. – Я тебя хорошо понимаю.

– Какое красивое платье! – Моника рассматривала платье Доменики с заниженной талией и оборкой по подолу. – Изумрудный – мой любимый цвет.

– Как ваши дела? – спросила Доменика.

– Я приду к вам снова.

– Я записала вас на прием, помните?

Доменика наблюдала, как Моника пошла с детьми к карусели. Женщине не помешала бы помощь, но ее мужа рядом не было. Многие мужчины в их городке обеспечивали семьи, но почти не уделяли времени своим детям. Доменика чувствовала благодарность судьбе, что ее отец был не из таких.

Она шла по пирсу. Торговля стихала – все, что было в новинку и в диковинку, уже давно распродали. Доменика услышала, как торговец джелато объявил, что у него закончился сахар. Теста для bomboloni осталось на последнюю порцию, теперь придется ждать следующего праздника. Казалось, что уехавшие туристы прихватили с собой и лучшие лакомства, и веселье.

– Кабрелли, надо поговорить. – Гвидо Мирони выскочил ей наперерез.

Вскоре к нему подошли несколько мужчин, которых она узнала. Они работали с Мирони на мраморном карьере. Сейчас они были пьяны, ослабленные галстуки болтались на шеях, жилеты небрежно расстегнуты. Доменика не остановилась.

– Кабрелли, ты оглохла? – громко крикнул Мирони.

Его приятели захохотали.

Доменика развернулась и подошла к нему вплотную:

– Синьор Мирони?

Мужчины еще больше развеселились:

– Синьор! Надо же, синьор!

– Да я учился с ней в школе. – Мирони поднял бутылку, изображая тост.

– Когда ты удосуживался там появляться, – заметила Доменика. – Позволь пройти.

Мирони перегородил ей дорогу:

– Хочу с тобой поговорить.

Доменика оглядела променад, ища Монику с детьми, но те куда-то исчезли.

– Синьор? – Доменика скрестила руки на груди и чуть расставила ноги. Будучи женщиной маленького роста, она научилась занимать пространство и заполнять его уверенностью. Ее поза и тон Мирони явно сообщали, что сейчас последует ссора, и вокруг них тут же собралась толпа. Доменика поискала глазами хотя бы одно дружелюбное лицо, но не нашла.

– Не лезь в мои дела, – рявкнул он и передал бутылку граппы одному из приятелей, чтобы порыться в карманах. От него разило вином, но он был достаточно трезв, чтобы стоять, переваливая массивное тело с ноги на ногу. – Что это? – Он помахал в воздухе листовкой.

Доменика поняла, что это та самая листовка, которую она дала Монике. Она выхватила листок у него из рук.

– Сейчас не время и не место обсуждать личные вопросы. Приходи к Dottore Претуччи, если хочешь о чем-то спросить.

– Я указываю ей, что делать. Не ты. Не Претуччи. Я.

– Она прекрасно знает, что ты считаешь себя padrone[79].

– Я и есть padrone! – прорычал Мирони.

– А теперь ты решил всем об этом сообщить.

Толпа захохотала, что привело Мирони в ярость. Он бросился к Доменике. Она оказалась гораздо проворнее крупного и неуклюжего Гвидо и мгновенно отскочила в сторону. Сложила листовку и спрятала ее в рукав.

– Держись подальше от моей жены! – пригрозил он.

Толпа разделилась на мужчин и женщин. Доменика чувствовала напряжение между двумя лагерями, став голосом одного из них. Мирони собрался было уходить, но вдруг развернулся и плюнул Доменике под ноги.

Доменика посмотрела на землю перед собой и вновь подняла взгляд на Мирони:

– Да, во всех смыслах ты большой человек, кроме самого главного.

По толпе прокатилась новая волна смеха. Борьба была неравной. Боролись медведь и мышка, но люди не могли двинуться с места, их внимание было приковано к молодой женщине, давшей отпор великану.

– Гвидо Мирони, ты всю жизнь был грубияном, – спокойным голосом произнесла Доменика. – Ты пакостничал в тени, стараясь не попасться. Но мы с тобой знаем, что ты натворил. Ты вырос пьяницей, а это удел всех трусов, которые боятся смотреть в глаза самим себе.

– Ты надоумила мою жену покинуть нашу постель. Это против закона природы. Против церкви. Держись подальше от моей семьи, Кабрелли.

Мирони сказал что-то еще, но тут первые залпы фейерверка с громким свистом взвились в ночное небо и, достигнув высшей точки, разорвались ярким огненным дождем. Свист, гул и грохот заглушили его слова.

Дружки Мирони подхватили его под руки и потянули обратно на пляж. Доменика отвернулась от этого зрелища. Она пошла домой, вместо того чтобы, как все прошлые годы, любоваться красотой взмывающих в небо огней. Ей было страшно, хотя виду она не показала. В школе всякий раз, когда случалась ссора, она брала верх над вспыльчивым Мирони. И вроде с тех пор ничего не изменилось. Но во время сегодняшней стычки что-то произошло с самой Доменикой. Впервые в жизни она не ощущала Виареджо своим домом. Местные жители то ли перестали почему-то ее уважать, то ли разозлились из-за того, что у нее хватило смелости дать отпор, а быть может, все оказалось еще хуже – они встали на сторону Мирони, полагая, что молодой медсестре следует знать свое место, когда дело касается Святой Римской церкви.

15

Доменика никогда не видела Претуччи в гневе. Она, конечно, совершала ошибки, но обычно он терпеливо ждал, пока она их исправит.

Шторки на окнах в кабинете были опущены так низко, что свет не проникал внутрь. Лампа над смотровой кушеткой отбрасывала на мраморный пол круг света, похожий на луну. Доменика стояла с одной стороны кушетки, а Претуччи расхаживал взад и вперед с другой. Первый раз в жизни доктор повысил на нее голос:

– Ты не можешь давать медицинские советы, которые противоречат канонам нашей церкви.

– Я не выступала против церкви, я пыталась помочь синьоре Мирони. Ей нельзя снова рожать, у нее малокровие.

– Это не твоя забота.

– Она пришла ко мне за помощью. Церковь, похоже, не слишком беспокоится о трех уже родившихся детях. Кто о них позаботится, если их мать умрет при родах? Не припомню, чтобы дон Джузеппе катал детскую коляску.

– Синьорина!

– Но это правда. Почему, когда дело касается детей, решение принимает ее тупоголовый муж? Разве недостаточно того, что в его руках деньги, имущество, он имеет права на детей и на любое наследство? С какой стати он распоряжается ее здоровьем?

– Я ясно дал понять, что ей нельзя больше иметь детей. И Мирони, и священнику, и мэру.

– Il sindaco?[80] А он здесь при чем?

– Закон.

– Бассини – шут гороховый.

– Это неважно. Закон он держит в своих цепких ручонках.

– Трое мужчин против одной женщины? Ее малокровие – это медицинская проблема, так ведь?

Претуччи по-прежнему выглядел недовольным.

– Да, именно.

– Так скажите им. Объясните ситуацию этим тупицам. Покажите им листовки.

– Эти листовки для заезжих моряков. Не хватало еще, чтобы они разносили заразу по всему побережью. Я не показываю эти листовки семейным парам.

– А стоило бы! Эти самые листовки могут помочь женщинам о себе позаботиться.

– Ты унизила Гвидо Мирони перед целым собранием.

– Карнавал не собрание, а развлечение. И он был пьян.

– Это не имеет значения! Он глава семьи!

– Да какой из него глава!

– Какой есть. Его жена – это его дело.

– Она боялась говорить с ним о защитных средствах. Это могла бы сделать я.

– Решение их семейных проблем состояло не в том, чтобы научить женщину не беременеть. Это не входит в твои обязанности.

– Почему? Если у меня есть какие-то знания, разве я не должна ими делиться?

– Ты можешь ими делиться, но тебе следует понимать, что именно рассказывать пациенту.

– Мне не стоило говорить правду?

– Ты могла предоставить это мне.

– Но вы же доверяете мне общение с женщинами. С вашего разрешения я рекомендовала настойку цимифуги синьоре Лючизи, у которой сейчас перемены в жизни. Чем я могла навредить матери троих детей, дав ей листовку?

– Выслушай меня. В этом случае твоя добросовестность сослужила плохую службу. Синьор Мирони пошел к священнику, а тот – ко мне. Потребовал показать твое разрешение на работу.

– У него нет никаких прав в этом вопросе.

– Священник на стороне Мирони. И закон тоже. Нам следует быть осторожными в том, что касается деторождения.

Доменика почувствовала, как внутри закипает гнев.

– Мне следует быть очень осторожной, только потому что я женщина. – Она села на табурет и попыталась собраться с мыслями.

Претуччи оперся о кушетку.

– Боюсь, они серьезно настроены.

– Я сама встречусь со священником и все ему объясню.

– Не надо. Он сейчас зол. Я смогу защитить тебя, если ты уедешь из Виареджо. Скажу им, что отослал тебя, чтобы преподать урок. В Марселе есть одна больница…

– Во Франции? Но я нужна матери здесь.

– Прояви здравомыслие. Ты же не хочешь, чтобы священник сам решал, куда тебя отослать? Окажешься где-нибудь на самом дне. Если уедешь, со временем они забудут о том, что произошло. Послушай меня, я все-таки твой босс. И друг. – Претуччи достал из кармана платок и протер очки. Dottore протирал очки всякий раз, когда ему нужно было что-то обдумать. – Если ты уедешь в Марсель на несколько месяцев, я уверен, все уляжется, тогда ты сможешь вернуться домой и работать на прежнем месте.

На глаза Доменики навернулись слезы. Она спешно вытерла их.

– Гвидо Мирони был зловредным ребенком и вырос в жестокого зверя. Я ничуть не жалею, что все ему высказала.

Претуччи сдержал улыбку. О том, что случилось между Доменикой Кабрелли и Гвидо Мирони на карнавале, он узнал быстро – слухи по маленькому городку распространились за считаные часы. Новые рассказчики приукрашивали подробности, но испытывали невольное уважение к решимости молодой медсестры, давшей отпор обидчику.

– Ты сказала то, что должна была сказать.

– Возможно, это была не лучшая идея, но у меня не было выбора. Люди должны знать, что они всегда могут прийти в амбулаторию, когда им нужна помощь.

– Тебе нужно понять одну вещь. Может, ты и права, и у тебя есть все основания так считать. Но здесь, в Виареджо, ты ничего не добьешься, даже если весь город с тобой согласится. Последнее слово всегда за священником.

* * *

Доменика чиркнула спичкой, зажгла конфорку и поставила кофеварку на голубой огонь. В темноте мерцала маленькая лампа, стоящая на столе. Доменика присела и стала ждать, пока сварится эспрессо.

Кожаный чемодан, который она собрала накануне вечером, принадлежал отцу. Когда-то молодой Пьетро Кабрелли поступил в ученики к ювелиру в Барселоне, чтобы обучиться пайке и искусству филиграни. Его отец, Микеле, подарил сыну чемодан для его первой поездки за границу. Позже Пьетро брал чемодан в Индию и Африку. Теперь в нем лежала одежда Доменики, хотя в этой одежде не было особой надобности. Ей предстояло надеть белую форму, выданную сестрами из монастыря Явления Святого Иосифа.

– Ты поспала? – спросила мать, входя на кухню.

– Ни минуты.

– Может быть, в поезде поспишь. – Синьора Кабрелли обняла дочь. – Хорошо бы.

– Мама, ты когда-нибудь бывала во Франции?

– Один раз. На юге. Я была совсем юной и ездила туда со своими кузинами. Мы учились делать мыло.

– Я никогда не хотела от тебя уезжать.

– Это ненадолго.

– Только это меня и утешает.

– Я бы хотела, чтобы ты ходила на мессу. И читай Розарий[81]. Даже если у тебя есть сомнения, молись за меня.

– Обязательно.

– А я буду молиться за тебя. С твоим отцом все будет хорошо. У него мастерская и свои проблемы, которые никогда не решить, но это и неважно. Ему есть чем занять голову.

– Мама, я знаю, ты хотела помочь, но зачем ты пошла к священнику?

– Ты мой ребенок, а я твой заступник. Я буду сражаться за тебя с кем угодно, с любой армией, любым церковником, да хоть с самим Папой. Я так разозлилась, узнав, что священник тебя наказал, что готова была разнести наш храм топором. Ведь это моя церковь. Моя вера. Я не пропустила ни одной воскресной мессы, ни одного церковного праздника. Мы с твоим отцом платим десятину. Церковь веками выживала вовсе не благодаря священникам. Золотые ризы меня не пугают. Я готова говорить с кардиналами, епископами, монсеньорами[82], я вправлю им мозги. И к священнику я пошла, потому что думала, что смогу его переубедить. Но не смогла. Он сказал, что если позволит тебе остаться, то все местные женщины прослышат о твоих знаниях и прибегут к тебе за листовкой, а тогда скоро в Виареджо не останется ни одного ребенка! Представь себе, какое глупое заявление. Я чуть было не сказала ему, что он мог бы сделать со своей бессмертной душой, но твой отец делает чаши для Римской церкви, и мы не можем позволить себе потерять эту работу.

– Мама, впервые в жизни ты придержала язык.

– Да, но ради высшего блага. Я знаю, как все устроено. И оно того не стоит. Искупи свою вину и возвращайся домой, и мы больше никогда не будем об этом вспоминать.

Доменика сглотнула комок. Мать, конечно, была слишком наивной, да и Претуччи, сказать по правде, тоже. Доменика прекрасно понимала, что значит получить клеймо в маленьком городке. Сильвио Биртолини чуть не забили до смерти за то, что он был незаконнорожденным. Она помнила, как относились к Вере Вьетро. Сейчас так относились и к ней самой. Люди смотрели мимо нее, будто ее не существовало. Они мгновенно забыли все хорошее, что она для них сделала. Даже если раньше тебя любили, если ты всем помогал, защиты от сильных мира сего не существовало. Они могли выбросить тебя ради своей прихоти.

Нетта приготовила кофе, как любила Доменика. Она отставила кофеварку с эспрессо в сторону. Откинула крышку ледника в полу, достала бидон со свежими сливками. Подогрев сливки в кастрюльке на огне, пока они не вспенились, налила эспрессо и сливки в маленькую чашку. Добавила чайную ложку сахара и протянула чашку дочери.

Доменика медленно выпила сладкий кофе со сливками, наслаждаясь вкусом. Она понятия не имела, готовят ли такой же в Марселе. Большую часть жизни это был ее завтрак, и она не могла представить себе утро без него. Она поставила чашку на стол.

– Я не хочу уезжать, мама.

– Не говори так, Доменика. Ты должна быть сильной. Не смей плакать. Не позволяй им сломить тебя.

– Меня наказывают за то, что я выполняла свою работу.

– Ты единственная образованная женщина в этом городе. Он слишком мал для твоего ума.

Чрезмерная прямолинейность матери пугала Доменику.

– Мама, следи, пожалуйста, за тем, что говоришь людям. Я насчитала еще больше перископов. Они уже здесь.

– Немцы?

– Пока нет. Итальянцы. Regia Marina[83]. Королевский флот дуче.

– Что бы ни случилось, мы с твоим отцом будем усердно трудиться.

– Никому не доверяй, мама. Я серьезно.

Нетта села за стол рядом с дочерью.

– Если они придут за нами, я не буду сопротивляться.

– Вам надо уходить сейчас. Не тяните, – взволнованно сказала Доменика. – В горах у нас есть родственники. Они вас примут.

– Я поговорю с отцом.

– А за меня не волнуйтесь. Поработаю там и вернусь домой, как только смогу.

– Держись поближе к монахиням. – Нетта обняла Доменику.

– Лучше держись от них подальше. Моя дочь никогда не станет монашкой. – В кухню вошел Кабрелли.

– Я им не нужна, папа.

– Да хоть бы и нужна. Они тебя не получат. Уповать на милостыню, чтобы получить еду, одежду и пару новых башмаков? Ты станешь просто целомудренной побирушкой. Нет, моя дочь ни за что не примет эти подачки. К тому же башмаки у них уродливые.

– Не беспокойся, папа. Я могу позволить себе собственную обувь. И даже красивую. Видишь? – Доменика показала отцу черные кожаные туфли, которые сшил для нее местный башмачник.

– Не забывай, монахини всегда себе на уме. Не позволяй им заговаривать тебе зубы. Они любят разглагольствовать о том, какой прекрасной может быть монастырская жизнь. Когда к нам приезжали миссионеры, я всегда тебя прятал. Они убеждали родителей, что если те отдадут своих дочерей на служение, то и о них позаботятся. – Отец вложил ей в руку свои золотые карманные часы: – Вот, возьми.

– Папа, но они нужны тебе самому.

– Я хочу, чтобы они были у тебя.

– Они должны достаться Альдо.

– Мне решать, что кому достанется.

– Спасибо, папа. – Доменика убрала часы в карман.

– Когда у тебя есть что-то ценное, люди считают, что ты и сам чего-то стоишь. Носи часы, чтобы тебе знали цену. – Отец поцеловал ее в щеку и направился к входной двери, взяв чемодан.

– Пора. – Мать встала и крепко обняла дочь. Они молча последовали за отцом.

Кабрелли отворил входную дверь. Было еще темно, но первые утренние лучи уже заглядывали в городок, мягко касаясь горизонта. На улице перед их домом собралась небольшая толпа. Доменика узнала своих двоюродных сестер с виа Фиренце, несколько старых школьных приятелей и даже Претуччи, который остановился по пути на работу, держа в руках свой медицинский саквояж, словно тоже отправлялся в дорогу.

Доменика поздоровалась, и по толпе пронесся приветственный гул. Синьора Гриффо вручила ей букет цветов.

– С вами поступили несправедливо, – сказала она, и в холодном воздухе возникло маленькое облачко от ее теплого дыхания, – и мы это знаем.

Провожающие во главе с Претуччи и Гриффо направились пешком на железнодорожную станцию. Вскоре улицу залил утренний свет, и каждая дверь, окно, отштукатуренная стена и крыша казались позолоченными. Возможно, Доменику настигла кара за то, что она недостаточно ценила свой городок, воспринимала его как должное. Люди шли молча. Слышны были только мягкие шаги по брусчатке, да изредка поскрипывали новые туфли Доменики. И зачем мать настояла на новых туфлях? Видимо, по той же причине, по которой отец отдал ей золотые часы. Если Доменика Кабрелли будет выглядеть как молодая состоятельная женщина, то и относиться к ней будут соответствующе.

До сих пор путешествия Доменики ограничивались поездками на север в Сестри-Леванте на берегу Генуэзского залива и на юг – к окраинам Рима. Ей не приходилось покидать свою страну и в одиночку ориентироваться в незнакомой местности.

– Я никогда не пересаживалась на другой поезд, папа. А вдруг что-то пойдет не так?

– Ты справишься, – заверил ее отец, словно прочитав ее мысли. – Подними голову, прочитай расписание, найти номер платформы и иди туда.

Она кивнула. На семичасовом поезде ей предстояло доехать до Генуи, пересесть на французский поезд, который доставит ее в Ниццу, а оттуда – в ее конечный пункт на берегу моря, в Марсель. Может быть, там тоже будет тепло. Может быть, те места покажутся ей знакомыми. Может быть, с ней все будет хорошо.

Когда Доменика ступила на платформу, по толпе прокатился прощальный ропот. Она обернулась и помахала, думая, что совсем скоро увидит всех их снова. Эта мысль удержала ее от слез. Она поднялась по ступенькам и вошла в вагон. В окно она увидела мать, которая махала платком и улыбалась, но по лицу ее текли слезы. Отец снял шляпу и прижал ее к груди, чтобы скрыть от дочери свое разбитое сердце.

В одной руке Доменика сжимала железнодорожные билеты, в другой – букет цветов. Проводник взял ее чемодан и проводил к месту. К бархатной ленте на букете была приколота булавка, острый конец которой вонзился ей в руку. Она этого не почувствовала. Доменика Кабрелли вообще ничего не чувствовала, лишившись всего.

Поезд пересекал ревеневые поля, с каждым оборотом колес все дальше унося ее от дома. Если она надеется когда-нибудь вернуться в Виареджо, ей следует быть внимательнее. Стоит сохранить в памяти маршрут. Она рассматривала пейзажи, мелькающие за окном, и считала остановки. Пока поезд катил на север, Доменика старалась запомнить примечательные места. Серый сарай. Цементная фабрика. Зоопарк. Она каждый раз отмечала поезда, бегущие в обратном направлении, словно убеждая себя, что итальянская железная дорога проложена в обе стороны.

Часть вторая

Всякий, кто стремится обрести вечную жизнь на небесах, пусть прислушается к этим предупреждениям.

Размышляя о настоящем, помните

О скоротечности жизни

О трудности спасения души

О том, что мало спасающихся

16

Марсель, Франция

Март 1939 года

Юг Франции ничем не напоминал Доменике Кабрелли жемчужные пляжи и тихую идиллию Лигурийского побережья, хотя на первый взгляд в нем было свое очарование. Приземистые белые оштукатуренные домики, построенные греками много веков назад, прятались между новыми зданиями в стиле ар-деко с башенками и шпилями, пронзающими низкие облака. По линии горизонта тянулась зеленая зубчатая кайма из скалистых бухт, которые назывались каланками.

Вечером, когда Доменика прибыла в Марсель, на вокзале ее встретила сестра Мари Бернар из ордена Явления Святого Иосифа. Монахиню легко было заметить в толпе – по черному облачению и белому чепцу. Яркий румянец, веселая улыбка и ясные голубые глаза свидетельствовали о жизнерадостном характере. Энергии и решительности ей тоже было не занимать, о чем вскоре предстояло узнать Доменике.

– Синьорина Кабрелли. – Сестра Мари Бернар поприветствовала ее на итальянском: – Ciao.

Монахиня взяла у Доменики чемодан и повела свою новую подопечную по улицам Марселя. Сложением она напоминала panettone[84] и катилась, как колесо с вечным двигателем. Доменика старалась не отставать, одновременно рассматривая незнакомый город. Она переживала по поводу языка и своих навыков и хотела расспросить сестру Мари Бернар о своей предстоящей работе, но монахиня торопилась. Они срезали путь через переулки и пересекли площадь с журчащими фонтанами и гуляющими молодыми парами. В очередном переулке проскочили, пригнув головы, под мокрым бельем, развешанным на веревках. Запах соснового дегтярного мыла так и останется первым воспоминанием Доменики о Франции. Они миновали район порта, забитого лодками, подпрыгивающими на волнах.

Марсель уютно расположился на скалистом побережье Средиземного моря. Береговая линия была изрезана узкими фарватерами и широкими каналами с множеством причалов для швартовки судов любых размеров. Далеко в море уходил самый большой причал для океанских лайнеров. Катера из Монте-Карло привозили любителей казино, яхты – богачей, а местные плоскодонки – сети, переполненные свежей рыбой. Это был город лодок, а не поездов и автомобилей.

Общежитие медсестер больницы Святого Иосифа, именуемое Домом Фатимы[85], находилось в конце улицы Кале, откуда открывался вид на порт и море. Сама больница располагалась рядом, а монахини жили на ее верхнем этаже. Весь комплекс, включавший большой открытый сад, огороженный девятифутовой каменной стеной, обеспечивал им укромное прибежище.

– Benvenuta alla tua nuova casa[86], – бодро сказала сестра Мари Бернар. – Завтрак в пять утра. Сестра Жюльетт по средам печет свежие круассаны, а по субботам – эклеры. Но во время Великого поста никаких эклеров. – Сестра нахмурила брови.

Доменика последовала за монахиней вверх по лестнице.

– В каждой комнате по три-четыре девушки, – пропыхтела сестра Мари Бернар, пока они поднимались. – Вам должно понравиться. Хотя не знаю, к чему вы привыкли. Мы даем мыло и шампунь. Я сама их делаю. Выращиваю лаванду и развожу пчел, так что средства получаются отменные. Некоторые не хотят от нас уезжать как раз из-за мыла.

Доменика рассмеялась.

– Я сообщу вам, сестра, если сочту это достаточной причиной, чтобы остаться.

– Весь секрет в ладане. Цветы и мед вместе могут давать чрезмерную сладость, потому я добавляю капельку ладана. – Сестра Мари Бернар постучала в комнату с номером 307. – Девочки, наверное, ушли. Простите. Некому вас поприветствовать.

Она достала из-под накидки кольцо с ключами, отыскала нужный. Отперев дверь, сестра включила свет. В комнате стояли три койки. На двух прикроватных тумбочках валялись щетки для волос, книги, тут же были пепельницы. В нише помещалась еще одна койка с белым покрывалом и подушкой. Тумбочка около нее пустовала. Ветерок из открытого окна шевелил простыни.

– Вот ваше место, Кабрелли. – Сестра поставила чемодан на скамейку в изножье кровати. – Вам повезло. Вы в тройке.

– Спасибо, сестра. – Доменика выдохнула. В конце концов, это не тюремная камера.

Сестра Мари Бернар окинула Доменику взглядом.

– Я выдам вам форму, мы выделяем по два комплекта. Белое платье и передник, рубашка и чулки. – Она посмотрела на ноги Доменики. – У вас, похоже, тридцать пятый размер?

– Точно.

– Не стоит портить свои красивые туфли. Нижнее белье и шапочку вы тоже получите. Девочки сами стирают одежду. Они вам покажут.

Монахиня ушла, оставив новенькую распаковывать вещи. Доменика сняла шляпку, встала коленями на койку и высунулась в окно. Увидела корабли в порту, их палубные огни мерцали на бирюзовой поверхности воды. Она вдохнула свежий морской воздух и закрыла глаза. Где бы она ни оказалась, море было ее душой и спасением.

* * *

Доменика твердо решила не опускать руки, столкнувшись с огромным объемом работы в больнице Святого Иосифа. Она никогда не работала в больнице, но была способной ученицей. Хотя запомнить имена всех монахинь и медсестер ей пока не удавалось – при десятичасовых сменах это было трудной задачей.

Монахини верили в целительную силу святых и ангелов с той же пылкостью, с какой они относились к современной медицине. При входе в вестибюле пациентов встречала статуя Девы Марии. На первом этаже размещалась часовня.

Внутри больница тоже напоминала церковь. Стоило увидеть широкие коридоры со сводчатыми потолками и начищенными мозаичными полами, как сразу возникал образ готического собора. Проходы и помещения заливал золотистый свет, льющийся сквозь стрельчатые окна с янтарными стеклами. Гипсовые статуи святых в человеческий рост были расставлены в нишах, словно часовые. Над каждой больничной койкой висело распятие, а возле каждой двери стояла кропильница[87].

При этом в общежитии медсестер религиозные атрибуты почти отсутствовали. Единственная святыня была бумажной – фотография Роберта Тэйлора, красивого американского актера, известного своими густыми черными бровями с идеальным изломом. Расслабляясь после тяжелых смен, девушки курили и сплетничали, а из радиоприемников лились звуки джаза. На зеркала они клеили глянцевые фотокарточки Рональда Колмана, Спенсера Трейси и Кларка Гейбла, нередко оставляя на щеках своих любимцев следы от губной помады. В больнице Святого Иосифа работали медсестры со всего мира – с Филиппин, Кубы, Ямайки, из Америки, Ирландии, Либерии, Италии, монахини нанимали их через сеть своих школ. Откуда бы ни приехали молодые медсестры, они оставались преданы американским кинозвездам.

Можно сказать, в больнице Святого Иосифа существовали два сестринских ордена. Одни принимали обеты и носили монашеские облачения, тогда как другие шили себе модные платья, знали самые современные танцы, учили друг друга сносному английскому и французскому и делали друг другу прически.

Субботними вечерами, переодевшись и отложив рабочие дела, медсестры превращались в беззаботных молодых женщин. Вместо белой униформы они надевали свои лучшие платья. До самого восхода солнца Марсель пульсировал в ритме джаза, приправленного светской болтовней, а гул фабричных машин сменялся смехом. Девушки забывали обо всем на свете на танцплощадках, рассыпанных по побережью. Их партнерами становились моряки, пехотинцы и даже элегантные мужчины в костюмах, сшитых на Сэвил-роу[88]. Американцев медсестры прозвали «бирманцами», потому что от них пахло кедром и ванилью – ароматом американского крема для бритья.

В свободное от дежурств время Доменика и ее новые подруги любили прогуляться по городу. Они сидели возле фонтана у дворца Лоншан, катались на пароме до Старого порта и завершали выходной за столиком в кафе на Рю де Панье, потягивая ледяное шабли и закусывая нежными улитками, запеченными с чесночным маслом.

– Доменика, пойдем с нами. На пирсе будут танцы. Новый бэнд. – Стефани Арлетт, медсестра из Чикаго, никогда не упускала возможности повеселиться. – В клубе «Мистар».

Доменика отложила газету.

– Звучит заманчиво, но я сегодня останусь дома.

– Опять? – Стефани присела на кровать рядом с Доменикой. – Ты же не собираешься снова потратить выходной на то, чтобы написать своей матери?

– Для разнообразия я решила написать Dottore Претуччи.

– Он симпатичный?

– Он старый. Тебе не подойдет.

– Кто знает. – Стефани стянула с головы папильотки из лоскутков, на которые она обычно накручивала мокрые пряди, чтобы завить волосы, и тряхнула светлыми кудряшками. – Я готова выйти замуж ради денег.

– Это не самая плохая причина, – заявила, подпиливая ногти, Жозефина Бродёр, худощавая двадцатичетырехлетняя уроженка Ямайки.

Стефани надела свое нарядное платье из голубой органзы и попросила Доменику застегнуть ей молнию на спине.

– Ты точно не хочешь пойти с нами? – Жозефина осторожно натянула шелковый чулок. – Ты никогда не встретишь подходящего мужчину и не влюбишься, если будешь сидеть в комнате и марать бумагу.

– Может быть, Доменика и не хочет влюбляться.

– Никогда не поверю. – Жозефина справилась со вторым чулком. – Я трижды влюблялась. Это происходит примерно так: представьте, что вы стоите на самой высокой горе в мире и вас сталкивают вниз. Так вот то чувство, которое вы испытываете между моментом, когда вас толкают, и моментом, когда вы грохаетесь на землю, и есть любовь.

– А я влюблялась один раз, – призналась Стефани. – И надеюсь, что больше никогда его не увижу.

– Я не готова рухнуть с горы. Лучше посплю в свой выходной, – улыбнулась Доменика.

– Не хотела тебя пугать. – Жозефина села и пристегнула чулки к поясу. – Все люди разные. Может, когда ты влюбишься, это будет похоже на теплую ванну.

– Да я и не говорю, что в этом нет ничего прекрасного. – Стефани побрызгалась духами. – Все ужасно, только когда заканчивается. – Она проверила свою вечернюю сумочку. – И чем прекраснее чувство, тем сильнее разбиваешься. Но оно всегда того стоит.

Доменика пробежала глазами газету:

– «Арандора Стар»[89] причаливает сегодня вечером. Пишут, там будет кто-то из Вандербильтов[90]. И, возможно, кинозвезда Уильям Пауэлл. А завтра прибывает «Авилла» – все пять лайнеров «Блю Стар Лайн» спешат в Марсель.

– Когда привезут Кларка Гейбла, дайте мне знать. – Стефани провела щеткой по волосам. – Свои дурацкие корабли пусть оставят себе.

– Надеюсь, поезда никуда не денутся. Я хочу когда-нибудь вернуться домой, – тихо произнесла Доменика.

Жозефина бросила быстрый взгляд на Стефани и заговорила ласково:

– Ты обязательно вернешься. А пока надо наслаждаться жизнью. Мы со Стефани о тебе беспокоимся. Тебе стоит почаще развлекаться. Ни к чему использовать это глупое наказание священника как предлог, чтобы сидеть взаперти. Сестра Мари Бернар сказала, что ты можешь приходить и уходить когда захочешь. Это Франция, итальянские порядки здесь не действуют.

– Тебе не помешает свежий воздух. И это не значит сидеть у окна и пялиться на море. – Стефани задернула занавески, оставив окно открытым.

– Она права. Сходи прогуляйся. Посмотри на пассажиров на набережной. А потом расскажешь нам, во что одеваются модные девушки.

Доменика весело помахала им рукой:

– Va bene, девочки.

– Вандербильта прибереги для меня, – пошутила Стефани.

Они ушли, оставив в воздухе слабый шлейф духов My Sin и Joy. Много лет спустя аромат гардений и роз неизменно будет напоминать Доменике о Франции. Итальянской медсестре повезло обрести в Марселе настоящих подруг. Возможно, их сблизила любовь к их непростому делу или соседство и совместная работа побуждали полагаться друг на друга, но, как бы то ни было, Доменика нашла тех, кому могла доверять. Только ее соседки по комнате и сестра Мари Бернар знали причину ее появления в больнице Святого Иосифа, но их это совершенно не волновало. Доменика Кабрелли находилась далеко от дома, но она точно не была одинока.

21 марта 1939 года

Дорогая мама, я уже не так сильно тоскую по дому. Монахини, конечно, не дают нам скучать. Мы обязаны посещать мессу, и девочки из Африки ругаются с сестрой Мари Бернар по этому поводу. Они не католички и не видят в этом никакого смысла. Я говорю им: идите на мессу, опускайте голову и вспоминайте о том, что делает вас счастливыми. Они придумали несколько забавных сцен! Одна девочка на вечерней службе представляет, что готовит кокосовое молоко. Ты помнишь Жозефину? Она почти накопила денег, чтобы поехать в Нью-Йорк. Там она собирается работать в больнице Святого Винсента. Сестры пишут рекомендательные письма, чтобы устроить нас на работу. Всякий раз, когда они меня спрашивают, нужно ли мне такое письмо, я прошу отправить меня домой, в Виареджо! Стефани такая забавная. Она хорошая медсестра, но как только заканчивается смена, ей не терпится бежать на танцы или куда-то еще. Я сейчас обучаюсь экстренной помощи. Сестра Мари Бернар учит нас ухаживать за ранеными, хотя в Марселе почти не говорят о войне. Она считает, мы в любом случае должны уметь справляться с такими ситуациями. Как поживает папа? Напиши, пожалуйста. Альдо все еще на учениях в Калабрии. Мама, он прислал мне письмо! Он, кажется, изрядно повзрослел. Будем надеяться!

Ti voglio bene[91],

Доменика

На первом этаже общежития Доменика опустила письмо в ящик, стоявший на столе охранника, который мирно посапывал на стуле. Прежде чем выйти на улицу, она завязала ленты соломенной шляпки под подбородком.

Музыку, доносившуюся с пирса, заглушали гудки туманной сирены и дребезжание лодок, трущихся о сваи. Потрепанная штормами пристань скрипела под ногами. Перила растрескались, досок не хватало. Сквозь дыры виднелась плещущая о камни морская вода. Один из верных признаков надвигающейся войны: на общественных территориях ничего не ремонтировали. Рабочей силы уже не хватало, да и какой смысл чинить то, что могут разрушить. Лучше потерять слабое звено, но укрепиться там, где остались силы.

Доменика втиснулась в ряды тех, кто собрался на пирсе, чтобы своими глазами увидеть причалившую к пристани «Арандору». Корабль был настолько огромным, что корпусом заслонял вечернее небо. Белоснежный, с ярко-красной и темно-синей отделкой, он по праву входил в пятерку самых шикарных океанских лайнеров, когда-либо бороздивших моря, что подтверждалось двумя синими звездами на его дымовых трубах. Доменика чуть отошла назад и приподнялась на цыпочки, чтобы получше разглядеть все это великолепие. Медная окантовка поблескивала в свете фонарей, освещавших причал. Верхние палубы начали заполняться нарядно одетыми пассажирами, которые выстраивались в стройную очередь для высадки. Раздался лязг цепей и удар о землю – на берег спустили сходни.

– Идут! – закричала какая-то восторженная француженка.

Квартет духовых заиграл легкую мелодию. На пристань одна за другой начали спускаться стильные дамы – атласные платья с заниженной талией были всех оттенков мороженого, а широкополые шляпы в тон украшены тюлем, словно облаками сахарной ваты.

Вокруг молодой женщины в белом кружевном платье с короткими рукавами-крылышками собралась целая толпа фотографов из французских газет. Должно быть, известная артистка, подумала Доменика, когда вокруг засверкали вспышки. Она привстала на носочки, чтобы поймать взгляд женщины, когда та прошествовала мимо. Доменику ждало разочарование: это была не Джанет Гейнор и не Мирна Лой, а просто красивая девушка, совершавшая кругосветное плавание на роскошном лайнере. На борту «Арандоры» не оказалось ни кинозвезд, ни наследников Вандербильта, ни балерин из «Русских сезонов».

Доменика решила пройтись по пирсу, прежде чем возвращаться в Дом Фатимы. Возле популярного клуба собралась толпа – выступающий оркестр переместился на улицу. Вскоре посетители тоже высыпали наружу и начали танцевать. Доменика совсем забылась в музыкальном ритме, когда вдруг почувствовала, что чьи-то руки обхватили ее за талию и тут же подняли в воздух. Она велела незнакомцу поставить ее на землю:

– В следующий раз спрашивайте разрешения!

– Простите. Мне показалось, вам хочется потанцевать.

Молодой человек отправился на поиски более сговорчивой партнерши. Вообще-то Доменика никогда бы не стала осуждать человека, увлекшегося моментом, особенно если это касалось музыки, но в последний раз ее ноги отрывались от земли на карнавале, когда она танцевала с Сильвио.

На вопрос подруг, влюблялась ли она, Доменика ответила, что нет, но, говоря по правде, она и сама толком не знала. Единственное похожее чувство, которое она испытывала, не было безудержным или драматичным. Она не летела с горы, у нее не захватывало дыхание, ведь ее первая любовь началась с дружбы. Вначале она полюбила Сильвио Биртолини как друга, любовью деятельной, крепкой и, в ее представлении, вечной. И пусть он ей не принадлежал, она все равно любила его. Разве не в этом заключается смысл настоящей любви? Ставить его счастье выше своего собственного? Или она выглядела размазней, sap, как называют американцы безвольного человека? Он женится на другой, напомнила себе Доменика. Он мне не принадлежит. И рассуждать тут не о чем.

17

Ведро, которое сестра Мари Оноре подставила под протекающую крышу в коридоре на первом этаже больницы, уже наполовину наполнилось дождевой водой. Доменика вылила его, вернула на место и подождала, когда послышится стук первых капель.

Она повесила планшет с записями о вечернем обходе на крючок у двери и вернулась на пост. В тишине слышалось лишь тиканье больших настенных часов. Доменика скинула туфли. Было 2:05 утра. Работая в ночную смену, она всегда умудрялась взглянуть на часы, когда они показывали именно это время – день и месяц рождения ее матери. Она зевнула и собралась пойти в сестринскую заварить себе чай – одна из девочек принесла макарони. Но вместо этого откинулась на спинку стула и потянулась.

В эту смену с ней дежурил пятнадцатилетний Оливье Деспьер. Ночной сторож отчаянно боролся со сном. Доменике стало жалко мальчишку – он напомнил ей Альдо. Она осторожно положила руку ему на плечо.

– Простите, сестра Кабрелли. – Оливье выпрямился.

– У тебя затечет шея, если будешь так спать. В тринадцатой палате есть кушетка. Иди туда.

Доменика вытащила из-под стола корзину со свежевыстиранными бинтами. Она уже начала аккуратно скатывать их, как вдруг ее взгляд уловил луч света, пробивавшийся из-под закрытой двери часовни. Может, туда пробрался какой-то бродяга, пока она была на обходе. Монахини предупреждали, что некоторые местные используют территорию больницы как городской парк.

Доменика широко открыла дверь часовни и громко сказала «Bonjour», прежде чем заглянуть внутрь. Скамьи были пусты. Она вздохнула с облегчением. Свет исходил от алтарного светильника, мерцавшего возле киота. Она окунула пальцы в чашу со святой водой, перекрестилась и уже собралась закрыть дверь часовни, как вдруг за ее спиной распахнулись входные двери больницы.

Вестибюль мгновенно заполнился шумной толпой мужчин, пропахших моторным маслом и дымом, лица их были покрыты сажей. Доменика предположила, что это пожарные, но, присмотревшись, поняла, что их форма – а точнее, то, что от нее осталось, – когда-то была сине-белой. Некоторые из них были раздеты по пояс, некоторые босиком. Они говорили так громко и быстро, что Доменика не могла разобрать их английский. Тут вошел мужчина, на голову выше остальных, неся на руках раненого. Все мгновенно расступились, освобождая ему дорогу.

Лицо высокого мужчины, как и у других, было вымазано черной сажей. Вряд ли у Доменики получилось бы как-то его описать, потому что, когда она подняла на него глаза, с ней будто что-то произошло. Свет замерцал. Сердце екнуло и заколотилось. Звуки вокруг стихли. Доменика посмотрела на часы: секундная стрелка, как обычно, бежала по циферблату. Она взглянула на потолок, уверенная, что в люстре перегорели лампочки, оттого и эта игра света и тьмы, но все они горели ярко-белым светом.

– У нас был пожар. Этому парню досталось больше всех. Ему нужен врач, – быстро сказал ей мужчина.

Оливье, разбуженный шумом, протиснулся сквозь толпу и оказался рядом с Доменикой.

– Позови доктора Шальфана. Позвони в колокольчик в Доме Фатимы и сходи за сестрой Мари Бернар, – велела она.

– Хорошо, я сейчас.

– Следуйте за мной. – Доменика повела мужчину, несущего раненого моряка, в ближайшую смотровую. – Кладите его сюда. Я послала за доктором. И можете умыться, вон раковина. – Доменика повернулась, чтобы уйти.

Незнакомец схватил ее за руку:

– Останьтесь с ним, пожалуйста.

– Я только принимаю пострадавших, – спокойно сказала она. – Таков больничный порядок.

– Прошу вас, осмотрите его. Он был в котельной, – объяснил мужчина, – и не пришел в себя после взрыва.

– У него шок. Его надо показать врачу.

– Пожалуйста. Не могли бы вы его осмотреть?

Доменика вернулась к раненому, ощупала и осмотрела его травмы. Когда она коснулась его лица, молодой человек моргнул и открыл глаза.

– С вами все будет в порядке, – заверила она. Приподняла его голову и подложила под нее подушку.

В дверь стремительно вкатилась сестра Мари Бернар, повязывая поверх своего облачения передник медсестры.

– Что тут у нас, Кабрелли? – спросила она, моя руки.

– Он потерял сознание. Ссадины на груди, сильный ожог на левой руке и глубокая рана на ноге. Это на первый взгляд.

– Я им займусь. Разберитесь в вестибюле. Распределите пациентов по смотровым, сначала тех, у кого травмы тяжелее.

– Да, сестра.

В комнату вошла Стефани с папильотками в волосах:

– Прибыла для выполнения задания, сестра.

Монахиня бросила на нее беглый взгляд.

– Арлетт, подмените меня здесь. Промойте рану на его руке и перевяжите. Ногу стоит осмотреть доктору.

Сестра Мари Бернар и Доменика вышли из смотровой, незнакомец поспешил за ними. Он попытался уловить, о чем они говорят, но сестра понизила голос, чтобы ее могла слышать только Доменика.

– Пусть Арлетт снимет эти тряпки с головы, когда закончит.

– Хорошо, сестра.

– И что это за медсестра, которую будят посреди ночи, а у нее на губах помада?

– Видимо, она не спала, сестра, – тихо ответила Доменика.

Монахиня повернулась к мужчине:

– Вы кто такой?

– Я капитан «Бойдауна» Джон Лоури Мак-Викарс. – Он отдал честь монахине. – А это мои люди. Мой экипаж.

– Мне нужен ваш судовой манифест[92]. И нам необходимо оформить пострадавших. Всех до единого, – объявила она капитану. – Займитесь бумагами, Кабрелли. И осмотрите капитана, мне не нравится его шея.

– Да, сестра. – Доменика наклонилась ближе к монахине: – Это война?

– Никто ничего не знает. – Сестра Мари Бернар направилась в палату, чтобы проверить койки.

Капитан пошел по коридору за Доменикой.

– Суровая у вас монахиня.

– Вам придется по душе ее прямота, когда она будет отстаивать ваших парней. – Доменика открыла дверь свободной смотровой.

– Бернар – странное имя для женщины.

– В честь святого. Святой Бернард Клервоский. Француз. Основал монастырь Клерво и расширил цистерцианский орден.

– О да, знаменитые цистерцианцы…

– Мне надо вас осмотреть. Садитесь.

– Зачем?

– Чтобы описать ваши травмы для доктора Шальфана. – Доменика сняла со стены планшет для записей и взяла карандаш: – Как пишется ваше полное имя?

Капитан произнес все по буквам.

– Сколько вам лет?

– А сколько вам? – выпалил он в ответ.

– По всей видимости, меньше, чем вам. – Она положила планшет на стол и наклонилась к его шее. – Что случилось?

– Сантерленд вцепился в меня.

– Это пациент из первой смотровой?

– Да, он.

Лицом Мак-Викарс походил на благородного искателя приключений с обложки одного из тех американских романов, которыми зачитывались девушки в общежитии и передавали по кругу, как новую пачку сигарет или коробку конфет. Профиль его вполне можно было назвать флорентийским. Густые каштановые волосы, крупный нос и волевой подбородок напомнили Доменике итальянцев, хотя он и говорил по-английски. Выше всех в своей команде, он при этом был широкоплеч и крепко сбит. Зубы ровные, в глубине рта поблескивала золотая коронка. Сине-зеленые глаза искрились, словно поверхность Тирренского моря в летний зной. Удивительно, как мог человек, настолько далекий от ее дома, вызывать подобные воспоминания. Доменика смотрела на него и узнавала что-то очень родное, отчего ее снова и снова захлестывала волна тепла. Ей было неведомо, откуда взялись эти ощущения, потому она не знала, как от них избавиться. До сих пор у нее неплохо получалось заботиться о пациентах, оставаясь сдержанной в эмоциях. Но мужчина, ворвавшийся в госпиталь с раненым на руках, разрушил возведенную ею преграду.

– С вами все в порядке, мисс? – участливо спросил Мак-Викарс.

Доменика покраснела.

– Я просто проголодалась.

Собираясь что-то записать, она сунула руку в карман передника за карандашом, но тут же уронила его. Карандаш закатился под стол. Она опустилась на колени и пошарила по полу.

– Это что, последний карандаш в Марселе?

– Мы постоянно их теряем. Монахинь это раздражает. Война на пороге, а у нас уже не хватает графита.

– Уверен, ваш карандаш еще на шаг приблизит нас к победе.

– Все может быть, капитан. – Доменика сдержала улыбку. Она достала из шкафа и протянула Мак-Викарсу серую пижаму: – Зайдите за ширму и переоденьтесь. Оставьте свою форму и белье в корзине, мы все выстираем и отгладим.

– Мне нет нужды переодеваться.

– Это правила больницы. Вы обязаны. Иначе сестра сама засунет вас в эту пижаму. Не испытывайте ее терпение. Я не раз видела, как она это делает.

Мак-Викарс хмыкнул и скрылся за ширмой.

– Мелани. Так вас называла монахиня?

– Кабрелли. Она называет нас по фамилии.

Мак-Викарс появился в пижаме и уселся на смотровую кушетку. Доменика осторожно протерла рану на его шее. Он был так близко к ней, что мог сосчитать веснушки у нее на переносице. Капитан отстранился.

– Я подожду доктора. Может, он обнаружит что-то интересное, – буркнул Мак-Викарс.

– Я догадываюсь, что он обнаружит. – Доменика прикрыла рану марлей.

– Дыру, которую нужно зашивать?

– Нет. Трудного пациента.

– Кабрелли. Итальянка в Марселе. Как же вы тут оказались? Можете не говорить. Грустная история, так ведь? Ни семьи, ни друзей, ни дома. Монахини приютили вас, потому что вам некуда было идти. Обучили сестринскому делу в обмен на бесплатный труд, но вы поняли, что полученные знания гораздо ценнее, и решили отработать свой долг перед благочестивыми сестрами в этой захудалой больнице.

– У меня чудесная семья. И в приюте я не нуждалась. Прежде чем приехать сюда, я получила образование в Риме, сдала все экзамены. И эта больница вовсе не захудалая, она переполнена. Но она бесплатная, потому у монахинь нет средств на ремонт. Постарайтесь не забыть об этом, когда будете уходить отсюда. Бросьте что-нибудь в ящик для пожертвований, который стоит в вестибюле.

Извинившись, Доменика ушла. Мак-Викарс прилег на смотровую кушетку, чтобы дождаться врача, и мгновенно заснул.

* * *

Доктор Шальфан расхаживал по палате. Ему было около сорока. Худощавый, с копной рыжих волос, в своем белом халате он напоминал зажженную спичку. Он наблюдал, как медсестра Кабрелли помогает пациенту сесть в ледяную ванну.

– Доктор, я сейчас провожу вас в смотровые.

– Кабрелли, мне нужно с вами поговорить, – объявила сестра Мари Бернар.

– Я держу его. – Жозефина сменила Доменику.

Доменика вышла в коридор вслед за монахиней.

– Сестра, я велела приготовить ванны, поскольку не знаю иных средств от тяжелых ожогов. Нас учили, что ледяные ванны – это первый способ для облегчения боли. Простите, если я превысила свои…

– Вы отлично справились, Кабрелли. Уж не знаю, чем вы так вдохновили медсестер, но они выполняли ваши распоряжения так, как никогда не выполняли мои.

Доменика вытерла лицо краем передника. Она прислонилась к стене и закрыла глаза.

Мак-Викарс заметил ее с другого конца коридора. Он подошел к ней и встал рядом у стены.

– Я навестил почти всех своих ребят. Отличная работа. Вы настоящий капитан, лучше, чем я.

– Я всего лишь медицинская сестра.

– Давайте будем друзьями, Кабрелли. Я вас подразнил немного, уж простите…

– Неужели? Ваши люди заполнили бумаги?

– Все, кроме Доннелли. Он не умеет читать и писать.

– Где вы взяли этот халат?

– У сестры… Алоизии, кажется. – Мак-Викарс потуже затянул пояс. – Вам нравится?

– Доктор обходит смотровые, – напомнила ему Доменика и пошла по коридору. – Вы должны лежать и ждать его.

– Я бы хотел немного здесь освоиться, если позволите. Мне же надо будет проведывать парней.

– Тут все просто. Два этажа и тридцать палат. – Доменика махнула рукой в сторону палат. – Мы не шикарная больница, но неплохая. – По пути Доменика забрала переполненную корзину с грязным бельем и толкала ее перед собой, идя по коридору. Мак-Викарс шел за ней следом.

– В вашей семье есть моряки? – поинтересовался он.

– Ни одного. Но мы очень любим море. И живем у воды. Это считается?

– Когда как. О каком море идет речь?

– Il Tirreno Mare.

– Тирренское море! Я хорошо его знаю. А еще я ходил по Лигурийскому и по Средиземному. Синева Генуэзского залива – просто рай для меланхоликов. Прекрасные воспоминания о тамошнем порте.

– Не сомневаюсь. Вы знаете Виареджо?

– Нет, не слышал. Мы бросали якорь у Джоя-Тауро[93]. Вам знакомо это место?

– Это на Тирренском побережье. – Доменика наклонилась, подняла с пола стопку грязных простыней и бросила их в корзину.

– Вы ведь не француженка, которая подделывает итальянский акцент, правда?

– Англичане считают любой акцент поддельным, кроме своего собственного.

– Я не англичанин! Я шотландец. Разве не заметно?

– А в чем разница?

– Во всем! Вы бывали в Шотландии?

– Нет. Я знаю свой городок и Марсель. За всю жизнь я бывала только в двух странах. Франция – вторая.

Доменика задвинула корзину в прачечную комнату. Мак-Викарс зашел за ней следом. Внутри было невыносимо жарко и шумно. Монахиня в косынке и фартуке поверх облачения пропускала простыню через отжимные валики стиральной машины. Другая монахиня в такой же рабочей форме трудилась у гладильного пресса, выпускавшего клубы пара, когда она зажимала в нем ткань. Обе удивленно взглянули на Мак-Викарса, потом друг на друга.

– Это пациент, – успокоила их Доменика, опустошая корзину с бельем и отсортировывая больничные пижамы от полотенец.

Мак-Викарс попытался перекричать шум:

– Вы любите дождь и холод?

Доменика помотала головой.

– Не страшно, привыкнете. Зато там много всего прекрасного. Зеленые луга, озера, ну и я.

– Я с вами только что познакомилась, капитан. Но я не буду судить по вам обо всех шотландцах. Вы чересчур прямолинейны.

Мак-Викарс рассмеялся:

– Что есть, то есть.

– Хотя меня это не смущает. – В кладовке Доменика сняла с полки стопку свежих простыней. – Вы просто напуганы.

– Что вы имеете в виду? – Мак-Викарс сделал вид, что не слышит ее, и вышел за ней в коридор. – Хочу, чтобы вы знали, что я известен своей храбростью.

– Сегодня вам пришлось вести свою команду в госпиталь. Им досталось – кому-то больше, кому-то меньше, но все они выздоровеют. Вам повезло.

– Вряд ли вы так скажете, когда увидите «Бойдаун».

Доменика направилась в смотровую, Мак-Викарс – следом. Он стоял в стороне, пока она застилала кушетку чистой простыней.

– Как вы думаете, мы смогли бы подружиться? – спросил он, усаживаясь.

– Для этого нужно время.

– Ну, очевидно, вы способны быстро принимать решения. Так как, сможете стать моим другом? Я вам нравлюсь? Не нравлюсь? Безразличен? Раздумываете? Не можете определиться?

– Вы так тараторите. – Она закинула его ноги на кушетку.

– Как вы это сделали? Я в три раза больше вас.

– Горячие полотенца! – Жозефина толкнула дверь бедром и улыбнулась Мак-Викарсу.

Капитан взял полотенце и вытер лицо:

– Ну как я вам?

– Гораздо лучше, – просияла Жозефина.

– А вы, Кабрелли, что думаете?

– Не вижу разницы. Жозефина, как у нас дела на этаже?

– Мы привели парней в порядок. Доктор Шальфан следит за перевязками. Сестра Мари Оноре уже усыпила троих, читая вслух Священное Писание.

– Простите их. – Мак-Викарс печально покачал головой. – Скажите вашей благочестивой сестре, пусть оглашает результаты скачек. Тогда они не заснут.

– Я должна идти. – Доменика повернулась к двери.

Мак-Викарс схватил ее за руку:

– Вам же сказали, что ситуация под контролем?

Доменика осторожно высвободила руку.

– Это моя смена, и я здесь за все отвечаю. Потому задам вам вопрос.

– Какой?

– Не хотите ли чаю, капитан Мак-Викарс?

Тут в дверь просунула голову Стефани:

– Доменика, ты нам нужна.

– Простите, капитан. Чай и печенье в сестринской в конце коридора. Угощайтесь.

18

Над Марселем взошло солнце, и вестибюль больницы Святого Иосифа залило светом. Уставший после ночной смены Оливье елозил по полу шваброй.

– Ты почему еще здесь? – Доменика забрала у него швабру.

– Сестра Мари Бернар сказала, что я не могу уйти, пока не уберу запах дыма из вестибюля.

– Быстро он не выветрится. Я сбрызну тут одеколоном.

Оливье улыбнулся и вновь забрал у нее швабру, чтобы закончить работу.

– А вы почему еще здесь, мадемуазель?

– Потому что до начала следующей смены я тут за главную.

Пока Доменика совершала обход, в больнице было тихо. Всем морякам с «Бойдауна» после осмотра оказали первую помощь. Они спокойно спали на своих койках. Медсестры утренней смены уже собрались на больничной кухне, чтобы приготовить пациентам завтрак. По коридору разносился запах свежесваренного кофе и горячих круассанов. Хотя Доменика и проголодалась, желание оказаться в своей постели было сильнее. Она расписалась в журнале о сдаче смены и убрала его. Она уже собиралась окропить себя святой водой, как вдруг вспомнила еще об одном деле. Доменика зашла в темную прохладную часовню, закрыла за собой дверь и преклонила колени перед алтарем. В воздухе витал аромат гвоздик. Она положила Священное Писание на аналой[94], рядом на приставной столик поставила чаши для причастия, положила колокольчики и покровы.

– Я не нашел, где включается свет. – Мужской голос прорезал тишину.

Она прищурилась, вглядываясь в темноту:

– Капитан Мак-Викарс?

– Я не собирался тут молиться.

– Я вас не обвиняю.

– Что вы делаете? – невинным тоном спросил капитан.

– Сестра Клодет попросила подготовить часовню к мессе.

– Сегодня воскресенье?

– У нас ежедневные мессы. А вы что здесь делаете?

– Ваша прачка гладит мою форму. Не знаю как, но ей удалось вывести пятна от машинного масла. Я предложил ее поцеловать.

– Она согласилась?

– Это наше дело с мадам Эстер Де Гуиза Винг.

Доменика повернулась к выходу.

– Останьтесь, – попросил он.

– Настоятельница ждет документы.

– Любое начальство стоит иногда заставить подождать хотя бы для того, чтобы научить смирению. Посидите со мной.

Он подвинулся на середину скамьи, освобождая ей место, и раскинул руки на спинке, словно крылья.

Доменика присела с краю, как можно дальше от него.

– Вы католик?

– Нет, нет, нет, нет.

– Одного «нет» вполне достаточно.

– Прекрасные мелодии лучше звучат в четырехголосии. Мисс Кабрелли, вы можете этого не знать, но в Шотландии почти не осталось католиков. Их оттуда изгнали.

– Мне это известно.

– Тогда зачем спрашиваете?

– Зная историю, могу предположить, что добропорядочный протестант меньше всего хотел бы оказаться в католической часовне. Вот я и подумала, что вы, возможно, католик.

– Мне разрешено здесь смеяться?

– Вы же капитан. Вы можете делать все, что захотите.

– Кто этот парень? – Мак-Викарс кивнул на статую.

– Это святой Бернард Клервоский. Я вам о нем говорила.

– Точно. Тот самый. Выглядит каким-то худосочным.

– Он же француз. Святой Бернард известен как Учитель церкви[95].

– Как по мне, так святой должен быть поэнергичнее, чтобы верующим было к чему стремиться, чему подражать. Да и статуя вышла бы получше, вы не находите? Католикам надо поехать в Шотландию и найти чемпиона по метанию бревна[96] с крепкими ногами, чтобы он позировал. На святого Бернарда не стоило тратить бронзу. Я бы не доверил свою душу тщедушному типу с покатыми плечами и безвольным подбородком, а вы?

– Поздно, я уже молилась ему.

– У вас на носу ровно семь веснушек.

– А у вас небольшой скол на переднем зубе, слева, – парировала Доменика.

– Я упал с лошади.

– Как себя чувствует лошадь?

– Боюсь, давно сдохла. Мне было десять.

– Монахини пригласили вас на завтрак. Я не нашла вас в палате и подумала, что вы уже покинули больницу. Вы, должно быть, проголодались. Я могу отвести вас в трапезную, когда буду уходить.

– Если бы эти святые женщины держали в тумбочках печенье, я не был бы так голоден.

– Надо было напоить вас чаем и накормить.

– Не справляетесь с обязанностями, Кабрелли. Но ничего, я съел макарони в компании очаровательной блондинки.

– Я смотрю, вы тут уже освоились.

– Ну да. А потом выпил соды под присмотром сестры Мари Оноре. Вы монашка?

– Нет.

– Хорошо. А то я их боюсь.

– Почему?

– Их всегда слишком много. Они ходят скопом, будто пчелиный рой.

– За месяц вы уже второй человек, который спрашивает, не монахиня ли я. Может, это знак и мне стоит подумать об этом?

– Ну не знаю. Вы как относитесь к пчелам?

* * *

Трапезная была светлой и солнечной. В высоком камине у дальней стены плясали языки пламени над решеткой, на которой стояли три чайника. В большом зеркале над камином отражались длинный стол, стоящий в центре комнаты, и сидящие за ним монахини.

– Мать-настоятельница хотела с вами поговорить, – шепнула Доменика. – Идите.

– Которая из них она?

– Та, что с большим крестом. Во главе стола.

Доменика наблюдала, как Мак-Викарс, в пижаме и халате, робко приближается к настоятельнице. Она постаралась сдержать улыбку.

– Благодарю вас, матушка, за заботу о моем экипаже. – Мак-Викарс жестом подозвал Доменику: – Сестра, простите, как вас зовут?

– Кабрелли.

Он щелкнул пальцами.

– Сестра, еще раз, ваше имя?

– Доменика.

– Медсестра Доменика Кабрелли отлично поработала.

– Она одна из наших самых способных новеньких.

– Новеньким обычно не хватает опыта. А мисс Кабрелли прошлой ночью руководила отделением как генерал.

– В ее случае «новенькая» означает, что она только готовится пополнить ряды сестер Явления Святого Иосифа.

Мак-Викарс укоризненно посмотрел на Доменику:

– Вы же сказали, что вы не монахиня?

– Не монахиня. Но я молюсь об этом.

Настоятельница осмотрела капитана с ног до головы.

– Могу я взглянуть на ваши руки, капитан?

На покрасневших руках Мак-Викарса были видны ожоги.

– Капитан, я настаиваю, чтобы сестра Кабрелли обработала ваши раны. Они будут кровоточить, а вам не нужна инфекция. – Настоятельница повернулась к Доменике: – Возвращайтесь на завтрак, когда закончите.

* * *

В смотровом кабинете царила идеальная чистота. На кафельном полу не было ни единого пятнышка, как и на окнах, до такой степени прозрачных, что казалось, будто в рамах просто нет стекол.

Мак-Викарс предпочел отвернуться, когда Доменика осторожно протирала обожженную кожу на его руках. Потом она опустила их в тазик, наполненный чистой водой со льдом.

– Простите, но если я сделаю перевязку, не очистив ожоги как следует, останутся шрамы. У вас красивые руки, не хочется их портить.

– Не ждите от меня благодарности за причиненную боль. А вот за комплимент спасибо. Вы неплохо говорите по-английски, мисс Кабрелли.

– Мой английский лучше французского. Я часто дежурю с Мэри Гей Махони. Это одна из медсестер, и она тоже из Шотландии. У нее на кровати чудесное шерстяное одеяло. Говорит, что оно оттуда.

– Как же вы собираетесь отказаться от хороших вещей, когда примете монашество?

– А почему монахиня должна отказываться от красоты? Это один из величайших даров Божьих, разве нет? Вот ваше обручальное кольцо. – Доменика спрятала кольцо в кармашек его больничной рубашки и застегнула пуговицу.

– Это кольцо – знак отличия. Я заслужил его на Великой войне.

– Но вы же были совсем мальчишкой?

– Шестнадцатилетним. Потому я ношу его на мизинце. За эти годы мои руки, кажется, стали больше, чем ноги. Я все думаю, что надо бы подогнать его по размеру.

– Мой отец мог бы это сделать. Он ювелир. И огранщик.

– О, так вы похожи на святую Екатерину[97] – она была богатой светской девушкой, эмансипе своего времени, если угодно, но отказалась от всех удовольствий, чтобы уйти в монастырь. Простите за откровенность, но это то, что мы, шотландцы, называем страховкой от огня. Ты посвящаешь свою жизнь добрым делам и взамен получаешь шанс не попасть в ад, когда настанет твой смертный час.

– Для протестанта вы немало знаете о наших святых.

– Я читал.

– Тогда вам наверняка известно, что не все ювелиры богачи. Мой отец зарабатывает на жизнь и, как любой ремесленник, ждет, когда ему заплатят. И пока он ждет, наша семья сидит без денег и маме нелегко приходится.

– То пир, то голод. И второе явно чаще.

– Ну нет, итальянцы никогда не голодают. Тут мы изобретательны. Живем у моря, так что ловим рыбу. Едим каштаны, зелень одуванчиков, яйца. Помидоры. Печем хлеб. Вы знаете, вы ведь бывали в Италии.

– А моя мать тушила мясо и варила кашу, но в доме всегда была бутылка хорошего виски, чтобы запивать безвкусную еду.

– По-моему, прекрасная еда для холодного климата.

– Я никогда не ел каштанов.

– Они очень вкусные. – Доменика вспомнила мать, стоящую на кухне у плиты, и сердце ее наполнилось грустью.

– Ну вот, я вас расстроил. – Мак-Викарс вынул руки из воды. – Не плачьте!

– Держите руки в холоде. – Доменика смахнула слезу.

– Я буду хорошо себя вести, если вы скажете, почему заплакали. – Он вновь опустил руки в тазик со льдом.

– Я вспомнила маму.

Доменика вынула одну руку Мак-Викарса, аккуратно обтерла ее и нанесла на обожженные места густую смесь.

– Что это?

– Мед.

– Который в чай кладут?

– Лечебный. У монахинь в саду есть ульи. Они делают особое обеззараживающее средство из меда. Говорят, за ним со всей Франции приезжают. – Доменика осторожно забинтовала его руку. – Я взяла себе маленькую баночку и добавляю немного в крем для лица.

– Им стоит разливать эту смесь по бутылкам и продавать женщинам, чтобы они становились такими же красивыми, как вы.

Доменика отвернулась, с трудом сдерживая смех. В больнице у нее было много пациентов-мужчин. Большинство из них, преисполненные благодарности, называли ее своим прекрасным ангелом. Как оказалось, благодарные пациенты говорили то же самое всем медсестрам.

Доменика перевязала капитану вторую руку.

– Как вы себя чувствуете?

– Нигде ничего не болит.

– Сестра приготовит вам поесть. Как только вас накормят и отгладят вашу форму, вы сможете вернуться на корабль и плыть дальше.

– Мисс Кабрелли? Я вас люблю.

Доменика рассмеялась.

– Нет, я серьезно. Мои руки горели, а теперь они укутаны, как новорожденный младенец. – Мак-Викарс поднял руки вверх. – Я немного разбираюсь в вашей работе. Я как-то вытащил пулю из живота одного парня на поле боя… Ладно, не на поле боя, а на полу моего любимого паба под названием «У Тука» в Глазго, но я тогда спас ему жизнь. И все же не думаю, что мне когда-либо доводилось снимать чужую боль. А вам это удалось.

Мак-Викарс пошел следом за Доменикой обратно в трапезную. У капитана кружилась голова от голода, но аппетита не было. Все тело ломило, хотя боли он не чувствовал. Он был сам не свой и не понимал, что стало тому причиной.

Мать-настоятельница похвалила сделанную Доменикой перевязку, поблагодарила ее и пригласила позавтракать вместе с капитаном. Это было редкое приглашение, и Доменика покорно приняла его. Они с Мак-Викарсом сидели у камина, и Доменика рассказывала ему о родном доме. Он слушал очень внимательно, одновременно поглощая лучший завтрак в своей жизни. Вкус клубничного джема на круассане тут же уносил в ласковый летний день. Пышный омлет, посыпанный свежей зеленью, таял во рту. А такой горячий кофе он не пил с тех пор, когда «Бойдаун» стоял на причале у берегов Колумбии. Но капитан не просто утолял голод вкусной едой, душа его тоже насыщалась. Он даже подумал, не причина ли тому кареглазая медсестра из Италии.

* * *

Мак-Викарс стоял в стороне, пока медсестры по одной заходили в часовню. Доменика успела ему кивнуть. Другие девушки наградили его целой порцией улыбок и подмигиваний. Следом за ними внутрь вошли монахини. Сестра Мари Оноре тоже улыбнулась ему, потом остановилась, вынула деревянный клин из-под двери часовни и закрыла ее. Он услышал бормотание священника, читающего молитву. Мак-Викарс развернулся, готовый было покинуть больницу Святого Иосифа через дверь, в которую вошел накануне ночью, как вдруг оказался лицом к лицу со статуей Девы Марии. Он на мгновение замер и посмотрел на нее снизу вверх. Ощупав нагрудный карман кителя, он достал оттуда свой золотой перстень. Взяв со стойки бумагу и карандаш, написал:

23 марта 1939 года

Досточтимая мать-настоятельница,

выражаю Вам свою благодарность. Экипаж «Бойдауна» в вечном долгу перед Вами. А пока примите это кольцо в качестве платы за услуги, оказанные на столь высоком уровне.

Искренне Ваш,

капитан Джон Лоури Мак-Викарс

Он завернул кольцо в записку и положил в ящик для пожертвований у входной двери. Капитан выполнил приказ медсестры Кабрелли. Он вышел из больницы и пешком отправился к докам, в привычный и понятный ему мир.

19

Апрель 1939 года

Стефани выключила прикроватную лампу. Жозефина скинула домашние туфли и скользнула под одеяло.

– Монахиням не мешало бы включать на ночь отопление, – пожаловалась она.

– Скоро станет так жарко, что о холоде ты уже и не вспомнишь. – Стефани развернула еще одно одеяло, лежащее в ногах, и накрылась им.

Доменика выбралась из постели и плотнее закрыла свое окно.

– Так вот откуда тянуло холодом.

– Простите, девочки.

– Была сегодня почта?

– Я положила на твой стол, – ответила Доменика.

– Не для меня, – уточнила Стефани, – для тебя.

– Ничего.

– А я-то думала, мы еще увидим твоего капитана, – вздохнула Жозефина.

– Вовсе он не мой. – Доменика словно оправдывалась.

– Некоторые мужчины очень медлительны. – Жозефина взбила кулаком подушку и перевернулась на бок.

– Девочки, прошла всего неделя, – напомнила им Стефани. – Он сейчас на стадии борьбы.

– С кем?

– С самим собой. Он борется со своими чувствами.

– Зачем ему это делать? – Доменика села в кровати.

– Знаете, на самом деле мы им не нужны. Мужчины предпочли бы, чтобы нас вообще не существовало, тогда им не пришлось бы никому уступать. Им нравится скитаться по миру без всяких привязанностей. Иначе зачем мужчине жить в море? – Стефани намазала лицо кремом, не глядя в зеркало.

– У тебя просто энциклопедические знания об особях мужского пола, – восхитилась Жозефина.

– Мне все равно, напишет он мне или нет. Я не хочу связываться с моряком, – продолжала настаивать Доменика.

– Ты уже с ним связалась. К тому же у него есть звание, – заметила Жозефина.

– Никогда не выходите замуж за моряка, – изрекла всезнающая Стефани. – В море они проводят гораздо больше времени, чем на суше. У Доменики будет куча детей, которых ей придется воспитывать одной, а капитана ищи-свищи.

Доменика перевернулась на другой бок. Что ж, по крайней мере, она знает, как ее подруги относятся к капитану. Сегодня был очень долгий день. Когда она читала молитвы, монастырская жизнь вновь представилась ей утешением. Засыпая, она в очередной раз подумала о возможности стать монахиней. Так ли уж велика эта жертва на фоне мировых бедствий? Доменике хотелось покоя и душевного равновесия, обрести которые можно было, лишь познав свое сердце. Вскоре ей предстояло выяснить, кому же оно принадлежит – сестрам Святого Иосифа или капитану.

* * *

На четвертом этаже Дома Фатимы трижды прозвенел колокольчик, сообщающий, что в вестибюле ожидает посетитель. Дежурный позвонил по внутреннему телефону и попросил спуститься Доменику. В свой выходной она убирала комнату, одетая в выцветшие рабочие брюки и хлопковую рубашку. Стефани накрутила ей волосы на папильотки, так что голова ее была покрыта разноцветными лоскутками.

– К вам пришли, мадемуазель, – сообщил дежурный.

В вестибюле стоял капитан Мак-Викарс.

– Доброе утро, мисс Кабрелли. – Одет он был не в форму, а в мрачный серый костюм с синим галстуком.

– Собрались на похороны?

– Нет, это мой парадный костюм.

– Хорошо выглядите.

– Я был в Марселе всю последнюю неделю.

– Одиннадцать дней, – поправила она его.

– Неужели прошло так много времени? Я возился тут, в порту. Понятное дело, круглосуточно. Пытался вернуть старичка «Бойдауна» в пригодное состояние.

– Удалось?

– Вполне.

Доменика прокрутила в голове перечень его оправданий. Когда одиннадцать дней назад они расстались после завтрака, она надеялась, что скоро снова его увидит. Но выздоровевшие и выписанные пациенты редко, если вообще когда-либо, возвращались в больницу.

Мак-Викарс продолжил оправдываться:

– Сейчас непростые времена для торговых моряков. Некоторые из наших путей закрыты или слишком опасны…

– Я понимаю.

– Я взял увольнительную и вспомнил, что у вас выходной по субботам. Значит, вы точно не на дежурстве.

Доменика потрогала лоскутки в волосах.

– Это единственный день, когда я могу сделать прическу, – сказала она смущенно.

– Да, конечно, – произнес Мак-Викарс и продолжил: – Когда мы виделись последний раз, вы показались мне немного бледной, и я подумал, не согласитесь ли вы прокатиться? Я одолжил автомобиль. Кабриолет. Скорость не больше тридцати миль, но мы так далеко и не собираемся.

– Хорошо.

– Хорошо, что я одолжил автомобиль, или вы согласны прокатиться?

– И то и другое. Я только схожу за шляпкой.

Доменика поднялась наверх в свою комнату. Зайдя, она встала в дверях и замерла.

– Что случилось? – Жозефина оторвала взгляд от книги, которую читала.

– Капитан здесь. И я приняла его приглашение покататься на автомобиле.

– Стефани! – крикнула Жозефина.

Стефани вошла в комнату, придерживая у бедра корзину для белья.

– Что?

– У Доменики свидание с капитаном.

Жозефина усадила Доменику на стул. Стефани отставила корзину, и обе принялись за дело. Пока Жозефина снимала лоскутки с волос Доменики и расчесывала крутые завитушки, Стефани порылась в ее шкафу и достала клетчатый сарафан и сандалии. Девушки помогли Доменике одеться. Она сунула ноги в сандалии, а Стефани опустилась на колени и застегнула ремешки на ее щиколотках. Доменика наклонилась к зеркалу и подкрасила губы помадой.

– Вот твоя сумочка. – Жозефина вложила ее Доменике в руки. – Деньги в боковом кармане. Может, они тебе понадобятся. Иди.

– Стой! – Стефани потянулась за флакончиком духов Joy и сбрызнула Доменике шею. – Теперь беги.

Доменика вернулась в вестибюль, оставив на лестнице шлейф ванили и роз. Капитан встал и пристально осмотрел ее с ног до головы.

– Что-то не так? – Доменика робко потрогала волосы.

– Все идеально.

– Спасибо.

– А шляпку вы забыли.

* * *

Рут де ла Жинест[98] вилась, словно серебристая лента, между зелеными холмами с одной стороны и отвесными белыми скалами с другой. Всякий раз при крутом повороте за скалами проглядывал кусочек синего Средиземного моря.

Мак-Викарс проехал мимо нарядного замка и двинулся вверх по горному серпантину.

– Здесь, кстати, останавливался Наполеон.

– Как гласит легенда, в мой городок Наполеон тоже заезжал. Его сестра Полина жила на вилле на берегу моря со своим итальянским принцем. А другую сестру, Элизу, Наполеон сделал великой герцогиней Тосканской.

– Какая щедрость. О родных он явно не забывал.

– Диктаторы, как известно, очень заботятся о собственных семьях. А вот остальным приходится несладко.

– Вы ведь оказались в Марселе не по своей воле?

– Я отбываю наказание.

– Что же вы натворили? – Мак-Викарс улыбнулся.

– Это не смешно, капитан.

– Вы же не шпионка, правда?

– Нет. В моей истории все гораздо прозаичнее. На работе я пошла против устоев нашей церкви. Мой шеф, Dottore Претуччи, отправил меня сюда, чтобы я продолжала заниматься сестринским делом. Он думает, что священник в конце концов забудет о моем прегрешении. Но мне кажется, доктор просто не знает нашего священника.

– И в чем же состоял ваш страшный грех?

– Я рассказала молодой матери о планировании семьи.

Мак-Викарс присвистнул.

– В католической стране?

– Других стран я не знаю.

Капитан переключил передачу в старом драндулете и протянул к ней руку. Доменика не взяла ее, но развернулась к нему.

– Капитан Мак-Викарс, вы женаты?

Мак-Викарс вернул руку на руль.

– Мисс Кабрелли! Как вы могли подумать? Разве я пригласил бы вас покататься, если был бы женат?

– Надеюсь, нет.

– Вам нечего бояться. Я не женат и не планирую. За это я вам ручаюсь. И, кстати, я оставил сестрам Святого Иосифа свое кольцо в качестве платы за услуги, оказанные моему экипажу.

– В Доме Фатимы только о вас и говорят.

– Неужели?

– У вас богатый выбор невест. Девочки от вас в восторге. Говорят, вы красивый и щедрый.

– Благодарю. Я такой и есть.

– И все же вам удалось остаться холостяком. Полагаю, если бы вы хотели жениться, то давно бы это сделали.

– Что вы имеете в виду? – Мак-Викарс оторвал взгляд от дороги и посмотрел на Доменику.

– К сорока годам мужчина точно должен определиться.

– Кто вам такое сказал?

– Моя мать.

– А вы, видимо, не подвергаете слова матери сомнению.

– Надеюсь, вы не сочтете мой вопрос невежливым. Почему вы не женаты?

– Женщины, которые выходят замуж за моряков, делают все, чтобы их мужья бросили море. Для меня это достаточная причина, чтобы избегать брака. Я люблю свою свободу.

– Я тоже. – Доменика накрыла ладонью руку капитана. – А вы знаете, что когда вас держат за руку, это полезно для вашего сердца? Снижается давление.

– Не думал, что у меня есть проблемы с сердцем.

– Теперь не будет.

* * *

Кафе «Нормандия», расположенное на холме над Кассисом, представляло собой старый фермерский дом с садом и огородом, окруженный лавандовыми полями. Прогуливаясь по территории, Доменика слышала негромкое жужжание пчел, трудившихся над лиловыми цветками. Она нашла самое высокое место на утесе и огляделась. Оттуда открывался вид на крыши домов, а вдали горы встречались с морем. Жаркое солнце приятно грело кожу. Наконец-то она почувствовала во Франции то, чего ей так не хватало, – настоящее тепло. Мак-Викарс позвал ее. Он уже ждал в саду, где им накрыли обед.

– Прошу! Надеюсь, вам понравится. – Мак-Викарс наполнил ее тарелку.

– Выглядит аппетитно.

Мак-Викарс уселся напротив.

– Ну же, попробуйте.

Она откусила кусочек булочки с маслом и тонкими ломтиками ветчины.

– Нравится?

Она кивнула. Он налил вина ей и себе, поднял свой бокал.

– Вино они делают здесь, на ферме. За вас! – Он отпил немного.

Доменика тоже сделала глоток.

– Вообще-то и мы делаем вино.

– Оно такое же вкусное?

– Конечно.

– Да уж, рискованно дарить вино итальянцу.

– Мне было четыре года, когда я впервые его попробовала. Естественно, оно было хорошенько разбавлено водой. На самом деле это часть нашей жизни: собрать виноград, размять его, разлить вино по бочкам.

– В Шотландии детям не дают спиртное, пока мы не подрастем, чтобы попробовать его тайком. Некоторые так до конца жизни тайком и пьют. А итальянцы и французы все делают правильно. К тому, что разрешено с самого детства, и тяги не будет.

– Теперь итальянцы и французы стали заклятыми врагами. Как такое могло случиться?

– Враг по соседству всегда самый опасный, – вздохнул капитан. – Жаль, я не могу их остановить.

– У вас еще будет шанс.

– Я не слишком нарядился? – Он откусил от сэндвича.

– По-моему, нет. Но я все же решила переодеться, когда увидела вас в костюме.

– Вы же пошли наверх не для того, чтобы прихорошиться и понравиться мне? Если так, то вы опоздали. Вы уже давно мне нравитесь.

Джон Мак-Викарс неожиданно перегнулся через стол и поцеловал ее. Она ощутила вкус вина на его губах. Последовал еще один нежный поцелуй. Когда она открыла глаза, то почувствовала теплоту солнечных лучей и одновременно прохладу обдувавшего их ветерка. Природа явно им благоволила.

– Я должен был спросить разрешения, – произнес он виновато. – Простите меня.

Доменика подалась вперед и тоже поцеловала его.

– Вы прощены.

– Идемте со мной. – Он встал, подошел к ней и взял за руку.

Доменика шла за капитаном по узкой тропинке в лес, начинавшийся за фермерским домом. В лесу было темно. По обе стороны росли громадные деревья, солнце едва пробивалось сквозь листву. Она услышала шум воды и поискала глазами источник. Заглянула в овраг в поисках речки, но ее не было.

Капитан повел Доменику на звук. На вершине скалы брал свое начало водопад, достигал обрыва и потоками прозрачных каскадов низвергался вниз.

– Я тут подумал… – заговорил Мак-Викарс, стараясь перекричать шум. – Надо привозить сюда генералов со всех стран, прежде чем они решат сбрасывать свои бомбы.

Водопад казался настоящим чудом. Доменика встала позади капитана, обняла его и прислонила голову к его спине. Он крепче прижал к себе ее руки, их пальцы переплелись. Так они и стояли до тех пор, пока послеполуденное солнце не стало похоже на спелый персик.

Доменика Кабрелли провела немало часов своей жизни в молитвах. Церковные обряды и ритуалы приносили ей утешение, но оно не могло сравниться с безмятежностью, которую она сейчас испытывала. Даже дом, ее главная отдушина, никогда не давал ей того покоя, какой она нашла в объятиях капитана. Может быть, Джон Мак-Викарс откроет ей новый мир и она сможет забыть о том, что потеряла. Может быть, он, словно компас, укажет ей, куда двигаться дальше.

Мак-Викарс же чувствовал, что непременно хочет сделать Доменику счастливой, – желание это миновало его в прошлых романтических отношениях, когда он легко распутывал сети и ускользал так виртуозно, что его очередная спутница ни о чем не подозревала, пока он не исчезал навсегда. Но с мадемуазель Кабрелли все было иначе. Ему тоже хотелось о многом забыть, и он задавался вопросом, сумеет ли итальянская медсестра осуществить его самую заветную мечту – зажить наконец счастливой жизнью, что, как казалось, легко получается у других.

20

Доменика взглянула на свои белые рабочие туфли. Накануне вечером у нее уже не было сил их почистить, хотя они явно в этом нуждались. Она встряхнула бутылочку с жидкой ваксой, плеснула немного на тряпку и прошлась ею по потертостям.

– Привет, Кабрелли. Почта. – Мэри Гей Махони протянула Доменике посылку. – Похоже, у тебя милый друг в Шотландии.

– Grazie.

– Prego. Один месяц в монастыре в Болонье – и шотландка уже может говорить по-итальянски.

– Я бы хотела побольше узнать о твоем народе.

– Спрашивай о чем угодно. Я родилась и выросла в деревне. Мы были единственными католиками. Там меня и нашли монахини. Рядом с озером. Они всегда ищут таких, застрявших в глуши.

– А как у вас в Шотландии можно определить, что ты нравишься мужчине?

– Единственное доказательство любви мужчины – это то, как он заботится о своей корове.

– А если у него нет коровы?

– Значит, тебе не повезло.

Доменика вскрыла конверт и прочла письмо.

9 апреля 1939 года

Дорогая синьорина Кабрелли,

Поздравляю Вас с праздником светлой Пасхи. Я бесконечно благодарен Вам за заботу и перевязки. Моя мать всегда восхищалась моими руками, даже когда смотрела на крохотные кулачки сразу после моего рождения. Благодаря Вашей медовой мази у меня не осталось шрамов, мои конечности уже не похожи на вареные свиные копыта, а пальцы снова такие же изящные, как были до травмы. Я поделился мазью, которую Вы мне подарили, с экипажем «Бойдауна». Моя команда не устает благодарить монахинь и прекрасных медсестер, каждая из которых, как они сами говорят, «совершенна как роза».

Булочка с ветчиной, которую мы вместе ели в Кассисе, теперь моя любимая еда и самое прекрасное воспоминание. А Ваши поцелуи у водопада никогда ни с чем не сравнятся, что бы в моей жизни дальше ни происходило. Общение с Вами – истинное наслаждение. Посылаю Вам небольшой подарок от мастериц из Данди[99].

Капитан Джон Л. Мак-Викарс,

«Бойдаун»

Она достала из коробки бумажный сверток и развязала ленту. Из свертка выпал кашемировый шарф сиреневых и темно-лиловых оттенков. Цвета напомнили ей лаванду, растущую на склонах над Кассисом. Она даже подумала, не выбрал ли капитан такой шарф именно по этой причине.

День памяти святой Бернадетты Лурдской

– Нас зовет сестра Мари Бернар, – сообщила Жозефина, надевая платье.

– Мы слышали колокольчик. – Стефани приколола к волосам церковную вуаль. – Ты готова? – Она повернулась к Доменике: – Andiamo. Видишь? Ко мне уже привязался твой итальянский.

Доменика накинула на плечи шарф, подаренный Мак-Викарсом. Девушки направились в монастырский сад.

– Шарф просто шикарный, – похвалила Жозефина.

– Наконец-то мне есть куда его надеть.

– Наконец-то вам понравился парень, мадемуазель Кабрелли! – поддразнила ее Стефани. – А то мы боялись, что ты пострижешься в монахини.

– Даже не думай, – уверенно сказала Дарлин Хек, операционная сестра, встретившая их у входа в сад. – Никогда не принимай никаких важных решений, когда сильно устала. Эти монахини умеют выжимать из нас все соки. – Дарлин вручила каждой медсестре по бархатному мешочку с четками: – Подарок от сестер.

– Как считаете, святая Бернадетта одобрила бы такую шумиху в свой день? – прошептала Стефани. – Она вроде была очень скромной.

Жозефина обмотала четки вокруг запястья и пропустила их между пальцами.

– Это прекрасный повод для сестры Мари Оноре запустить руку в монастырский подвал за добрым марочным шампанским.

– Слава Богу, она не любит пить в одиночку. – Стефани перекрестилась.

На ветках лимонных деревьев распускались бледно-зеленые почки. Монахини опустились на колени на мягкую траву, медсестры последовали их примеру. Когда женщины склонили головы для молитвы, жужжание пчел в ульях, выстроившихся вдоль стены, чуть заглушало голос сестры Мари Бернар, которая произнесла первые слова Розария. Вскоре их молитвы уже звучали громче пчелиного гула.

В день святой Бернадетты Лурдской, покровительницы исцеления, медсестры самых разных национальностей становились француженками. Когда священник призвал их помолиться в тишине, Доменика обвела глазами сад и обратилась к святой с просьбой защитить небольшое женское войско, стоявшее на страже добра в больнице Святого Иосифа. Не забыла она и про одного моряка, который, как ей хотелось верить, тоже помнил о ней.

* * *

Джон Лоури Мак-Викарс прогуливался в Глазго по парку Келвингроув с книгой в руке. Правда, читать он не собирался, книга имела сугубо практическое значение. Между страницами он хранил чистые листы тонкой бумаги и синие конверты. Мак-Викарс мог в любой момент усесться где-нибудь в центре города, пристроить книгу на коленях и ручкой, которую всегда носил в кармане кителя, написать письмо.

На корабле моряк всегда вынужден занимать минимум места, потому на суше это тоже становится привычкой. Большинство вещей, которыми владел Мак-Викарс, можно было использовать для самых разных целей. Он поступил в торговый флот в восемнадцать лет, так что годы службы сделали свое дело. Мак-Викарс достал карманный нож и аккуратно вскрыл конверт со штемпелем Марселя. Он улыбнулся в предвкушении и открыл первое письмо, полученное от Доменики Кабрелли.

17 апреля 1939 года

Дорогой капитан,

Надеюсь, Ваши руки хорошо заживают. В день памяти святой Бернадетты я купила маленький пузырек святой воды из Лурда. Мэри Гей считает, что воду туда могли налить и из крана в церкви Святого Иосифа, но даже если она не из Лурда, все равно ее освятили.

Вас здесь часто вспоминают. Если будете грустить, знайте, что сестры Святого Иосифа молятся за Вас. Они молятся и за мою семью.

Мой брат Альдо служит в итальянской армии, и его отправили в Тунис для какой-то операции. На открытке, которую он мне прислал, он просто написал: «Я здесь». Не знаю, означает ли это что-то, кроме того, что мой брат не умеет писать писем. По словам мамы, в наших краях ходят слухи, что вот-вот объявят войну. Раньше говорили, что «если хотите знать, что задумал король, спросите крестьянина», а у нас можно спросить мою мать.

Она написала, что на вилле Паулины в Виареджо теперь хозяйничают фашисты. Чернорубашечники решили прибрать к рукам самое роскошное здание в нашем городке. Еще мама слышала, что фашисты вводят военный режим по всему побережью Италии. В Лукке, ближайшем к нам городе, большие перемены. На шелковых фабриках теперь шьют военную форму. Я молюсь, чтобы все это было просто маскарадом.

Спасибо за шарф, который напоминает мне о Вас и о том, как все было раньше.

Целую Вас,

Доменика

Мак-Викарс не на шутку встревожился. Émigré из Италии, работавшая в католической больнице во Франции, скоро останется без работы и без страны. Он хорошо понимал, как будут развиваться события. Монахини не смогут защитить своих медсестер, и тех просто вышвырнут вон. Доменика не будет в безопасности ни во Франции, ни в Италии.

Мак-Викарс полагал, что он, получив новый приказ, скорее всего, окажется в южных широтах. «Бойдаун» был передан британскому правительству, так что его припишут к какому-нибудь другому судну. Как и Доменика, он будет вынужден покинуть свое нынешнее место и окажется лицом к лицу с неизвестностью. А капитана с его опытом и званием, вероятно, отправят очень далеко от дома и от Доменики Кабрелли, на самый край света.

21

Глазго, Шотландия

Май 1939 года

Первые итальянские иммигранты, прибывшие в Шотландию в конце девятнадцатого века, сразу занялись делом. Они готовили джелато, открывали пиццерии и осваивали приготовление местного деликатеса – рыбы во фритюре с картошкой. Их карие глаза, темные волосы и оливковая кожа резко выделялись на фоне бледных голубоглазых шотландцев. Итальянские женщины ничуть не уступали своим трудолюбивым мужчинам, работая с ними бок о бок в бистро и пабах. Переселенцы из Италии женились и заводили детей. За три поколения «бритальянцы» стали одной из составляющих исконной шотландской ткани, добавив шелковистой шерсти веса, прочности и цвета.

Арканджело Антика был как раз из той первой волны иммигрантов и, переехав в Шотландию, стал разносчиком мороженого в Глазго. Его брат Франческо, который, по словам самого Арканджело, был поумнее, устал от жизни разносчика и занял денег, чтобы открыть собственное производство джелато. Дела шли достаточно хорошо, чтобы содержать семью в Шотландии, да еще и отсылать деньги домой в Барди[100]. Арканджело с удовольствием торговал мороженым брата.

Маршрут, которого придерживался Антика, начинался в западной части Глазго и заканчивался у пирса. В свои семьдесят он частенько задавал себе вопрос, сколько еще протянет на этой работе. У него были постоянные покупатели, но конкуренция росла с каждым днем. В тележках вновь прибывших итальянских иммигрантов уже лежали невиданные ранее лакомства: козинаки из арахиса, сахарная вата, горячие вафли с кремом. В том, что касалось торговли, Антика оставался верен себе. Следуя по маршруту, он неизменно запевал песню, обычно итальянскую народную, и его старый трюк срабатывал. Он знал, что дети выбирают его тележку не потому, что джелато в ней вкуснее, а потому что им хочется поглазеть на трехпалого человека. Еще в юности Антика лишился двух пальцев на правой руке после несчастного случая в каменоломне. Свое увечье он даже превратил в преимущество.

– Генерал Антика! – Стоявший на другой стороне улицы Мак-Викарс приложил руку к козырьку, прежде чем подойти к разносчику.

– Где пропадал, капитан?

– В море, где же еще. На какое-то время застряли в Марселе.

– Повезло тебе, Мак-Викарс. Франция, красивые женщины…

– У меня глаза устали на них смотреть. – Мак-Викарс полез в карман. – Как насчет джелато?

– Такое пойдет? – Антика зачерпнул ванильное мороженое в стаканчик и протянул Мак-Викарсу. – Деньги оставь при себе. Нашим морякам нужны силы.

– Думаешь, мы ввяжемся в войну?

– Вот-вот. И не только я так считаю. Все парни в пабе об этом говорят. А уж им-то я больше верю, чем газетам.

– Не знаю, хватит ли духу у твоего друга дуче.

– Он мне не друг. Он позорит мой народ. Помнится, мать говорила, что итальянцев нельзя считать хорошими, просто потому что они итальянцы. Везде есть хорошие и плохие люди. Как там твоя матушка? Я давненько ее не видел.

– Синьора Мак-Викарс сидит в старом доме, закрыв все ставни. Она уже пережила одну войну, так что сейчас решила прятаться, пока Англия не определится. Если мы вступим в войну с Германией, она спустится в подвал и просидит там до ее окончания.

– Печально это слышать.

– Все это слишком тяжело для нее.

– Ей стоит уехать из Глазго в деревню. Твой брат сможет о ней позаботиться?

– Боюсь, это будет непросто. Его преподобие Мак-Викарс сейчас в Новой Зеландии с очередной миссией, обращает местных язычников.

– Тогда пусть остается там, пока не минуют неприятности.

– Ты не знаешь моего брата, он как никто умеет избегать неприятностей.

– В отличие от тебя.

Мак-Викарс усмехнулся:

– Это точно. Кстати, во Франции я встретил одну из ваших. Итальянскую медсестру.

– Как ее зовут?

– Доменика.

– Означает «воскресенье».

– Кабрелли.

– Кабрелли? Хм. Она, похоже, из Тосканы.

– Городок Виареджо на берегу моря. Знаешь такой?

– Bella! Пляж тянется на многие мили.

– Я как раз ходил по Лигурийскому морю.

– Так вот почему у тебя так глаза блестят. Кто-то ждет тебя на берегу.

– Не уверен. Я уже несколько недель не получал писем. Хотя кто знает, может, монахини заставили ее рыть окопы на юге Франции и ей некогда писать.

– Шутить-то ты шутишь, но тебе не смешно, – заметил Антика. – Тебе нравится эта девушка.

Мак-Викарс задумался на мгновение.

– Очень, друг мой.

– Самая желанная женщина обычно всегда недоступна.

– Разве, Антика? Я с тобой не соглашусь. Знаешь, сколько портов на побережье? Не сосчитать. А знаешь, сколько женщин живет в портовых городах? Не сосчитать. И вот он я, одинокий мужчина. Один-единственный мужчина в море женщин, жаждущих его потопить.

– Va bene! Пусть их сотни. Тысячи. Но тебе-то нужна одна. Только одна девушка может тебя спасти. – Антика позвонил в колокольчик на тележке и подтолкнул ее в сторону пирса. – Девушка Кабрелли. Ее имя звенит как колокольчик. – Старик вновь дернул за язычок. – Bellissima!

22

Марсель

Июль 1939 года

Сад Ангелов в больнице Святого Иосифа служил надежным убежищем для сестер и источником дополнительного дохода для монастырского кошелька. Монахини выращивали там овощи и лаванду, читали молитвы у святилища Девы Марии и разводили пчел в ульях. Черные деревянные ящики стояли в ряд вдоль задней стены, увитой изящными лианами с оранжевыми цветками.

– Кабрелли, идите сюда. – Сестра Мари Бернар позвала Доменику, прежде чем разжечь дымарь[101].

Доменика прикрыла рукой глаза от солнца, проходя между грядками с салатом, огурцами и желтыми перцами. В воздухе словно вихрился черный снег, но, подойдя поближе, Доменика поняла, что это рой пчел, кружащих над своим ульем. Монахиня размахивала вокруг улья дымарем – ржавой банкой с конусообразной крышкой. В банке горели кедровые щепки, и белый дым загонял пчел обратно в улей, словно солдат в окоп.

– Разве вам не нравится запах? – спросила сестра, закрывая крышку на банке. – Мне он напоминает моего дорогого отца, курившего сигары. Кедр горит как табак, быстро и чисто. Ваш отец курит?

– Нет. Иногда может понюхать табак.

– Значит, балуется табачком. Так и было задумано Господом. И вреда от этого нет, а вот каждодневное пристрастие пользы не принесет.

– Я не курю, сестра.

Монахиня улыбнулась:

– Тем лучше для вас. Вам бы еще убедить других отказаться от этой привычки. Но, похоже, выходного не бывает без похода в паб и сигареты. Медсестрам тоже нужно как-то отвлекаться.

– Курение помогает им не толстеть. Так они говорят, – усмехнулась Доменика. – Мать-настоятельница велела мне встретиться с вами.

– Мне очень жаль, но я вынуждена сообщить, что сестры Святого Иосифа больше не будут управлять этой больницей. Настоятельница приняла решение перевезти нас обратно в монастырь в окрестностях Тура. Я бы хотела взять вас с собой, но это невозможно. В шотландском Дамбартоне[102] есть монастырь, где для вас найдется место, чтобы вы смогли отработать остаток епитимьи.

– Прошу вас, сестра! Только не в Шотландию! Отправьте меня куда-нибудь еще.

– Это единственное место, которое мы можем вам предложить. У сестер Намюрской Богоматери[103] там есть школа. Им нужна медсестра. Мать-настоятельница уже обо все договорилась.

Провинившись перед Святой Римской церковью, Доменика Кабрелли утратила возможность самой распоряжаться своей жизнью. А судьба вертела ею, как хотела. Меньше всего Доменике хотелось бы оказаться в Шотландии. Она исправно писала Мак-Викарсу, но так и не получила ни одного ответа. Очевидно, он изменил свое отношение к ней. И как ее угораздило в него влюбиться! Каждый раз, вспоминая Мак-Викарса, она чувствовала невероятное сожаление и еще сильнее переживала по поводу отправленных ему писем, полных самых искренних чувств.

– Мы выдадим вам подходящую для поездки одежду, со знаком Красного Креста. Купим билеты, в том числе на паром через Ла-Манш. Отправитесь в День взятия Бастилии.

– Спасибо, сестра.

Доменика, однако, не чувствовала благодарности, ей все больше казалось, что ею манипулируют. Работа в Шотландии представлялась ей очередным наказанием. Возможно, монахини решили избавиться от нее, потому что она отказалась стать послушницей. Но теперь, когда капитан тоже отверг ее, она уже сомневалась в правильности своего решения.

* * *

Доменика возвращалась в больницу как в тумане. Она не слышала ни пения птиц в саду, ни автомобильных гудков, ни музыки, которая доносилась из радио проезжающего мимо больницы кабриолета. Скоро ее вновь сорвут с насиженного места, и вновь без ее согласия.

У монахинь оставалось еще несколько недель, чтобы закрыть больницу и перебраться в монастырь. Нужно было перевезти пациентов, упаковать все вещи и оформить документы.

Медсестры из Дома Фатимы тоже разъезжались – кто-то возвращался домой, а кто-то, как и Доменика, отправлялся на новое место в другой город. Одна за другой молодые женщины разлетались в разные стороны, как жемчужины с разорванной нити. Доменика попрощалась с Жозефиной и Стефани, которых ждала новая работа в Лондоне. Они пообещали писать и не терять друг друга из виду. Монахини позаботились о рекомендательных письмах, паспортах и официальных разрешениях для каждой из своих бывших подопечных. Доменика сожалела, что не смогла уговорить ни одну из девушек поехать вместе с ней в Шотландию. Расставание с подругами принесло ей такую же душевную боль, что и молчание капитана. Она верила, что ей удастся пережить неудавшийся роман, но сомневалась, что когда-нибудь примирится с потерей подруг.

Одетая в форму с красным крестом и сестринскую шапочку, Доменика Кабрелли зашла в вагон на станции в Марселе, чтобы начать свой путь в Шотландию. Поезд доставил ее в Париж, следующий – в Кале, где ей предстояло переправиться на пароме в Дувр. В Дувре она должна была снова сесть на поезд и доехать до Лондона, а оттуда уже до Глазго. Весь путь занимал пятнадцать часов. И с каждым поворотом колес она все больше отдалялась от родного дома. Италия теперь казалась сном.

Из-за сильнейших ливней на протяжении всего маршрута поезд шел с опозданием. Пути затопило, вагоны раскачивало шквалистым ветром. Внутри было невыносимо жарко, заснуть не получалось. Когда ненастье стихло, она вышла в тамбур глотнуть прохладного воздуха. Наконец поезд остановился на лондонском вокзале, и в этот момент Доменика Кабрелли поняла, что никогда еще не чувствовала себя такой одинокой.

Лондон

Доменика пересела на другой поезд, который должен был доставить ее на север, в Шотландию. Она заняла свое место, кондуктор пробил ее билет до Глазго, и тут она дала волю слезам. Сказалось и накопившееся напряжение – все-таки ей удалось преодолеть большую часть пути, да еще и в ужасную погоду. Почувствовав облегчение, она позволила себе горячий кофе и сладкую булочку. Всю дорогу Доменика и думать не могла про еду, но сейчас, когда она почти добралась, ощутила страшный голод.

Поезд оказался битком набит мужчинами в форме, из-за чего она с волнением подумала, что в мире уже произошло непоправимое. Но Ливерпуль был промышленным городом, где строили корабли и обучали солдат. Так что в мирное время поезд, полный военных, означал лишь то, что в стране кипит работа. Настроение у пассажиров было приподнятое: время от времени до нее доносился смех и обрывки разговоров за игрой в карты. Большинство солдат сошли в Ливерпуле. Когда они отъехали от местной станции, Доменика выдохнула. В расположенных рядом доках массивная стальная стена выстроенных в ряд линкоров загораживала собой и море, и небо. К счастью, когда поезд двинулся в сторону Шотландии, ее взору наконец предстали зеленые склоны холмов и бескрайний небосвод.

Тревога не отпускала Доменику. Она волновалась за родителей, отчаянно надеясь, что они справляются без нее. Она собственными глазами видела учения подводных лодок у берегов Виареджо. Если они уже хозяйничали в Il Tirreno Mare и, словно змеи, подползали к Лигурийскому побережью, значит, Италия, вне всякого сомнения, готовилась к войне. Ее отец никогда не был бойцом по характеру, а мать не умела держать язык за зубами. К тому же фашисты были жестоки с пожилыми людьми, она сама была тому свидетельницей. Как и Гвидо Мирони, они презирали слабых.

Доменика открыла бумажный мешок, который вручила ей в дорогу сестра Мари Бернар. Внутри она обнаружила банку малинового джема, пачку печенья, плитку шоколада, маленькую бутылочку виски и баночку чудодейственной пчелиной мази. Она отломила кусочек шоколада и с наслаждением ощутила, как он тает во рту. Доменика быстро прочитала благодарственную молитву, а после помолилась о том, чтобы ей сопутствовала удача. Если ей и нужен был знак, что все будет хорошо, она его нашла: на дно мешка сестра положила четки.

Марсель

Август 1939 года

Звон дверного колокольчика в больнице Святого Иосифа напомнил Мэри Гей, что она обещала сестрам снять механизм и упаковать его, чтобы с последней партией коробок отправить в монастырь. Как послушнице, ей поручали работу, которая требовала молодых сил.

Мэри Гей быстро спустилась по лестнице. Она пробралась между коробками, сложенными в вестибюле, и отперла входную дверь. Привлекательный молодой семинарист в длинной черной сутане и сатурно[104] выудил из потертого кожаного мешка пачку писем и протянул их Мэри Гей.

– Тебя наказали, брат? – пошутила она.

– Они посчитали разумным послать церковного человека, а не мирянина. Шляпа чаще внушает почтение. – Он похлопал по полям. – Перевозить почту по Франции все труднее.

Мэри Гей поблагодарила его и вернулась в здание. Она заперла входную дверь, присела на одну из коробок и бегло просмотрела письма. Наткнувшись на конверт, адресованный Доменике Кабрелли, удивленно присвистнула. Она вспомнила, как итальянская медсестра приехала в Дом Фатимы. Мэри Гей тогда понадеялась, что Доменика вступит в орден вместе с ней, но вскоре поняла, что та не станет монахиней. И вот теперь письмо служило тому подтверждением. Обратный адрес на конверте: Глазго, Шотландия, штамп капитана Джона Л. Мак-Викарса. Почтовый штемпель проставлен 10 августа 1939 года. Мэри Гей перечеркнула адрес больницы и переадресовала письмо в шотландский Дамбартон. Прежде чем положить его в стопку, она нарисовала на обороте маленькое Святое сердце[105] на удачу.

23

Виареджо

Наши дни

Анина ждала дедушку у главного входа больницы.

Олимпио протиснулся в двери:

– Где она?

– С ней врач. Иди за мной. – Анина придержала лифт и зашла следом за дедом. Когда двери закрылись, она нажала на кнопку с цифрой «3».

– Что с ней случилось?

– Она учила меня печь штрудель, и ей пришлось присесть. А потом она потеряла сознание.

– Ты дала ей таблетку?

– Какую таблетку? Про таблетку она не говорила. Я сразу привезла ее сюда.

– Слава богу.

Они вышли из лифта.

– Нам сюда, Nonno.

Олимпио ускорил шаг. Увидев имя жены на двери палаты, он бросился внутрь. Анина вошла следом.

– Матильда! – Олимпио с трудом перевел дыхание.

– Ты что пыхтишь? – спокойно спросила Матильда, сидя с прямой спиной на койке.

– Ты меня до смерти напугала. – Олимпио поцеловал жену.

– У меня был небольшой приступ. Ничего страшного. Анина настояла, чтобы я поехала в больницу, хотя не было никакой необходимости…

– Ты упала в обморок.

– Я ничего не ела.

– Мы только что пообедали.

– Ну, я почти ничего не ела.

– Ты съела куриную грудку, тарелку супа и салат с помидорами и моцареллой. Да, и еще два куска хлеба.

– Что ж, тогда я, возможно, перестаралась.

– Ты приняла утром таблетку?

– Не было необходимости.

– Очевидно, что была. – Олимпио снова поцеловал ее. – Ты меня в гроб вгонишь.

– Прежде чем я это сделаю, забери меня отсюда. Ты же знаешь, что больница не лучшее место для здорового человека.

Анина и Олимпио переглянулись.

– Знаю, вам это кажется странным, – сказала Матильда, – но я серьезно. Здесь микробов больше, чем на вокзале.

Медсестра вкатила в палату тележку с аппаратурой.

– Извините, вам лучше подождать снаружи, я обследую синьору.

– Я останусь, – выразила готовность Анина.

– Выйди, – приказала Матильда. – Пусть сестра выяснит все, что ей нужно. Чем быстрее ты уйдешь и она потычет в меня своими приборами, тем быстрее я смогу вернуться домой.

Олимпио и Анина вышли в коридор.

– С ней все будет хорошо, – нервно произнесла Анина.

Олимпио кивнул, хотя и не был уверен в правоте внучки. Вообще-то Матильда уже попадала в больницу из-за проблем с сердцем, но об этом впервые узнал кто-то еще из членов семьи, кроме него.

* * *

Николина запрыгнула в машину на пассажирское сиденье, когда Джорджио уже заводил двигатель. Она пристегнула ремень безопасности, и они выехали из Лукки в Виареджо.

– Успокойся, Ник.

– Я убью их обоих.

– Ну перестань. – Он накрыл руку жены своей.

– Как они могут так со мной поступать? Звонят мне по каждому пустяку, но только не когда речь идет о жизни и смерти. – Николина отдернула руку, как капризный ребенок. – Слава богу, с ней была Анина, иначе я бы ничего не узнала. Отец – человек скрытный, а мать считает себя бессмертной. Эти двое живут в своем крошечном мирке, влюбленные голубки. О нас вспоминают только в самый критический момент.

– Может, они не хотели тебя расстраивать? – предположил Джорджио.

– Если бы они держали меня в курсе, я бы так не сходила с ума. Была бы готова. Но я обо всем узнаю уже после. Это жестоко. У матери в прошлом году был микроинсульт, а отец мне ничего об этом не сказал. Я узнала от чужих людей. Встретила Иду Касичьяро в пекарне у Эннико.

– Но необратимых повреждений ведь не было.

– Это не повод скрывать информацию. К тому же откуда они знают, что необратимых повреждений не было? Кто проводил исследования? Где результаты?

– Я не врач. Так сказал твой отец.

– Значит, никто ничего не знает.

– У нее слабое сердце. Вот и весь диагноз.

– Но ведь принимались какие-то решения, а я осталась в стороне. Я должна была обо всем этом знать. Понимать, что происходит. – Николина заплакала. – Я ее единственная дочь.

– Ник, в вашей семье возникла проблема. Бывает, что человек заболевает, а ему не сочувствуют. На него злятся, будто он заболел нарочно, чтобы кому-то досадить.

– Ты имеешь в виду меня? Так и скажи. Я не могу смириться с тем, что моя мать больна.

– Ты злишься. Я только об этом говорю.

– Конечно, я злюсь. Я срываюсь с места каждый раз, когда им нужна. А мой брат приходит на ужин, и с ним обращаются, как с принцем. Мне достается все плохое и ничегошеньки хорошего.

– Маттео и Роза уже звонили, спрашивали, чем они могут помочь.

– Можно подумать, они собираются помогать. Звонят и скрещивают пальцы в надежде, что ты откажешься. Мой брат любимец семьи. Так было всю нашу жизнь. Что бы Маттео ни делал, его боготворят. А что бы ни делала я, меня осуждают. Можешь себе представить, что бы сказала моя мать, если бы я развелась с тобой и снова вышла замуж? Хотя этого никогда бы не случилось. Я не заставила бы родителей переживать такое. Неужели я единственный человек, который видит, что на самом деле происходит?

– Просто твоего брата они любят больше.

* * *

Проходя мимо дежурного, Николина Тицци выкрикнула свое имя и поспешила к лифту, оставив Джорджио улаживать формальности. Она втиснулась в переполненную кабину. Выйдя на нужном этаже, она какое-то время металась по коридору, пока не нашла палату матери.

Матильда спала на больничной койке. В палате все имело зеленоватый оттенок, включая ее мать. При больничном свете никто никогда не выглядит хорошо – возможно, так и задумано. Николина вгляделась в черты матери.

На левой брови, идеально изогнутой, был виден крошечный участок, где не хватало волосков. Обычно мать подрисовывала их светло-коричневым карандашом, но сегодня ей явно было не до этого. Губы она накрасила, но сейчас от помады осталось только бледно-розовое пятно. Прямой нос, которому позавидовал бы любой итальянец, придавал профилю благородство. Оставленная чайкой царапина на щеке почти исчезла.

Матильда спала едва ли не ангельским сном. И хотя она находилась рядом, Николину вдруг охватило острое чувство тоски по матери. Гнев ее сменился грызущим чувством вины за ту пустоту, которая наступит со смертью Матильды, и тут же ей стало ужасно стыдно. О чем я только думала?

Николина горько заплакала, словно потерявшийся ребенок из сказки, который перед самым наступлением ночи оказался один в лесу. И вот уже садится солнце, скоро станет совсем темно, и нет никакой надежды, что ребенок найдет дорогу домой. Николина упала на колени и уткнулась лицом в простыню, свободный край которой свисал с больничной койки.

Анина толкнула дверь в палату и увидела мать в слезах.

– Мама! – Анина бросилась к ней.

Следом в палату вошел Олимпио:

– Николина, что ты тут делаешь?

Матильда проснулась и изумленно уставилась на присутствующих:

– Что такое?

В палату вошел Джорджио, за ним – его шурин Маттео с женой Розой.

– Ник! – Джорджио, одетый в полицейскую форму, подскочил к жене и снял фуражку.

– Николина, почему ты плачешь? – Маттео выглядел расстроенным. Он снял солнцезащитные очки и убрал их в карман пиджака.

– Маттео! – Матильда просияла.

Роза, высокая неаполитанка, принялась успокаивать Николину.

– Мама! – Маттео поцеловал мать и взял ее за руку.

Матильда улыбалась сыну так, словно смотрела в лицо Богу.

– Ты здесь! – Она вздохнула с облегчением.

– Да, мама, я здесь. А теперь скажи мне, чем ты так расстроила Николину? Что ты ей сказала?

– Ничего. – Матильда сложила руки поверх одеяла. – Я наконец-то заснула. Пыталась немного отдохнуть, а проснувшись, обнаружила, что Николина стоит на коленях у моей постели и бьется в истерике.

– Она о тебе беспокоится, – мягко сказала Анина.

– Все в порядке, Николина. Не плачь. – Матильда махнула рукой в сторону дочери. – Со мной все будет хорошо.

– Вот видишь, Ник. С мамой все будет хорошо, – произнес Маттео, не отрывая глаз от матери.

* * *

Анина принесла бабушке чашку бульона.

– Я иду за кофе. Кто-нибудь хочет? – Все подняли руки. – Скоро вернусь, – пообещала Анина.

Когда она вышла из палаты, то увидела отца и тетю Розу, сидящих в холле. Анина отправила сообщение Паоло.

Я отвезла Nonna в больницу.

С ней все в порядке?

Не знаю.

Люблю тебя.

И я тебя.

Олимпио, Николина и Маттео сидели возле кровати Матильды, пока она пила бульон.

– Что вы все на меня уставились? – удивилась Матильда.

– Надо же, мы опять вчетвером, как в прежние времена, – заметил Маттео. – Мне даже нравится.

– Прости меня, Николина, – мягко сказал дочери Олимпио. – Я не хочу, чтобы ты так переживала.

– Ты ни в чем не виноват, папа. Ты просто делал то, что тебе велели.

– А кто и что ему велел? – насторожилась Матильда.

– Давайте не будем об этом, – тихо попросил Маттео.

– Но я не понимаю. И хочу понять. – Матильда аккуратно вытерла рот бумажной салфеткой. – Видимо, вам со мной трудно.

Олимпио присел на койку и накрыл руку жены своей.

– Знаю, ты любишь Николину и…

– Олимпио, давай без этих снисходительных прелюдий. – Матильда отдернула руку. – Я люблю свою дочь и своего сына. Мои дети – это моя жизнь. Переходи уже к делу.

– Папа хочет сказать, что мы должны быть добрее друг к другу, – вмешался Маттео. – Особенно сейчас. Мы хотим мира. Никаких ссор. Так будет лучше для твоего здоровья, мама.

– Я не заставляла ее плакать. – Матильда не унималась.

– Все в порядке, мама. – Николина облокотилась на спинку кресла. Лицо ее опухло от слез. Длинные черные волосы были собраны в пучок. – Папа, Маттео, все хорошо. У меня все хорошо. – Она повернулась к матери: – Главное, чтобы ты поправилась. – Красные пятна на ее лице стали бордовыми.

Щелчки аппаратов, подключенных к Матильде, заполнили тишину, возникшую в маленькой комнате, словно рой бабочек захлопал крыльями.

– У тебя не все хорошо, Николина. У тебя есть ко мне претензии.

– Все потому, что ты относишься к Маттео лучше, чем ко мне.

– Я не виноват, – поспешил оправдаться Маттео.

– И в чем это выражается? – поинтересовалась Матильда.

– В нашей семье для женщин действуют свои правила. Как сын, он может позволить себе роскошь потерпеть неудачу. Для дочери это непозволительно. Дочери должны быть добродетельными и трудолюбивыми, красивыми и стройными, la bella figura! Perfetto![106] Сын может делать все что захочет. У Маттео всегда жизнерадостный вид человека, не знающего забот. Я на три года моложе, а выгляжу на двадцать лет старше, потому что живу в постоянном стрессе из-за нескончаемого осуждения. Я устала от этого. Сдаюсь. – Николина, сжимавшая салфетки, подняла руки вверх.

– Николина…

– Дай ей сказать, Олимпио. Ей надо выговориться. Продолжай, Николина. – Матильда раскрыла ладони, будто благословляя происходящее. – Что еще ты хочешь сказать?

– Если я недостаточно хороша, почему именно от меня ждут решения любых проблем? Я знаю, что ты меня любишь, мама, но твоя любовь всегда не безусловная. И ничего за все эти годы не изменилось.

– А как еще человек может любить? – удивилась Матильда. – Ты любишь, потому что не можешь иначе. Вряд ли я могу как-то повлиять на это.

– Очень даже можешь, мама, – возразила Николина.

– Николина, прекрати сейчас же. – Олимпио устал от этого бесконечного круговорота отчаяния. – Черт возьми, это твоя мать! Она такая, какая есть. И в ее преклонном возрасте она уже не изменится. Из всех матерей на свете тебе досталась именно эта. И, насколько я могу судить, несмотря на ее недостатки, тебе очень повезло. Сейчас не время что-то менять, это надо было делать раньше. Ты сама давно стала матерью. У тебя есть Анина и Джакомо. У Маттео – Артуро и Серена. И скоро ты поймешь, к чему все идет. Мы с твоей матерью знаем, что тебя ждет, потому что мы уже это пережили. В нас, как в родителях, больше не нуждаются, и тебе это предстоит. Мы сделали свою работу. И если твоя мать или я чего-то тебе недодали, то не повторяй наших ошибок, стань лучше, чем мы! Но прекрати эти глупости. В них нет пользы ни для тебя, ни для нее. Они ничего не изменят. Только причинят боль твоему брату, да и мне тоже. Мы хотим жить в мире.

Николина встала и направилась к двери:

– Извините.

Маттео остановил сестру и прошептал что-то ей на ухо. Николина развернулась, подошла к койке. Наклонилась и поцеловала мать в щеку.

– Прости, мама.

Затем она вышла из палаты и закрыла за собой дверь.

24

Лукка

Анина надела лучшую из своих шелковых ночных рубашек. Тонкие бретельки упали с плеч, когда она чистила зубы. Она побрызгалась духами и подкрасила губы блеском. Пошла в гостиную и взяла книгу, собираясь почитать, но тут услышала, как в замке на входной двери заскрежетал ключ.

Войдя в квартиру, Паоло снял куртку, от которой воняло застоявшимся сигаретным дымом. Анина замахала ладонью перед лицом:

– Вывеси ее за окно.

– Я не курил. Зато это делали все вокруг. – Он бросил куртку на кресло.

– Где ты был?

– В «Паццо».

– Встречался с друзьями?

– Нет, ходил один.

– А вчера?

– Вчера был с друзьями. К чему эти вопросы?

– Я не имею ничего против, когда ты куда-то ходишь. Но ты каждый вечер это делаешь.

– Мне здесь скучно одному. – Паоло сел на диван.

– Моя бабушка лежит в больнице. Ей там со мной спокойнее.

– Было бы неплохо, если бы ты и обо мне иногда беспокоилась.

– Ты это серьезно? Моя бабушка больна. Ты же прекрасно знаешь, как ты мне дорог. Не понимаю, зачем ты все усложняешь.

– Мне не удалось получить эту работу.

– Мне очень жаль. – Она села рядом с ним. – Но ничего страшного, Паоло. В Риме было бы труднее. Это дорогой город. И мы были бы далеко от наших семей.

– Ты, видимо, считаешь, что я не способен найти приличную работу, зарабатывать на достойную жизнь и заботиться о нас, так?

– Конечно, ты на все это способен. Ты обязательно найдешь подходящее место. – Как только эти слова слетели с ее губ, она поняла, что произносила их уже сотню раз. Паоло верил им не больше, чем она сама. Анина подняла с кресла его куртку.

– Я сам, – проворчал Паоло, собираясь встать.

– Сиди. – Анина взяла из шкафа вешалку, повесила на нее куртку, открыла окно и зацепила крючок за карниз. – Надо проветрить, дым портит ткань.

– Я сегодня поцеловал девушку в баре.

У Анины мгновенно пересохло во рту и сердце забилось быстрее.

– Зачем ты это сделал?

– Просто так. – Паоло подпер голову руками. – Я даже не знаю.

– А зачем ты мне рассказал?

– Потому что я все тебе рассказываю. – Паоло пошел в ванную.

Анина почувствовала, что у нее подкашиваются ноги. Она села.

Спустя несколько минут Паоло вернулся и сел в кресло напротив нее.

– Прости меня.

– Ты был пьян?

– Немного.

– Но достаточно трезв, чтобы понимать, что ты делаешь. – Анина скрестила руки на груди.

– Я решил подурачиться. Но меня тут же замутило. Я люблю тебя, ты для меня все.

– Что значит «все»?

– То же, что и всегда. Я хочу прожить с тобой всю свою жизнь.

Анина почувствовала, как внутри закипает злость.

– И что это был за поцелуй?

– В каком смысле?

– В прямом. Что за поцелуй?

– Самый обыкновенный. Мы просто болтали.

– О чем?

– Она рассталась со своим парнем и решила целовать по одному мужику в день, чтобы найти того, с кем снова сможет встречаться.

– Как ее зовут?

– Не знаю.

– Ты разговаривал с женщиной, поцеловал ее и не знаешь, как ее зовут?

– Я не спрашивал.

Она пристально посмотрела на него.

– Что ты от меня хочешь? Я совершил ошибку. Я не собирался тебе говорить. Не стоило этого делать.

– То есть лучше хранить секреты? Чего тебе не стоило делать, так это целовать другую и проявлять неуважение ко мне, и неважно, рассказал ты мне об этом или нет. Дело не во мне, а в тебе.

Анина скрылась в спальне, но тут же вернулась с одеялом и подушкой.

– Сегодня будешь спать здесь.

Он потянулся к ее руке:

– Прости, я очень сожалею.

– Неужели?

В глазах Паоло стояли слезы. Анина никогда не видела его плачущим. Выглядел он отвратительно.

– Нельзя целоваться с первой встречной в баре просто потому, что злишься на меня, – тихо сказала она.

Анина вошла в их крошечную спальню и закрыла дверь. Она сорвала со стены большой постер с романтическим изображением пляжа в Черногории. Похоже, не будет никакого медового месяца, не будет катамаранов, плывущих по спокойной воде, озаренной лунным светом. Она сидела на краю кровати и ощущала, как их планы утекают сквозь пальцы, будто песок. Слезы Паоло – это одно, но где же ее слезы? Выплакавшись, она всегда чувствовала себя лучше, как будто очищалась. Но сейчас Анина не могла плакать, и это означало, что настоящая боль придет позже.

* * *

Матильда сидела в кресле возле больничной койки. Она откусила небольшой кусочек бискотти, а затем макнула его в слабый чай.

– Это ты испекла? – спросила она Николину.

– Роза. Невкусно? – Николина перестилала постель принесенным из дома бельем.

Матильда откусила еще кусочек.

– Многовато пекарского порошка.

– Она неплохо готовит, а вот пекарь из нее совсем никудышный. – Николина засунула подушку в сатиновую наволочку. – Для Маттео это не имеет значения. Он считает ее богиней.

– Точно. – Матильда кивнула. – Говорят, во втором браке любовь крепче. Я этого уже не узнаю.

– Я тоже, мама.

– Ты и твой брат очень похожи на нас с Нино.

– Разве?

– А тебе так не кажется?

– Мы не так часто ссоримся.

– Я вообще больше не ссорюсь с Нино.

– Правда?

Матильда снова кивнула:

– Мы с ним вспоминали ту историю, которую нам рассказывал дедушка.

– Историю про слониху?

– Только не говори, что ты ее знаешь.

– Конечно. Nonno Сильвио узнал ее от Bisnonno и часто разыгрывал для нас с Маттео.

– Когда же он это делал?

– Когда мы оставались у них ночевать. Когда вы с папой ездили в путешествия. Нам нравилась эта история, она страшная, но поучительная. Как и все хорошие истории.

– Я вспомнила начало, а Нино – про обвал в шахте. Но никто из нас не помнит концовку. А ты помнишь?

– Дай-ка подумать. – Николина присела на край койки. – Там был пожар. Слониха тащила поддон с рубинами. Когда она выбралась из шахты, из-за тяжести груза обрушилась кровля, случился оползень и замуровало вход.

– И тогда погиб погонщик?

– Он держался верхом на слонихе, но надышался дымом, свалился с нее и погиб.

– Его задавило? Кажется, его задавило поддоном.

– Не помню, мама. Слониха освободилась от погонщика, от цепей и побоев. И она бросилась бежать. Она добралась до города…

– Карура!

– Точно. Все жители вышли из домов и кричали «ура» слонихе. Она просто спасла этот городок, ведь рубины были бесценны. Они отвели ее к реке. Она опустила хобот в глубину, наполнила его водой и обдала себя, как в душе. Набрала еще прохладной воды и полила себе на спину. Мне нравилась эта часть истории. Nonno Сильвио так смешно изображал хобот.

– Мой дед тоже смешно его показывал. – Матильда улыбнулась.

– Я уверена, он и научил Nonno Сильвио. Тот иногда смотрел, как Bisnonno Пьетро разыгрывал историю.

– В этом-то и прелесть, когда все поколения семьи живут в одном доме, – задумчиво сказала Матильда. – Их объединяют одни и те же истории. Ну а дальше?

– Там еще была грустная часть. Слониха вспомнила своих детенышей и то, как она купала их в реке. Вспомнила их мордочки, хотя их уже давно не было в живых. Это очень печальный кусок, а потом все стало еще печальнее. Слониха лежала на берегу, ее голова была прижата к земле, и тут она услышала, как внутри горы из-за пожара все рушится. Слониха поняла, что произошло, и заплакала.

– А разве слониха не умерла в конце?

– В той версии, которую слышала я, нет. А что? Ты огорчена?

– Нисколько. Я помню, что смысл истории был в том, что жизнь только одна и важно прожить ее в служении другим, чего бы это ни стоило. Отважная слониха отдала свою жизнь за жителей города.

– Ты так это поняла? А мне кажется, эта история о том, как женщины, в образе слонихи, подвергаются насилию и лишаются своих детей только потому, что от них больше пользы, когда они таскают камни в неволе, а не живут на свободе.

– Николина, сказки на ночь – это не политические лозунги. Твой дед точно ничего такого не имел в виду, я тебя уверяю. Он хотел, чтобы вы, дети, поняли, откуда берутся драгоценные камни, которые он огранял. Чтобы их добыть, люди шли на огромные жертвы.

– Мне тогда захотелось побывать в Индии.

Внезапно в палату вошла Анина, закрыла за собой дверь и заплакала.

– Что не так с этой палатой? – Матильда взглянула на Николину. – Надо попросить перевести меня в другую.

– Дело не в палате! Проблемы преследуют нас повсюду. – Николина подошла к дочери: – Что стряслось?

– Я последнее время была занята и почти не виделась с Паоло, так он пошел в бар и целовался там с какой-то девушкой.

– Скверный поступок. Мне очень жаль, милая. – Николина прижала дочь к себе.

– А он постоянно оказывает такие знаки внимания другим женщинам? – поинтересовалась Матильда.

– Да. Нет. Только один раз, как он говорит. Он видел ее впервые. Уверяет, что даже имени ее не знает.

Николина взглянула на Матильду, а та подмигнула дочери. Матильда похлопала по одеялу:

– Подойти и сядь. Мы тут вспоминали старую сказку про индийскую слониху, а уж история про итальянца, который целует женщин в баре когда ему вздумается, еще древнее. – Матильда взяла Анину за руку.

– По-моему, этот случай не стоит воспринимать всерьез. – Николина постаралась успокоить дочь.

– А мне так не кажется. Я же ему доверяла.

– Он должен загладить свою вину, – заявила Матильда.

– Есть вещи, которые нельзя простить. Я не могу выйти замуж за человека, который с такой легкостью обо мне забывает.

– Он сам признался? – спросила Николина.

– Сразу же.

– Он совершил ошибку. Ты действительно хочешь разорвать с ним отношения из-за одной ошибки?

– А мне стоит подождать, когда он совершит восемь таких ошибок? Или до тех пор, когда у нас родится ребенок и он уйдет ночью, не сказав мне куда? Где та самая черта? – Анина с вызовом взглянула на мать, потом на бабушку.

– Ты сама ее проводишь, – ответила Матильда. – Но это черта, а не забор из колючей проволоки. Ты не можешь быть жандармом для своего жениха. И не следует принимать поспешных решений. Окончательно решишь, когда поговоришь со священником.

Николина положила руки на плечи дочери.

– Для мамы это способ решения большинства проблем.

– Потому что все это они не раз выслушивали на исповедях, – объяснила Матильда. – Если есть какой-то грех, значит, кто-то уже стоял на коленях в темноте и признавался в нем. Святой отец прояснит для тебя значимость этого проступка. Вот увидишь.

* * *

Дон Винченцо служил приходским священником в Лукке. Он приехал с севера, откуда-то из Ломбардии – региона рядом с итальянскими Альпами, где горные вершины круглый год покрыты снегом, похожим на сахарную глазурь. Иногда в своих проповедях он шутил про поленту[107], чем очень подкупал пожилых прихожан, тоже когда-то приехавших с севера. Хотя священнику еще не было пятидесяти, Анине он казался старым. Когда ее бабушка называла кого-то robusto[108], это обычно означало, что этот кто-то немолод, но находится в хорошей форме. Так вот, дон Винченцо определенно был robusto. Он напоминал альпийского медведя – высокий и широкоплечий, с большой головой.

В период подготовки к свадьбе Паоло проявлял бо́льший интерес к наставлениям священника, чем Анина. Он вообще был более религиозен. Всегда целовал висевший на шее медальон перед сном и первым делом, когда просыпался утром. Был предан Фатимской Богоматери – участвовал в процессии и читал Розарий в день ее памяти.

– Сначала помолимся, – сказал сидевший за столом дон Винченцо. Анина и Паоло склонили головы. – Можете соединить руки.

Паоло накрыл своей рукой руку Анины, лежавшую на подлокотнике.

– Иисус милосердный, научи нас молиться, просвети наш разум и приведи нас к любви.

Паоло и Анина пробормотали «аминь».

– Я в замешательстве. – Святой отец закинул ноги на стол и откинулся на спинку стула. – Вы прошли подготовку. Мы опубликовали новость о предстоящем бракосочетании для наших прихожан. Выбрали дату. Вы, вероятно, в курсе, что у меня целая очередь молодых влюбленных, желающих быстрее сочетаться браком и получить наставления. И тут звонит Анина и сообщает, что у вас возникла проблема. Так чем я могу помочь?

– Это очень напряженное время, – неуверенно заговорила Анина.

– Из всех таинств бракосочетание – самый большой стресс. Я провел их… не знаю… около сотни, и, как правило, это сильнейшее напряжение. Двое из разных семей – один в смокинге и с канистрой бензина, другая – в пышном платье и со спичками.

– Я раньше думала, что свадьба – это что-то волшебное.

– Бывает и так, а бывает, что это худший период в жизни пары, и его надо просто пережить. Я говорю про стресс. В конце концов он проходит. Итак, вы определили источник вашего беспокойства?

Ни Паоло, ни Анина не ответили.

– Что между вами произошло?

– Анина сердится на меня. Потому что я совершил кое-что нехорошее.

– Непростительное, – поправила Анина.

– Нет такого понятия. – Дон Винченцо убрал ноги со стола и чуть наклонился вперед: – Вы же знаете, Господь именно этому нас учит. Ты признаешь свой грех, освобождаешься от него по милости Божьей и ищешь истинного прощения у того, кого обидел. Если кратко, то простить и забыть, и так каждый раз.

– Мы и первый этап не прошли. Она отказывается меня прощать.

– Это правда, Анина?

– Я очень обижена и сильно зла на него.

– Я понял это по тому, как ты вцепилась в подлокотник, когда Паоло пытался взять тебя за руку.

– Паоло мне изменил.

– Один поцелуй! Один поцелуй в баре. – Паоло всплеснул руками. – Я даже имени ее не знаю.

– Ты слабохарактерный, – парировала Анина.

– Я пытаюсь стать лучше. Если человек и может кого-то изменить, то только самого себя.

– Тебе не мешало бы поторопиться, – съязвила Анина.

Дон Винченцо решительно повысил голос, прервав спор:

– Давно это длится? С безымянной барышней?

– Нет, дон Винченцо, вовсе нет. Но для Анины это не имеет значения. Она готова распять меня за одну ошибку.

– Ты действительно сожалеешь, Паоло? – спросил священник.

– Вы же знаете, что да. Я приходил на исповедь. Вы отпустили мне этот грех в прошлую субботу. Я постоянно прошу у нее прощения. Сколько еще раз и как мне это сделать? Да, я сожалею. И мне очень стыдно. Вся семья в курсе, и ее, и моя, так что мне достается со всех сторон.

– Паоло, я отпускаю тебе этот грех, очевидно, уже во второй раз. Анина, призываю тебя простить Паоло.

Анина оторопела:

– А разве вы не хотите выяснить подробности?

– Они мне ни к чему.

– Но вы же должны узнать о нем, о его отце, о мужчинах в семействе Улиано. У них вообще проблемы с верностью.

– У одного-единственного дяди! У одного дяди есть любовница в Фодже[109]. – Паоло вновь всплеснул руками.

– Я буду вам признательна, дон Винченцо, если вы проявите сочувствие и встанете на мою защиту, – продолжила упорствовать Анина.

– И что это даст?

Анина вздохнула:

– Я почувствую поддержку.

– Я поддерживаю тебя. Но моя задача еще и в том, чтобы поддерживать любовь. Вашу любовь друг к другу.

– Я попросил прощения. Я не ходил больше в этот бар. Не искал эту женщину. Она меня не волнует. Я люблю Анину.

– Спросите его, почему это произошло. – Анина буравила священника взглядом.

– Думаю, он знает. И пытается измениться.

– Я изменился! – Паоло повернулся к Анине: – Ты просто хочешь, чтобы я страдал. Хочешь меня контролировать. Тебе нужно, чтобы все было по-твоему.

– Я имею полное право чувствовать себя обиженной.

– Полное право – это для королей. От короля Италии мы избавились семьдесят пять лет назад. К тому же для Бога все мы – царственный народ. Как по-вашему, чего хочет Бог в этой ситуации? Паоло? Сначала ты, – сказал священник.

– Он хочет, чтобы я стал лучше.

– Достойный ответ. Анина?

– Он хочет, чтобы я поступала правильно.

– А если я скажу, что Он хочет, чтобы и ты стала лучше?

– Я бы очень удивилась, – призналась Анина. – Я не сделала ничего плохого.

– Твоя добродетель делу не поможет. Ты, конечно, сможешь собой гордиться, но рискуешь остаться в одиночестве. Я думаю, Паоло искренне сожалеет, что причинил тебе боль.

– Я же не спал с ней, – заныл Паоло.

Священник глубоко вздохнул.

– Паоло, сходи попей воды. И будь добр, подожди, пока я тебя не позову.

Паоло исполнил просьбу.

Дон Винченцо встал из-за стола и сел рядом с Аниной, заняв место Паоло.

– Мужчины никогда не поймут, что, произнося такие глупые слова, как «я с ней не спал», только все портят. Хотя дело ведь в другом, так?

– Так. Дело в предательстве.

– Анина, мне все равно, выйдешь ты замуж за Паоло Улиано или нет.

– Правда?

– Кто он мне? Еще один прихожанин, которого я должен любить. Я должен смотреть сквозь пальцы на его недостатки и прощать, когда он приходит ко мне на исповедь. Моя задача – спасение его вечной души. И твоей. А теперь расскажи мне про Паоло. Почему ты согласилась выйти за него замуж?

– Он способен быть очень любящим и отзывчивым.

– Но я понимаю, что с ним трудно.

– Слава богу! А то иногда мне кажется, что я сошла с ума. Мои подруги видят в нем только хорошее.

– И почему ты до сих пор с ним?

– Я люблю его.

– Любишь? А что, если я скажу тебе, что большинство пар, которые приходят сюда, не способны быть честными друг с другом? Они играют с правдой, как кошка с бумажкой, иногда годами. Правда – вот что отличает вас с Паоло от них. Он тут же пришел домой и рассказал тебе, что натворил.

– Да какая разница, что он сам мне об этом рассказал, а не я поймала его с поличным?

– Огромная. Он понял, что поступил нехорошо. Прислушался к своей совести. Он попросил прощения и обещает измениться. Это, пожалуй, лучшее, что можно ожидать от человека в любой ситуации. Лучше не бывает.

– А как насчет того, чтобы он вообще не совершал глупостей?

– Тут я не помощник. Иначе останусь без работы.

Анина засмеялась:

– Шутник вы, дон Винченцо.

– Да уж. Потому мне и не ставят серьезных задач. Я священник, решающий проблемы на скорую руку. Жвачка, которой пытаются залепить дыры в тонущей лодке, надеясь, что она не пойдет ко дну.

– Простите, дон Винченцо. На вас лежит такая большая ответственность.

– Как и на тебе. И на каждом, кто учится любить. Так я считаю. Но это и труд. Хочешь быть женой? Будь готова трудиться в поте лица как фермер. Стоит решить одну проблему, тут же возникают другие. Если ты серьезно относишься к любви, ты должна быть столь же серьезна в своей решимости работать над вашими отношениями. Не убегать. Не отходить в сторону. Не исчезать. Это все равно не поможет. Нельзя никуда сбежать от своей боли, потому что она может быть такой же стойкой, как и любовь.

– Мне стоит выходить за Паоло?

– Только если ты готова к худшему. Одна мудрая женщина как-то сказала, что невеста должна быть одета в черное, а вдова – в белое. Ведь невеста теряет надежду, а вдова наконец-то избавляется от страданий.

– Я не могу выбросить его поступок из головы.

– Зачастую чудовищен не сам проступок, а воспоминание о нем. Неверность не имеет отношения к любви или к отвержению ее, это отсутствие воли. Уверен, ты и сама такое испытывала.

– Да, бывало.

– Значит, ты понимаешь, что поступил он так из-за нехватки воли, а не любви. – Дон Винченцо встал, выдвинул ящик стола и достал из пачки жевательную резинку «Никоретте». Положил ее в рот и начал жевать. – Анина, чего ты хочешь от жизни?

– Я хочу выйти замуж и создать семью с человеком, которого люблю.

– Это труд.

– Да, наверное, падре.

– Это тяжелый труд, когда ты не понимаешь, кто ты на самом деле. Мать – это не просто любящий член семьи, который готовит, убирает и заботится о детях. Она подает пример и учит любить всех, включая мужа. Она должна познать себя. В противном случае она будет искать наполнения в любимых людях. Это ужасное бремя, которое рискуешь взвалить на мужа и детей. С другой стороны, наши амбиции и самолюбие можно реализовывать на работе и просто любить, возвращаясь домой. Представь, что в завершение трапезы ты собираешь весь соус оставшимся кусочком хлеба. Съедаешь его, и тарелка чиста. Паоло устроился на работу?

– Пока нет.

– А ты?

– Я собираюсь заменить менеджера в нашем магазине, когда она уйдет в декретный отпуск.

– Хм. – Священник скрестил руки на груди.

– Паоло изменил мне, потому что у него нет работы?

– Я не знаю. – Дон Винченцо посмотрел на нее. – Ты не думаешь, что он целовался с другой женщиной, потому что у тебя нет работы?

– Не знаю. – Анина смутилась. – А какое отношение ко всему этому имеет моя работа?

– Когда ты находишь цель в жизни, это меняет тебя. Ты видишь вещи иначе. Яснее. Ты любишь сильнее и крепче. Ты решаешь свои проблемы и способен помочь другим, потому что чувствуешь в себе силы. Ты живешь в целом мире, а не в крошечном его уголке. Ты чувствуешь себя нужным.

Дон Винченцо направился к двери, собираясь привести Паоло обратно в кабинет. Что касается Анины, которая надеялась уйти от священника с ответом на мучивший ее вопрос, то она получила желаемое. Неожиданно для самой себя она решила довериться своему сердцу.

25

Когда ровно в восемь утра Анина отперла входную дверь их ювелирного магазина, ее дед уже сидел в мастерской, склонившись над ограночным станком. Пронзительный скрежет шлифовального диска был знаком ей с детства. Каждый день после школы они с братом приходили в мастерскую и сидели там, пока их не забирала Николина. Анина окликнула Олимпио, заперла за собой дверь, повесила сумочку на крючок за стойкой и включила подсветку в пустых витринах.

Она открыла сейф и достала украшения, разложила лотки на стеклянном прилавке. Анина пересчитала кольца с бриллиантами и сверилась с описью. Золотые серьги-кольца разместила на подставках и выставила в витрине. Точечный светильник направила прямо на платиновые серьги, усыпанные сапфирами.

Анина долго возилась с брошками, передвигая их, словно шахматные фигуры, пока не нашла для каждой самое удачное расположение. Большинство покупателей обычно понятия не имели, что именно им нужно. И потому, как учил ее Олимпио, задача продавца – предложить им все возможные варианты. Как правило, выбирая украшение, люди вкладывали в него особый смысл. Анина заметила, что женщины приобретают то, что напоминает им о счастливых временах. Мужчины при покупке драгоценностей для тех, кто им дорог, стремились выбрать самое лучшее.

– Все готово, Nonno. Витрины заполнены.

Олимпио снял защитные очки, вышел в торговый зал и оценил работу внучки.

– Отлично, у тебя просто глаз-алмаз.

Анина вдруг всхлипнула.

– Извини. Мне сто лет не делали комплиментов.

– А как же Паоло?

– Мы часто ссоримся. После посещения дона Винченцо все стало налаживаться, но сейчас опять плохо. Он говорит, я не уделяю ему достаточно внимания. Думаю, это из-за того, что я сильно беспокоюсь о бабушке. Я бы хотела пожить у вас, помочь ей быстрее поправиться.

– Возможно, наступит момент, когда ты нам понадобишься, но не сейчас. Я позабочусь о своей Матильде, а ты уж позаботься о Паоло.

Анина подняла жалюзи и открыла входную дверь. На тротуаре ждала покупательница. Анина улыбнулась ей: «Добро пожаловать к Кабрелли». Звякнул колокольчик, и она встала за прилавок, готовая обслужить клиентку.

* * *

Анина оторвала от рулона кусок фольги и заглянула в духовку. Курица подрумянилась и выглядела весьма аппетитно на противне с рисом, приправленным мелко порубленным чесноком и грибами. Она накрыла курицу и рис фольгой и убавила огонь. Отложив в сторону свежую зелень, Анина сервировала в гостиной небольшой столик. Потом вернулась на кухню и заправила салат. Услышала скрип ключа в замке и тут же ощутила, как от волнения свело желудок.

– Готовишь? – Стоя в дверном проеме, Паоло смотрел на Анину, выглядела она замечательно.

Анина кивнула:

– Я приготовила тебе ужин.

Паоло перевел взгляд на столик, накрытый на одного.

– Ты куда-то идешь?

– Нет.

– Просто ты одета как для выхода.

– Я ухожу от тебя. – Анина подошла к спальне и широко открыла дверь. На кровати лежали ее чемоданы. – Помолвочное кольцо я положила в коробочку, она на комоде. Я собиралась написать записку, но подумала, что это малодушие, и решила тебя дождаться.

– Ты серьезно? – Паоло резко сел в кресло, будто его туда толкнули.

– Я считаю важным сказать все лично, – мягко произнесла она.

– Ладно.

– В наших руках только одно – то, как мы хотим жить. И я точно хочу жить по-другому.

– У нас сложный период, Анина. Теперь все уже по-настоящему. – Паоло уставился на свои руки.

– Правда? – Анина хотела было сказать: «Для меня с самого начала все было по-настоящему», но не поддалась соблазну затеять очередную ссору. Ей надоело с ним спорить. Она зашла в спальню, взяла чемоданы и перетащила их к входной двери. Сунула ноги в ботинки.

– Дождь идет, – выдавил он.

– Я знаю.

Анина надела плащ. Паоло подошел к ней:

– Не делай этого. Пожалуйста. Останься со мной.

– Послушай, дело во мне. – Она слегка улыбнулась. – Я знаю, так всегда говорят, когда уходят, но в нашем случае это чистая правда.

– Ты не можешь меня простить?

– Я простила тебя. Но поняла, что это не решение проблемы.

Паоло растерянно смотрел на внешне спокойную Анину. Она снова заговорила:

– Я должна была простить и себя. И когда мне это удалось, я набралась смелости попытаться чего-то добиться самой. Ведь я зачем-то считала тебя смыслом своей жизни. Это было нечестно.

– Я знаю, мы слишком часто ссоримся, но мы же любим друг друга. – Паоло взял ее руки в свои.

Анина действительно любила Паоло, но она попросту не могла остаться, потому что другой человек нуждался в ней гораздо сильнее.

– Прости меня, – произнесла она, открывая дверь, подняла чемоданы и вышла навстречу непогоде.

* * *

Анина держала в руках два стаканчика чая и картонную упаковку с супом для бабушки, когда перед ней открылись двери больничного лифта, заполненного молодыми ординаторами.

– Я подожду следующий, – бодро сказала она.

Симпатичный ординатор окинул ее оценивающим взглядом и произнес: «Мы подвинемся».

Анина протиснулась в лифт. Спустя несколько секунд, когда она выходила на своем этаже, ординатор придержал ей дверь. Она мысленно улыбнулась и пошла по коридору к бабушкиной палате.

Сняв сумку с плеча, Анина бросила ее на кресло и поцеловала Матильду.

– Тебе необязательно приходить сюда каждый день.

– Мне самой хочется.

– Nonno сказал, ты поливаешь мои растения. Как там гибискус?

– Когда светит солнце, он распускает большие красные цветки.

– Так и должно быть.

– У вас в доме очень спокойно.

– Оставайся сколько захочешь. Иногда нужно побыть на расстоянии, – сказала Матильда. – Тогда меняется ракурс и ты находишь способ все уладить.

– Может, и так. – Анина на секунду задумалась. – Я очень рада, что могу проводить с тобой больше времени.

Анина придвинула кресло поближе к бабушкиной койке.

– Расскажи мне, что произошло, когда твоя мать уехала в Шотландию.

– Ты действительно хочешь услышать историю о женщине, которая пережила потерю любимого мужчины?

– Наверное, хочу, Nonna. – Анина протянула бабушке стаканчик с чаем. Сняла крышку со своего стакана и поудобнее устроилась в кресле.

Матильда приподняла изголовье, расправила одеяло. Она закрыла глаза и представила свой первый в жизни дом в том месте, которое так часто ей снилось.

26

Дамбартон, Шотландия

Осень 1939 года

Сестры Нотр-Дам-де-Намюр организовали школу в старинном замке с видом на реку Клайд. Их монастырь и школа находились к западу от Глазго, там, где река расширялась. Благодаря такому расположению монахини первыми видели, как по реке ежедневно шли новые авианосцы, корабли и баржи, предназначенные для надвигающейся войны. Демонстрация мощи, за которой они регулярно наблюдали из своей башни, вселяла в них уверенность, что война непременно будет выиграна, но, чтобы подстраховаться, они ежедневно молились о победе.

Цветники, словно россыпь драгоценных камней, украшали холмистую местность вокруг монастыря. На заднем дворе раскинулся огород, где выращивали кукурузу, зеленую фасоль, салат-латук, огурцы и картофель. Вдоль тропинки, ведущей к реке, росли фруктовые деревья. Скромная молочная ферма с одним коровником ежедневно обеспечивала монастырь молоком и сметаной, а время от времени – вяленым мясом.

Учебный год начался по расписанию, и к пятому сентября все комнаты в здании были заняты. Доменике, как медсестре, выделили комнатку рядом с главным залом. Занавеска отделяла крошечный кабинет от ее жилища – узкой кельи с окном, кроватью и умывальником. Идеальное место для той, кто собирается стать монахиней, будь у Доменики такие планы. Единственное, что отличало ее от монахинь, – это свобода в выходные дни. Вместо того чтобы в уединении читать молитвы, Доменика отправлялась в Глазго.

Субботним утром Доменика забрала во флигеле почту, пришедшую на ее имя. Улыбаясь, она направилась в главную башню, перебирая на ходу конверты из самых разных мест – от штата Индиана до Парижа. Она узнала почерк Мэри Гей на конверте, присланном из больницы Святого Иосифа. Сердце ее забилось, когда она увидела в уголке адрес отправителя. Само письмо было напечатано на бледно-голубом листе, сверху стояла печать с эмблемой торгового флота. Дрожащими руками Доменика раскрыла его. Письмо было датировано 10 августа 1939 года. Удивительно, что оно вообще до нее дошло.

Дорогая Доменика,

Надеюсь, это письмо застанет Вас в добром здравии.

Я вынужден сообщить о прекращении нашей переписки. Я ухожу в рейс и не смогу Вам отвечать. Будет лучше, если я пожелаю Вам добра и поблагодарю за дружбу.

Капитан Джон Лоури Мак-Викарс

Доменика сложила письмо и засунула его обратно в конверт. Она накинула пальто, положила письмо в карман и пошла по тропинке вниз к реке. С каждым шагом ее злость усиливалась. Она злилась на себя за то, что влюбилась в моряка, хотя репутация моряков всем известна. Понадеялась, что Джон Мак-Викарс станет исключением, но надежда ее не оправдалась.

Доменику покоробило при мысли, что капитан мог продиктовать письмо своему помощнику, а это значит, что не она, а какой-то посторонний человек первым узнал, что Мак-Викарс не любит ее. Тот, кого она считала заботливым и нежным, на деле оказался бессердечным. В конце концов он просто струсил, прикрывшись гербовой печатью. Доменика недоумевала, как она могли так обмануться.

Она добрела до берега, где монахини соорудили мостки у кромки воды. Доменика достала из кармана письмо, повертела в руках и сложила из него самолетик. Прищурилась, пытаясь поймать взглядом направление течения в сторону моря, и бросила его. Бумажный самолетик пролетел по воздуху, упал на поверхность воды, и крошечное голубое пятно тут же поглотил ледяной поток. Заслуженный конец для бесчувственных слов. На обратном пути Доменике стало немного легче. Мак-Викарс сам дал ей повод забыть о нем. И теперь она может навсегда выкинуть его из своего сердца.

Когда-то, еще в детстве, Доменика подслушала разговор матери и тети о женщине, уехавшей за границу и вышедшей замуж за хорошего польского парня, которого она встретила в поезде. Он был трудолюбив и состоятелен, однако он не был итальянцем. По словам тети, из-за различий их брак так и не стал счастливым. А мать тогда призналась: «Когда выходишь замуж за человека из своей деревни, тебе не грозят никакие сюрпризы».

* * *

Всю осень 1939 года Доменика привыкала к новой работе в школе. В монастыре каждый церковный праздник, начиная со Дня всех святых в ноябре и заканчивая рождественским постом и самим Рождеством, сопровождался особым убранством, специальными мессами и новенами[110]. Доменике попросту было некогда тосковать по дому или думать о чем-либо, кроме работы, ведь монахини требовали от всех полноценного участия в жизни школы, но временами она все же скучала по больнице Святого Иосифа и своим марсельским подругам. С наступлением зимы ей стало как никогда одиноко.

Погода в Шотландии тоже не способствовала хорошему настроению. Ранняя зима выдалась суровой, заперев всех в четырех стенах. Девочки, жившие в монастыре, не смогли уехать домой на Рождество из-за сильнейшего бурана, который парализовал всякое движение. Монахини и работницы школы как могли пытались их развлекать. В общежитии свирепствовал грипп, так что работы Доменике хватало. Она словно примерила на себя роль многодетной матери и пришла к выводу, что хотя и существуют женщины, рожденные для этого, но она к их числу не относится.

Доменика поворошила кочергой в печи на монастырской кухне. Бросила на поленья несколько кусков блестящего черного угля. Очаг извергал языки пламени, а по дымоходу поднимались струйки белого дыма.

Она вспомнила рецепт рождественского пирога, который готовила мать. Садовник принес ей масло и яйца, она добавила в миску два стакана муки и два стакана сахара. Все перемешала, плеснув столовую ложку воды. Достала оставшуюся с прошлого лета банку вишен, замаринованных в ликере, выудила ягоды и не торопясь отправила их в миску. Вылила туда же полчашки вишневого сока, прежде чем снова все перемешать. Отставив тесто в сторону, Доменика присела к огню и начала колоть грецкие орехи, вынимая ядра и складывая их в чашку. Не удержавшись, съела несколько ядрышек. Когда набралась полная чашка, она высыпала орехи в миску с тестом, выложила все на противень и отправила его в духовку.

Раздался стук в дверь. Доменика решила, что это садовник принес сало для рождественского гуся. Но вместо садовника с ней поздоровался невысокий старичок, державший в одной руке большое ведро, а в другой – мешок с бутылками. Он вошел в кухню, стряхивая снег с сапог.

Доменика взяла небольшую метелку и смела с него остатки снега.

– Вот так, давайте мне ваше пальто, посушим его у огня.

– Perdona mi[111]. Доставил я тебе хлопот. – Старик передал ей пальто.

– Вы итальянец?

– Я гражданин Шотландии, но родом из Италии. Нас называют бритальянцами. Или просто «талли»[112], когда им хочется джелато. Меня зовут Арканджело Антика.

– А откуда именно из Италии?

– Барди.

– Знакомые края. А я из Виареджо.

– Да что ты!

– В Рождество я как-то особенно скучаю по дому. Что вы принесли?

– Джелато и просекко для рождественского ужина монахинь. Джелато надо положить в подпол вместе со льдом, – распорядился Антика. – Что ты печешь?

– Рождественский пирог по-тоскански.

– У нас в Эмилии-Романье[113] делают сырный пирог.

– С засахаренным лимоном?

– Точно. Ты послушница?

– Нет-нет. Я школьная медсестра. – Она протянула руку: – Доменика Кабрелли.

– Bellissima! – Вместо того чтобы пожать ей руку, он расцеловал ее. – Кабрелли! Я все про тебя знаю. Ты знакома с моим другом капитаном Мак-Викарсом.

Она вежливо кивнула.

– Он хороший человек.

Доменика изобразила улыбку. Она надеялась, что Мак-Викарс хороший человек, но ей не посчастливилось в этом убедиться.

– Дай мне знать, если сестрам понадобится что-то привезти из Глазго.

– Хорошо. – Доменика помогла старику надеть пальто. – Buon Natale[114].

Антика вышел на улицу. Доменика наблюдала в окно, как он идет к дороге по узкой, засыпанной свежим снегом тропинке. Серебристые поля освещала полная луна, висевшая в темном небе словно молочно-голубой кабошон. На мгновение ей захотелось схватить пальто и броситься за ним. Ей нужно было побыть в итальянской семье, пусть и с чужими людьми. Вместо этого она обмотала руки двумя кухонными полотенцами и вытащила мамин рождественский пирог из духовки. Ей хотелось верить, что ее родные, где бы они сейчас ни находились, тоже празднуют Рождество.

27

Дамбартон

Весна 1940 года

В Шотландию пришла весна, расцветив все сияюще-нежными красками. Черно-белые коровы нежились на пастбищах, покрытых молодой зеленой травой. По склонам холмов гурьбой бродили розовые овцы с темно-карими глазами, их черные рога блестели как лакированная кожа. Сбросив тяжелые пальто и шерстяные одежды, женщины надели светлые платья и порхали по улицам, словно бабочки.

Облачившись в свое лучшее платье, Доменика отправилась на трамвае в Глазго.

Она прогулялась по западной части города, по пути заглядывая в магазины. В лавках итальянцев можно было увидеть керамику из Деруты[115], фабричные ткани из Прато[116] и оливковое масло из Калабрии. Доменика обещала монахиням принести на ужин настоящий итальянский томатный пирог, и ближе к вечеру пришло время выполнить обещание.

Братья Францетти с Байрес-роуд готовили томатный пирог по тосканскому рецепту – тонкий слой теста, начинка из томленых помидоров в карамельной корочке, сверху немного тертого пармезана. В сезон на пироги веером укладывали ломтики трюфелей и отправляли в дровяную печь, окутывая район ароматом земляных грибов. Перед тем как сбрызнуть каждый пирог оливковым маслом, его посыпали тонко нарезанным чесноком. При мысли о пицце у Доменики потекли слюнки, она поняла, как соскучилась по стряпне своей матери. Ничего, уже скоро она сможет вернуться домой.

Доменика сделала заказ. Принимал его Францетти-младший – когда он смеялся, прядь черных волос падала ему на лоб, напоминая ей ее старого друга. В ожидании пирога Доменика села за свободный столик на улице. В ресторанчике было людно, снаружи носились дети, гоняя мяч сучковатой палкой. Наблюдая за ними, она вспомнила, как сама играла на улице в Виареджо. Казалось, это было вчера, и когда резиновый мячик подкатился к ее ногам, она подняла его, испытав острое желание присоединиться к игре. Вместо этого она кинула мяч мальчишкам, которые с криком «Grazie!» поймали его в воздухе.

Этот островок Италии, как и весь день, проведенный в Вест-Энде, стал для нее настоящим утешением. Она даже не подозревала, как ей не хватает родного языка и родных итальянцев. Какой бы ни была ее жизнь до ссылки в Марсель, сейчас она представлялась ей абсолютно счастливой, и она отчаянно скучала по дому. Иногда достаточно почувствовать запах томящихся в печи помидоров с чесноком, чтобы осознать, как долго длится разлука с семьей.

* * *

Пока Доменика ждала, Францетти принес ей бокал домашнего вина и кусок пиццы. Она прикрыла глаза и отхлебнула, в нос ударил острый виноградный запах, точь-в-точь как у столового вина, которое делал отец.

В этот момент раздался заливистый смех мальчишек, обступивших высокого мужчину. Тот выхватил у них мяч и поднял его над головой. Мальчуганы прыгали, пытаясь дотянуться. Мужчина покружился на месте, заводя детвору, словно был хозяином игрового киоска на карнавале и предлагал им посоревноваться за призовую монетку.

Женщины семейства Францетти велели детям оставить посетителя в покое. Когда мужчина повернулся в сторону Доменики, она ахнула от неожиданности.

Капитан Джон Лоури Мак-Викарс отдал мяч одному из мальчишек.

– Вы его знаете? – с любопытством спросила синьора Францетти.

Доменика не успела ничего ответить, как Мак-Викарс увидел ее. Бежать было уже поздно – их взгляды встретились.

Мак-Викарс совершенно растерялся. Он не понимал, что Доменика делает в Шотландии, и не знал, как ему реагировать. Она перестала ему писать. Что ж, он никогда не страдал из-за женщин – очевидно, ее чувства к нему изменились, а значит, следует это принять. Он привык обходиться без выяснения отношений. Обычно Мак-Викарс уходил в рейс и исчезал из виду до тех пор, пока женщина окончательно его не забывала. Правда, он надеялся снова увидеть Доменику, но лишь для того, чтобы убедиться, что она в добром здравии.

Что до Доменики, то каждый раз, думая о капитане, она представляла его далеко в море. Это помогало запрятать его в самый дальний угол сознания. Она была слишком уязвлена его молчанием, чтобы мечтать о встрече с ним в Глазго, но намеревалась все ему высказать, если такая встреча все же произойдет.

Мальчишки обступили Мак-Викарса, уговаривая поиграть с ними. Один из них ухватил капитана за запястья, и тот поднял и опустил мальчугана, как штангу.

– Ну хватит, Нунцио, – сказал капитан. – Тяжеловат ты стал для упражнений с гантелями.

Синьора Францетти извинилась и прогнала недовольных мальчишек.

Тем временем Доменике принесли томатный пирог. Она расплатилась и пообещала прийти снова. Она уже повернулась, чтобы уйти, как рядом возник капитан.

Мак-Викарс неловко стоял перед Доменикой, не зная, что сказать. Да и она понятия не имела, как прервать молчание. Он потер запястья, на которых остались следы от мальчишеской хватки. Она вдруг вспомнила прикосновения его рук, обнимавших ее, и покраснела. Ей стало стыдно за то, что она так в нем ошиблась, полагая, что небезразлична ему. Стыд тут же сменился гневом.

Мак-Викарс решил открыто спросить Доменику, почему она не отвечала на его письма. Он подумал, что она встретила кого-то и теперь не знает, как сообщить об этом. В конце концов, она молода и красива. Его бросило в жар при мысли, что она могла предпочесть ему какого-то другого шотландца.

Доменика кивнула Мак-Викарсу и пошла прочь.

– Мисс Кабрелли? – окликнул он ее.

Не желая устраивать сцен, она остановилась и повернулась к нему лицом.

– Это вы! Что вы делаете в Шотландии?

– Работаю.

– Хорошо выглядите. Вы вступили в орден?

– На мне что, монашеский чепец надет?

– Я бы так не сказал. Если только они полностью не сменили облачение, однако это не позволит им соблюдать целибат.

Доменика не засмеялась над его шуткой.

– Красивое платье, – заметил он.

– Я сама его сшила.

– У вас просто талант.

– Мама считала, что каждая девочка и каждый мальчик должны уметь шить. Мой брат может сам сшить себе рубашку. А вы умеете шить, капитан?

– То есть теперь мы будем вести светскую беседу о вашем никудышном братце Альдо?

Доменика пожалела, что когда-то столько рассказала ему о своей семье.

– Простите, мне пора. – Она развернулась и пошла, а он остался стоять на улице.

Через несколько секунд он опомнился и решил догнать ее.

– Che bella, no?[117] – лукаво улыбнулся младший Францетти, поправляя навес над входом в пиццерию.

Мак-Викарс не ответил, высматривая Доменику, но она уже исчезла из виду. Один из мальчишек показал на угол. Капитан благодарно кивнул и свернул на бульвар, где сразу заметил Доменику. Юбка ее голубого платья вздымалась колоколом, и Мак-Викарс подумал, что вряд ли видел что-нибудь прекраснее.

– Мисс Кабрелли! – снова позвал он и ускорил шаг.

Доменика поднялась по ступенькам к трамвайной остановке. Капитана она не слышала. Он бросился ее догонять. В этот момент подошел трамвай, открылись двери и вышли пассажиры. Доменика зашла в переполненный вагон. Двери уже закрывались, но Мак-Викарс придержал их и протиснулся внутрь. Он поискал взглядом Доменику. Заметил ее платье в дальнем конце вагона и стал проталкиваться к ней.

– Вы знаете кого-то в Дамбартоне? – спросила она, не поднимая на него глаз, когда он оказался рядом.

– Только вас.

Трамвай тащился по рельсам, шумно громыхая. Из-за стука колес и гула пассажиров разговаривать с Доменикой, которой даже удалось сесть, было невозможно. Впрочем, она явно не была к этому расположена: всю дорогу смотрела прямо перед собой, держа на коленях томатный пирог.

Когда Доменика вышла на своей остановке, Мак-Викарс поспешил за ней.

– Я хочу с вами поговорить.

– Возвращайтесь в Глазго, – бросила Доменика через плечо и ускорила шаг. – Нам не о чем говорить.

– За что вы на меня сердитесь?

– Я на вас не сержусь. Я думала, мы друзья, и я не понимаю вашего поведения.

– Моего поведения? – Мак-Викарс пребывал в замешательстве.

– Трамвай придет через несколько минут. На остановке есть удобная скамейка, где можно подождать. Прощайте, капитан.

– У вас кто-то появился? Другой мужчина? Просто скажите мне.

– Почему вас это волнует? В письме вы сообщили мне, что не желаете больше со мной общаться.

– Неправда! Покажите мне это письмо.

– Я бросила его в реку. – Доменика направилась через поле к той части монастыря, где находилась кухня.

Мак-Викарс не отставал:

– Подождите. Нет. Послушайте меня. Я не писал письмо, которое вы бросили в реку. Вы сами перестали мне писать.

– Я отправляла вам письма каждую неделю.

– Но я ничего не получал.

– Я отправляла их на ваш домашний адрес.

– Прошу вас, напишите мне снова.

– Нет.

– Всего одно письмо на Таллох-стрит. Пожалуйста. Если вы не напишете, для меня это будет означать, что я вас больше не интересую.

Доменика вошла в кухню и закрыла за собой дверь. Она оставила пирог на столе, крикнула повариху и пошла в свою комнату. Там она раздвинула занавески, щелкнула шпингалетом и открыла окно. Увидела, как Мак-Викарс идет к трамвайной остановке и как начался дождь.

28

Каждый день Мак-Викарс встречал на углу почтальона, чтобы просмотреть почту, прежде чем тот доставит ее на Таллох-стрит, 28. Такую необходимость капитан объяснил тем, что ожидает приказа о выходе в рейс и хочет перехватить письмо, чтобы не расстраивать мать. В конце недели он наконец увидел голубой конверт из Дамбартона, это было письмо от Доменики. Он очень обрадовался, но вскрывать не стал, а велел почтальону доставить письма как обычно. Домой Мак-Викарс вернулся чуть позже, убедившись, что мать успела разобрать почту. Стараясь не шуметь, он сразу проскользнул на кухню. Быстро просмотрел лежавшие на столе конверты – письма от Доменики там не оказалось.

Из сада за домом слышался странный звук. Мак-Викарс выглянул в окно и увидел, как мать камнем подбивает кирпич в садовой стене, выравнивая его с остальными. Не давая о себе знать, Мак-Викарс вышел из дома и долго бродил по улицам Глазго. Когда наступило время послеобеденного чаепития, он зашел в паб.

Часы между чаем и ужином показались Мак-Викарсу самыми долгими в жизни. Он чувствовал, что его обманом лишили счастья, с чем было трудно смириться прежде всего потому, что сделала это мать. Когда стемнело, он с тяжелым сердцем вернулся домой. Подождал в своей комнате наверху, пока не услышал, как она поднимается в спальню. Для него не составляло особого труда избегать встреч с матерью: она не искала его общества, не готовила ему еду, не стирала белье. Дом его детства служил лишь временным пристанищем между рейсами. Он прикурил сигарету и стал ждать, пока мать заснет.

Мак-Викарс открыл дверь своей спальни и выглянул наружу. В юности ему частенько приходилось исчезать и возвращаться тайком, и он отлично знал, как проскользнуть мимо родительской спальни, не издав ни звука. Он на цыпочках спустился по лестнице и через кухню вышел в сад. Закурил очередную сигарету и, посветив спичкой, нашел камень, который мать оставила на земле. Он принялся осторожно постукивать им по кирпичам, пока не нашел расшатанный. Времени на это ушло немало, так что торчавшая изо рта сигарета успела прогореть до самых губ. Затушив окурок, он вытащил кирпич. В маленькой гробнице лежала пачка писем.

Вернувшись в комнату, Мак-Викарс положил письма от Доменики на стол. Потом лег на кровать, взяв ее последнее письмо, присланное из Марселя. На нем стояла дата: 9 июля 1939 года.

Дорогой капитан,

На самом деле писать мне уже не о чем. Все, что я хотела сказать, осталось в моих предыдущих письмах. Я понимаю, как мне кажется, почему Вы перестали на них отвечать. Я написала Вам что-то, что Вас обидело. Прошу простить меня за это. Возможно, на Вашем пути встретилась другая женщина, которая подходит Вам гораздо больше, чем я. Надеюсь, что это так и Вы нашли в ее лице настоящего друга.

С наилучшими пожеланиями,

Доменика Кабрелли

Конверты мать аккуратно вскрывала шпилькой для волос. Он вытащил все листы и сложил их стопкой, словно страницы книги, затем сел за стол у окна. Придвинул поближе лампу и начал не спеша читать. Чтобы ничего не упустить, он прочитал все письма не один и даже не два, а целых три раза. Один за другим он откладывал листы в сторону – на столе росло, словно озерцо, голубоватое пятно.

Мак-Викарс откинулся на стуле, покачиваясь на задних ножках. Закинув руки за голову, он смотрел на луну и думал о Доменике. Сейчас, когда он прочел все письма, он прекрасно понимал ее. Ему было стыдно, что мать их читала, но вовсе не потому, что в них было что-то предосудительное. Он осознавал, что ему придется объяснять Доменике столь низкий поступок. Разве молодая женщина с многообещающим будущим захочет войти в такую семью? Если он и знал что-то о Доменике, так это то, что семья была центром ее жизни. А его мать спровадила одного сына в Новую Зеландию, а другого – в море. Сам же он – сорокалетний моряк, который большую часть времени проводит вдали от дома. Его отец, погибший в море, стал для своей жены сплошным разочарованием и даже умер, по ее стойкому убеждению, исключительно ей назло. Гризель чувствовала себя обманутой, что ожесточило ее еще сильнее. Похоже, она твердо решила сделать свою семью такой же несчастной, какой была сама. Ее неуважение к личной жизни сына объяснялось вовсе не заботой – так она пыталась привязать его к себе, после того как ее бросили все остальные мужчины в ее жизни.

Капитан докурил последнюю сигарету.

Было два часа ночи. Он сложил письма Доменики в том порядке, в каком они были написаны, на одной стороне стола и расчистил другую. Достал из ящика бумагу, конверты и ручку.

Он потер глаза. Долго не решался начать, но, взяв ручку, ни разу не остановился, пока не дописал письмо Доменике Кабрелли. Он вовсе не был уверен, что его слова в чем-то ее убедят, но не мог их не написать.

3 апреля 1940 года

Дорогая Доменика,

Я прочитал письма, которые Вы мне присылали. Все тринадцать. Моя мать прятала их от меня по непонятной мне причине. Но в том, что мы отдалились друг от друга, я не могу винить только ее. Мне стоило вернуться в Марсель, чтобы увидеться с Вами и обо всем поговорить. Мы потеряли время, и это моя вина.

Я понял, что если я и чувствовал себя когда-то счастливым, то лишь в Вашем присутствии. Вам это может показаться странным, но представьте себе человека, который предпочел жизнь в море и приезжал домой к матери только на побывку. Бросив вещи, я коротал время в местном пабе, пока не наступала пора возвращаться на корабль. Родительский дом не вызывает у меня таких же приятных воспоминаний, как у Вас Виареджо. Но я считаю, что это наше единственное отличие. Мы simpatico[118], как говорят Ваши соотечественники.

Знаете, перед сном я часто вспоминаю ту ночь, когда мы встретились. Как я сидел с Вами в часовне больницы Святого Иосифа. Я помню каждое слово, сказанное Вами. В воздухе пахло ладаном, и я словно оказался в заморском порту, где не было никого, кроме нас двоих. У меня тогда болели руки, но я не чувствовал боли, потому что меня интересовали только Вы и Ваши мысли обо всем на свете. Мы поговорили, но, конечно, я не успел выспросить у Вас все, что мне так хотелось узнать. Наш разговор помог мне во многом разобраться, и я был благодарен Вам за то, что Вы провели со мной время. В последующие месяцы я обретал покой, вспоминая нашу беседу. Перед тем как заснуть, я думал о Ваших словах, и мысли эти будто очищали мою совесть. Я не испытывал подобной безмятежности с детства.

Уверен, у Вас много поклонников и есть из кого выбирать. Несомненно, все они имеют лучшие намерения, которых Вы заслуживаете. Я знаю, что был бы последним кандидатом на Ваше расположение в этом звездном ряду. Но я искренне сомневаюсь, что какой-либо мужчина когда-либо сможет полюбить Вас так же сильно, как люблю Вас я. Я далек от совершенства, но, мне кажется, по-своему я понимаю Вас. И молюсь, чтобы и Вы по-своему любили меня.

Джон

– Очередное письмо от твоего капитана. – Сестра Матильда нашла Доменику в саду и протянула ей конверт. – По одному в день. И так уже две недели. У этого человека, видимо, рука не останавливается. – Сестра Матильда потерла ладони. – Если так пойдет, ты либо выйдешь за него замуж, либо убьешь его.

– Сестра, а как бы вы поступили?

– С мужчиной? – Сестра Матильда была примерно одного возраста с Доменикой. Очевидно, что после тридцати шансы молодой женщины на замужество значительно снижались, но Доменику это, похоже, не волновало. – Я выбрала другой путь, или, скорее, путь выбрал меня. Так что я не советчица в романтических делах.

– Если бы вы любили мужчину, а он не принес вам ничего, кроме огорчений, вы бы вернулись к нему?

– Если речь о Джордже Гэррити из графства Корк[119], мне пришлось оставить его в Макруме[120], когда я стала послушницей. Он чуть с ума не сошел. Говорили, что я разбила ему сердце, что он ни на что не годился, как стул без ножек. Но со временем он смог найти опору. Женился вскоре после того, как я приняла обеты, пять лет спустя. На чудесной девушке. Мэри Роуз Мак-Мастерс из Килларни[121]. Говорят, она рыжая, как солнце. И сейчас у них шестеро детей. Так что любовь находит свой путь, несмотря на преграды.

– Вы не жалеете, что стали монахиней?

– Бывает. Я покинула родительский дом в поисках приключений. В Макруме ничего такого не было. Но по воле Божьей здесь я нашла то, что искала. Мне нравится преподавать, и я даю уроки чистописания. У меня есть свои увлечения. Любовь к Богу заставляет меня оценивать каждый свой поступок, но та же любовь дает мне ответы, когда я в них нуждаюсь.

– Я так устала скитаться.

– Ты больше не размышляла о том, чтобы стать послушницей?

– Когда все это закончится, а оно закончится обязательно, я хочу вернуться домой. Я итальянка, и мое место там. Я скучаю по Виареджо, по своей семье и работе в амбулатории. Если бы я стала монахиней, мне пришлось бы отказаться от всего этого. Боюсь, я не настолько самоотверженна.

Сестра Матильда кивнула. Она все поняла.

– Кто-то может найти себя, где бы он ни оказался. А у тебя есть место, куда ты стремишься, и это вовсе не эгоизм. Просто ты точно знаешь, где тебя больше всего любят и где ты наиболее полезна.

Сестра Матильда вернулась в монастырь. Доменика сунула письмо от Джона в карман фартука и спустилась к реке.

* * *

Окно в спальне Джона Мак-Викарса было зашторено, но на подоконник легла узкая полоска света. Он повернулся на другой бок и крепко зажмурился в надежде досмотреть сон. К счастью, он мгновенно вернулся в то самое место, откуда его выдернул просочившийся свет.

– Куда ты? – крикнул он парившей в воздухе Доменике.

Ветер развевал ее платье, и она поднималась все выше и выше, к облакам.

– Куда ты? – снова крикнул Джон.

Когда Мак-Викарс окончательно проснулся, его лихорадило, во рту пересохло. Он сразу вспомнил, что ему снилось. Он видел Доменику, но она находилась вне его досягаемости. Это был один из тех снов, когда ты должен выполнить задание, но неспособен это сделать, потому что не можешь оторвать ноги от земли.

Еще один шанс, подумал он про себя. Он поспешно встал, оделся и собрал вещмешок. Все письма со стола сложил обратно в конверты и перевязал стопку бечевкой. Прежде чем спуститься вниз, он сунул письма в карман кителя. Бросил вещмешок у двери и пошел к матери на кухню.

– Хочешь тост с фасолью? С беконом? – спросила она.

– Ничего не надо.

– Как ты спал?

– Урывками. Мама, я ухожу из этого дома.

– Куда ты собрался?

Мак-Викарс ничего не ответил. Он достал из кармана пачку писем, написанных Доменикой.

– Мама, что это?

Она побелела. Отвернулась и сняла с плиты чайник.

– Вы скрыли от меня эти письма. Зачем?

– Мой сын не будет иметь дело с итальяшкой.

– Она медсестра. И прекрасный человек.

– Знаю я все про нее, – хмыкнула мать.

– Конечно, вы же вскрывали ее письма, читали их, а потом прятали от меня.

– Они приходили в мой дом.

Мак-Викарс был в ярости, но по многолетнему опыту знал, что гнев ничем не поможет и не заставит мать его понять.

– Я собираюсь к ней, если, конечно, она примет меня после того, что вы сделали.

– Не примет, – заверила его мать.

– Неужели вы думали, что, напечатав от моего имени письмо на своем старом «Ундервуде», вы помешаете мне жениться на женщине, которую я люблю?

Мак-Викарс схватил свой мешок и ушел.

Гризель открыла газету «Дейли миррор», лежавшую на кухонном столе. Она прочитала первую страницу, затем медленно перевернула ее, чтобы прочитать вторую. Поправила очки на носу и остановила взгляд на статье, которая привлекла ее внимание.

ДЕЙЛИ МИРРОР

Джон Босвелл

В Великобритании проживают более 20 тысяч итальянцев. Только в Лондоне нашли прибежище более 11 тысяч. Лондонские итальянцы – это неперевариваемый контингент. Так или иначе, они поселяются здесь временно, пока не заработают достаточно денег для покупки небольшого участка в Кампании или Тоскане. Чаще всего они не нанимают на работу британцев. Гораздо дешевле привезти в Англию родственников из старого итальянского городка. И вот на берег высаживаются кареглазые Франчески и Марии, густобровые Джино, Тито и Марио… Сегодня любая итальянская колония в Великобритании или Америке – это бурлящий котел дымящейся итальянской политики. Черный фашизм. Горячий, как адский огонь[122]. Даже миролюбивый, законопослушный хозяин маленькой кофейни где-то на задворках впадает в патриотический экстаз при упоминании имени Муссолини… Мы словно соты с крошечными ячейками, заполненными потенциальными предателями. В Средиземном море назревает буря. И мы, со своей праздной глупой терпимостью, помогаем ей набирать силу.

Гризель Мак-Викарс взяла карандаш и обвела слово «предателями». Он вернется, уверенно сказала она себе.

* * *

Ювелир Амадео Матиуцци получил телеграмму из Лондона от своего двоюродного брата, датированную 28 апреля 1940 года:

Увидимся в Брайтоне.

Л. М.

На самом деле телеграмма была зашифрованным предупреждением о надвигающейся опасности. Матиуцци пришлось срочно выносить из лавки все драгоценности. Его жена сидела в их квартире наверху, читала газеты и делала пометки на итальянском, складывая листы в пустую банку из-под муки. Она вырезала статьи о «бритальянцах» и «итальяшках», которых задерживали на улицах Лондона за мелкие преступления или по подозрению в них. В статьях упоминались азартные игры, нелегальное производство вина, продажа крепких спиртных напитков на черном рынке, скупка краденых ювелирных украшений. На самом же деле итальянской фамилии было вполне достаточно, чтобы человека сочли замешанным в преступлении.

Вскоре у самого Матиуцци появились доказательства того, что вот-вот случится беда. Конюший из Холирудского дворца[123] явился без предупреждения и потребовал рубиновую брошь и набор булавок, заказанные королевской семьей. Вообще-то они договаривались, что Матиуцци будет хранить украшение до самой церемонии, которая состоится следующей весной. Он рассудил, что раз они пришли раньше, то определенно что-то знают. Он отдал брошь, не получив никаких объяснений.

Доверившись предупреждению брата, за два дня Матиуцци с сыном убрали с витрин настоящие украшения с драгоценными камнями и, дабы не вызвать подозрений, заменили их подделками.

Если враг невидим, стоит брать с него пример.

Матиуцци завернул драгоценности в кусок муслина, засунул их в карман пальто и отправился на утреннюю мессу в собор Святого Андрея. По окончании мессы он не вышел через главный вход, а прокрался в ризницу и спустился по ступенькам в крипту[124], где и спрятал украшения в стене. Затем Матиуцци вернулся в лавку, уверенный, что его никто не видел.

В лавке звякнул дверной колокольчик. Отец и сын разбирали инструменты в мастерской. Они переглянулись. Амадео жестом велел сыну остаться, а сам снял фартук и пошел к входной двери.

– Чем могу помочь, сэр?

– Меня прислал к вам Антика. – Капитал был гладко выбрит и одет в морскую форму. – Капитан Джон Мак-Викарс. Я хочу купить женские часы.

Матиуцци достал с витрины бархатный лоток. Он выложил на стекло двое золотых часов: одни с кожаным ремешком, другие с ремешком из кожи и металла. Из всех ценных вещей в лавке остались только эти. В случае чего Матиуцци собирался надеть их на руку.

– Нет-нет, эти ей не подойдут. Такие часы я вижу на каждой второй девушке в Глазго. Не поймите меня неправильно, они хороши. Но я хочу что-то запоминающееся.

– Какой подарок вы хотите сделать?

– Совершенно особенный.

– Расскажите что-нибудь о вашей девушке.

– Она очень красивая.

– Вам повезло.

– Еще как. И она медсестра.

– Правильно сделали, что решили купить часы. Ей нужны часы на цепочке. Все сестры носят такие. У меня есть одни, я их отреставрировал и могу продать. Но они дорогие. Антикварные. Раритет. Хотите посмотреть?

Мак-Викарс кивнул. Матиуцци ушел в мастерскую и вернулся с часами. Он собирался продать их через посредника, если позже ему понадобятся наличные.

– А почему циферблат перевернут? – спросил Мак-Викарс, рассматривая часы в золотом корпусе, окантованном авантюрином.

– Медсестре нужно сразу видеть время, не двигая запястьем. Тут есть секундная стрелка. В часовой механизм вставлены драгоценные камни, а это значит, что часы всегда показывают точное время, никогда не сбиваются ни на секунду. Это важно при измерении пульса.

– Мне нравится камень.

– Вы никогда ничего подобного не найдете в Шотландии, да и на всех Британских островах.

– Сможете сделать гравировку?

Матиуцци оглянулся на сына. Гравировальная ручка и пластина уже были упакованы. Пикколо помотал головой.

– Сожалею, сэр, не сможем.

– Но мне очень нужна гравировка. Я бы хотел сделать надпись «Доменика и Джон». Я ведь пришел к вам, потому что она итальянка. Подумал, для нее вы точно постараетесь.

– Так она сейчас в Италии?

– Нет, сэр, к счастью, она работает здесь, в Шотландии. В монастыре в Дамбартоне.

Матиуцци сперва подумал, что не мешало бы предупредить мужчину об опасности, грозившей его будущей невесте. В Шотландии любой итальянец не застрахован от обвинений в принадлежности к «пятой колонне». Но где гарантия, что капитан не пришел разузнать, насколько итальянские шотландцы осведомлены о возможной облаве? То, что он здесь якобы по рекомендации Антики, вряд ли можно считать подтверждением обратного, ведь этот разносчик мороженого был знаком с каждым встречным. Матиуцци промолчал.

– Необязательно гравировать наши имена полностью, инициалов будет достаточно. J и D. Прошу вас. Я собираюсь сделать ей предложение.

– Ну раз так… – Матиуцци передал часы сыну.

– Папа, но я же упаковал инструменты, – прошептал Пикколо.

– Так распакуй их. Сделай, что человек просит.

* * *

Холмы и лужайки на территории Нотр-Дам-де-Намюр лоснились сочной влажной зеленью. Вокруг статуи Пресвятой Матери Божьей цвели красные садовые розы. Вдоль дорожек с изящных стеблей свисали бутоны ярко-розовых пионов, готовые вот-вот раскрыться.

В первый день мая сад пестрел розовыми азалиями и голубыми гиацинтами. Зеркальный пруд был усеян кружевными белыми лилиями, плывущими по темно-синей воде. Монахини называли свой пруд «зеркалом небес».

Джон Мак-Викарс нервно ходил взад и вперед перед зданием монастыря.

Сестра Матильда выглянула из-за занавесок на первом этаже:

– Он уже протоптал дорожку на лужайке.

Доменика посмотрела в окно:

– С ним что-то не так.

– Он просто влюблен.

– Вам это видно с такого расстояния, сестра?

– Лучше пойди поговори с ним, пока он не втоптал себя в землю по самые погоны. Тебе не кажется, что ты уже достаточно его помучила?

– Может быть. – Доменика подмигнула сестре Матильде. Она накинула на плечи шарф, подаренный Мак-Викарсом, и вышла к нему.

В темно-синем мундире Мак-Викарс выглядел по-королевски. Он помнил, как один высокопоставленный офицер торгового флота однажды сказал: «Наша форма настолько прочна, что не даст согнуться, даже если вам вдруг изменит мужество». А в то утро Мак-Викарс испытывал сильный страх. Он смотрел на идущую к нему Доменику и чувствовал, как с каждым ее шагом сердце колотится все сильнее. Его будущее находилось в ее руках.

– Монахини переживают за траву на лужайке, – сказала Доменика.

– Разве здесь запрещено гулять?

Доменике стало жалко капитана. Всегда готовый пошутить и даже съязвить, сейчас он казался беспомощным.

– Зачем вы пришли, Джон?

Он глубоко вдохнул.

– Доменика, я знаю, что я вас недостоин.

– Вы проделали весь этот путь из Глазго, чтобы сообщить мне об этом?

– Нет, я проделал этот путь из Глазго, чтобы просить вас стать моей женой.

Доменика сунула руки в карманы фартука. Предложения руки и сердца она точно не ожидала. Она решила, что он пришел в монастырь выяснить, готова ли она снова видеться с ним. Знай она, что Мак-Викарс собирается делать предложение, надела бы свое голубое платье. А вместо этого на ней сестринская форма. Кажется, она никогда не выглядела должным образом, когда он хотел сказать ей что-то важное. Но, возможно, так и надо. У них не было времени прибегать ко всяким уловкам – встретившись, они сразу оказались в пункте назначения, миновав все промежуточные станции. Она мысленно сравнила перспективу жизни без него с обязательствами перед ним до конца своих дней. Доменика не считала себя импульсивной, но в тот момент поняла, что вполне способна такой быть. Она ведь все для себя решила еще той ночью, когда впервые его увидела.

– Что-то не так? – взволнованно спросил он.

– Все точно не так, как я себе представляла.

Он огляделся вокруг:

– Дождя нет. Тепло. Я постригся и надел форму. Даже побрызгался одеколоном.

– И все ради меня?

– Если этого недостаточно, скажите, чего вы хотите, и я это сделаю.

– Этого достаточно, Джон. Я буду счастлива выйти за вас замуж.

Мак-Викарс подхватил Доменику на руки, прижал к себе и покрыл ее лицо нежными поцелуями. Она взволнованно поцеловала его в ответ и уткнулась лицом ему в шею. Почувствовав аромат лимона, она мгновенно вспомнила об Италии. На родине такое событие праздновали всей семьей. На секунду она растерялась, но тут Мак-Викарс закружил ее, она засмеялась и забыла о том, что обстоятельства их помолвки далеко не идеальные. Он осторожно поставил ее на землю и полез в карман.

– Это тебе. – Он протянул ей бархатную коробочку из ювелирной лавки Матиуцци.

Она достала лежащие там часы на цепочке. Подарок на помолвку оказался более чем удачным. Доменика отличалась практичностью, а часы были не только полезны, но и элегантны.

– Ювелир рассказал об этом камне. Авантюрин, так он называется. Привезен из Мозамбика, а золото, по его словам, аргентинское, инкрустировано рубинами из Индии. Крошечные, но они там точно есть.

– Они так сверкают. Словно маленькие красные слезинки.

– Или капли дождя. В этих часах драгоценные камни со всего земного шара. В некотором смысле они вмещают целый мир. Я обязательно покажу тебе мир. Есть такие потрясающие места, жду не дождусь дня, когда тебя туда отвезу.

– А я очень хочу поехать.

Джон приложил часы к ее уху.

– Ходят! Они будут ближе к твоему сердцу, чем кольцо. Мне так больше нравится. Они как медаль. – Мак-Викарс приколол часы к ее фартуку. – Пусть у нас никогда не кончается время.

Доменика потрогала зеленый авантюрин.

– Чем я заслужила такую красоту?

– Ты сказала «да».

– Я бы сказала «да» и раньше.

– Правда? Когда же ты в меня влюбилась?

– Когда мы сидели в часовне. Ну а ты когда в меня влюбился?

– После завтрака, – признался он. – Свои лучшие решения я принимаю на сытый желудок.

Доменика обняла жениха и поцеловала его. Закрыв глаза и почувствовав вкус его губ, она оказалась вовсе не в Шотландии. И не во Франции, которая уже стерлась из ее памяти. Она перенеслась домой, в Виареджо, где все дома и улицы были ей знакомы, где она знала точное число шагов от одного конца дощатой набережной до другого, где ощущала тепло материнской кухни зимой и прохладный весенний ветерок в саду Бонкурсо, в котором летом, если девушке повезет, ее поцелуют в беседке под созревшим на солнце виноградом. Джон Мак-Викарс стал частью всего, что она считала важным, прежняя жизнь и новая слились для нее воедино в нежности его поцелуя.

* * *

Для монахинь Нотр-Дам-де-Намюра известие о помолвке Доменики Кабрелли с капитаном Мак-Викарсом стало радостной новостью, ведь это означало, что теперь под рукой будет мужчина, которого можно в любой момент попросить что-то починить. Всего за несколько дней Мак-Викарс устранил течь на монастырской кухне, заменил проводку в люстре, висевшей в столовой, и даже потрудился заделать большую выбоину в каменной дорожке, ведущей к главному входу. Капитан запомнил имя каждой монахини, хотя в своих облачениях они все выглядели одинаково. Сестры смеялись над его шутками и радовались энергии, которую он привносил в их размеренную жизнь. Не мешало и то, что Мак-Викарс был хорош собой, с глазами такого же синего цвета, как одеяние статуи Пресвятой Девы Марии в монастырской часовне. Сестры ценили красоту во всех ее проявлениях, искренне считая, что это дар Божий.

Прогуливаясь по садовым дорожкам, Доменика и Мак-Викарс вели себя весьма благопристойно, хотя и не всегда по своей воле. Чуть ли не на каждом шагу они натыкались на молящихся монахинь, которые не сводили глаз с влюбленной пары.

– Когда мы поженимся, они так и будут всюду тебя сопровождать?

Доменика рассмеялась.

– Кажется, их становится больше, когда ты приходишь. Ты им очень нравишься.

Джон наклонился было поцеловать Доменику, но тут заметил мелькнувшую среди деревьев фигуру в черном. Он отстранился на подобающее приличиям расстояние.

– Они как саранча. Похоже, нам придется спасаться бегством.

– С моими родителями было бы еще хуже.

– Не уверен. – Мак-Викарс предложил ей взять его под руку.

– Когда ты получишь приказ?

– Моряков торгового флота призывают в последнюю очередь.

– Значит, у нас есть еще время?

– Это зависит от Италии.

Доменика нахмурилась. Она испытывала отвращение к фашистам и боялась даже представить, на что способен их главарь. Муссолини никто не избирал, он получил свой пост от короля, и все же от его воли зависела судьба ее народа. Она ненавидела его за то, что не могла теперь вернуться домой.

– Ты когда-нибудь отвезешь меня обратно в Виареджо?

– Конечно.

– Не в гости, а жить там.

– С тобой я буду счастлив жить где угодно.

– Иногда мне хочется уехать куда-нибудь и начать все с нуля. Америка – неплохая идея.

– Ты действительно так думаешь? – Мак-Викарс улыбнулся.

– Мы могли бы вместе открыть для себя новую страну. О ней рассказывают удивительные вещи. Например, что кольца на каруселях сделаны из золота.

Он огляделся вокруг, не следят ли за ними, прежде чем притянуть ее к себе.

– Знаешь, что мне в тебе нравится? Ты веришь во всю эту чепуху. Но если хочешь увидеть сама, я тебя отвезу. У меня двоюродный брат в Нью-Йорке. Работает на судоверфи.

– А ты бы мог там работать?

– Я готов на все, чтобы обеспечить свою семью. Когда мы поженимся, ты прекратишь работать медсестрой. Больше не будешь смывать копоть со стариков, перевязывать их окровавленные обрубки и зашивать раны. С этим покончено. Я хочу, чтобы ты родила от меня детей.

– И что, все приказы капитана выполняются?

– Обычно все, – смутился он.

Доменика улыбнулась.

– А ты бы смог ради меня отказаться от моря?

– Ладно, ты сама решишь насчет работы, – буркнул Мак-Викарс. – Я не стану просить тебя бросать то, что ты любишь.

– Я тоже, – пообещала Доменика.

* * *

Джон Мак-Викарс наблюдал за процессией в честь праздника Тела и Крови Христовых[125]. Священник нес золотую монстранцию, обмотанную белым атласом, высоко подняв ее в воздух. Следом шла мать-настоятельница, держа в руках киворий – небольшую золотую шкатулку со Святыми дарами для причастия. Девочки, воспитанницы монастырской школы, в белых платьях и с букетиками красных роз шагали за ними. Монахини и Доменика замыкали процессию.

Смотритель опустил бархатный канат, отделявший процессию от зрителей. Гости, включая капитана, вошли в церковь. До того момента добропорядочный протестант ни разу не переступал порог католического храма – веское доказательство, что он был готов на все ради любви, ради Доменики Кабрелли.

Служба закончилась, Джон остался ждать Доменику. В кармане у него лежали два золотых обручальных кольца, купленных утром в лавке Матиуцци. Ожидалось, что на следующее утро сестра Матильда организует одобренный Ватиканом обряд венчания с военным, его проведет священник. Доменика уже перебралась в гостевой домик при монастыре, а Мак-Викарс должен был переехать туда после свадьбы.

Джону не понравилось выражение лица его невесты, пробиравшейся к нему сквозь толпу прихожан.

– Он не станет этого делать. Священник отказался нас венчать.

– В каком смысле? Это его обязанность. Заработает четыре шиллинга. Ну хорошо, я дам пять.

– Он серьезно настроен.

– Твои монахини могут помочь его переубедить?

– Сестра Матильда сказала, что нам стоит поехать в Манчестер.

– Это три часа на поезде.

– Она уже договорилась с тамошним священником. Если отправимся прямо сейчас, доберемся туда до темноты. Дон Фракасси ждет нас.

* * *

Дон Гаэтано Фракасси закрыл лежащую на столе конторскую книгу. Священник с тяжелым сердцем оглядел ризницу церкви Святого Альбана в Энкоутсе[126]. Несмотря на свои старания, он уже задолжал по всем счетам. Котел был сломан, крыша протекала, а каменная стена, окружавшая кладбище, разрушалась от старости и непогоды.

Церковь как никогда нуждалась в средствах. Епископ предоставил местным священникам самим собирать деньги в виде десятины и других пожертвований. Отчаявшись, прошлой осенью Фракасси решил сдавать церковный зал в аренду для проведения общественных собраний. Лучшим клиентом стала местная фашистская организация, членами которой были в основном англичане, сторонники Освальда Мосли[127], но встречались и прихожане – английские граждане итальянского происхождения, которые заполняли церковный зал до отказа. Фракасси держался в стороне от политики, но не препятствовал людям, с нею связанным, посещать его зал, если они были готовы платить.

Священник встал из-за стола, ненароком опрокинув жестяную банку, которую подставил под капавшую с потолка воду. Он взял стоящую за дверью половую щетку, обмотал тряпкой и протер каменный пол. Обошел мокрое пятно и сел у очага, дожидаясь, пока пол высохнет. Фракасси полез в карман сутаны, достал и очистил припасенный с обеда апельсин. Сначала он с наслаждением пожевал кожуру, хоть она и слегка горчила. Потом медленно, одну за другой, съел сладкие, брызжущие соком дольки. Вкус напоминал ему о родной Италии, где под палящим солнцем апельсины и лимоны росли в изобилии. Первое, что он узнал, приехав в Англию, это то, что цитрусы здесь были редкостью и дорого стоили. Доев, он бросил косточки в огонь и потер руки. Воздух наполнился ароматом апельсиновой цедры, словно по комнате прошла надушенная дорогими духами красавица. Он откинулся на спинку стула и примостил больные ноги на каминной решетке.

Итальянское детство Фракасси прошло в бедности, что во многом определило его решение стать священником. Усмирив собственные амбиции, он твердо вознамерился приносить пользу другим. Вместе с местом в манчестерской церкви он получил многочисленный приход, состоящий из итальянских иммигрантов. Праздничные проповеди он часто произносил на родном языке, услаждая уши бритальянцев. В свои шестьдесят четыре года живущий в Англии Фракасси сохранял для своей паствы кусочек Италии, потому как сам тосковал по дому.

Стук в дверь застал его врасплох, хотя он ожидал посетителей. Он вытер руки о сутану и зашаркал к двери. Открыл ее и заулыбался, когда молодая женщина заговорила по-итальянски, возбужденно объясняя цель своего прихода. Следом за ней в церковь вошел ее жених, привлекательный крепкий шотландец в морской форме.

Дон Фракасси провел церемонию венчания. При свете камина он благословил золотые кольца. Невеста опустилась на колени перед статуей Божьей Матери, а ее жених стоял рядом, склонив голову и положив руку ей на плечо.

Новоиспеченный муж щедро отблагодарил священника за проведенное таинство, вручив ему целую крону. Священник милостиво принял подношение и пожелал им всего хорошего. Он открыл дверь и какое-то время наблюдал, как молодожены убегают под дождем.

* * *

Доменика и Джон промокли, пока добирались до отеля в пригороде Манчестера. В номере Джон развел огонь, а Доменика развесила их плащи сушиться на каминной полке. Она достала корзинку с едой: приготовленными ею тарталетками с сыром и оливками, буханкой свежего хлеба, банкой перцев с травами и двумя жестяными баночками сардин. Были там и бутылка вина, и вишни в сиропе из монастырских запасов. Две отглаженные полотняные салфетки заняли свое место на столе рядом с небольшими бокалами для вина.

Джон поворошил в камине кочергой. Вскоре дрова разгорелись, оранжевые язычки пламени потянулись к дымоходу. Доменика, наблюдая, как ее муж управляется с огнем, начала согреваться после целого дня в холоде и сырости.

– Что это? – спросил он, глядя на накрытый стол.

– Наш свадебный пир.

Джон поднял жену на руки.

– Я не голоден. Точно не сейчас.

Он наконец-то поцеловал Доменику – он хотел поцеловать ее сразу, как только дон Фракасси благословил их, но посчитал это неуместным в присутствии пожилого священника. По дороге на станцию ему тоже не удалось это сделать – им пришлось бежать под дождем, чтобы успеть на поезд. И уж точно ему не могло прийти в голову целовать жену в вагоне. В ее скромности он был уверен, как и в том, что не стоит выставлять напоказ свои чувства. Но сейчас они были одни, и все вдруг стало легко. Все их опасения будто смыло дождем. Остались только Доменика и Джон, треск огня в камине и мягкая постель.

Джон отнес Доменику в кровать и бережно положил на покрывало, словно она была сделана из тонкого хрусталя и, сжимай он ее крепче, разлетелась бы на осколки. Она дотронулась до его лица и притянула его губы к своим. Это мгновение наполнило ее сердце, а затем и комнату, чтобы потом наполнить собой всю ее жизнь. Сейчас для нее существовали только Джон Лоури Мак-Викарс и тепло разведенного им огня.

Его губы, нежно касаясь ее шеи, с каждым поцелуем избавляли от одиночества, которое она испытывала с тех пор, как покинула Италию. До этого момента ничто не могло заполнить образовавшуюся в ней пустоту. Но теперь она была не одна. Рядом был мужчина, которому она доверяла, в которого верила и которым восхищалась. Его любовь возместила ей все, что она потеряла. Когда-нибудь она снова увидит свою семью, и он станет ее частью.

Джон любил Доменику такой огромной любовью, что она с трудом умещалась в его сердце. До сегодняшнего дня он жил, ни к чему и ни к кому не привязываясь. Дом на Таллох-стрит он никогда не считал родным. Теперь же он хотел построить дом, достойный Доменики. Он был готов начать с ней новую жизнь, а прошлую будто смыло, как то письмо, которое Доменика бросила в реку Клайд. Вся боль растворилась, как чернила на промокшей бумаге. Оказалось, любовь способна приютить изгнанного и поднять сломленный дух, но он и не подозревал, что сделать и то и другое может любовь одной женщины.

* * *

В гостевом домике Доменика нашла письмо, оставленное сестрой Матильдой. Дрожащими руками она вскрыла конверт. Села у окна и развернула письмо.

6 июня 1940 года

Моя дорогая Доменика!

Сестры ордена Пресвятого Сердца в Лукке пообещали мне, что это письмо дойдет до тебя. Я не хочу, чтобы ты волновалась. Мы с папой здоровы. Вот-вот отправимся в горы. Там мы будем в безопасности. С нами едут семьи Григорио и Мамачи. Мы предложили поехать и нашим друзьям Сперанца. Они в трудном положении, но папа считает, что их добрые отношения с церковью им помогут. Мы не теряем надежды. Альдо по-прежнему в Африке. Reggimento Puglia[128]. Его последнее письмо было коротким, но он тоже здоров. Мы надеемся, что благочестивые сестры позаботятся о тебе, пока мы снова не сможем быть вместе. Молись. Мы тоже будем молиться. Твои мать, отец и брат любят тебя. Больше я не смогу писать, пока все это не закончится. У монахинь не будет возможности доставлять почту.

Мама

Капитан вошел в дом, сел на табурет у двери и снял ботинки.

– Как прошел день? Миссис Мак-Викарс? – позвал он.

Она не отозвалась. Он пошел ее искать и увидел на столе письмо.

Доменика стояла в дверном проеме.

– Я больше никогда их не увижу, – тихо произнесла она.

29

Венеция, Италия

Весна 1940 года

Шлифовальный круг издавал пронзительный скрежет, пока Ромео Сперанца аккуратно полировал рубин. Огранщик нажимал на педаль под столом, и в воздух поднималась красная пыль, а затем медленно оседала на рабочий лоток. Один карат. Огранка Перуцци. Наконец он поднес камень к послеполуденному свету, проникавшему через полуподвальное окно. Рубин был цвета бургундского вина, настолько яркого и насыщенного, что казался багровым. Он потер камень кусочком ткани, зажав его между большим и указательным пальцами.

Аньезе взяла отполированный рубин и опустилась на колени, чтобы вернуть его в сейф, встроенный в пол.

– Ромео, твои туфли.

Сперанца посмотрел на свою обувь. Красно-коричневая кожа была покрыта станочной пылью. Он вытер руки о тряпку, засунутую в задний карман рабочих брюк.

– На calle[129] Сан-Антонио стоит чистильщик.

– Мне прямо сейчас пойти?

– Ну, сами они не почистятся. – Губы Аньезе сложились в подобие улыбки. – Только возвращайся быстрее. И не заходи в бар. Я бы пошла с тобой, но мне надо испечь халу к шаббату.

– Va bene. – Сперанца взял шляпу.

Он застегнул жилет и отправился вдоль канала на площадь. Небо над его головой почти не отличалось от тускло-синей поверхности воды. Он прошел мимо сетчатых корзин, привязанных к деревянным столбам и наполненных мелкой серебристой рыбешкой. К пятничному ужину уже жарились на гриле кефаль и сардины, и воздух постепенно наполнялся запахом дровяного дыма.

С крыши церкви Святого Филиппа смотрела вниз из-под тяжелых век высеченная из мрамора черная Мадонна. У стены стоял солдат-чернорубашечник, держа руку на прикладе винтовки, висевшей у него на плече. Сперанца подумал, что еще недавно в Венеции не было ни охранников, ни оружия. Теперь город заполонили солдаты в самодельной форме, их уже было больше, чем голубей.

На площади толпились торговцы со всех концов света, их бойкие голоса эхом отдавались от стен домов. Покупатели сновали между рядами в поисках особых сокровищ. Продавцы тем временем изощрялись в демонстрации товаров – серебра, тканей, кожаных изделий и керамики, – надеясь распродать все до захода солнца. Сперанца прошел мимо рядов с текстилем. Монахини в синих облачениях и белых накрахмаленных уборах выбирали шерстяную ткань, пытаясь договориться с шотландским торговцем. Они так оживленно спорили, что Сперанца едва слышал собственные мысли.

Где же этот парень? – недоумевал он, шагая по Сан-Антонио. Впрочем, жена, как всегда, оказалась права. Чистильщик ждал его. Это был худощавый темнокожий парнишка. Он сделал знак рукой и поклонился в пояс, когда клиент подошел к стулу.

– Чистка и полировка? – уточнил мальчишка. – Шесть лир.

– Grazie. – Сперанца опустился на стул. Мальчишка развязал шнурки и принялся за работу. – Моя жена не любит грязную рабочую обувь, хотя на то она и рабочая.

– Ваша жена – красивая женщина.

– Ты обо всех венецианках так говоришь? Откуда ты?

– Из Эфиопии.

– Страна белого песка и сапфирового океана.

– Точно! Бывали там?

– В тех краях есть залежи авантюрина. Я ездил за ним в Северную Африку, а еще за шпинелью[130]. Потом отправился на юг, на алмазный рудник.

– Мыс Доброй Надежды. Хотя там нет ни добра, ни надежды. Пираты. Камней больше крадут, чем добывают.

– Как такое возможно?

– Мои отец и брат работают там на руднике. Видели бы вы условия! И платят не всегда. Хозяева просто воруют у рабочих. Потому я сюда и приехал. Могу начистить башмаки и получить больше, чем отец за целый день. Вот накоплю денег и смогу помочь семье. Я бы хотел стать фермером. Я знаю, как вести хозяйство.

– Тебе придется поехать на север.

– Ваша жена сказала, что к северу от Тревизо[131] есть фермы. Поля пшеницы и кукурузы. – Парнишка поднял глаза на Сперанцу.

– Точно. Зеленые поля. Синее небо. А вдалеке белые вершины Доломитовых Альп. Летом мы с женой живем на ферме под Тревизо.

– Ваши дети работают на ферме?

– У нас нет детей. – Сперанца улыбнулся, хотя, говоря по правде, тема эта была для него болезненной. Аньезе мечтала о ребенке больше всего на свете, но они не смогли осуществить эту мечту.

– Синьора строгая.

– Да, она такая. Ко всем относится, как к своим детям.

Мальчишка улыбнулся.

– Моя мать тоже строгая. – Он отступил назад, держа тряпку в руках. – Готово.

Ромео опустил взгляд на туфли.

– Я уже вижу их цвет. Но главное, что его увидит синьора Сперанца.

– Отличная кожа.

– Флорентийская. Самая лучшая. – Сперанца порылся в кармане. – Обувь должна быть удобной. Тогда ты сможешь работать дольше.

Ноги чистильщика были босыми.

– У меня мастерская на улице Соранцо. Ювелирная мастерская. Приходи утром, посмотрим, что можно придумать насчет твоей работы на ферме. – Сперанца протянул мальчишке семь лир.

– Mille grazie, синьор. Mille grazie.

– Может, ты и передумаешь, когда познакомишься с моей коровой.

– Я не боюсь работы. Буду усердно трудиться.

– Да уж, придется. Корова задиристая, свинья глупая, а у осла больная нога.

– Я понимаю.

– Где ты ночуешь?

– Под мостом. – Мальчишка показал пальцем.

– Как тебя зовут?

– Эмос.

– Приходи ко мне завтра, Эмос.

– Обязательно, синьор.

Сперанца пошел обратно в мастерскую. По дороге его вдруг осенило, он даже остановился. Его послали на calle Сан-Антонио вовсе не для того, чтобы почистить обувь. Аньезе отправила его туда присмотреться к мальчишке и вроде как самому предложить взять того на работу. Вероятно, она успела договориться обо всем с этим парнем. Он усмехнулся. Вполне в духе его жены.

Солнце уже начало садиться под звон церковных колоколов. Город медленно окутывали серебристые сумерки. Один за другим величественные палаццо вдоль каналов погружались в тень, словно статуи святых в нишах церкви, когда гаснут свечи.

Вдалеке мерцал остров Мурано, освещенный отблесками огня, пляшущего в стекловаренных печах. В небе над печами виднелись похожие на нимбы белые ореолы. На закате любое место становится святым, подумал Сперанца и поспешил домой сквозь наступающую темноту, чтобы вместе с Аньезе отпраздновать шаббат.

Ливерпуль

9 июня 1940 года

Океанский лайнер, пришвартованный в гавани, был таким огромным, что закрывал луну. Скрип швартовов напоминал вой призраков. В ливерпульских доках уже нельзя было увидеть ни оркестра, ни нарядных зевак, даже роскошные корабли теперь никто не встречал. Группа рабочих трудилась круглосуточно, переоборудуя «Арандору Стар» для военных целей.

Сначала «Арандора» эвакуировала войска союзников из Норвегии и Франции. Позже британский военно-морской флот принял решение о переброске судна, и рабочие Девенпорта[132] быстро принялись за дело. Реквизированный корабль отправился в Ливерпуль, где получил приказ депортировать из Британии выходцев стран Оси[133] и военнопленных.

Ряды ливерпульских докеров вскоре пополнились ирландцами, которые хлынули в город в поисках работы. Подготовка к войне шла не только за счет изъятия торговых судов, строились и новые корабли. Двадцать четыре часа в сутки инженеры, корабельщики и разнорабочие готовили к бою новые подводные лодки и крейсеры. Пристань была забита разномастными судами, и все они так или иначе находились в распоряжении британского государства.

Великобритания объявила войну в сентябре 1939-го. В мае 1940 года Германия напала на Францию и страны Бенилюкса. Рабочим на верфях приходилось несладко, ни о какой передышке не могло быть и речи. Для обороны были изъяты все мореходные суда – от небольших лодок до океанских лайнеров. Британцы уже понесли потери во Франции, претерпели унижение в Дюнкерке и ради победы были готовы на все. Они твердо решили доказать миру, что лучшие корабли строятся на верфях Ливерпуля.

В перерывах между сменами пабы были переполнены. Докеры заходили выпить по кружке эля, измазанные серой краской – последний слой, нанесенный на когда-то белоснежную «Арандору», служил подтверждением, что война неминуема. Вскоре Вторая мировая накроет остров, подобно извержению вулкана, сжигая все огненным смерчем бомбардировок люфтваффе.

Рабочий город Ливерпуль стал важнейшим военным центром на северо-западном побережье Британии. Тех его жителей, кто не обеспечивал моряков едой, одеждой или жильем, считали неблагонадежными. Никто не имел права заниматься своими делами – все вокруг было подчинено военным целям.

Когда для этих целей решили использовать мощь и размеры «Арандоры Стар», ее роскошь все же попытались сохранить. Резную отделку из красного дерева и обои Уильяма Морриса[134] укрыли плотным слоем ватина. Великолепные хрустальные люстры, когда-то украшавшие каюты, подобно драгоценностям, свисали с потолков, бережно укутанные муслиновой тканью. Их не стали снимать, потому что тогда пришлось бы менять судовую электропроводку, а на это не хватало времени. Остальное внутреннее убранство демонтировали, за исключением личной столовой капитана, которая осталась нетронутой.

Трое ливерпульских мальчишек лет двенадцати, с воздушками в руках, пробирались в темноте по пирсу. Они двигались короткими перебежками, прячась за сваями, делали друг другу знаки затаиться и рвануть к следующему укрытию, пока не добрались до цели – «Арандоры Стар».

Стараясь не издать ни звука, мальчишки наблюдали, как несколько рабочих на нижней палубе прибивали кусок ограждения из колючей проволоки. Подняв глаза, они увидели такие же ограждения наверху. Широкие палубы, когда-то открытые и уставленные шезлонгами, где пассажиры играли в карты и загорали, теперь превратились в пустые клетки. Шикарный океанский лайнер уже почти весь обнесли колючей оградой, как будто он и сам был заключенным.

До мальчишек донеслись приглушенные голоса рабочих, покидавших корабль и отправлявшихся в паб. Они дождались, пока слышно стало лишь саму «Арандору», которая покачивалась и поскрипывала на тесном стапеле[135], словно огромный серый кит.

Один из мальчишек прошептал своим приятелям:

– Это самый большой из всех кораблей. Его заполнят грязными итальяшками и вывезут их обратно в Италию, где им самое место.

– Откуда ты знаешь?

– Мой старик сказал, что их всех загонят на борт и отправят восвояси. Они украли у нас работу. Ворюги.

– А твой отец работает?

Мальчишка помотал головой.

– То-то ты на них злишься.

Они спрятались за воротами дока и разглядывали «Арандору», внешний вид которой сильно изменился.

– Все загородили проволокой, чтобы итальяшки не могли выпрыгнуть.

Один из мальчишек навел ружье на ряд спасательных надувных шлюпок, прижатых к борту корабля.

– Это им за моего дядю, который уже год без работы. Итальяшка занял его место на сборочном конвейере. – Он прицелился и нажал на курок. Пулька со свистом отскочила от ограждения палубы.

– Мазила! – поддразнил приятеля рыжеволосый парнишка. – Стрелять не умеешь.

– Ну сам попробуй, – с вызовом отозвался тот.

Рыжий не торопился. Он прищурился и проследил взглядом за красной линией вдоль балласта спасательной шлюпки, подвешенной к корме. Спокойно прицелился, еще чуть подождал и выстрелил. Пулька попала прямо в центр борта. Резиновая шлюпка начала медленно сдуваться.

– Это им за твоего дядю.

Они продырявили еще несколько шлюпок, целясь и стреляя в каждую одновременно.

Услышав, как очередная шлюпка сдувается, мальчишки захохотали. Опустили свое оружие и тут же забыли, что только что привели в негодность спасательные средства. У рыжего закружилась голова, он потерял равновесие, споткнулся и покатился вниз по насыпи. Двое других со смехом пустились бежать за ним.

30

Глазго

10 июня 1940 года

Воспользовавшись предложением медсестер, после свадьбы Джон и Доменика поселились в гостевом домике при монастыре Нотр-Дам-де-Намюр. Доменика продолжала работать медсестрой в монастырской школе, а капитан старался помогать монахиням чем мог.

Сестра Матильда дождалась, пока Доменика обработает и перевяжет руку воспитаннице, поранившейся на игровой площадке. Закончив, Доменика подняла глаза и в тот же момент поняла, с какой вестью явилась монахиня.

– Он это сделал?

Сестра Матильда кивнула:

– Муссолини на стороне Германии объявил войну Англии и Франции.

Сердце Доменики упало. Это известие означало, что ее муж вот-вот уйдет в море. Родители продолжат скрываться в горах. Разъединенные семьи, разбросанные по миру друзья – никто в это ужасное время не находился в безопасности. Медовый месяц закончился, и она понятии не имела, что за жизнь ждет их впереди.

11 июня 1940 года

Матиуцци оглядел их квартиру над ювелирной лавкой в западной части Глазго. Каролина, его жена, оставила на столе чашку с блюдцем и чайник на плите. Он потрогал чайник, чтобы убедиться, что жена все сделала правильно. Она не подвела – чайник был теплым. Он включил лампу у окна, наполовину приподнял шторку и быстро спустился в лавку.

Пикколо запер витрины, в которых лежали подделки настоящих драгоценностей, спрятанных отцом несколько недель назад. Он вскинул голову и прислушался.

– Я слышу их, папа. Поторопись.

– Идем, – прошептал Матиуцци, выключая в лавке свет и опуская шторки. Он направился в мастерскую, как вдруг вспомнил о золотых часах. В темноте он проскользнул обратно к витринам и поискал ключ, не сразу сообразив, что тот лежит у него в кармане. Дрожащими руками он открыл ящик. В соседнем квартале уже раздавался шум. Он услышал выкрики и звон бьющегося стекла. Они пришли к Францетти.

– Папа, скорее, – нетерпеливо позвал Пикколо с порога.

В мастерской Матиуцци передал сыну золотые часы, и Пикколо начал спускаться по лестнице. Тем временем Матиуцци разбросал на столе ненужные документы, а на верстаке – инструменты, которые планировал продать. Он встал на колени и пролез под столом, собираясь вслед за Пикколо спуститься в подвал. Матиуцци поставил ногу на лестницу и оглянулся, желая еще раз убедиться, что не оставил ничего ценного.

– Папа, andiamo! – донесся шепот Пикколо. Амадео закрыл крышку подвального люка над своей головой, запер ее и с помощью сына спустился вниз.

Сверху Матиуцци прикрыл люк куском такого же тканого коврика, что и половик, лежащий под столом. Педаль шлифовального станка он установил так, чтобы она прижала коврик, скрыв крышку люка. Оставалось только молиться, чтобы уловка сработала.

Сидевшая на лавке в сыром подвале Каролина перекрестилась, когда муж оказался с ней рядом. Пикколо погасил мерцающий огонек керосиновой лампы. И без того напуганная двенадцатилетняя дочь Матиуцци, Глориана, от темноты испугалась еще больше и чуть успокоилась, только когда мать прижала ее к себе.

Девочка сидела на корзине с едой, накрытой одеялом. Рядом стояла большая бутыль с водой, с горлышка свисала жестяная кружка. Под лавку они засунули одеяла и подушки. Взяли с собой радио и запасную банку керосина для лампы. Жена Амадео упаковала их итальянскую посуду и хрусталь в ящики, которые заняли почти весь подвал. Матиуцци был слишком занят лавкой, чтобы злиться на нее. Деньги и документы он держал при себе. Вдруг в тишине мяукнул их кот Неро.

– Это еще что? – прошипел Амадео. Дочь подхватила черного кота на руки. Тот перестал мяукать, словно все понял.

– А если они устроят пожар? – прошептала жена.

– Они не станут сжигать свою собственность. – Он указал пальцем налево и направо – на улице по обе стороны от их лавки находились принадлежавшие шотландцам универмаг и бар.

Пикколо приложил палец к губам и взглядом показал наверх.

Тут Матиуцци услышал, звон стекла над головой. Несколькими ударами топора вырубили входную дверь. Раздались выкрики «грязные итальяшки», и тут же разъяренная толпа принялась крушить витринные шкафы, один за другим. Каролина зажмурилась и крепче прижала к себе дочь. Слыша, как уничтожают дело всей их жизни, она могла лишь беззвучно молиться. Пикколо пришел в ярость и уже готов был броситься наверх, но отец удержал его.

– Ма-ту-зии? – нараспев позвал кто-то из мужчин. – Ма-ту-зии?

То, как исковеркали их фамилию, означало, что, скорее всего, погромщики их не знают. В мастерской стоял такой топот, что Матиуцци казалось, вот-вот проломится рассохшийся пол.

Амадео замер, едва дыша. Наверху раздался хохот, от которого по спине пробежал холодок.

– Разбей этот чертов станок, – крикнул один.

– Не могу сдвинуть его с места, – отозвался другой.

– Документы забери.

Привычные звуки мастерской – шум шлифовального круга и лязг инструментов – сменились отвратительными звуками насилия, грохотом и ударами топоров и палок, крушащих все вокруг. Инструменты, которые ювелир оставил на верстаке, тоже пошли в ход. Матиуцци всем телом ощущал каждый удар – вот они разбили окно, зеркала, в щепки разнесли рамы картин. Даже от ламп остались одни провода.

– Идите наверх! – рявкнул кто-то из погромщиков. – Поработайте там хорошенько!

Их квартира была вотчиной Каролины. Она крепко сжала руку мужа, представив, как трещат по швам пуховые перины, как разлетается на части деревянное кресло-качалка, которое муж смастерил для нее еще до рождения Пикколо. Искусно вырезанные подлокотники сорваны, изогнутые ножки разломаны пополам. Перед глазами Каролины возникла комната Глорианы с ее кукольным домиком. Когда дочка была маленькой, она смастерила ей тряпичную куклу. «Фисси у меня», – прошептала девочка, будто прочитав ее мысли. Уже слишком взрослая, чтобы играть в куклы, Глориана очень дорожила своей детской игрушкой, сделанной матерью. Девочка просто не могла оставить ее банде громил.

В здание ворвались еще несколько мужчин, протопали по лестнице наверх, но тут же вернулись в лавку, вновь сотрясая пол над головами семьи Матиуцци. По звукам шагов стало понятно, что погромщики направились к выходу. Матиуцци обхватил голову руками. Во входной двери был витраж из шотландского стекла, изготовленный в Эдинбурге, – настоящее произведение искусства. Они уничтожают свои собственные творения, изумился Матиуцци.

После нескольких минут тишины Пикколо, уверенный, что погромщики ушли, зажег керосиновую лампу и прошептал: «Пойдем наверх, папа».

Матиуцци помотал головой, задул лампу и поднял глаза. В тот же момент над ними снова заскрипел пол. Видимо, кто-то догадался, где они прячутся.

Шагов в мастерской стало больше.

Сидящие в подвале сжались, не осмеливаясь пошевелиться. Вскоре шаги пересекли мастерскую и направились к выходу. Звякнул колокольчик. Скрипнула изуродованная дверь, когда погромщики задели ее.

– Они ушли, – прошептала Каролина.

– Я пойду посмотрю, – вызвался Пикколо.

Матиуцци остановил его:

– Мы никуда не выйдем, пока не рассветет.

– Мне страшно, папа, – выдохнула Глориана.

– Не бойся, они же трусы. Когда светло, на глаза не покажутся.

– Но, папа… – начал Пикколо.

– Мак-Тавиш придет за нами сразу, как взойдет солнце. Если он скажет, что опасности нет, мы поднимемся. Но не раньше.

И семья Матиуцци осталась в своем убежище.

* * *

Отец Матиуцци был иммигрантом, который уже после приезда в Глазго женился на итальянке. Сам Матиуцци считал, что жизнь его в Британии вполне удалась, и чувствовал себя в долгу перед этой страной. В Глазго вся его родня процветала. С гордостью считая себя шотландцами, Матиуцци вступили в ряды британской армии и во время Мировой войны участвовали в битве на Сомме[136]. Еще совсем недавно семья Матиуцци вела активную жизнь. Каролина возглавляла кружок шитья «Чертополох»[137], один из старейших женских клубов в городе. Глориана выиграла школьный конкурс сочинений на тему «Шотландия для всех и каждого». Пикколо был влюблен в Маргарет Мэри Мак-Тавиш, девушку из потомственной шотландской семьи, чей отец владел универмагом по соседству. Именно Лестер Мак-Тавиш и предупредил Матиуцци о готовящемся погроме. Он узнал о нем от горожан, собравшихся после церковной службы. В то утро торговец поспешил домой, чтобы предупредить своего друга. Времени на побег не оставалось, и они быстро разработали план. Теперь они воплощали его в жизнь.

Матиуцци зажег керосиновую лампу. Он думал о родине. Но представлял он не зеленые холмы итальянского городка Барди, покрытые подсолнухами, а Шотландское высокогорье, куда летом ходил в походы с Пикколо, когда тот был мальчишкой. Матиуцци учил сына ловить рыбу в той самой реке, в которой в детстве рыбачил сам. Они устраивали привалы под открытым небом и лакомились дикой малиной, греясь на солнце и любуясь лиловым вереском. Нигде Матиуцци не дышал таким свежим душистым воздухом, как на том высокогорье. Но ни горы, ни дары реки больше не принадлежали ему. Матиуцци-шотландец чувствовал потребность сопротивляться, тогда как Матиуцци-итальянец надеялся все это пережить. Он стал человеком без страны, а ведь когда-то был готов умереть за нее. На той войне он не погиб по чистой случайности, хотя для него это был единственный способ доказать свою преданность.

15 июня 1940 года

Если Матиуцци считал Шотландию родной страной, то Доменика оставалась верна Италии. Она всегда хотела вернуться в Виареджо, вот только судьба унесла ее далеко от дома. Выйдя замуж за капитана, она стала шотландкой. Но если отбросить политику и самомнение наделенных властью мужчин, в душе она оставалась итальянкой и предпочла бы ею умереть. Ее брат собирался воевать против ее мужа. Родители, самые родные люди, скрывались в горах, а значит, часть ее тоже там скрывалась.

И все же, несмотря на тоску по дому, Доменика потихоньку привыкала к Шотландии. Поначалу она просто не замечала красоту этой страны, ведь она сменила теплые волны итальянского побережья на холодные зеленые воды реки Клайд не по своей воле. Но в конце концов она начала смиряться. Влюбившись, она уже на все смотрела иначе, к тому же теперь у нее были обязанности. Воспитанная в традиции всегда ставить мужа на первое место, Доменика старалась ей следовать. Она заботилась о Джоне, готовила ему еду, держала их жилище в чистоте и продолжала работать в школе, откладывая свою зарплату, чтобы в один прекрасный день они смогли купить собственный дом. Ей очень хотелось внести свой вклад. В то утро она собрала вещмешок мужа и разложила на кровати его форму. Теперь ей предстояло еще одно дело.

– Что ж, приступим, – бодро сказал Джон.

В нижней рубахе и подштанниках он вышел вслед за женой в сад. Вместо парикмахерской накидки Доменика обмотала его простыней до самой шеи, аккуратно расчесала волосы мужа, приподняла прядь и коротко ее остригла.

– Осторожнее с ухом, дорогая. Мне же надо чем-то подслушивать врага.

– Тут самое сложное место. Сиди смирно.

– Уверен в твоем мастерстве, – шутливо отозвался Джон.

– Стараюсь как могу.

– Ценю твои старания. Слушай, давай притворимся, будто я никуда не уезжаю и мы остаемся жить в этом домишке до конца наших дней.

– Они все равно за тобой придут.

– Я же сказал – притворимся. Хоть ненадолго забудь о реальности.

– Не могу. Я тут для всех проблема. Итальянка в Шотландии.

– Ты замужем за шотландцем, а значит, и сама шотландка. К тому же не думаю, что немцы способны справиться с монахинями. Им это веками не удавалось. Даже в самой Германии.

Доменика сняла простыню с плеч Джона и вытряхнула ее в кусты.

– Мне нравится, – оценил он новую стрижку, глядя в ручное зеркальце. – Вполне подойдет. Но тебе больше не стоит брать в руки ножницы. Ты не умеешь ими пользоваться. Наши дети будут похожи на болванчиков после твоих стараний.

Доменика обняла мужа и прижала к себе. Поцеловала его в шею.

– Миссис Мак-Викарс. – Капитану хотелось заняться с ней любовью. Он поцеловал ее. – У нас скоро этого не будет.

– Следующего раза долго придется ждать. – Она взъерошила его подстриженные волосы.

Он посмотрел на часы:

– Ну, до полудня у нас еще есть время.

– Неужели? – Доменика засмеялась и побежала в дом. Джон поспешил следом, закрыл дверь и запер ее на ключ.

* * *

Гризель Мак-Викарс стояла у окна в доме на Таллох-стрит и с негодованием наблюдала, как ее сын открывает калитку для своей жены. Она не могла поверить, что у него хватило наглости привести в ее дом эту итальяшку.

– Что она сказала, когда ты позвонил? – спросила Доменика, заходя во двор.

– Ничего. Это была твоя идея. Отступать уже поздно.

Палисадник перед домом зарос лилиями, тут и там сквозь кусты самшита торчали цветы на длинных ножках. Желтая краска фасада облупилась, покосившееся деревянное крыльцо явно не выдержало натиска снежной зимы.

– Тебе не мешало бы покрасить дом матери.

Джон бросил быстрый взгляд на молодую жену и постучал в дверь.

Гризель Мак-Викарс открыла сыну и подставила щеку для приветственного поцелуя. На ней было скромное черное платье, на ногах коричневые туфли. Седые волосы заплетены в косу.

– Мама, хочу представить вам свою жену Доменику.

Доменика протянула руку, однако Гризель никак не отреагировала.

– Что ж, проходите в дом, – снисходительно сказала она и оглянулась по сторонам, желая убедиться, что соседи их не заметили.

Джон посмотрел на Доменику и закатил глаза.

Пара прошла следом за хозяйкой на кухню. Гризель уже успела выложить на тарелку печенье, на плите закипал чайник. Джон и Доменика сели за стол.

– Мама, я получил приказ.

– Я вижу, что ты в форме. Куда отправляешься?

– Меня просили не разглашать эту информацию.

– Но я же твоя мать.

– Я не имею права делиться никакими подробностями.

– Понятно. Она знает? – спросила мать, не глядя на Доменику.

– Да, мама.

– А сказать собственной матери ты не можешь?

– Не могу.

– Что она собирается делать?

– Я продолжу работать медсестрой, – ответила за него Доменика.

– Мама, вы не хотите предложить нам чаю?

– Чайник на плите, – холодно произнесла Гризель и вышла.

– Я что-то не то сказала? – Доменика выглядела растерянной.

Джон встал и повернулся к жене:

– Побудь здесь.

Он прошел в гостиную, но матери там не оказалось. Не было ее и на крыльце. Он поднялся по ступенькам в ее спальню и осторожно постучал: «Мама?»

Никто не отозвался.

Джон коснулся двери, она открылась. Мать стояла у окна.

– Мама?

– Убирайся из моего дома и никогда сюда не возвращайся.

– Но, мама… – Джон заметил, что мать так яростно теребит носовой платок, что вот-вот разорвет его.

– Я сказала тебе не возвращаться в этот дом. Ты женился за моей спиной. На католичке. На какой-то итальяшке. Ты не познакомил меня с ней раньше, но привел сейчас, когда я уже не в силах что-либо изменить. Ты ждешь, что я смирюсь с этим?

– Вы и так сделали все, что могли, чтобы помешать нашему браку. И я пришел сюда, чтобы дать вам возможность извиниться.

– Ты хоть понимаешь, что на них устраивают облавы? Итальяшек собираются выслать из страны, потому что все они, все до одного, предатели. Им нельзя доверять. Грязные людишки. Играют в азартные игры, торгуют спиртным, отнимают работу у наших парней, дескать, смуглость в Шотландии – это экзотика. Что ж, теперь мы видим эту экзотику, когда их высылают, как обычных преступников. Как по мне, так Черчилль еще долго тянул.

– Мама!

– Их женщины – шлюхи. Тебе наверняка это известно.

– Я не позволю вам оскорблять мою жену. К сожалению, Глазго уже небезопасен для хороших людей. Вы и вам подобные об этом позаботились.

– Таких, как я, гораздо больше, чем ты думаешь.

– Не сомневаюсь. Но я точно знаю, что отцу было бы стыдно за вас.

– Думаешь, меня это волнует? Что он собой представлял, жалкий человек? Всегда был в море, а дома только и делал, что напивался.

– Он имел на то причины. Ему досталась не самая подходящая жена. И он никогда не стал бы читать чужие письма. Как вы вообще могли так поступить? Вы знаете, сколько времени мы из-за вас потеряли?

– Жаль, я их не сожгла. Просто не хотела уничтожать то, что однажды может стать единственным воспоминанием о тебе. Но теперь мне все равно. Я даже рада, что ты их нашел! Меня не волнует, что с тобой станет на этой войне. После твоей женитьбы ты для меня больше не существуешь.

Он спустился по лестнице и увидел Доменику, которая ждала его у входной двери. Они вышли на крыльцо.

– Пойдем. – Он обернулся и в последний раз взглянул на дом. – Я сюда больше не вернусь.

– Она передумает, – заверила его жена. Доменика Кабрелли Мак-Викарс решила, что все для этого сделает.

* * *

Джон держал Доменику за руку, когда они садились в трамвай, ехавший в сторону монастыря. Она старалась сохранять спокойствие, не желая еще больше расстраивать мужа после сцены с матерью, да и что бы сейчас изменили ее эмоции? Решения все равно принимали мужчины, которые не особо считались с женщинами вроде нее. Звякнул трамвайный звонок, они вышли на своей остановке. Лица у стоящих на платформе пассажиров были такими же мрачными, как затянутое тучами небо.

– Дождь собирается, – заметила Доменика.

– Да. Паршивый день.

– Твои ботинки и дождевик в вещмешке. Я погладила рубашки и покрепче пришила все пуговицы на кителе. Они болтались.

– Я заметил. – Он постучал пальцами по пуговицам. – Спасибо.

Они подошли к входу в монастырь. Доменика не хотела заходить за ворота, а Джон – отпускать ее. Так они и стояли, смотрели друг на друга, стараясь удержать каждое мгновение, будто драгоценность.

Однажды, еще девочкой, Доменика держала в руках редчайший звездчатый сапфир в шесть каратов. Комиссионер принес его в магазин отца и разрешил ей посмотреть. Она помнила, как не выпускала камень из рук так долго, что господину пришлось просить ее вернуть сапфир на место. После она нигде не видела похожий оттенок, пока не встретила капитана, чьи глаза были такого же глубокого сине-зеленого цвета.

Доменика обняла мужа, и он склонил голову к ее плечу.

Там, в изгибе ее шеи, было место, которое он особенно любил. Оно хранило ее запах, запах роз и ванили. С тех пор как они поженились, он каждую ночь зарывался туда лицом. Просыпаясь утром, удивлялся, что всю ночь крепко спал в ее объятиях, хотя раньше сон его всегда был беспокойным. Удастся ли ему теперь вообще сомкнуть глаза, пока они снова не будут вместе?

– Я не хочу уходить в море, – признался он. – Впервые в жизни боюсь.

– Ты же переживал, что я лишу тебя этого.

– А теперь я был бы только рад.

– Но ты ведь любишь море.

– Не так сильно, как тебя.

– А знаете, капитан Мак-Викарс, я вам почти верю. – Доменика сделала шаг назад и осмотрела его форму. – Отдыхай при любой возможности.

– Обязательно.

– И ешь апельсины, когда их будут давать.

– Обязательно.

– Будь осторожен. Пожалуйста, береги себя. – Он послушно пообещал. – И молись. – Доменика достала из кармана золотой медальон на цепочке. – Чтобы ты не забывал. Это Богоматерь Фатимская. Она защитит тебя. – Она привстала на цыпочки, подняла руки и повесила медальон ему на шею. – Не снимай его.

Джон крепко обнял жену и поцеловал на прощанье.

– К нашей встрече мои волосы уже отрастут после этой ужасной стрижки.

Доменика засмеялась и помахала ему рукой.

Джон Мак-Викарс пошел по дорожке к остановке трамвая, чтобы доехать до Глазго, сесть на поезд, добраться до ливерпульского порта и присоединиться к экипажу «Арандоры Стар». С каждым шагом он все сильнее чувствовал непривычную боль в сердце. Последнее, что он услышал, был смех Доменики, звонкий как колокольчик.

31

Ливерпуль, Англия

15 июня 1940 года

Мак-Викарс остановился у трапа «Арандоры Стар» и посмотрел вверх. Будучи моряком, он не раз становился свидетелем человеческой жестокости. С содроганием вспоминал китовую охоту на Алеутских островах, и ему часто снились кошмары о той беспощадной схватке двух матросов, один из которых выбросил другого за борт на верную смерть. В открытом море ему приходилось испытывать самое беспросветное отчаяние, но он никогда не видел, чтобы корабль оскверняли подобным образом. Вся «Арандора Стар» была огорожена колючей проволокой. Он ступил на судно с чувством сильнейшего стыда, а когда поднимался на верхнюю палубу, где у мостика располагалась его каюта первого помощника капитана, стыд сменился гневом.

Мак-Викарс достал из вещмешка парадный мундир и повесил его в шкаф. Ботинки положил в ящик на полу, прежде чем закрыть люк. Посмотрев в иллюминатор, он увидел лишь синее море. Ливерпульский фарватер был чист. В гавани стояли корабли, ожидая приказов. Всем им предстояло выйти в открытое море, чтобы исполнить свой долг. Мак-Викарс постучал по толстому стеклу и открыл иллюминатор. Рама была красного дерева, а детали креплений и защелки – из отполированной до блеска латуни, ведь для океанских лайнеров судоходной компании «Блю Стар Лайн» предназначалось только самое лучшее. Очевидно, что эта роскошная посудина – лайнер класса люкс, реквизированный правительством из-за его размеров и вместимости. Мак-Викарс представил себе свой медовый месяц на таком лайнере. Ему не терпелось выяснить их пункт назначения, потому что тогда он будет точно знать, через сколько дней сможет вернуться домой к жене. Сведения у него были весьма смутные. Ходили слухи, что корабль направляется в Канаду, но неизвестно, с какой целью. Ему, как первому помощнику, дали две недели на подготовку судна и организацию экипажа. Он захлопнул иллюминатор и отправился на палубу искать капитана.

Проходя по коридорам, Мак-Викарс заметил, что стены с ручной росписью затянуты парусиной, а на полу лежат резиновые коврики, скрывающие полированный паркет из орехового дерева. Повсюду стоял запах свежей краски. Армейский серый и белый цвета сменили богатую серебристую и золотую отделку тех времен, когда на «Арандоре Стар» плавали ради удовольствия.

– Капитан Моултон, прибыл для несения службы. – Мак-Викарс отдал честь.

Капитан Моултон был пожилым джентльменом с седыми волосами, длинными густыми бакенбардами и следами от яичницы на нагрудном кармане кителя. Видимо, подумал Мак-Викарс, он только что съел традиционный английский завтрак и теперь гордится этим пятном, словно орденом Почетного легиона.

Моултон поприветствовал первого помощника и улыбнулся:

– Я уже слишком стар для этой работы. Я и десять лет назад был для нее стар.

– Вы в отличной форме, сэр, – слукавил Мак-Викарс.

– Ну, для управления этой посудиной я вполне сгожусь. Задания поинтереснее дают молодым, что и понятно. А нас с вами определили на «Арандору». – Моултон рассмеялся.

– Вероятно, им нужна наша опытность, сэр.

– Для чего? Чтобы перевезти заключенных? С каких пор британское правительство превратилось в тюремных надзирателей? Будь у меня выбор, я бы отказался от этого рейса.

– А что за заключенные? – спросил Мак-Викарс.

– Несколько настоящих нацистов и, само собой, немецкая интеллигенция, профессора, таких около пятисот. Защитников Британии среди них точно нет. Больше всего итальянских шотландцев и немного итальянцев из других мест.

– Итальянских шотландцев? – Мак-Викарс побледнел.

– Да, от мальчишек до восьмидесятилетних стариков. Всего примерно семьсот тридцать итальяшек. На них сейчас проводят облавы и арестовывают.

– В чем они провинились?

– Есть опасения насчет «пятой колонны». Нам не нужны шпионы среди населения. Мы высадим их в Сент-Джонсе. Там есть лагеря для военнопленных.

– Почему Канада, а не Оркнейские острова?

– Туда тоже отправят корабль, – ответил Моултон.

Мак-Викарс знал немало бритальянцев и до встречи с Доменикой. Даже обручальные кольца он купил у Матиуцци.

– Но ведь эти выходцы из враждебного государства – наши граждане. То, что у них итальянские фамилии, не означает, что они преданы Италии.

– Власти не будут разбираться, кто из них хороший, а кто плохой, так что выслать придется всех, – пояснил Моултон. Он пристально посмотрел поверх очков на своего первого помощника: – А почему вас это беспокоит, Мак-Викарс?

– Моя жена итальянка, она приехала к нам работать. Ей придется покинуть Шотландию?

– Ей сейчас лучше оставаться на месте и не высовываться. Вы же хотите, чтобы она была в безопасности?

Мак-Викарс решил, что как только узнает детали их рейса, при первой же возможности пошлет Доменике телеграмму корабельной почтой. Да, тут не торговый флот, к которому он привык, да и Шотландию уже не узнать, но нет смысла терзаться по этому поводу. Его цель – вернуться домой к жене. Только ее любовь имеет для него значение.

Лондон

17 июня 1940 года

Этторе Саваттини, щеголеватый метрдотель, готовил на кухне отеля «Савой» легкий завтрак перед началом рабочего дня. Он снял с конфорки ковшик с кипящим молоком, обмотав ручку полотенцем. Когда он наливал густую пену в чашечку с эспрессо, капля попала ему на лакированную туфлю. Он чертыхнулся, вернул ковшик на место и вытер обувь полотенцем. Долил молока в чашку, прибавил огонь и бросил на сковороду кусочек масла, а затем разбил туда два яйца. Белки тут же зашкворчали. Пока яичница готовилась, Саваттини покрутил над ней мельницу с перцем.

Перекинув через плечо свежее полотенце, он прислонился к стойке, сложил руки на груди и задумался о своей жизни. В Италии у него была жена и новорожденный ребенок. Мать еще вполне здорова. Он послал им достаточно денег, чтобы построить домик на холмах недалеко от Флоренции. В отеле «Савой» ему недавно повысили жалованье. В целом дела у него шли неплохо. Саваттини снял яичницу со сковороды на тарелку, постелил льняную салфетку и разложил серебряные приборы на столе шеф-повара. Рядом лежала газета. Вдруг раздался громкий стук в дверь. Очевидно, это не молочник – тот обычно никогда так не стучал. Саваттини распахнул дверь.

Чапмен и Уокер, двое хорошо знакомых ему полицейских, проследовали за ним на кухню, где они частенько ужинали по субботам после двойной смены. У отеля были хорошие отношения с местными блюстителями порядка.

– Вы что-то рановато сегодня. Такая короткая смена?

– Ты уж извини нас, Сав, – начал Чапмен и взглянул на напарника.

Саваттини улыбнулся:

– За что? – Благодаря своим связям он уже знал, что за ним наверняка придут, но хотел услышать обвинения из первых уст, ведь этим правом по-прежнему обладали все подданные короля Великобритании.

– Все враждебные иностранцы должны быть немедленно высланы из страны, – объяснил Чапмен.

Саваттини закурил сигарету. Он работал в Англии уже семнадцать лет. Жил в маленькой комнатке в отеле, трудился семь дней в неделю и безупречно прислуживал лондонской элите. Он был вовсе не враждебным иностранцем, а всего лишь обслугой.

– Так они вас называют, – вмешался Уокер. – Но мы-то не верим.

– Конечно, потому что это неправда. – Саваттини вновь улыбнулся. За свою жизнь метрдотель не раз попадал в сложные ситуации и прекрасно понимал, что сейчас нет смысла паниковать. Оставив эмоции при себе, он лишь спросил: – Мне стоит позвонить своему адвокату, чтобы он пришел в участок?

– Боюсь, что нет. Мы посадим тебя на поезд до Ливерпуля.

– Но я вроде не корабельщик.

– Оттуда вас отправят в лагерь для военнопленных. Премьер-министр хочет, чтобы все итальянцы мужского пола немедленно покинули Британию.

Саваттини кивнул. Похоже, в этот раз ему не выкрутиться. Его родная страна оказалась не на той стороне, и теперь он лично заплатит за это.

– Прости нас, – тихо произнес Уокер. – Мы увидели тебя в списке и решили, что уж лучше сами придем за тобой, чтобы все прошло достойно, насколько это возможно.

Саваттини вздохнул.

– Прежде чем уйти, могу я доесть свой завтрак?

Уокер и Чапмен сели за стол. Саваттини подал обоим по льняной салфетке, затем налил две чашки кофе. Поставил чашки перед полицейскими, не забыв про сахар и сливки. В этот момент он вспомнил одного американца, которого обслуживал в отеле много лет назад. Тот рассказывал что-то о своих неудачах и произнес такую фразу: «Богатые есть богатые, покуда не станут нищими». Теперь Саваттини понял, что американец имел в виду. Метрдотель сел, развернул салфетку, положил ее себе на колени и принялся за остывшую яичницу.

Манчестер

Дон Гаэтано Фракасси оторвал взгляд от прихожан, преклонивших колени у алтарной ограды, когда в заднюю часть церкви Святого Альбана в Энкоутсе вошли двое полицейских. Сняв свои шлемы, они встали по обе стороны кропильницы, решительные, будто статуи святых Петра и Павла у алтаря.

Священник продолжил раздавать святое причастие. Служивший алтарником пожилой прихожанин тоже увидел полицейских. Его рука, в которой он держал патену[138] у подбородка причащающегося, дрогнула.

Приняв причастие, прихожане перекрестились и вернулись на скамьи. Фракасси отнес оставшиеся гостии[139] к алтарю. Он накрыл крышкой золотой киворий и отставил его в сторону. Выпил остаток вина из чаши и протер ее алтарным покровом. Аккуратно сложил все покровы и убрал киворий в дарохранительницу.

Фракасси посидел какое-то время спиной к прихожанам, готовясь к завершающему благословению, затем встал и осенил их крестным знамением.

Обычно он заканчивал службу в задней части церкви, беседуя со своей паствой, когда она расходилась. Но сейчас обратился к ним с просьбой:

– Братья и сестры, я прошу вас сегодня покинуть церковь, не дожидаясь меня[140].

Прихожане растерянно переглянулись. Обернувшись, они увидели полицейских.

– Не беспокойтесь, – мягко сказал священник. – Господа всего лишь выполняют приказ.

Вместо того чтобы выйти из храма, небольшая группа прихожан выстроилась у алтаря, чтобы поблагодарить своего пастыря. Священник благословил каждого и пожелал быть орудием Мира[141]. Когда церковь наконец опустела, он подошел к полицейским.

– Дон Фракасси, вы арестованы.

Священник кивнул. Потом повернулся и преклонил колени перед алтарем. В спешке он оставил дверцу дарохранительницы открытой. Благочестивые сестры закроют ее, когда придут за алтарными покровами.

Глазго

Амадео и Пикколо Матиуцци стояли на тротуаре возле своей лавки и ждали, когда их заберет полиция. Согласно приказу, каждый из них собрал по одному чемодану. Оба надели парадные костюмы и туфли. Матиуцци-старший был в широкополой шляпе «борсалино», подаренной женой на его прошлый день рождения. Сын надел его старую фетровую шляпу, которая все еще неплохо смотрелась.

Вскоре к ним подошел Лестер Мак-Тавиш, их крепкий сосед-шотландец.

– С этими ребятами лучше не спорить. Уверен, вы скоро вернетесь. Я держу связь с властями. Не волнуйтесь.

– Известно, куда нас везут? – поинтересовался Матиуцци.

– Остров Мэн или один из Оркнейских островов.

– Надолго? – спросил Пикколо.

– На неделю или две, пока они разберутся, кто есть кто.

– Две недели, – проворчал Матиуцци. – У меня нет времени на весь этот вздор. Мой бизнес пострадает.

– Я помогу твоей жене чем смогу. Она не станет закрывать лавку, будет принимать заказы до вашего возвращения. И вообще считайте, что возникла просто небольшая заминка. Немного погреетесь на солнышке, хорошенько отдохнете – глядишь, и война закончится, – заверил их Мак-Тавиш. – В конце концов, сейчас лето.

Жена и дочь Матиуцци наблюдали за происходящим из окна на верхнем этаже. Матиуцци побоялся, что если они будут стоять с ними на тротуаре, то полиция может передумать и забрать их тоже.

Маргарет Мэри Мак-Тавиш накинула шаль, закрыла дверь отцовского магазина и подбежала к стоящим на тротуаре мужчинам.

– Поторопись, Маргарет, – предупредил ее отец, озираясь по сторонам. – Они вот-вот придут.

– Да, папа.

Маргарет Мэри зашла внутрь лавки Матиуцци, Пикколо юркнул за ней:

– Я хотел попрощаться.

Она улыбнулась.

Пикколо притянул ее к себе, зарылся лицом в рыжие волнистые волосы и вдохнул знакомый аромат жасмина. Он нежно поцеловал ее.

– Когда вернусь, поговорю с твоим отцом.

– Да уж, поговори. – Маргарет Мэри игриво шлепнула его по руке, но тут же принялась покрывать лицо возлюбленного поцелуями. Заметив краем глаза, что отец развернулся к витрине, она оттолкнула Пикколо. – Иди, – быстро сказала она.

* * *

– Ты не сможешь взять свой телескоп, Арканджело. Для него нет места, – предупредила жена, закончив собирать его чемодан.

– Он влезет.

– Нет, не влезет. Сыр или телескоп? Придется выбирать. Тебе необязательно смотреть на звезды, но голодать ты не должен. Так что возьмешь сыр. Я хочу быть уверена, что ты сыт. Багет я тоже положила.

– Я же вернусь через день-два. Куда мне столько хлеба и сыра?

– Кто-нибудь наверняка наберет всякой ерунды и забудет про сыр. Вот увидишь. Так что не помешает, ты мне еще спасибо скажешь.

Антика стоял напротив кровати, которую он делил со своей женой вот уже сорок семь лет.

– Хорошо, Анджела. Я поделюсь сыром. И колбасой.

– И граппой.

– И даже граппой.

– Там три пары носков. Три пары подштанников…

– Прошу тебя! За столько лет я запомнил, что надевать по утрам.

– Я просто хочу, чтобы ты знал, что берешь с собой. – Она захлопнула чемодан.

Жена вышла из спальни. Антика взял в руки телескоп, который сам когда-то смастерил. Труба была сделана из березовой древесины, достаточно мягкой, чтобы свернуть ее в цилиндр. Окуляр и линзы пришлось заказать у ювелира. Матиуцци вырезал стекло и сточил края напильником. Не сразу, но все получилось как надо. Антика прикрепил объектив, ручку фокусировки и подставку. Установил телескоп на собственноручно сооруженный треножник. Каждую ночь, если не было дождя, он залезал на крышу своего дома в Глазго и любовался на звезды.

Антика прислушался, не идет ли жена. Вытащил запасную рубашку и пару подштанников, чтобы освободить место для телескопа. Положил его рядом с сыром и закрыл чемодан.

– Арканджело, – позвала жена. – Они уже здесь. – Голос Анджелы оборвался. Она ждала мужа у подножия лестницы. Когда он подошел, она крепко обняла его и несколько раз поцеловала.

– Ну будет, будет. – Он взял лицо жены в ладони. – Я скоро вернусь.

Бери[142]

Саваттини сидел у окна переполненного поезда, наблюдая за мелькающими сельскими пейзажами. Еще утром в его жизни все было прекрасно, но ситуация круто изменилась. Саваттини вместе с другими бритальянцами простоял в длинной очереди, ожидая, пока для них пригонят поезд с достаточным числом вагонов. Он прислушивался к разговорам британских солдат, пытаясь хоть что-то разузнать, но еще больше встревожился, когда понял, что и тем ничего не известно.

Поезд миновал знакомый ему ипподром, превращенный теперь во временное пристанище для заключенных. Следом за окном показался оранжевый полосатый цирковой шатер, в котором уже не было тигров и слонов – там разместили немецких военнопленных перед отправкой в лагеря. В поезде стоял гул: пассажиры возмущались, хотя и негромко, что их сравнивают с нацистами.

Неужели они не понимают? думал про себя Саваттини. В войне есть только две стороны. И так уж нам повезло, что Италия выбрала не ту. Саваттини обычно держался в стороне от политики, но, как любой разумный человек, зарабатывающий на хлеб своим трудом, наблюдал за устоявшейся в Британии классовой системой и имел насчет нее свое мнение. Либо ты обслуживаешь других, либо обслуживают тебя, третьего не дано.

На швейных фабриках вместо юбок и блузок теперь шили военную форму. Частные дома превратились в армейские вербовочные пункты, а общественные здания переоборудовали под военные госпитали. Там, где раньше производили шерсть, хрусталь и фарфор, стояли пустующие здания, ожидая, когда их заполнят выходцами из враждебных стран. Как бы то ни было, намерение правительства выслать всех итальянцев мужского пола встретило в народе горячую поддержку. Там, где еще недавно школьники сидели за партами, теперь запирали арестантов, ожидающих своей участи. Немцев. Австрийцев. Итальянцев. Нацистов. Фашистов. Интеллектуальную элиту. Всех, независимо от их профессий и взглядов, считали врагами британского государства.

Разговоры о предстоящих арестах и последующей высылке быстро распространились среди живущих в Шотландии итальянцев, и предупреждали их об этом, как правило, шотландские соседи и друзья. Большинству так хотелось показать английскому правительству свою покладистость, что они заранее собирали вещи и ждали на краю тротуара, пока их увезут. Некоторые пытались скрыться от полиции, но их вскоре находили и присоединяли к остальным.

Паутина железных дорог с севера и юга сходилась за пределами Манчестера. На путях, идущих вдоль реки Ирвелл, такого плотного потока тянущих вагоны паровозов не помнили со времен работы фабрики[143]. На платформе в Бери уже скопились сотни мужчин всех возрастов, а новые все прибывали и прибывали.

Арестованных итальянцев согнали с одного конца Соединенного Королевства в другой. Бритальянцы особо не сопротивлялись. Они послушно выполняли приказы охранников, готовых в случае чего пустить в ход оружие.

Территория заброшенной фабрики «Уорт Миллс», по мнению знающих людей, представляла собой идеальное место для тюремного лагеря. Выстроенные в колонну люди стояли под открытым небом, в огороженных загонах, как скот на убой. Тех, чьи имена и данные вносили в списки, по очереди запускали в здание. Импровизированный барак был рассчитан на две тысячи человек, и хотя в тот день число пленных возросло до трех тысяч, всем удалось втиснуться. Здание и участок вокруг были огорожены колючей проволокой. У входа стояли вооруженные охранники.

Внутри не оказалось ни стульев, ни скамеек, ни коек – только огромное грязное пространство площадью в два акра. На противоположной от входа стороне несколько заключенных, прибывших ранее, только что закончили подметать пол. Вскоре по толпе пронесся слух, что это профессора и преподаватели Оксфорда – евреи, когда-то уехавшие из Германии и Австрии, которых теперь считали потенциальными шпионами. Бритальянцы не верили, что эти люди представляют для британского правительства бо́льшую угрозу, чем они сами. Однако это не имело значения – сила была не на их стороне.

Ветхое мрачное здание заброшенной фабрики удручало вдвойне. В воздухе, будто смог, висела густая хлопковая взвесь, пол был липким от старого машинного масла. Источником слабого мутного света служила грязная стеклянная крыша. Сквозь разбитые окна залетали брызги моросящего дождя. Стены покрывала черная плесень.

Заключенным выдавали мешки и солому, чтобы набить тюфяки. Устроив себе подобие постелей, арестанты топтались вокруг них, гадая, что ждет их дальше. Молодые устраивались на вещмешках, мужчины постарше в качестве стульев использовали свои чемоданы. Вновь прибывшие ходили кругами, высматривая в толпе знакомые лица.

Неопределенность порождает страх, и отсутствие информации только усиливало тревогу заключенных. Никто не объяснил, зачем их привезли на фабрику и куда повезут потом.

Антика встал в очередь за мешком и соломой.

Матиуцци с сыном взяли полагавшуюся каждому посуду, в набор входили жестяная тарелка, миска, чашка и ложка. Никакой еды на тарелку не положили.

Саваттини оказался в числе последних, кого впустили в здание фабрики. Пытаясь оценить обстановку, он озирался среди толпящихся в огромном пространстве людей – выглядывал, где находится кухня.

Почти следом за Саваттини внутрь вошел Фракасси. Вместе с тридцатью другими заключенными его привезли со станции в армейском грузовике, затолкав всех в кузов.

Фракасси, в длинной черной сутане с колораткой[144], начал протискиваться сквозь толпу. Мужчины расступались, склоняли головы в знак уважения и бормотали приветствия пожилому священнику. Фракасси признательно кивал в ответ и наконец добрался до дальнего конца помещения.

* * *

Саваттини искал в толпе знакомые лица, зная, что первейшая задача метрдотеля – налаживать связи. Он заметил троих мужчин, примостившихся под окном. Похоже, вот подходящая компания. Ему очень хотелось выпить, а они потягивали граппу. Саваттини сунул руку в карман и пересчитал сигареты. Осталось ровно тринадцать штук, до утра ему хватит.

– Господа, – он подошел к Антике, Матиуцци и Пикколо, – вы откуда?

– Из Глазго. – Пикколо протянул ему руку.

– Нет, я имел в виду Италию. Откуда вы родом?

Антика воодушевился:

– Барди. Знакомо?

– Конечно, Эмилия-Романья. Я тоже из тех мест, только с холмов.

Антика, сидевший на своем чемодане, подвинулся:

– Садитесь, садитесь.

Саваттини сел.

– Что вы обо всем этом думаете? – Он очертил в воздухе круг сигаретой.

– Я воевал за них на Мировой войне, – Матиуцци пожал плечами, – так что мне это кажется абсолютной бессмыслицей.

– А меня арестовали на кухне отеля. Я начинал свой обычный рабочий день.

– Никогда не встречал повара, который носит лакированные туфли. – Матиуцци протянул мужчинам испеченные женой таралли[145] со специями.

Саваттини усмехнулся и взял угощенье.

– Я метрдотель в «Савое». Там и живу. За время работы многое повидал и сначала решил, что меня арестовали, потому что я кое-что знаю про азартные игры, устраивавшиеся в нашем отеле. Половина кабинета Черчилля не прочь посидеть за карточным столом.

– Так напишите ему, – посоветовал Антика. – Если вы знаете этого человека, напишите ему и скажите, что это ужасная ошибка.

– Пускай играют в свои игры. Это предупреждение для Муссолини, не более того. Черчилль не потерпит шпионов и пожертвовал итальянцами, чтобы преподать урок.

– Но мы же не враги. Мы лоялисты! – упорствовал Матиуцци.

– И как вы докажете свою преданность? Тут ведь, как в любви, ничего не выйдет без взаимности, – уверенно сказал Саваттини.

Антика налил ему граппы в жестяную флотскую кружку. Саваттини поблагодарил, покачал кружку в руке, взбалтывая содержимое, и сделал глоток. Крепкий напиток обжег ему горло и теплом разлился по нутру.

– Человеку, привыкшему пить из хрусталя, вряд ли понравится привкус металлической кружки, – заметил Антика.

– Неважно, что мне нравится или к чему я привык, вопрос в том, что я смогу вытерпеть. – Саваттини огляделся вокруг. – Что мы сможем вытерпеть. Я рад знакомству, господа.

* * *

Весь вечер Фракасси пытался успокоить и подбодрить заключенных. На следующее утро он нашел уголок и устроил на своем чемодане импровизированный алтарь. Постелил алтарный покров, расставил чашу, патену и киворий, как если бы это был мраморный алтарь в церкви Святого Альбана в Энкоутсе. Полицейские разрешили ему взять с собой все необходимое для службы. Фракасси открыл молитвенник и перекрестился. Несколько человек сняли шляпы и присоединились к нему.

По лагерю мгновенно разлетелась новость, что священник собирается служить мессу.

– Давайте помолимся. – Матиуцци повернулся в сторону алтаря.

Саваттини недоверчиво прошептал Антике:

– Лично я привык верить в фермера, который взбивает масло для нашей кухни.

Но, к удивлению Саваттини, гул голосов постепенно умолк и на огромном пространстве воцарилась благоговейная тишина. Был слышен только голос Фракасси.

– Братья мои, в положении, в котором мы находимся, может показаться, что мы беспомощны. Но я уверяю вас, Бог всех слышит.

Антика подался вперед, чтобы лучше разбирать слова. Пикколо положил руки на плечи отца. Саваттини достал сигарету из портсигара, взглянул на алтарь и смущенно вернул ее обратно. Он тоже прислушался к священнику.

Фракасси продолжил:

– Он не оставит вас. Он не откажется от вас. Но вы должны молиться. Бог знает сердца ваши. Святой Бернард Клервоский был мудрым Учителем церкви. Он призывал нас размышлять о прошлом. Смиряться с ним. Вы не можете сдержать причиненное вам зло. Не можете вернуться назад и совершить добро, оставленное на потом. Не можете наверстать потерянное время. Но вы способны заслужить спасение. Откройте свое сердце для Его любви. Все будет прощено. Покаяние дает нам силы. И мы нуждаемся в нем, братья мои. Мы нуждаемся в нем.

Антика вздрогнул, услышав слова Фракасси. Неужели священник что-то знал?

– Простите, братья мои, у меня не хватит на всех облаток для святого причастия. Когда за мной пришли, я взял только самое необходимое.

Для стоящих перед ним мужчин это не имело значения. Они преклонили колени в ожидании таинства.

Антика открыл свой чемодан. Он улыбнулся при мысли о жене, которая настояла, чтобы он взял в дорогу хлеб. Как всегда, она оказалась права. Антика коснулся человека, стоявшего на коленях впереди него, и протянул ему хлеб. Тот кивнул и передал его дальше. Пройдя через десяток рук, хлеб наконец оказался у алтаря. Фракасси поблагодарил мужчин и продолжил мессу. Он помолился и освятил хлеб, пожертвованный Антикой. Потом надломил его и пригласил заключенных причаститься. Мужчина в первом ряду встал, чтобы исполнить роль алтарника. Несколько других помогли организовать ряды причащающихся, чтобы ни один узник «Уорт Миллс» не остался обделенным.

Фракасси начал с тех, кто был ближе всего к алтарю. Он отщипнул несколько крошек и положил одну на язык первого заключенного, затем второго, третьего… Каждый причащающийся осенял себя крестным знамением и вновь опускался на колени. Когда священник добрался до Антики в самом заднем ряду, от освященного хлеба остался лишь маленький кусочек.

– Это вы передали хлеб?

Антика кивнул.

– Спасибо.

Антика не поднимал головы. Он не был в церкви с того самого дня, когда лишился пальцев в каменоломне.

– Я недостоин, отец.

– Ты достоин, брат мой.

Фракасси чуть подождал и положил освященную гостию – крошечный мякиш – на язык Антики. И, вкусив этот хлеб жизни, Антика почувствовал себя искупленным.

* * *

Ночью заключенные уснули на своих тюфяках, и барак окутал гул, напоминающий дыхание огромного кита. Сквозь разбитый зенитный фонарь на крыше струился лунный свет. Антика сидел, привалившись к стене, и не мог заснуть. Он смотрел на фабричный пол, устланный спящими телами. Их очертания вызвали в его памяти совсем другую картину – сбор урожая пшеницы на отцовской ферме в Барди. Будучи мальчишкой, Антика наблюдал из окна их дома, как вечером отец прогуливался по полю под луной, гладил рукой верхушки колосьев и насвистывал. Если хочешь, чтобы в этом мире что-то выросло, нужно сначала это полюбить. Антика подумал, суждено ли ему снова увидеть, как что-то растет. Для этого он должен выжить, но в глубине души Антика сомневался, что это возможно.

32

1 июля 1940 года

После двухнедельного пребывания в «Уорт Миллс» всем интернированным приказали собрать вещи. Саваттини решил побриться перед дорогой. Воспользовавшись тазом, который делил еще с тремя заключенными, он взбил пену помазком и тщательно сбрил бороду. Почистил бритвенные принадлежности и убрал их в кожаный дорожный футляр. Надел самую чистую из рубашек и повязал галстук. Он застегнул запонки, и драгоценные камни блеснули на свету.

– Это рубины или гранаты? – поинтересовался Матиуцци.

– Ты ювелир, ты и скажи.

– Нужна лупа. Глаз у меня уже не такой зоркий.

– Тогда тебе придется поверить мне на слово. Это рубины.

– А откуда они, знаешь?

Саваттини пожал плечами:

– Это имеет значение?

– Только если когда-нибудь захочешь их продать. Лучшие рубины – из Индии.

– Так я разве тебе не сказал? Эти рубины из Индии.

Оба рассмеялись.

Когда заключенные выстроились в ряды, ожидая, что их отвезут к поезду, выяснилось, что придется идти пешком.

Начищенные ботинки, отглаженные рубашки и ладно скроенные костюмы, в которых они прибыли в лагерь, теперь выглядели изрядно поношенными. Чемоданы стали легче после того, как они допили вино, доели сыр и вяленое мясо, с любовью упакованные для них женами и матерями. Они провели в лагере две недели и уже три дня как снова были голодны. Матиуцци повернулся к сыну, Антике и Саваттини и прошептал: «Держимся вместе».

Один за другим, измятые и потрепанные, люди выбрались из здания фабрики, и нестройная колонна двинулась к железнодорожной станции в Бери.

– Нас посадят на поезд, – тихо шепнул Пикколо.

Бритальянцев погрузили в вагоны поезда, который следовал в Ливерпуль. Дорога заняла менее часа, и в пути заключенные почти не разговаривали. Прибыв к ливерпульским докам, они так же молча сошли на платформу. Мужчин и юношей выстроили в две шеренги, растянувшиеся до трапа «Арандоры Стар».

Они стояли в тени огромного корабля, две дымовые трубы которого снизу казались размером с две запонки.

Саваттини оглядел внушительных размеров судно и оживился.

– Ребята, это роскошный лайнер!

– По крайней мере, безопасный, – с облегчением выдохнул Матиуцци.

– «Блю Стар Лайн», – со знанием дела добавил Саваттини, наслышанный о прежней славе корабля. – Еда здесь точно будет лучше, – сказал он полушутя. – Я об этом позабочусь.

– Мне так осточертело в «Уорт Миллс», что я уже согласен ехать куда угодно, – признался Пикколо.

– Это ты зря. Похоже, мы тут не единственные заключенные, – заметил Саваттини, поднимаясь по трапу. – Non guardare in alto. Tedeschi[146].

На втором ярусе, за колючей проволокой, можно было разглядеть немецких военнопленных. Они сверлили глазами поднимающихся на борт итальянцев. Вскоре вновь прибывшие начали перешептываться, возмущаясь, что итальянских шотландцев, верных британских подданных, приравнивают к нацистам.

– Для нас даже не нашлось отдельного корабля, – обреченно произнес Матиуцци. – Нам придется плыть с немецкими подонками.

– Отвезти нас на Британские острова могли и на чем-то размером поменьше, – заметил Пикколо.

– Эта старушка в свое время была красавицей! – воскликнул Саваттини, оказавшись на корабле. Как бы их ни пытались спрятать, следы былой роскоши лайнера бросались в глаза – представительные широкие палубы и коридоры, элегантный корпус, изящная мачта.

– Колючая проволока ей точно красоты не прибавила, – вздохнул Матиуцци.

Британские солдаты стояли по обе стороны вестибюля главной палубы, держа винтовки наготове. Заключенные выстраивались между ними и гуськом шли на корму, к лестнице, ведущей вниз, к их каютам.

– Итальяшки вниз, – рявкнул второй помощник капитана. – Падре, отойдите в сторону и ждите.

Фракасси исполнил приказ.

– Итальянцы, конечно, путешествуют в третьем классе, – пошутил Антика, спускаясь по узкому трапу вниз, где находились котельное отделение, угольный бункер и матросские кубрики. Вокруг становилось все жарче. По коридору разносился запах машинного масла и горящего в топке угля.

Саваттини завел друзей в каюту у подножия трапа, дальше всех от котельной. Здесь, ниже ватерлинии, не было ни света, ни свежего воздуха. Иллюминаторы задраены наглухо. Разместив на койках свои чемоданы, мужчины начали снимать пиджаки и галстуки, изнемогая от жары.

– Четыре человека в крошечной каюте.

– Все не так уж плохо. – Пикколо откинулся на койке.

За время, проведенное в «Уорт Миллс», мужчины сблизились. Делились информацией, хлебом, мылом для бритья. Этот необычный квартет часами обсуждал варианты дальнейших действий, хотя у них, арестантов, их попросту не было. Сейчас они чувствовали себя измотанными дорогой и неизвестностью. Вечер еще не наступил, но в тесной и нестерпимо душной каюте их клонило ко сну. По сути, это был единственный способ хоть на время отвлечься. Правда, Саваттини напомнил им, что от избытка сна мужчина раскисает. Проснулись они от крика конвоира:

– Капитан разрешил подняться на палубу.

Саваттини встал в дверях и оценивающе посмотрел на проход. Каюты были забиты заключенными. Если все одновременно выйдут в коридор, начнется давка. Саваттини громко объявил:

– Господа, начнем с каюты у котельной. Гальюн в конце прохода. Трап ведет на палубу. Давайте спокойно и по очереди.

– Есть, капитан, – выкрикнул кто-то из бритальянцев. Вокруг раздались смешки, но мужчины послушались Саваттини. Он остался стоять в дверях и смотрел, как мимо него проходят и старики, и совсем мальчишки.

– Теперь нам придется подниматься последними, – пожаловался Пикколо.

– Зато мы создаем себе хорошую репутацию. Поверь, она нам еще пригодится, – заверил его Саваттини.

– Эх, многое бы я отдал сейчас за чашечку горячего мазаватти[147], – вздохнул Антика. – Настоящего чая в настоящем английском фарфоре.

– Я бы лучше пива выпил. – Пикколо вытер пот с лица.

– Мать меня учила, что когда жарко, не думай о прохладном, вспоминай о чем-то горячем, и станет прохладнее, – сказал Антика.

– Давай-давай, – усмехнулся Саваттини, – помечтай.

– Приносят, значит, мне чай. Подкатывают тележку со сладостями, на ней гора выпечки и шоколада. Я беру серебряными щипцами обсыпанную сахаром булочку. Рядом в горшочке свежее масло, сбитое этим же утром. Закрываю глаза и вдыхаю пар от чашки с чаем. Мадагаскар. Шри-Ланка. Цейлон…

Антика собрался было продолжить фантазировать, но тут к ним в каюту зашел Мак-Викарс:

– Так-так-так, а вот и жители Вест-Энда Глазго!

– Мак-Викарс! Хитрый ты лис! – Антика встал поприветствовать давнего приятеля. – Как ты нас нашел?

– Увидел тебя в списке, – бодро сказал Мак-Викарс, но, оглядев тесную каюту, тут же сник. Ему пришлось сгорбиться, стоять во весь рост не было возможности. Так нельзя обращаться с людьми, с его друзьями!

– Этторе Саваттини. – Незнакомый мужчина протянул Мак-Викарсу руку.

– Это наш новый друг, – представил его Антика. – Метрдотель в «Савое».

– Жаль, мы не смогли предложить вам условия получше. – Мак-Викарс пожал протянутую руку.

– Нас и эти вполне устраивают. Спасибо, что заглянули проведать.

– До чего же тебе идет форма, капитан, – воскликнул Антика.

– В этом рейсе я первый помощник. Боюсь, капитан уже только в воспоминаниях.

Мак-Викарс высунул голову в проход и посмотрел по сторонам. Очередь в гальюн, как и очередь на палубу, текла непрерывным потоком. Он закрыл дверь.

Джон распахнул китель и выудил из внутренних карманов пачку печенья, ломоть сыра чеддер и два обернутых тряпицей пирога в форме полумесяца из тонкого теста и с начинкой из мяса, картошки и лука. Мужчины с радостью приняли угощения, передавая их друг другу. Мак-Викарс достал из заднего кармана брюк бутылочку виски и заговорщицки приложил палец к губам.

– Ты просто святой! – прошептал Антика. – Я уже стар для путешествий по морю. Глоток виски успокоит мой бедный желудок.

– Вот и выпьешь за своего друга. Я ведь теперь женатый человек, – похвастался Мак-Викарс. – Женился на Доменике Кабрелли.

– Auguri![148] Я встретил ее в монастыре на прошлое Рождество. Bellissima.

– Она мне рассказала. – Мак-Викарс знал, что Доменика одобрила бы его идею подкормить этих итальянцев. Он порылся в карманах и вытащил еще пачку сливочного масла. – Будете мазать на хлеб по утрам. Но только чтобы никто не заметил, а то такое начнется. Видел я, тут любой мелочи достаточно. На завтрак дают кофе и самые обычные булочки. Кофе крепкий, но можно разбавить сливками. А масло как раз для булочек. Я переселю вас на верхние палубы, дайте мне время.

Саваттини хлопнул в ладоши и в предвкушении потер руки.

– Вы скажете им, что я умею готовить?

– И какое ваше коронное блюдо?

– У меня все выходит отлично. Яйца. Картошка. Жаркое. Спагетти! Всего лишь мука и немного воды.

– Я предупрежу парней на камбузе. – Мак-Викарс выглянул в коридор. – Мне надо идти.

– Джон, ты можешь сказать, куда нас везут? – Антика схватил его за руку.

Мак-Викарс ободряюще похлопал Антику по плечу:

– В Канаду. Семь-десять дней в пути. На такой посудине, может, и дольше, так что обещать ничего не буду.

На лицах итальянцев отразилось отчаяние.

– Ну-ну! Не волнуйтесь. Я здесь, рядом. – Мак-Викарс улыбнулся. – Я принесу еще печенья! И вытащу вас отсюда.

Джон Мак-Викарс ушел, оставив четверых мужчин явно приободренными.

* * *

– Сегодня я буду хорошо спать, – признался Матиуцци, смакуя последний кусочек мясного пирога. – Эти пирожки – гордость Шотландии.

– Да, они очень вкусные, – согласился Саваттини. – Жаль, я туда не наведался. Работал как проклятый и ни разу не выезжал из Лондона.

Мужчины пустили по кругу небольшую бутылочку виски. Антика сделал глоток.

– Ума не приложу, как может что-то столь совершенное не быть итальянским?

– Так ведь крепкий алкоголь изобрели именно шотландцы. Отдадим им должное, нам это не помешает. Сейчас нет ничего хуже, чем быть итальянцем или потомком итальянца, – признал Матиуцци. – С нацистами они и то лучше обращаются. Там, наверху, есть и свет, и свежий воздух.

– Против нас не выдвинули никаких обвинений. Арестовали без всякой причины, – воскликнул Пикколо, явно настроенный добиться справедливости. – Это ошибка, и они все поймут.

– Может, и не поймут. Черчилль иногда обедает в «Савое». Приятный господин. Так вот, один из его министров, игрок весьма посредственный, никогда не пропускал блэкджек по средам и бесплатную выпивку. Он и рассказал мне, что угроза «пятой колонны» вполне реальна. С самого начала был план запереть итальянцев в Англии на время войны. У них ни черта не вышло, и они устроили на нас облаву, решив вывезти всех с острова. Им вообще неважно, что ты ни в чем не виновен, ведь раз ты итальянец, то тебе нельзя доверять. Я мягко намекнул, что если Черчилль вышлет всех нас, в Британии исчезнут пицца и мороженое. Я, конечно, шутил, но он был вполне серьезен. И вот Черчилль издал приказ: всех под арест! Виноваты мы или нет, нас все равно арестовали.

– Если мы сохраним с ними хорошие отношения, с нами все будет в порядке, – заверил друзей Матиуцци. – Выполним все их приказы и скоро вернемся домой.

– А если держаться поближе к вашему приятелю Мак-Викарсу, то будет еще лучше, – добавил Саваттини.

* * *

Когда у человека есть надежда, он может спать спокойно.

Раздевшись до нижнего белья, Матиуцци, Пикколо и Саваттини крепко спали на своих койках, уверенные, что худшее позади. Следуя по маршруту, проложенному капитаном Моултоном, «Арандора» проплыла мимо острова Мэн, через Северный пролив между мысом Кинтайр и Северной Ирландией и дальше мимо мыса Малин-Хед строго на запад. К утру корабль должен был оказаться в Атлантическом океане и взять курс на Канаду, где интернированных собирались держать до разрешения конфликта.

Антика ворочался. Он просто задыхался в крошечной каюте, да еще и расположенной ниже ватерлинии. В конце концов он соскользнул с койки и бесшумно оделся. Взял свой телескоп и на цыпочках вышел через открытую дверь. Поднимаясь по ступенькам на палубу, он жадно глотал свежий морской воздух. Как только старика окутал прохладный ночной бриз, все его мрачные предчувствия развеялись. Вокруг блаженно храпели заключенные, которым не досталось мест в каютах. Антика стоял у леерного ограждения за колючей проволокой и глубоко дышал.

Между шипами проволоки и верхней палубой оставалось пространство. Шириной не более фута, но достаточное, чтобы Антика смог навести свой телескоп и свободно наблюдать за темным небом. Он сосчитал звезды на поясе Ориона и перевел объектив, чтобы найти Венеру и Юпитер – пару мерцающих агатов на сиренево-синем небе. При виде такой величественной красоты он даже забыл про терзавшее его отчаяние.

Антика решил, что расположение звезд служит хорошим знаком. Он и вправду испытал облегчение, особенно после того, как Мак-Викарс пообещал о них позаботиться. Он знал, что этому шотландцу можно доверять. Антика зевнул и лег прямо на палубу, прижимая к себе телескоп. Нависавшая над ним ограда из колючей проволоки уже его не беспокоила. Он смирился со своей нынешней участью. Все равно через какое-то время станет очевидно, что сотни итальянских мужчин – люди порядочные и трудолюбивые, что они заботятся о своих семьях. Правда сияла так ярко, что скоро все о ней узнают. Антика снова зевнул. Воздух у берегов Ирландии был чистым и сладким. Старик провалился в сон.

* * *

Перегруженная «Арандора Стар» продолжала свой путь. Когда на рассвете корабль проплывал мимо северо-западного побережья Ирландии, морскую поверхность покрывала лишь легкая рябь. Ранним утром скалистые утесы Изумрудного острова[149] золотились в первых лучах солнца. Джон Мак-Викарс стоял на мостике верхней палубы и курил сигарету.

Донегол[150]

2 июля 1940 года

У побережья Северной Англии, вздымая тучи песка, всплывала на поверхность гордость немецкого флота – подводная лодка U-47. На борту ее имелись самое современное оборудование и прекрасно обученный экипаж, и она обладала способностью подкрадываться и погружаться за считаные секунды, оставаясь незамеченной в глубине.

Капитан-лейтенант Гюнтер Прин, поджав тонкие губы, изучал обратный маршрут к Черному морю. Он сверялся с цифрами на щите управления, как вдруг заметил на своем пути океанский лайнер. Отхлебнув крепкого черного кофе, он тут же выплюнул его обратно и отставил чашку в сторону. Он увидел, что корабль плывет в открытом море без сопровождения, просто как «Куин Мэри»[151] на рождественских каникулах. Прин не мог до конца поверить в свою удачу, хотя считал англичан идиотами и не особо удивился, что лайнер отправился в рейс без эскорта из военных кораблей. Более тысячи семисот человек, большинство из которых были интернированными, оказались беззащитны перед любым врагом. Даже если бы Прин знал, что на борту есть его соотечественники, преданные нацисты, ему было бы все равно. Еврейская интеллигенция тем более ничего для него не значила. Там было 719 шотландцев итальянского происхождения, британских подданных, и Прин был охотно готов потопить их просто потому, что мог.

После череды смертоносных атак в водах Северной Атлантики у Прина оставалась всего одна торпеда. Нет сомнений, ему будет очень приятно пустить в расход красивый океанский лайнер. К тому же ему хотелось преподать урок врагам Германии. Вы не знаете ни дня, ни часа своего[152], зато я знаю, с усмешкой подумал Прин.

Прицеливаясь в «Арандору», он не торопился. Несколько раз произвел расчеты.

У него даже были сомнения, что удастся поразить судно.

Одна торпеда. Один корабль водоизмещением в 15 500 тонн в открытом море. Один выстрел.

– Огонь! – скомандовал Прин.

Торпеда была набита алюминиевым порошком и гексанитом в восковых камерах. Массивный стальной цилиндр, начиненный взрывчаткой, устремился к цели. Торпеда протаранила корпус «Арандоры», попала в машинное отделение и разорвалась, выведя из строя турбины и генераторы.

Зловещая усмешка расплылась по лицу Прина, словно чернильное пятно. Экипаж подводной лодки разразился аплодисментами. Тем временем «Арандора Стар» уже извергала в океан потоки черной жижи, и вскоре тьма накрыла корабль.

Прин приказал изменить курс, пока их не обнаружили. Подлодка скользнула на глубину, будто змея, и устремилась на юг. Капитан дал команду проскочить вокруг Португалии и пройти по фарватерам дружественной Италии.

* * *

Мак-Викарс выбросил сигарету за борт и собрался на камбуз за утренним кофе, как вдруг услышал грохот, за которым последовал оглушительный взрыв. Корабль закачало из стороны в сторону. Мак-Викарс потерял равновесие и ухватился за поручни. Он недоумевал, почему судно с полными балластными цистернами так себя ведет. Решив проверить электроприборы и оценить проблему, он побежал к трапу.

В этот момент раздался сигнал тревоги, нарушив безмятежность раннего утра. Итальянцы высыпали из своих тесных кают и забили узкие проходы, не имея возможности двигаться дальше. Вскоре им все же удалось организоваться и начать по очереди подниматься наверх. Те, кто ночевал на палубе, принялись сдергивать висевшие по бортам спасательные жилеты и передавать их растерянным пассажирам, карабкающимся с нижнего уровня.

Тем временем над ними, на втором ярусе, несколько немецких военнопленных мгновенно отреагировали и тут же рванули через люки наверх, на мостик, где не было колючей проволоки. Они быстро и грамотно погрузились в спасательные шлюпки. Нацисты, застрявшие на второй палубе, топтали пальцы итальянцам, хватавшимся за поручни в попытке подняться к шлюпкам. Ну а на самом верху их более проворные собратья быстро спускали полупустые шлюпки на воду и тут же пытались уплыть.

Мак-Викарс бросился вниз по аварийному трапу, чтобы помочь со спуском спасательных шлюпок для итальянцев. Интернированные столпились на палубе, еще больше людей застряли на лестнице и в проходе внизу. Кто-то был полностью одет, кто-то остался в трусах и майке. Большинство оказались босиком. Подоспели охранники и начали раздавать спасательные жилеты. Мак-Викарс поискал глазами своих друзей, но их нигде не было видно.

Сквозь колючую проволоку итальянцы видели, как нацисты спускали шлюпки с верхней палубы. Спасательные островки опускались на поверхность воды, управляемые сверху немецкими кукловодами. Те, у кого в руках были веревки, решали, кому суждено спастись. Итальянцы цеплялись за висящие на тросах шлюпки, когда те оказывались рядом, как будто их поручни обладали волшебной силой, способной изменить судьбу. Протискиваясь сквозь колючую проволоку, они в кровь раздирали руки и лица. Кто-то все же пытался пролезть по лестнице наверх вслед за немцами.

«Черт тебя подери!» – бормотал Саваттини, надевая спасательный жилет поверх рубашки и брюк и туго затягивая поясной ремень. Матиуцци и Пикколо тоже натянули на себя жилеты. Охранники проделали дыры в ограждении, позволив итальянцам выпрыгивать через них, хотя такой способ никакого спасения не гарантировал. Саваттини даже успел подумать, что по иронии судьбы именно те, кому приказали доставить их в канадский лагерь, теперь получили разрешение их освободить.

– А где Антика? – Матиуцци старался перекричать шум.

– Внизу его не было, – отозвался Пикколо.

– Я поищу.

Пикколо повернулся к отцу и схватил его за нагрудные ремни спасательного жилета:

– Ты не можешь, папа! Нельзя возвращаться назад!

– Я найду его, – прокричал Саваттини. – Раздобудьте шлюпку!

Корабль содрогнулся от взрыва в котельной, люди попадали на палубы. Загорелся корпус склада с холодильными шкафами, где хранились продукты. От запаха горящих говяжьих туш стало почти нечем дышать. Матиуцци оглянулся, увидев, что дым окутал сходный трап и застилает нижнюю палубу. Внизу пылал огонь, в густом воздухе вспыхивали и шипели оранжевые языки пламени. Если Антика где-то там, ему не спастись.

Саваттини бросился в дым, несколько раз позвал Антику. Он покружил по палубе почти вслепую, то и дело хватаясь за колючую проволоку. Порезал руки и чертыхнулся. Раздался крик охранника, всем велели подниматься наверх. Саваттини перекрестился, мысленно прощаясь с другом, и, отыскав лестницу, ведущую на вторую палубу, полез по ней.

– Живее! – кричали охранники, выталкивая итальянцев в спасательных жилетах за борт. Те прыгали, бормоча молитвы. Вспоминали чудеса Пресвятой Матери Божьей и молили ее о спасении. Когда чуда не происходило, они взывали уже к своим матерям. Ударяясь о воду, многие ломали шеи и погружались в ледяные могилы.

В котельной бушевал пожар, и вскоре отсек начало затапливать. Вытекший из котла мазут подпитывал пламя, оно перекинулось на балластные цистерны. Огонь вспыхнул на поверхности морской воды, хлынувшей в проходы. С палуб валил дым, поднимаясь над морем угольно-черными облаками, такими густыми, что они заслонили солнце.

В темноте, накрывшей «Арандору», оставшиеся на борту заключенные и члены экипажа замерли в ужасе. За грохотом взрывов в глубине корпуса последовал оглушительный треск разрушенных стальных балок. «Арандора» начала заваливаться на бок, и люди бросились к другому борту. Корабль продолжал медленно опрокидываться, и для тех, кто не успел добраться до спасательных шлюпок или не прыгнул в море, плеск воды уже означал, что их время на исходе.

* * *

Антика стоял у леерного ограждения в дальнем конце нижней палубы, пока оставшиеся на корабле мужчины карабкались по лестнице через люк. Он уже принял решение и потому сохранял спокойствие в окружавшем его хаосе. Тот, кто прожил семьдесят лет, исполнил библейское предначертание[153]. Пусть спасаются другие.

– Она дырявая! – закричал один итальянец, отчаявшись надуть спасательную шлюпку. – È inutile! Accidenti ai Tedeschi![154]

От корабля отплывала шлюпка, до отказа забитая нацистами. Через дыру в колючей проволоке итальянец швырнул в них попавшийся под руку стул.

– Чтоб вы сдохли! – заорал он и бросился по трапу наверх в надежде найти другой способ спастись. На нижней палубе остались только Антика, несколько заключенных и охранники, чуть ли не выталкивающие их в море. Антика отыскал закуток, где он смог спрятаться.

В эту ночь ему приснился тот несчастный случай в мраморном карьере, который искалечил его на всю жизнь. Проснулся он от удара нацистской торпеды, пугающе похожего на звук того самого взрыва в каменоломне. В двадцать лет Антика вызвался взрывать породу динамитом, потому что за эту работу больше платили. Тогда он был молод и бесстрашен. Голод придает храбрости, считал Антика. В тот день ранним утром он, как всегда, приготовил взрывчатку. Отмерил и засыпал в цилиндр порошок, поместил внутрь детонатор и вставил длинный фитиль, перед этим тщательно завернув один конец бумажной гильзы, словно защипывая край пирога. Это уже стало для него привычной рутиной. Антику спустили вниз по гладкой стене черного мрамора, чтобы он установил взрывчатку и поджег фитиль. Он методично распихал шашки в отверстия, которые выдолбил в стене другой рабочий карьера.

Рабочие наверху наблюдали за ним, и в какой-то момент на их глазах динамит взорвался прежде, чем Антика успел его поджечь. Ему оторвало два пальца на правой руке, и на некоторое время он потерял слух. Причину случившегося никто не выяснял. Антика догадывался, что это мог быть пепел от сигареты кого-то из рабочих – наверху обрабатывали мрамор. Или всему виной стал опасный уровень метана в карьере. Он так этого и не узнал.

Когда Антика вернулся домой, мать попыталась его подбодрить: «Благодари Бога! У тебя осталось три пальца, они будут напоминать тебе о Святой Троице». Только став отцом, Антика понял, что эти слова, которые в тот момент сильно его задели, были сказаны ради его же блага. Мать не хотела, чтобы сын погряз в жалости к себе. После ее смерти он узнал, что до конца своих дней она каждую ночь вспоминала о случившемся и плакала.

Антика тогда был уверен, что из-за увечья ни одна женщина не сможет его полюбить. Но в итоге обрел большую любовь в лице Анджелы Палермо, которую совершенно не волновала его обезображенная рука, и она согласилась выйти за него замуж. У них родилось шестеро детей – пятеро дочерей и один сын, – и все они, к счастью, уехали в Америку к его двоюродному брату, избежав облавы. При мысли о детях он улыбнулся. Засовывая правую руку в карман, он вдруг испытал странное ощущение. У него словно вновь было пять пальцев, и рука казалась целой, как до несчастного случая.

Антика разбирался во взрывчатке и понимал, что торпеда – это стальной вариант динамитной шашки, которые он делал когда-то сам. О мощности военной бомбы он мог только догадываться, но был уверен, что, угодив в корабль, она неизбежно потопит его.

По его расчетам «Арандоре» оставалось всего несколько минут до того момента, как она пойдет ко дну. Очевидно, из находившихся на борту это понимал не только он – заключенные поспешно спрыгивали в воду, потеряв надежду на спасательные шлюпки. Несколько человек, не добравшись до верхних палуб, метались вокруг него, отчаянно ища способ покинуть корабль. В свои годы Антика ничем не мог им помочь. Решение о прыжке должен принимать не старик, а те, кому есть ради чего жить.

Странно сдаваться, когда ты всю жизнь только и делал, что боролся. Ему не суждено больше увидеть свою семью. Не суждено вернуться в Шотландию. Не совершит он и последнюю поездку домой в Барди. Непривычно осознавать, что то, о чем ты так давно мечтал, никогда не сбудется. Но вскоре Антика почувствовал, что освободился от своих желаний и жизнь со всеми ее трудностями перестала его волновать. Он будто выбыл из гонки и лишь наблюдал финал ужасной трагедии, когда молодые мужчины, как акробаты, один за другим прыгали в воду. Мальчик-подросток прыгнул ласточкой, плавно, без брызг, разрезав водную поверхность. Из белой пены показалась его голова, словно это был трюк, выход на бис циркового артиста. Мальчик широко открыл рот и глотнул воздуха. Дыши, прошептал Антика.

Старик посмотрел на утреннее небо. Теперь, без колючей проволоки, он мог свободно любоваться бескрайним простором. Он не заметил ни одного облачка, но небо было странного цвета, с каким-то серым налетом. Оно ничуть не напоминало яркие полотна Беллини или Тьеполло, а скорее походило на мозаику из смальты, осколков стекла, черепков и камня, причем все вместе они обретали какую-то особую красоту. Антика даже подумал, что, возможно, это и есть врата чистилища. Он закрыл глаза и прочитал «Аве Мария». Медленно перекрестился. Мать говорила ему, что в трудные времена надо молиться Пресвятой Богородице и, как любая мать, она услышит твою мольбу. Похоже, она была права, ведь те, кто спасся, бросившись в океан, и те, кто нашел место в спасательных шлюпках, взывали к своим матерям, покидая корабль. Он шепотом попросил мать встретить его на небе, когда настанет его час.

– Давай, старик. – Охранник, лицо которого было вымазано машинным маслом, держал в руках грязный спасательный жилет и пытался надеть его на Антику. – Мы идем ко дну, – сказал он невозмутимо, будто такие величественные корабли тонули каждый день.

– Я в порядке. – Антика вывернулся из его рук. – А вот им ты нужен. – Он указал наверх, на второй ярус. Охранник оставил ему жилет и полез по трапу.

Пробегавший мимо итальянский парнишка остановился рядом с Антикой:

– Andiamo!

Антика улыбнулся и протянул ему спасательный жилет:

– Надень!

Парнишка натянул жилет.

– Давайте со мной, я вам помогу!

– Прыгай сам! – Антика показал на дыру в колючей проволоке. – За меня не беспокойся. Я следом.

Паренек прыгнул в воду.

Антика перегнулся через перила. Парнишка покачивался на волнах. У него получилось! И впереди его ждала целая жизнь.

Антика поискал глазами своих друзей. В воде было так много народу, что он не мог разобрать лиц. Все-таки не зря говорят, что обрести друзей – это сама большая удача. С этим Антике повезло, и даже в свой смертный час он чувствовал себя благословленным. Его не заковали в цепи и не избивали, он не умер от голода. Накануне вечером старик отведал с друзьями мясного пирога и выпил отличного виски. Ему даже посчастливилось завести нового друга, Саваттини, что редко бывает в его возрасте. А дон Фракасси отпустил ему все грехи, так что душа его была чиста, словно белое алтарное покрывало.

Разве Антика вправе жаловаться? Конечно, он был слегка озадачен тем, какой оборот внезапно приняла его жизнь. Но ему нечего бояться, ведь он знает, как она закончится. Ему оставалось только сдаться, и он не чувствовал боли. Для Антики, итальянского иммигранта, в Шотландии все сложилось на редкость удачно. На улицах Глазго кипела жизнь, и он был ее частью. Он знал имена детей, которых встречал на своем маршруте, и с радостью звонил в колокольчик, когда они подбегали за порцией джелато. Зарабатывал он достаточно, чтобы обеспечивать семью. Дети выросли работящими, а жена всегда была верной и любящей. Он действительно прожил хорошую жизнь. Благодарность теплом разлилась по телу.

– Эй, ты оглох, старик? Прыгай! – заорал охранник над головой у Антики.

Антика сделал вид, что и впрямь ничего не слышит. Сунул самодельный телескоп под мышку, словно зонтик в пасмурный день.

Он ухватился за леерную стойку и ждал, когда «Арандора Стар» начнет переворачиваться. О дне же том и часе никто не знает, гласило Священное Писание. Но Антика улыбался, потому что он знал день и час. И это можно было считать прощальным подарком.

Антика посмотрел себе под ноги. Палуба, выкрашенная в белый цвет, теперь была покрыта черным мазутом, хлещущим из трюма. От запаха горелого, напоминавшего резкий запах в кузнице, когда подковывают лошадей, у него закружилась голова. Огонь охватил бы корабль, если бы тот стремительно не погружался в воду. Антика подумал, что происходящее с «Арандорой» похоже и на судьбу «Титаника», и на разрушение Храма в Страстную пятницу.

Крики вокруг становились все глуше.

Антика остался на нижней палубе один. Палубные доски под ним сотрясались, красные указатели на бортах исчезали под слоем черной жижи.

В стороне кренилась на волнах последняя спасательная шлюпка. Она была так забита людьми, что лишь немногие смогли высвободить руки, чтобы отгрести от тонущего корабля. Маленькие плоты выписывали зигзаги, когда волны уносили их прочь. Те, кому не нашлось места ни в шлюпке, ни на плоту, отчаянно цеплялись за дрейфующие вокруг деревянные обломки. Антика успел заметить кусок поручней, крышку стола и спинку плетеного стула – все эти предметы хранили следы человеческой жизни и теперь давали надежду ее сохранить. Выжившие, с их обращенными к свету лицами, напоминали поле тянущихся к солнцу подсолнухов.

Морская вода дошла Антике до колен.

Он сел на палубу, упершись руками. От грохота вокруг сердце колотилось. Ледяная вода уже начала подступать к шее.

«Арандора Стар» уходила на дно Атлантики, и Арканджело Антика не стал задерживать дыхание или звать на помощь. Он опустил руки и позволил океану забрать его жизнь.

* * *

Мак-Викарс и остальные члены экипажа стояли на мостике позади капитана Моултона. Дон Фракасси вылез из люка и подошел к ним. Полы его черной сутаны волочились по палубе, пропитанные мазутом. Внизу он благословлял тех, кто прыгал в воду. Для многих итальянцев последними словами, услышанными перед смертью, стала молитва на родном языке. Священник нашел в себе силы улыбнуться Мак-Викарсу, а тот сжал руку в кулак в знак благодарности. «Coraggio»[155], – тихо произнес Фракасси и встал рядом с командой. Моултон приблизился к ограждению и посмотрел за борт.

– Прыгай! – крикнул он парнишке, который в страхе вцепился в ограждение, слезы заливали его лицо. – Не бойся, сынок! Все получится! Прыгай!

Паренек разжал пальцы и прыгнул в воду. Моултон вернулся на капитанское место.

Когда «Арандора Стар» погружалась в океан, Джон Мак-Викарс стоял во весь рост. В последние минуты своей жизни он смотрел не на море, а вверх, на небо. Он думал о Доменике Кабрелли, итальянке, которую ему посчастливилось полюбить и которая стала его женой. Улыбка коснулась его губ, когда он представил ее – хрупкую женщину с волей полководца и сердцем, способным исцелять. Ему не встречалось на свете человека лучше ее. Ему вдруг почудилось, что ее любовь может его спасти. Он поднял лицо к небу – море перестало быть его миром, он достаточно на него насмотрелся. Охватил взглядом утренний небосвод и набежавшие облака, такие низкие, что можно было потрогать их рукой. Он помолился как мог. В нем поселилась уверенность, что, вернувшись к Богу, он обязательно увидит свою жену вновь. Мак-Викарс сунул руку за пазуху, вытащил медальон, который надела на него Доменика, и успел поцеловать его.

* * *

От оглушительного раската грома в окнах гостевого домика задребезжали стекла, и Доменика проснулась. Входная дверь распахнулась и с грохотом ударилась о стену. По земле начал хлестать сильный дождь, яркие молнии прорезали черные тучи. Доменика вскочила с кровати и, спотыкаясь, бросилась к двери. Порыв штормового ветра отбросил ее обратно и свалил с ног. Она поднялась, с трудом закрыла дверь и заперла ее на засов.

Но ведь она запирала ее накануне вечером, закрывала все окна. Значит, что-то случилось. Ей казалось, что дом вот-вот рухнет и вообще наступит конец света. Доменика была не из пугливых, но сейчас ее охватил ужас, она не могла пошевелиться. Ей ничего не оставалось, как дождаться, пока буря чуть стихнет, и бежать в монастырь, где она точно будет в безопасности.

* * *

Пикколо уцепился за деревянную балясину с парадной лестницы «Арандоры Стар», брошенную в воду отчаявшимся охранником, у которого не осталось никаких спасательных средств. Пикколо был хорошим пловцом, к тому же в спасательном жилете, но он видел, как вокруг него крепкие мужчины выскальзывали из них и тонули.

Ему все же удалось продержаться на воде до того момента, когда на помощь выжившим пришел фрегат «Эттрик». На борту спасательного судна, идущего обратно в ливерпульский порт, он пытался найти отца. Совсем охрип, без конца выкрикивая его имя. Юноша нашел человека, который последним видел Матиуцци на нижней палубе, но больше о нем никто ничего не знал. Худшие опасения Пикколо сбылись, став незаживающей раной, – Амадео Матиуцци погиб.

Пикколо ничего не узнал о судьбе Антики, хотя понимал, что старик вряд ли уцелел бы, прыгнув в море. Не оказалось на «Эттрике» и Саваттини, но Пикколо решил, что если кто и способен пережить атаку на огромный лайнер, то это точно метрдотель из Лондона. Ведь Саваттини производил впечатление ловкача, который легко и изящно ускользал от неприятностей, не позволяя судьбе затягивать узлы на его жизненном пути.

Обливаясь слезами, Пикколо написал письмо матери и сестре, где рассказал про обстоятельства гибели отца. Второе письмо предназначалось Маргарет Мэри Мак-Тавиш, и он вложил его в тот же конверт. Пикколо сообщил, что хотя он выжил при крушении «Арандоры Стар», но испытания судьбы для него не закончились. Фрегат «Эттрик» должен был сразу же отплыть в Австралию, забрав с собой бывших пассажиров «Арандоры». Ни об отсрочке, ни тем более о помиловании для итальянских шотландцев не было и речи.

Данмор-Стрэнд[156], Ирландия

8 июля 1940 года

Утром после мессы в церкви Святого Патрика Элеонор Кинг, как обычно, прогуливалась по пляжу Данмор-Стрэнд. Она шагала по осколкам черных и серых ракушек, хрустящих под ногами. Для женщины семидесяти семи лет у нее была невероятно прямая спина. Двигалась она быстро и читала Розарий, рука в кармане перебирала четки. Вдруг взгляд ее упал на что-то темное, лежащее на песке.

– О нет, только не это, – пробормотала она, подходя к телу мужчины, выброшенному на берег, одиннадцатому за эту неделю.

Элеонор опустилась рядом с ним на колени. Ее поразило, что его глаза, цвета синеголовника, оказались открыты. Мужчина был высоким и красивым, даже несмотря на набухшую восковую кожу с зеленоватым оттенком. Вид его напоминал картину художника. В палец безжизненной руки врезалось золотое обручальное кольцо. От формы остались одни лохмотья, но золотые офицерские нашивки уцелели.

– Католик. Упокой, Господь, его душу, – произнесла она, рассматривая медальон у него на шее.

Богоматерь Фатимская.

Элеонор закрыла глаза и помолилась Божьей Матери. Затем поднялась и огляделась вокруг. Заметив на вершине дюны мужчину и женщину, помахала им.

– Зовите полицию! – крикнула она, и те побежали за помощью.

Элеонор Кинг оставалась на берегу, пока не появился коронер, и позже организовала для незнакомца достойные католические похороны. На заупокойной мессе по неопознанному погибшему с «Арандоры Стар» присутствовали лишь она, ее муж Майкл, священник и органист.

А в это время где-то на небесах Джон Лоури Мак-Викарс смеялся над иронией судьбы: тот, кто всю жизнь был протестантом, нашел последнее пристанище в безымянной могиле на католическом кладбище в Ирландии. Видно, так уж ему было суждено.

33

Виареджо

Наши дни

Анина высморкалась в салфетку и вытащила из коробки еще несколько штук, вытирая слезы.

– Какая трагическая история любви у моих пра.

– Ты плачешь о них или о себе?

– Nonna, я много думала о своей жизни. Я не умею принимать правильные решения.

– У тебя и не было нужды их принимать. Наслаждайся молодостью. Она быстро пройдет, а если тебе повезет и ты проживешь так же долго, как я, то сможешь потом наслаждаться мудростью, которая приходит с годами. Но будущее надо планировать. Вот почему важно найти дело по душе. Мне нравились цифры, и я стала бухгалтером. Художница из меня всегда была никудышная, и создавать украшения я не могла, зато смогла найти свое место в нашем бизнесе. Тебе нравится подменять Орсолу?

– Да. Сама удивляюсь. Меня даже не раздражает, когда покупатели начинают придираться. Я ставлю себя на их место и понимаю, что когда вкладываешь деньги, важна каждая мелочь. И я на их стороне.

– А как тебе работается с Nonno?

– Он не забывает отпускать меня на обед.

– Художник никогда не останавливается, даже чтобы поесть. Ты можешь многому научиться у деда.

– Жаль, я не сразу это поняла.

– Время у тебя есть. Используй эту возможность, она послужит тебе опорой.

Анина начала снимать подушки с кресла.

– Что ты делаешь? – удивилась Матильда.

– Я могу спать здесь. Видишь, оно раскладывается.

– Сложи обратно. Отправляйся домой и поспи в нормальной постели.

Медсестра принесла Матильде лекарство.

– Сестра, скажите моей внучке, чтобы она шла домой. Хотя бы одна из нас должна как следует выспаться. После полуночи эта больница превращается в цирк.

– Идите домой, – послушно произнесла медсестра и вышла.

– Тебе еще что-нибудь нужно? – спросила Анина.

– Поболтать с Джанкарло Джаннини[157].

– Завтра увидимся. – Анина поцеловала Матильду и приглушила свет, собираясь выйти из палаты. – У нас целая вечность впереди.

Конечно, подумала про себя Матильда. Целая вечность вполне может уложиться в несколько минут. Она расслабилась, лежа под одеялом. Под звуки приборов, следящих за ее дыханием, под их тиканье и посвистывание она провалилась в глубокий сон.

Матильде приснилась мать, и она видела ее ясно, будто наяву.

* * *

Над берегом, словно слетевшие свадебные вуали, плыли прозрачные облака.

– Что ты там нашла? – крикнула Доменика дочери, которая копошилась в песке у кромки воды.

Она протянула к ней руки, и пятилетняя Матильда подбежала к матери. Девочка раскрыла ладошки, показав горку хрупких бирюзовых ракушек.

– А другим детям ты что-нибудь оставила?

– Их там еще много. Я же не все взяла. – Матильда спрятала ракушки в карман материного фартука.

Волосы девочки, копна каштановых локонов, золотились под лучами летнего солнца. Доменика убрала со лба дочери непослушную прядь.

– Море принесет еще, когда будет прилив, – уверенно сказала Матильда.

– На все-то у тебя есть ответ.

– Сестра Мария Магдалина сказала, что всегда надо искать ответы.

Доменика наблюдала, как дочка подбежала к воде, волна коснулась ее ножек.

– Не заходи далеко! – крикнула она. – Держись поближе к берегу.

Доменика вела себя точь-в-точь как ее мать, когда Нетта Кабрелли водила детей на пляж. Все изменилось, но, впрочем, напоминало ей то прошлое, которое осталось у нее в памяти. Ее родители вернулись на виллу Кабрелли. Она знала, какую радость доставляет им то, что они с Матильдой живут в их доме, ведь это означало, что все почти как прежде. Альдо погиб на войне в Тунисе, но мать, не в силах справиться с горем, решила сделать вид, что он так и остался служить в армии. Мать была не единственной, кто после войны предпочел жить в вымышленном мире. Никто в городке не называл Доменику «синьора Мак-Викарс», в их сознании она просто искупила свою вину и вернулась в Виареджо. Священник, изгнавший ее, уже умер. Единственным свидетельством того, что Доменика когда-либо покидала свой дом, была ее дочь Матильда.

Доменика обвела глазами пляж, уже не похожий на то первозданное место, где она так любила играть в детстве. Когда-то белый песок теперь был пепельно-серым с черными вкраплениями – следами от прошедших здесь танков.

Все вокруг так или иначе напоминало о разгроме. Из песка торчал проржавевший обломок взорванного трапа. Повсюду виднелись глубокие ямы, где враг разводил костры, подавая сигналы своим бомбардировщикам. Никому не нужные мешки с песком из заброшенных блиндажей, где укрывались немецкие солдаты перед последней тщетной попыткой сопротивления, валялись у пирса. Дамба была разрушена. Глыбы древнего камня, укреплявшие берег, разбиты снарядами. В дощатом настиле зияли дыры – солдаты ломали и отрывали доски, открывая путь тем, кто рыл под ним окопы. Деревянная лестница, ведущая к променаду, напоминала рот боксера после жестокой схватки: многих ступенек недоставало, уцелевшие сильно расшатались. В конечном счете все это оказалось бессмысленным фарсом. Как будто этот «великий» полководец мог защитить от кого-то или чего-то открытый пляж! К концу войны у итальянцев не было ни патронов, ни даже кухонного ножа, чтобы защититься. Спасая себя, Муссолини лишил их всего, но эти жертвы оказались напрасны – он потерпел полный провал. Бедный Виареджо! Война украла его красоту ради врага, который ее не ценил. Сколько же потеряно времени!

Виареджо был родным домом, но в нем царили боль, голод и отчаяние.

Матильда подбежала к матери.

– Смотри. – Она приподнялась на цыпочки и протянула ей морскую раковину. – Scungilil![158] – гордо сообщила девочка. Белая раковина, похожая на опал, была испещрена бледно-голубыми прожилками. – Bella!

– Bella, bella, – согласилась мать. – Давай-ка пойдем по дорожке. – Доменика взяла дочку за руку. – Когда-нибудь ты увидишь этот пляж таким, каким я его помню. В детстве я играла здесь на белом песке. Он был гладкий, как шелковое покрывало. И повсюду зонтики в красно-белую полоску, словно целое поле мятных леденцов. Во время отлива я стояла в воде, покрытой мелкой рябью, и крошечные розовые рыбки щекотали мне ноги.

– Я не видела ни одной розовой рыбки, – призналась Матильда и побежала к лестнице, ведущей на променад.

К счастью, маленькая девочка была еще в том возрасте, когда во всем видишь волшебство. Брошенная на пляже ржавая техника в воображении Матильды превратилась в целое королевство, хотя для ее матери лишь дополняла общую печальную картину. Поднимаясь по шатким ступенькам, девочка вдруг присела на корточки и подобрала небольшой кусок толстого стекла, зажатый между двумя пластинками.

– Мама! Часы! – закричала Матильда.

Доменика нагнала дочь и протянула руку:

– Ну-ка, что ты там нашла?

Матильда отдала ей стеклянный обломок.

– Нельзя ничего поднимать с земли, кроме ракушек. Ты должна быть осторожной.

– Это лежало на ступеньке! – с вызовом ответила девочка.

– В следующий раз просто обходи.

– Хорошо, мама.

Доменика повертела стекло в руке. Похоже, когда-то это был хронометр с приборной панели упавшего самолета. Или все же какие-то часы? Она не могла определить. Можно различить цифры, из толстого стекла торчал маленький металлический стержень. Доменика вынула из рукава носовой платок и завернула в него находку. Она решила спросить у отца, что это за странные часы, которые больше не показывали время.

* * *

В рассказах Матильды было слишком много смертей, но с этим уже ничего не поделать. А вот сама Матильда не выходила у Анины из головы и даже снилась ей всю ночь. Хотя, в отличие от бабушки, во сне она видела не прошлое, а будущее. Новые лица появлялись и исчезали, а она все летела над крышами домов, над морем. Что-то искала, но просыпалась, так и не найдя. Ей отчаянно хотелось заглянуть в грядущее и перенести своих детей в сегодняшний день, чтобы познакомить с бабушкой. Ведь что может быть лучше, чем услышать семейные истории от того, кто сам был историей. Матильда прожила насыщенную жизнь, детали которой нельзя потерять или забыть. Ее главное сокровище – не шкатулка с драгоценностями, а сама ее жизнь со всем, что ей довелось узнать и пережить. Наконец-то Анина это поняла и не намерена больше пренебрегать мудростью старших. Впредь она будет внимательнее. Жизненные уроки гораздо важнее того, сколько соли бабушка кладет в томатный соус. Анина чувствовала, что история семьи вот-вот выскользнет у нее из рук, словно атласная лента. Она должна найти способ ее удержать. Утром Анина в спешке оделась, чтобы ехать в больницу.

Она не стала краситься и возиться с прической. Нельзя было терять ни минуты.

* * *

Матильда проснулась и почувствовала, что руки ее сжаты в кулаки. Она разжала пальцы и потерла костяшки. В сознании всплыл сон о матери, она попыталась вспомнить, о чем они говорили. За окнами все еще было темно. В больнице она никогда не знала, который час.

С тех пор как она сюда попала, ей не удавалось как следует выспаться. Она бы с удовольствием поспала, но на третьем этаже после захода солнца постоянно разыгрывалась драма. Пациенты громко звали медсестер: кому-то требовалось обезболивающее, а кто-то не мог справиться с телефоном или пультом от телевизора. В эту ночь было особенно шумно, и Матильда приподняла изголовье, даже не пытаясь снова заснуть.

Телефон ее заряжался на прикроватной тумбочке. Она потянулась за ним, пролистала приложения и выбрала подборку старых фильмов. На экране замелькали названия картин пятидесятых годов. Рядом указывался рейтинг, но Матильда не обращала на звездочки никакого внимания. Она поискала глазами фильм, который смотрела в кинотеатре первый раз в своей жизни. Отец повез ее ради этого в Лукку.

Наконец Матильда увидела в списке «Шушу»[159]. Она взволнованно коснулась пальцем экрана, воткнула наушники и откинулась на подушку. На протяжении долгих лет она вспоминала об этом фильме, но нигде не могла его найти. Удивительно, но многие сцены сохранились в ее памяти. Вот двое мальчишек чистят обувь прохожим, мечтают купить собственную лошадь, а вот они попадают в тюрьму. Один предает другого. На экране сменялись кадры, а она возвращалась в детство, в Виареджо. Мать и отец всегда старались дать ей чувство защищенности. При этом Матильда гораздо чаще ощущала страх, чем смелость, будто страх и был ее основной эмоцией.

Она выключила фильм. Ощутив тяжесть в груди, Матильда тут же вспомнила разговор с врачом. Кто же знал, что именно сердце вызывало проблемы с памятью. Матильде казалось, что сердце должно выдерживать все и с годами становиться только крепче. А оно, как и любой механизм, имело свой срок. В конце концов все детали изнашиваются. Матильда лежала неподвижно и прислушивалась к своему сердцебиению, постепенно погружаясь в сон. Когда она проснулась, то увидела поднос с завтраком и своего доктора, который пристально смотрел на нее.

– Ох, Dottore, это вы. Который час?

– Девять утра. Как вы себя чувствуете, Матильда?

– Лучше. Могу я вернуться домой?

– Я бы не советовал.

– Ожидаемый ответ. Но послушайте, я ведь не пытаюсь выздороветь, это невозможно. Мы оба знаем, что мне недолго осталось.

– Ничего мы не знаем, Матильда.

– Мне все труднее дышать. Я не могу ходить. Иногда я слышу в ухе стук своего сердца, и я в курсе, что в этом нет ничего хорошего. Так что давайте договоримся. Дома я буду носить кислородный баллон, делать упражнения и исполнять все ваши указания. Пожалуйста, отпустите меня. У меня достаточно помощников, еды и всего прочего. А еще, Dottore, у меня терраса с видом на море. Оно такое синее в это время года, ни один драгоценный камень с ним не сравнится. Я не хочу в свои последние дни есть больничный бульон, глядеть в картонный потолок и слушать писк всех этих приборов. Я хочу видеть волны и небо. Слушать птиц и ощущать морскую прохладу. И я не прочь глотнуть виски когда пожелаю.

– Дорогая, как ты сегодня? – спросил с порога Олимпио.

Вслед за ним в палату зашла Анина.

– Я прекрасно себя чувствую. Сообщите им хорошую новость, Dottore. – Матильда взглянула на врача.

– Матильда может отправляться домой. – Он улыбнулся своей пациентке, взял ее руку и нежно сжал.

– Правда, здорово, что у нас есть лифт? – Олимпио вкатил коляску с Матильдой в квартиру.

– Это прекрасно. – Солнце расчертило полосами света пространство и вещи, которые были ей дороги. – Но еще лучше, что ты убедил меня тогда занять мансарду. Я так люблю свет.

Из кухни пришла Анина:

– Nonna, я сделала тебе капустный сок.

– Ох, детка, оставь себе. Налей бабушке кампари с содовой.

– Уже иду. – Анина понесла сумку Матильды в ее комнату.

– Я позвоню Николине, обрадую, что мы дома, – сказал Олимпио.

– Прежде выкати мое кресло на солнышко.

Анина принесла Матильде на террасу коктейль и масляный крендель. Она придвинула стул, чтобы сесть рядом с бабушкой.

– Рановато для алкоголя.

– Когда тебе за восемьдесят, ни рано, ни поздно уже не бывает.

Анина разломила крендель пополам. Ноздреватая мякоть была нежной и маслянистой, а корочка твердой и румяной. Она протянула половинку бабушке.

– Я соскучилась по масляным кренделькам. – Матильда окунула кусочек в бокал, чтобы размягчить его. – Монахини в Дамбартоне делали шотландский вариант. Поповеры, так они их называли. По ним я тоже скучаю.

– Можем попробовать их испечь, – предложила Анина.

– Иногда приятнее просто вспоминать. Во всяком случае, мне.

– Вкус хорошей еды итальянцы никогда не забывают.

Матильда кивнула. Удивительно, но так можно было сказать и про всю ее жизнь – она всегда помнила хорошее.

Часть третья

Всякий, кто стремится обрести вечную жизнь на небесах, пусть прислушается к этим предупреждениям.

Размышляя о будущем, помните

О смерти – она неотвратима

О суде Божием – нет суда строже

О муках ада – нет кары страшнее

О рае небесном – нет выше блаженства

34

Глазго

3 июля 1940 года

Быстро пройдя по многолюдным улицам, Доменика остановилась у газетного киоска. Она купила утреннюю газету и тут же развернула ее, ища глазами хоть какое-то упоминание о муже. Весть о судьбе, постигшей заключенных и экипаж «Арандоры Стар», уже разнеслась по Ирландии и Шотландии, хотя толком никто ничего не знал. Сестра Матильда сообщила ей, что Мак-Викарс погиб вместе с капитаном и большей частью команды, но Доменика отказывалась в это верить. Ее муж обязательно нашел бы способ к ней вернуться.

И все же с каждым часом надежда таяла. Наконец в газете напечатали неполный список пассажиров и членов экипажа. Среди нечетких фотографий выживших она не нашла своего мужа. Прочитав скупые подробности случившегося, поморщилась. В том виде, в каком они были изложены, события казались вымышленными, факты расплывчаты. Доменика перевернула страницу. Жертвы атаки. Она провела пальцем вниз по списку. Увидев имя мужа, почувствовала, как сердце разлетается на куски. На газету упали крупные капли. Она подняла глаза – дождя не было. Дотронувшись до лица, Доменика поняла, что оно мокрое от пота.

* * *

Доменика остановилась перед дверью дома Мак-Викарсов и сделала глубокий вдох, прежде чем постучать.

На пороге появилась Гризель:

– Я знаю, зачем ты явилась.

Доменика прошла за ней на кухню. В доме пахло сыростью, хотя окна были открыты, а прямо под ними рос осыпанный белыми цветами боярышник.

– Мне очень жаль, миссис Мак-Викарс.

Гризель стояла спиной к Доменике, вцепившись в крышку стола.

– Я ездила в город сегодня утром. Я видела газету, но не стала ее покупать. Не было нужды, я и так все знала. На почте я не подошла к списку погибших. Я знала, что там есть его имя, что оно написано чернилами, и не захотела это видеть. Да еще все эти люди вокруг. Но мельком я взглянула. Он был в списке.

– Он был преданным сыном. Похороны… – начала Доменика.

– Никаких похорон не будет, – сказала свекровь. – Он погиб в море.

– Но торговый флот хотел бы…

– Мне нет дела до торгового флота. Я говорила ему, что военный флот лучше. Разве он меня послушал? Ни разу.

– Но, миссис Мак-Викарс…

– Они забрали моего сына, и теперь он мертв. Никакая медаль или бумажка с золотыми буквами мне его не вернет. Свои побрякушки пусть оставят себе.

– Он умер героем.

Гризель развернулась и посмотрела Доменике в лицо:

– За кого? За итальяшек? Твоих земляков? Сборище жуликов. За немцев? Вот увидишь, они нас быстро победят. У них есть бомбы. Их люфтваффе сровняют нас с землей. За австрийцев? Да кому они нужны? Разве им есть дело до меня?

– Но это касается вашего сына. О нем должны помнить.

– У меня есть свои воспоминания.

Доменика не могла понять, почему в несчастье ее чопорная свекровь ничуть не изменилась. Она не горевала, а скорее негодовала, как будто сын доставил ей неудобство тем, что погиб, служа своей стране.

Гризель налила кипяток в заварочный чайник и накрыла его грелкой. Сшитая из кусочков бархата и фетра грелка была в форме домика с окошками и дверью. Из окошек торчали крохотные войлочные веточки сирени. Эта симпатичная вещица привносила частичку тепла и уюта в холодный дом и явно свидетельствовала о том, что когда-то Гризель мечтала о счастливой семейной жизни.

Доменика попыталась представить Гризель Мак-Викарс молодой любящей матерью, но не смогла. Недовольство стало вечным спутником этой женщины, проросло, словно вьюнок на крыше, всюду запустивший свои цепкие корни. Жизнь, полная разочарований, истребила ее природную доброту. Ее все сильнее засасывало в этот водоворот, и она ни в чем не находила утешения.

Не проявила свекровь и обычной вежливости. Она не предложила невестке чая или печенья, не поделилась с ней ни единым воспоминанием о сыне.

– Миссис Мак-Викарс, я понимаю, что вы убиты горем, и я тоже.

Гризель ничего не ответила, и Доменика продолжила:

– Я хочу вас кое о чем попросить, потому что вы единственный человек, кто может помочь мне жить дальше.

Гризель вскинула голову:

– Денег нет. Тебе не на что рассчитывать. Да и будь у меня лишний фунт, ты бы его не получила. Ты ничего не значила в его жизни.

– Вы меня неправильно поняли. Позвольте мне договорить. Я не прошу денег. Вы его мать, и вам должно принадлежать все, что напоминает о нем, включая любую мелочь в его карманах. Но если бы вы могли поделиться его фотографией, я была бы вам очень признательна.

В глазах Гризель вспыхнула ярость.

– Если бы у меня была фотография, я скорее разорвала бы ее, чем отдала тебе. Из-за тебя я потеряла сына.

Выпроводив Доменику из дома, Гризель захлопнула и тут же заперла за ней дверь. В небе над Глазго низко висели груды серых облаков. Ритмичный стук дождя по крышам напомнил Доменике вечер в отеле Манчестера после их свадьбы. В номере не было радио с музыкой, и они танцевали у камина под звуки падающих капель.

Джон частенько журил ее за то, что в Шотландии она никогда не вспоминала про зонт. Его итальянская жена была не из тех, кто думал о дожде, когда светило солнце. Доменика решила подождать, пока непогода утихнет, но вскоре стало понятно, что это только начало. Она выбежала под проливной дождь и ни разу не оглянулась.

Виареджо

Наши дни

На кухне Матильды Анина разложила сушиться гладкие полоски только что сделанных лингвини.

– Как я справилась? – Она отошла в сторону и вытерла перепачканные мукой руки о фартук.

– Если насыпать побольше муки, они не будут слипаться. – Матильда кивнула на лежащие на доске лингвини. – Попробуй. Присыпь доску и снимай их аккуратно по одной.

Анина разделила слипшиеся полоски и развесила их на деревянной подставке.

– Вот что значит положить еще одно яйцо. Консистенция просто идеальная.

– Хорошо. – В то утро Матильда ощущала тяжесть в руках и не снимала их с подлокотников кресла-коляски. Она была не в состоянии помогать Анине с приготовлением теста, но у нее еще хватало сил, чтобы дать пару указаний.

Анина протянула бабушке стакан свежевыжатого сока.

– Я правда не хочу, – воспротивилась Матильда.

– Тебе нужны витамины, пей.

– Ох уж эти ваши полезные напитки. – Матильда сделала глоток. – Тоже мне чудо медицины.

– Я просто пытаюсь помочь тебе поправиться, Nonna. – Анина присела на табурет. – Мама дала мне неплохой совет.

– Добавить чуток кампари в сок? – Матильда подмигнула внучке.

– Нет. Она сказала, что мне стоит составить список всех вопросов, которые я никогда тебе не задавала, но хотела бы задать.

– Должно быть, мне недолго осталось. – Матильда отхлебнула еще соку. – А если так, неужели ты думаешь, что этот отвратительный зеленый напиток может меня спасти?

– Может, если выпьешь хотя бы стакан. Nonna, я просто хочу кое-что прояснить. Где ты родилась?

– В монастыре в Дамбартоне. Это Шотландия.

– И мать назвала тебя в честь тамошней монахини, верно?

Матильда кивнула.

– Мы с мамой прожили там почти пять лет. И все эти годы она ежедневно предпринимала попытки вернуться в Виареджо. Но пока шла война, это было невозможно. А мама все равно пыталась, несмотря ни на что. Придумывала какой-нибудь очередной план. То мы собирались на Сицилию, чтобы там переждать, то какой-то священник пообещал написать письмо, чтобы добиться нашей экстрадиции через Швейцарию. Но так ничего и не вышло. По правде говоря, в Шотландии с монахинями было безопаснее, чем в Виареджо, поэтому мы остались. – Матильда смахнула слезу. – И что самое печальное, когда пришло время возвращаться в Италию, я очень хотела остаться. Для меня это был единственный дом, другого я не знала. Все мамины рассказы про моих итальянских бабушку и дедушку, про братьев и сестер казались мне сказками. В моей жизни не было этих людей, они представлялись мне персонажами какой-то несуществующей книги. И вот вечером, накануне отъезда, я вылезла из кровати, пошла в монастырь и сказала сестрам, что убегаю. Что не хочу ехать в Италию, а хочу остаться с ними.

– И что сделала твоя мама?

– Тогда она первый и последний раз в жизни меня отшлепала. Она сказала: «Я твоя мать. Ты должна быть рядом со мной». И я больше никогда никуда не убегала.

– У нее никого, кроме тебя, не было, Nonna.

– Когда много лет спустя мама умерла, я позвонила сестре Матильде. Ей тогда было уже за девяносто, но она сохранила ясный ум. Помнила моего отца. Она сказала, что не встречала более благородного мужчины. Он был высоким, синеглазым, с густыми каштановыми волосами. Много шутил и если не улыбался, то что-нибудь насвистывал. Так что для меня образ отца сложился из воспоминаний старой монахини.

– Почему ты не спрашивала маму, как он выглядел?

– Однажды я попросила ее показать мне его фотографию, но она так расстроилась, что я больше не спрашивала. Позже мать сожалела о такой своей реакции и рассказала мне о бабушке, Гризель Мак-Викарс. Мама сказала тогда: «Матильда, никогда не озлобляйся, как она». Но во мне есть немного ее скверного характера, так ведь?

– У тебя есть на то причины.

– Полагаю, у бабушки они тоже были. Многим людям приходилось хуже, чем мне, но я умудрялась чувствовать обиду и за себя, и за других.

Анина улыбнулась.

– Я до сих пор злюсь из-за семьи Сперанцы, – вздохнула Матильда. – Никто никогда не должен переживать то, что выпало им. Именно тогда итальянцы отвернулись от итальянцев.

Венеция

Октябрь 1943 года

– La bella famiglia, – воскликнул Ромео Сперанца, разглядывая фотографию из Америки. – Агги, как тебе удалось получить это письмо?

– Я заплатила Гоффредо.

– А просто отдать тебе почту он не мог?

Она махнула рукой:

– Время приличий давно прошло. Скажи, разве мой брат не выглядит счастливым?

– Вполне. А вот его жена не очень.

– Она умоляет нас приехать в Америку. – Аньезе стояла около мужа, пока он читал письмо.

– Судя по ее словам, Нью-Йорк замечательный город.

– Может, нам стоит об этом подумать? Я могла бы помогать Фреде с девочками и новорожденной малышкой. Все равно Венеция уже не та. Я не хочу жить там, где нам не рады. Ты мог бы работать с моим братом. Он говорит, что один не справляется. У них там в алмазном квартале десятки мастерских. Можешь себе представить? Целые улицы огранщиков.

– Я подумаю.

– Только думай быстрее. – Аньезе поставила ужин на стол.

– Вообще-то мне нет нужды об этом думать, ведь ты уже все решила. – Ромео откусил кусочек артишока.

– Ты так говоришь, будто я padrone, хотя я твоя покорная жена. Куда ты, туда и я. Не хочешь ехать? Тогда и я остаюсь. – Она похлопала мужа по плечу.

На ужин Аньезе приготовила его любимую еду. Разрезала последний артишок пополам и обжарила на огне. Сделала канноли с начинкой из курицы, обжаренной с чесноком и луком и политой сливочно-лимонным соусом. В тесто для лепешек ушли остатки муки. А курицу принес Гоффредо, поймав ее на площади. Аньезе свернула птице шею, ощипала, вымыла и поджарила – все как в лучшие времена.

Когда стемнело, они поужинали при свете шаббатных свечей. Перед тем как закрыть на ночь ставни, Ромео высунулся наружу, вдохнул прохладный воздух и окинул взглядом канал. Мерцающие фонари отражались на поверхности бледной сине-зеленой воды, образуя дорожку света к морю.

– Что ты там видишь? – спросила Аньезе.

– Выход, – ответил он и выпрямился.

– Знаешь, необязательно сразу ехать в Америку. Кабрелли предлагали нам остановиться у них. Они в горах, повыше Виареджо.

– А чем Виареджо отличается от другого побережья Италии? Везде толпы фашистов. Нет, если уезжать, то только в Америку.

– Va bene. Я все придумаю, – пообещала Аньезе.

– Я паял фашистские медали. Они знают, где мы живем. Этой власти нужны ювелиры, чтобы делать всю эту показную ерунду. Медальки и значки. Регалии.

– Вот и хорошо. Пусть думают, что ты на их стороне.

Раздался стук в дверь.

Аньезе быстро задула шаббатные свечи и переставила небольшой подсвечник на подоконник. Не хватало еще, чтобы кто-то посторонний увидел, что они соблюдают каноны своей веры. Кивком головы Аньезе разрешила мужу открыть дверь.

– Гоффредо! – Ромео с облегчением выдохнул, увидев на пороге их приятеля. – Заходи.

Гоффредо явно заметил в воздухе струйки дыма, оставшиеся от шаббатных свечей. Аньезе помахала перед собой рукой, чтобы их развеять.

– Спасибо за курицу. Присоединишься к нам?

– Grazie, но не могу. Я пришел сказать, что ваши документы в паспортном отделе передали наверх.

– Это хорошая новость! – Аньезе сложила ладони в знак благодарности.

– Напротив, это значит, что вам не позволят выехать. Я попытался забрать ваши документы, сказав, что они поданы по ошибке, но они успели их просмотреть и внесли вас в список.

– Но они же выдают паспорта! – в отчаянии воскликнул Ромео.

– Уже нет.

– И что нам, по-твоему, делать?

– Вы могли бы поехать на свою ферму.

– Мне кажется, в городе безопаснее, – покачал головой Ромео.

– Вовсе нет.

– Сколько у нас времени?

– До утра. Я хотел, чтобы вы знали, что я слышал. И видел. Никакой закон они не соблюдают. Вы хорошие люди, но мир сошел с ума.

– Но ведь хорошие люди не сошли с ума, правда?

– Простите меня, я пытался. Не я отдаю приказы.

Сперанца открыл дверь. Гоффредо посмотрел по сторонам, прежде чем выскользнуть на темную улицу.

– Как ты думаешь, что все это значило? – спросил Сперанца у жены, заперев дверь.

– У него были бумаги в кармане пальто. Он просто посыльный.

– Что ты собираешься делать, Аньезе?

Она не ответила. Ей нужно было подумать.

* * *

Аньезе провела ночь, собирая все самое ценное. Серебро она спрятала под половицами, а фарфор положила в корзину и засунула ее глубоко в посудный шкаф. Она упаковала один чемодан для мужа и один для себя. Когда взошло солнце, она приняла ванну, вымыла голову и надела свое лучшее платье. Затем приготовила завтрак. Сняв с плиты кастрюльку с горячим молоком, Аньезе налила его в чашку с эспрессо, выложила рядом остатки халы. Ромео сел за стол.

– Мы возьмем автомобиль и поедем в горы, – объявила Аньезе.

– Но, Агги, кто нам позволит купить бензин? Если они нас остановят, то сразу арестуют.

– Ехать на поезде слишком рискованно. У меня достаточно денег. С их помощью мы и доберемся до наших друзей Кабрелли, – поделилась Аньезе своим планом.

Сперанца не стал спорить. Они допили эспрессо с молоком и доели вчерашний хлеб в полной тишине.

Закончив завтракать, в последний раз обошли дом, Аньезе быстро прибралась в ванной и спальне. Ромео отнес чемоданы к двери и вернулся на кухню. Аньезе тоже пришла туда.

– Зачем ты запираешь буфет, дорогая? – удивился Ромео.

– Вообще-то я всегда так делаю.

Ромео закрыл ставни на окне, выходящем на канал, и плотно запер их на задвижку.

– А зачем ты закрываешь ставни?

– Я всегда так делаю. – Сперанца обнял жену и крепко прижал к себе. – Может быть, нам повезет. Может быть, когда мы вернемся, все будет на своих местах, включая мышей. Где твое кольцо? – Он поцеловал ее руку.

– Я отдала его синьоре Потенце.

– Она сохранит его да нашего возвращения?

– Сказала, что сохранит.

Вдруг в дверь забарабанили.

– Ebrei![160] – Громкие мужские голоса сопровождались настойчивым стуком. – Ebrei!

Ища возможность побега, Аньезе уперлась глазами в закрытое окно. Ромео тоже сначала подумал о крыше, по которой они с женой могли бы добраться до водопроводной трубы. Но в итоге поступил так, как привык поступать еще со школы. Он открыл дверь и встретился с обидчиками лицом к лицу.

На крыльце его дома стояли двое молодых чернорубашечников и смотрели на Ромео через прицелы винтовок. Это были совсем еще подростки, лет шестнадцати-семнадцати. Сперанца не признал в них венецианцев. Когда они заговорили, он уловил их южный барезский[161] диалект. «Раз солдат набирают издалека, значит, своих уже не хватает, – успел подумать он. – Это хороший знак».

Чернорубашечники выволокли Ромео на улицу, хотя он даже не сопротивлялся. Аньезе молча последовала за мужем, неся в обеих руках по чемодану – для себя и для него. Она подняла глаза и увидела в окнах знакомые лица соседей, с которыми они прожили на этой улице более тридцати лет. Делились сахаром и мукой, радостями и горестями, но сейчас эти люди смотрели на нее как на чужую. Впрочем, иного она не ожидала, она тоже их не узнавала.

Аньезе и Ромео затолкали в военный грузовик с брезентовой крышей. Скамейки в кузове были переполнены, но люди все же смогли подвинуться, чтобы усадить еще двоих.

Чернорубашечники подняли и заперли задний борт кузова, запрыгнули на боковые подножки, и грузовик двинулся дальше по площади, готовый заглотить в свое нутро еще больше неугодных горожан.

В Венеции без дыма и огня горел дом Давида.

На первом этапе их маршрута в поезде еще можно было сесть. Аньезе наблюдала, как напротив пассажирский поезд медленно двигался в противоположном направлении, обратно в Венецию, всего три года назад они с мужем возвращались в таком из отпуска в Германии. В окнах вагона-ресторана были видны отглаженные белые скатерти и серебряные бокалы с розой на столах. На их стороне путей не было ни цветов, ни изысканных блюд, а лишь страх, приглушенный плач, шепот и безмолвные молитвы. Ромео держал жену за руку, и это его успокаивало. Глаза он закрыл, потому что не мог вынести ужаса на лицах окружающих.

Когда поезд прибыл в Берлин, немецкие солдаты начали выстраивать отдельно женщин и мужчин. Аньезе решительно оттолкнула руку мужа, когда тот попытался удержать ее. Она понимала, что если нацисты увидят их вместе, то обязательно разлучат, просто чтобы проявить жестокость. Нельзя показывать привязанность, и тогда, возможно, у них будет шанс пережить все это и не потерять друг друга.

Сперанцу выкликнул офицер звания не самого высокого, но достаточного, чтобы приобрести новые сапоги. Ее муж не обратил бы внимания на эти сапоги, но Аньезе их заметила. Мать когда-то учила ее всегда обращать внимание на обувь мужчин. Обувь может все рассказать о человеке, который ее носит.

Когда Ромео посмотрел на Аньезе, она отвернулась, но приложила руку к сердцу, чтобы муж знал, кому оно принадлежит.

Немцы затолкали Сперанцу и еще четверых мужчин в крошечный автомобиль, швырнув их чемоданы, словно мусор, в кузов другого грузовика. Людей утрамбовывали в тесное пространство не из-за непродуманности плана – просто нацисты и фашисты считали Сперанцу и всех других евреев животными.

Из рядов вывели еще одного мужчину. Он держался за свою шляпу, пока его запихивали в тот же автомобиль, что и Сперанцу. Аньезе узнала в нем инженера из Флоренции. Он хотел разобраться в устройстве часовых механизмов с драгоценными камнями, и Ромео рассказал ему все, что знал, пока Аньезе готовила им ужин.

Увидев, как ее мужа увозят, Аньезе Сперанца почувствовала облегчение. Он мастер своего дела, и он им нужен. Ромео будет жить, а им придется кормить его, чтобы он мог работать. Радость поселилась в ее душе. Смысл ее любви к мужу заключался именно в том, чтобы ставить его счастье выше своего собственного. Аньезе даже не почувствовала удара дубинкой по ребрам, когда ее загоняли в вагон для скота, чтобы везти в Бухенвальд.

35

Родной дом

Сентябрь 1945 года

Доменика с Матильдой ехали в поезде из Лукки в Виареджо. Доменика расчесывала дочке волосы и нечаянно дернула прядь слишком сильно.

– Мама! – Матильда потерла затылок. – Больно.

– Там был узелок. – Доменика осторожно погладила дочь по больному месту. – Прости.

Матильда Мак-Викарс, которой было четыре с половиной года, подумала: «Конечно, ты должна извиниться. Ты забрала меня из нашего домика с садом, который я так любила, и посадила в какой-то поезд, где меня дважды вырвало и где я совсем не могла спать».

– Ты полюбишь Виареджо. Вот подожди, начнется карнавал, и ты увидишь гигантских кукол, парад и отведаешь bomboloni.

Матильду до сих пор тошнило, она и слышать не могла ни о каких bomboloni. К тому же в Глазго она привыкла к названию «пончики». Ей вообще не хотелось ничего итальянского, даже сладостей. Хорошо бы у этого поезда выросли крылья, как у птицы, и он унес бы их обратно в Шотландию.

Доменика взяла руки дочери в свои:

– Ну что случилось, bella?

– Я плохо говорю по-итальянски, мама. Я никого не пойму. Мне хочется говорить по-английски. У меня были подружки в Нотр-Даме. Я скучаю по Марни и Хейзел. Почему мы не могли там остаться?

– Потому что моя семья здесь. Это и твоя семья. Родные должны держаться вместе, чтобы быть сильными.

Поезд прибыл на станцию. Матильда наблюдала, как мать, встав коленями на сиденье, смотрит в окно. Доменика начала махать рукой и улыбаться, а вскоре заплакала, но это были хорошие слезы. Матильда решила, что хоть сама она и грустит, но радость мамы гораздо важнее. Она тоже забралась на сиденье напротив и выглянула в окно в надежде увидеть чудесный городок, по которому так скучала мать. Но ни кукол, ни парадов, ни торговцев джелато за окном не оказалось. Лил такой сильный дождь, каких она никогда не видела в Шотландии. Виареджо был совсем не красив. Мрачный и серый, он напоминал мокрый зимний носок. Как же мама могла оставить зеленый уютный монастырь ради такого унылого места?

– Что скажешь, Матильда?

– Красиво, мама. Che bella, – соврала девочка.

Доменика притянула дочь к себе.

– Здесь тебе пригодится твой итальянский, ты удивишься, как много уже знаешь.

Матильда уткнулась лицом в шею Доменики, почувствовала знакомый древесно-фруктовый запах. Мягкость материнской щеки и ее поцелуи успокоили девочку.

Носильщик поспешил помочь с багажом. Он смотрел на Доменику так, как обычно на нее смотрели мужчины. Ее красота одновременно пугала их и притягивала, они начинали говорить слишком громко и делать широкие жесты, чтобы произвести впечатление. Предлагали исполнить любую ее просьбу. Доменика всегда вежливо терпела такое внимание, но не поощряла его. Ее безупречные манеры, как правило, только усиливали восхищение. Вот и сейчас она положила руку в перчатке поверх руки носильщика и вышла из поезда, как настоящая леди. Судя по реакции встречавшей их толпы, ее мама была кем-то особенным в этом приморском городке.

Несколько женщин подбежали к Доменике, приветствуя ее. «Наверное, это кузины», – подумала Матильда, вспоминая, как много историй рассказывала ей мама о своем детстве на виа Фиренце. Многочисленная семья окружила Доменику плотным кольцом, радуясь ее возвращению домой.

Пожилой мужчина присел на корточки рядом с Матильдой и протянул ей руку: «Я твой дедушка». Он полез в карман и достал мятный леденец.

– Серьезно, Пьетро? Конфета? – Нетта, бабушка Матильды, укоризненно покачала головой. – А ты, должно быть, Матильда. – Худая и крепкая женщина в зеленой бархатной шляпке стояла перед маленькой девочкой, разглядывая ее. – Sei carina e bellissima[162]. Мы так рады, что ты дома. Я твоя бабушка. – Нетта обняла внучку и поцеловала.

Матильда вежливо поблагодарила бабушку и дедушку. Они ей понравились. В них было что-то очень знакомое. Перед сном Доменика часто рассказывала дочери истории о своей семье, о карнавале, о соседях в Виареджо. Матильда засыпала, представляя эти яркие картинки, и они закреплялись в ее подсознании, словно драгоценные камни в золотой оправе. Она добавляла к историям детали, создавая свой собственный мир из кусочков мира матери.

Матильда слышала рассказы о зарытых сокровищах, об украденных картах, о местных хулиганах. Знала она и о ювелирной мастерской Кабрелли. Ей были знакомы такие слова, как пайка, шлифовка, притирка, полировка. Она представляла, что такое шлифовальный круг, выучила формы обработанных камней, названия огранок: бриолет, багет, маркиз, кабошон. Матильда была уверена, что бабушка может приготовить из каштанов что угодно и будет очень вкусно. Благодаря историям Доменики, рассказанным на ночь, ее дедушка и бабушка, которых она прежде не знала, оказались для нее столь же реальными, как и мать.

– Мама, я хочу увидеть море. – Матильда потянула мать за рукав. – Ты обещала.

Доменика наклонилась к дочери:

– Подожди немного. Тучи уйдут, и ты увидишь, что оно такое же синее, как твой поясок.

– Мы отведем ее на променад. – Дедушка взял девочку за руку. – Это правда. Когда дождик кончится, море снова станет синим, – пообещал он.

Нетта взяла Матильду за другую руку.

– Дома тебя ждет пир, Piccianina![163]

И тут, как принято во всех маленьких итальянских городках, Матильда получила прозвище. Впредь все седовласые жители Виареджо будут называть ее Picci.

Вот только отец, Джон Мак-Викарс, и другие шотландцы со временем исчезнут из ее памяти. В конце концов Шотландия станет обрывком прошлого, подобно золотой нити, свисающей с древнего гобелена, которую нельзя ни завязать, ни потянуть за нее из страха загубить его окончательно. История о годах, проведенных в Шотландии, и о гибели ее отца так и останется нерассказанной в течение следующих семидесяти семи лет, потому что назад Матильда предпочтет не оглядываться. Жизнь ее отныне приняла новый оборот: она стала итальянкой.

Сочельник 1945 года

Dottore Претуччи открыл коробочку из коричневой бумаги, перевязанную лентой. Внутри, словно чайного цвета бриллианты, блестели засахаренные каштаны от Нетты Кабрелли.

– Мои любимые! – Претуччи взял один и передал коробку Доменике. – Твоя мать никогда нас не забывала, даже когда тебя здесь не было. То пирог принесет, то свежий хлеб.

– Так она старалась сохранить за мной место.

– И у нее получилось. – Претуччи протянул ей конверт: – К празднику.

Конверт звякнул, когда Доменика убирала его в карман.

– Спасибо, но не стоило. Вы позаботились о том, чтобы вернуть нас с дочерью домой, мы никогда не сможем отплатить вам сполна за ваши хлопоты.

– Брось, это не долг, который нужно возвращать. Я рад, что ты вернулась в амбулаторию.

Доменика надела пальто и вышла за дверь вслед за Претуччи.

– Не представляю, как вам это удалось.

– Момент был подходящий, в жизни это часто самое главное. Война закончилась, и новый священник был готов помочь. Очевидно, церковь, как и было объявлено, занялась искуплением грехов. Восстановлением своей репутации прежде всего. Полагаю, им стало совестно за то, как с тобой обошлись.

Претуччи сунул коробку с каштанами под мышку и пошел домой. Доменика заперла дверь амбулатории. Услышав, что ее ссылка была ошибкой, она даже ничего не почувствовала. Какой смысл говорить об этом теперь? Доменике всегда хотелось верить, что во вселенной существует определенный порядок. Но ее наказали слишком строго и абсолютно несправедливо. Она вдохнула холодный воздух и поежилась. Казалось, вот-вот пойдет снег, хотя в Тоскане такое случалось редко. Хорошо бы все-таки пошел, это порадует Матильду. Дочка скучала по метелям Дамбартона и наступавшим после солнечным зимним дням, когда равнинный юг Шотландии покрывался белой алмазной пылью.

Виареджо тоже был околдован зимой. В окнах домов, приютившихся на склонах холмов, мерцали свечи. На дверях лавок то и дело звякал колокольчик, встречая и провожая покупателей. Запотевшие витрины обрамляли узоры из инея.

Доменика придержала дверь их магазина. Оттуда вышла женщина со свертком. На ней было стильное шерстяное пальто с пышными рукавами и мохеровыми манжетами с медными пуговицами.

– Синьорина Кабрелли?

– Синьора Мак-Викарс, – вежливо поправила она даму. – Простите, мы знакомы?

– Моника Мирони.

Элегантно одетая, в кожаных блестящих ботиночках, Моника ничем не напоминала изможденную мать троих детей, которую помнила Доменика.

Моника продолжила:

– Значит, у нас есть кое-что общее. Я ведь больше не Мирони. Мой первый муж погиб во Франции во время войны. Я снова вышла замуж за прекрасного человека. Может быть, вы его знаете? Антонио Монтаквила?

– Да-да, знаю. У него своя лавка в Пьетрасанте.

– Точно. Он послал меня за подарком для своей матери. Сказал, у вашего отца обязательно найдется что-нибудь подходящее. И правда, нашлась чудесная брошь.

– Я рада. – Доменика взяла Монику за руки. – И мне очень приятно видеть, что у вас все хорошо.

– Я не знала, что мне делать, когда погиб Гвидо. Дети очень горевали. Но у Бога были на меня свои планы. Мне даже немного стыдно, что я вновь обрела счастье, когда вокруг столько страданий.

– Вы многое пережили, Моника. И заслуживаете счастья.

Доменика смотрела, как синьора Монтаквила идет по бульвару. Судьба избавила эту женщину от долгой жизни с ужасным мужем и дала ей второй шанс. Если она смогла простить Гвидо Мирони, то, возможно, и Доменика сможет.

Доменика вошла в лавку и поздоровалась с Изабеллой, давней помощницей отца, которая была занята с покупателем. Витрины практически пустовали. До войны это было бы хорошим знаком для их семейного бюджета, но теперь большинство изделий в магазине Кабрелли покупались в кредит. Пройдут годы, прежде чем отец получит наконец свои деньги. Так сложилось, что в послевоенной Италии кредит заменил прибыль.

– У нас гости, bella, – сообщил Пьетро, когда Доменика прошла мимо него в мастерскую, чтобы повесить пальто.

Сильвио Биртолини, сидевший на скамейке у окна, мгновенно вскочил. На нем был его лучший костюм и галстук. Он откинул со лба непослушную прядь и поцеловал Доменику в обе щеки.

– Как поживаешь, старый добрый друг?

– Старею. – Она рассмеялась.

– И слышать такого не хочу! Ты еще совсем ребенок, – воскликнул отец. – Да вы только посмотрите на это личико! – Кабрелли ущипнул дочь за щеку, прежде чем возвратиться к витринам.

Сильвио похудел, как и все итальянские мужчины после войны. Черные непокорные кудри никуда не делись, но сам он возмужал, скулы заострились.

– Я рад, что тебе удалось пережить войну, – сказал он.

– А я рада, что ты ее пережил. – Доменика вдруг почувствовала то, чего никогда прежде не испытывала в присутствии Сильвио, – неловкость. Она попыталась завести непринужденную беседу: – Тебе нужно подобрать подарок? Я даже не знаю, что у нас осталось. – Она накинула фартук поверх сестринской формы. – Выбери что-нибудь, а я заверну.

Сильвио сунул руки в карманы и уставился на свои начищенные ботинки:

– Я пришел не за этим.

Тут в мастерскую зашел Кабрелли и протянул Доменике украшение.

– Я только что взял Сильвио к себе на работу огранщиком. Ты не могла бы завернуть это, Ника? Купили в подарок. – Кабрелли вернулся к покупателю.

Доменика открыла коробочку и закрепила изящную золотую цепочку на атласной подкладке.

– Ты завершил обучение?

– Да. Я работал во Флоренции, пока меня не забрали в армию. Сначала был охранником в лагере для военнопленных во Фриули[164]. Ужасное место.

– А куда тебя отправили потом?

– Никуда. Я бросил армию, потому что моя страна бросила меня. Скрывался в горах возле Бергамо, участвовал в Сопротивлении.

Доменика подумала о Джоне Мак-Викарсе, который вряд ли оставил бы службу, даже если бы его убеждения шли с ней вразрез. Она обернула коробочку золотистой бумагой и перевязала ленточкой.

– Многие итальянцы считали, что с фашистами стоит сотрудничать, но я не из их числа.

– Я тоже, – призналась Доменика.

Сильвио улыбнулся:

– Значит, ты меня не осуждаешь?

– Нет, конечно. – Доменика похлопала его по руке. – Как я могу осуждать того, кто боролся со злом. Это было страшное время, но в нем случались и радости. Я вышла замуж за шотландца, прекрасного, благородного человека. Он погиб при крушении «Арандоры Стар» пять лет назад. У нас осталась дочь.

– Дочь – это замечательно. Есть кому тебя утешить.

– Да, она – моя душа. Ей скоро пять. Твоему ребенку примерно столько же?

– У меня нет детей.

– Жаль. Ну ничего, война закончилась, у вас с женой они обязательно родятся.

– Я не женат.

В дверь мастерской просунула голову Изабелла:

– Синьор? Мария Пипино звонила, сказала, что ужин на столе.

– Спасибо. – Сильвио потянулся за пальто и шляпой. – Я снял комнату у синьоры Пипино.

– На виа Фьюме? Иди-иди. Синьора Пипино чудесно готовит. Поболтаем в другой раз.

– Надеюсь. – Сильвио поцеловал Доменику в обе щеки. – Скоро увидимся. – Он надел шляпу. – Твой отец – мудрый человек, но в одном он точно ошибается. Ты уже не ребенок. Sei una donna magnifica[165].

Прежде чем она успела поблагодарить его за комплимент, Сильвио уже стоял у выхода и прощался с Кабрелли. Ей не терпелось рассказать об этой встрече Амелии Ле Донне. Наверняка она его вспомнит.

* * *

Доменика шла домой, засунув руки в карманы пальто. Вместо того чтобы срезать путь, она поднялась на променад. Лунный свет проложил дорожку на поверхности морской глади, легкая рябь напоминала складки черного атласа. Она брела по пирсу, ориентируясь на голубые огни морских фальшфейеров[166]. Благодаря им с крыши виллы Кабрелли дощатый помост сверкал словно сапфировый браслет. Синие огни были единственным благом, которое оставила война, – не считая Матильды.

Сочельник дарил ощущение начала новой жизни, хотя они с Матильдой вернулись уже три месяца назад. Праздники и дни памяти святых помогли Доменике с головой окунуться в домашнюю жизнь, будто она никуда и не уезжала. Матильда потихоньку заводила новых друзей, к тому же она была окружена троюродными братьями и сестрами, которые с радостью с ней общались и не дразнили за чудной акцент.

Живя в монастыре Дамбартона, Доменика не забывала об итальянской традиции La Passeggiata[167]. После ужина она прогуливалась вдоль реки Клайд, представляя, как вдали, за много миль, колышется океан с белыми гребнями на темно-зеленых волнах – напоминание о том, что она потеряла у побережья Ирландии. Во время таких прогулок Доменика разговаривала с Мак-Викарсом, надеясь, что он ее слышит. Она рассказывала ему о Матильде и о своей работе, но чаще просто тосковала по нему. Со временем эти прогулки помогли ей поверить в будущее. Она научилась справляться со своим горем.

Вернувшись в Виареджо, она прекратила вести односторонние беседы с мужем. Иногда она произносила его имя или вспоминала о нем, когда Матильда говорила что-то смешное, но ей больше не казалось, что он ее слышит. После гибели Мак-Викарса его любовь еще долго окутывала ее теплым коконом, но спустя годы это тепло почти угасло. Доменика чувствовала себя очень одинокой. «Горе, как и любовь, проходит со временем», – уверяли ее старые вдовы в городке.

Поднимаясь по ступенькам родного крыльца, Доменика вдруг испытала странное чувство. Она остановилась и посмотрела на окно, рядом с которым в детстве стояла ее кровать. Она вспомнила ночь, когда Сильвио Биртолини пришел повидаться с ней перед отъездом из Виареджо и поцеловал на прощанье. При мысли о его поцелуе Доменика вздрогнула, списав эту дрожь на вечерний холод. Она зашла в дом и сразу позвала дочь.

* * *

– Поставь еще одну тарелку, у нас гость на рождественский ужин, – попросил Кабрелли жену, подбрасывая в камин полено и разжигая огонь.

– Тут полно еды. – Нетта посыпала свежим шалфеем свиную вырезку, которая подрумянивалась на сковороде. – Что за бродягу ты подобрал на этот раз?

– Ты должна его помнить. Он учился вместе с Доменикой.

– Можешь не продолжать! Ты же не позвал в наш дом этого il bastardo? Я слышала, что он где-то тут околачивается. Встретила синьору Пипино на рыбном рынке, она и сказала.

– Синьора права. Сильвио Биртолини вернулся в Виареджо и остановился у нее. И, кстати, через четыре года ему стукнет сорок. По-моему, пора перестать называть его il bastardo.

– Пусть так, но кто же он еще?

– Он вырос, обучился ремеслу и отлично им владеет. Я взял его к себе.

– В свою мастерскую? Ты шутишь?

– Вид у него достойный. И манеры получше, чем у твоего франтоватого кузена из Специи, который был моим учеником, но продержался всего несколько месяцев, пока совсем не сдулся. Ты знаешь, о ком я, корчил тут из себя важную персону. В мастерской он больше бездельничал, чем работал.

– Если он и важничал, то не без причины. Игнацио Сенчи досталось хорошее наследство, и он его не растратил, а приумножил. Пускай важничает, ведь у него есть деньги. Кто-то в этой войне потерял, а кто-то и приобрел.

– То, что нам всем пришлось пережить, никому на пользу не пошло, – возразил Кабрелли.

– Так надо наверстать потерянное время. Мы всего лишились и ничего не заработали за эти годы. А что делаешь ты? Нанимаешь ужасного парня со скверной репутацией в городе, где никто ничего не забывает.

– Сильвио мне нужен. Я смогу брать больше заказов. Он хороший огранщик.

– Va bene. Но не вздумай ему переплачивать. У нас своих расходов хватает.

– Нетта, ты слишком полюбила деньги.

– Попробуй поживи без них. Я больше никогда не хочу быть обязанной кому-то за свой ужин. Мне снятся кошмары об этой войне. Как мы прятались в лесу, рыскали в поисках еды и выпрашивали объедки, будто звери.

– Мы никогда не попрошайничали. И мы выжили. Тебе не кажется, что стоит быть благодарной? Наш дом стоял на своем месте, когда мы вернулись. Другим повезло гораздо меньше.

– Я не желаю видеть Сильвио Биртолини за своим рождественским столом.

– А я буду ему рад.

– Кстати, ты спросил свою дочь, что она думает по этому поводу?

– Я сделаю ей сюрприз.

– От твоего сюрприза у нее может пропасть аппетит. Ей это не понравится.

– Они же давние друзья.

– Пьетро, нельзя быть таким наивным!

– Я не хочу, чтобы мой новый работник проводил Рождество в одиночестве.

– А Изабеллу ты пригласил? Она ведь тоже твой работник.

– У нее есть семья.

– Причем законная.

– Нетта, довольно. – Кабрелли не повысил голос, но говорил твердо. – Сильвио сполна расплатился за ошибку, которую не сам совершал. Он хороший и честный человек. В этом доме нет места твоим предрассудкам. Сегодня Рождество. Смирись, как бедный пастух.

* * *

Матильда прибежала к бабушке на кухню, Доменика зашла за ней следом. Матильда стянула варежки и шапку:

– Nonna, синьор Биртолини катал нас в карете по песку!

– По пляжу? – Нетта натянуто улыбнулась.

– Вдоль всего Spiaggia della Lecciona[168] и обратно, – подтвердила Доменика, забирая пальтишко Матильды.

– Да, и было так весело! – воскликнула Матильда, подпрыгивая. – А на уздечке висели колокольчики, и он разрешил мне их потрясти, когда отводил лошадь синьору Джакометти. Я рассказала синьору Биртолини, что у нас в Шотландии есть снег, а он говорит, давай представим, будто песок – это снег, я так и сделала.

– Пойдем, Матильда. Ты вся взмокла, надо переодеться. – Доменика повела Матильду наверх.

– Повесь пальто на вешалку в ванной, – крикнула им вслед Нетта.

Сильвио стоял в дверях, не раздеваясь.

– Надеюсь, в следующий раз вы к нам присоединитесь, синьора Кабрелли.

Нетта фыркнула:

– Возможно, если найду время. Спасибо, что покатал Матильду. Дети это обожают, особенно в Рождество.

– Я могу чем-то помочь с ужином?

– Огонь в столовой гаснет. Дрова сложены под крыльцом.

– Я все сделаю. – Сильвио закрыл за собой входную дверь.

– Хорошо, что он не успел снять пальто, – заметил Кабрелли, входя на кухню. – Ты его без дела не оставишь.

– А он, я смотрю, вовсю старается. Поначалу все мужчины – образцы учтивости. Посмотрим, на сколько его хватит.

– Он хороший друг твоей дочери. А теперь и внучки.

– Пока это так и пока он не примерил на себя другую роль, я не против.

– Нетта, ты такая романтичная! – Кабрелли обнял жену, притянул к себе и принялся целовать. Она пресекла его порыв, отбиваясь кухонной лопаткой:

– А ну, отпусти меня, старый ловелас.

Кабрелли разжал объятия.

– Моя дочь не для того лишилась первого мужа, капитана с орденами, чтобы ей достался подмастерье. – Нетта поправила передник.

– Вот увидишь, он недолго будет подмастерьем.

* * *

Сильвио тщательно вытер последнюю тарелку и поставил ее на полку. На кухне Нетты Кабрелли снова царили чистота и идеальный порядок. Всю посуду Сильвио аккуратно расставил по своим местам.

В кухню зашла Доменика.

– Быстро ты, – удивился Сильвио.

– Матильда все вспоминала, как мы катались. Свежий воздух пошел ей на пользу. Она сразу заснула.

– А может, это рождественский пирог твоей матери?

– Вероятно, и то и другое. – Доменика рассмеялась.

– Что скажешь?

– Пирог был слегка суховат, – прошептала она.

– Я про нашу прогулку.

– Когда моя дочь счастлива, счастлива и я.

– Ты прекрасная мать. Матильда такая добрая и воспитанная девочка.

– Спасибо. – Доменика взяла кухонное полотенце и повесила его на крючок. – Зачем ты мыл посуду?

– Чтобы произвести впечатление на твою мать.

– Сообщи, если тебе это удастся.

– У синьоры Кабрелли хорошая память. Она помнит меня мальчишкой, ворующим карты. Теперь, надеюсь, запомнит гостем, который перемыл всю посуду. Ты не хочешь прогуляться?

Доменика и Сильвио на цыпочках прокрались мимо Нетты, заснувшей в кресле у камина. Читавший книгу Пьетро поднял на них глаза и улыбнулся. Они оделись и вышли на улицу.

– Как хорошо на воздухе! – воскликнул Сильвио. – Такая приятная прохлада.

– Особенно после того, как постоял по локоть в горячей воде. Дай-ка посмотрю твои руки.

Сильвио протянул ей обе руки, она перевернула их вверх ладонями:

– Надень перчатки.

Он подержал ее руки в своих:

– Все так же любишь покомандовать.

– Но я же все-таки мать. – Она достала перчатки из кармана его пальто и помогла ему их надеть.

– Матильда тут ни при чем. Ты родилась такой. Когда мы были детьми, я знал, кем ты станешь, когда вырастешь.

– И что, сбылись твои ожидания?

– Ну, ты не генерал. Пока.

– Я часто думала о тебе. – Доменика спрятала ладонь в его руке. – Когда мы виделись в последний раз, ты был помолвлен. Почему ты не женился?

– Барбара чудесная девушка, но из очень строгой семьи. Боюсь, что в итоге я стал для нее разочарованием. После нашей встречи на карнавале я вернулся в Парму и решил, что должен все ей рассказать. Тебя никогда не смущала история моего рождения, и это придало мне смелости. В Виареджо всем известно, что я il bastardo, а в Парме этого не знал никто. Она собиралась стать моей женой, и я не хотел для нее никаких сюрпризов. Но, чтобы рассказать ей правду, я должен был сам все выяснить.

– Ты встречался со своим отцом?

– Да. Он неплохой человек, который совершил глупый поступок. Он сожалеет о нем. Вернее, сожалел. Он умер в прошлом году.

– Мне очень жаль.

– Мама встретила отца и влюбилась в него, когда ей было девятнадцать, а ему тридцать три. Она поняла, что ждет ребенка, и тогда он признался ей, что женат. Она оказалась в ужасном положении.

– Наверное, ей было очень страшно.

– Она не стала просить помощи у своей семьи. Потому и оказалась в Виареджо. Узнала, что в местной церкви есть работа, и переехала туда.

– Прихожанки Сан-Паолино до сих пор жалуются, что в церкви сейчас совсем не тот порядок, какой был при синьоре Вьетро.

– У мамы были замечательные подруги, но, узнав обо мне, они просто исчезли из ее жизни. И очень скоро. В общем, Барбаре понравились мои мать и отчим. Она не стала рассказывать своим родителям о моем статусе, а я не счел себя вправе делать это сам. Тогда ее отец решил разузнать обо мне, ведь именно так поступают родители девушки, влюбленной в парня без гроша за душой. Он обратился к священнику, чтобы тот отыскал в Парме хоть кого-то с фамилией Биртолини, но сведений о моем рождении найти не удалось. Начались долгие поиски тайного племени, к которому я принадлежу, в итоге открылась правда и привела к разрыву помолвки. Синьор Бевилаква объявил, что не может отдать приданое дочери бастарду, и запретил нам жениться. Барбара умоляла его передумать, но он наотрез отказался. Богатый человек в первую очередь заботится о своих деньгах, а не о своей душе, своих детях и уж тем более не о чужих интересах.

– Мой муж тоже имел мнение по поводу богачей. Джон обычно говорил: «Даже самый роскошный корабль воняет морской водой и мочой».

Сильвио улыбнулся:

– Твой муж мне бы понравился.

– Обязательно. Даже очень. Но, знаешь, прошло почти шесть лет, и сейчас мне уже кажется, что наш брак – это чья-то чужая история. Когда он погиб, я молилась, чтобы никогда его не забыть, но он оставил меня. Я больше не ощущаю его присутствия.

– Мне очень жаль.

– Нет, все не так грустно, как прозвучало. В моей жизни все-таки больше радости, чем горя. То, что я была его женой, это огромное счастье. Оглядываясь назад, я точно могу сказать, что ничто не сравнится с чувством ответственности за чье-то сердце. Это был один из величайших даров в моей жизни.

Они шли сквозь темную зимнюю ночь, держась за руки. Ни он ни она не помнили, сколько раз ими исхожен этот дощатый настил, освещенный островками голубого света. Они добрели до конца пирса, простиравшегося в море, словно темная длинная перчатка. Сильвио потянулся к ней, она обвила руками его шею.

– Для меня неважно, что он был твоей первой любовью, – признался Сильвио.

– Я действительно любила Джона Мак-Викарса, – тихо сказала Доменика, – но не он стал моей первой любовью.

– Был кто-то еще? – Голос Сильвио дрогнул.

– Я училась в школе с одним мальчишкой. Привыкла им командовать.

– Это все, что ты о нем помнишь?

– Он был веселый. И смелый. И я была ему нужна.

Еще крепче обняв Доменику, Сильвио приподнял ее и стал целовать в ухо, шею, щеку. Ощутив тепло его прикосновений в холодном ночном воздухе, она вдруг почувствовала себя с кем-то одним целым впервые с тех пор, как погиб Джон. Доменика уткнулась в шею Сильвио, вдыхая сосновый аромат, – так пахло в их лесу в конце лета. Будучи детьми, они часто бродили по тропам, пили из ручья, прятались в тени деревьев и уплетали хлеб с маслом. Сильвио Биртолини был важной частью ее детства, а их дружба – началом глубокого чувства, которому суждено ее исцелить.

В течение долгих лет Сильвио не терял надежды, что Доменика Кабрелли дождется его. С возрастом мечты приобретали разные обличья, но конец истории всегда оставался прежним – она будет любить его так же, как он любит ее. Коснувшись ее губ, он мгновенно вспомнил их вкус. На самом деле Сильвио бережно хранил его с давнего прощального поцелуя. Чуть солоноватый от слез, сейчас этот вкус напоминал то самое море, которое когда-то разлучило их, а теперь возвратило ему его Доменику

– Открою тебе секрет, – прошептал он, взяв ее лицо в ладони. – Я вернулся из-за тебя.

– Откуда ты знал, что я здесь?

– Я не знал. – Он оглянулся на пляж. – Здесь я испытал самую сильную боль, и здесь зародилась моя сокровенная мечта. Все это живет во мне до сих пор, но я наконец понял, что любовь сильнее всякой боли.

* * *

Доменика сидела в темноте в своей комнате. Матильда и родители давно спали, а она никак не могла успокоиться после прогулки с Сильвио. Мысли роились в ее голове, и она по-прежнему дрожала от его поцелуев. Она даже не понимала, что было тому причиной – страх или ликование. Сердце Доменики колотилось, она осознала, что вновь обрела любовь. Как она смогла заслужить две большие любви, когда многим за целую жизнь и одной не дано испытать?

Доменика достала из комода свою шкатулку с драгоценностями и отнесла ее вниз, в гостиную. Огонь в камине угас, оранжевые угольки мерцали на горке пепла. Она включила торшер, села и положила на колени бархатную коробку, не спеша ее открывать. Посидев так немного, открыла, достала часы, которые Джон подарил ей на помолвку. Она не носила их и не заводила с тех пор, как его не стало. Доменика погладила прохладный авантюрин, перевернула часы и провела пальцем по выгравированным инициалам. Теперь она была на пять лет старше и после войны стала носить наручные часы. Эти уже казались слишком громоздкими для ее сестринской формы. Они принадлежали другой эпохе.

Доменика перебрала медальоны, напоминавшие о церковных таинствах, которые она проходила в детстве. На дне шкатулки лежало ее обручальное кольцо от ювелира Матиуцци. Она повертела его в руке. Золото не потеряло ни гладкости, ни блеска, словно кольцо только вчера надели ей на палец. На нем не было ни царапин, ни потертостей, так как его пробу никогда не проверяли.

Доменика положила кольцо обратно в шкатулку. Она сохранит его для Матильды.

Ей очень хотелось, чтобы Матильда знала своего отца, но она не представляла, как сберечь память о нем, не испытывая боли. Как медсестра Доменика верила в силу исцеления, но как женщина не была в нем уверена.

36

Виареджо

Наши дни

– Приоткрой окно, Анина. – Матильда приподнялась в кровати.

– Мне кажется, на ночь не стоит.

– Ты хочешь, чтобы я спала? Я не могу спать без свежего воздуха.

Анина подчинилась. Она сбросила туфли и присела на кровать Матильды.

– В чем дело, Анина?

– Я все думаю о семье Матиуцци.

– Для них все закончилось не так уж трагично. Пикколо женился на Маргарет Мэри. Мама с ними общалась. По сути, они были последней ниточкой, связывающей ее с тем отрезком жизни. И еще метрдотель Саваттини.

– Разве он не погиб?

– Нет, он выжил. Уцепился за обломок стола. Он сломал ногу, когда прыгал в воду, но даже не заметил этого. Его спасли и положили в госпиталь в Ливерпуле, а там он разработал план побега в Лондон, чтобы не попасть на другой корабль для заключенных. План сработал. Его до конца войны прятали на кухне в «Савое». Матиуцци с женой приехали в Лондон на медовый месяц и зашли в этот отель выпить чаю. Когда Саваттини появился в зале в своем смокинге, Пикколо решил, что увидел привидение. У них была очень трогательная встреча.

– А что случилось с сыновьями Францетти? Ну, та семья, у которых была пиццерия?

– Их интернировали в Австралию. После войны они там остались. Видимо, внуки по-прежнему там, управляют сетью пиццерий. – Матильда накинула покрывало на Анину. – Тебя ведь больше интересует шотландская история, правда?

– Она кое-что объясняет. – Анина укуталась в покрывало. – Когда ты рассказываешь про Шотландию, у меня такое чувство, что я там была.

– Надеюсь, когда-нибудь ты туда съездишь.

– Вместе с тобой.

– Посмотрим. – Матильда улыбнулась. – Я ведь так никогда туда и не вернулась. Когда была маленькой, пообещала себе, что вырасту и снова буду там жить. Но это осталось детской мечтой, что, впрочем, и к лучшему. Понимаешь, я не могла огорчить свою мать. Шотландия причинила ей слишком много боли. Она достаточно натерпелась, и я поклялась не делать ей хуже и не напоминать о том, что ей пришлось пережить. Со временем идея переезда отсюда, неважно куда, вообще стала казаться предательством. Когда мы путешествовали с твоим дедушкой, я уже через три дня начинала нервничать и уговаривать его вернуться домой. Я скучала по семье, по нашему дому, по морю. Вообще-то мы много путешествовали и несколько раз были совсем рядом с Лоулендом[169]. Олимпио говорил, мол, давай съездим. Соблазн был велик, но я ему не поддалась. Слишком много призраков.

– Эх, как бы я хотела прожить с тобой лет сто. И узнать про всех твоих призраков. Все-таки здорово, что раньше семьи жили вместе под одной крышей.

– И нам удалось не поубивать друг друга. Это просто чудо. – Матильда усмехнулась. – После того как дядя Альдо погиб на войне и мы вернулись в Виареджо, мы так и остались жить с бабушкой и дедушкой. Мама решила никуда от них не уезжать даже после того, как вышла замуж за Сильвио, а он не возражал. Ну а я вообще была счастлива, что у меня появился отец.

– Но ведь Нетта недолюбливала Сильвио?

– Им удалось поладить друг с другом. Думаю, в конце концов она его даже полюбила. Вероятно, Nonna осознала это уже перед смертью. В любом случае, бабушка не работала с отцом каждый день, как дед. И я ни разу не слышала, чтобы отец и дед спорили о работе. Утром уходили и вечером приходили, всегда вместе.

– А вот вы с Nonno ссорились.

– Пары часто ссорятся из-за денег, а я-то была бухгалтером и хорошо разбиралась в цифрах. Так что факты были на моей стороне. Твой дед, конечно, стал бизнесменом, но на это ушли годы. Он художник, а они те еще мечтатели. Никогда не доверяй художнику кошелек, он принесет его пустым. Но мы с Олимпио подходили друг другу. Вместе работали и оба несли ответственность за свои поступки. А это необходимо для крепкого брака.

– Мы с Паоло ссорились не из-за денег. У нас проблемы с нематериальными активами, если так можно выразиться. Дон Винченцо сказал, что рецепт счастливого брака – каждый раз прощать и забывать. Но забывать у меня никак не получается.

– У меня тоже. Надеюсь, мне простили мои недостатки, – тихо сказала Матильда. – И еще надеюсь, что ты тоже сможешь меня простить. Со мной бывало трудно, я знаю.

– Все хорошо, Nonna.

– Я рада. В моей молодости бабушка Нетта была невыносима. Я просто не могла понять, почему у старых женщин такой ужасный характер.

– Мне тоже хотелось бы знать. – Анина закатила глаза.

– Теперь, когда увидишь недовольную старушку, вспомни, что у нее есть прошлое. Тебе его не понять, ведь ты его не проживала. С возрастом у нее все сильнее болят ноги и спина, щелкают колени, а она готовит, убирает, обо всех беспокоится, ждет, а потом заболевает и умирает. Будь к ней добрее, Анина. Когда-нибудь и ты станешь старой.

Карнавал

Февраль 1946 года

Войдя в лавку, Доменика услышала скрип шлифовального круга – Сильвио трудился в мастерской.

– В амбулатории был тяжелый день, – громко сказала она, прежде чем Сильвио выключил станок. – Один со сломанной рукой и двое с мигренью. Мигрень, само собой, после избытка лимончелло на карнавале. Претуччи просто ненавидит этот праздник. Говорит, то еще раздолье для пьяниц и безрассудных смельчаков.

– Я уже закончил. – Сильвио ссыпал алмазную пыль с поддона в коробочку.

Доменика подошла к нему и обняла, он поцеловал ее.

– Что бы ты сказала, узнав, что я не хочу продлевать аренду у синьоры Пипино?

– А где ты будешь жить?

– Думаю перебраться поближе к мастерской.

– Здесь полно комнат сдается.

– Я не хочу снова снимать комнату. Вообще не хочу жить в какой-то комнате без тебя. Может, ты… – Сильвио запнулся.

– Да!

– Откуда ты знаешь, что я хотел спросить?

– Я же strega, – пошутила Доменика и положила голову на грудь Сильвио. Его сердце учащенно билось, выдавая волнение. Когда прошлой осенью Доменика вернулась с дочерью в Виареджо, все казалось ей разбитым – и пирс, и дороги, и ее собственное сердце. Она ходила на цыпочках среди осколков, как вдруг заново обрела то единственное, что смогло возродить ее к жизни. – Только я должна знать, любишь ли ты и Матильду. Она славная девочка, но придет день, когда она осознает свою потерю и может выместить боль на тебе.

– Я не смогу его заменить, но я буду любить ее, как свою собственную дочь. И всегда выслушаю, если она захочет поговорить об отце.

– Мы не будем обычной молодой парой, которая строит семью с нуля, – с сожалением сказала Доменика. – Прости, что я не могу тебе этого дать.

– Ты подаришь мне семью. Больше мне ничего не нужно. Я буду беречь и защищать ее до конца своих дней. – Сильвио достал из кармана маленькую коробочку.

Доменика открыла ее, там лежало кольцо. Сильвио надел его ей на палец.

– Это кольцо – символ нашей новой жизни, – произнес он. – Голубой сапфир символизирует Il Tirreno, пурпурный аметист – шотландский чертополох, желтый цитрин – итальянский подсолнух, а бриллиант – это чистый лист. Наш чистый лист, ведь мы все начинаем сначала. И мы вправе сделать выбор – быть счастливыми вместе. Ты выйдешь за меня?

– Да! – Она поцеловала его.

– Я огранил эти камни специально для тебя.

– Никогда его не сниму, – пообещала Доменика. – А что же я тебе подарю?

– Невесте не принято делать жениху подарки. Но ты можешь мне кое-что подарить. Нашей семье нужна настоящая фамилия, а не та, что моя мать просто выбрала из списка. Фамилия Биртолини предназначалась мальчишке, у которого нет отца. После нашей свадьбы мы станем семьей, и она заслуживает достойную фамилию. Я бы хотел стать Кабрелли, если ты мне позволишь.

Доменика очень обрадовалась и вновь поцеловала его.

– Мы станем Кабрелли!

Взявшись за руки, помолвленная пара отправилась домой, чтобы поделиться радостной новостью. Пьетро, Нетта и Матильда уже ждали их с холодным шампанским и пирогом. Прежде чем делать предложение, Сильвио, конечно, попросил благословения у ее родителей. Так что все, что ей теперь оставалось, – это чувствовать себя счастливой.

* * *

Матильда сладко спала в своей кроватке. Доменика наклонилась над ней и осторожно смахнула с щечки сахарную пудру. Она надеялась, что дочка рада ее помолвке, а не только тому, что ей разрешили съесть кусок пирога перед сном.

Доменика открыла шкаф и достала шляпную картонку, где хранила важные бумаги. Сняв крышку, вынула пачку писем, перевязанных белой атласной лентой. Потом на цыпочках прошла мимо комнаты родителей и спустилась по лестнице. Она надела пальто, убрала письма в карман и пошла на пляж.

Вокруг чуть дымились потухшие кострища карнавала. Доменика стояла на берегу, держа в руках письма погибшего мужа. Эти письма были единственным доказательством их любви. До того, как Сильвио вернулся в ее жизнь, она представляла, что будет хранить их и время от времени перечитывать как подтверждение того, что Джон любил ее, женился на ней и подарил ей Матильду. Иначе со временем их история просто исчезла бы, как сон.

Джон Мак-Викарс пронесся по жизни Доменики Кабрелли словно ураган. Она понимала, что время, проведенное с ним, не может служить для нее вечным мерилом. Они так мало прожили вместе, что он просто не успел ее разочаровать, как и она не успела обмануть его ожиданий. И необходимости в прощении друг друга у них тоже не было.

Джон Лоури Мак-Викарс вернулся в море, чтобы навсегда остаться среди мифических существ, бродяг и святых, нашедших приют в пучине. Дух его защищали суровые волны, омывающие скалистые берега Северной Шотландии. Доменике он больше не принадлежал.

Она бросила письма в один из догорающих костров. На пляже поднялся ветер, и вскоре вся пачка вспыхнула багровым пламенем. Тонкая бумага превратилась в нити черного пепла, они взметнулись в воздух, и ветер унес их в море.

Виареджо

Наши дни

Матильда сидела за обеденным столом и писала письмо. Потом сложила его и убрала в коробку.

– Что ты пишешь? – спросила Анина.

– Благодарственные письма.

– Я вообще не умею их писать.

– Знаю. – Матильда взглянула на внучку.

– Мама, я принесла тебе фрукты, – сообщила Николина, направляясь на кухню.

– Может, пора остановиться? Я скоро превращусь в папайю.

– Кстати, она есть в списке продуктов, рекомендованных врачом.

– Ты ела их больничную еду? Им вообще нельзя указывать людям, чем питаться, – посетовала Матильда.

– Мама, Nonna рассказывает столько всего интересного. – Анина поправила бабушкины тапочки на подножке коляски. – Теперь я знаю историю всех ее украшений.

– Повезло тебе, а я вот не знаю, – усмехнулась Николина. – Я давно собиралась все это записать. Теперь у нас есть время.

– Правда? – спокойно произнесла Матильда.

– Не будь такой мрачной, bella, – крикнул из кухни Олимпио.

Анина села напротив бабушки:

– А что случилось с помолвочным кольцом Доменики? Тем, разноцветным? Я не увидела его в шкатулке.

– Его там и нет. Маму в нем похоронили. Это было ее желание. Я никому об этом кольце не напоминала, даже Нино. Боялась, он потребует свою половину.

– Но он же, наверное, хотел знать, куда оно делось? – Николина села рядом с ними.

– Может, и хотел, но не спрашивал. Женившись, мужчины, конечно, не часто заходят к родителям и уж точно не слишком помогают за ними ухаживать, когда те стареют. Но после их смерти почти никогда не изъявляют желания оставить что-то материальное на память. Патриция тоже ничего не просила.

– Она бы не стала, – уверенно сказала Николина. – Она не такой человек.

– Жаль, Нино на нее не похож, – вздохнула Матильда. – Поверьте мне, мой брат рассчитывал не просто на украшения. Он мечтал получить наш бизнес. Но возникли проблемы. Отец хотел, чтобы бизнесом управлял Олимпио, а Нино на него работал. Понимаете, Олимпио настоящий мастер, а именно мастер всегда возглавлял семейное дело. Для нас ведь главное ремесло, а не торговля. Нино был отличным продавцом, но ужасным ювелиром. Когда брат понял, что к чему, он решил переехать в Америку. Тогда и произошел наш Великий раскол.

– Может быть, дяде Нино не нравилось, что ваша семья взяла фамилию Кабрелли?

– Вряд ли. Это произошло еще до его рождения.

– А я так вообще Роффо, – заметил Олимпио, садясь с ними за стол. – Но я обещал Сильвио не менять название магазина. Он надеялся, что сын однажды вернется в Виареджо. Семья пыталась наладить отношения с Нино. Уж я-то точно.

– Мы все пытались. Ездили к нему в Америку. Nonna Нетта, мама и я. Приехали на побережье в Нью-Джерси. Там было красиво, но, помню, бабушка сказала: «В Италии есть и море, и пляжи. К чему было лететь через полмира, чтобы посидеть в другом шезлонге?» Фабрику его мы видели, впечатляющее зрелище. Нино был успешным производителем… как это называется, Олимпио?

– Дешевой бижутерии. Вместо драгоценных камней стекляшки, которые заказчики называют стразами.

– Точно! Металлы с каким-то покрытием. Совсем не то, что делаем мы. Нино копировал изысканные украшения, которые создавались здесь, и называл эти копии репликой. Вот почему ему так и не отдали рубин Сперанцы. Отец не верил, что Нино сделает из этого камня что-то по-настоящему ценное, – призналась Матильда.

– Но потом-то он одумался, – заметил Олимпио. – Когда твои родители умерли, Нино подобрел и время от времени звонил мне с вопросами, я помогал ему чем мог.

– Он все еще обижался на тебя за то, что ты получил мастерскую Сильвио? – спросила Николина.

– Казалось, что нет, видимо, к тому времени старая рана зарубцевалась. В Америке Нино преуспел, так что маленький магазинчик в провинциальном итальянском городке уже не имел для него никакого значения.

– Мне кажется, Кабрелли должны были объединиться, – задумчиво сказала Анина.

– Наверное, особенно после всего, что они пережили, – согласился Олимпио. – Но обычно, достигнув успеха, мы тут же забываем, каково это – быть бедным. Как только у нас появляется счет в банке, мы мгновенно избавляемся от чувства незащищенности, как от старых ботинок. Надеваем хорошую обувь и уже не вспоминаем, как сильно когда-то болели ноги.

Тревизо

1947 год

После войны Сперанца два года провел в Берлине, помогая американцам. Он сообщал им подробности своей работы, известные ему имена и все те сведения, которые, как надеялись немцы, должны были умереть вместе с ним. После он решил вернуться в Италию.

Когда поезд вез его домой, он наблюдал из окна сельский пейзаж и ужасался тому, что сотворили с его страной нацисты и фашисты.

Покрытые черным пеплом поля на месте сожженных деревень миль через десять сменялись совсем другой картиной – живой деревней, полной людей, уютных домов и торговых лавок, будто никакой трагедии не случалось вовсе.

Измученный и опустошенный, спать Сперанца не мог. Война преподнесла ему еще один подарок – бессонницу. Он встал, ухватившись за багажную полку, и, пошатываясь, направился в тамбур. У него осталась всего одна сигарета, он закурил ее. Эти последние мили, отделявшие его от дома, казались самыми длинными. Сперанца едва различал стук колес и почти не ощущал тряски. Он вообще уже мало что чувствовал. После окончания войны практически не плакал, но, увидев приоконные ящики с цветами, не смог сдержать слез. Жизнь продолжалась, но не для него. Без Аньезе он превратился в призрак, и оказалось, что призраки тоже плачут.

С собой у него было лишь то, что было на нем надето, и билет до Италии, который ему вручили американцы. Они предлагали ему работать в Америке, но он вежливо отказался. Какой в этом смысл? Уехать в Америку хотела Аньезе. Конечно, он последовал бы за ней, это вошло у него в привычку. Она принимала все решения, была вдохновителем всего, что удавалось ему в жизни.

Ощущая тяжесть в ногах, Сперанца сошел с поезда в Тревизо. Слава богу, здания вокруг по-прежнему стояли, а гондолы плыли по каналам. Возвращение в Венето означало возможность дышать и двигаться там, где он когда-то встретил Аньезе и был счастлив. Он не представлял, что делал бы, если бы Тревизо тоже сровняли с землей. С этим городком было связано самое дорогое. Их роман начался с прогулок по заросшим мхом дорожкам вдоль бледно-голубых каналов. Ни в свою мастерскую, ни в прежнюю квартиру в Венеции он возвращаться не хотел. Это точно разбило бы остатки его сердца.

Проходя по улицам Тревизо, Сперанца не узнавал ни одного лица, как и его никто не узнавал. Его нынешний мир напоминал кладбище – ничего, кроме стылой земли и каменных надгробий.

Он попросил местного фермера довезти его до Годеги[170].

Война и здесь оставила похожие следы: по одну сторону дороги стоял нетронутый дом, а по другую все было разрушено – видимо, хозяевам просто не повезло. Никакой логики, будто по этим местам пронесся беспощадный торнадо. Сперанца почувствовал тошноту.

Мужчины ехали молча, пока не поравнялись с домом Акочеллы.

Некогда процветавшую молочную ферму сожгли, вокруг расстилалась черная, обуглившаяся земля.

– Война уже два года как закончилась. Откуда дым? – удивился Сперанца.

– Старик Антонио делал в подвале вино. Он вырыл подземный ход между домом и коровником, чтобы зимой было проще. Когда нацисты подожгли ферму, спиртное подпитывало подземный пожар. Я думал, дожди весной потушат его, но, похоже, этот огонь вечный.

Они поговорили о посадках кукурузы и пшеницы так, словно совсем недавно здесь не было никакой немецкой оккупации. О том, что всего в сорока милях к северу отсюда располагался лагерь для военнопленных, мужчина упоминать не стал.

– Как дела на вашей ферме? – спросил Сперанца.

– Мы выжили. Первые два года вообще думали, что нам ничего не грозит, ведь кому-то надо обеспечивать их молоком и яйцами. Немцы любили поесть.

Сперанца кивнул. Он хорошо это помнил. Сосиски. Телятина. Свежий хлеб. Креплах[171] с мясным и куриным фаршем. Довольные немцы объедались, будто прожорливые звери, в то время как их пленные радовались картошке, добавленной в варево, именуемое супом.

– Они ограбили ферму Чистоне. Сначала заставили хозяйку приготовить им еду. Наелись, напились отличного вина, а наутро, перед тем как уехать, все спалили дотла. Даже лошадь забрали. А где были вы?

– В Берлине.

– В плену? Работали у них на фабрике?

Сперанца кивнул.

– Повезло, что выжили.

– Думаете? – сухо произнес Сперанца.

Ему действительно везло, пока он не узнал о судьбе Аньезе. До того момента Сперанца считал, что ему подарен шанс.

Фермер остановил грузовик.

– Это ваш дом?

Ромео кивнул. Он протянул мужчине деньги, но тот брать не стал.

Грузовик уехал. Ромео зашагал по дороге, затененной растущими по обеим сторонам кипарисами. Он взглянул на каменные столбики, которые установил когда-то у входа. На самом большом было высечено: «Сперанца, 1924» – год, когда они с Аньезе приобрели эту ферму у семьи Перин, уплывшей в Америку в поисках лучшей жизни.

Ромео заметил, что к дому выложена дорожка из плиток, которой раньше не было. Он поискал глазами силосную яму, курятник и кладовую над родником. На удивление, все было цело. А может, это просто мираж?

Снаружи дом побелили совсем недавно. Крыльцо подметено. Неужели она здесь? Сбежала из лагеря и вернулась домой? Сердце его забилось. Сперанца дернул дверь. Она оказалась не заперта. Он толкнул ее и вошел.

Их дом из трех комнат выглядел так же, как при Аньезе. Сперанца позвал ее и прошел на кухню. Огляделся, прежде чем выдвинуть ящик. Достал длинный кухонный нож и спрятал его в рукав. Провел рукой по крышке обеденного стола – пыли не было. Он подошел к окну. Легкий ветерок трепал занавески с узором «турецкий огурец», которые Аньезе сшила из ткани, купленной на восточном базаре в Венеции. Он прошелся по дому. Кровать была застелена покрывалом, сверху лежали пуховые подушки. Ванная комната, которую он обустроил в доме в подарок жене, сверкала чистотой.

Ромео вышел на улицу и обогнул дом. Через зеленое поле ветер доносил смех и голоса со стороны гостевого флигеля за родником. Услышав их, он сразу пошел на звук.

Эмос, чистильщик обуви, рубил дрова у забора. Он поднял голову. Ромео хотел было помахать, но Эмос сразу скрылся во флигеле, зайдя в заднюю дверь.

– Нет! Подожди, Эмос! Это я, – закричал Сперанца.

Эмос уже появился на крыльце гостевого домика вместе с молодой женщиной, держащей на руках младенца. За ними выбежал мальчуган лет трех.

Сперанца наблюдал, как они пересекают поле. Оказывается, пока он тратил свое время, выполняя прихоти врага, жизнь на ферме продолжалась.

– Синьор! – Эмос подбежал поприветствовать своего padrone. – Добро пожаловать домой! Мы так вас ждали! Где же вы были?

– В Берлине.

Сперанца, не проронивший ни слова и не проливший ни слезинки, когда американцы привезли его в Бухенвальд, где он надеялся отыскать Аньезе, вдруг опять заплакал.

– Ох, не надо, не надо. – Эмос сделал знак жене, и та с детьми вернулась в дом.

Сперанца вытащил из рукава нож и отдал Эмосу. Тот отложил его в сторону, помог Сперанце сесть на ступеньку крыльца.

– Это правда, что они сделали?

– Синьоре не удалось спастись. Она умерла в лагере.

Глаза Эмоса наполнились слезами:

– Теперь она обрела покой.

– Я так хочу к ней, – сквозь слезы произнес Сперанца.

– Туда нельзя отправиться по своему желанию. Только Бог может призвать вас.

Появилась жена Эмоса со стаканом воды и протянула его Сперанце.

– Это Эва. Пока мы не поженились, она работала прислугой в семье Андамандре.

– Хотите есть? – спросила Эва. – Я принесу ужин в ваш дом. Сможете поесть там и отдохнуть.

– Спасибо, было бы хорошо, – ответил Сперанца и повернулся к Эмосу: – Как тебе это удалось? Как ты спас нашу ферму?

– Чернорубашечники здесь так и не появились. Один раз проезжали мимо, посмотрели с дороги, но почему-то повернули обратно. Эва считает, что это благословенное место.

– Просто ферма очень маленькая. Здесь все так скромно, что они даже не заинтересовались. Не их масштаб.

– Они творили ужасные вещи с семьей Фонтацци. А там, за горой, убили жителей деревни. У них не было никакого плана, мы не знали, что, когда и где произойдет. Но зло все время витало вокруг нас.

Эмос повел Сперанцу к кладовой над родником. Внутри неглубокий пруд был обложен плитняком и наполнен ледяной водой. В темноте поверхность его казалась черной. Эмос вынул камень из пола у стены. Из отверстия достал мешок и протянул его Сперанце:

– Здесь доллары, лиры и драхмы. И жемчужина. Я торгую молоком и яйцами и откладываю для вас деньги.

Сперанца отыскал жемчужину среди монет. Он покатал ее между пальцами и поднес к полоске света, падавшей в приоткрытую дверь.

– Мне сказали, она ценная, – с гордостью сказал Эмос.

– Это не так.

Эмос улыбнулся.

Впервые за долгое время Сперанца тоже улыбнулся:

– Это все твое, Эмос. – Он отдал ему мешок.

– Нет-нет, это плата за аренду. Я живу здесь уже семь лет.

– Ты заботился о ферме.

– У нас все есть. Еда. Дом. Сад. Наши дети.

– Мужчине, имеющему детей, всегда нужны деньги.

– Я сохраню это для вас, – пообещал Эмос. – И теперь мы будем о вас заботиться.

– Я сам могу о себе позаботиться.

– Позвольте это делать нам.

– Ты можешь остаться, Эмос. Вряд ли у меня хватит сил обрабатывать землю. Я буду жить в доме, но ты не должен обо мне заботиться.

– Вы не понимаете, синьор. Я обещал синьоре.

Сперанца кивнул.

– Правда? Va bene. – Ему вдруг стало очень спокойно. Решения по-прежнему принимала Аньезе. Они сделают так, как она просила. Исполнят все ее указания.

* * *

Сперанца сел за стол поужинать. Эва приготовила прекрасную венецианскую поленту с грибами и спаржей. По местному обычаю томатный соус был приправлен корицей. Он отрезал полоску поленты и обмакнул ее в соус. Откусил кусочек и закрыл глаза, вдыхая знакомый аромат. Это был рецепт Аньезе.

Еду, которую он ел в плену в Берлине, он не помнил. Он не чувствовал ее вкуса. Ел лишь для того, чтобы выжить, преодолеть еще один день. Сперанца был евреем, но он был и итальянцем. Он никогда не задумывался, как внутри него один сменяет другого, он вообще не разделял в себе две эти национальности, но мир тогда видел только одну.

Закончив ужинать, Сперанца обошел дом, все три комнаты. Каждый предмет, к которому он прикасался, напоминал ему Аньезе, и, как ни странно, это его утешало. Он был образованным человеком, но в пытливости ума не мог сравниться с женой, которая очень много читала. Рассматривая ее собрание книг, он пообещал себе обязательно все прочесть.

Сперанца забрался в постель. Он боялся ложиться спать один в доме, который они когда-то построили, в кровать, которую делили, но оказалось, что зря. Впервые с того дня, как их выслали из Италии, страны их рождения, Ромео крепко проспал всю ночь и проснулся только утром, когда взошло солнце.

Виареджо

Наши дни

Николина поставила на стол миску с paglia e fieno[172]. Посыпала желто-зеленую пасту пармезаном и базиликом. Олимпио налил вина. Анина разложила салат по маленьким тарелкам. Матильда наблюдала, как вся семья накрывает ужин, как раньше это делала она.

– Чувствую себя бесполезной, – вздохнула Матильда.

– Мама, получай удовольствие. Позволь нам за тобой поухаживать. – Николина сняла крышку с сервировочного блюда. – Сейчас как раз сезон. Артишоки от Аньезе. Я нашла рецепт в твоей шкатулке.

– Да, она учила бабушку их готовить. Сама я никогда Аньезе не видела, но мама ее любила. Когда они приезжали в гости, им обычно отдавали целый этаж. Мужчины работали в мастерской, а бабушка и Аньезе вместе готовили.

Николина попробовала артишок:

– Очень даже ничего.

Матильду порадовало, что дочь умеет готовить блюда, которым когда-то Аньезе учила Нетту. Возможно, ее рассказы о прошлом все-таки не прошли даром.

– Сперанца с удовольствием приезжал сюда после войны. Бабушка кормила его любимыми блюдами, как раз по рецептам Аньезе. Ему было приятно, что даже после ее смерти ими пользуются. В какой-то степени это давало ему опору и смысл.

– Nonna Доменика говорила, что Сперанца был талантливым и привлекательным. Очевидно, что многие женщины в Венето имели на него виды, но он никого не хотел после Аньезе.

– Она тебе это говорила? – удивилась Матильда.

Николина кивнула:

– Bisnonna Нетта все рассказала бабушке, а бабушка – мне.

– Это замечательно, что вы общались. – Матильде стало приятно, что в тот период дочь была близка с ее матерью. – Примерно в сорок девятом Сперанца вновь занялся огранкой. Они с дедом даже работали вместе, что-то делали для церкви. Сперанца был как член семьи. Помню, как мы встречались с ним в Венеции.

– Каким он тогда был?

– Я была подростком и не обращала особого внимания. В середине пятидесятых наша маленькая страна внезапно обрела мировую популярность. Феррагамо[173], кинозвезды, Аньелли[174], новые женские стрижки. В шестнадцать мне хотелось только одного – стать старше. Сидеть в уличном кафе, пить эспрессо и курить сигарету. Курить я, конечно, не могла, отец бы не потерпел, но эспрессо и гонора мне тогда хватало.

Венеция

1956 год

Миновав Понте-делла-Либерта[175], Сильвио Кабрелли въехал в Венецию. В лучах солнца город казался окутанным серебристой парчой, такой блестящей, что Матильда начала щуриться. Высунувшись из окна машины, она смогла разглядеть лишь очертания дворцов. Неподвижная вода в каналах напоминала зеленый мрамор.

Автомобили остановились на мосту. Сильвио посмотрел в зеркало заднего вида. В сорок семь лет в его черных волосах появилась первая седина.

– Твой папа стареет, Матильда.

Матильде шел шестнадцатый год. Любой человек старше тридцати казался ей старым. «Папа, можно мне эспрессо?» Она была стройной и высокой. Коротко постригла волосы, как кинозвезда Джина Лоллобриджида, явившая миру новый женский образ.

Машины вновь тронулись. Сильвио петлял по узким улочкам, пока не нашел место на стоянке перед банком.

– Сначала дела. А ты подожди. Потом получишь свой кофе.

– Но я ведь тебе сейчас не нужна, папа?

Он улыбнулся.

– Ладно, иди. – Сильвио прекрасно знал, что лучше даже не пытаться вести переговоры с дочерью-подростком.

Матильда перешла улицу и села за столик под навесом в летнем кафе. Она сдвинула солнцезащитные очки с макушки на глаза.

«Молодые хотят быть старше, а старики ждут не дождутся смерти», – подумал про себя Сильвио.

Эмос подъехал к банку на видавшем виды «фиате». Он вышел и помог Сперанце выбраться из машины:

– Я вас тут подожду.

– Сильвио? – Сперанца поднялся по ступеням перед входом в банк и поприветствовал зятя Кабрелли. Они обнялись. – Как поживает мой друг Пьетро?

– Он повез тещу к ее сестре в Сестри-Леванте. – Типичным итальянским жестом Сильвио прикусил ребро ладони, давая понять, как несладко приходится тестю. – Просил передать, что сам-то хотел приехать сюда.

– Терпения ему не занимать, – усмехнулся Сперанца.

Мужчины вошли в банк. Сперанца поговорил с сотрудником, и тот отвел их в хранилище. Открыв сейф, Сперанца вынул бархатный футляр и осторожно положил его на стол. Аккуратно открыл. Рубин огранки Перуцци даже при тусклом освещении искрился всеми гранями.

– Самое лучшее, что у меня есть. Рубин «голубиная кровь» из Карура. – Сперанца осмотрел камень через лупу и передал ее Сильвио. Тот принялся внимательно рассматривать рубин. – Мы с твоим тестем были когда-то в Индии. Это последний камень, который я огранил перед войной.

Сильвио протянул Сперанце конверт с деньгами.

– Благодарю. – Сперанца убрал рубин обратно в футляр. – Я все никак не мог придумать, что с этим камнем сделать. Оказывается, это была моя пенсия. – Он протянул футляр Сильвио.

– Тесть просил передать вам большое спасибо. У него на этот рубин большие планы.

– У Кабрелли всегда большие планы. Но, в отличие от других знакомых мне мечтателей, он неизменно доводит дело до конца. Он настоящий мастер.

– Именно так он говорит о вас, синьор. А у вас какие планы?

– Теперь, когда я разбогател? Собираюсь подарить будущее родне. Аньезе была близка со своим братом в Америке, а у него четыре дочери. Хочу оставить им что-нибудь. – Сперанца улыбнулся. – Аньезе была бы рада.

* * *

На обратном пути на ферму Сперанца молчал. Он даже задремал, и Эмос время от времени посматривал на него. Похоже, Сперанце снились приятные сны. Иногда он произносил какое-нибудь слово по-итальянски, иногда на его лице появлялось довольное выражение. Эмос почувствовал, что его падроне готов воссоединиться с Аньезе.

– Жизнь – это список дел, Эмос. Одно за другим ты отмечаешь те, что хочешь и должен сделать, и вскоре приближаешься к концу. Дел больше нет, ты все завершил, пришла пора умирать.

– Вы просто устали сегодня, синьор.

Солнце уже садилось. Эмос включил фары, проезжая по извилистым сельским дорогам Венето. По обе стороны раскинулись волнистыми складками голубые поля.

– Не гони так, Эмос. Тут ужасные дороги.

– Простите, синьор.

– Нам незачем торопиться. Новостей там без нас не появится.

– Я не позволю вам сделать то, что вы хотите.

– Это мои деньги, Эмос.

– Но мы вам не семья.

– Вы относитесь ко мне, как к члену семьи, – настаивал Сперанца.

– У вас где-то должен быть кузен или какой-то другой родственник.

– Сегодня в банке я перевел деньги племянницам Аньезе. Остальное достанется вам с Эвой. Я завещал вам ферму и все, что на ней есть. Один экземпляр завещания лежит в адвокатской конторе в Тревизо, еще один – в ящике комода в моей спальне.

– Я не могу принять ваш подарок. Вы и так слишком много для меня сделали. Дали работу и крышу над головой. Моя семья процветает, мы ни в чем не нуждаемся. Вы могли бы продать ферму, оставив меня смотрителем.

– Аньезе хотела, чтобы ферма досталась тебе. Ты должен уважать ее желания.

– Спасибо вам, синьор. Здесь так красиво, что я почти забыл родной дом в Эфиопии.

– Значит, ты любишь свою новую страну. Когда иммигрант любит новую страну, эта страна меняется к лучшему. – Сперанца откинулся на спинку сиденья. – Возможно, ты перевезешь сюда всю семью, когда меня не станет.

– Эва была бы счастлива. Может быть, вы хотите куда-то съездить в отпуск? Куда вас отвезти? На побережье Римини? Можем поехать в Виареджо.

– Нет таких мест, куда я хочу поехать, но есть места, которые мне никогда не хотелось бы больше видеть.

– Венецию? – спросил Эмос.

– Берлин. Нас было четверо в крошечном помещении. Инженер, профессор, математик и я, огранщик. Мы там спали, работали и ели. Делали часы. С точнейшими механизмами.

– Для генералов? И их жен?

– Для бомб. Я стараюсь не думать, куда упали бомбы с моими механизмами, сколько людей убили и сколько домов разрушили. Но, зная нацистов, думаю, эти бомбы редко попадали мимо целей. Ограняя камни, я оправдывал себя тем, что творю само время, которое хоть на секунду приблизит меня к встрече с Аньезе. Конечно, как и любые обещания, которые давали тогда в Германии, это был просто обман. Невозможно выкупить украденное у тебя время.

* * *

Ранним утром на ферме Сперанцы прокукарекал петух, сидящий на насесте в курятнике. Эмос уже подоил корову, снял с молока сливки и поставил ведро в холодную родниковую воду в кладовой. Он шел к флигелю, где Эва готовила ему завтрак, как вдруг почувствовал боль в груди. Эмос остановился, приложил руку к сердцу и помолился. Вскоре боль утихла. Он взглянул на хозяйский дом и удивился, что внутри везде горит свет. Сперанца обычно старался экономить электричество, потому Эмос заволновался.

Он подошел к дому и толкнул входную дверь. Зайдя внутрь, в одной из комнат он увидел Сперанцу, сидевшего в кресле с книгой на коленях. Эмос бросился к нему, пытаясь разбудить: «Синьор, синьор!» Это оказалось бесполезно – Сперанца был уже мертв.

Эмос осторожно взял книгу и, не закрывая, положил на столик. Потом прошел в спальню, снял с кровати одеяло. Перенес Сперанцу на диван, уложил прямо на подушки и бережно накрыл одеялом, ставшим теперь саваном, самого прекрасного человека, которого он когда-либо знал.

Бывший чистильщик обуви, а ныне преуспевающий фермер присел рядом с телом. Он взял со столика книгу. На форзаце был приклеен листок с надписью: «Возвращение к Аньезе Сперанца». Взгляд Эмоса упал на строчки, которые Ромео читал перед смертью.

* * *

Я хочу, чтобы ты понял, что все это – лишь большое приключение.

Прекрасное представление. Фокус в том, что ты одновременно и участник, и зритель.

…Чем больше людей ты узнаешь, чем больше поступков совершишь и чем больше событий с тобой произойдет, тем богаче станет твоя душа. Даже если эти люди, поступки и события окажутся неприятными и не принесут тебе радости. Это и есть жизнь…

* * *

Эмос заложил страницу закладкой, чтобы не забыть этот отрывок из романа Эдны Фербер[176] «Такой большой». Он не смог принять последний вздох Сперанцы и не услышал его последних слов, но хотя бы знал, какие слова тот читал перед самым уходом, и это немного утешило Эмоса. Он преклонил колени перед телом Сперанцы и обратился к Господу с просьбой принять душу доброго человека, завершившего свой земной путь.

В дверях появилась Эва. Она опустилась на колени рядом с мужем и присоединилась к молитве.

В тот же день Эмос вырыл могилу в поле за фермой, как того требовал еврейский обычай. Эва и дети устилали влажную черную землю ветками кипариса, пока свежая зелень полностью не покрыла холмик.

Эмос установил сверху камень, надпись на котором вырезал сам, и поднял глаза к небу:

– Синьор, я, конечно, не мастер, но, надеюсь, вам понравится.

РОМЕО СПЕРАНЦА

МУЖ АНЬЕЗЕ

ОГРАНЩИК ИЗ ВЕНЕЦИИ

1889–1956

37

Виареджо

Наши дни

Анина катила коляску с сидящей в ней Матильдой по набережной, дощатый настил поскрипывал под колесами. Олимпио шел рядом. Их обдувал легкий морской бриз, а солнце уже вовсю согревало городок мандариновыми лучами.

– Мне кажется, за всю мою жизнь море и небо ни разу не выглядели одинаково, – заметила Матильда. – В них всегда есть что-то новое.

– Тебе точно не холодно? – заботливо спросил Олимпио.

– На мне сейчас столько одеял, мама даже кадки с тестом для пасхального хлеба так не укутывала. – Воспоминания о том, как замешивали тесто, раскладывали его по кадкам, накрывали пергаментной бумагой и несколькими одеялами, а потом оставляли подходить на залитом солнцем окне, в сознании Матильды были неотделимы от воспоминаний о Доменике. – Мне до сих пор не хватает мамы. Удивительно, правда? Ты столько всего забываешь, но свою мать никогда.

– Возможно, только ее и нужно помнить, – тихо произнес Олимпио, вспоминая собственную мать, Марианну.

– А я нравилась твоей матери? Сейчас-то уже можешь сказать правду, ее давно нет, – решила поддразнить мужа Матильда.

– Мама считала тебя замечательной девушкой. – Олимпио погладил жену по волосам. – Чересчур прямолинейной, конечно, но она ценила твою честность. В большинстве случаев.

– Да уж, не сомневаюсь.

– Nonna, хочешь попить?

– Анина, прошу тебя, я уже скоро лопну.

Анина нахмурилась, и Матильда сразу сменила тон:

– Но все это явно идет на пользу. Мне становится лучше.

– Как думаешь, ты будешь готова к путешествию? – оживилась Анина.

– Все может быть. – Матильда подмигнула внучке. – Куда ты хочешь поехать?

– Везде мечтаю побывать.

– Тогда придется много работать.

– Я и так много работаю. Правда, Nonno?

– Ты отлично справляешься. И могла бы поучиться где захочешь.

– Пусть лучше она продолжает отлично справляться у «Кабрелли», – заявила Матильда. – Надеюсь, семейный бизнес не исчезнет.

– В нашем магазине я уже четвертое поколение. Так что о будущем можешь не беспокоиться, – заверила бабушку Анина.

– Я всегда беспокоюсь.

– Но ведь не без причины. Семейный бизнес – дело тонкое, это постоянный риск, – поддержал жену Олимпио. – Всегда есть опасность разориться. Успех зависит от звона кассового аппарата, от того, часто его слышишь или нет. Но тебе не стоит об этом думать, любовь моя. Постарайся расслабиться. – Олимпио поцеловал Матильду.

– Я хочу научиться работать на станке. – Анина взглянула на деда.

– Думаешь заняться огранкой?

– Да, Nonno, мне бы хотелось. Как считаешь, у меня получится?

– Конечно, получится, – вмешалась Матильда. – Я уже давно тебе об этом твержу.

– Чтобы как следует освоить станок, нужно лет семь, – напомнил Олимпио.

– Эти семь лет я и проведу в «Кабрелли».

Олимпио накрыл одной рукой руку Анины, а другой, чуть наклонившись, взял за руку Матильду:

– Вот и договорились.

* * *

– Ау? Матильда? – Ида Касичьяро вышла из лифта, зашла в квартиру и окинула ее оценивающим взглядом. В комнате было так светло, что Ида даже не стала снимать солнцезащитные очки.

– Она на террасе, – крикнула Анина.

Ида заглянула на кухню:

– Как она?

– Ей лучше.

– Слава богу! – Она протянула Анине пакет: – Печенье с кунжутом. Сама испекла. Еще теплое. Что не доедите сегодня, заморозь.

Ида вышла к подруге на террасу:

– Хорошо выглядишь, Матильда.

– Неправда.

– Ты похудела.

– Тоже мне достижение. К концу жизни все худеют. И какой в этом толк?

– Абсолютно никакого. – Ида рассмеялась. – Солнышко помогает, правда? Наш небесный целитель.

– Где там мое семейство? – шепотом спросила Матильда.

– Они тебя отсюда не слышат.

– Я скоро уйду, Ида. Мой конец совсем близко.

– Ну с чего ты взяла?

– У меня даже не хватает дыхания, чтобы сдвинуть с места эти чертовы шарики в пластиковой коробке.

– В дыхательном тренажере.

– Да какая разница? Все равно они лежат на дне, будто свинцовые.

– Терпеть не могу такие штуковины. Кому нужны все эти игрушки в нашем возрасте?

– Как твой внук?

– Лоренцо сделал очередную татуировку в честь полугода своей трезвости. Свободных мест на теле уже не осталось. Ты помнишь, чтобы в нашем детстве мы видели в Виареджо кого-нибудь пьяным? Никогда! Вот что не так с моей семьей? Слава богу, Метрионе не дожили до тех времен, когда Касичьяро катятся по наклонной.

– Не переживай за него, Ида. Ему хватило характера бросить пить. У вас очень хорошая семья.

– Видимо, недостаточно хорошая. – Ида махнула рукой.

Матильда рассмеялась, но тут же закашлялась.

– Бывали у вас времена и похуже.

– Знаю. В том-то и беда. Дети если что видят, так потом и поступают.

– Анина отменила свадьбу.

– Я слышала. Она умная девочка. Прозорливая! Ей бы карты Таро раскладывать, а не кольца с сережками на витрине. Она все правильно делает. Дурь надо пресекать в молодости, потому что, когда мужчине стукнет сорок, будет уже поздно. Дальше только хуже.

– Мы помогаем мужчинам пережить кризис среднего возраста, а лет через десять без таблетки поезд уж и с места не тронется.

– Ну, я со своего тихохода спрыгнула и даже не ушиблась.

Подруги засмеялись.

– Я надеюсь, ты поправишься, Picci.

– От меня это никак не зависит. На все воля Божья.

– Да, воля Божья, – согласилась Ида. – Мама говорила перед смертью, что благодарна за возможность просто посидеть и подумать.

– Твоя мать была права. Немного времени – это большой подарок. Я всю жизнь боялась смерти. Не своей, конечно, – детей, родителей. Друзей. К смерти нельзя подготовиться, если только умираешь не ты сам.

– Ты уверена? – Ида посмотрела Матильде в глаза. – Ты не похожа на умирающую.

– Я не знаю, когда это произойдет, Ида. Но момент все ближе.

Ида наклонилась к подруге:

– Тебе что-нибудь нужно? Может, я могу что-то для тебя сделать?

– Все у меня есть. Я дома. У меня отличная коляска, лучше, чем «мазерати». И здесь для меня идеальное место. Море – мое спасение. Мой постоянный спутник, лекарь души. Я прихожу сюда и разговариваю с Богом. Всю свою жизнь. Мне повезло – я выросла в этом доме, вырастила здесь своих детей, здесь и умру.

– У вас, Кабрелли, всегда был дом. Сколько их Гитлер разбомбил в Виареджо, а ваш уцелел! Ты когда-нибудь думала об этом?

– Мне по-своему досталось от этого нацистского ублюдка, так что давай не будем переоценивать.

– Ты слышала о Биме? Он умер внезапно прошлой ночью. Помнишь Бима? Учился в нашем классе. Такой красавчик. Я всегда считала, что Бим выглядел как Роберт Редфорд в молодости.

– А сейчас как он выглядит?

– Роберт Редфорд? Лучше, чем Бим. Он выглядит таким, «каким был»[177]. – Ида усмехнулась собственной шутке.

– Стареть – это ужасно, – вздохнула Матильда. – Они все суетятся вокруг меня.

– Пусть суетятся. Когда-то ты им меняла подгузники. Так что если они хотят принести тебе печенье или помочь принять ванну, просто позволь им это сделать. Главное, чтобы не уронили. – Ида посмотрела на часы: – Мне пора на прием к врачу.

– Что стряслось?

– Ноги. Пальцы просто в ужасном состоянии. Когда я босиком, они выглядят так, будто я ношу не обувь, а коробку из-под обуви.

– Неужели все настолько плохо?

– Кто его знает. – Ида поднялась. – Кроме ног, меня ничего не беспокоит, но ноги – это серьезно. Без них ведь нельзя передвигаться. – Она обняла подругу. – Давай, тренируй легкие. Они тоже важны, ими мы дышим. Я приду завтра.

– Так скоро?

– А что мне еще остается?

Матильда слышала, как Ида о чем-то говорила с Аниной на кухне. Она сделала короткий вдох, потом еще один. Закашлялась. Убрала руки под одеяло и подставила лицо солнцу. Ида Метрионе Касичьяро была хорошей подругой. Время, проведенное с ней, Матильда никогда не считала потерянным. Они вместе посещали церковь. Когда-то водили бесплатные экскурсии по вилле Пуччини[178]. Регулярно ходили обедать и, когда Ида была не против составить компанию, вдвоем прогуливались по городку. Они делились новостями, но чаще Ида помогала ей о чем-то вспомнить. Не секрет, что подруга способна привнести в жизнь женщины немало ценного и полезного. Память о прошлом. Сочувствие. Прямоту. Если это подруга детства, то тебе повезло, ведь она помнит твою внешность, твой характер, твоих родных. Тебе повезло, если вы дружите с десяти лет, – рядом с тобой очевидец того прекрасного времени, когда ты была смелой и дерзкой, когда у тебя постоянно возникали вопросы и ты не уставала искать на них ответы. Эта подруга знает, кто ты на самом деле. Она не раз видела твою душу.

* * *

Николина зашла к матери в спальню. Она принесла поднос с чашкой ромашкового чая и тарелочкой печенья, испеченного Идой. Поставив поднос на комод, подошла к кровати:

– Я отпустила Анину на этот вечер.

– Как думаешь, она встречается с Паоло?

– Боюсь спрашивать.

– Не переживай за нее.

– Я только и делаю, что переживаю.

– Перестань. От переживаний одни морщины. К тому же Анина все равно поступит так, как захочет. Насколько я могу судить, она слушает свое сердце и умеет его слышать. Когда она получит нужные ей ответы, то перестанет оглядываться на Паоло в надежде, что он сделает ее счастливой. Она посвятит себя ремеслу.

– Разве так бывает? – Николина улыбнулась.

– Конечно. Только так.

Николина придвинула столик к кровати и переставила на него поднос с комода.

– Значит, сегодня твоя смена?

– Да, мама. Как я справляюсь? Я ведь не медсестра. – Николина расправила одеяло и взбила подушки. После протянула матери чашку с чаем.

– У нас это заложено в генах. Нас с Нино медицина обошла стороной, но я думала, что в тебе это проявится. Помнишь свою кукольную больницу?

– Это были просто куклы, мам. Никакой крови. Хочешь, я подниму изголовье?

– Мне и так хорошо. Не хочу, чтобы ты меня обслуживала.

– Мама, ты всю жизнь обо мне заботилась, позволь мне хоть что-то для тебя сделать.

– Ты всегда была замечательной дочерью, Николина. И к тому же прекрасной матерью.

Николина отвернулась. Она вытерла навернувшиеся слезы рукавом и вновь повернулась к матери:

– Спасибо.

– Не надо плакать.

– Поздно, – всхлипнула Николина. – Я двадцать пять лет ждала, когда ты мне это скажешь.

– Надо было спросить. Какой смысл ждать комплимента? Хочешь получить оценку, задай вопрос. Потом выслушай ответ. И тогда поймешь, что с самого начала знала правду и нет никакой необходимости подтверждать ее чужим мнением. Никто не обязан говорить тебе, что ты молодец.

Николина рассмеялась сквозь слезы:

– Знаешь, а ты права.

– У тебя есть какое-то желание, которое так и не исполнилось?

– Нет. Знаешь, мама, я тут думала, какая мы богатая семья. Я не про магазин и бизнес, я про гораздо более важные вещи. Твои родители жили с нами. А я даже застала своих прабабушку и прадедушку.

– Правда, это здорово? Когда я была девчонкой, летом к нам приезжала Nonna Вера. Она часто брала нас с Нино на пляж. Делала сэндвичи с ветчиной и маслом. Такие нежные и вкусные, разных форм. Круглые, треугольные, в виде рыбок. А чтобы лимонад оставался холодным, она заворачивала бутылки в черный хлопковый платок.

– Nonna Доменика учила меня шить.

– Точно. Тебе надо достать машинку и освежить свои навыки.

– Я попробую. – Николина улыбнулась.

– Надеюсь, все эти истории не забудутся. Таких женщин, как Вера, стоит помнить. Мама любила ее, и я тоже. Ведь мне в подарок досталась еще одна бабушка. Вера Вьетро Салерно. Мать Сильвио. Чудесная мамина свекровь. Сейчас уже никто о ней не вспоминает, и это печально. Со временем имена теряются, потом забываются. Так случилось и в нашей семье. Вера была всего на несколько лет моложе бабушки Нетты. Но в ней было столько энергии. Знаешь, что мне больше всего в ней нравилось? Ей столько пришлось пережить, а она не озлобилась. Всегда старалась помогать людям, приносить пользу. И всегда улыбалась. – Матильда поставила чашку на столик.

– Я буду ее помнить, мама. И рассказывать про нее. И про прабабушку Нетту, бабушку Доменику. И даже про тебя. Хочешь, я с тобой полежу?

– Хочу.

Николина забралась в постель и обняла мать.

– Мама, давай вспомним твои лучшие блюда.

– Ну, я неплохо готовила.

– Лучше всех.

– Не говори об этом Иде. Она немножко ревнует.

– Я помню твою пастину. Это вообще мое первое воспоминание, связанное с едой. Бискотти, которое ты делала нам с Маттео, когда у нас резались зубы. Нам так понравился вкус, что ты и потом их пекла. Тортеллини. Маникотти из блинчиков. Жареный цыпленок с шалфеем и чудесной картошечкой.

– Тебе не нравились мои равиоли?

– Я их обожала.

– Я так и думала. Своим детям трудно угодить. Еда, пожалуй, единственный способ их порадовать.

– Меня всегда радовало, что ты – моя мама. Я очень тебя люблю!

– И я люблю тебя, Piccianina. – Впервые за долгие годы Матильда назвала дочь ее детским прозвищем, которым когда-то давно звали ее саму.

– Ни за что не захотела бы быть дочерью какой-то другой женщины.

– Ну, разок-другой, думаю, ты этого хотела. – Матильда улыбнулась, закрывая глаза. – И это вполне понятно. Со мной бывало нелегко.

* * *

Анина зажгла рабочую лампу с ярким узким лучом. Она была одна в мастерской «Ювелирного магазина Кабрелли», располагавшегося на главном бульваре Лукки. Уже наступила ночь, но Анина этого даже не заметила. На часы она не смотрела – ей было неважно, сколько времени займет работа. С улицы доносились смех и разговоры – молодежь спешила в клубы. Она подняла голову и улыбнулась. Совсем недавно такие походы и для нее были обычным делом. Вскоре она уже не слышала ни автомобильных гудков, ни голосов, ее внимание занимала только задача, которую предстояло решить.

Опустив на глаза защитные очки, Анина включила станок. Осторожно понажимала на педаль, прислушиваясь к звуку диска и выбирая нужную скорость.

Начинающая ученица взяла осколок розового кварца и прижала его к шершавому краю диска. Камень проскочил у нее между пальцами и вылетел из рук. Она выключила станок и опустилась на колени, ища глазами осколок. Оказалось, что он застрял в трещине деревянной половицы. Анина подняла камень, встала и поднесла его к свету.

В голове зазвучал голос деда. Анина внимательно осмотрела кварц со всех сторон, пытаясь определить его прочность. Отрегулировала свет и снова запустила станок. Она надеялась, что камень не расколется прямо у нее в руках и остатки его не упадут в поддон под столом. Поднеся его к диску, она почувствовала, что он достаточно крепкий, и медленно провела им по абразивной поверхности. Удерживая камень, она осторожно направляла его, чуть сдвигая, чтобы получались грани. С удовольствием слушала знакомый звук, улавливая переход на октаву выше, когда диск начинал вращаться быстрее. От вида волшебного превращения минерала в чудо в ее руках у Анины перехватило дыхание. Вершина выглядела идеально – гладкая, без трещин и сколов. Анина выключила станок и взглянула на камень. Кварц поймал свет. Она знала, что смысл огранки заключается именно в игре света. Да, прошептала Анина, у меня получилось.

* * *

Анина сидела с бабушкой на террасе.

– Отсюда самый лучший вид, – уверенно сказала она.

– Я тоже так думаю. Но сравнить мне не с чем. Может быть, у Фильоло лучше.

– Может, и так. – Анина подвинула стул поближе к бабушке.

– Мне страшно, Анина.

– У тебя что-то болит?

– Если не двигаться, то ничего не болит, – усмехнулась Матильда.

– Вот и не двигайся. Ты боишься смерти?

– Нет. Вовсе нет. Нам же обещают, что загробная жизнь превзойдет наши ожидания. Так что мне не терпится увидеть, на что она похожа. Вот только боюсь, что не узнаю Джона Мак-Викарса, когда встречу его на небесах.

– Но он-то тебя точно узнает.

– Это разумно. – Матильда кивнула. – А вам, особам с татуировками, что-то известно о загробной жизни?

– Nonna, ты серьезно? Опять наезд? – Анина взяла бабушкину руку и нежно сжала ее. – Я пытаюсь помочь.

– Прости. Говорю всякую чушь, какая придет в голову.

– У тебя такое чувство юмора. Не надо за него извиняться.

– Да, юмор у меня едкий, с таким и уксус не нужен. Это все спутники старости. Ты теряешь терпение, зато приходит сарказм. Я ничего не могу с собой поделать. Смотрю вокруг и вижу какие-то глупости. Ты сама поймешь, когда будешь в моем возрасте. Это знак, что пора уходить. – Матильда глотнула воздуха. – Что слышно от Паоло?

– Он хочет, чтобы я вернулась.

– Думаешь, с ним можно все начать сначала?

– Улиано – хорошие люди. Правда, немного властные. Его мать регулярно спрашивает, как у меня дела. Говорит, ей все равно, вернусь я к ее сыну или нет, но она меня любит.

– Какая разница, что она думает?

– А кто мне говорил, «ты выходишь замуж за семью»? Мне надо было такую татуировку сделать на видном месте.

– Никаких татуировок! Не стоит воспринимать все буквально. Ты выходишь замуж за мужчину. Я просто пыталась заставить тебя думать головой, а не только сердцем. Можно мне взять свои слова обратно?

– Тебе можно все, Nonna.

– Если Паоло дает тебе уверенность, что все возможно, выходи за него. Если чувствуешь, что тебе придется делать все возможное для него, не выходи. Женщина ценит поддержку, а мужчина предпочитает считать, что всего добился сам. Смешно, но так и есть. – Матильда прикрыла глаза от заходящего солнца. – В холодильнике еще осталось просекко?

– Принести тебе?

Матильда кивнула. Анина пошла на кухню, открыла бутылку и налила два бокала. Она приняла решение насчет Паоло. Неважно, что он сделал, важно то, чего он так и не сделал. Он не проявил никакого интереса к тому, о чем она мечтала. Все-таки никогда не мешает прислушаться к бабушке.

Анина протянула Матильде просекко:

– Выпьем за тебя!

– Нет-нет, давай за тебя, – запротестовала Матильда, поднимая бокал. – И к черту Паоло Улиано.

– Nonna!

– Послушай, что я скажу. Полюби себя. Это величайшее приключение. Когда ты любишь себя, ты стремишься найти свое предназначение. Что-то, что только ты можешь делать как никто другой. Создавай вещи. Твори. И если появится мужчина, а он обязательно появится, отношения получат хороший задел, потому что вы оба будете любить одного человека. Тебя. И этому мужчине очень повезет.

* * *

Где-то вдалеке звенели церковные колокола. Матильда тихонько напевала в такт колокольному звону.

Николина приготовила матери завтрак, поставила его на поднос и принесла на террасу.

– Я совершенно не скучаю по этим колоколам в Лукке. Каждый час – это все-таки слишком. – Она поставила поднос на столик рядом с матерью. – Мама, сегодня приезжает Маттео.

– Опять?

– Да. Он хочет почаще с тобой видеться.

Олимпио принес на террасу кофеварку и налил жене чашечку эспрессо.

– Ешь ты. – Матильда пододвинула к мужу поднос.

– Я уже завтракал.

– Мне что-то не хочется.

– Я могу сварить тебе яйцо, мама. Хочешь? – спросила Николина.

Олимпио взял Матильду за руку:

– Она холодная как лед. Принеси одеяло, пожалуйста.

– Мне не холодно. – Матильда наблюдала, как вдали над берегом кружат чайки.

Она была совершенно спокойна. Священник ее причастил, она исповедалась, а в качестве бонуса он предложил провести обряд елеопомазания. Она с радостью согласилась. По ее мнению, это служило страховкой. Теперь ей не хотелось, чтобы между пройденным обрядом и моментом смерти произошло что-то, что помешало бы ей увидеть наконец лицо Бога. Совесть ее больше не тяготила. Она попросила прощения за все содеянное ею зло. Отведенное ей время она не теряла впустую, женщинам вообще это не свойственно. Каждое мгновение они стараются потратить с пользой – не для себя, для других. Но как насчет несделанного добра, того, что было оставлено на потом? У нее не было ответа, но ее это уже не волновало. Ей хотелось покинуть этот мир в состоянии благодати. Совсем скоро свершится Его воля, и это станет ее искуплением. Единственное, что оставалось сделать ее душе, – это обрести спасение. Матильда глубоко вдохнула и не закашлялась. Ее легкие раскрылись навстречу морскому воздуху, словно мехи гармони.

Вернулась Николина с одеялом, следом вошла Анина.

– Какая красота, правда? – Матильда смотрела на турмалиново-синее море. Истинное чудо, что она дождалась возвращения весны и весенних красок. И хотя ноги ее не стояли сейчас на берегу, она ощутила, как ступни погружаются в мягкий песок, как морская вода просачивается между пальцами, песок тяжелеет, насыщаясь влагой от прилива. Маленькие розовые рыбки уже кружили вокруг ее ног, пощипывали пальцы. Далеко на горизонте в лучах света клубились коралловые облака, прокладывая дорожку к солнцу. Матильда прищурилась, вглядываясь в белую кромку берега, как вдруг увидела свою мать. Она приподнялась в кресле. К матери бежала маленькая девочка. Матильда узнала ее. «Доменика! Моя Доменика», – прошептала она.

В этот момент Матильда услышала пронзительный рев слона, а может, это трубили ангелы или звучала «Богема» Пуччини? Что бы это ни было, звук казался ей приятным.

Николина заметила, что мать пристально смотрит в сторону пустого пляжа.

– Ты что-то там видишь, мама?

– Она сказала «Доменика». Nonna, о чем ты? – взволнованно спросила Анина.

Но Матильда уже не слышала ее. Она перестала узнавать людские голоса и понимать их язык. Все, что составляло ее сущность, сворачивалось одно за другим, пока душа не воспарила над телом. Сама она превратилась в свет, в лучи ярчайшего белого солнца, оправленного густой синевой.

На террасу вбежал Маттео:

– Мама! – Он наклонился и поцеловал мать. – Ты хорошо выглядишь.

Матильда не откликалась.

– Это я. Твой Маттео, – громко сказал он и перевел отчаянный взгляд на отца, сестру и племянницу. – С ней что-то не так. Вызовите врача! – Видя, что отец не реагирует, Маттео выпрямился и стал лихорадочно хлопать себя по карманам в поисках телефона.

Анина опустилась на колени. Духи, которыми она утром побрызгала бабушку, наполняли воздух ароматом гардении. Анина зарылась лицом в шею Матильды и прошептала: «Все хорошо, Nonna. Иди к своей маме».

Матильда сделала три коротких вдоха и уронила голову. Анина встала.

Олимпио склонился к жене. Он коснулся рук Матильды, потом перекрестил ее.

– Что происходит? Сделайте что-нибудь! – Маттео пытался нащупать пульс на запястье матери. – Не уходи, мама! – Не услышав пульса, Маттео заплакал и отвернулся.

Встав позади Матильды, Николина положила руки ей на плечи, словно архангел, готовый защитить. По ее щекам беззвучно текли слезы. В ярком солнечном свете лицо Николины казалось гипсовым, как у статуй святых во дворике Сан-Паолино.

Матильду всю жизнь манило море, но все же оно служило лишь красивой картинкой. Теперь небо должно было стать для нее воротами в вечность. Душе ее предстояло подняться сквозь облачный портал к звездам, где Матильду ждали ее мать, дочь, отец, который вырастил ее, и отец, которого она никогда не знала.

– Лети. – Олимпио вытер глаза платком и в последний раз поцеловал жену. – Лети.

Анина в слезах смотрела на море, которое так любила бабушка, но сейчас видела лишь размытое синее пятно.

* * *

Под звон колоколов Матильду Мак-Викарс Кабрелли Роффо вынесли из церкви Сан-Паолино. Кипарисы отбрасывали причудливые тени на освещенное утренним светом пространство перед входом. Позади гроба стояли Олимпио, брат Матильды Нино с женой Патрицией, а за ними – ее дети и внуки. Весенний день выдался ни жарким ни холодным, как раз для прогулки по излюбленному маршруту Матильды.

Ида Касичьяро кивнула Джусто Фильоло, который взял ее за руку, когда они выходили из церкви на площадь вслед за гробом и семьей. За ними двинулась многочисленная толпа тех, кто пришел проститься с Матильдой.

– Поверить не могу, что ее нет, – прошептала Ида. – Она все твердила, что скоро умрет, а я просто отказывалась принимать это всерьез.

– Она знала, Ида. – В памяти Фильоло возник день, когда Матильда угостила его золотистым яблоком. – Если мы будем внимательны, нам станет известен и день, и час.

– Это все птица. Та жирная чайка! Клюнула ее и оставила метку смерти. Неважно, примета или микробы, – результат один.

– Это тебе strega сказала?

Ида помотала головой.

– Знаешь, я ведь сама немного strega. Метрионе всегда могли выступить в роли провидцев. Когда на нее напала птица, я сразу подумала: конец близок. – Ида промокнула слезы платком. – К сожалению, я оказалась права.

Анина повернула голову и обвела глазами печальные лица собравшихся на ступенях церкви. Паоло Улиано улыбнулся ей, сжал кулаки и прошептал одними губами «coraggio». Она кивнула в знак благодарности. Родители Паоло стояли позади сына.

Процессия во главе с Олимпио и членами семьи проследовала на кладбище. Священник произнес последнюю молитву, и собравшиеся усыпали гроб Матильды цветами.

После погребения семья повела всех в пекарню Эннико. Умберто приготовил свежие корнетти с абрикосовой глазурью и кофе со сливками. Он выставил столики прямо на улице, накрыв их белыми скатертями и украсив вазочками с пионами и розами. Матильда осталась бы довольна – ее похороны и поминки прошли именно так, как она хотела.

* * *

Двери на террасу в квартире Матильды и Олимпио были открыты. Беппе спал на солнышке, Ардженто свернулась клубком под креслом. Бирюзовое море было спокойным. В гостиной внуки Матильды помогали накрывать на стол. Николина достала из шкафа лучший мамин сервиз и серебряные приборы. Рядом с тарелками лежали отглаженные льняные салфетки. В центр стола Анина поставила вазу с розовыми пионами.

Олимпио сидел во главе стола, остальные бродили по квартире, разглядывая предметы обихода женщины, которую они пришли помянуть. В доме ничего не изменилось, вот только Матильды в нем больше не было.

Николина положила руку отцу на плечо:

– Съешь что-нибудь, папа.

– Обязательно.

– Может, начнем?

Олимпио кивнул. Николина позвала всех к столу.

– Это абсолютно в духе Матильды, – прошептала Ида, обращаясь к Джусто, который отодвинул для нее стул. – Кроме нас, тут только ее родственники. – Она хмыкнула, развернула салфетку и положила ее на колени.

– Для меня большая честь здесь находиться, – тихо сказал Джусто.

Разговоры, сопровождавшие обед, вскоре стихли – гости завершили вкусную трапезу. Анина и Николина позаботились о том, чтобы все остались сыты.

– Матильда иногда ела мои тортеллини, но мне не доводилось пробовать ее вариант, – отметила Ида. – Очень вкусно.

– У меня сохранились все ее рецепты. – Николина улыбнулась и наполнила опустевший стакан Иды водой. – Мама любила вас и ценила вашу стряпню.

Ида всхлипнула, уткнувшись в салфетку.

– Я тоже ее любила.

Серебристая кофеварка запыхтела. Анина с Николиной убрали посуду и поставили на стол тарелочки с печеньем. Им помогали Роза, невестка Николины, и ее дочь Серена. Гостям подали кофе, и Николина встала рядом с Олимпио.

– Мама попросила меня пригласить вас сегодня сюда, в ее дом. Она жила здесь с пяти лет. Родилась она в Шотландии, в Дамбартоне. Ее родители поженились в Британии, в Манчестере, 3 июня 1940 года. Мама родилась через восемь месяцев после гибели своего отца, капитана Джона Лоури Мак-Викарса, утонувшего при крушении «Арандоры Стар» 2 июля 1940 года. Мама вместе со своей мамой, Доменикой Кабрелли Мак-Викарс, до окончания войны жила в монастыре в Шотландии, а потом они вернулись в Виареджо. Отцом маме стал Сильвио Кабрелли, любивший ее, как родную дочь. Сильвио был первой любовью Доменики, и они поженились, когда он приехал в родной город, чтобы работать у Пьетро Кабрелли. Мой дед Сильвио взял фамилию Кабрелли, чтобы продолжить семейный бизнес. Мама любила своего единственного брата Нино. Они счастливо жили в этом доме со своими родителями, бабушкой и дедушкой, а летом к ним приезжала мать Сильвио, Вера.

– Было очень весело, – подтвердил Нино. – Особенно с Верой, уж она-то не давала нам скучать.

– Все вы знаете нашу маму. Она сама выбрала цветы, составила меню и список гостей. Мы с братом понятия не имеем, что будет дальше, поэтому на всякий случай заранее просим у вас прощения. Мы будем следовать ее инструкциям, и нас ждет такой же сюрприз, как и вас.

Николина подошла к сейфу, открыла его и достала бархатную шкатулку. Сверху лежал конверт.

– Это письмо… – Голос Николины дрогнул. Она принесла шкатулку и конверт к столу и начала читать вслух:

Дорогие мои, горячо любимые семья и друзья!

В этой шкатулке – история. Моя история, а теперь и ваша, потому что каждый из вас станет обладателем ее частички. Мой выбор может вам не понравиться, но со временем вы поймете, что для меня было важнее что-то выбрать для вас самой, чем ваше одобрение.

Собравшиеся заулыбались, и Николина продолжила:

Прежде чем Николина раздаст подарки, я хочу сказать спасибо ей и своему сыну Маттео. Я благодарю их супругов – Джорджио и Розу. Своих внуков Анину и Джакомо, Серену и Артуро. Я благодарю своего брата Нино, его жену Патрицию и их дочь Анну. И в особенности мне хочется поблагодарить своего любимого мужа Олимпио, которому приходилось терпеть мое сумасбродство, но он всегда и во всем шел мне навстречу. Благодаря тебе мы ни в чем не нуждались, и ты стал достойным продолжателем главного дела моих деда и отца.

Дорогие мои, спасибо всем вам за то, что последние годы вы относились ко мне с пониманием. Я постепенно забывала факты, события и даты. Конечно, поначалу это кажется мелочью, но в какой-то момент такие провалы превращаются в лавину, называемую старостью. Помните, пожалуйста, меня прежнюю, а не то, что осталось под обломками.

Я думала о вас, когда смотрела на эти украшения. Так что и вы вспоминайте меня, когда будете их носить.

Крепко целую,

Матильда (мама, Nonna и, для старожилов, Picci)

Ида подтолкнула Джусто локтем.

– Класс, – прошептала она.

Шкатулка оказалась наполнена конвертиками с записками, написанными Матильдой от руки для каждого из собравшихся за столом. Николина обошла вокруг стола и раздала их.

– Похоже на Рождество. – Ида открыла свой конверт.

Дорогая Ида,

Жемчужное ожерелье, которое мне подарила мама, я носила каждый день до самой ее смерти. Потом перестала, оно никогда мне не нравилось. Я не любительница жемчуга. В отличие от тебя, ведь ты часто им восхищалась. Надеюсь, ты не шутила, иначе будет обидно, потому что жемчуг достается тебе.

Твоя подруга

Picci

– Она не обязана была это делать, – сказал растерянный Нино.

– Но она так хотела. – Николина вручила дяде медальон святой Лючии, который Вера Вьетро и Сильвио подарили когда-то Доменике. – А это вам, Zia Патриция. – Она протянула тете кольцо с рубинами.

– Смотри, что она написала, – воскликнула Патриция, показывая Нино записку. «Моей самой замечательной и самой многострадальной невестке».

– Сарказм ей не изменил. – Нино пожал плечами.

По мере того как члены семьи открывали свои подарки, их грусть сменялась радостью, они читали и показывали друг другу послания, оставленные им Матильдой.

Платиновая брошь с сапфирами досталась ее невестке Розе.

Золотые серьги, которые в детстве носила Доменика, – внучке Серене.

– Джусто, помоги застегнуть. – Ида наклонила голову, и старик защелкнул жемчужное ожерелье на ее шее.

Рубиновые запонки Сильвио, сделанные им самим, перешли к внуку Матильды Джакомо.

Золотые карманные часы, которые Пьетро отдал Доменике перед ее ссылкой в Марсель, получил Джусто Фильоло. Приложенная записка гласила: «Дорогой Джусто, желаю тебе дожить до ста лет».

Обручальное кольцо Матильды – то самое, которое Джон Мак-Викарс подарил Доменике, – а также бриллиантовое от Олимпио и аквамариновый браслет с серьгами предназначались Николине.

Медаль Ватикана, врученная Олимпио и Матильде Папой Иоанном Павлом II за служение церкви, стала собственностью Маттео.

Медальон святого Антония, принадлежавший Сильвио, отныне будет носить Артуро.

Часы Сильвио получил в подарок Джорджио, со словами «Моему прекрасному зятю».

Обручальное кольцо Нетты было оставлено дочери Нино Анне.

Обладательницей авантюриновых часов на цепочке, подаренных Доменике капитаном по случаю их помолвки, стала Анина.

Знаменитый рубин Сперанцы Матильда завещала Олимпио. «Мой дорогой, сделай, пожалуйста, что-нибудь из этого камня. Уже пора. Когда на небесах я встречусь с Ромео и Аньезе, они обязательно поинтересуются его судьбой».

– Анина, а это тоже тебе, – удивилась Николина.

– Но у меня уже есть часы прабабушки. – Анина открыла второй конверт и заглянула внутрь.

– Что там? – осторожно спросила Ида.

Анина достала записку и прочитала ее вслух.

Когда в один прекрасный день ты выйдешь замуж, надень это обручальное кольцо на палец своему мужу. Оно принадлежало моему отцу Сильвио, который, как тебе теперь известно, был моим отчимом. Мой родной отец, Джон Мак-Викарс, погиб еще до моего рождения, и Сильвио Биртолини Кабрелли сделал все, чтобы восполнить мне эту потерю. Мой папа Сильвио всегда верил в себя, даже когда жизнь не давала для этого никаких поводов. Он рос в бедности, без отца и, конечно, мог встать на неверный путь. Но его мать, Вера Вьетро, научила сына любить людей, как бы плохо с ним ни обходились. Я не была с ним одной крови, как мой брат Нино, но папа никогда не давал мне этого почувствовать, да и Нино тоже. Выбирай себе мужа с умом. Помни, что это кольцо носил человек, который решил когда-то стать Кабрелли.

Николина стояла босиком на кухне и ополаскивала последнее блюдо с поминального обеда.

– Это был самый длинный день в моей жизни.

– Тебе просто так кажется, – Анина взяла у матери блюдо и вытерла его, – потому что пришлось разговаривать с таким количеством людей. И читать бабушкино письмо. Никто же не знает, как тяжело тебе даются публичные выступления. Ты отлично справилась.

– Grazie. Когда я умру, не рассказывай, пожалуйста, никому, что в пятьдесят лет я все еще страдала социофобией.

– Это станет первой строчкой в твоем некрологе. – Анина взобралась на табурет. Николина протянула ей стопку чистой посуды. – Не верится, что столько народу пришло проводить Nonna.

– Маму в этом городе любили. Все-таки она целых семьдесят семь лет здесь прожила.

– Жаль, что ты не назвала меня Матильдой. Такое красивое имя.

– Я дала тебе имя в честь дяди Нино. Ну, вроде того. В детстве я его обожала и всегда говорила, что назову ребенка его именем. Но, когда родился Джакомо, мама с дядей враждовали, так что я назвала сына в честь родни по линии Тицци. А потом родилась ты, и я решила, что если назову тебя в честь дяди Нино, то навсегда их помирю. Вот откуда взялось имя Анина. Но это не помогло. Мама и дядя Нино отправили друг друга на остров на долгие годы.

– На какой еще остров?

– Мы так это называли, когда мама с дядей не разговаривали. Я тебе никогда не рассказывала, чтобы вы с братом не перенимали всю эту ерунду.

Анина засмеялась.

– Пока мы отлично ладим. Единственный остров, куда мы регулярно ездим, это Искья, на гастрономический фестиваль.

– Пусть так всегда и будет.

– Кстати, ты могла назвать меня Доменикой.

– Ты что, хочешь сменить имя?

– Нет, просто странно, что в семье до сих пор нет ни одной Доменики.

– На это есть причина. Когда мне было около семи, а Маттео десять, мама забеременела. Она сказала, что если родится девочка, то она будет моя, а если мальчик, то Маттео. Глупость полнейшая, но мы во всем соперничали. Мы оба хотели брата или сестру и ждали этого ребенка, как пасхального воскресенья. И вот мама отправилась в больницу, но вернулась одна. Позже мы узнали, что это была девочка, она родилась мертвой. Мама назвала ее Доменикой.

– Бедная Nonna!

– И знаешь, что странно? Я любила свою младшую сестру, хотя никогда ее не видела. Вот как такое возможно? Ты любишь кого-то, кого никогда не знал и не узнаешь, но этот кто-то для тебя так же реален, как все другие члены твоей семьи.

– Nonna любила своего отца-капитана, хотя никогда с ним не встречалась. Она плакала, когда рассказывала мне о нем. Так что, как видишь, это вполне возможно.

– Неужели плакала?

– Да.

– Мне пальцев одной руки хватит, чтобы посчитать, сколько раз я видела маму плачущей. Когда она вернулась из больницы, то плакала, снимая люльку. Это была белая плетеная люлька, украшенная крошечными желтыми бантиками. Мама несколько дней ее делала.

– Ты помнишь такие подробности.

– Потому что этот ребенок многое для меня значил. Я тосковала по сестре всю свою жизнь. А мама после случившегося стала другим человеком.

– Почему ты не рассказывала мне об этом?

– Не хотела, чтобы ты боялась рожать.

– Меня это не пугает. – Анина обняла мать. – Теперь мне понятно. Перед смертью Nonna произнесла имя Доменика. Она увидела свою дочку.

– Ты думаешь?

Еще крепче обнимая Николину, Анина пообещала себе, что когда-нибудь назовет свою дочь Доменикой. Доменикой Кабрелли.

* * *

Анина сидела на террасе в бабушкином кресле, как вдруг услышала, что залаял Беппе, и тут же за ее спиной отодвинули стеклянную дверь.

– Тебе что-то нужно, Nonno? – спросила она, не отрывая взгляд от моря.

– Ciao, Анина.

Анина обернулась, услышав голос Паоло. Она так и не переоделась после поминального обеда, поверх платья был повязан кухонный фартук. Тушь растеклась от слез, образовав под глазами два черных пятна.

Паоло пододвинул стул и сел рядом.

– Я очень тебе сочувствую. Твоя бабушка была замечательной женщиной. Родители сказали, что это самые грандиозные похороны в Сан-Паолино, на которых им когда-либо доводилось бывать.

– Спасибо, что вы пришли. Поблагодари, пожалуйста, родителей.

– Обязательно. Идти на поминки мы все-таки не решились, посчитали неуместным.

Анина улыбнулась, взяла его за руку и легонько сжала, прежде чем отпустить. Одним из качеств, привлекших ее в Паоло, когда они познакомились, были его манеры.

– Мы всегда рады тебе и твоей семье.

– Странно, но я это чувствую, – заметил он с улыбкой.

– Как твои дела?

– Хорошо. Я вернулся к родителям, но ненадолго. Уезжаю в Барселону. Друзья предложили мне поработать в их стартапе.

– Поздравляю! Это отличная новость! Я не знала.

– Ты и не могла знать. Мы ведь больше не общаемся. – Паоло уставился на свои руки.

– Мы будем общаться. Просто последние недели я все время была с Nonna.

– Я не возражал, чтобы ты проводила время с бабушкой.

– Знаю. Я тогда сказала то, чего не должна была говорить. И, вероятно, сделала то, чего не стоило делать. Но за последнее время я многому у нее научилась. Буду стараться исправиться. Очень буду стараться не контролировать всех и вся. В том числе тех, кого люблю.

– Я не хотел, чтобы ты от меня уходила.

– Но смотри, что произошло, когда я ушла. Ты нашел работу! Я мечтала, чтобы у тебя все сложилось хорошо, но, кажется, только мешала этому.

– Неправда, Анина. Ты меня всегда вдохновляла и поддерживала.

– Я старалась. Но в то же время сковывала тебя своими страхами. Мне хотелось, чтобы ты был счастлив, занимаясь любимым делом, но я так и не удосужилась выяснить, что ты действительно любишь. Стоило устранить препятствие, то есть меня, как у тебя появилась классная работа. По-моему, связь очевидна.

– Как скажешь.

– Прости, что я так зациклилась на свадьбе. Не стоило заморачиваться со всеми этими формальностями, платьем, кольцом с бриллиантом.

– Вообще-то ты из семьи ювелиров.

Анина рассмеялась.

– Верно. Но главное – сам брак, а не то, что сопутствует его заключению.

– Ты правда работаешь со своим дедом?

Она кивнула:

– Осваиваю станок.

Паоло просидел рядом с Аниной до тех пор, пока сливочный ломтик солнца не начал таять в море. Каждый раз, когда он поворачивался к ней в луче света, она забывала причину их расставания. Сердце ее по-прежнему екало при виде него, но она не могла в этом признаться. Во всяком случае, не ему.

Если бы Паоло знал, что у нее все еще есть к нему чувства, он, возможно, отказался бы от работы в Барселоне. Но он уже не считал себя вправе задавать ей подобные вопросы. Он потерял ее доверие и полагал, что его уже не вернуть.

– Мне пора. – Паоло поднялся.

Анина проводила его до лифта. Он вошел в кабину.

– Паоло? – Она нажала кнопку, удерживающую двери открытыми.

– Да?

– Жизнь долгая.

– Хочешь дать мне надежду? – Паоло улыбнулся.

– Надежда есть всегда. – Анина отпустила кнопку, и двери закрылись. Она дотронулась до нагрудных часов, отстегнула их от платья и приложила к уху. Услышала слабое тиканье. Nonna, прошептала она, они ходят!

* * *

Николина навела порядок и заправила на утро кофеварку, после чего вызвалась остаться ночевать, но Олимпио настоял, чтобы она поехала домой. Анина уже спала в комнате для гостей. Впервые после смерти жены Олимпио остался один. Он сидел в пижаме и перечитывал записку Матильды, которую та оставила ему вместе с рубином Сперанцы.

Олимпио,

Это папин манифест. Он написал его в ту ночь, когда взял фамилию Кабрелли. Распечатай его, пожалуйста, и передай нашим детям и внукам. Я собиралась сделать это сама, но совсем про него забыла. Папа был прав. Сила семьи в ее историях.

Люблю тебя,

М.

MANIFESTO DE LA FAMIGLIA

Мы – семья. Мы – скотный двор, цирк и театр, форум, игровое поле и беговая дорожка. Мы – здание, архитектура и крепость. Мы – уют, покой и мечта. Наша связь – это наша опора и надежда. Если существование семьи зависит от чьей-то прихоти или случая, значит, ею пренебрегают, и ее ждет неминуемая гибель. Мы должны ставить семью выше работы, развлечений и амбиций. Должны иметь план роста и процветания. Жизнь без семьи скудеет, превращается в череду событий, скуку, бесконечный поток несчастий и заканчивается одиночеством. Без общей цели отдача и усердие сменяются медленным упадком, за которым следуют разочарование и нищета. Когда рушится семья, рушится мир.

Сильвио Кабрелли

1947

На этом текст не заканчивался. Олимпио прочитал постскриптум.

Я рассказывал своим внукам историю о слонихе, которую мне рассказал когда-то мой тесть, Пьетро Кабрелли. Он услышал ее от одного человека, когда много лет назад был в Индии. История заканчивалась смертью слонихи, но спустя годы я решил изменить концовку, чтобы не огорчать детей, и оставил слониху в живых. Дорогие мои, вы сами творите свою судьбу. В ваших руках и концовка вашей истории, и начало новой, ведь она начинается каждый раз, когда рождается ребенок. Бог всегда знает, что делает.

Олимпио сложил листок и убрал его обратно в конверт.

Он наполнил кормом миску Ардженто и кинул жевательную косточку Беппе. Взял на кухне с подноса кунжутное печенье Иды Касичьяро и откусил кусочек, проходя по квартире и выключая везде свет. Потом поднялся по лестнице в спальню. Присел на край кровати и доел печенье. Прошел в ванную и, не глядя в зеркало, почистил зубы.

Олимпио вернулся в спальню, откинул покрывало к изножью кровати. Сбросил тапочки и лег на свою половину. Протянул руку, ощупал соседнюю половину, принадлежавшую Матильде. Пятьдесят четыре года подряд он целовал на ночь одну и ту же женщину, а теперь ее не стало. Он часто задавался вопросом, каково это – чувствовать разбитое сердце, но ответить не мог, потому что подобная боль была ему незнакома. И вот он ее испытал. Его душили рыдания, он не смог их сдержать. Через какое-то время сел, вытер слезы рукавом пижамы. Вдруг услышал, что в дверь скребется Беппе. Он включил свет, поднялся и впустил пса, следом за которым, к его удивлению, вбежала Ардженто. Собака и кошка никогда не оставались на ночь в их спальне. У пса было место под лестницей, а кошка, насколько он знал, бродила по дому, пока не устраивалась на книжной полке.

Олимпио посмотрел на питомцев. «Что же нам теперь делать, а?» – произнес он вслух. Он вернулся к кровати, но, вместо того чтобы лечь на свою половину, подошел к стороне Матильды. Забрался под одеяло и выключил свет. Заложив руки за голову, уставился на темный потолок, словно на пустую театральную сцену. Вскоре на сцене появилась юная Матильда. Он присоединился к ней в момент их первой встречи. Перед ним разворачивалась история их любви. Он вспоминал, во что она была одета, как двигалась, ее запах и улыбку. Она была единственной женщиной, с которой он мог поговорить, и, полагая, что это может стать ключом к счастливому браку, он всегда старался поддержать разговор. Всю свою жизнь он любил только одну женщину, и другой такой не было на свете.

Вдруг Беппе запрыгнул на кровать и положил голову на грудь Олимпио. Хозяин принялся осторожно гладить собаку и тут почувствовал, как по нему прошлись четыре кошачьи лапы. Ардженто заняла место на подушке у самого изголовья кровати. Трое осиротевших вскоре уснули и проспали вместе до восхода солнца.

38

Глазго

Наши дни

– Держи, Nonno. – Анина откинула для деда столик на спинке переднего кресла.

– Не надо со мной нянчиться.

– Это ты должен со мной нянчиться. Проверь свой билет. Сегодня двадцать восьмое августа. В этот день я должна была выходить замуж за Паоло Улиано.

– Может, повернем обратно?

– Не в обозримом будущем.

Олимпио улыбнулся.

– Ты читала контракты, которые я тебе оставил?

– Да. У меня есть вопросы.

– Надеюсь, я смогу на них ответить.

– Не сможешь ты, ответят юристы. С тобой легко работать, Nonno. Ты прямо говоришь то, что думаешь.

– Неужели? Твоя бабушка называла меня упрямым ослом. И я точно могу им быть. Я же родом из Ломбардии, из семьи фермеров. Когда я приехал в Тоскану, твой прадед Сильвио взял меня на работу. Обучал всему. Так что начинал я так же, как и ты.

– А когда он ушел на пенсию?

– Он так и не ушел. Но я тоже его кое-чему научил. Сильвио огранял камни семь дней в неделю. Если у него не было своих заказов, он брал работу у других ювелиров, чтобы не сидеть без дела. Я пытался объяснить, что такая передышка – это бесценное время. Время, когда мастер мечтает. Обдумывает. Воображает. Беспрерывная работа стачивает его силы, а не только камни. Ты не представляешь, каких трудов мне стоило уговорить его выключить станок.

– И что, в итоге выключал?

– К концу жизни тесть понял, о чем я ему говорил. Я частенько видел, как он прогуливается по набережной, останавливается попить из фонтанчиков. Он играл в карты в саду Бонкурсо с другими стариками. Думаю, он понял, что если не поднимать голову от станка, то не увидишь, что происходит вокруг. И пропустишь жизнь.

* * *

Когда Олимпио и Анина забрали свой багаж и прошли таможенный контроль, в Глазго было уже за полдень. Встреча с новым покупателем ожидалась не раньше следующего утра. Они оставили багаж в отеле и отправились знакомиться с городом.

Солнце то и дело выглядывало из-за сиренево-голубых, словно барвинки, облаков. Район Глазго вдоль северного берега реки Клайд представлял собой беспорядочную смесь симпатичных кирпичных домов, заводских построек и современных магазинов. На заднем плане возвышались небоскребы с зеркальными окнами, в которых отражался городской пейзаж.

Отворив бронзовые двери, дед и внучка вошли внутрь собора Святого Андрея. Неф был залит золотистым светом из окон, расположенных под сводчатым потолком. Бледно-желтые стены, полы из светлого мрамора и дубовые скамьи вместе напоминали освещенное солнцем пшеничное поле.

– Чувствую себя внутри обручального кольца, – поделилась ощущением Анина. – Столько золота.

Они перекрестились и преклонили колени перед главным алтарем. Анина направилась к нише, где стояла статуя Пресвятой Девы Марии. Какое-то время она смотрела на безмятежную фигуру Богородицы с раскинутыми руками, стоящей на синем земном шаре и одной ногой попирающей гипсового змея. Анина порылась в кошельке в поисках мелочи. Олимпио ждал в стороне, пока внучка бросала монетку в прорезь шкафчика, чтобы зажечь свечу. Она опустилась на колени, закрыла глаза и сложила руки в молитве. Через несколько мгновений встала и перекрестилась. Повернувшись к деду, спросила:

– Nonno, не хочешь поставить свечку?

– Ты поставила за бабушку?

– Конечно.

– Тогда можем идти, – сказал Олимпио, но вдруг какая-то мысль пришла ему в голову, он нахмурился и, похоже, передумал. Он полез в карман, достал монетку, бросил ее в шкафчик и зажег свечу. Опустился на колени, чтобы помолиться.

– Nonna это оценит. – Анина похлопала деда по спине.

– Это не за нее. – Олимпио встал. – За Доменику. Твоя бабушка так и не стала прежней после того, как мы потеряли ребенка. Эту боль она носила в себе до самого конца.

Анина вышла вслед за дедом на улицу.

Рядом с собором за каменной оградой располагался церковный сад. Чугунные ворота были открыты.

Олимпио остановился у входа и прочитал вслух со своего телефона:

– Сад был спроектирован Джулией Кьярини, архитектором из Рима. – Он убрал телефон в карман, сцепил руки за спиной и прошелся среди мемориальных плит из зеркального стекла в центре открытого пространства. – Мы проделали весь это путь, чтобы увидеть работу итальянки.

На высоких стеклянных плитах были выгравированы изречения философов, поэтов и святых. Дорожку между плитами прорезал неглубокий желоб, по которому струился поток кристально-чистой воды. Изучив все вокруг, Анина нашла мемориальную доску с именами итальянцев и членов экипажа, погибших на «Арандоре Стар».

– Nonno, иди сюда.

Олимпио подошел к стене, в которую была вмурована доска. Он пристально всматривался в имена и вдруг взволнованно произнес:

– Это он. Это отец Матильды. – Олимпио подумал, что для его жены было бы очень важно увидеть доказательства того, что Джон Лоури Мак-Викарс действительно жил, погиб, служа своей стране, и память о нем чтут в этом итальянском саду в Шотландии. – Я должен был привезти ее сюда, – сказал он с сожалением.

– За одну жизнь нельзя успеть сделать все, что тебе бы хотелось. – Слова Анины прозвучали так, будто их произнесла Матильда. Девушка развернула кальку и приложила ее к доске. Она достала из-за уха карандаш, начала водить им по буквам. Вскоре имя ее шотландского прадеда проявилось на белой прозрачной бумаге, как будто сам Мак-Викарс выглянул из-за серых облаков, чтобы поприветствовать их.

– Анина Тицци!

– Да, Nonno? – Анина продолжала колдовать с карандашом и калькой.

– У тебя что, татуировка?

Рукав на поднятой руке Анины задрался, оголив узор.

– Не смотри.

– Твоя бабушка терпеть не могла татуировки.

– Возможно, эта ей бы понравилась.

Анина сунула карандаш за ухо, закатала рукав и показала деду со вкусом сделанную татуировку. На внутренней стороне предплечья тонким витиеватым шрифтом было выведено имя «Матильда».

– Как они это сделали? – поразился Олимпио.

– Они мастера своего дела. Я попросила их скопировать бабушкину подпись с чека, который она мне прислала на прошлый день рождения. Я его так и не обналичила, будто чувствовала. Тебе нравится?

– По-моему, да, – с удивлением произнес Олимпио.

– Я рада. В конце концов, я немножко шотландка. Значит, во мне тоже живет бунтарь.

Как это нередко бывает в Шотландии, небо без предупреждения разверзлось, и в сопровождении грома хлынул сильный ливень, словно для итальянских туристов у небес был припасен какой-то особый замысел.

Анина быстро спрятала кальку под легкую куртку. Олимпио застегнул плащ и поднял голову.

– Скорее, Nonno. Бежим!

Эпилог

Карур, Индия

Наши дни

Щуплый босой мальчишка лет одиннадцати стоит на коленях на дне ямы и роет руками красноватый грунт. Это его яма, он копал ее почти два месяца. Около двух футов шириной и около пяти глубиной. У него нет кепки, чтобы спасаться от палящих лучей, и потому он намотал на голову футболку. Когда розовые облака, плывущие по лазурному небу, прикрывают солнце, становится чуть легче. Из одежды на нем лишь шорты, они сильно ему велики, и он завязал их на животе узлом, чтобы не свалились. На штанине крупными буквами вышито «Nike».

Рядом с ним стоит пустая плетеная корзина. Он поднимает камень, похожий на наконечник стрелы, и постукивает им по выходу породы. Опускает голову к земле. Примерно в двадцати футах от него копает его брат, только на глубине десяти футов. Он старше, опытнее и, конечно, проворнее. По всему огромному пространству рассеяны мальчишки из их деревни, и все они заняты одним и тем же: стучат камнем о камень и прислушиваются в надежде услышать глухой звук. Камень, издающий такой звук, уже не просто камень – в нем живет рубин.

Мальчик счищает землю вокруг породы. Земля влажная – значит, рядом змеи или подземный ручей. Неподалеку протекает река Амаравати. После весенних дождей здесь всегда грязь – вода просачивается вглубь, и паутина ручейков тянется на многие мили. Есть старинная история о слонихе, которая погибла на берегу реки, спасая камни, добытые в шахте, и теперь, столетия спустя, на месте ее гибели растет пышная зелень. В ее честь эту зелень называют «слоновьими ушами».

Камнем-наконечником мальчишка постукивает по куску породы, высвобождая его. Наконец он вытаскивает добычу размером с большой мужской ботинок. Он стучит обломком по откосной стене. Стягивает с головы футболку.

Кусок породы в его руках тяжелее, чем обычный камень такого размера. Руки подсказывают ему, что этот – особенный. На ощупь он пористый, но в нем есть и плотные бороздки, и ямки. Мальчик проводит пальцами по выступам и трещинам. Он ощущает прохладные струйки, похожие на стекло. Протирает кусок породы футболкой. На одной стороне – серо-черные полосы, как на обычном камне. Сердце его падает. Но нутром он чует, что сдаваться нельзя.

Мальчишка переворачивает камень и протирает его обратную сторону. Ткань за что-то цепляется. Это комочки налипшей глины. Краями футболки он трет поверхность, и красные комочки отваливаются. Мальчишка взволнован, он чувствует, что это не просто камень, но торжествовать не спешит, ведь он не привык к хорошим новостям, да и не готов сразу доверять глазам. Но тут он замечает золотые отблески и кроваво-красные прожилки, такие темные, что кажутся пурпурными. Рубин «голубиная кровь»! Он знает, ведь когда-то торговцы дали ему подержать такой камень. Он хорошо запомнил, как выглядел тот рубин, и теперь каждый раз перед сном представляет его, мечтая, что однажды найдет такой же. И вот находит. Сердце его начинает колотиться так, будто вот-вот взорвется под тощими ребрами.

Он заворачивает добычу в футболку и карабкается наверх. Осматривает грязное поле, усеянное мальчишками. Он зовет своего брата. «Aaie!»[179] – кричит он. Старший брат сразу бежит к нему, по голосу младшего он понимает, что тот отыскал сокровище.

Мальчишки бросают свои инструменты и вылезают из ям. «Aaie!» – кричат они. И вот уже целая ватага бежит к тому, кто держит в руках камень. Они окружают его.

Если один из них находит рубин, доход они делят поровну. Это значит, что у всех будет еда. Они – семья, связанная чем-то большим, чем одна фамилия. У них общий стол и общий пир.

Мальчишки прыгают, поют и танцуют, празднуя свою удачу. Счастливчик держит рубин высоко, чтобы видели все. Он поднимает лицо к солнцу и громко кричит:

– Заживем!

Послесловие

Этот роман о том, как мы живем и что оставляем после себя. Конечно, дорогой читатель, ты возразишь, что он и о многом другом, но в центре всего, и уж точно в центре историй, которые я стараюсь рассказывать, всегда находится семья. Эту книгу я посвящаю своей дочери Лючии. Когда она вошла в этот прекрасный, измученный мир, наша жизнь наполнилась смыслом. Названная в честь моей бабушки по материнской линии, Лючии Боничелли, наша дочь унаследовала ее доброе сердце, способность сопереживать и внимательность к деталям.

Когда Лючии было пять лет, я спросила ее, кем она хочет стать, когда вырастет. Я ожидала, что она скажет «учителем», «художником» или «астронавтом», а она ответила «хочу стать доброй». Она понимает, что доброта – это моральный долг. Никто ее этому не учил, просто в ней это заложено. Очень надеюсь, что, помимо духовных даров, Бог наградил ее нравственными качествами, которые будут служить ей опорой после нашего ухода, и прежде всего способностью любить.

Если вас заинтересует тема высылки из Шотландии итальянских мужчин в период Второй мировой войны, рекомендую прочитать книгу Питера и Лени Гиллман «Всех под арест! Как Британия выдворяла беженцев военного времени». Книги Джона Гюнтера «Внутри Европы» и «Внутри Латинской Америки» позволят глубже понять политическое, экономическое и моральное состояние европейских стран накануне и во время Второй мировой войны.

Для более глубокого погружения в исторический контекст, на фоне которого разворачиваются события романа, я прочитала книги Герберта Уэллса, Эрика Ларсона, Филипа Пэриса, Донателлы Томбаччини и Освальда Мосли. Эссе «Доктрина фашизма» Бенито Муссолини раскрывает основы дьявольской сущности диктаторов. Тем, кто ищет истину и красоту, рекомендую к прочтению «Переход через Альпы» Хелен Баролини, «Тосканское детство» Кинты Бивор, автобиографию Франко Дзеффирелли и «Блюда Тосканы» Джулиано Буджиалли.

Мы в большом долгу перед нашими медсестрами, без которых невозможно исцеление. То, что они поделились со мной своими историями, – огромная честь для меня. Я безмерно признательна сестрам больницы Святого Винсента в Нью-Йорке и служительницам Богородицы медицинского центра Святой Марии в Вирджинии. Благодаря Кэтрин Шонесси Бреннан я получила представление об уходе за пожилыми пациентами. Моя невестка Бренди Трижиани, медсестра онкологического отделения, вдохновила меня на описание дружбы молодых медсестер в больнице Святого Иосифа в Марселе. Покойная Ирен Халми была медсестрой во время Второй мировой войны, ее рассказы о том времени оказались просто бесценны. Ральф Стэмпоне, служивший в ВМФ США до 1946 года, поделился знаниями о медицинских процедурах, применявшихся во время войны.

История итальянской иммигрантки в Шотландии не была бы рассказана без Нины Пассарелли, которая в период Второй мировой училась в школе при монастыре Нотр-Дам-де-Намюр в Дамбартоне. Дочь Нины Анна поделилась известными ей фактами. К сожалению, Нина скончалась, когда я писала роман. Я очень благодарна всей семье Касавекья – Пассарелли за то, что они посвятили меня в подробности жизни Нины.

На съемках картины «Перемены»[180] я влюбилась в Шотландию и шотландцев. Величественные виды сельской местности напоминали мне родные края в Аппалачах. Спасибо, Кэти Ли Гоффорд, за то, что доверила мне стать режиссером твоего фильма. Энди Харрис, наш сценограф, показал мне неподвластную времени красоту своей страны, которую мастерски запечатлел гениальный оператор Рейналдо Виллалобос. Меган и Крейг Фергюсон, мои любимые хранители замка, позаботились о том, чтобы Шотландия оставалась в моей душе еще долго после того, как я ее покину.

Правду говорят, что, потеряв мать, никогда не перестаешь о ней горевать. Когда я писала этот роман, я очень часто вспоминала свою маму, Иду Боничели Трижиани. Мои бабушки тоже присутствовали в моих мыслях. Одна из них, Виола Перин Трижиани, каким-то образом прочно обосновалась в подсознании Матильды Роффо. Когда я пишу о жизни творческих людей и/или о диктаторах, я непременно вспоминаю своего деда Энтони (он бы счел это забавным, но как уж есть).

Спасибо моим братьям и сестрам, их женам и мужьям, их семьям. Дейв и Кэрол Стефенсон, пожалуй, лучшие свекор и свекровь, о которых только можно мечтать. Их сын и мой муж Тим способен исправить все, включая сломленный дух. Он рядом и в горе, и в радости.

Я бесконечно благодарна двум священникам. Это достопочтенный Джозеф Мак-Шейн, посвятивший свою жизнь и свое сердце Фордемскому университету. Общение с ним просто бесценно. И это священник в соборе Святого Андрея в Глазго, который пригласил меня посетить мемориал в честь итальянских шотландцев, погибших на «Арандоре Стар». Случайная встреча побудила меня написать этот роман, и мне открылась подлинная история, которая изменила мой взгляд на мир. Падре, хоть я и не знаю вашего имени, я никогда вас не забуду. Mille grazie.

Примечания

1

Погонщик слонов. – Здесь и далее примеч. перев.

2

Пошла! (хинди)

3

Деташе – разновидность приема исполнения на струнных смычковых инструментах.

4

Итальянские круассаны.

5

Тирренское море (ит.).

6

Карнавал в Виареджо – второй по масштабности после Венецианского карнавал в Италии, проходит ежегодно в течение трех недель и начинается примерно за месяц до начала Великого поста.

7

«Испытание совести» – в католической традиции особая разновидность духовных упражнений, нацеленных на лучшее познание самого себя и нравственное совершенствование.

8

Начиная с 5-го воскресенья Великого поста все священные изображения – иконы и статуи – закрываются фиолетовой или черной тканью.

9

Пасхальный обед (ит.).

10

Праздник прошел хорошо? (ит.)

11

Розовый (ит.).

12

Желтый (ит.).

13

Зеленый (ит.).

14

Дверь голубого цвета (ит.).

15

Джозуэ Кардуччи (1835–1907) – итальянский поэт XIX века, лауреат Нобелевской премии по литературе.

16

Цвет апельсина (ит.).

17

Городок в провинции Лукка региона Тоскана.

18

Да-да (ит.).

19

С днем рождения (ит.).

20

Яблочный (ит.).

21

Знаменитая итальянская фабрика фарфора, основанная в 1743 году.

22

Гора в Апуанских Альпах.

23

Пойдем! (ит.)

24

Бабушка (ит.).

25

Небольшой приморский городок в регионе Лигурия.

26

Ступенчатая огранка, имеющая восьмиугольную форму.

27

Матерь Божия! (ит.)

28

Большое спасибо (ит.).

29

Колдунья, ведьма (ит.). Рассказы о ведьмах – одна из самых популярных тем тосканского фольклора.

30

Итальянский пончик.

31

Видимо, героиня иронизирует, что ей по возрасту положено носить одежду с длинными рукавами и не нужно задумываться, как выглядят руки.

32

В конце XVII столетия огранщик Виченцо Перуцци из Венеции разработал новый вид огранки алмаза – 58 граней; по форме нижняя часть бриллианта похожа на конус.

33

Дедушка (ит.).

34

Здесь, вероятно, отсылка к фильму Стивена Спилберга «Большой и добрый великан».

35

Огранка «багет» – ступенчатая огранка в форме строгого прямоугольника или трапеции.

36

Ювелирная техника, использующая ажурный или напаянный на металлический фон узор из тонкой золотой, серебряной или медной проволоки.

37

Бриолет – стиль огранки драгоценных камней, удлиненная граненая грушевидная форма.

38

Прабабушка (ит.).

39

&, логограмма, заменяющая союз «и».

40

Сосновый парк в Виареджо.

41

Столичный регион Италии, состоит из пяти провинций, включая Рим.

42

Базилика святого Себастьяна в Риме.

43

Остров в Тирренском море.

44

Церковь Благовещения Пресвятой Богородицы.

45

Сейчас же (ит.).

46

Бастард, незаконнорожденный (ит.).

47

Доктор (ит.).

48

Имеется в виду католический обычай троекратного биения себя в грудь в знак покаяния.

49

Прекрасный вид (ит.).

50

Город в Италии в регионе Умбрия.

51

Тетя (ит.).

52

Серия сказок американского писателя Лаймена Фрэнка Баума.

53

Фриттата – итальянский омлет с начинкой.

54

Царица (ит.).

55

Храбрость, мужество (ит.).

56

Гора в Апуанских Альпах.

57

Мертвец, покойник (ит.).

58

Дорогая (ит.).

59

Подарок (ит.).

60

Банк Италии (ит.).

61

Вид пасты.

62

Ювелирный термин «паве» происходит от французского слова pavé, что в переводе означает «мостовая». Украшения в технике паве, тщательно покрытые кристаллами, напоминают выложенные камнями улицы.

63

Католическая женская монашеская конгрегация сестер-францисканок.

64

Листовая брокколи.

65

Корзина (ит.).

66

Вождь, предводитель (ит.).

67

Фигура в танце.

68

Старинный веселый танец крестьян Северной Италии.

69

Амуры (ит.).

70

Тарантелла – итальянский народный танец.

71

Разновидность богослужебной утвари, металлическая конструкция в форме солнца с лучами, используется при торжественном выставлении Священных даров.

72

Город, в котором находится летняя резиденция Папы Римского.

73

Черная рубашка – форма итальянских фашистов.

74

Паста с фасолью.

75

Кронпринцесса (ит.).

76

Великая война – в Европе так называют Первую мировую войну.

77

Пение без музыкального сопровождения.

78

Какая чудесная семья (ит.).

79

Хозяин, господин (ит.).

80

Мэр, городской голова (ит.).

81

Розарий – традиционные католические четки, а также цикл молитв («Отче наш», «Радуйся, Мария» и «Слава»), читаемых по этим четкам.

82

Один из титулов высшего католического духовенства.

83

Военно-морской флот Королевства Италии (ит.).

84

Панеттоне – итальянская версия кулича.

85

Имеется в виду Фатимская Богоматерь.

86

Добро пожаловать в ваш новый дом (ит.).

87

Сосуд со святой водой.

88

Сэвил-роу – известная улица Лондона, где располагаются ателье по пошиву мужских костюмов.

89

Пассажирский лайнер британской судоходной компании «Блю Стар Лайн».

90

Вандербильты – семья американских миллионеров.

91

С любовью (ит.).

92

Документ, предъявляемый властям и удостоверяющий судно, груз и названия портов, куда оно направляется.

93

Городок в Италии, в регионе Калабрия.

94

Высокий столик с наклонной столешницей, на который кладут иконы или богослужебные книги.

95

Учитель церкви – почетное звание, даваемое Римско-католической церковью заслуженным богословам.

96

Метание бревна – традиционное шотландское соревнование в играх горцев.

97

Имеется в виду святая Екатерина Сиенская.

98

Route de la Gineste – живописная дорога из Марселя в Кассис – городок на юго-востоке Франции, примерно в 20 километрах от Марселя.

99

Данди – город в Шотландии.

100

Барди – коммуна в провинции Парма в Италии.

101

Дымарь – устройство для подкуривания пчел дымом с целью их усмирения.

102

Дамбартон – городок в Шотландии, в пригороде Глазго.

103

Женская монашеская конгрегация, основанная во Франции в 1804 году. Иное название – Сестры Нотр-Дам-де-Намюр.

104

Сатурно – круглая широкополая шляпа.

105

Имеется в виду Святое сердце Иисуса – один из наиболее известных и почитаемых символов католической церкви.

106

Идеальный (ит.).

107

Полента – каша из кукурузной муки, аналог мамалыги. Очень распространена в Северной Италии.

108

Крепкий, здоровый (ит.).

109

Фоджа – город в Италии, в регионе Апулия.

110

Новена – традиционная католическая молитвенная практика, заключающаяся в чтении определенных молитв в течение девяти дней подряд.

111

Извини (ит.).

112

Талли – так шотландцы называли киоски с едой (в том числе с мороженым), которые держали итальянцы, а также, с пренебрежительным оттенком, самих итальянцев.

113

Эмилия-Романья – одна из самых больших областей Италии.

114

С Рождеством (ит.).

115

Дерута – городок в Италии, известный своими керамическими изделиями.

116

Прато – город в Тоскане, считается текстильной столицей Италии.

117

Какая красивая, правда? (ит.)

118

Имеющие схожие взгляды.

119

Корк – графство на юге Ирландии.

120

Макрум – торговый город в графстве Корк.

121

Килларни – город в Ирландии.

122

Эта статья была опубликована в газете «Дейли миррор» 27 апреля 1940 года. Здесь отсылка к кофе (основной итальянский напиток), который, согласно известному выражению, должен быть «черным, как дьявол и горячим, как адский огонь».

123

Холирудский дворец – резиденция британских монархов в Шотландии, расположенная в Эдинбурге.

124

Подземное помещение храма.

125

Праздник Тела и Крови Христовых – католический праздник в честь установления Иисусом Христом таинства причащения.

126

Энкоутс – район возле центра Манчестера.

127

Освальд Мосли – британский политик, основатель Британского союза фашистов.

128

Полк Апулии (ит.).

129

Узкая улочка (ит.).

130

Шпинель – натуральный камень, популярен у ювелиров из-за разнообразия оттенков.

131

Маленький город недалеко от Венеции.

132

Девенпорт – военно-морская база Королевского флота Великобритании.

133

Страны Оси – страны гитлеровской коалиции: Германия, Италия и Япония.

134

Обои с орнаментами английского художника и дизайнера текстиля Уильяма Морриса (1834–1896).

135

Стапель – сооружение для постройки или ремонта судна и спуска его на воду.

136

Битва на Сомме – битва на берегах реки Соммы на севере Франции, одно из крупнейших сражений Первой мировой войны.

137

Чертополох считается символом Шотландии.

138

Патена – здесь: металлическая пластина, которая держится под устами верующего в тот момент, когда ему преподается гостия.

139

Гостия (облатка) – тонкий хлебный диск, аналог православной просфоры.

140

Ритуал предполагает, что священник выходит первым.

141

Строка из молитвы св. Франциска «Господи, сделай меня орудием Твоего Мира».

142

Город в Англии недалеко от Манчестера.

143

Фабрика «Уорт Миллс» – построенная в 1891 году и когда-то крупная, а на момент начала войны заброшенная ткацкая фабрика в Бери.

144

Белая жесткая вставка в стоячий воротник сутаны.

145

Итальянские сушки или бублики, бывают сладкими либо пикантными.

146

Не смотрите наверх. Там немцы (ит.).

147

Чайная компания Мазаватти, основанная в 1887 году, в конце XIX века была одной из самых популярных в Великобритании.

148

Поздравляю! (ит.)

149

Так называют Ирландию из-за круглогодичной зеленой растительности.

150

Залив Атлантического океана на северо-западе Ирландии.

151

Британский океанский лайнер, спущенный на воду в 1934 году.

152

О дне же том, или часе, никто не знает, ни Ангелы небесные, ни Сын, но только Отец (Марк, 13:32).

153

Аллюзия на псалом 89 (по Библии Короля Якова – 90): «Дней лет наших – семьдесят лет».

154

Бесполезно! Черт бы побрал этих немцев! (ит.)

155

Мужайтесь (ит.).

156

Песчаный пляж на побережье залива Донегол.

157

Итальянский актер.

158

Моллюск, раковина (неаполитанский диалект).

159

«Шуша» – итальянская драма 1946 года режиссера Витторио Де Сики.

160

Евреи (ит.).

161

Разновидность неаполитанского диалекта, на котором говорят в регионах Апулия и Базиликата.

162

Какая ты милая и красивая (ит.).

163

Малышка, кроха (ит.).

164

Область на севере Италии.

165

Ты великолепная женщина (ит.).

166

Фальшфейер – пиротехнический сигнальный огонь, используемый для освещения местности или для подачи сигналов.

167

Неспешная пешая прогулка, преимущественно после ужина (ит.).

168

Пляж Леччона (ит.).

169

Лоуленд – низинный юг Шотландии.

170

Годега-ди-Сант-Урбано – местность недалеко от Тревизо.

171

Еврейское название клецок/вареников.

172

Тальятелле со сливочно-грибным соусом. Дословно – солома и сено (ит.).

173

Имеется в виду семья Сальваторе Феррагамо, основавшего известный бренд обуви, а затем одежды и других изделий.

174

Бизнес-династия, основанная Джованни Аньелли, одним из создателей компании «Фиат-Моторс».

175

Мост Свободы – мост в Венеции, соединяющий город с материком.

176

Эдна Фербер (1885–1968) – американская романистка, сценарист и драматург. За роман «Такой большой» удостоена Пулитцеровской премии в 1924 году.

177

Отсылка к фильму Сидни Поллака «Какими мы были» (1973), где в главной роли снимался Роберт Редфорд.

178

Культурный объект Тосканы, недалеко от Виареджо. Это музей, посвященный композитору Джакомо Пуччини, который жил там с 1900 по 1921 год.

179

Радостное восклицание типа «Эйе!» (хинди).

180

Фильм 2020 года, режиссером была Адриана Трижиани.

Content

Адриана Трижиани
Добро не оставляйте на потом

Часть первая

Пролог

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

Часть вторая

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

Часть третья

34

35

36

37

38

Эпилог

Послесловие

Примечания