Дориан Сукэгава

Бобовые сласти

あん

ドリアン助川

Печатается с разрешения POPLAR PUBLISHING CO., LTD при содействии агентств Japan UNI Agency, Inc и Vicki Satlow of The Agency srl

Перевод с японского Дмитрия Коваленина

Иллюстрации Анны Увижевой

Дизайн обложки Анны Анциферовой

Руководитель по контенту Екатерина Панченко

Ведущий редактор Мария Логинова

Литературный редактор Елена Васильева

Корректоры Елена Васильева, Ольга Левина

Компьютерная верстка Александры Коротаевой, Анны Анциферовой

Продюсер аудиокниги Ксения Корсун

Специалист по международным правам Наталья Полева

© Durian Sukegawa 2013, 2015

First published in Japan in 2013 by POPLAR PUBLISHING CO., LTD. and revised edition published in 2015 by POPLAR PUBLISHING CO., LTD.

© Коваленин Д., перевод, 2024

© Увижева А., иллюстрации, 2024

© Издание на русском языке, оформление. Строки

* * *

Сластью бобов соблазненная,

Позволяю себя завести

В самую глубь чьей-то жизни.

Тавара Мати

Глава 1

Торговый квартальчик Сакура-дори. Кондитерская «Дорахару».

Весь этот день, — впрочем, как и в любой другой, — Сэнтаро суетился вокруг жаровни.

Лавочка «Дорахару» тулилась между других магазинчиков в нескольких метрах от железнодорожного полотна. По обочинам этой улочки уже распускались сакуры, но железные ставни у большинства заведений оставались опущены до земли.

И все же с началом весны прохожих за окном прибавилось. Особенно молодежи. Похоже, нежно-розовые лепестки так и притягивали сюда всю округу.

Вот и теперь на тротуаре стояла какая-то старушка в белом. Заметив ее, Сэнтаро тут же опустил взгляд обратно к миске, в которой взбивал тесто. Что ж! Одна из сакур растет прямо за окном и уже расцветает пышным облачком, вот бабуля и остановилась полюбоваться, решил было он.

Но когда снова взглянул за окно, старушка стояла на том же месте. И смотрела, похоже, совсем не на сакуру, а прямо на него, Сэнтаро. Он машинально кивнул. Суховато улыбнувшись, она приблизилась к его окошку.

А лицо-то знакомое, подумал Сэнтаро. Кажется, она уже заглядывала в «Дорахару» пару дней назад.

— Вот это! — сказала вдруг старушка. И, подняв крючковатый палец, ткнула в строчку объявления на оконном стекле. — «Возраст не имеет значения». Это правда?

Венчик в руке Сэнтаро застыл.

— Смотря о ком вы подумали, — отозвался он. — О внучке?

Не ответив, старушка прищурила один глаз. Под порывом легкого ветерка ветви сакуры заколыхались. Несколько лепестков, залетев в окно, спланировали прямо на жаровню.

— А что… — Старушка наклонилась ближе. — Я вам не подойду?

— П-простите? — не понял Сэнтаро. Но она однозначно указывала пальцем на себя.

— Я и сама давно о такой работе мечтала…

Не сдержавшись, он хохотнул.

— А вам сколько лет?

— Полных — семьдесят шесть.

Как бы ее не обидеть? Сэнтаро поводил венчиком вверх-вниз, подыскивая слова.

— Но… Я плачу совсем мало. Шестьсот иен в час.

— А? Что, простите?

Старушка приложила к уху скрюченную ладонь.

Сэнтаро навалился на подоконник животом. Обычно в такой позе он вручал сладкие лепешки малым детям и старикам.

— Я говорю, плачу совсем мало! А помощник нужен, но не такой пожилой!

— Ах, вот вы о чем? — Ее крючковатый палец уткнулся в сумму на объявлении. — Ну, я-то и на половину согласна… За триста иен! Пойдет?

— Триста??

«Ну да!» — улыбнулись ее глаза из-под шляпы.

— И все-таки… лучше не стоит. Прошу понять меня правильно!

— Меня зовут Ёсии Токуэ. Ч-что?

Похоже, глуховатая старушка не понимает, что ей говорят, подумал Сэнтаро. И скрестил перед нею ладони, изображая отказ: нет, мол, так не пойдет.

— Мне очень жаль… — тут же добавил он.

— Ах, вот как?!

Ёсии Токуэ смотрела на него в упор. Глаза ее были разной формы.

— Это тяжелый физический труд, — пояснил Сэнтаро. — Уверен, вам это не…

Он не договорил. Токуэ Ёсии удивленно вытянула губы трубочкой — так, будто собралась втянуть в себя воздух. И указала на дерево у себя за спиной.

— Кто это посадил? — спросила она Сэнтаро.

— Что??

— Вот эту сакуру, — уточнила она, глядя уже на дерево. — Кто ее посадил?

Сэнтаро окинул взглядом пышную крону.

— Понятия не имею.

— Но кто-то же посадил ее, верно?

— Прошу прощения! Я не из этих краев…

Похоже, Токуэ Ёсии собиралась сказать что-то еще. Но увидев, как Сэнтаро перехватил венчик для теста, добавила только: «Еще приду!» — и, отойдя от его окошка, заковыляла куда-то в противоположную от станции сторону. Походка ее была скованной, напряженной.

Сэнтаро опустил взгляд — и продолжил сражаться с тестом.

Глава 2

Кондитерская «Дорахару» работала без выходных. Каждое утро ровно в одиннадцать Сэнтаро поднимал жалюзи и начинал торговлю. А за два часа до этого переодевался в поварскую робу, чтобы взбить тесто — да напечь побольше лепешек до открытия. Другие кондитерские, конечно, начинают день еще раньше. Иначе просто столько, чтобы хватило на весь день, не напечь никак. Но у «Дорахару» — свой стиль выживания, и даже время там бежит по-своему…

Вот и в это утро он выпил свой обычный кофе — и допинал от двери до кухонного стола только что доставленный картонный ящик. В ящике был цубуан — готовая начинка для дораяки[1] в пластмассовых банках. Достав одну, Сэнтаро открыл ее — и перемешал новую пасту с остатками вчерашней.

Хотя серьезные кондитерские себе такого не позволяют, — готовить дораяки с покупной начинкой куда удобнее, чем делать ее самому. В замороженном виде бобовая паста и хранится дольше, — а вкус с ароматом хотя бы первое время остаются почти такими же.

Поэтому у кого как, но у Сэнтаро в лепешках начинка всегда была покупная. Так повелось в «Дорахару» еще со времен предыдущего, ныне покойного шефа. Благодаря приятелю-оптовику китайский цубуан — сладкая паста с цельными бобами — в ящиках по пять килограммов поставляется бесперебойно.

За счет этого «Дорахару» и выживала. Разоряться не разорялась, но и очередей не собирала. Израсходовать банку начинки за день не удавалось еще ни разу. Сколько-то всегда оставалось. Замороженные остатки можно было подмешивать к содержимому новой банки и назавтра, и на послезавтра, а то и через пару дней. Безотходное производство!

Заготовив начинку, Сэнтаро взялся за тесто. В принципе, даже тесто можно заказывать у поставщика, — только взбивать самому все-таки гораздо дешевле.

Он закинул в миску все ингредиенты, тщательно их перемешал. А потом запалил газ под грилем — и начал жарить лепешку за лепешкой, переворачивая каждую деревянной лопаткой до тех пор, пока не подрумянится с обеих сторон. Навалив целый противень пышных, жизнерадостных кругляшей, он упрятал всю партию в стеклянный термоконтейнер, чтобы не остывали весь день.

Пора открываться…

Не дрогнув ни мускулом на бесстрастном лице, Сэнтаро глубоко вздохнул — и поднял железную штору.

В обеденный перерыв, присев на стульчик у плиты, Сэнтаро уплетал бэнто из ближайшего комбини[2], как вдруг за окном замаячила уже знакомая белая шляпа.

— Ну, бабу-уля… — поморщившись, пробормотал Сэнтаро. Но, завидев ее улыбку, все же оторвал шаровары от стула.

— Э-э… То́куэ-сан? — уточнил он. — Так, кажется?

Лицо под шляпой сморщилось в улыбке.

— Да-да! — раздалось в ответ.

— Чем могу?..

Токуэ Ёсии достала из сумочки клочок бумаги. На нем было что-то написано. Синими чернилами. Округлым, затейливым почерком.

— Вот так мое имя пишется иероглифами, — сказала она, вручая записку ему.

— А!.. — отозвался Сэнтаро, едва скользнув по бумажке глазами. И тут же вернул записку. — Простите. Но вас я нанять не смогу.

Скрюченными пальцами старушка потянулась за бумажкой, но тут же замерла и спрятала руку.

— Как видите, пальцы у меня не самые ловкие. Так что я согласна и на двести!

— Вы о чем?

— Об оплате за час.

— Да нет же… Дело совсем не в этом!

Сэнтаро повторил, что нанять ее не может. И снова объяснил почему. А она, как и в прошлый раз, все смотрела на него долгим пристальным взглядом.

Он отступил на шаг, достал из контейнера пару лепешек, проложил между ними бобовую пасту. Может, если старушенцию угостить, она уйдет наконец восвояси?

Токуэ Ёсии словно прочла его мысли.

— Так вы что же, и начинку сами готовите? — уточнила она.

Сэнтаро нервно дернул кадыком.

— Это — секрет фирмы! — ответил он.

Неужели бабуля что-то заметила? Он бросил взгляд через плечо. Посреди стола, сбоку от недоеденного бэнто, красовалась банка с цубуаном. Крышка снята, ложка торчит наружу.

Загораживая телом улику, Сэнтаро придвинулся ближе к окну.

— Пару дней назад я пробовала ваши дораяки. Тесто вполне годное. А вот начинка, уж извините…

— То есть… сама паста?

— О да! Настроение человека, который ее готовил, понять невозможно.

— «Настроение»? Странно… — протянул он озадаченно, хотя и знал, что проблем с цубуаном быть не должно.

— Ну то есть… вкус вообще никакой!

— Варить цубуан — адский труд! Вот вы, бабуш… э-э, То́куэ-сан, никогда не пытались?

— Да я всю жизнь его готовлю. Уже пятьдесят лет.

Вздрогнув, Сэнтаро чуть не выронил дораяки, которые собирался положить для нее в пакет.

— Пятьдесят?!

— Ну да, с полвека. Дораяки — это всегда настроение, молодой человек!

— Ах, настроение? Да, конечно.

Он протянул ей пакет с дораяки — и тут его словно окатило ветром, налетевшим неведомо откуда.

— И все-таки — не обижайтесь, но… нанять я вас не могу.

— Серьезно?

— Увы. Мне очень жаль.

Не сводя своих странных глаз с Сэнтаро, Токуэ-сан выудила из сумочки кошелек.

— Денег не нужно, — сказал он.

— Это еще почему? С меня сто сорок иен, не так ли?

Старушка вывалила на узкий оконный прилавок пригоршню монет. Все пальцы ее левой руки были скрючены, а большой выгибался наизнанку. Отсчитать такими пальцами монету в сто иен плюс четыре монеты по десять ей удалось не сразу.

— И знаете что, молодой человек?

— Что?

Токуэ-сан снова полезла в сумочку.

— Попробуйте-ка вот это… — сказала она и водрузила на прилавок небольшой пластиковый контейнер с чем-то темным внутри.

— И что же там? — уточнил Сэнтаро.

Но Токуэ-сан уже отошла прочь от его прилавка.

— Бобовая паста?! — закричал он уже ей вдогонку.

Не сбавляя шага, Токуэ-сан обернулась, кивнула ему на ходу — и скрылась за поворотом.

Глава 3

Вечером того же дня Сэнтаро решил немного расслабиться в привокзальной лапшевне. Заказал себе горячего сакэ, а также тэмпуры и собы[3] на закуску. Втягивая лапшу и посасывая сакэ, он размышлял о том, что случилось за день.

Как только Токуэ-сан ушла, Сэнтаро выбросил ее «угощение» в мусорный бак. Хотя и не без укола совести, он все-таки убедил себя: лучше со всем этим не связываться. Но каждый раз, когда он выбрасывал что-нибудь еще, взгляд его так и цеплялся за утопающий в мусоре пластиковый контейнер.

Наконец он не выдержал — и выудил чертов гостинец из мусора обратно на свет. Ладно, сказал он себе, попробую разок. Из уважения к ее сединам. И, попробовав, немало удивился.

Этот цубуан отличался от того, что покупал он, как небо и земля. Глубокий, проникающий аромат. Густой, долгоиграющий вкус…

— Пятьдесят лет! — пробормотал Сэнтаро в чашечку с сакэ, в который раз пытаясь понять, что же именно его так поразило. — Дольше, чем я на свете живу!

Его взгляд заскользил по дощечкам с названиями блюд на стене. Каждую из дощечек хозяин лапшевни расписывал кистью вручную. Как всегда, при взгляде на этот убористый почерк Сэнтаро вспоминал свою мать.

— А ведь эта бабуля, считай, ее ровесница… — невольно добавил он, вспоминая картинку из детства — низенький письменный стол и склоненную спину матери, искусно выводящей иероглифы очередного письма.

Обычно на этом видении он одергивал себя — и переключался на мысли о чем-нибудь другом. Все равно его матушки давно уже нет в живых, да и с отцом он не встречался лет десять. Но сегодня проклятые воспоминания исчезать не хотели. Перед глазами вновь и вновь проплывал образ матери, учившей его читать и писать.

— Дьявол… — вырвалось с сивушным привкусом изо рта.

Никогда не знаешь, куда жизнь заведет, вздохнул Сэнтаро. В детстве он мечтал стать писателем. А что в итоге? Когда вышел из-за решетки, мама была уже на том свете. И вот уже несколько лет он занимается тем, чего когда-то и представить себе не мог: с утра до вечера, танцуя перед грилем, жарит чертовы дораяки.

Он подлил в чашечку еще сакэ, выпил залпом до дна. Словно пытаясь растворить горечь, окутавшую язык.

Мама из детских воспоминаний… Обычно ее речь была мягкой, но терзавшие сердце страхи и беспокойство то и дело прорывались наружу. Частенько она спорила с отцом, а после очередных сражений с родственниками плакала или даже выла в голос. Эти постоянные срывы пугали маленького Сэнтаро, и он просто мечтал о том, чтобы на столе всегда было что-нибудь сладкое. Ибо настоящий покой в душе у мамы наступал, лишь когда она лакомилась лепешками мандзю[4] или какими-нибудь пирожными. Больше всего он любил минуты, когда мама с улыбкой приговаривала:

— Мм… Как вкусно, правда, Сэн?

Интересно, что бы она сказала, угости он ее цубуаном от Токуэ-сан? И какое выражение было бы на ее лице?

Но если так — может, оценили бы и другие? А ему самому это стоило бы…

— Двести иен в час? — усмехнулся он себе под нос.

Если бабуля готова работать за такие гроши, так что ж… Объявление о подработке он повесил не потому, что зашивался с работой в одиночку. Все куда проще. С жареными лепешками словом не перекинешься. Вот и захотелось, чтобы рядом на кухне находился кто-нибудь еще.

Но неужто она и впрямь согласится на двести?

Захмелевший мозг уже сам, не спросясь, произвел несложные вычисления. Платить старушке сумму, которую она сама же и предложила, — почти то же, что нанять ее без оплаты. Но за это он получит потрясающего качества цубуан, который здорово поднимет его продажи. Что позволит ему увеличить ежемесячные выплаты — и приблизит день, когда он наконец вылезет из долговой ямы!

Вот только… Рука его с чашечкой сакэ вдруг застыла в воздухе.

Как быть с ее пальцами? Что ни говори, а смотреть на них неприятно. Не распугают ли они всех его покупателей?

И тут его осенило. Так может, задействовать ее только для изготовления начинки?

— Ну конечно! — поддакнул он сам себе.

Пускай Токуэ-сан готовит на кухне бобовую пасту — и все. Может, ему удастся слямзить ее ноу-хау? А через месяц-два старушка так устанет, что уволится сама. В ее-то годы!

— А вот перед клиентом маячить не стоит! — брякнул он вслух.

Хозяин лапшевни, принимавший заказ у клиента за соседним столиком, обернулся и пристально посмотрел на него.

Спохватившись, Сэнтаро поднял чашечку.

— Еще сакэ! — потребовал он.

Глава 4

Прошло несколько дней.

Сэнтаро поднял взгляд от жаровни. Старушка в белой шляпе стояла перед сакурой и приветливо улыбалась ему.

— Добрый день! — сказал он первым.

Вместо ответа она рассмеялась — так, что он увидал ее зубы, — и, покачиваясь при каждом шаге, заковыляла к нему.

— Я смотрю, лепестки уже облетели?

— И не говорите… — согласился он, посмотрев на дерево.

— Значит, пора любоваться листвой!

— Листвой?

— О да, сейчас она в самой красе… Взгляните, вон там!..

Он проследил за ее рукой. На самой верхушке кроны уже трепетали первые листья.

— Так и машут вам зелеными ладошками!

И правда, подумал Сэнтаро. Едва распустившиеся листочки, дрожащие под легким ветром, напоминали детские ручонки. Не найдя что ответить, он хмыкнул в знак согласия — и снова посмотрел на нее.

— Токуэ-сан!

— Что?

— Ваш цубуан — настоящий деликатес!

— А-а? — оживилась старушка. — Значит, попробовали?

— Да… Ну и как? Пойдете ко мне в помощницы?

— Что-что? — Удивленно вытянув шею, Токуэ-сан уставилась на Сэнтаро.

— Согласны готовить такой цубуан для меня?

— Конечно… Так вы серьезно?

— Но только саму пасту. С клиентами общаться не нужно.

— Вот как?

Она продолжала смотреть на него не моргая. Пауза явно затягивалась. Спохватившись, он пригласил ее внутрь, за барную стойку.

Войдя в лавочку, Токуэ-сан уселась на табурет, сняла шляпу. Сквозь седину ее жиденьких волос проглядывал скальп.

— А котел поднять сможете? Он очень тяжелый!

— Когда будет нужно, поднимете вы.

— Н-ну… тоже верно! — хмыкнул он. И посмотрел на ее руки. Специально сложенные так, чтобы скрыть кривизну пальцев.

— А венчик для теста удержите?

— О да.

— Вы уж простите, но… что у вас с руками?

— Ах, это…

Она машинально стиснула кулачки. Силы в этих руках, похоже, и правда еще хватало.

— В молодости я болела. Это побочный эффект. Навредить никому не может, но некоторых пугает…

— Поэтому ваша задача — готовить начинку, и все.

— То есть… я правда могу работать?

Токуэ-сан привстала с табурета и робко улыбнулась. При этом ее левая щека осталась недвижной — так, словно за эту щеку вставили какую-то искусственную пластину. Видимо, та же напасть поразила и ее левый глаз, предположил Сэнтаро.

— Да, можете.

— И… как же вас зовут, молодой человек? — спросила она.

— Меня зовут Сэнтаро Цудзии.

— Сэнтаро Цудзии? Звучит красиво! Прямо как кинозвезда.

— Да ладно! Это всего лишь я.

— А мне вас как называть? Сэнтаро-сан? Или «шеф»?

— Да как хотите.

— Все-таки «шеф» для работы удобнее… Итак, шеф! Где вы обычно готовите цубуан? Прямо здесь?

Вопрос застал Сэнтаро врасплох. Что тут скажешь?

— Н-ну, если честно… бобовая паста — это не мое. Никогда у меня вкусной не получалась. А чаще всего подгорала.

— Вот как? Ну, еще бы… — протянула Токуэ-сан, изучая пытливым взглядом его плиту, посуду и кухонную утварь. Изрядно смущенный, Сэнтаро встал между кухней и старушкой, загородив ей обзор, и подал чай.

— Ну а вы где готовили все эти пятьдесят лет? В какой-то кондитерской?

— Ну, как сказать…

— Дома, в семье? — уточнил Сэнтаро.

Хотя что бы новая работница ни ответила, ему было уже все равно. Кто и откуда она — плевать. Лишь бы она готовила свой цубуан для него. Тогда его продажи вырастут, он поскорее выплатит все долги — и распрощается с этой лавчонкой навеки. Больше он ни о чем не думал.

Но Токуэ-сан, похоже, и не собиралась с ним откровенничать.

— Да много где… В двух словах не расскажешь!

— Вот как? Могу представить!

— Так эта лавочка — ваша?

— Э, нет! Когда-то меня тоже наняли на подработку.

— Значит, хозяин — кто-то еще?

— Мой прежний босс основал этот бизнес и вкалывал на моем месте много лет. Но теперь всем заправляет его вдова.

— Так, значит, вы здесь не главный?

— Смотря в чем…

— Но разве я не должна представиться ей?

— Хозяйке сейчас нездоровится. Заглядывает сюда раз в неделю, а то и реже. Еще познакомитесь!

Токуэ-сан с явным облегчением перевела дух.

— А что же случилось с боссом?

— Умер.

— Ах, вот как…

В наступившей паузе Сэнтаро вручил ей ручку с блокнотом.

— Ну что ж, бабу… э-э, Токуэ-сан. Напишите, как вас зовут и как с вами можно связаться.

При виде бумаги старушка словно окаменела.

— Моими-то пальцами? — смущенно выдавила она.

«Ну, начинается…» — пронеслось у Сэнтаро в голове. Что же ему теперь, ослепнуть?

Но уже через пару-тройку секунд Токуэ-сан совладала с собой — и взялась за ручку. Скрюченными пальцами она принялась выводить на бумаге иероглиф за иероглифом — все тем же округлым, старательным почерком, который он уже видел прежде, — и закончила далеко не сразу.

Все знаки были вдавлены в бумагу с такой силой, что отпечатались и на следующих страничках блокнота.

— А телефон? — напомнил Сэнтаро. — Вы что, не пользуетесь мобильником?

— Телефона у меня нет. Почты вполне хватает.

— Да я не о том…

— Не волнуйтесь, опаздывать я не буду. С первыми птичками просыпаюсь!

— Да не в этом же де…

Тут он заметил, что под именем старушка приписала свой адрес. Судя по всему, жила она где-то в дальних пригородах. Название городка показалось ему странно знакомым. Но чем и в какой связи — он припомнить не мог.

Глава 5

Секундная стрелка нарезала круги по циферблату.

Вытащив руки из-под одеяла, Сэнтаро уставился в темный потолок. Перед тем как забраться в постель, он пропустил немного виски, но заснуть ему это почему-то не помогало.

Он повернул голову, потянулся за будильником. Убедился, что не забыл включить его. Завтра утром должна прийти Токуэ-сан. Теперь она, как условились, раз в два дня будет появляться в лавке по утрам, чтобы доставить приготовленный цубуан. Опаздывать никак нельзя. Потому он и решил сегодня завалиться спать пораньше.

Что же она за птица, эта Токуэ-сан?

Казалось бы, все, что от бабки требуется, — это классная начинка для дораяки. С чего бы ему ломать голову о ней самой? Иногда — видимо, в силу своей глуховатости — бабуля несет полнейшую ахинею. Но странность ее, пожалуй, даже не в этом. Всякий раз, когда она улыбается своей мягкой, почти материнской улыбкой, глаза ее словно вспыхивают неким странным сиянием. И при этом она всегда смотрит на Сэнтаро в упор — будто принуждая его к тому, чего он делать не собирался.

Как только она дописала свои данные, он посвятил ее в основные секреты работы. Рассказал, что до сих пор заряжал в лепешки промышленный цубуан, который обычно используют на конфетных фабриках. И предупредил, что работа в «Дорахару» начинается за два часа до открытия.

— Это с чего бы? — возразила она неожиданно резко. — Свежий цубуан начинают готовить еще до восхода солнца!

— Мне его доставляют за полчаса. Стоит лишь позвонить.

— О чем вы, шеф?! Свежесваренный цубуан — душа дораяки!

— Тоже верно… Потому я вас и нанял.

— А представьте себя обычным покупателем! Лично вы согласились бы выстоять долгую очередь в «Дорахару»?

— Ну… вряд ли!

Их спор затянулся. Старушка по-прежнему звала его шефом, и переубедить ее у Сэнтаро не получалось.

В итоге он согласился следовать ее инструкциям. Согласно которым он теперь должен тащиться на работу к шести утра. Чтобы сразу поставить на огонь котел со свежими бобами адзу́ки. А пока те будут вариться, Токуэ-сан сядет на первый автобус — и прибудет в лавку немногим позже его.

Его жизнь превращается в хаос, подумал он, уставившись в темный потолок, и протяжно вздохнул.

Эту лавчонку он тащит на себе уже четвертый год. Вкалывает как проклятый, без выходных. Но никогда еще не вставал так рано, чтобы успеть на работу.

Почему он повинуется ей? Не ошибся ли, когда решил связаться с такой помощницей? Старушка оказалась куда сварливей, чем выглядела поначалу. Не проработали вместе ни дня — а он уже сыт по горло ее ворчанием!

— Вот же черт… — пробормотал он, переворачиваясь на бок. — И за что мне все это?

Был, впрочем, для его невеселых вздохов и еще один повод. О том, что он нанял работницу, конечно, придется доложить Хозяйке. Но как? Этого он пока не представлял.

Вдова его прежнего босса, потеряв мужа, обнаружила у себя чуть ли не все болячки на свете. В «Дорахару» она заглядывала раз в неделю — проверить бухгалтерию. И держалась весьма неприветливо. Стряпню Сэнтаро никогда не пробовала, поскольку давно перестала есть дораяки, в которых слишком много глюкозы. Зато, как женщина повышенной нервозности, сходила с ума по части гигиены. Всякий раз костерила Сэнтаро за то, что он плохо убирает и не следит за чистотой в заведении.

Однажды он уже нанял на подработку студента, не доложив об этом Хозяйке. Она тут же стала придираться к парнишке за каждую мелочь. А вскоре пронюхала, что в рабочие перерывы тот курит на заднем дворе, и взбеленилась окончательно. Позвонила прямо в лавку и долго орала на Сэнтаро — дескать, что мы все будем делать, если заведение провоняет табачищем, и так далее. А напоследок потребовала: если он снова захочет кого-то нанять — она должна непременно присутствовать на собеседовании.

Так что насчет Токуэ-сан докладывать, пожалуй, пока не стоит. Еще неизвестно, потянет ли старушка эту работу. С ее-то пальцами…

Перевернувшись обратно на спину, Сэнтаро уставился в потолок и раздраженно поцокал языком.

А теперь еще эти чертовы старшеклассницы. Заваливают толпой, занимают все пять табуретов за стойкой, галдят как сороки не меньше часа — и уходят, раскидав по стойке объедки. А на днях одна из них пожаловалась, что нашла в его дораяки лепесток сакуры.

Да, он и правда работает с открытым окном, потому что большинство заказов — навынос. И с каждой весной лепестки, залетая на кухню, падают на жаровню, а то и прямо в тесто. Так что вину свою он признал — и угостил скандалистку бесплатной порцией взамен.

Все остальные девчонки тут же стали орать, что нашли по лепесточку и у себя. Что, конечно, было уже враньем. Этим пигалицам просто захотелось подразнить взрослого мужика. А одна из них даже стала названивать по телефону друзьям: «Эй, тут бесплатные дораяки дают, ешь сколько влезет!»

Что сказали бы эти соплячки, увидев скрюченные пальцы старой Токуэ-сан? И как бы с ними справилась на его месте она?

В общем, куда ни кинь — все клин…

— Чертовы мартышки… «У меня лепесток сакуры в дораяки!»… Да чтоб вы провалились!

Он в сердцах лягнул пяткой сбившееся одеяло. И зачем-то опять потянулся проверить будильник.

Глава 6

На утреннюю встречу он слегка опоздал. И когда подходил к «Дорахару», Токуэ-сан уже дожидалась его под сакурой. В ответ на его извинения старушка указала пальцем куда-то в зеленую крону над головой:

— А вишенки-то уже набухают, взгляните![5]

— Вы что же, правда нашли автобус? В такую рань?!

— Да ладно вам… Об этом не беспокойтесь! — отмахнулась она и заковыляла к задней двери на кухню. Вопрос повис в воздухе, отметил про себя Сэнтаро. Хотя автобусы и правда ходить еще не должны.

В кухне его уже дожидался котел с бобами, которые он с вечера оставил в воде набухать. Теперь они вздулись, и каждый поблескивал на свету так жизнерадостно, что атмосфера в лавке разительно изменилась. Обычный пищевой продукт казался теперь живым существом, решившим вдруг поселиться в «Дорахару».

— Та-ак… Замечательно! — отметила Токуэ-сан, заглянув в котел.

Эти бобы выросли не в Обихиро и не в Тамбе, откуда обычно поставляют самые качественные адзуки. Ценовой барьер, допустимый для «Дорахару», не позволял закупать элитные японские сорта. Когда он объяснил это Токуэ-сан, та ответила, что бобы могут быть откуда угодно. И Сэнтаро, превозмогая себя, заказал у того же поставщика партию свежих бобов из Канады.

По его расчетам, на одну варку цубуана требовалось два килограмма бобов. При этом за одну ночь, набухнув в воде, эти два килограмма превратятся уже в четыре. После закипания туда добавляется сахарный сироп — в соотношении семьдесят процентов от их общей массы. В итоге получается уже почти семь килограммов начинки.

При самых грубых расчетах, на каждую лепешку расходуется по двадцать граммов бобовой пасты. В каждой порции дораяки — по две лепешки. Таким образом, с одной варки бобов они могут настряпать от трехсот тридцати до трехсот сорока порций. До этих пор пятикилограммовой банки фабричного цубуана хватало дольше чем на день. Значит, если поток клиентов не будет меняться, одна варка обеспечит их свеженьким цубуаном на три, а то и на четыре дня.

— Но перед тем, как варить… — пробормотала Токуэ-сан, вглядываясь в уже сваренные бобы. — Шеф! Значит, перед тем как сунуть в воду, вы их не досматривали?

— Кого? — не понял Сэнтаро.

— Да бобы же!

Он недоуменно покачал головой.

— Я так и поняла… Не все из них годятся для варки.

Ее скрюченные пальцы выудили из розоватого варева несколько бобов и поднесли к глазам Сэнтаро. Какие-то зерна остались цельными, другие потеряли кожицу или расползлись.

— Нужно досматривать, шеф, — строго сказала старушка. — И отделять битые от небитых. За границей их плохо сортируют!

Ее манера общаться с бобами казалась Сэнтаро как минимум странной. Старушка склонялась над ними, только что не касаясь щекой, и замирала надолго — так, словно приветствовала каждый по отдельности. И даже после того, как бобы поставили на огонь, ее отношение к ним, похоже, не изменилось.

Котел для цубуана использовался особый, медный. Все несколько раз, когда Сэнтаро пытался варить бобы сам, он не снимал их с огня, покуда не станут мягкими.

Старушка же колдовала над бобами совершенно по-своему. Для начала она дождалась, когда те начнут закипать, и добавила еще немного воды. И так несколько раз. Затем отбросила бобы на дуршлаг, слила всю первую воду — и, вернув бобы обратно в котел, залила их заново уже чуть теплой водой. Видимо, чтобы удалить из вкуса горечь и терпкость. И принялась томить их на слабом огне, аккуратно помешивая деревянной лопаткой, чтобы не повредить ни зернышка. При этом нависала над готовящимся блюдом так низко, что ее седенькая голова скрывалась в облаке пара.

Что же она досматривает там теперь? — гадал Сэнтаро. Может, отслеживает, как бобы меняют форму, состояние или цвет? Пару раз, подражая старушке, он сунул голову в пар и попробовал приглядеться — но ничего особенного не заметил.

Пока крючковатые пальцы Токуэ-сан помешивали лопаткой бобы, он следил за выражением ее лица. Если они будут работать вместе, — неужто она потребует такой же преданности бобам и от Сэнтаро? От этой мысли ему сделалось тошно.

И тем не менее, сам не зная зачем, он заглядывал в котел все чаще. Пухлые розовые бобы жизнерадостно подрагивали в кипящей воде. И ни один не расползался.

Когда воды в котле уже почти не осталось, Токуэ-сан накрыла его, точно крышкой, деревянной разделочной доской. Пускай попарятся, сказала она. Очередная стадия, о которой Сэнтаро не подозревал.

— Столько премудростей… Просто ритуал какой-то! — вырвалось у него.

— Верно, — кивнула старушка. — Ритуал гостеприимства.

— К покупателям? — уточнил Сэнтаро.

— Да нет же. К бобам!

— К бобам?!

— Ну, они специально приехали сюда ради нас. Аж из Канады!

Через пару минут Токуэ-сан убрала доску. И, не сводя глаз с бобов, начала подливать в котел холодной воды, потом еще и еще — пока вся жидкость в котле не стала прозрачной. Затем опять приблизила лицо вплотную к бобам — и погладила упругие фасолины кончиками пальцев.

Как речной старатель в поисках золотого песка, почему-то подумал Сэнтаро.

— Пожалуй, никто на этой работе еще не вкалывал так старательно, — заметил он.

— Если не стараться на каждом этапе, — все предыдущие старания полетят коту под хвост! — очень серьезно ответила Токуэ-сан.

Все, что Сэнтаро оставалось, — это скрестить руки на груди и наблюдать за ней.

— И все-таки… — не выдержал он. — Что именно вы пытаетесь там разглядеть?

— То есть?

— Ну, зачем вы так близко наклоняете лицо к бобам? Что хотите увидеть?

— Я просто делаю для них все, что могу.

— Все, что можете?

— Все, шеф! А теперь снимайте — и в дуршлаг!

Заняв ее место у плиты, Сэнтаро поднял котел обеими руками, подтащил к раковине и вывалил содержимое в дуршлаг. Через несколько секунд вода стекла — и свежесваренный цубуан обнажился перед ними во всей своей красоте.

— Ох… здорово! — только и выдохнул он. И наклонился, чтобы разглядеть получше.

Что говорить! До такого мастерства ему, Сэнтаро, как до луны. Каждая фасолина — сочная, цельная, упругая. Ни складочки, ни морщинки. О том, что когда-то выходило из-под его рук, лучше не вспоминать. Большинство бобов, перелопавшись, торчало нутром наружу. Но эти, перед его глазами сейчас, так и сияют на солнце, поблескивая розовыми боками: все сразу — и каждая фасолинка по отдельности…

— Значит, вот как еще можно варить цубуан? Не знал!

— Что значит «еще»? Шеф! Вы правда когда-то сами варили бобы?

— Пытался… но без успеха.

— Так учитесь же!

Все оставшиеся операции она поручила Сэнтаро — и буквально водила его руками. Настало время сиропа. В освободившийся котел шеф налил два литра воды, вскипятил ее. Затем добавил два с половиной килограмма гранулированного сахара — и размешал деревянной лопаткой до полного растворения.

Токуэ-сан, стоя рядом, раcтолковывала особо важные нюансы. По ее указанию, даже когда весь сахар уже растворился, он ворочал лопаткой еще с минуту, чтобы сироп не перекипел. А как только загрузил бобовую массу — тут же убавил огонь до минимума. Пора было перемешивать сахар с бобами.

— Вот теперь — самое важное! — объявила Токуэ-сан. — Не справимся — все подгорит. Так что помешивайте, касаясь лопаткой дна!

Очередная премудрость, о которой Сэнтаро знать не знал. Он стал помешивать, как велено. Она же бросила в котел щепотку соли — и продолжила инструктаж:

— Если сейчас подгорит — все пропало…

— Лопатку держите вертикально!

— Быстрей…

— Но не так быстро!

Просто с ума сойти, сколько пота может сойти с человека над кипящей кастрюлей, думал Сэнтаро. Но все-таки понимал, что она права. Каждый раз, когда он пытался варить бобы сам, все летело к чертям как раз на этом этапе…

Чем больше сыплешь сахару, тем быстрее он подгорает со дна. Но если совсем убавить огонь, все замедляется — и качество вкуса падает. Чтобы сваренный тобой цубуан был прекрасен и на вкус, и на глаз, ты должен найти единственно верную силу огня, при которой ничего не пригорает, а ты контролируешь ситуацию, следя за бобами и помешивая их то и дело.

Орудуя деревянной лопаткой, он в очередной раз умудрился вытереть рукавом пот со лба, когда вдруг услышал:

— Ну, хватит! Гасите огонь.

— Да нет же! Пока не загустело… Еще немного!

— Хватит, шеф! Уже пора!

— Да нет же! Еще чуть-чуть… Вот так…

Несмотря на все их старания, субстанция в медном котле загустевать не хотела. Даже мало что смысля в приготовлении бобов, Сэнтаро понимал: это не цубуан. Таким жидким варевом дораяки не начиняют. Оно же просто повытекает со всех сторон!

Погасив огонь, как велено, он почти машинально продолжал помешивать лопаткой жидкую кашицу, сокрушаясь, что все пропало. Как вдруг с удивлением заметил, что кашица начинает густеть.

Токуэ-сан расстелила на разделочной доске какую-то белую тряпицу.

— Теперь ненадолго оставим в покое. Пусть загустеет. А потом разложим его вот здесь.

— Кого?!

— Цубуан, который вы приготовили.

— Что значит — разложим? — не понял он. — Как?

— Очень просто. Руками, — сказала Токуэ-сан, забирая у него лопатку. — Пора отдохнуть, шеф!

Глава 7

В ожидании, пока цубуан загустеет, Токуэ-сан посоветовала ему записать подробно все, что они проделали до сих пор.

— Зачем? — отмахнулся Сэнтаро. — Я и на глаз запомнил.

— Да неужели? — усмехнулась она. — А ну-ка, расскажите мне рецепт! С самого начала!

Смущенно помявшись, Сэнтаро открыл ноутбук.

— Вы слишком самоуверенны, шеф!

— Вовсе нет…

— Тогда почему не записываете? В кондитерском деле столько мелких премудростей. Без конспекта не научишься, это факт!

— Ладно, понял…

Окончательно смутившись, он послушно записал под ее диктовку все пройденные этапы.

— А вы сами где-то учились?

— Я просто очень долго этим занималась.

— Пятьдесят лет?

— У вас много клиентов моего возраста?

Сэнтаро покачал головой.

— Если бы! В основном галдящие школьницы. Такие вредные, что придушил бы!

— Ах, эти! Помню, как же… — На бледном лице Токуэ-сан вдруг проступил румянец. — Но вредность в таком возрасте — это нормально, разве нет? Пускай себе галдят…

— Лишь потому и терплю. Хоть какие-то покупатели!

— А я могу с ними встретиться?

Ответить ей «нет» он не смог. Хотя от своего решения — не подпускать старушку к клиентам — отказываться не собирался. Что угодно, только не это…

Токуэ-сан заглянула в котел. Потрогала загустевшую массу лопаткой.

— Вот теперь в самый раз!

Зачерпнув немного пасты, она выложила клейкую массу на расстеленную тряпицу и разровняла. Затем подложила еще. И еще.

— А это зачем? — удивился Сэнтаро.

— Чтобы выветрить пот… Сейчас бобы устали и вспотели. Но как только остынут — вы получите тот цубуан, который вам нужен!

Выложенные на тряпицу бобы сияли на солнце. С каждым движеньем лопатки в руке Токуэ-сан над ними поднималось облачко пара, разнося по всей кухне глубокий сладковатый аромат.

— А теперь проверим, подходит ли эта начинка для вашей стряпни…

Раскалив жаровню, Сэнтаро взял поварешку и нацедил на черный металл небольшой, с пол-ладони, кружок желтоватого теста.

Тесто это называлось «трехчастным» — из-за рецепта, который сегодня считается старомодным. Жарить лепешки — единственное мастерство, которому Сэнтаро научился от прежнего босса. Три ингредиента — яйца, мука и сахар — смешиваются в равных весовых пропорциях. Иногда, для пущей вязкости, он добавлял туда немного соды, кулинарного сакэ «мири́н» или просто воды, — но сам принцип «равной трехчастности» не менялся у него круглый год, вне зависимости от сезона. Отличный и очень простой рецепт — спасительный для всех, кто набьет на нем руку.

Самое мудреное — это способ жарки.

В отличие от традиционных способов приготовления горячих сластей — например, имага́ва-я́ки, которые запекаются в формочках, — дораяки требуют широкого раскаленного гриля. Со стороны кажется, что выпекать лепешки — проще простого, забава для ленивых. Но это — очень сложный процесс, при котором только сам повар решает, каких размеров и толщины получится очередной кругляш, в каком темпоритме его переворачивать до полной прожарки — и когда, уже готовый, снимать. Малейшая разница в соотношении воды и теста может серьезно повлиять на получившийся размер, а само тесто далеко не всегда растекается по жаровне ровными кружочками. А мешкать нельзя: зазевался, перевернул не вовремя, — тесто сразу же подгорает.

Впрочем, сегодня — то ли благодаря тому, что он впервые в жизни приготовил настоящий цубуан, то ли из-за пристального внимания, с которым за ним наблюдала Токуэ-сан, — все кружочки теста на гриле получились такими идеальными, что он сам себе удивился.

До открытия лавки оставалось пятнадцать минут. А начали они чуть позже шести. Значит, вся готовка заняла у них четыре с половиной часа.

Присев на раскладные стульчики в кухне, Сэнтаро и Токуэ-сан отдыхали, разминая плечи и массируя запястья.

Подцепив парочку только что испеченных лепешек, Сэнтаро проложил между ними еще теплый цубуан. Священный момент, от которого все поклонники этого лакомства мечтательно глотают слюнки. Отвесив легкий поклон в сторону Токуэ-сан, он поднес дораяки ко рту…

Сладковато-уютный аромат не просто щекотал ноздри. Он проникал в голову и заполонял ее до самого затылка. Куда до него фабричному цубуану! Это был запах живых бобов. Задиристый, энергичный. Немного приглушенный и в то же время — неописуемой глубины. Как и мягкий, фантастический вкус, что растекся у него за щекой.

Удивленно улыбнувшись старушке, Сэнтаро откусил еще. Тот же эффект повторился: будто волна эйфории прокатилась по всему телу.

— Просто небо и земля! — пробормотал он, озадаченно поглаживая щеку.

— Ну? Что скажете, шеф?

— Никогда еще такого не пробовал…

— Что, серьезно?

— Наконец-то нашелся цубуан, который я могу есть!

— То есть как?

Токуэ-сан посмотрела на обкусанную лепешку в его руке. Полукруг от зубов Сэнтаро считывался вполне отчетливо.

— Вы о чем это, шеф? — переспросила старушка, держа свою недоеденную порцию на весу.

— Ну, в общем… Должен признаться…

— В чем же?

Она положила недоеденную порцию обратно на тарелку.

— На самом деле ни одного дораяки в своей жизни я еще не доел до конца.

— Что-о?! — У старушки отвисла челюсть. — То есть вы их терпеть не можете?

Спохватившись, Сэнтаро замахал на нее руками:

— Ну что вы, дело не в этом! Есть-то я их могу… Просто — не сладкоежка по жизни.

— Вот как? Хм!

— Но ваш цубуан, уж поверьте, оценить я способен. Еще с первого раза понял, что это — просто фантастика. Никогда такого не ел!

— И при этом не любите сладкого, так? — уточнила она, не сводя с Сэнтаро пристального взгляда.

— Да не то чтобы не люблю… Но до конца обычно не доедаю.

— О боги… Шеф! — Чем неохотней он отвечал, тем активней она его теребила. — Но тогда почему же вы работаете в кондитерской?

— Почему? — повторил за ней Сэнтаро. — Хороший вопрос…

Изумленно уставившись на него, старушка ждала ответа.

— Да как-то само сложилось. Пришлось приземлиться здесь.

— «Само сложилось»?

— Ну, были свои… обстоятельства. — Он взял недоеденную лепешку, поднес ко рту, откусил еще. — Но это…

— Что — это? Вы постоянно недоговариваете, шеф!

— Просто я вдруг заметил, что мои лепешки такому цубуану не ровня! Слишком разный уровень мастерства.

Токуэ-сан взяла с тарелки последний кусочек, сунула в рот.

— Ну… Может, конечно, и так… — задумчиво протянула она.

— Вот! Тоже заметили? Сам цубуан так хорош, что ничего другого не ощущаешь. Подавать его в таких лепешках нет никакого смысла. Они ему только мешают!

Не успел он договорить, как в его голове зазвучал совсем другой голос. «Ты что творишь?! — закричал этот голос. — Лишнюю работу себе придумываешь? Замолчи!!»

Но было поздно. Его губы уже двигались сами:

— Будь мои лепешки удачнее — другое дело, не так ли?

— И… что же для этого нужно?

— Буду думать. Но сегодня у нас, по крайней мере, получилась лучшая начинка за всю историю «Дорахару»!

— Похвалами делу не поможешь… Вы меня очень расстроили, шеф. Кондитерской-дораяки заведует человек, который не любит сладкое? Просто кошмар наяву!

— Да нет же, говорю вам! Вот, смотрите, я съел все до конца… — Показав ей пустые ладони, он стряхнул ими крошки с губ. — Чего не делал уже давненько!

— Ну и зачем себя насиловать? — Она недоверчиво пожала плечами.

— Просто у меня в жизни лакомство чуть другое… — усмехнулся он, изображая губами и пальцами, как потягивает из чашечки сакэ.

Токуэ-сан с досадой сморщила нос.

— Тогда почему вы не стали барменом?

Не найдя что на это ответить, Сэнтаро встал, подошел к окну и поднял железную штору.

Глава 8

«В наших дораяки — начинка лучше прежней!»

Такое объявление Сэнтаро собрался было повесить над оконным прилавком. Но вовремя передумал. Не хватало еще, чтобы покупатели начали спрашивать: «А что не так было в прежней?»

Но с первого же дня, когда они с Токуэ-сан начали делать свой цубуан, перемены последовали незамедлительно.

Горластые старшеклассницы, набившись за стойку к обеду, вдруг странно притихли, озадаченно глядя на Сэнтаро, а у одной из них даже вырвалось:

— А ч-чё так вкусно-то?

В ответ Сэнтаро пробубнил что-то насчет удачной партии бобов. О Токуэ-сан, понятно, не сказал ни слова.

Новизну ощутили и те, кто часто брал дораяки навынос.

— Вы сменили поставщика? — уточняли они.

Обо всем этом он доложил Токуэ-сан, как только она появилась снова.

— Замечательно, правда? — только и улыбнулась она, никак не поминая свое участие.

— Да только продажи лучше не стали! — пожаловался Сэнтаро. — Обычно если хвалят — значит, хотят еще. А тут…

— Спасибо уже за то, что приходят!

— Да, но… такой цубуан где попало не встретишь!

— Что поделать? Жестокий мир!

— Вот это уж точно…

Он взял деревянную лопатку. Токуэ-сан, как заведено, встала рядом и, склонившись над миской, стала перебирать бобы.

Раз за разом цубуан у Токуэ-сан получался просто отменный. Сэнтаро чувствовал, что само присутствие старушки в процессе варки гарантировало успех. Бобы она просто боготворила: шепталась с ними, чуть не щекой прижимаясь к каждому, — и, словно забыв о своих скрюченных пальцах, выполняла каждый шаг старательно и безупречно.

Вскоре она заявила, что хочет попробовать и другие сорта бобов. И Сэнтаро заказал через поставщика на пробу сначала китайские бобы из Шандуня, а потом и американские. Как те, так и другие под корявыми пальцами старушки превращались в изысканные деликатесы; при этом у каждого сорта обнаружились свои неповторимые привкус и аромат, да и сияли они на солнышке каждый по-своему.

— О-очень интересно! — только и приговаривала Токуэ-сан.

Конечно, эксперименты с новыми сортами всякий раз требовали дополнительной работы. Но даже предчувствуя, что работы прибавляется, Сэнтаро и не думал роптать, поскольку сам магический процесс варки цубуана уже затянул его с головой. И в той голове уже роились новые идеи: скажем, если сорта разных стран настолько отличаются, почему бы не продавать клиентам две-три разные начинки, на выбор? Или почему бы не зарабатывать больше, предлагая, помимо самих дораяки, еще и другие похожие сласти — вроде бобового желе или фасолевых марципанов?

Но тогда на них навалилось бы еще больше работы, чего он позволить себе не мог. Он и так уже работал без выходных, а теперь еще и связался с неведомым доселе мастерством, которое приходилось осваивать на ходу, не отрываясь от основной торговли. Такой напряженный график выматывал его физически, не говоря уже о раздражении, вскипавшем в душе всякий раз, когда он спрашивал себя, зачем ему все это нужно, — и не находил ответа.

С другой стороны, он чувствовал, что обретаемые навыки в приготовлении бобов сулят ему и новую перспективу. Душа его разрывалась на части. Ведь как бы все ни сложилось дальше, а если он собирается и дальше с утра до вечера плясать у жаровни, с его мечтой о писательстве придется распрощаться навсегда. Это уж как пить дать.

В те дни, когда Токуэ-сан не было рядом, он пытался готовить цубуан самостоятельно. Но то ли от злости на самого себя, то ли в силу природной нерасположенности к такого рода работе — результаты этих попыток его не радовали. Как только ему казалось, что он уже набил руку, бобы в его исполнении то подгорали на дне котла, то распозались от излишнего перемешивания, то пересыхали от нехватки воды.

Но от баночной пасты он уже отказался — и потому, если начинка от Токуэ-сан вдруг заканчивалась, ему приходилось подмешивать в ее цубуан и то, что худо-бедно получалось у него самого. И каждый раз, когда старушка снимала пробу, он ощущал себя сопливым школьником в ожидании оценки за контрольную, выполненную кое-как.

Чтобы снять пробу, Токуэ-сан вставала перед котлом навытяжку. Зачерпнув розоватую массу, помещала ложку в рот, надолго замирала — и, глядя в пространство перед собой, выдерживала долгую паузу. А затем говорила что-нибудь абстрактное, например:

— Вкус немного смазан…

Это, впрочем, не означало, что работа Сэнтаро забракована.

— Но по-своему любопытно! — тут же добавляла она.

При всей фанатичной дотошности, с которой старушка готовила это сама, она всегда радовалась сомнительным успехам Сэнтаро — и, похоже, находила отдельное удовольствие в том, чтобы сравнивать разницу вкусов.

— А я уже боялся, что придется переделывать…

— Ну, это все равно вкуснее, чем из банки, правда же?

— Ну да… Как ни странно!

— Значит, бобы молодцы! Постарались на славу.

Закончив работу, Токуэ-сан наконец расслаблялась — и как в лице, так и в словах становилась куда жизнерадостней. С одной стороны, Сэнтаро был за это ей благодарен, но в этом же видел и повод для беспокойства.

Опасность таилась в свободном времени, которое появлялось у Токуэ-сан уже после того, как начинка была готова. И сколько он ни твердил ей, что ее работа закончена и выходить к клиентам не обязательно, — всякий раз после открытия заведения она еще на добрые час или два зависала на кухне.

Разумеется, на то были свои причины. Все-таки возраст. Плюс инвалидность. После каждой «рабочей смены» она опускалась на стульчик, сложив на коленях рабочий фартук, и подолгу сидела не шевелясь. Просто говорила: «Ох, устала!» или «Спина…» — и застывала с открытым ртом, без всякого выражения на лице. Иногда ей не хватало сил даже на то, чтобы выпить чаю. И еще эта глухота. Если с улицы доносились очередные объявления по громкоговорителю, она поворачивала голову к Сэнтаро и уточняла: «Что они говорят?» В такие минуты сказать ей прямо «Идите домой!» у него не поворачивался язык. В итоге она зависала так до первых покупателей — и подолгу просиживала на кухне у всех на виду. Что, конечно, очень не нравилось Сэнтаро.

Определенно, хитрая старушенция делала вид, что старается не показываться людям на глаза, но на самом деле уходить не торопилась. Если за окошком показывался покупатель с ребенком, осторожно выныривала из глубины кухни, чтобы хоть издали полюбоваться малышом. Когда же в лавку заявлялась целая группа детишек, могла даже громко советовать Сэнтаро: «Положите им побольше начинки, шеф!» В такие минуты он, уже не выдержав, говорил ей отчетливо и грубовато: «Разве вам еще не пора?» Увы, лишь так можно было заставить ее отворить дверь черного хода и тихонько исчезнуть.

Дни становились все жарче — лето было в самом разгаре.

Ближе к полудню Сэнтаро распахнул холодильник — и тихонько взвыл.

Особой очереди в тот день за окошком не собиралось, но поток клиентов не иссякал. И когда сваренный с утра цубуан закончился, Сэнтаро решил достать из холодильника старые запасы. Но, к его ужасу, никаких запасов там уже не осталось. Если не сварить новый цубуан с нуля, покупателям предложить будет нечего. А солнце еще не начало садиться!

Извинившись сразу перед несколькими клиентами, Сэнтаро повесил на окно деревянную табличку «Все распродано!». Табличку эту прежний босс купил когда-то по пьянке, и обычно она валялась в подсобке среди хозяйственных мелочей. Насколько помнил Сэнтаро, в этой лавке ее не вешали над прилавком ни разу.

Почему же цубуана не хватило до конца дня? — злился на себя Сэнтаро. Он проверил бумажку с расчетом ингредиентов. Все исходные данные — те же, что и всегда. Да и мусорная корзина рядом с жаровней забита яичной скорлупой до отказа…

Помотав головой, Сэнтаро заглянул в учеты продаж. Сегодня, начиная с открытия, он продал ровно 300 порций дораяки. Его абсолютный рекорд…

Опустив железную ставню, он запер лавку и вышел на улицу. Солнце только начинало садиться. По телу растекалась странная смесь усталости с легким зудом неожиданного триумфа. Захотелось сакэ, и ноги сами понесли его в любимую лапшевню.

Эту чертову работу он себе не выбирал. Все, о чем он мечтал, — это как можно скорее от нее освободиться. Откуда же взялась эта странная эйфория, словно он покорил Эверест? Его мысли путались, а чувства раздваивались. С одной стороны, стоило поздравить себя с победой. А с другой — ужаснуться пропасти, к краю которой эта победа его подвела.

Что же делать дальше? Ответы на этот вопрос он должен найти немедленно. Сейчас или никогда… Сэнтаро наполнил чашечку прохладным сакэ и крепко задумался.

Продолжать ли ему работать, как прежде, — и всякий раз, когда кончается цубуан, вывешивать табличку «Все распродано»? Или же стоит расценить сей «рекорд» как счастливый шанс — и расширить продажи, удлинив свой рабочий день до темноты?

В каждом из этих путей — свои плюсы и свои минусы.

Если продажи расширятся, он быстрее разделается с долгами перед Хозяйкой, поначалу рассудил он. Но внутренний голос тут же начал протестовать. Он ведь и так из кожи вон лезет на работе, которую мечтает бросить как можно скорее. Во что превратится его жизнь, если нынешняя нагрузка увеличится вдвое? Даже представить страшно! Каждый новый день, с утра до вечера, без выходных — дораяки, дораяки, дораяки. Одни и те же движения — снова, и снова, и снова. Жизнь, улетающая в тартарары.

И все же, и все же…

Работа с утра до ночи реально поможет ему приблизить счастливый день, когда цепи, которыми он прикован к проклятой жаровне, наконец-то рухнут. Так, может, собрать всю волю в кулак — и начать откладывать хоть что-нибудь на будущее? Разве не для этого боги послали ему старую чудачку, которая за сущие гроши готовит для него цубуан высочайшей пробы? И если это — не его счастливый шанс, то что такое вообще удача?

— Ну что ж… Пожалуй, пора! — пробормотал он себе под нос. И уже хмелеющей головой прикинул план действий на ближайшую перспективу.

Квартальчик Сакура-дори, несмотря на свой унылый вид, расположен на мощном транспортном узле. Здесь самый пик людского трафика — вовсе не в полдень, а ближе к вечеру, когда все возвращаются по домам, и улочки гудят от покупателей. Не случайно ведь ближе к центру города многие кондитерские занимаются готовкой весь день, а торгуют с вечера и до полуночи… Отчего бы и ему не попробовать так же?

Отпахав очередной день в своих офисах, целые толпы клерков и бизнес-леди обожают пропустить по стаканчику, а затем и побаловать себя чем-нибудь сладким. Так не лучше ли перейти на вечернюю торговлю — часов до восьми, а то и до девяти? Держать ставни закрытыми, когда вокруг так и бегают голодные покупатели, просто глупо, и с этим действительно пора кончать!

Но ведь тогда… и цубуана потребуется куда больше, чем сегодня. Кто же будет его готовить?!

В этот вопрос Сэнтаро вписался лбом, как в глухую стену.

Заставлять семидесятишестилетнюю старуху, которая и так на ногах едва держится, вкалывать еще больше? Но это же невозможно!

Глава 9

Но разве им сложно сразу варить больше бобов?

Пару дней спустя Сэнтаро спросил об этом Токуэ-сан.

Вопрос совсем не удивил ее. Вместо ответа она смерила его долгим, задумчивым взглядом. А затем добавила: «Поздравляю, шеф!» — и морщинки вокруг ее глаз разбежались в улыбке.

— Благодаря вам клиентура только растет! — пояснил он.

— Значит, решили варить побольше?

— Да, пора бы…

— Ну что ж, я вам помогу!

Не выказав ни малейшего недовольства, Токуэ-сан приняла его новый план. В итоге они решили готовить в четыре руки — и заготавливать бобовой пасты по десять килограммов за утро.

— Работы, конечно, прибавится, — сразу предупредил Сэнтаро.

— Что же в этом плохого? — улыбнулась она.

— А ваше здоровье? Думаете, у вас хватит сил?

— Вся тяжелая работа все равно достанется вам, не так ли?

— Ну, в общем, да…

— Так, может, прямо сегодня и начнем? — предложила Токуэ-сан и вскочила на ноги. Так же резво, как подбегала к окну, заметив среди клиентов очередную мать с малышом.

Впервые в жизни Сэнтаро испытывал на себе, что означает «разрываться на рабочем месте». Когда не успеваешь распрямиться у плиты, жаря лепешку за лепешкой, — а клиенты все прибывают. Когда в одно и то же время нельзя ни отрывать взгляда от варящегося цубуана, — ни ошибиться, рассчитываясь с покупателями за кассой.

Сэнтаро, как и прежде, работал без выходных. И хотя не требовал от Токуэ-сан приходить чаще, — сам теперь не отрывался от плиты с рассвета до заката.

Так и мчались их дни, один за другим. Со своими взлетами и падениями, но с отличными продажами в целом.

Листики сакуры за окном теперь подолгу блестели от затяжных июньских дождей. Впрочем, что хорошо для деревьев — горе для кулинара. В «Дорахару», где не пользовались антисептиками, сезон дождей всегда означал период больших испытаний.

Главные враги цубуана — жара и высокая влажность. Грубая бобовая паста с большим содержанием сахара в таких условиях еще выдерживает. Но цубуан для дораяки или мандзю от жары и влаги может испортиться уже за полдня.

Особого внимания потребовали и лепешки. На влажном воздухе нажаришь много — слипнутся, придется выбрасывать. Поэтому Сэнтаро старался предугадать поток клиентов заранее — и выпекал лепешки небольшими партиями, но чаще. А эта работа, как и любая другая в сезон дождей, требовала особых усилий.

И все же, благодаря чудесной начинке от Токуэ-сан, дела у «Дорахару» шли в гору. Покупатели выстраивались в очередь перед окошком даже с зонтиками над головой. И если в прошлые сезоны дождей клиентов было так мало, что хоть закрывайся на вынужденный отпуск, — то уж в этом июне каждый божий день приходилось выкладываться по полной.

К середине месяца Сэнтаро начал видеть галлюцинации, не отходя от плиты. Постоянная работа на износ, да еще в такую жару, давала о себе знать.

Тяжкий от сырости, горячий июньский воздух заползал в кухню через окно, всегда открытое для покупателей. И хотя кондиционер в заведении работал на полную мощность, Сэнтаро выплясывал со своей поварешкой в самом пекле — прямо перед жаровней. Его рабочая роба почернела и лоснилась от пота. Не прекращая этой адовой пляски, он пил все больше воды — и, понятно, все меньше ел. Даже сэндвич из ближайшего комбини в горло не лез. Но он продолжал вкалывать как одержимый: с утра до вечера — и без выходных.

Но даже невзирая на ужасный сезон, настал день, когда запас цубуана иссяк раньше, чем он рассчитывал, и ему снова пришлось вывесить над окошком табличку «Все распродано». Настолько измотанным и раздавленным он не чувствовал себя еще ни разу в жизни. Вернувшись в свою квартирку, он рухнул на кухонный пол и пролежал там бог знает сколько. Заснуть же в ту ночь ему удалось лишь после половины бутылки виски.

На следующее утро он обнаружил, что сидит, согнувшись, на кухонном стульчике в «Дорахару». Перед его глазами — медный котел с цубуаном, который он только что приготовил. Сироп уже загустел. Ему оставалось лишь добавить эту партию к той, что уже сварила Токуэ-сан, и перемешать.

Но тело не слушалось. Сэнтаро сидел как каменный под холодными струями воздуха из кондиционера и не мог даже пальцем пошевелить.

Открыть лавку для покупателей ему в тот день так и не удалось.

Судя по всему, он заснул, сидя на стульчике, а когда снова открыл глаза, стрелки часов уже приближались к полудню. Но даже когда способность двигаться вернулась к телу, он не смог заставить себя подойти к окну и поднять железную ставню. Едва дыша, он завернул приготовленный цубуан в кулинарную пленку. Но не успел даже спрятать его в холодильник, как вновь обессиленно рухнул на стул.

Кое-как стянув с себя робу, Сэнтаро переоделся и вышел на улицу.

Хотя с утра было пасмурно, послеобеденное солнце заливало асфальт уже так, что слепило глаза. Спасаясь от палящих лучей, он тут же бросился в тень под листьями сакуры.

Где-то рядом застрекотала цикада. Не рановато ли? — машинально подумал он[6] и уперся руками в заскорузлый ствол, чтобы не упасть. Липкий, болезненный пот сочился из каждой поры ослабевшего тела. Прислонившись к дереву спиной, он поднял голову и долго разглядывал листья, дрожащие на ветру. В их мелких тенях ему вдруг привиделся образ матери. После того как Сэнтаро угодил за решетку, она успела навестить его несколько раз. Но никогда ничего не говорила. Просто смотрела на него неотрывно из-за прозрачной перегородки, и с каждым визитом выглядела все старее.

К глазам подступили слезы. Чувствуя, что вот-вот расплачется, Сэнтаро свернул в подворотню, чтобы не попасться никому на глаза, и остановился у железнодорожных путей. Поезда проносились мимо один за другим, и лишь ему, Сэнтаро, идти было больше некуда — движение что вперед, что назад потеряло для него всякий смысл. От подобных мыслей, да еще в таком месте, он испугался — и, будто очнувшись от наваждения, побрел в сторону жилого квартала.

В небе не осталось ни облачка. Солнце поливало землю, и в его ярких лучах он казался себе жалким и никчемным. Разбазаренное время жизни волочилось за ним неотвязно, как кандалы. От переулка к переулку он тащился куда глаза глядят, ощущая себя последним отбросом.

— Сдохни… — раздался вдруг чей-то шепот из пустоты впереди.

Чудом добравшись до дома, он не помнил ни сколько времени бродил по улицам, ни где именно его носило. Без единого воспоминания в голове он рухнул на неубранный футон[7]. Грудь пронзила такая острая боль, словно скопившаяся там кровь выжигала Сэнтаро изнутри.

— Сдохнуть?! — повторил он услышанное.

— Сдохни, — снова сказали ему. — Так будет лучше всего…

Этот шепот обволакивал его, затягивал все глубже в свою пустоту, как утопленника в пучину. Он не мог вдохнуть. Хватая ртом воздух и обливаясь по́том, он провалился в сон, где сражался неведомо где и неведомо с кем.

Глава 10

Звонил телефон.

Сэнтаро поднял голову. Из-за штор пробивался свет. На часах перевалило за восемь. Зачем ему кто-то звонит и почему за окном светло — он не понимал. Но телефон не унимался. Чтобы взять трубку, пришлось доползти до кухни.

— Шеф? Что происходит?!

Голос Токуэ-сан. Вместо ответа он промычал что-то невнятное, и она переспросила:

— С вами все нормально?

— Э-э…

— Где вас носило?

Перед глазами Сэнтаро мелькнули рельсы, а ладони вспомнили заскорузлый ствол.

— Ну, я…

На всякий случай он уже давно дал старухе запасные ключи от «Дорахару». Скорее всего, лавку она уже отперла и варит бобы в одиночку.

— Проспали, что ли? Или нездоровится?

— Мне очень неловко, но… — Он хотел добавить, что скоро придет, но эти слова вдруг застряли в горле. — Я сегодня не в форме.

— А что такое?

— Переутомился, похоже.

— Оклемаетесь?

— Да! Просто… надо бы отдохнуть.

Чуть помолчав, Токуэ-сан сказала:

— Ну, еще бы! Отличная идея. Сколько можно работать без выходных?

— Мне очень неловко.

— А я-то уже бобы на огонь поставила… Придется ждать, пока доварятся!

— Простите меня. Сами управитесь?

— Да я-то управлюсь, а вы? Может, сразу возьмете дня два или три?

«Страшно представить, куда меня занесет за два-три дня такого „отдыха“, — мрачно подумал Сэнтаро. — Хорошо, если вообще вернусь…»

— Завтра буду как штык, — отрезал он. — А вы, Токуэ-сан, как закончите с варкой, — сразу идите домой! Слышите?

— Ну да. Так и сделаю… Вот только… — Она выдержала паузу, словно собираясь что-то добавить.

— Очень вас прошу! — оборвал ее Сэнтаро и отключился.

На следующее утро он прибыл в «Дорахару» даже раньше обычного. Но уже подходя к лавке, учуял сладковатый аромат, растекавшийся из-под железной ставни.

— Токуэ-сан?!

— О! Это вы, шеф?

— Токуэ-сан! Что вы тут делаете в такую рань?

— Да вот, решила — приготовлю-ка цубуан вместо вас…

— Вместо? — растерялся Сэнтаро.

Как все это понимать? Токуэ-сан начинает работу сама, когда ее здесь и быть не должно?

— Виноват! — выдавил он со смущенным поклоном.

— Как самочувствие, шеф? — спросила она с улыбкой, оторвав на секунду взгляд от кипящих в котле бобов.

— Да вроде бы оклемался.

— Работать без выходных — это очень неправильно!

— Ладно. Обещаю над этим подумать…

Просунув руки в рабочий передник, он начал застегивать пуговицы на спине. Но внезапно застыл как вкопанный.

Вчера по телефону Токуэ-сан сообщила, что варит цубуан. Значит, сегодня начинки хватит на целый день! Зачем же она теперь готовит еще?

— Токуэ-сан! Вчера вы уже готовили цубуан, не так ли? И где же он?

— Что?.. Ах, вчера…

Подняв взгляд от котла, старушка посмотрела куда-то в сторону. И перед тем, как повернуться к нему, смущенно пожала плечами.

— Просто я присела отдохнуть… и подумала, чем бы еще заняться… А тут пришли покупатели…

— Кто пришел??

— Ну, первые покупатели… Что было делать? Пришлось им открыть…

— Как? Вы открыли лавку?! — Сэнтаро помотал головой. — Но… как вы подняли штору?

— Ну, я-то сама всю жизнь закрытых штор не выношу… Так что открыла хотя бы снизу, вот как сейчас. И покупатели подзывали меня через щелочку.

— Но вы же обещали мне, так или нет? Что приготовите бобы — и сразу домой! — От волнения у Сэнтаро вспотели подмышки. — А как же лепешки?

— Да как? Попробовала печь сама.

— И что? Получилось?

— Ну… что-то получилось. Простите меня, шеф!

— Как-то поздновато для извинений!

Старушка ткнула деревянной лопаткой в сторону кассы:

— В вашей бухгалтерии я, конечно, не разбираюсь… Все, что продавала, записывала вон там, на бумажке.

— Ох… И кто вас только просил!

Ее «бухгалтерия» выглядела проще некуда. Строчка за строчкой: сколько продано — и сколько уплачено. Все тем же старательным почерком, большими округлыми цифрами.

А продано было немало!

— И всем этим вы занимались одна?

— О да, без продыху. Покупатели все подходили и подходили…

— И вам никто не помогал?

— Первый покупатель помог поднять штору. А последний — закрыть.

Сэнтаро опустился на кухонный стульчик. Голова просто кругом шла от вопросов. Как же она смешивала тесто? Что за лепешки умудрялась выпечь такими пальцами? А ведь еще и деньги ими брала! Что при этом думали покупатели??

— Простите… — повторила Токуэ-сан.

— Да ладно. Просто я очень удивился. Вы что, не могли хоть по телефону предупредить?

— Могла, но… вы бы все равно не позволили, верно же?

Что говорить, она нарушила все правила, какие только могла. Но разве не сам Сэнтаро подтолкнул ее к этому? Кого же теперь обвинять? А она теперь стояла перед ним, вжав голову в плечи и вцепившись в деревянную лопатку, точно ребенок, выставленный на семейное поругание.

— И все-таки… вы умудрились столько продать! Наверное, страшно устали?

— Да. Очень.

— Но сегодня с утра вышли снова?

— Да. С рассвета.

Не понимая, как на все это реагировать, Сэнтаро зачем-то с силой шлепнул самого себя по щеке.

Токуэ-сан в шоке дернула головой, но Сэнтаро с безучастным видом взялся за мерную чашку.

— Шеф…

— Ладно, проехали. Сколько адзуки вы сегодня закладывали?

— Дайте вспомнить… Сухих бобов — два кило!

Прикинув в уме нужную пропорцию, Сэнтаро засыпал в чашку сахар для сиропа.

— Шеф!

— Что?

— Зачем вы так сделали? Чтобы взять себя в руки?

— Вовсе нет…

Зачем он ударил себя — он и сам не знал.

Весь тот день Токуэ-сан была очень жизнерадостной — и, помешивая бобы деревянной лопаткой, болтала обо всем на свете.

— Откуда вы родом, шеф?

— Из Такаса́ки.

— И оттуда перебрались в Токио?

— Не сразу… Я много где жил.

— Правда? Как интересно! — Она с завистью вздохнула.

— Да не сказал бы. Просто мотало по жизни, и все.

— И по каким же краям?

— О, только по району Канто.

— Ну, тоже неплохо! А я все детство в Айти провела…

— В префектуре?

— Ну да, от Тоехаси — еще час на поезде… Настоящая глухомань! — Токуэ-сан оторвала взгляд от котла, что делала крайне редко, и смотрела на Сэнтаро. — Но сакуры там — невероятной красоты!

— Да ну? Это где же именно?

— Ну, э-э… — Она чуть замялась. — Есть места. Там большая скала, у подножия река. Вот по ее берегам и растут сакуры.

Названия родной деревушки она так и не сообщила.

— Вы иногда возвращаетесь туда?

— О нет! Там я не бывала уже с полвека… — Старушка покачала головой. И, устремив взгляд обратно в котел, сменила тему: — А что вы любите есть? Что там за деликатесы, в вашем Такасаки?

— Да кроме дарума-бэнто, ничего и не припомню… Ну, знаете, которое на всех вокзалах продают? Дорожный ланч с грибами сиитакэ… — Наливая в кастрюльку воды для сиропа, Сэнтаро улыбнулся. Беседы с Токуэ-сан и раньше напоминали ему разговоры с первоклашкой. Но теперь он даже мысленно благодарил ее за столь наивную болтовню. — Эти круглые коробочки у «Дарумы» всегда или красные, или белые. Никогда не знал почему. Может, наполнение разное?[8]

— Вокзальное бэнто — это здорово! Особенно в пути…

— Ну а вас, Токуэ-сан, чем баловали в детстве? В Айти, я слышал, любят удо́н с овощами в мисо? Да и лапша кисимэ́н — из ваших краев, не так ли?

— Да что вы! — замахала руками старушка. — В моем детстве о таких деликатесах никто и не слыхивал! Вокруг была сплошная глухомань. Мы любили засаливать лепестки сакуры. А потом заливали их кипятком и пили вместо супа.

— Ничего себе… Звучит как рассказ о какой-нибудь загранице!

— Так и есть. Тогдашняя Япония — совсем другая страна…

Сэнтаро поставил на огонь кастрюльку с водой и согласно кивнул.

— Все когда-нибудь меняется, это верно. Ничто не вечно… Вообще ничто.

— Вы о чем это? — удивилась Токуэ-сан. И внимательно оглядела его с головы до ног.

— Да ладно, это я так… О себе.

— А точнее?

— Ну, просто… я должен деньги. Этому заведению. А точнее — вдове моего прежнего босса.

— О боги!

— Долгая история… Но в общем, случилась в жизни черная полоса. Когда я не выдержал и оступился.

— А может, вас водят за нос мошенники?

— Теперь уже нет. Из долговой ямы меня выкупил мой бывший босс. С тех пор я работаю здесь. И расплачиваюсь понемногу с его супругой… Эй! Вы за бобами следите? — напомнил он, перехватив ее пристальный взгляд.

Спохватившись, старушка снова уткнулась в котел с цубуаном.

— И как же вы, шеф, умудрились вляпаться в такие долги?

Он взглянул на воду в кастрюльке. Со дна уже поднимались, танцуя, мелкие пузырьки.

— Стыдно признаться, но… Жить по правилам мне удавалось не всегда. Довольно долго я не понимал, чем в жизни лучше заняться. За что ни брался — ничего не получалось как надо. В молодости хотел стать писателем. А в итоге так и не написал ни строчки. Столько лет угрохал на дораяки. Но крутого кондитера из меня тоже не вышло! Я просто бесполезный разгильдяй. И тут уже ничего не изменишь.

— Но вы же столько работаете… С утра до вечера, без выходных!

— А толку? — криво усмехнулся он. — Дальше-то что?

Токуэ-сан погасила огонь под котлом с бобами. Но почему-то не торопилась их промывать, как обычно. Не сводя глаз со сваренных бобов, она выдержала долгую паузу. А затем повернулась к Сэнтаро:

— А дальше мы постараемся вместе. Я помогу!

Вода для сиропа в кастрюльке перед Сэнтаро начала закипать.

— Вы и так мне здорово помогли. У моих лепешек наконец-то появился свой вкус! Куда уж дальше-то? Я, конечно, страшно вам благодарен, но… Если судьба — злодейка, от нее и правда не убежишь!

Сэнтаро покачал головой и взялся за чашку с сахаром.

— Судьба?! — Голос Токуэ-сан вдруг странно изменился. — Не бросайтесь такими словами, шеф!

— А??

— Молодым и здоровым людям не пристало рассуждать о судьбе…

Похоже, его отчитывали как мальчишку. Сконфуженный Сэнтаро уставился в пол.

— Я и сама… очень долго пробыла там, откуда нельзя выходить, — тихо добавила Токуэ-сан. И, покачав головой — так, словно собственные слова не понравились ей на вкус, — принялась наливать в котел свежую воду.

— Прошу прощения… — сказал Сэнтаро. — Спасибо, что переживаете за меня.

— И вы меня простите… — отозвалась старушка, не глядя него. — Забудьте, если можно.

Глава 11

Лето подходило к концу.

С каждым днем цикады скрежетали громче, солнце садилось все раньше, и Сэнтаро, танцуя за плитой, все дольше наслаждался прохладным вечерним ветерком.

«Дорахару», похоже, пережил этот «мертвый сезон» без проблем, и «сезонного» спада продаж уже можно было не опасаться. За последние годы Сэнтаро привык к тому, что с началом летних каникул[9] главные покупатели — школьницы — исчезают с его горизонта. Но этим летом ничего подобного не случилось. Наоборот: теперь компании малолеток засиживались за барной стойкой буквально каждый день. Самый большой интерес у них обычно вызывали дораяки, холодные напитки — и, как ни странно, маячившая в глубине кухни фигурка Токуэ-сан.

Стайка самых невоспитанных пигалиц, чаще других залетавшая в «Дорахару» по дороге из школы домой, была как раз из этой категории. Они усаживались за стойку поближе к стульчику, на котором обычно отдыхала Токуэ-сан, — и щебетали особенно громко, чтобы Токуэ-сан их услышала.

— Ка-ак же доста-ала эта учеба! — начинала, к примеру, одна из них.

— Так в чем же дело? — тут же отзывалась старушка. — Возьми выходной — да гуляй себе на здоровье!

Услышав такое, все пигалицы разом сморщили носики.

— Э-э?! Меня же тогда предки из дома выгонят!

— Ну и пусть! Зато сможешь гулять сколько хочешь.

— Вы ч-что… серьезно?

— А то!

— Ого, народ, все слыхали? В этом «Дорахару» учат в школу не ходить… Я тащусь!

Сэнтаро замечал: едва голосочки этих пигалиц доносились с улицы, Токуэ-сан начинала загадочно улыбаться. А как только школьницы устраивались за стойкой, она присаживалась на стульчик чуть поодаль — и выжидала момент, когда лучше вставить словечко.

— До-ома така-ая тоска-а-а… — вдруг выла одна из них посреди всеобщего щебетанья. — Не хочу домой возвращаться!

— А ты придумай способ не возвращаться, — тут же эхом отозвалась Токуэ-сан.

— То есть… — оторопела девчонка. — Это как, например?

— Например, устройся сюда на подработку, — предложила Токуэ-сан[10].

— Эй! Бросайте так шутить! — одернул их Сэнтаро. С улыбкой — но и наполовину всерьез. Эти соплячки, заплатив каждая за одну порцию, просиживали за стойкой по два часа в день — и своим галдежом реально мешали ему работать. Порой он едва удерживался от грозного окрика: «Ну что, наболтались? Брысь по домам!» А наблюдая, как Токуэ-сан подманивает их своими «полезными советами», напрягался еще сильнее.

Конечно, с тех пор как Токуэ-сан сумела продержаться в лавке целый день в одиночку, он стал относиться к ней по-другому. Теперь он позволял ей делать все, что она захочет. Притом что платил он ей жалкие гроши, выгода от ее присутствия в лавке была очевидной. Хотя это вовсе не значило, что панибратство с клиентами должно поощряться.

И все же по-настоящему Сэнтаро беспокоило совсем другое. А именно — то, как менялись в лице покупатели, заметив в глубине кухни фигурку Токуэ-сан. В том числе и школьницы за барной стойкой. Многие из них при виде старушки сразу же умолкали, а в глазах появлялся легкий испуг.

Некоторые школьницы, впрочем, забегали в «Дорахару» и без всякой компании. Одной из таких сластен в синей матроске была девчонка по кличке Вакана. Как ее звали на самом деле — Сэнтаро понятия не имел, но из трескотни ее же однокашниц узнал, что это прозвище дали ей пару лет назад, когда она стриглась под бокс — точь-в-точь как Вака́мэ-тян, героиня популярного анимэ́-сериала. Однако c тех пор, как родители девочки с треском развелись через суд, от «пацанской» прически, как и от прежней Ваканы, осталась только сама эта кличка.

Замкнутая и немногословная, Вакана жевала за стойкой свои дораяки, упираясь застывшим взглядом куда-то в глубину кухни. На что конкретно она смотрела — было не разобрать, но выглядела при этом так странно, что даже Сэнтаро, против своего обыкновения, иногда окликал ее:

— Эй! Все нормально?

На что она, впрочем, тоже никак не реагировала.

О том, что живет она с матерью, которая работает в ночную смену, что денег на жизнь им вечно не хватает, что дочь, вернувшись домой из школы, то и дело натыкается на трусы маминого бойфренда и так далее, — обо всем этом девчушка рассказала сама, но лишь после того, как Токуэ-сан стала подкармливать ее отбракованными лепешками, которые Сэнтаро запорол при жарке.

Эти бесформенные, но аппетитные ошметки старушка начиняла бобовой пастой или сливочным кремом — и угощала ими всех девчонок, которых ей удалось разговорить.

— Бесплатная добавка! — приговаривала она.

Сэнтаро чувствовал: добром это не кончится. Но сколько ни намекал ей поделикатнее, что этого делать не стоит, она лишь отмахивалась:

— Да что же тут плохого?.. Все лучше, чем выбрасывать!

Вскоре Вакана заявила, что бракованные дораяки даже вкуснее обычных. Этой похвалой старушка прониклась так, что стала добавлять в начинку еще и мед.

И вот однажды, когда старушка сочиняла очередную «ленивую добавку», Вакана вдруг спросила:

— А что у вас с пальцами, Токуэ-сан?

Тут же обернувшись, Сэнтаро успел заметить, как испуганно Токуэ-сан прячет пальцы под стол.

— Ах, это… В молодости я болела. И болезнь скрючила мои пальцы на всю жизнь.

— Какая болезнь?

Лицо старушки окаменело.

— Очень мучительная, — только и ответила она.

— Хм-м… — протянула Вакана. А затем пару раз кивнула — и больше не сказала ни слова. В затянувшейся паузе девчонка дожевывала остатки старушкиного угощенья. Но Сэнтаро так и чудилось, будто каждым движением челюсти она продолжает с Токуэ-сан немой разговор.

С того дня Вакана не появилась в лавке больше ни разу.

«Обо всех этих школьницах» Токуэ-сан любила болтать за мытьем посуды. Вот, мол, одна из них наконец-то начала улыбаться. Неужто с родителями помирилась? А другую, похоже, бросил бойфренд, — вон как подружки ее утешают! Как бы ни менялись времена, — а слова, которые люди говорят в такие минуты, всегда одни и те же, не так ли? А еще одна из девчонок даже показала ей свой новенький мобильный телефон. Последней модели! Даже вы, шеф, такого еще не видели! Интересно, что за жизнь наступит, когда вырастут дети, которые забавляются такими игрушками чуть ли не с колыбели?

Не забывала старушка и про Вакану.

— Вакана-тян совсем не заходит… С чего бы? — однажды заметила она.

— А… Эта нахалка? — буркнул в ответ Сэнтаро.

— Почему «нахалка»?

— Ну, это же она спрашивала насчет ваших пальцев!

— Ну и что? Вы тоже спрашивали.

— Так я — по работе! Не мог не спросить, хотя бы разок.

— И тем не менее…

— Что? — не понял Сэнтаро.

— А взрослые смотрят — и делают вид, что не замечают. И что? Разве лучше так, чем спросить напрямую?

— Сложный вопрос…

— Эта девчушка давно уже смотрела и на меня, и на мои пальцы. Уж я-то знаю. И спросила так потому, что хотела познакомиться ближе.

— Неужели?

— Ну, конечно! Не стоит к ней так цепляться!

— Ого… — удивился Сэнтаро. — То есть я же и виноват?

Но, заметив ее улыбку, вздохнул с облегчением.

— Я смотрю, детей вы любите… — сказал он. — Ну а мне всегда не по себе, когда они приходят толпами.

— Когда-то я мечтала стать учителем.

— У первоклашек?

— Тоже неплохо. Но я хотела преподавать родную речь в средних классах. Думала выучиться на педагога…

— Но Япония после войны была слишком бедной, так? — отозвался он почти машинально, пытаясь разговорить ее и загладить неловкость.

— Все тогда были бедными. Не только моя семья, — вздохнула Токуэ-сан.

— А почему родную речь? — подбодрил он ее.

— Я любила стихи. Гейне, Китахара Хакусю[11]… У старшего брата в комнате было много поэтических сборников. С детства ими зачитывалась…

— Ничего себе. Сколько же в вас сюрпризов, Токуэ-сан!

— В те времена у нас не было других развлечений, кроме как фантазировать между строк… А фантазировать я любила! И когда вы, шеф, признались, что хотели стать писателем, я чуть не подпрыгнула от неожиданности!

— Ну… Это было так давно.

— Но разве ни одной мечты из прошлого в вас уже не осталось? Я вот, например, уже и не надеялась в этой жизни поболтать с такими прелестными феечками. Зато теперь просто счастлива!

— Прелестные феечки — это вы про тех бандиток?

— Ну да… Учителем так и не стала, — зато теперь хотя бы сотой долей той радости наслажусь. Я так благодарна вам, шеф, что помогли мне с ними познакомиться!

— Да бросьте, ей-богу… Это я должен вас благодарить! — усмехнулся Сэнтаро. И, отскребая щеткой нагар с жаровни, помолился за то, чтобы Вакана Прелестная заглянула в «Дорахару» как можно скорее.

Глава 12

Лето закончилось, и забегавшие в «Дорахару» девчонки вновь облачились в темно-синие матросские курточки. Солнце в полдень еще припекало, но вечера стали гораздо прохладнее. Пышная крона сакуры у входа в лавку постепенно редела, грациозно роняя на тротуар листок за листком.

Прибравшись в лавке, Сэнтаро выковыривал опавшие листья из створок железной шторы, когда его вдруг окликнули со спины.

— О! Это вы, госпожа? — удивился он, обернувшись.

— Прости, что так поздно… — небрежно бросила вдова его прежнего босса.

Сэнтаро пригласил ее за барную стойку. И пока она усаживалась, попытался лихорадочно собраться с мыслями.

Визит Хозяйки застал его врасплох. Обычно они встречались раз в неделю, чтобы она могла проверить текущую бухгалтерию и банковские переводы. Иногда это происходило в лавке, иногда у нее дома, — но о каждой такой встрече они договаривались заранее. Хозяйка моталась каждый день по врачам, а Сэнтаро с утра до вечера плясал у жаровни как заведенный. Выкроить час-другой еще и для бухгалтерского рандеву было обоим непросто, но так или иначе проводилось оно в часы, свободные от покупателей, то есть после закрытия «Дорахару».

Такое гибкое, «плавающее» расписание было на руку Сэнтаро. Время и место Хозяйка назначала по телефону хотя бы за день до встречи. Он успевал привести в порядок счета — и устроить все так, чтобы Токуэ-сан не попалась ей на глаза.

С чего же она свалилась теперь как снег на голову? У Сэнтаро неприятно засосало под ложечкой. Токуэ-сан ушла из лавки совсем недавно — как только перемыла всю посуду. Заявись Хозяйка на часок раньше — вот была бы встреча…

Присев на табурет, Хозяйка прислонила свою трость к барной стойке и ткнула пальцем в сторону чашек.

— Ну что, Сэнтаро! — сказала она. — Заваришь чайку́?

Сэнтаро поставил чайник на огонь.

— Прости, что внезапно. Сильно занят?

— Вовсе нет! А что случилось?

Не вставая с места, Хозяйка обшарила взглядом все углы заведения. И, поджав губы, произнесла:

— Такие дела… точнее, слухи. Говорят, с тобой здесь работает кто-то еще?

— А! Вы, наверно, про Токуэ-сан?

— Значит, ее зовут Токуэ?

То, чего он боялся, наконец случилось. Отведя взгляд, Сэнтаро положил пальцы на ручку чайника.

— Люди, которых я знаю, — продолжала Хозяйка, — сказали, что ее пальцы скрючены. Это правда?

Сэнтаро на секунду прикрыл глаза.

— Ну… есть немного. А что?

— И пол-лица парализовано, так?

Сэнтаро озадаченно склонил голову набок.

— Мои друзья считают… если и ошибаются, бедняжке это уже не поможет… В общем, говорят, что это выглядит как лепра.

— Лепра?

— Теперь это называют «болезнь Хансена». Ну, то есть проказа.

— Проказа?!

Сэнтаро ощутил, как кровь отхлынула от лица.

— Она самая… Я, конечно, заволновалась. И на самом деле пришла сюда еще час назад. И следила за всем, что здесь происходит, из укрытия через дорогу.

— Но… зачем такие сложности? Зашли бы, познакомились с Токуэ-сан и спросили у нее напрямую!

Хозяйка кивнула.

— Но тебе бы это не понравилось, правда? Ты ведь очень старался, чтобы мы не встречались, не так ли?

— Н-не понимаю, о чем вы… — выдавил он. Вибрация закипавшего чайника передалась его пальцам. Но что-то внутри Сэнтаро задрожало куда отчаянней.

— Издалека я толком не разобрала. Но с пальцами у нее и правда что-то не так, верно же?

— Ну, если это кого-то напрягает — можно и так сказать.

— Еще как напрягает! Только не меня, а клиентов. Для заведения это — катастрофа!

— Разве?

— Может, я чего-то не знаю? Так расскажи мне.

— Да ничего такого. Просто… благодаря ее опыту «Дорахару» возродился из пепла. Эта женщина варит цубуан уже пятьдесят лет!

Так и не дождавшись, пока чайник вскипит, Сэнтаро снял его с плиты и налил горячей воды в заварник.

— Вот и школьники ее уважают…

— Да что ты? — прищурилась Хозяйка. — Значит, и правда работает хорошо?

— Еще как! Просто костьми ложится.

— И сколько ей лет?

— За семьдесят, — ответил Сэнтаро, разливая по чашкам чай. И, взглянув на Хозяйку, с улыбкой добавил: — Но для своего возраста держится молодцом!

— То есть примерно как я? — Рука Хозяйки потянулась к чашке, но вдруг застыла на полпути. — Буэ-э!.. — как будто поперхнулась она.

— Что такое?

— Из этой чашки она тоже пила?

Сэнтаро молча кивнул.

— Говорят, в наши дни эта болезнь очень редко передается. Но… Сэнтаро, ты в своем уме? Хочешь, чтобы весь город узнал, что в заведении общепита работают прокаженные?!

— Но… Болела она еще в молодости. Почти полвека назад. Ее давно вылечили. А пальцы — просто побочный эффект!

— Ну, конечно, она всем так говорит. Что еще остается? А ты не в курсе, что в тяжелых случаях у прокаженных отваливаются пальцы?

— У нее все пальцы на месте.

— А где она, вообще, живет?

Пытаясь унять нарастающую тревогу, Сэнтаро потер грудь ладонью. Записка с адресом Токуэ-сан хранилась в гроссбухе, на стеллаже у самого выхода. Достав книгу, он раскрыл ее где нужно и показал Хозяйке.

Не прикасаясь к записке, Хозяйка заглянула в нее. Но тут же окаменела — и в ужасе закрыла глаза.

— Что-то не так?

— Там-то и держат всех прокаженных! — прошептала она, хотя вокруг, кроме Сэнтаро, не было ни души. — Это же лепрозорий!!

Сэнтаро уперся в стойку руками. И, ни слова не говоря, перечитал написанное старушкой еще раз. Так вот оно что… Вот о чем намекал этот адрес, когда Сэнтаро увидел его впервые — но припомнить так и не смог! И лишь теперь, когда Хозяйка сообщила это шепотом, слухи о лепрозории всплыли в памяти отчетливей некуда.

— У нее даже буквы уродливые!

— Ну… Теперь-то она здорова.

— Я не знаю, что у нее «теперь», Сэнтаро. Но знаю, что раньше людей, заболевших этой болезнью, изолировали от общества на всю оставшуюся жизнь! Я на таких с детства насмотрелась, вечно отирались в храмовых двориках. Такие уродцы попадаются — смотреть страшно! Будто их демоны пожирают… А каждое место, где они собирались, потом зачищала городская санэпидемстанция.

— И все-таки, госпожа… — Сэнтаро взял чашку с отвергнутым ею чаем и отправил в мойку. — Как я уже говорил, именно благодаря Токуэ-сан дела в «Дорахару» наконец-то пошли на лад. Это она, а не кто-то другой приходит сюда с рассветом и готовит мне цубуан на весь день!

Хозяйка окинула брезгливым взором медный котел на плите и кастрюлю, в которой уже замачивались очередные бобы.

— Да уж, я вижу… Но если тот, кто рассказал про эту женщину мне, начнет болтать о ней по всей округе, — этому бизнесу крышка. А если кто-нибудь поблизости почему-то заболеет проказой — нас еще и объявят главным источником заражения!

— Да кто вам все это наговорил?

— Этого я сказать не могу, — отрезала Хозяйка, захлопнула рот и уставилась на Сэнтаро. Но тут же добавила: — Хочешь, чтобы она осталась? А что будешь делать, если заразишься и сам? Вероятность весьма высока!

Вместо ответа Сэнтаро лишь моргнул — и отвернулся к кастрюле с бобами.

— В общем, от этой, как ее… Токуэ?.. ты должен избавиться, и как можно скорее! — отчеканивала она так, словно забивала гвозди. — Заплати ей побольше отступных — и пусть уходит. Иначе это заведение разорится.

— Но кто же будет готовить мне цубуан?

— Сам и будешь! С ней же у тебя получалось? Наверняка уже всему у нее научился, разве нет?

Научился ли? В этом Сэнтаро уверен не был. Каждый очередной день их работы Токуэ-сан не переставала его чем-нибудь удивлять. Само ее отношение к бобам словно исходило из какого-то мира, к которому Сэнтаро не принадлежал.

— Или что, Сэнтаро? Один бобы не потянешь?

— Дело даже не в этом!

— А в чем же?

— В том, что мы с ней рука об руку вернули эту лавочку к жизни. Даже очереди собираем — по нескольку раз на дню! Местные дети к ней привязались, некоторые приходят специально ради нее… Теперь вы хотите, чтобы я от нее избавился?

— Думаешь, мне легко это говорить? Но что поделаешь? Речь идет о здоровье людей. О страшной болезни, которая им угрожает. И о том, что люди вокруг уже начали это замечать!

Сэнтаро понял: Хозяйку не переспорить. И, чтобы не отказывать ей напрямую, осторожно сказал:

— Я подумаю… Дайте немного времени.

Хозяйка нахмурилась.

— Ты обещал приглашать меня на собеседование с каждым, кого нанимаешь! — отчеканила она и указала подбородком куда-то в угол кухни. — Передай-ка вон тот баллончик…

То был спиртовой дезинфектор для стерилизации кухонь, которым она тут же спрыснула себе руки. Микрокапельки спирта разнеслись по кухне до самой кастрюли, в которой Токуэ-сан замочила бобы.

— Я понимаю, что ты чувствуешь, Сэнтаро. И мне не очень радостно произносить эти слова. Но ведь не зря говорят, что без жертв не добиться успеха. Мой муж доверил свою кондитерскую не кому-нибудь, а тебе, Сэнтаро. Ты в ней теперь главный, не так ли? Вот и отвечай за ее успех! А чувства и эмоции оставь при себе… И кроме того — разве не ты пока еще должен нам деньги?

Не в силах даже кивнуть, Сэнтаро уткнулся взглядом в пол. И не поднимал головы, пока хозяйка «Дорахару» не вышла из лавки вон.

Заснуть ему в ту ночь не удалось.

Против обыкновения, в постель он забрался, не выпив ни капли спиртного. Растянулся под одеялом — и уставился в темный потолок. Вскоре самые разные, казалось бы, размышления привели его к очень простому выводу. А ведь он, Сэнтаро, не знает об этой болезни Хансена вообще ни черта…

Отбросив одеяло — все равно уже не заснуть! — он перебрался к столу, зажег лампу и в кои-то веки раскочегарил свой давно покрывшийся пылью компьютер. Подключил допотопный адаптер к телефонному кабелю. Вышел в интернет — и набрал на поисковом сайте «болезнь Хансена».

На экран пузатого монитора вывалилась целая куча ссылок. С которой лучше начать — он понятия не имел. Меньше всего ему хотелось разглядывать шокирующие снимки изуродованных пациентов. И он начал вчитываться в заголовки по списку. Выбор статей предлагался самый обширный. Исторические хроники распространения проказы в разных уголках мира, ее различные медицинские толкования; воспоминания бывших пациентов о борьбе за отмену Закона о принудительной изоляции[12]; дайджесты дискуссий о профилактике лепры из ведущих японских газет; страницы сайта Министерства благосостояния о ситуации с лепрой на сегодня — и так далее…

Сэнтаро методично просматривал тему за темой. Каждая статья пестрела медицинскими терминами, серьезно затруднявшими чтение, — но даже пропуская их и вчитываясь только в понятные места, он в целом улавливал суть.

Первым делом он убедился в том, что в наши дни все обитатели японских лепрозориев исцелены. Лечить никого не нужно. Но даже если вдруг кто-нибудь заболеет, что вряд ли, — современная медицина уже способна быстро вылечить человека и пресечь заражение на корню. Вероятность появления новых больных крайне мала, и официальная японская медицина с такими случаями пока не сталкивалась.

Другое дело, что в недалеком прошлом, когда уровень гигиены оставлял желать лучшего, а эффективных методов лечения еще не изобрели, болезнь Хансена считалась неизлечимой, и пациентов изолировали от общества принудительно. А все, кто из-за побочных эффектов лишился тех или иных частей тела, подвергались жестокой дискриминации со стороны окружающих. Хотя столь явные, видимые глазу симптомы проявлялись только на запущенных стадиях болезни. Получи эти бедолаги вовремя должный уход — все можно было бы предотвратить…

Пролистав вереницу ссылок в последний раз, Сэнтаро отключил компьютер. Фотографий, от которых в ужасе закрывались глаза, насмотреться пришлось все равно. Но все же главное, что он узнал, наконец-то снимало самый тяжелый камень с его души.

Это не заразно.

Те, кто остался жить в лепрозориях, — давно уже не пациенты. Разносчиков болезни больше нет.

Хозяйка права лишь в том, что когда-то Токуэ-сан была больна. Но сегодня этой проблемы не существует. Вот и сама старушка не зря подчеркнула, что переболела еще в молодости. И после исцеления прожила уже целую жизнь…

Увольнять ее нет ни малейшей необходимости. Для Сэнтаро это стало ясно как день.

Так что же ему теперь делать?

Может, распечатать для Хозяйки пару-тройку статеек из интернета? Вся Япония гордится тем, что в ней эту болезнь давно искоренили. Токуэ-сан здорова уже полвека — и заразить никого не способна. Но сможет ли он убедить в этом Хозяйку?

Вряд ли. Призывами к здравому смыслу ее не разжалобить. Никакие доказательства того, что с медицинской точки зрения все безопасно, не выпрямят пальцев Токуэ-сан. Люди видят ее руки, а на остальное им начхать. И желания Хозяйки избавить клиентов от этого «зрелища», скорее всего, уже не изменишь.

Но тогда — что еще остается?

Сделать так, чтобы Токуэ-сан какое-то время не приходила? Когда Хозяйка убедится, что та уволена, и наконец отстанет, — оформить старушку заново, например, как приходящего инструктора по варке цубуана? А пока Хозяйкина бдительность засыпает, варить цубуан самому?

Но чем больше Сэнтаро обдумывал такой вариант, тем меньше тот ему нравился. Да, казалось бы, это всего лишь формальности. Но чем конкретно он объяснит старушке причину ее увольнения? И самое главное — разве он сам, Сэнтаро, не собирается послать эту работу к чертям, как только разделается с долгами? Зачем же тогда морочить голову себе и другим?

Заблудившись в этих вопросах, он разглядывал потолок до утра.

Глава 13

Никакого плана действий Сэнтаро придумать так и не смог. И просто танцевал себе дальше перед жаровней, не представляя, как уволить Токуэ-сан — и что будет с лавкой дальше. Самой старушке он ничего говорить не стал, и она тоже работала на кухне как прежде. Мысли же о том, чтобы просветить Хозяйку статьями из интернета, он похоронил в глубине памяти и больше к ним не возвращался.

Но с каждым днем беспокойство сдавливало грудь все сильнее. В любую минуту Хозяйка могла нагрянуть снова, и Сэнтаро понятия не имел, как будет с ней объясняться.

Сочинять очередные стратегии с выкрутасами больше не было сил, и он все чаще подумывал, не уволиться ли самому. Может, просто послать все к черту — да уехать куда глаза глядят?

Как только он задавался этим вопросом, перед глазами проплывала квадратная физиономия его бывшего босса.

— С твоими долгами я разберусь. А ты поможешь мне! — предложил ему этот человек, появившись в баре, где Сэнтаро подрабатывал после выхода из тюрьмы.

За решетку Сэнтаро угодил по статье о борьбе с каннабисом. И хотя нарушил закон впервые, от обвинения в распространении марихуаны ему отвертеться не удалось. Сам он ничего не организовывал, но иногда помогал кое-кому продавать травку направо-налево за небольшое вознаграждение. Как соучастника преступной группировки его упрятали в каталажку без права на досрочное освобождение, и ровно два года он сверлил глазами бетонную стену. Несмотря на всю жесткость допросов, проводившихся в ходе следствия, он так и не назвал ни одного из десятка известных ему имен.

Одним из тех, кого он не выдал, и был его ныне покойный босс. Мелкий дилер, торгующий связями с криминалом, но еще не совсем утративший человечность.

В тот же вечер Сэнтаро согласился работать на «Дорахару». А когда они вышли на улицу, его новый босс даже пустил скупую слезу.

— Ты меня не сдал. Ты молодец! — сказал он Сэнтаро. И они отправились пить вдвоем до утра.

Из-за многолетнего пития босс страдал циррозом печени. Лицо его было таким же бронзовым, как и выпекаемые им дораяки. Скончался он от разрыва аорты в луже собственной крови, которую выхаркал на пол, пока надевал ботинки, собираясь в больницу. К тому времени Сэнтаро работал в «Дорахару» уже третий год.

После похорон вдова босса сквозь слезы упросила его не бросать «Дорахару». Молитвенно складывая руки и кланяясь чуть ли не в пол, она рассказала, что муж взял с нее обещание — если с ним что-нибудь случится, дела в лавке передать Сэнтаро.

Что тут скажешь? После выхода из тюрьмы жизнь Сэнтаро и правда полетела под откос, и то, что эта парочка спасла его от жутких разборок, — факт, от которого не отвертеться. Так что исчезнуть из «Дорахару», не расплатившись со своими спасителями, было просто немыслимо. Что-что, а это он уже понимал хорошо.

— О-ох!

Зависнув над жаровней, Сэнтаро с шумом выдохнул.

Куда ни кинь — все клин. С чего ни начни — все псу под хвост… Неужели он и в самом деле такой безнадежный ублюдок?

Что же ему теперь делать, черт побери?!

Не находя ответа, он продолжал делать то же, что и всегда. Жарил лепешки, заряжал их бобовой пастой. Вручал с резиновой улыбкой клиентам. И теперь уже каждый вечер, как и его прежний босс, напивался перед сном.

Так, безответно, дни бежали один за другим. Начался сезон затяжных осенних дождей. Прохожие переоделись в куртки, свитера или кардиганы и не выходили из дому без зонтов. Листья сакуры за окном «Дорахару» опадали уже беспрерывно.

Тут-то и нагрянули перемены. Совершенно внезапные. Когда Сэнтаро сообразил, что происходит, мир вокруг был уже другим.

— Это все из-за дождей… — пробормотал он озабоченно, просматривая вместе с Токуэ-сан страницы последних продаж. В гроссбух они залезли, чтобы решить, сколько бобов теперь стоит варить по утрам. А точнее — когда их вообще стоит варить в следующий раз. Запасами цубуана был забит уже весь холодильник, и готовить новый было просто не нужно.

По какой-то причине всю эту неделю продажи стремительно падали. И особенно резко — за последние три дня.

— Если бы прояснилось хоть на денек! — вздохнула Токуэ-сан, посмотрев на свинцовое небо, и опустила взгляд обратно на тротуар.

— Что делать? Такая погода загонит в депрессию кого угодно! — добавил Сэнтаро как можно бодрее, лишь бы скрыть наползающую тревогу.

Но цифры были неумолимы: осенние продажи в «Дорахару» сокращались быстрее, чем световой день за окном.

— Кончится дождь — еще наверстаем… — сказал Сэнтаро, словно уговаривая себя самого.

— Все, что нам нужно, — это солнышко в небе! — закивала Токуэ-сан.

Но в глубине души Сэнтаро уже догадывался: дело совсем не в погоде. Особенно если вспомнить, какие очереди к ним выстраивались в самые затяжные июньские ливни. Люди ждали своих дораяки по полчаса с зонтами над головой, невзирая на жару с духотой, и продажи росли с каждым днем. Что же случилось теперь? Ведь даже детям известно, что именно осенью, когда прохлада щекочет кожу, дораяки должны продаваться бойчее всего!

Может, всему виной экономический спад? В последнее время все больше заведений вокруг простаивает с закрытыми шторами. Неделю назад закрылась даже рыбная лавка, которая переживала любые кризисы вот уже много лет. Квартальчик Сакура-дори совсем запустел. Может, под этим свинцовым небом все впадает в такую депрессию, что никто не хочет ничего покупать?

— Вот и я в последнее время ничего не купил…

Токуэ-сан, глядевшая за окно, рассеянно обернулась. Дескать, что вы сказали, шеф?

— Токуэ-сан! В последнее время вы что-нибудь покупали?

Старушка, похоже, не сразу сообразила, о чем ее спрашивают.

— В магазинах? — уточнила она.

— Ну да. Просто я подумал… У нас ничего не покупают. Но ведь мы и сами ничего не покупаем, верно же?

Уловив наконец, о чем он, Токуэ-сан кивнула.

— А я не хожу в магазины, — сказала она тихонько. И, отойдя от окна, скрылась в глубине кухни.

Тем же вечером — хотя и после ухода Токуэ-сан — нагрянула Хозяйка.

Усевшись за стойку, она пролистала гроссбух, не вымолвив почти ни слова. А затем распрямила спину и глубоко вздохнула.

— Сэнтаро.

Он развернулся к ней.

— Разве я не просила тебя избавиться от этой женщины как можно скорее?

Не двигаясь с места, Сэнтаро машинально кивнул.

— Я приходила сюда уже несколько раз. И наблюдала, что здесь происходит, со стороны, хотя это — мое заведение. Только чтобы не портить тебе репутацию… И что же? Она по-прежнему здесь, не так ли? Эта… Токуэ, или как там ее. Работает как ни в чем не бывало!

— Но… вам не о чем беспокоиться, госпожа. Токуэ-сан в полном порядке. Она давно здорова.

— Если здорова — почему до сих пор в лепрозории? Что ж не уходит оттуда?

— Но это…

— Ты говорил с ней?

Сэнтаро поперхнулся.

— Что-о? Ты даже не спросил, проказа у нее или нет?

— Но…

— Да что с тобой происходит? Ты в своем уме?!

Воздух в лавке задрожал от ее воплей.

— Но позвольте, госпожа…

— Позволить — что?! Я и так слишком много тебе позволила. С меня хватит!

— Токуэ-сан болела очень давно. И теперь совершенно здорова. Она такая же, как вы или я.

— Такая же?! Что за чушь! У меня пальцы не скрючены!

— Эта болезнь в Японии побеждена. Среди тех, кто живет в лепрозориях, нет ни одного больного.

— Что за бред! Почему я должна тебе верить? Ты что, врач?

— Вы хотите, чтобы я уволил здорового человека только за то, что он когда-то болел?

— Ты с ума сошел? Наша кондитерская кормит и поит людей. Репутация — наше все! А ты хочешь, чтобы здесь работало чудище, которое распугивает покупателей?!

Лицо Хозяйки покраснело от ярости. Словно боясь взорваться, она быстро ощупала его — и уронила руки обратно на стойку.

— Я не хотела этого говорить, но только благодаря этому заведению ты еще ходишь живой по земле. Так или нет? Кто принял удар на себя, когда тебя чуть не размазало жизнью по стенке? Ты ведь не думаешь, что теперь «Дорахару» принадлежит тебе, правда, Сэнтаро? Учти: не уволишь эту старуху — мне придется с тобой распрощаться. Тебе все ясно?

— Д-да… но…

— Не забывайся. Этот бизнес начал мой муж. И теперь за него все решаю я!

— Но, госпожа…

— Знаю, знаю. Тебе тоже непросто, но ты стараешься изо всех сил, бла-бла-бла… Но взгляни-ка на эти цифры. Если ты такой молодец — с чего вдруг продажи рухнули как подкошенные? Может, из-за слухов о том, что здесь работают прокаженные? Если так, господин кондитер, — этому заведению крышка!

— Но это не так. Иначе я бы тоже об этом услышал. Думаю, все из-за погоды. Бизнес сейчас у всех на спаде, а тут еще эти дожди…

— Думай что хочешь. Но старуха пусть выметается.

Хозяйка картинно вздохнула. И, поджав губы, надолго замолчала. Очевидно, ожидая ответа от Сэнтаро. Но, так и не дождавшись, снова открыла рот.

— В общем, ты меня понял, — отчеканила она. И вышла из лавки вон.

Глава 14

Под сакурой за окном стрекотали сверчки. Каблуки прохожих отчетливо клацали по тротуару. Впервые за много дней тихий осенний вечер сгущался под звездами ясного неба.

Жаровня уже остыла, но лицо Сэнтаро по-прежнему блестело от пота.

— И вы уверены, что не передумаете?

— Да, — кивнула сидевшая на стуле Токуэ-сан. — Решение окончательное. Я уже не пределе…

— И вы не сможете приходить даже пару раз в месяц?

— Вряд ли.

— Но еще столько всего, чему я не успел у вас научиться!

Из-за полузакрытой шторы донеслись голоса. Две пары детских ног под синими юбочками остановились на тротуаре перед лавкой. Похоже, очередные пигалицы возвращались домой после внеклассных занятий.

— Закрыто, что ли? Вот черт! — пропищала одна из них.

— На сегодня все! Простите! — крикнул им Сэнтаро.

— Ну-у во-от… — разочарованно протянули ему в ответ, и послышался топот убегающих ног.

— Эти двое ходят на теннис, — улыбнулась Токуэ-сан. Улыбка ее, впрочем, тут же погасла, а взгляд уткнулся в сложенный на коленях передник.

— Эти девочки чувствуют то же, что и я, — сказал Сэнтаро. — Всем будет лучше, если вы хоть иногда будете здесь появляться.

Старушка покачала головой.

— Но почему, Токуэ-сан?

— Я думаю, люди перестали покупать наши дораяки… из-за моего прошлого.

— Да нет же! Вовсе не потому!

— Я уверена.

— Да с чего вы взяли?

— Хоть я и вылечилась сорок лет назад…

«Ну, вот и не увольняйтесь!» — чуть не вырвалось у Сэнтаро. Он должен был это сказать. Но взглянул на нее — и слова вдруг застряли в горле.

В глазах Токуэ-сан проступило сочувствие.

— Ладно, шеф… Не сто́ит.

— Что значит — не стоит? Это же и моя вина!

Ее скрюченные пальцы стиснули край передника на коленях.

— Да в чем же ваша вина? — спросила она.

— Токуэ-сан…

— Что?

— Не думаю, что я вправе об этом спрашивать, но… вы страдали болезнью Хансена, так?

— Да. Жалею, что не сказала вам сразу.

— О-ох… — только и протянул Сэнтаро. Никаких слов ему в голову не пришло.

— Как только тебе ставят этот диагноз — твоя жизнь останавливается… Так считалось, когда я была молодой.

Взгляд Сэнтаро застыл на ее пальцах, тискающих передник.

— «Кара божья» — вот как это еще называли тогда. Многие верили, что этой болезнью Небеса наказывают тех, кто много нагрешил в прошлой жизни… Стоило кому-то одному заболеть, окружающие тут же вызывали полицию и эпидемконтроль. Все вокруг очень жестко дезинфицировалось. Вещи, люди, дома… А семья заболевшего покрывалась позором до скончания века.

— Но в итоге вы все-таки… исцелились, так?

Токуэ-сан кивнула — уверенно и однозначно.

— Да, я успела дожить до дней, когда из Америки стали привозить лекарства. Это меня и спасло. Но пальцы, как и у многих, остались скрюченными на всю жизнь.

— Я немного читал об этом. Так вас… действительно изолировали? То есть — полностью?

— Да. — Она подняла одну бровь. — Вы и об этом читали?

— Ну да, в интернете…

— «Принудительная изоляция» — это значит, ты не можешь выйти на свободу пожизненно. А закон об этом отменили не так давно.

— Простите, что уточняю, но… вы же исцелились полностью, так?

— Именно так. Диагноз о том, что я больше не заразна, мне поставили сорок с лишним лет назад. Но по закону мне все равно запрещалось покидать свою клетку. А ведь когда я заболела, мне было всего…

Не договорив, она стиснула губы и поднесла край передника к самым глазам.

— Простите меня! — выдавил Сэнтаро, уткнувшись взглядом в пол.

— Я была… одного возраста с этими школьницами, — с трудом продолжала она.

— Токуэ-сан…

— Да так и живу в той клетке до сих пор.

— В лепрозории? До сих пор?!

— Да. Официально — в лечебнице «Тэнсеэн».

Вот оно что… Такое название Сэнтаро и правда слышал уже не раз. Хотя сам никогда в тех краях не бывал, и даже где это — представлял весьма приблизительно.

— Но это далеко! Как же вы добирались сюда по утрам? В такую рань никакие автобусы еще не ходят!

— Ох… Не важно.

— Неужели на такси??

— Да какая разница, шеф?

— За такие деньги?! Мне очень жаль…

Она едва улыбнулась.

— Да ладно… Зато с ветерком! Наслаждалась каждой секундой.

— Вы серьезно?

— А как же! Столько лет я просидела в клетке, уверенная, что мне уже никогда не выйти в этот огромный мир… А теперь — полюбуйтесь: приезжаю к вам когда захочу. Встречаюсь с разными людьми. И все — благодаря тому, что вы приняли меня на работу!

Вздрогнув, Сэнтаро замотал головой:

— Ну что вы… Это вы меня просто спасли!

— Ах, шеф, перестаньте. Я совсем старуха. С кривыми руками и полумертвым лицом. Но вы меня все-таки наняли, несмотря ни на что. И даже позволили познакомиться с такими прелестными феечками. Я всегда мечтала о такой работе. И теперь совершенно счастлива.

Говоря все это, Токуэ-сан то глядела на Сэнтаро, то снова утыкалась взглядом в передник.

— На самом деле, — продолжала она, — я и так уже собиралась уволиться. В последнее время стала слишком уставать. Так что все как раз вовремя… Спасибо!

Ее седая голова склонилась до самых колен.

— Да нет же… — растерялся Сэнтаро. — Вовсе наоборот… Это я вам за все благодарен!

— Ну что ж. Тогда мне пора.

Не вставая со стула, она медленно обвела взглядом кухню. Заглянула в тарелку с недовзбитым тестом. Сложив заново передник, оставила его на стойке. Затем спрятала в сумочку шарф — и лишь тогда поднялась.

— Привет Вакане-тян… и всем феечкам!

— Если заглянут — передам обязательно.

Открыв заднюю дверь, Токуэ-сан шагнула из кухни наружу.

Сэнтаро тут же догнал ее, и они зашагали бок о бок. Листья уже поредевших сакур продолжали опадать вдоль обочин в тусклом сиянии фонарей.

— Когда я впервые пришла сюда, эти сакуры цвели, — заметила Токуэ-сан. — А теперь стоят такие печальные…

— Да и ветер дул потеплее, — отозвался ей в тон Сэнтаро.

— Интересно… Увижу ли еще хоть разок, как они расцветают снова?

— Конечно увидите. Обязательно приходите еще и поучите меня варить цубуан!

Ничего не ответив, она улыбнулась. И лишь чуть позже сказала снова:

— Огромное вам спасибо!

— Это я ваш вечный должник, — повторил и он.

Казалось, Сэнтаро был настроен провожать ее до бесконечности. Но Токуэ-сан, подняв руку, мягким жестом остановила его:

— Дальше уже не нужно.

Остановившись, он молча смотрел, как Токуэ-сан уходила в ночную мглу. Лишь теперь, глядя ей в спину, он впервые заметил, какая же она миниатюрная. О своем увольнении она заговорила сама. Все, что ему оставалось, — это принять ее волю как должное. Но дикое чувство, будто он выгоняет на улицу родную мать, еще долго не отпускало его.

Бледный как мел, Сэнтаро вернулся на кухню. Заметил на краю барной стойки спиртовой дезинфектор. Не раздумывая ни секунды, схватил баллончик, стиснул в пальцах покрепче. И, размахнувшись, запустил им в железную штору.

Глава 15

Осень стала жестче. Опавшие листья хоронили под собой уже весь тротуар перед лавкой, сколько ни подметай. Под голыми ветками сакуры за окном лишь изредка мелькали силуэты спешивших мимо прохожих. Утро за утром Сэнтаро упирался в этот унылый пейзаж тяжелым от похмелья взглядом.

Выпивал он теперь куда больше прежнего, заваливаясь после работы в первый попавшийся бар. И хотя от алкоголя никогда не буянил, домой возвращался все чаще на полусогнутых. По ночам долго ворочался под одеялом, проклиная себя, и просыпался с чугунной головой.

Просыпаться при этом он стал все позже, и сварить цубуан как положено больше не успевал. О том, чтобы начать работу с рассветом, даже не вспоминал — выходил из дома то в семь, то в восемь, то в девять, а порой добирался до лавки уже к полудню.

Бывшие завсегдатаи появлялись в «Дорахару» все реже. Казалось, вся улица теперь презирала Сэнтаро, и даже сакура за окном как будто отодвинулась подальше от входа. А те, кто еще мелькал у прилавка, все чаще на что-нибудь жаловались.

— У вас, похоже, начинка подгорает, — заявляли ему уже прямо в лицо.

Иногда ему казалось: чем выкидывать отбракованные лепешки, не лучше ли сразу отправить в мусор себя самого? Маленькое усилие, один миг — и больше никаких страданий? Но для такого поступка требуется по-настоящему сильное, всепоглощающее желание, которого у него не было. Все, что он мог, — это медленно утопать, наблюдая за миром, мелькающим перед глазами.

Однажды вечером, когда ветки сакуры качались под ветром особенно сильно, в кои-то веки заглянула Вакана-тян. Сэнтаро только что погасил огонь под жаровней и собирался закрыть заведение.

Пришла она в коротком пальтишке, неся в руках какой-то огромный предмет, замотанный в зеленую ткань и скрывавший чуть не половину ее фигуры. Коротко кивнув Сэнтаро, девчонка взгромоздила сверток на барную стойку.

— Это что?

— Н-ну…

— Вообще-то, я уже закрываюсь.

— Ага… — кивнула она, но уходить не спешила.

Он достал из термоконтейнера порцию дораяки, положил на тарелку, подвинул к ней.

— Не стой столбом. Садись уже.

— Спасибо, — пискнула она чуть слышно. — Значит, Токуэ-сан и правда здесь больше нет?

— Больше нет.

Она посмотрела на дораяки. И снова на Сэнтаро.

— В чем дело? — удивился он.

— Ну… Мне очень неудобно… Короче, денег у меня нет.

— А! — Сэнтаро усмехнулся. — Ну и ладно. Ты же пришла после закрытия.

— Спасибо…

Не вставая с табурета, она отвесила неловкий поклон — и вцепилась в дораяки обеими руками. Сэнтаро тут же подложил ей в тарелку еще.

— И что там, под тряпкой? — спросил он.

Вакана уже подносила дораяки ко рту. Но, услышав вопрос, вдавила голову в плечи.

— Да вот…

— Что — вот?

— Ну, в общем, я… э-э… сбежала из дома.

— Серьезно??

Она кивнула. И протянула руку к странному свертку.

— Это штора, — пояснила Вакана и сдернула зеленую ткань. Глазам Сэнтаро открылась птичья клетка. Внутри которой подрагивало что-то маленькое и желтое. — А эту крошку некуда девать.

— Канарейка?

— Кенар, — поправила девочка. — Его зовут Марви. По-моему, это лимонный кенар. Из-за него я сюда и пришла.

Та-ак, подумал Сэнтаро и невольно закашлялся. После всего, что на него свалилось, только птицы ему и не хватало.

— Значит, ты сто лет не приходила, и вдруг хочешь, чтоб я…

— Мы с Токуэ-сан договорились.

— О чем же? — удивился Сэнтаро.

— Ну, о том, чтобы… — Она не договорила.

— Забрать?

— На него напала какая-то кошка! — набравшись духу, начала рассказывать Вакана. — Когда я нашла его полгода назад, он лежал прямо на дороге, весь в крови, и хлопал крылышками. Мне показалось, что он умирает, но не могла же я его там оставить… И забрала домой. А он взял и выжил! Я ему ранки каждый день смазывала мазью, вот он и выздоровел…

— Это здорово!

— Ну да, только… — Она указала на птичку. — Это же мальчик. Как только поправился, начал петь… И это самое ужасное.

— Почему?

— В квартирах нашего дома держать животных запрещено. Мама велит мне от него избавиться, пока соседи не нажаловались хозяевам. Но у Марви, кажется, все еще болит крылышко, и он пока не может нормально летать. Когда я пыталась его выпустить в комнате, он пролетал совсем чуть-чуть и почти сразу падал. Мама пилит меня с начала лета — каждый день требует, чтобы я выпустила его на волю. Но теперь будет все холоднее и холоднее, так ведь? А потом вообще зима придет! Разве канарейка выживет на морозе? А если она еще и летать не может как следует — ее или кошка сожрет, или вороны заклюют, я же знаю! Как же я могу ее отпустить?

Сэнтаро набрал в чашку воды из крана, отхлебнул — и поморщился так, словно вода соленая.

— Так о чем вы договорились?

— На самом деле я знала, что так случится. И пришла к Токуэ-сан посоветоваться.

— Сюда?

— Да… Как раз в тот день, когда у вас случилось помутнение.

— Помутнение??

— Так мне сказала Токуэ-сан.

День в начале сезона «сливовых дождей», когда он не вышел на работу, понял Сэнтаро. Он провел рукой по лицу.

— И что же она посоветовала?

— Она сказала, что, если я не смогу его держать у себя, шеф что-нибудь придумает.

— Я??

— Ну да.

Кенар в клетке захлопал крылышками, потом подпрыгнул. И, выписав по дну клетки нечто вроде треугольника, протяжно засвистел. Чирр-чирр-чирр… А ведь поет он совсем не так, как обычные канарейки, подумал вдруг Сэнтаро. Или для нормального пения канареек уже не сезон?

— Ох, Токуэ-сан! Ну как же так… — только и выдохнул он. — Послушай. Мне очень жаль, но я тоже снимаю квартиру, где питомцы запрещены!

— Да, Токуэ-сан говорила, что может случиться и так. Но тогда, возможно, вы смогли бы держать канарейку здесь…

— Что?! Прямо так и сказала?

— Да.

— О, ч-черт… — выругался Сэнтаро, не сдержавшись. — Но здесь это тоже невозможно! Во-первых, хозяин лавки — не я. А во-вторых, в заведениях общепита держать питомцев не разрешается почти никогда.

— Серьезно?

— Серьезнее некуда.

— Хм-м…

Смутившись, девчонка уставилась на птицу в клетке и застыла как каменная.

— Послушай, Вакана… Ты знаешь, почему Токуэ-сан больше здесь не работает?

Стой, сказал ему внутренний голос. Что именно ты собрался рассказывать этой девчонке?

Но слова вырывались у него уже против воли.

— Ты меня слышишь, нет? Ты ведь спрашивала, что у нее с пальцами, верно?

Оторвав взгляд от канарейки, Вакана посмотрела на него.

— И она рассказала тебе, что в молодости болела, так?

— Так.

— Но когда ты обратила внимание на ее пальцы? В тот же день, когда спросила? Или раньше?

— Раньше.

— А почему все-таки решила спросить?

Чирр-чирр-чирр… — пропела канарейка.

— Я подумала, так будет лучше.

Ее большие глаза заблестели.

— Вот как? Ну, тогда знай… Токуэ-сан ушла потому, что решила, будто ее пальцы распугивают покупателей.

— У нее правда была проказа?

Сэнтаро кивнул. Но тут же насторожился.

— А это ты откуда узнала?

— Ну… Я рассказала про ее пальцы… но только одному человеку!

— И кому же?

Вакана уперлась взглядом в дораяки на тарелке. И медленно подняла голову.

— Маме.

Оконные щели постанывали от ветра. Опавшие листья сухо клацали по стеклу.

— Значит, маме?

— Да. А она потом специально пришла сюда без меня.

— И что?

— Здесь в пригороде — больница для прокаженных, так? И автобус ходит прямо оттуда. Мама сказала, что люди с такими пальцами — скорее всего, оттуда. Ну, и… велела мне больше никогда сюда не приходить.

Канарейка порхала кругами по тесной клетке. Листья сакуры снаружи падали один за другим.

Так вот оно что… Пораженный догадкой, Сэнтаро постарался не выдать озабоченности на лице. Но от слов удержаться не смог.

— А твоя мама могла рассказать про Токуэ-сан кому-то еще?

— Не знаю… Но она работает в ночном баре. Может, выпила и разболтала кому-нибудь. Там много мужчин отирается…

И Вакана застыла, глядя куда-то вглубь кухни.

— Твоя мама была не единственной, — мягко сказал Сэнтаро. — На пальцы Токуэ-сан таращились многие. Постепенно слухи расползались, и люди стали заглядывать сюда все реже…

— Но это ужасно! — воскликнула девочка с такой досадой, словно не хотела поверить в свою непричастность. Как лучше ответить, чтобы она не корила себя, Сэнтаро сообразил не сразу.

— Это называется «народная молва», — нашелся он наконец. — Сражаться с ней бесполезно. Вот почему я не могу оставить здесь твою канарейку. В последнее время все только и боятся птичьего гриппа! Может, лет десять назад птичка в кондитерской смотрелась бы мило. Но сегодня вызовет только панику, это уж наверняка.

— Ничего себе… — Вакана погладила прутья клетки. Марви радостно подпрыгнул в ответ. — А я думала, в заведение с канарейкой люди потянутся еще охотней!

— Все не так просто. — Сэнтаро покачал головой, и Вакана понурилась пуще прежнего. — Хотя молва молвой, но…

Не договорив, Сэнтаро тяжело вздохнул.

— Но что?

— Боюсь, Токуэ-сан ушла потому, что я сам сделал кое-что похуже.

Не понимая, о чем он, Вакана снова погладила клетку. Радостно подскочив поближе, Марви легонько клюнул ее в палец. С улыбкой отдернув руку, она снова посмотрела на Сэнтаро.

— Возможно, она решила уйти, когда поняла, что я не стал за нее бороться…

— Бороться?

— Ну да… хотя она и научила меня готовить лучший цубуан на свете.

Чуть подумав, Вакана протянула:

— Я, конечно, чего-то не понимаю, но… если так — почему бы вам все не исправить?

— Исправить?

— Ну да.

— Что именно?

— На самом деле вы, шеф, боитесь чего-то другого, так ведь?

— Хм-м-м…

Теперь уже смутился он сам.

— Вот и начните все заново.

— Думаешь, это так просто?

Вакана выпрямилась на табурете.

— У вас же есть номер ее телефона?

Он почувствовал, что его загоняют в угол.

— Похоже, у нее нет телефона… Но у меня есть ее адрес.

— Ну вот! А мне она тогда же еще сказала: если шеф не сможет взять к себе Марви, тогда она заберет его сама.

— Что? Так и сказала?

— Да. Честное слово. Мы с ней вместе смотрели на луну. Вон над той сакурой, за окошком. Луна была полная, и так красиво висела меж ветвей, что Токуэ-сан сказала: пойдем наружу, полюбуемся… И когда мы разглядывали луну, она и пообещала взять Марви. Это был наш договор на троих. Между ней, мной и луной.

— Договор с луной, говоришь? А я думал, Токуэ-сан живет в лепрозории…

— Но она правда так сказала!

— Ну, хорошо. Тогда напишу ей письмо.

Лицо Ваканы вновь посветлело. Большие глаза с веселыми искорками вновь уставились на Сэнтаро.

Перед тем как расстаться, они договорились, что Сэнтаро, так и быть, заберет к себе Марви — но лишь до тех пор, пока не получит ответ от Токуэ-сан. Домой он отправился в обнимку с огромной клеткой, молясь лишь о том, чтобы никто из соседей не донес на него домовладельцу.

Глава 16

Уже перед самым съездом с шоссе глазам Сэнтаро и Ваканы предстали указатели с надписями: «Национальный музей болезни Хансена» и «Государственный санаторий Тэнсеэн».

Выйдя из автобуса, они свернули с шоссе на узенькую проселочную дорогу. Вдоль восточной обочины тянулись двухэтажные жилые домишки. А вдоль западной — буйная живая изгородь из высоких колючих кустов, убегавшая вдаль чуть не до горизонта.

Глядя на этот унылый пейзаж, Сэнтаро невольно вспомнил свой родной городишко. Вокруг не было ни единой живой души, а в разлитой по воздуху тишине слышалось только пение птиц, которым Марви тут же начал подсвистывать из своей клетки.

— Какая длиннющая изгородь! — поразился Сэнтаро. — Просто с ума сойти…

— Остролист, — узнала Вакана. — Видите, какие шипы на листьях?

— Так это из него плетут веночки на Рождество? — вспомнил он.

— Ну да. Только здесь он заменяет колючую проволоку. Чтобы пациенты не разбегались.

— Ну, это было давно…

— Да, но ограда-то не исчезла, — отозвалась Вакана. Перед поездкой сюда она тоже залезла в интернет и узнала для себя много нового — как о болезни Хансена, так и о политике принудительной изоляции.

Сэнтаро, шагавший впереди, то и дело отодвигал рукой ветки разросшегося остролиста. Его исколотые шипами пальцы зудели с каждой минутой сильней, и он поймал себя на мысли, что сидеть за такой оградой уж точно мучительней, чем за той, что два года окружала его самого.

Когда-то эту изгородь проектировали так, чтобы в ней хотя бы изредка оставались проходы; но с тех пор она разрослась так буйно, что за этими бесконечными кустами они не могли разглядеть вообще ничего, пока не добрались до Музея болезни Хансена.

Вокруг здания музея тишина казалась еще плотнее. Солнце, пробиваясь сквозь кроны деревьев, освещало кольцевую площадку с цветочной клумбой перед входом в музей. Казалось, все это пространство будто навеки застыло на беззвучной грани между тенью и светом.

У самого входа стоял позеленевший бронзовый памятник: мать и дочь в соломенных шляпах и одеяниях пилигримов.

Интересно, задумался Сэнтаро. Кто же из них болен — мать или дочь? В древности любых заболевших проказой — как взрослых, так и детей — изгоняли из родных мест, обрекая их на вечные скитания в чужих краях. Видимо, этот памятник призывал почтить души всех подобных скитальцев. При взгляде на две эти фигурки, заблудившиеся во времени и пространстве, у Сэнтаро невольно сжалось сердце.

Сбоку от автопарковки они увидели схему санаторного городка Тэнсеэн. Магазин, где им назначила встречу Токуэ-сан, оказался супермаркетом в самом центре схемы, сразу за актовым залом и баней. А по обе руки от них раскинулось целых два жилых квартала: справа — Заря, а слева — Венера.

— Вообще-то, мы приехали слишком рано, — заметила Вакана.

Сэнтаро взглянул на часы. До назначенной встречи и правда еще оставалось время.

— Ну что ж… Тогда, может, прогуляемся тут?

— Хм-м, — протянула Вакана и с явной неохотой кивнула. Сэнтаро понимал ее. Ведь он и сам ощущал себя точно так же.

Их глазам вдруг открылся мир, к которому они сами никогда в жизни не принадлежали. По крайней мере, так им казалось, пока жизнь сама не занесла их сюда.

Закон о принудительной изоляции отменили в 1996-м. И все бывшие пациенты получили право выйти отсюда наружу. А остальные люди — входить сюда, за ограду, и находиться здесь сколько душа пожелает.

Вот только само это место, пожиравшее человеческие жизни чуть ли не сто лет подряд, продолжало пожирать этих несчастных и дальше. Проваливаясь в загробную тишину, Сэнтаро ощущал, как сама земля под его ногами дышит их стонами и неуслышанными молитвами.

По узкой аллее с грациозными сакурами, листья которых, понятно, давно облетели, они миновали здание музея и вошли в санаторный городок. Какая же красота здесь наступит весной, подумал Сэнтаро.

В городке, однако, им по-прежнему не встретилось ни души. И кроме пения птиц, все так же не раздавалось ни звука.

— Просто ужас как тихо… — пробормотал Сэнтаро, лишь бы хоть чем-то разбавить это беззвучие.

— До мурашек! — тут же подхватила Вакана.

Они сели на лавочку под ближайшей сакурой. Опустив клетку с канарейкой на землю, Сэнтаро огляделся по сторонам. Никого. Скопища однотипно-одноэтажных домишек напоминали то ли гетто в странах третьего мира, то ли казарменные бараки. Но так или иначе — нечто совершенно к нему не причастное.

Когда тишина уже затопила их с головой, в конце аллеи вдруг показалась фигурка велосипедиста. А ведь это может быть кто угодно, тут же подумал Сэнтаро. Вход-то сюда свободный! Кто-нибудь из бывших пациентов? Или житель из города по соседству?

Велосипед приближался. Вскоре стало понятно, что за рулем — пожилой мужчина в шляпе с полями. Интересно, как он выглядит, пронеслось у Сэнтаро в голове. Стоит ли заглядывать ему в лицо, или здесь это неприлично? Вакана уже уставилась в землю. Но Сэнтаро решил посмотреть. И когда старик проезжал мимо, все-таки встретился с ним глазами.

Лицо старика оказалось совершенно нормальным. Нос на месте, никакого паралича. И при этом он сам оглянулся на Сэнтаро с Ваканой, как на инопланетян.

Проводив его взглядом, Сэнтаро спросил себя: а зачем он вообще смотрел на этого старика? Что он хотел увидеть? Сейчас они отправятся в магазин, где, наверное, встретят других бывших пациентов, которые будут выглядеть как-нибудь необычно. Готов ли он к таким зрелищам?

Или само слово «готов» говорит о его, Сэнтаро, моральном уродстве? Может, на самом деле он всего лишь гадает, что прилично, что нет, а на искренние чувства вообще не способен?

— В таком тихом месте перестаешь понимать, как себя вести! — вздохнул он.

— Может, потому, что эти люди и правда живут здесь? А нам все не верится, что они настоящие? — отозвалась Вакана, вглядываясь в жилые дома.

— Вот именно. Это не просто статейки из интернета, а реальность, как она есть…

Осененные этой мыслью, оба дружно кивнули.

— Ну что? Идем в магазин? Все еще рановато, но Токуэ-сан всегда приходит заранее…

— Ага.

Поднявшись с лавочки, они свернули с аллеи — и двинулись по дорожке вдоль жилого квартала, следуя указателям.

Одноэтажные домишки вокруг состояли из двух или трех квартир. На некоторых окнах сушилось белье, другие были закрыты, и шторы на них задернуты наглухо. Но повсюду царило безмолвие — ни бубнящего радио, ни галдящего телевизора.

Но вдруг эту абсолютную тишину прорезали заунывные трели музыкальной шкатулки.

— Ого… Смотрите! — вскрикнула Вакана, указывая пальцем куда-то вперед.

Из соседнего переулка медленно выезжал необычной конструкции грузовик. Звуки исходили откуда-то из его чрева. Плавно вывернув из-за угла на улочку, по которой шагали Сэнтаро с Ваканой, странная машина продолжила ехать перед ними.

— Что происходит? — задала Вакана тот же вопрос, что крутился в голове Сэнтаро.

В кузове грузовика ехало трое работников. Все они стояли бок о бок, держась за перильца. И хотя назначение грузовика оставалось неясным, даже издалека было видно, что каждый из этой троицы облачен в белый защитный комбинезон.

— Зачем они так одеты? — встревожилась Вакана. Чтобы ее успокоить, Сэнтаро ответил первое, что пришло в голову:

— Ну, это же все-таки санаторий… Лечебница, как ни крути. Может, они следят за тем, чтобы не разносилась всякая инфекция?

— Но тогда что они скажут про Марви?

— М-да, хороший вопрос… В обычных лечебницах питомцев держать нельзя.

— Почему же Токуэ-сан сказала, что можно?

Ничего не ответив, Сэнтаро задумчиво проводил глазами грузовик. Если болезнь Хансена в Японии и правда побеждена, подумал он, никакой нужды в таких навороченных спецкостюмах быть не должно. Если верить статьям в интернете, ни один медработник в стране еще ни разу не заразился проказой от пациентов. Почему же эти работники не одеваются как обычно? Не находя ответов, Сэнтаро впервые забеспокоился. Может, не стоило брать девчонку в такое странное место?

— О… А вот и люди! — воскликнула Вакана и остановилась. За их спиной остались баня и шахматный клуб. А впереди по курсу маячило здание магазина. Перед стеклянными дверями стояли, общаясь друг с другом, сразу несколько человек.

— Они улыбаются! — заметила, приглядевшись, Вакана.

К своему удивлению, Сэнтаро наконец-то расслабился. До этой минуты он и правда боялся встречи с местными жителями. Но, как видно, они и правда были самыми обычными людьми. Веселыми, жизнерадостными и спокойными.

Подходя к магазину, Сэнтаро с Ваканой миновали каждого из них, одного за другим. Человека с тростью. Человека на велосипеде. Человека с пакетами лекарств в обеих руках. Болезнь поразила их по-разному — кого легче, кого тяжелее. Связывало их на первый взгляд лишь одно: все они были весьма преклонных лет. Кто-то с любопытством оборачивался на клетку с Марви. Кто-то носил темные очки, очевидно из-за проблем с глазами.

— Все одного возраста с Токуэ-сан! — пробормотал Сэнтаро так, чтоб услышала только Вакана.

Двери магазина оказались распахнуты настежь. Внутри же все было как в самом обычном японском супермаркете. По правую руку от входа — стеллажи с продуктами и бакалеей, по левую — вереница автоматов с напитками и закуской да несколько круглых столиков для посетителей.

За самым дальним столиком у окна сидела Ёсии Токуэ.

Глава 17

Прежде чем Сэнтаро успел что-либо сказать, старушка уже медленно поднялась из-за столика им на встречу. Взгляд ее заметался вверх-вниз между Ваканой и Сэнтаро, а руки со скрюченными пальцами прижались к груди.

— Токуэ-сан! — выпалил Сэнтаро, и она вновь подняла голову к нему.

— Давненько мы с вами не виделись, шеф! И с тобой, Вакана-тян!

— Простите, что долго не сообщали о себе.

— Да уж, долговато… — Сияя от радости, Токуэ-сан повернулась к Вакане. — Но все-таки выкроили денек? Спасибо вам обоим!

— Ну что вы! Простите, что беспокоим. — Сэнтаро поднял повыше клетку с птицей и кивком показал на Марви. — Да еще с такой нахальной просьбой…

— Какая изящная желтизна! — восхитилась Токуэ-сан.

— По-моему, это лимонный кенар. Зовут Марви, — сказала Вакана. И звонким от волнения голосом поведала старушке о том, что держать птицу дома ей так и не разрешили. — Но я же знала, что он такой голосистый!

— Поэтому кенар какое-то время жил у меня. Как я и писал вам, — добавил Сэнтаро.

Токуэ-сан посмотрела в клетку.

— Марви! — позвала она.

— Но все-таки… — продолжал Сэнтаро. — Мы беспокоимся. Здесь правда разрешают держать питомцев?

Старушка кивнула:

— О да. Когда-то у меня уже была своя птичка. И тоже канарейка!

— Что, правда?

— Честное слово.

— Ох… — выдохнула Вакана. — Ну, слава богу!

Перевел дух и Сэнтаро. Что говорить, у обоих просто камень с души свалился.

— Конечно, есть правила Соседского комитета… Они запрещают держать собак, потому что те лают. А одна, помнится, даже покусала кого-то. Но с кошками или мелкими зверюшками жить позволено, и с птицами тоже. Так что можете не волноваться: уж я за ним присмотрю.

— Вот спасибо!

— Я же пообещала. С чего вы беспокоились? — удивилась Токуэ-сан.

— Ну, просто… — замялся Сэнтаро, но набрал в грудь побольше воздуха и продолжил: — По дороге сюда мы увидели очень странный грузовик. В его кузове было аж три работника в специальных защитных костюмах…

Он оглянулся на Вакану, словно прося поддержки.

— Ага, — поддакнула девочка. — Прямо космические скафандры какие-то.

— Вот я и подумал: может, они одеты так потому, что все-таки это — лечебница? Тогда никакую живность сюда и приносить-то нельзя…

В душе он, конечно, боялся еще и того, что такой спецодеждой эти работники защищают себя от инфекции. Но конечно, упоминать об этом не стал. По крайней мере, старушке говорить об этом уж точно не стоило.

— Ах, грузовик! — Токуэ-сан покачала головой. — Вас, небось, напугала их униформа? Да уж, и правда необычная… Но в наши дни такую форму здесь не надевает больше никто. Только эти курьеры для доставки еды.

— Курьеры?? — опешила Вакана.

— Ну да. Привозят нам еду на дом. Завтраки, обеды и ужины, кто что закажет. Потому и носят такую же белую форму, как у поваров в ресторанах. Я-то уже привыкла и не задумываюсь. Но ты права: они — единственные, чья форма не менялась с незапамятных времен.

— Так вот оно что…

Сэнтаро с Ваканой переглянулись.

— Этот городок построили больше ста лет назад. Но таких юных феечек, как Вакана-тян, стали пускать сюда лишь совсем недавно. Да… — Токуэ-сан решительно кивнула головой. — Много, очень много всего здесь еще предстоит поменять!

Только тут Сэнтаро осознал, что все сидящие за соседними столиками — бывшие пациенты лепрозория. Которые запросто могли услышать его, Сэнтаро, опасения насчет доставщиков еды. Интересно, подумал он. Если такое случилось, как они это восприняли?

— Так что вашего Марви я, конечно же, забираю.

— Спасибо вам! Вы нас просто спасаете! — проговорил Сэнтаро, сгибаясь в глубоком поклоне.

— Ну что вы, шеф! — улыбнулась Токуэ-сан. — Мой муж уже десять лет как на небесах. Так что Марви мне только в радость…

— Как? Вы были замужем? Простите, не знал!

— Была. Детей, правда, не случилось, но все же.

— Но вы об этом никогда не… — начал было Сэнтаро, но тут же прикусил язык. Страшно представить, к каким тяжелым воспоминаниям приведут старушку эти расспросы.

Уловив его растерянность, Токуэ-сан коротко пояснила:

— Я вышла за человека, которого встретила уже здесь. Сама-то я выздоровела через несколько лет, но ему пришлось терпеть куда дольше. А потом случилась ремиссия… У него была очень нелегкая жизнь.

— Вот оно как…

Больше никаких слов ни у Ваканы, ни у Сэнтаро не нашлось.

— Даже теперь вспоминать об этом…

Старушка не договорила. Посетители за столиками вокруг пили кто кофе, кто чай. Некоторые из этих людей то и дело бросали на их компанию осторожные взгляды. Заметив это, Сэнтаро невольно задумался, о чем тут спрашивать можно, а о чем не стоит.

— Но держался он очень достойно, — добавила Токуэ-сан. — До самого конца.

— Так он скончался из-за этой… ремиссии? — все-таки уточнил Сэнтаро.

— Нет, что вы! — спокойно сказала старушка. — От этого не умирают. Даже очень тяжелые пациенты обычно доживают до преклонных лет. Эта болезнь не смертельна! Но у мужа с юных лет было слабое сердце. И как только мы начали думать, что он уже исцелился, оно его подвело.

— Вот как…

— Но как вы, наверное, слышали, тех, кто умирал здесь, не разрешалось хоронить где-либо еще. Его прах покоится в местной усыпальнице. И я навещаю его каждый день.

— Чирр, чирр! — вдруг отозвался из клетки Марви.

— Так он еще и поет? — удивилась Токуэ-сан.

— О да, он же мальчик, — робко улыбнулась Вакана. — Обожает петь. Потому и не вышло держать его дома. Хотя мама сказала, что обычные канарейки поют гораздо мелодичней…

— Ничего. В брачный период наловчится, — вставил Сэнтаро.

Токуэ-сан рассмеялась.

— Вот будет жалко, если он к тому времени не найдет себе подружку! — сказала она. Приблизив лицо к прутьям клетки, она посмотрела на Марви и попыталась чирикнуть на его языке. Увидев это, Вакана покраснела от смущения, но все же пробормотала:

— Так, может, завести ему пару? И кормить сразу двоих?

— Почему бы и нет? Пара — это прекрасно… И кстати! Что он обычно ест? Птичий корм, салат? Какую-то свежую зелень?

— Да. Ему нужны овощи.

— Да побольше, — заметил Сэнтаро. — Жрет он тоже от души.

— Ох! Простите меня…

Все еще склоняясь над клеткой, Токуэ-сан вдруг протяжно шмыгнула носом. И, выудив из кармана салфетку, приложила к заблестевшим ноздрям.

— На меня тут насморк напал. Все никак не пройдет…

— Ну, еще бы! — мрачно сказал Сэнтаро. — Последние дни в «Дорахару» вас здорово измотали.

— И не говорите, шеф! Вот с тех пор и не проходит… Простите… — Прервавшись на полуслове, она высморкалась и еле слышно извинилась опять. — Мне так неловко. Раньше бы меня за такое никто не простил. Все были уверены, что заразиться можно по воздуху, через насморк. И в этом, что говорить, была своя правда…

Из того же кармана она достала маленький шелковый кисет, открыла его и затолкала внутрь использованную салфетку.

Вакана, стоявшая рядом, пристально наблюдала за ней. И вдруг довольно резко спросила:

— Токуэ-сан! А когда вы здесь поселились?

— Эй… — Спохватившись, Сэнтаро попытался одернуть юную нахалку. Но Токуэ-сан даже бровью не повела.

— Примерно в твоем возрасте, — ответила она.

— В моем?

— Да… Жила я тогда в маленьком городке. После того как Япония проиграла войну, времена были очень тяжелые. Самый старший брат вернулся с китайского фронта тощий, как привидение. Вся семья постоянно недоедала. А вскоре скончался отец. От воспаления легких.

— Как? У вас даже не было лекарств? — удивилась Вакана.

Старушка горько усмехнулась и покачала головой.

— Времена тогда были совсем другие…

— Чирр, чирр! — словно поддакнул ей Марви из клетки.

Болтовня за соседними столиками стала громче, и Сэнтаро с Ваканой придвинулись к Токуэ-сан, чтобы лучше ее расслышать.

— Потом оба брата наконец-то нашли работу. А мы с младшей сестричкой помогали крестьянам в полях. И когда уже появилась надежда, что все мы как-нибудь выживем и жить станет хоть немного легче… вдруг… ни с того с сего… у меня на ноге, чуть выше колена, появилась красная опухоль.

Токуэ-сан показала на свою правую ногу.

— Очень долго я не могла понять, что это такое… Мама начала волноваться, послала меня к доктору в ближайший городишко. Но оказалось, что и доктор ничего подобного не встречал. Дал мне каких-то лекарств да отпустил обратно. Но опухоль все росла, а вскоре еще и ступни стали неметь. Иголкой колешь, а боли не чувствуешь. Тут-то и выяснилось, что дело плохо. Доктор уже сам вызвал меня к себе на прием, и мама с братьями поехали вместе со мной…

Пока она говорила, Марви совсем освоился в окружающей обстановке и начал выдавать трель за трелью. Люди за столиками все чаще оглядывались на нас, а некоторые даже спрашивали: «Это у вас канарейка?» — и Токуэ-сан то и дело прерывала рассказ, давая Вакане отозваться на их расспросы.

— А доктор велел мне перебираться сюда, в «Тэнсеэн», — продолжала она. — Мне самой ничего не объясняли, хотя мама с братом, похоже, знали, что со мной происходит… И дальше уже был полный кошмар. Я должна была переехать из своего городка на окраину Токио. Для начала мы вернулись домой, и мама устроила прощальный семейный ужин из последних запасов еды. Ту яичницу я запомнила на всю жизнь. Невиданная роскошь по тем временам. Сестричка даже запрыгала от восторга, но тут же поникла, увидев, что мама плачет. А брат объявил, что у меня болезнь, которую дома не излечить, и все должны быть готовы к тому, что в ближайшее время я домой не вернусь. А я, помню, весь тот ужин старалась всем улыбаться, хотя у самой, конечно, кусок в горло не лез…

— Но названия болезни вам так и не сказали? — уточнил Сэнтаро.

— Ну, в общем… вслух — не сказали. Но я и сама уже догадывалась, что это, просто никак не хотела поверить. А на следующее утро мы с братом отправились в путь.

— А ваша мама? — тут же спросила Вакана.

— Мама провожала нас до станции. Все плакала и просила прощения. Той ночью она почти не спала, потому что шила мне новую блузку. Где она достала тот белый трикотаж — ума не приложу. Ничего подобного я не носила уже очень давно… да нет, пожалуй, вообще никогда. Но даже обрадоваться этому не могла. Мысль о том, что сейчас я расстанусь с семьей надолго, просто сводила меня с ума. В той новой блузке я пришла на станцию, и мы с мамой долго плакали в обнимку на перроне. Второй брат с сестричкой провожать меня не пошли. Простились со мной в дверях, когда я выходила из дома, — и больше я никогда их не видела. Сестричка ревела не переставая. Я тоже всхлипывала, но повторяла ей, что все будет хорошо, что я скоро вернусь… А потом мы с братом сели в поезд и отправились в Токио. Ехали всю ночь. И когда сошли на перрон, брат наконец сообщил мне, что у меня, возможно, проказа. А значит, ему придется оставить меня здесь, и…

Не договорив, Токуэ-сан уперлась взглядом в столешницу и зажмурилась. А затем, достав кривыми пальцами очередную салфетку, промокнула глаза и нос.

— Сколько же вам тогда было лет? — спросил Сэнтаро.

— Четырнадцать… — коротко ответила Токуэ-сан и протяжно высморкалась. — Здесь меня сразу очень дотошно обследовали. Засунули в дезинфицирующую ванну. А потом отобрали у меня все, с чем я приехала. Уничтожили все мои личные вещи, всю одежду. Рыдая, я умоляла медсестер оставить хотя бы блузку, которую сшила мне мама. Но мне сказали — нельзя, таковы правила. Тогда я попросила отдать эту блузку моему брату, который привез меня, чтобы он увез ее обратно домой. Но мне сообщили, что брат уже уехал. Что никого из моих близких вокруг уже не осталось. И что теперь мне придется сменить себе имя и фамилию… Когда мне сказали все это, я еще долго плакала и кричала: за что мне все это? Почему такое творится со мной? Ведь я уже понимала, что будет дальше. Что всех, кто однажды заболел, общество отторгает навеки. До этого, когда я видела прокаженных, они казались мне очень страшными. Но мне и в голову не приходило, что такое может случиться со мной…

Старушка снова умолкла.

— А что же случилось с блузкой? — тихо спросил Сэнтаро.

— Мне ее не вернули. Блузка, сшитая мамой, сгинула навсегда. Вместо моей одежды мне выдали парочку полосатых больничных костюмов. И велели обращаться с ними бережно, потому что новые выдадут только через два года. А мне-то самой было всего…

— Току-тян… Току-тян… — прозвучало вдруг откуда-то из-за спины Сэнтаро. Голос был женский, тихий и совсем слабый. Но Токуэ-сан, заслышав его, тут же прервалась на полуслове и подняла голову.

— Ты занята, Току-тян? Не отвлекайся… — продолжал голосок. — Я просто оставлю это здесь и пойду…

Обернувшись, Сэнтаро с Ваканой увидели пожилую женщину. Болезнь обошлась с ее внешностью куда суровее, чем с Токуэ-сан. Лицо ее было деформировано полностью, а нижняя губа свисала, обнажая старческие десны.

Не представляя, как себя повести, Сэнтаро и Вакана в знак приветствия склонили шеи.

— Добрый день! — улыбнулась женщина. — Меня зовут Морияма. Мы с Току-тян подружки. Всю жизнь готовим сласти в четыре руки.

— Правда? Токуэ-сан очень помогала нам в последнее время.

— Серьезно? Так вы и есть — господин Дораяки?

— Кто? Ах да… Он самый!

— Эх! А я ведь тоже мечтала у вас поработать… Удачи!

Сказав так, она положила на их столик пластиковый пакет — и, по-прежнему улыбаясь, вышла из магазина.

В полупрозрачном пакете угадывался небольшой сверток из фольги.

— Если не против, можно открыть и попробовать, — предложила Токуэ-сан. — Выпечка у Мори-тян — просто высший класс!

Если честно, пробовать из этого пакета что-либо у Сэнтаро желания не было. От рассказа Токуэ-сан у него до сих пор сжималось все внутри. А кроме того, он впервые в жизни встретился лицом к лицу с человеком, так сильно изуродованным проказой. И оправиться от этого шока ему удавалось с трудом.

Видимо, уловив его настроение, Токуэ-сан открыла пакет сама. И, развернув неуклюжими пальцами фольгу, извлекла на свет какое-то особо тонкое квадратное печенье.

— О-о… Да это же tuile! — просияла она.

— Тю… иль? — повторил за ней Сэнтаро.

— «Черепички», или французские крекеры! — торжественно объявила Токуэ-сан. И вручила по «черепичке» Вакане и ему. — С миндалем и апельсином. Готовить их, кстати, совсем не сложно!

— Сколько же вы всего знаете! — поразился Сэнтаро. — Я управляю кондитерской, но о такой выпечке даже не слышал…

Он медленно поднес «черепичку» ко рту. Сказать, что его пальцы не задрожали на полдороге, было бы неправдой. Но едва печенье коснулось губ, плотный миндально-цитрусовый аромат, защекотав ноздри, отогнал все сомнения прочь.

— М-м… Пахнет интересно! — вырвалось у него.

— И правда. Аромат такой, будто свежие фрукты, а не выпечка! — подхватила Вакана, явно повеселев. И, отломив небольшой кусочек, положила его на язык. — Откуда же вам с подругой столько известно про всякие сласти, если вы провели здесь безвылазно столько лет?..

— Хороший вопрос, — загадочно улыбнулась Токуэ-сан, заворачивая печенье обратно в фольгу. — Может, прогуляемся немного?

Все трое поднялись из-за столика и направились к выходу.

Глава 18

Они ступили на дорожку, бежавшую через весь городок. Сэнтаро обнимал на ходу клетку с Марви. Стоило отойти от магазина, как гнетущая тишина вновь затопила их с головой.

— А лечили нас… Что тут сказать? Промин появился далеко не сразу.

Промин, вспомнил Сэнтаро. Эпохальное лекарство от проказы, появившееся в 40-х — и положившее конец долгой истории человеческих страданий. Об этом они с Ваканой уже знали из интернета.

— Но в итоге именно он вас и вылечил, разве нет? — спросила Вакана, шагая бок о бок с Токуэ-сан.

— В Японию это лекарство очень долго не попадало. Мы о нем только слышали. Какой этот промин эффективный и так далее. В итоге мы объединились в Союз пациентов и стали требовать, чтобы нам его предоставили. Протесты начались во всех лечебницах, по всей стране. Самых активных бросали в карцер, чтобы изолировать от других. Еще немного — и нас бы тоже туда упрятали…

— В карцер? У вас он тоже был? — невольно вырвалось у Сэнтаро. Начет камер ему было что вспомнить.

— Самые жесткие камеры-одиночки были тогда в Куса́цу. Вообще-то они были во всех лечебницах. Но из карцера в Кусацу обратно уже не возвращались. Пациенты сидели там в темноте, без солнечного света, месяцы напролет. А потом наступала зима, и они замерзали до смерти…

Лицо Ваканы перекосилось от ужаса. Токуэ-сан, хотя и мягче, добавила:

— В абсолютной тьме люди сходят с ума и умирают. Поэтому даже тех, кто бунтовал здесь, в «Тэнсеэне», посылали в Кусацу и сажали в карцер, где они погибали якобы своей смертью.

Сэнтаро вспоминал дни, проведенные им в обычной тюрьме. Чего могла натерпеться с раннего детства Токуэ-сан — даже представить страшно…

— Хотя если бы я не заболела сама — наверное, никогда и не узнала бы, что там вообще происходит. Для меня это было бы, как… события на луне. Когда я была маленькой, я видела, как полиция отлавливает бездомных. Всех, кто похож на прокаженных, сгоняли в грузовики и увозили куда-то. Но перед этим работники в спецкостюмах посыпали их всех белым порошком, и люди корчились в муках прямо в кузове. Насмотревшись на это в раннем детстве, я боялась прокаженных до судорог. И даже попав сюда, еще долго не могла смотреть на них, хотя сама уже была одной из них.

«Как я вас понимаю…» — чуть не вырвалось у Сэнтаро, но слова эти сами застряли в горле.

— У тех, кого загоняли сюда на поздней стадии болезни, симптомы наблюдались по всему телу, — продолжала Токуэ-сан. — Все эти утолщения, покраснения, вздутия. Отвалившиеся пальцы, носы… В те времена, когда не было еще лекарств, такие бедолаги жили повсюду. А мне особенно было страшно смотреть на них, ведь я знала, что скоро такая участь постигнет и меня…

Токуэ-сан продолжала свой рассказ, пока не остановилась у подножия то ли высокого пригорка, то ли искусственного кургана. Крутые склоны поросли кустами, меж которых в дикой траве еще распускались последние цветы поздней осени.

— Все мы страшно тосковали по дому. Постоянно хотелось обратно, к своим родным. И вот, когда нам становилось совсем тяжело, мы приходили сюда.

Она указала на ступеньки, вырубленные в затвердевшей глине — от подножия до самой вершины.

— Этот курган появился еще до моего приезда. Пациентов на легкой стадии болезни использовали здесь для освоения ближайшего леса. Землю оттуда они приносили сюда и ссыпали в одну большую кучу. И чем больше становилась эта куча, тем чаще они поднимались на вершину, чтобы увидеть горы на горизонте и вспомнить родные места.

— Вы тоже поднимались, Токуэ-сан? — спросила Вакана, заметив, что старушка застыла у первой ступеньки, но не торопится наверх.

— И я поднималась, — кивнула она. — Несколько раз. Да только выбраться-то отсюда все равно не могла. Там, наверху, я только жалела себя еще сильней. И с каких-то пор приходить сюда перестала. А вместо этого…

Не договорив, она громко чихнула. Достав очередную салфетку, шумно прочистила нос. И неожиданно улыбнулась.

— «Только не болтай обо мне всякие глупости! — вдруг сказала она грубовато и нараспев. — Это приказ с того света!»

— Что-что?? — не понял Сэнтаро.

— Это мой муж! — пояснила Токуэ-сан. — До сих пор заставляет меня чихать, как только я говорю о нем вслух.

— Что, серьезно?

— Когда я поднялась на этот курган в последний раз, я сидела и плакала. А он вдруг окликнул меня. С тех пор мы не расставались.

— Ого… — протянула Вакана. — А каким он был, ваш муж?

Токуэ-сан рассмеялась.

— Каким был мой муж? — загадочным тоном повторила она. — Пожалуй, для меня это так и осталось тайной…

По той же дорожке они вошли в небольшую рощу. Деревья, однако, росли здесь так буйно, а палые листья устилали землю так плотно, что все вокруг скорее напоминало дремучий лес, чем прогулочную зону санатория.

Сэнтаро с Ваканой молча брели за старушкой. Она же, будто вспоминая о чем-то, продолжала свой рассказ.

— Из-за слабого сердца на войну его не забрали. Но работал он наравне со всеми! И как вы думаете кем?

— Хм-м… — Сэнтаро озадаченно пожал плечами.

— Кондитером. Только не в Токио, а в Иокогаме.

— Да что вы?! Так вот откуда…

— Ну да. Всему, что касается сластей, я научилась у него.

— Тогда понятно! — пискнула сзади Вакана.

— Он был высокий, как пальма. А когда узнал, что заболел, закрыл свою лавку и решил, что умрет в пути. Из дома сбежал, скитался по всей Японии, жил на подаяния. Вместо того чтобы сразу обратиться в лечебницу. Сделай он это хотя бы на годик раньше…

— Могу поспорить, отсюда он тоже хотел сбежать, — мрачно сказала Вакана.

Токуэ-сан, оглянувшись, задумчиво посмотрела на нее.

— Да… Пожалуй, ты права. Наверное, хотел. Сюда он прибыл уже здорово побитый болезнью. И даже когда мы стали жить вместе, постоянно ежился или корчился от боли так, что я не могла на это смотреть. У него было воспаление нервов — такое, что кожа на руках расползалась… Но несмотря на это, я почти никогда не слышала, чтобы он проклинал белый свет или ругал богов. Очень сильный был человек!

— Но… почему? Почему все это случилось с ним?? — не выдержала Вакана.

— Что ты имеешь в виду? — осторожно уточнил Сэнтаро, не сводя глаз с Токуэ-сан.

— Почему обычный кулинар из кондитерской вынужден так страдать?!

— Хороший вопрос… Просто замечательный! — отозвалась Токуэ-сан, шаг за шагом уводя их все дальше в лес. — Каждый, кто сюда попадал, задавал его себе постоянно. Мне и самой частенько хотелось поймать всех богов, если они вообще есть, и набить им за все это морду…

— Да уж. Было бы здорово, — мрачно поддакнул ей Сэнтаро.

Но она, против его ожидания, вдруг покачала головой.

— Но все-таки… мы старались жить, как живется.

На этих словах Токуэ-сан остановилась. Замерли и они.

— Раньше в этой глуши, кроме пациентов и персонала, никакие другие люди не появлялись вообще. Загорится жилище — пожарные не приедут. Случись преступление — полиции можно не ждать. Такая вот «полная изоляция». Все, что нужно для жизни, мы изготавливали сами. Избрали Соседский комитет и жили на полном самоуправлении. Даже деньги придумали свои!

— Даже деньги?!

Лицо у Ваканы вытянулось. Старушка кивнула:

— О да… А что было делать? Выживали, как только могли. Всем пришлось сплотиться, и каждый делал то, что умеет лучше всего. Бывшая гейша стала шить всем одежду и учить нас старинным песням для сямисэ́на[13]. Бывший учитель вел уроки для детей. Бывшие парикмахеры, понятно, всех стригли… Каждый, как мог, старался пожить на свете еще немного. Секция садоводов. Целых два кружка вышивки — японской и европейской. И даже своя пожарная бригада!

Токуэ-сан снова сбавила шаг. На обочине дорожки дрожали под ветром цветы. Идеальный кадр, подумал вдруг Сэнтаро. Вырезанный из окружающего пейзажа, он очаровал бы кого угодно.

— У каждого находились какие-то свои, уникальные навыки, приобретенные в большом мире. Как повторяла бывшая гейша, «каждый талантлив по-своему, у каждого свой инструмент»…

Медленно шагая вдоль обочины, Токуэ-сан любовалась придорожными цветами. Сэнтаро и Вакана молча брели за ней — и останавливались, как только она замирала.

— …Вот и мы с мужем, особо не раздумывая, записались в кондитерскую бригаду.

— Ого… Что, и такая была? — удивился Сэнтаро.

— О да! Причем задолго до нас! Поначалу мы просто собирались, чтобы вместе настряпать рисовых лепешек. Все эти моти на Новый год или кусамоти для встречи весны… Думаю, эту традицию тоже заложил какой-то бывший кондитер.

— Так вот где вы готовили цубуан все эти пятьдесят лет! — осенило наконец Сэнтаро. Тайна раскрылась, обрадовался он и даже хлопнул в ладоши.

— Но мы не только варили цубуан. Европейские сласти у нас тоже разбирали с удовольствием!

— И тогда вы придумали класть в дораяки сливочный крем? — радостно уточнила Вакана.

— Именно! — улыбнулась старушка.

— Кондитерская бригада лепрозория «Тэнсеэн»? — ошеломленно пробормотал Сэнтаро.

— Ну да! В нашу задачу входило кормить людей сластями, чтобы помогать им справляться с постоянной депрессией. То была одновременно и наша работа, и наша борьба…

На несколько мгновений Сэнтаро потерял дар речи.

— Вау, — выдохнула Вакана. — Круто!

— Спасибо вам за всех! — отчеканил он наконец. И согнулся перед старушкой в глубоком поклоне. — Даже не представляю, сколько вам пришлось вынести.

— Да ладно… — отмахнулась она, пряча довольную улыбку. — Если кого и благодарить за выносливость, то не меня. А во-он того человека…

И она указала изогнутым пальцем вперед. Там, где лес наконец сменился буйным кустарником, дорожка оборвалась. Они увидели высокую каменную башенку, одиноко торчащую посреди густого бурьяна.

— Вот здесь и покоится мой муж, — сказала Токуэ-сан. И медленно, осторожными шагами приблизилась к камню. — В старые времена, если кто-то из семьи заболевал, все остальные члены семейства должны были также оставить этот дом. Настолько сильна и жестока была людская молва… Поэтому имена и фамилии большинства из нас вычеркнуты из семейных реестров и домовых книг. Вот и Токуэ Ёсии — имя, которое я взяла себе уже здесь…

— Что?! — Сэнтаро уставился на нее. Затем переглянулся с Ваканой. — То есть на самом деле вас зовут по-другому??

— Да. Это не настоящее имя.

— Ничего себе! Но как же… — Он не договорил и умолк. Молчала и Вакана. Они подошли к каменной башенке вплотную и остановились.

— Это и есть наш некрополь, — сказала Токуэ-сан.

— Некрополь? — переспросила Вакана.

— Место, где покоится прах всех умерших. Могил у нас не бывает. Вот и мой муж, Есиа́ки, тоже здесь. Наконец-то свободный от боли. Наверняка мечтает о своих любимых мандзю́…

Токуэ-сан сложила вместе ладони.

— Дорогой! Сегодня я привела к тебе в гости двух друзей…

Взглянув на ее согнутую спину, Сэнтаро поставил клетку на землю и сложил ладони вслед за Токуэ-сан. Вакана поступила так же.

Где-то вдали протяжно запел соловей, и Марви тут же засвистел ему в ответ.

— А потом… — продолжала Токуэ-сан, опустив ладони, — нам разрешили уехать отсюда. Я подумывала о том, чтобы вернуться домой. Но это оказалось непросто. Мои мама и братья уже скончались. Я связалась с сестрой, но она стала умолять меня не возвращаться. Уезжать стало некуда. У моего Есиаки из родни не осталось вообще никого, кто бы принял его к себе… Под этим камнем хранятся урны с прахом более четырех тысяч человек. Как только проклятый закон отменили, все сперва были счастливы. Надеялись, что теперь разъедутся по домам… Но после того, как мы оказались здесь, прошли уже десятки лет, и никто не приехал забрать нас отсюда. В общем, этот мир так и не изменился. Он по-прежнему очень жесток.

Голос Токуэ-сан звучал бесстрастно — так, словно она говорила не о себе, а о ком-то другом. Повернувшись к Вакане, она улыбнулась:

— Прости, дорогая, что сегодня весь день болтаю о грустном. Но я должна была выговориться. Вы оба сняли камень с моей души! Спасибо, что выслушали меня…

Вакана тут же замотала головой:

— Ну что вы! Рассказывайте еще…

— И вам спасибо, шеф!

— Да бросьте… С этой канарейкой вы нас просто спасаете! А кроме того… я хотел бы с вами кое о чем посоветоваться. Вы позволите приехать к вам опять?

Старушка посмотрела на Сэнтаро и кивнула.

— Конечно, я была бы рада, но… — ответила она, чуть замявшись. Так, словно что-то мешало ей согласиться.

Миновав некрополь, они вышли из зарослей бурьяна и побрели дальше. Дорожка теперь стала шире, а вдалеке замаячили уже знакомые здания бани и супермаркета. Судя по всему, Токуэ-сан специально повела их через лес в обход всего городка, и кольцо теперь замыкалось.

Уже зашагав назад, Сэнтаро не выдержал и обернулся. Каменная башенка торчала из бурьяна, как и все эти десятки лет.

Четыре тысячи душ. Четыре тысячи тех, кто не смог вернуться домой… Сэнтаро вдруг почудилось, будто все они смотрят ему в спину.

Глава 19

В ту ночь Сэнтаро забрался в постель, не выпив ни капли.

Его бил мелкий озноб — и, кажется, поднялась температура.

Ворочаясь под одеялом, он прокручивал в голове минувший день, но события почему-то бежали в обратном порядке.

Он увидел каменную башенку некрополя в лучах заката. Дорожку, бежавшую через лес. Цветы, распустившиеся на обочине. Курган, насыпанный для того, чтобы вспоминать о доме. Женщину, которая принесла им печенье. И наконец, саму Токуэ-сан, весь день, салфетка за салфеткой, только и прочищавшую нос.

Болезнь Хансена передается воздушно-капельным путем, тут же вспомнил он. Да и сама Токуэ-сан так сказала.

Сэнтаро вздрогнул. Жаркая волна тревоги пробежала по всему телу…

Перестань, одернул он сам себя. Токуэ-сан исцелилась более сорока лет назад. Так давно, что даже называть ее «бывшей пациенткой» не поворачивается язык. Уж он-то знает об этом получше многих. С чего же ему беспокоиться?

Интересно, как там Вакана, подумал он. Здорова ли? Он потрогал ладонью лоб. Явно жарче обычного.

В автобусе из санатория Вакана всю дорогу смотрела в пол и молчала. Что говорить, этот день потряс их обоих до глубины души.

Попрощавшись с Токуэ-сан, они посетили Музей болезни Хансена по соседству с санаторным городком. И, бродя по просторным музейным залам, не сказали друг другу почти ни слова.

В этом новом, до сих пор незнакомом мире, их окружали бесконечные боль и страдания, похороненные во мраке десятилетий.

Рад ли он тому, что побывал там? Да, конечно. Хотя спроси его почему — ответить бы, наверно, не смог. И все же он ясно чувствовал, что получил очень важный заряд, некое особое послание от людей, переживших такое страшное горе. Страшные кадры увиденного в том музее все тянулись перед внутренним взором — не важно, были его глаза открыты или закрыты.

Чего стоила одна лишь фотография под названием «Чтение языком». Какого-то старика болезнь поразила уже настолько, что он сначала ослеп, а затем его пальцы потеряли чувствительность. В результате он больше не мог читать даже на ощупь, по системе Брайля. Единственным чувствительным внешним органом остался его язык, который он и стал использовать для чтения вместо пальцев. Портрет старика, который согнулся над книгой и лижет ее страницы, не выходил у Сэнтаро из головы.

Таких фотографий в музее было не счесть. Четверо мужчин, потерявших пальцы, исполняют квартет на губных гармошках. Пожилая женщина с культями вместо рук увлеченно вылепливает горшок на гончарном круге.

До сегодняшнего дня эти люди не имели к Сэнтаро ни малейшего отношения. Но теперь они забирались к нему в голову, шептали ему прямо в уши, заглядывали в самую душу. Не в силах терпеть, он корчился под одеялом, жарко и трудно дыша.

Он вспомнил дорожку в лесу, по которой они сегодня прошли. Тайный путь, отгороженный плотными зарослями от внешнего мира. Сколько людей уже прошло по нему до сих пор? А эта жуткая ограда из остролиста… Что все они чувствовали, увидев ее впервые?

Самым страшным для Сэнтаро за решеткой было непреходящее ощущение: «Я — неудачник. Я проиграл». Но это — совсем другое! Он отбывал наказание за то, что натворил. А этих людей наказывать не за что. Он должен был выйти, отсидев определенный законом срок. А этих людей закон упрятал от мира навечно.

Что бы чувствовал он, Сэнтаро, попав в «Тэнсеэн», на их месте? Метался от ярости? Или постарался как можно скорее забыть о внешнем мире вообще?

Заблудившись в этих вопросах, он вдруг увидел, что снова идет по дорожке в лесу, углубляясь в самую чащу. Увидел распахнувшуюся перед ним полянку с аккуратно постриженной травой. А на самом краю этой полянки, спиной к нему, стоит девочка в простеньком полосатом кимоно.

Он сразу понимает, кто это. Четырнадцатилетняя Токуэ, которой только что поставили диагноз — и пригнали сюда, в «Тэнсеэн». Совсем юная Токуэ-сан, которой отныне предстоит плакать и плакать, пока не кончатся слезы.

Сэнтаро подошел к ней сзади, пытаясь найти слова утешения. Хотя и знал заранее, что никакие слова не помогут.

Что испытывала эта крошка, когда ей сказали, что скоро она превратится в уродину — и уже никогда не выйдет за колючую изгородь? Где и в чем ей искать хоть какую-нибудь надежду?

Поэтому он стоял за ее спиной, не говоря ни слова, и просто смотрел на нее.

Что за злобные силы играют с ее жизнью так жестоко? Если это боги — то когда-нибудь они должны наиграться. Придут новые времена, общество изменит свое отношение к ей подобным, и она вернется из своей темноты в мир, полный солнца, радости и тепла…

Но кто или что решило, что эта маленькая девочка обречена всю жизнь страдать так, что лучше бы не рождалась вовсе?

Боги?

Да, боги. Злые, жестокие боги, чьей воли ей никогда не понять…

Не в силах больше смотреть на нее, Сэнтаро повернулся и побрел по дорожке обратно в лес.

Глава 20

Холодный осенний ветер теребил последние листья на сакуре у входа в «Дорахару». Прохожие за окном кутались в шарфы и пальто.

После ухода Токуэ-сан прошел уже месяц. Близился конец года, а продажи все никак не росли. Хозяйка, просматривая гроссбух, все чаще ворчала, что бизнес вот-вот уйдет в минус.

Но несмотря ни что, цубуан, который варил Сэнтаро, получался все удачнее. Несколько покупателей даже отметили это вслух.

По вечерам он стал меньше пить, а на работу опять выходил спозаранку, чтобы варить цубуан как положено.

Утро за утром, колдуя над медным котлом, он старался как можно тщательней соблюсти все хитрости и премудрости, к которым прибегала Токуэ-сан. Точное время каждой операции, регулировку огня под котлом, объемы добавляемой воды и так далее. Иногда ему даже казалось, что он наконец-то приблизился к ее высоким стандартам.

Вот только мир, увы, был не настолько добреньким к Сэнтаро, чтобы успехи на кухне тут же подняли его продажи. Закон торговли гласит, что клиенты, которых ты однажды потерял — не важно, по какой причине, — обратно уже не возвращаются. И теперь Сэнтаро испытывал это на собственной шкуре. Вот и Хозяйка опять затянула старую песню: «Не лучше ли в „Дорахару“ перейти с дораяки на окономияки[14]?» Еще недавно Сэнтаро был на грани того, чтобы с ней согласиться. Но в последнее время лишь вежливо кивал, оставаясь себе на уме.

Не странно ли, удивлялся он сам себе. Вот уже несколько лет он мечтал забросить проклятую жаровню куда подальше и покончить с этой работой навсегда. А теперь не поднимается рука. Почему — он и сам не знал. Но закрытия «Дорахару» очень хотелось бы избежать.

В день, когда пришло письмо, холодный дождь хлестал с самого утра. Закончив варить цубуан, Сэнтаро наконец заметил краешек конверта, торчавший из почтового ящика рядом с железной шторой. Почерк оказался более чем знакомым, а адресатом был прописан он сам.

Г-ну Сэнтаро Цудзии, менеджеру «Дорахару»

Дорогой Сэнтаро!

Все ли у вас хорошо? Надеюсь, что да. Зимние холода подступают, так что берегите себя. А я все никак не справлюсь со своим насморком. Сплю урывками, часто просыпаюсь…

Как дела в «Дорахару»? Мне показалось, после моего ухода вы немного сникли.

Здесь, в «Тэнсеэне», единственное, что можно делать бесконечно, — это прислушиваться. К запаху ветра, к шелесту деревьев в лесу. К шепоту всего бессловесного. Вот чем я занималась 60 лет подряд. И вот что для меня означает слово «прислушиваться».

Помните, когда мы готовили цубуан, вы постоянно спрашивали, что я делаю? А когда я утыкалась лицом в котел, интересовались, слышу ли я там что-нибудь…

Все, что я могла вам ответить тогда, — это «конечно слышу!». Но такой ответ наверняка привел бы вас в замешательство, так что я просто отшучивалась.

Когда я готовлю бобы, я всматриваюсь в каждый из них. Я прислушиваюсь к историям, которые они мне рассказывают. Например, об угрюмых дождях — или, напротив, прекрасных солнечных днях, которые они пережили. Или о ветре, что обдувал их, пока они добирались ко мне.

Я действительно верю, что все в этом мире говорит на каком-нибудь своем языке. И что в каждом из нас есть способность прислушаться и к прохожему за окном, и к любому живому существу, и не только — например, к лучам солнца или порывам ветра.

Подозреваю, шеф, что все то время, пока мы работали вместе, я только и казалась вам старой ворчуньей. И теперь я очень жалею, что не успела донести до вас своего главного послания.

Гуляя по лесу в «Тэнсеэне», я все время думаю о «Дорахару», о вас, о прелестных феечках — и, конечно же, о Вакане-тян. С тех пор как оборвалась моя связь с родной сестрой, никаких знакомых из внешнего мира, кроме вас, у меня не было. Не знаю, сколько мне еще осталось, но теперь я чувствую, что вы и Вакана-тян стали моей семьей.

Может, еще и поэтому, когда я думаю о вас по эту сторону остролиста, ветер звучит так тревожно? Наверное, он-то и подал мне знак, чтобы я написала это письмо и спросила, как ваши дела.

Слухи обо мне, должно быть, разлетелись по всей округе, и это до сих пор мешает вам работать успешно. Если так, моя ошибка в том, что я не уволилась раньше. Я пытаюсь жить так, чтобы никого не обидеть. Но иногда эти попытки разбиваются о непонимание окружающих. Порой приходится быть очень изобретательной, чтобы все получилось как до́лжно. Вот что еще я хотела обязательно вам передать.

Что же нам с вами теперь остается? Лишь пережить все это — и двигаться дальше. От сожалений толку не будет. Как настоящий кондитер, пожалуйста, гордитесь своей профессией — и покажите себе и людям, на что вы способны.

Я уверена, что вы, шеф, способны создать свои, авторские дораяки, каких не делает больше никто. Да, я провозилась с дораяки всю свою жизнь, но это вовсе не значит, что и вы должны все повторять за мной. Это вопрос внутренней смелости. Как только вы решитесь сказать себе: «Вот это — мои дораяки!» — в вашей жизни взойдет уже новое солнце.

Вот и найдите в себе смелость пойти своим путем. Уж вам-то это под силу, шеф. Я глубоко в этом убеждена.

Искренне ваша

Токуэ Ёсии.

P. S. Марви держится молодцом. Обожает зелень с большими листьями. За день уплетает целый лист салата! Вот только в последнее время наш мальчик все чаще просится наружу. Даже не знаю, что с этим делать. Пожалуйста, приезжайте ко мне оба снова, и мы обсудим это подробнее.

Забыв погасить под жаровней огонь, Сэнтаро перечитал письмо несколько раз. Характерные, чуть округлые знаки были выписаны так старательно, что начинало казаться, будто сама Токуэ-сан сидит и говорит перед ним.

Улучив минутку, когда покупателей на улице не наблюдалось, Сэнтаро сбегал в комбини за бумагой с конвертом.

Дорогая Токуэ-сан!

Спасибо, что написали мне, несмотря на недомогание. Сидя на кухне, я перечитал ваше письмо несколько раз. Даже не помню, когда еще меня что-либо трогало так же сильно.

«Прислушиваться» — отличное слово.

Теперь я понимаю, зачем вы все время нависали над бобами так близко. Вы разглядывали каждый в лицо, и полувековой опыт подсказывал вам, на что они все способны. Я видел, как тщательно вы их разглядываете, и все-таки думал, что главное — это физическое воздействие на бобы: регулировка температуры, время варки, число промывок и так далее. Но мне даже в голову не приходило, что они нашептывают вам свои истории о том, где родились и как вырастали…

Расскажи мне об этом не вы, Токуэ-сан, а кто-то другой, — я даже слушать не стал бы. А все потому, что всю свою жизнь до сих пор ни к кому не прислушивался в том смысле, о котором пишете вы. Стыдно признаться, но я и к матери-то своей никогда не прислушивался. Вот и вырос таким, как есть.

В моей жизни тоже был период, когда меня изолировали от мира. Хотя совсем по другой причине — и на гораздо меньший срок. Обычно я никому об этом не рассказываю. Но вам, мне кажется, лучше об этом знать. За несколько лет до того, как устроиться в «Дорахару», я по глупости нарушил закон. И угодил в тюрьму, где пару лет наблюдал из тесной клетушки кусочек неба в квадратном оконце.

Моя мать приезжала навестить меня несколько раз. Но за каждый из тех визитов мы с ней обменялись от силы парой фраз. Скончалась она прежде, чем я вышел на волю. Когда отец обнаружил ее, она была уже мертва. Кровоизлияние в мозг.

На ее могиле я, конечно, повинился перед ней и выразил соболезнования. Но в ее последние годы мы уже почти не общались. Поэтому ничего, кроме положенных слов, я произнести не смог, и что она хотела бы мне сказать — не услышал. Мысли об этом до сих пор терзают меня так, что трудно дышать. Я свел в могилу собственную мать, профукал свою жизнь — и прозябаю теперь, как последний лузер.

Простите, что так много пишу о себе. Но теперь вы знаете, что я за человек.

И все же, протанцевав с вами вокруг цубуана почти целый год, я как будто немного изменился. Столько лет я мечтал лишь о том, чтобы расплатиться с долгами и забросить жаровню навсегда, — но теперь уже чувствую, что привязался к этому месту. И это изменение во мне — исключительно ваша заслуга. Вот почему я верю в вас и в ваше чутье. У меня такого чутья пока нет, но сама идея о том, что все вещи и существа могут что-нибудь рассказать нам, мне весьма по душе.

А битва за «Дорахару» все продолжается. Вот уже несколько покупателей стали похваливать мои дораяки. Но до того, чтобы клиенты слетались на мой цубуан, как бабочки на цветы, мне пока далеко. Если честно, сейчас я как свечка, которую вот-вот задует ветром. Уж не тот ли ветер и донес до вас все мои тревоги?

В день, когда мы приезжали в «Тэнсеэн», у меня была к вам еще одна просьба, помимо канарейки. Но то, что мы увидели и услышали тогда от вас, просто не оставило ни сил, ни времени для всего остального.

Простите, что опять пишу о себе вместо того, чтобы волноваться о вашем здоровье. Но сейчас мне очень нужно получить от вас ценный совет. Ваш метод варки цубуана, хотя бы в целом, я вроде освоил. Но если говорить о каких-то неповторимых, «авторских» дораяки, — ни что это может быть, ни с чем мне лучше экспериментировать, я даже представить себе не могу.

Конечно, вы правы: изобрети я свой неповторимый рецепт — глядишь, в «Дорахару» снова бы выстраивались очереди. Это бы спасло лавку от разорения, и вся моя жизнь, возможно, получила бы новый старт… Так чего же мне для этого не хватает? Думаю, мне стоило бы поучиться у вас кондитерскому делу в целом. Уж тогда бы я наверняка лучше понимал, что мне делать дальше.

Когда вам будет удобнее снова увидеться со мной в «Тэнсеэне»? Пожалуйста, уточните, и я приеду хотя бы один. А насчет канарейки посоветуюсь с Ваканой заранее. Она сейчас готовится к экзаменам в старшую школу, и когда сможет поехать со мной — сказать пока сложно. Но если вы найдете время хотя бы для меня, я очень хотел бы обсудить с вами все эти вопросы как можно подробнее.

Еще раз простите, что так много пишу о себе и своих невзгодах. Молюсь за то, чтобы ваша болезнь перестала докучать вам как можно скорее.

Искренне ваш

Сэнтаро Цудзии.

Глава 21

Наступил Новый год.

Все первые три дня января шел дождь пополам со снегом. Но Сэнтаро продолжал работать. Сидеть в выходные дома, накачиваясь в одиночку терпким сакэ, желания не было, — и он решил в эти дни заступать на работу затемно, а торговлю начинать даже раньше обычного. Может, все-таки удастся подзаработать, предлагая дораяки тем, кто уже с утра понесет свои новогодние молитвы и пожелания в храм по ту сторону станции?

Увы! Как он и опасался, продажи все равно оказались вялыми. В первый же рабочий день Хозяйка, проверив гроссбух, громко, с фальшивым пафосом вздохнула:

— О-о-ох!! Ну, все! Пора менять и блюдо, и вывеску.

Идею насчет окономияки Хозяйка, похоже, придумала совершенно случайно. Но чем чаще упоминала о ней, тем гениальней сама себе казалась. А теперь еще и спросила у Сэнтаро: останется ли он работать под новым флагом, если вместо лепешек ему придется жарить капусту?

Кивнуть утвердительно у Сэнтаро не вышло.

— Давайте пока не бросать дораяки, — ответил он. — Хотя бы из уважения к памяти вашего мужа… По крайней мере — до тех пор, пока я не выплачу все, что ему задолжал.

Хозяйка с явным сомнением склонила голову набок и поджала губы.

— Для нормального бизнеса не важно, что именно ты продаешь! Лишь бы сам бизнес не загибался. Это средство для выживания, вот и все.

Конечно, Сэнтаро понимал, о чем она. Но согласиться все же не смог.

Для нормального бизнеса ты должен продавать людям нормальный цубуан, даже если это тебе и не очень выгодно. А бизнес, которому не важно, что продавать, — занятие в корне порочное и бесперспективное. Так полагал Сэнтаро.

Впрочем, была у него и еще одна, куда более важная причина не соглашаться с Хозяйкой.

Если он, Сэнтаро, не продолжит варить цубуан по методу Токуэ-сан — искусство приготовления такого цубуана просто исчезнет из этого мира. Как и единственное свидетельство того, что женщина по имени Токуэ Ёсии когда-то жила на свете.

Открытка от Токуэ-сан пришла в середине января — в тот же день, когда Сэнтаро окончательно разругался с Хозяйкой насчет дальнейшей судьбы «Дорахару».

Никаких дораяки в ее голове больше не существовало. Как Сэнтаро ни уговаривал ее по привычке — мол, давайте потерпим еще немного, и все наладится, — никаких убедительных для нее аргументов он придумать больше не мог.

Конечно, и сам Сэнтаро был уже на пределе. При одной мысли о старых клиентах, которые уже никогда не придут, он готов был проклясть все на свете.

И все же при виде старательного почерка Токуэ-сан на душе его хоть немного, но посветлело. Она сообщала, что все новогодние праздники пролежала с простудой в постели. Извинялась за то, что не поздравила его отдельной открыткой. А заканчивала тем, что «уже восстановилась» — и готова вновь увидеться с ним в любой удобный для него день.

«И когда вы приедете, мы с Мориямой возродим традиции нашей кондитерской бригады!» — гласил постскриптум.

— Нужно ехать! — пробормотал Сэнтаро, замерев с открыткой у плиты. — Все равно клиентов кот наплакал…

«Тэнсеэн» заливала все та же оцепенелая тишина. Но теперь — видимо, из-за оголенных деревьев — она казалось еще пронзительней. Стылый ветер под безоблачным небом пробирал до костей.

По уже знакомой дорожке Сэнтаро добрался до супермаркета, не встретив по пути ни единой живой души. И как только вошел в магазин, его ноги остановились сами.

— Токуэ-сан?!

Морияма-сан — та, что в прошлый раз угощала их французским печеньем, — сидела с Токуэ-сан бок о бок. Завидев Сэнтаро, она тут же помахала рукой, и он подошел к их столику.

— Добрый день! — улыбнулся он как можно бодрее. — Сколько лет, сколько зим…

Ни голосом, ни лицом он старался не выдать своего испуга. Но изменения в облике Токуэ-сан ошеломили его. С их последней встречи прошел всего месяц, но она как будто постарела на несколько лет. Щеки ввалились, лицо посерело, и, хотя она улыбнулась ему в ответ, глаза оставались тусклыми и безжизненными.

— Токуэ-сан? Похоже, этот насморк был особо нахальным?

— О да… — отозвалась она. — Это было ужасно. Я даже есть не могла…

Она поправила скрюченными пальцами остатки седеньких волос, зачесанных на пробор и свисающих, точно листья у пальмы.

— Ей было очень плохо несколько дней! — доложила Морияма-сан и весьма комично изобразила лицом и ладонями знаменитый мунковский «Крик». Очевидно, примерно так выглядела Токуэ-сан в самой тяжелой фазе болезни.

— Ох, ну перестань! Я ведь уже поправилась!

— Прости. Но мне и правда почудилось, будто ты решила присоединиться к своему благоверному!

— С этим пока повременим… Мы ведь не показали шефу, что еще вытворяет с бобами кондитерская бригада «Тэнсеэн»!

Несмотря на крайнюю изможденность, говорила Токуэ-сан на удивление жизнерадостно.

— Вы действительно поправились? — уточнил Сэнтаро, не сводя с нее глаз. Будто защищаясь от его пристального взгляда, она небрежно помахала рукой.

— Все в порядке! На Новый год было хуже, вот и провалялась в постели.

— Простите. Я даже не знал…

— Вот и не волнуйтесь! Зато теперь я счастлива, что вы здесь.

Морияма-сан вдруг поднялась и куда-то отошла, оставив их наедине. Но уже через пару минут вернулась с большим подносом в руках.

— Простите за ожидание, — проговорила она и водрузила поднос на столик. Над тремя глубокими чашками поднимался едва заметный белый пар. — Разогрела в микроволновке.

Сэнтаро заглянул в чашку.

— О! Так это же…

— Новогодний ужин, перезагрузка! — торжественно объявила Токуэ-сан и сложила перед носом ладошки.

— Фирменный дзэндзай[15] от кондитерской бригады! — пропела ей в тон Морияма-сан.

Под косыми лучами солнца в чашках переливался хорошо знакомый цубуан. Блик от каждой отдельной фасолинки, выглядывающей из густого, бордовых оттенков супа, вливался в общую световую симфонию. Сладкий, манящий аромат тут же растекся и до соседних столиков. «Какой запах… Что это?» — послышалось сразу с двух или трех сторон.

— Угощайтесь! — Морияма-сан поставила чашку перед Сэнтаро.

— Пробуйте, пока горячее! — добавила Токуэ-сан. — Думаю, вам понравится, даже если вы не любите сладкое.

Сэнтаро уже готов был признаться, что за всю свою жизнь ни разу не доел новогодний дзэндзай до конца. Но едва попробовал это — как его лицо тут же вытянулось от удивления.

— Вот это да… — невольно вырвалось у него. Легкая сладость расслабляла мышцы щек и горла, придавая удивительную легкость шее и голове.

— Току-тян? Про свое не забудь! — напомнила Морияма-сан.

— Да-да, конечно! — спохватилась Токуэ-сан и достала из сумочки маленький пластиковый контейнер. — А теперь, шеф, попробуйте еще вот это…

Открыв контейнер, она выставила его на столик. И, подцепив оттуда палочками некий зеленовато-бурый салат, отложила небольшой горкой на отдельное блюдечко.

— Соленое комбу[16]! — объявила Морияма-сан. — Фирменная закуска от Току-тян. Пальчики оближете!

— Соленое комбу?

— С ним — совсем другое дело! — Она взяла палочками пару ниточек комбу, положила на язык и посмаковала. — Мм… Идеальное сочетание!

Недоверчиво хмыкнув, Сэнтаро набрал немного комбу и сам. Упругие водоросли, подрезанные ровно по той длине, чтобы помещаться во рту, отдавали нежной кислинкой, от которой начинало щекотать горло. Положив это в рот, он ощутил приятную мокрую упругость.

— О? А там что… соленая слива?

— Угадали! Я подмешивала соленую сливу и сисо[17].

Сэнтаро снова попробовал суп.

— Это потрясающе! — воскликнул он и обвел обеих старушек озадаченным взглядом. — И суп, и комбу… Как же вы это делаете?

Он понимал, что в двух словах на это ему никто не ответит, но другого способа выразить свое восхищение не нашел.

Токуэ-сан хихикнула.

— Готовить каждое блюдо не очень сложно. А вот совмещать эти вкусы — наша старая традиция. Именно так наша кондитерская бригада угощает людей на каждый Новый год.

— Ну да… Только на этот Новый год Току-тян заболела и свалилась в постель. И мне пришлось готовить суп в одиночку, а готовые водоросли покупать в магазине… Но сегодня она наконец встала на ноги — и специально к вашему приезду засолила комбу как полагается!

— Огромное спасибо… — протянул оторопевший Сэнтаро. И только тут заметил, что бобового супа в его чашке уже почти не осталось. — В жизни не пробовал такого потрясающего дзэндзая!

— Ты слышишь, Току-тян? Вроде ему понравилось?

— Еще как! — подхватил Сэнтаро. — Легкая сладость с таким деликатным соленьем… Просто сады в душе цветут!

— Кстати, в суп мы тоже добавили соль! Но совсем чуть-чуть — с учетом того, что будет еще и комбу. Кто не знает, даже не заметит… — проговорила Токуэ-сан и наконец-то попробовала суп сама. Глаза ее уставились куда-то вдаль, но уже через пару секунд на губах заиграла улыбка. — Что ж… Похоже, на сей раз баланс удался?

Сэнтаро с Мориямой-сан дружно кивнули.

— Шеф!

— Что?

Поставив чашку, Токуэ-сан заглянула Сэнтаро в глаза.

— Но вы-то уже заметили, что в моем цубуане всегда есть хотя бы немного соли, верно?

— Э-э… да, конечно.

— А в том фабричном цубуане, что вы использовали до меня, разве соль была?

— В китайском-то? Нет, конечно!

— Вот! Если сладость ничем не оттенять, она превращается в приторность — и сразу же приедается.

Что тут скажешь? Токуэ-сан зрила в корень. Конечно, о том, что все это — дело вкуса, можно рассуждать очень долго. Но сам Сэнтаро и правда никогда не доедал те дораяки даже до середины. И уж чего-чего, а соли в том китайском цубуане просто не могло быть по определению.

— Вот я и подумала, что любителю сакэ вроде вас, шеф, понравится, если в цубуане будет немного соли.

— О! Так вот почему я…

— Не любите сладкое, но едите мой цубуан? Спасибо соли!

— Тогда уж спасибо вашему искусству обращаться с бобами!

— Но разве без соли вы доели бы этот суп до конца?

— Э-э… вряд ли.

Морияма-сан обвела подбородком окружающее пространство.

— Вот и все эти люди думают так же. В начинку для мужчин лучше добавлять чуть больше соли.

— Вот и сравните, шеф, — перехватила ее мысль Токуэ-сан. — Где, по-вашему, больше соли: в моем обычном цубуане — или в этом супе?

— Хмм… — Сэнтаро не знал, что ответить, пока его взгляд не упал на блюдечко с комбу. — Наверное, все-таки в супе. Мы же кладем в него комбу!

— Именно! Огромная разница. Поэтому вы и съели его до дна.

— Потому что я пьянь?

— Раз вы любите сакэ, значит, к соленому вкусу давно привыкли, так ведь?

— Это да…

— Но когда варите цубуан, много соли не добавляете?

— Нет, конечно. Эдак всю сладость можно убить на корню!

— А как же сегодняшний дзэндзай? В этих водорослях соли хоть отбавляй!

— Хмм… Это вы к чему?

По изможденному лицу Токуэ-сан пробежала улыбка. Морияма-сан молча смотрела на подругу, предвкушая ответ.

— Обычный цубуан вы солите совсем чуть-чуть — так, чтобы его соленость никого не отпугивала. Но уже в дзэндзае, который подают сразу с комбу, соленый привкус никого не удивляет, верно? Почему бы не попробовать так же и с дораяки? Таким любителям сакэ, как вы, шеф, это понравится обязательно!

Морияма-сан захлопала в сухонькие ладошки.

— Ну, конечно! Существуют ведь соленые мандзю. И соленые моти, и соленые дайфуку[18]… И никого не отпугивают, а вовсе наоборот. Метод реверсивной психологии!

— А вы, значит, предлагаете… соленые дораяки?

— Почему бы и нет? Разве не здорово хоть иногда делать то, что нравится самому?

— Ва-а-ау!! — воскликнула Морияма-сан и с восторгом стукнула по столу кулачком. — Току-тян всегда была генератором свежих идей!

— На такую пустую голову чего только не придумаешь! — усмехнулась Токуэ-сан.

— Поверьте, шеф… Току-тян в таких вещах не ошибается почти никогда! — заговорщически забубнила Морияма-сан, наклонившись к Сэнтаро. — Если сказала, что пора делать соленые дораяки, — значит, нужно делать обязательно!

— Соленые дораяки? — растерянно повторил Сэнтаро.

— Вот увидите, пойдут на ура! — добавила Морияма-сан.

— О да… — кивнула Токуэ-сан.

Сэнтаро с благодарностью поклонился им обеим.

— Спасибо за чудесный дзэндзай! И конечно, за свежие идеи… Как всегда, не представляю, чем мне вас отблагодарить!

— Ну что вы, шеф. Это всего лишь мои фантазии на пустую голову. Куда важнее другое…

Замолчав на полуфразе, Токуэ-сан бросила взгляд на подругу.

— Схожу-ка помою все это, — сказала Морияма-сан, собрала посуду на поднос и исчезла, оставив их наедине.

— Не хочу вас ни о чем расспрашивать, — тихо продолжала Токуэ-сан. — Но спасибо, что были со мной честны.

Сразу поняв, о чем речь, Сэнтаро молча кивнул.

— Вашу матушку мне очень жаль.

— Мм…

— А что ваш отец? Все еще жив-здоров?

Сэнтаро еще раз кивнул.

— Тогда вам лучше бы навестить его…

— До сих пор для этого не было ни малейшего повода.

— Вот как?

— Всю эту кашу заварил я сам. Но особенно виноват перед матерью. Вины моей не искупить, и ничего уже не исправить.

— Но наказание вы уже понесли. И свой срок отсидели. Так?

— Да.

— Значит, пора начать с чистого листа…

Не выдержав ее взгляда, Сэнтаро уставился в забытое блюдечко с комбу.

— Я и сам уже много над этим думал. Что начать? С чего начать?.. Но с тех пор, как мой босс вытащил меня из большой передряги, я на долгие годы застрял у него на кухне… И каждый день думал только о том, как оттуда сбежать.

— Ну, еще бы! Вы же не любите сладкое!

— Да, но… — Он глубоко вздохнул. — Но теперь-то я, наоборот, хочу там остаться. И переделать все по-своему!

— Это я вижу. Как вижу и то, что скоро на свет народятся новые, не виданные доселе дораяки. А еще…

— Что?

— Признаюсь честно: готовить бобы вы научились, и больше мне вас учить нечему. Дальше уж действуйте сами, как душа пожелает. Все, что вам для этого нужно, — это верить в себя… — Глаза Токуэ-сан ярко блеснули. — Вы справитесь, шеф. Обязательно!

Глава 22

Соленые дораяки…

Произносится вроде легко, и звучит приятно. А вот приготовить так, чтобы захотели купить, вовсе не так уж просто.

Первым делом Сэнтаро заказал у поставщика сразу несколько знаменитых сортов морской соли — «Ако» из Внутреннего моря, «Ямбару» с острова Иэдзима и так далее. Но прежде, чем вычислять, которая лучше, он должен был ответить на главный вопрос: что с этой солью делать? Куда, когда и сколько ее добавлять, чтобы всерьез говорить о новом вкусе в мире японских сластей? Но как раз на этот вопрос у него ответа не находилось.

Сначала он попытался просто увеличить дозировку соли в самом цубуане. До сих пор в процессе варки он добавлял ее совсем чуть-чуть — не больше грамма на четыре кило бобов. Теперь же попробовал добавить сначала два грамма, а потом еще три.

И тут произошло чудо. Соленый привкус выстоял, не смешавшись со сладостью бобов, — чистый и свежий, как утренний цветок, раскрывающийся во рту.

Бодрящий, освежающий привкус. С которым, впрочем, тоже нельзя было перебирать, иначе он забивал собой всю бобовую сладость. Когда Сэнтаро добавлял в котел три грамма соли, а то и больше — вкус грубел, теряя свою неповторимую изысканность. Все превращалось в безнадежно пересоленный суп, которого не съешь, как ни пытайся, — и уж точно не используешь в дораяки.

Вывод напрашивался один: если сам цубуан и стоит подсаливать дополнительно, то лишь совсем чуть-чуть. Бросаешь не больше грамма, пока размешиваешь бобы, и на этом — все. Ничего особенного. Говорить о каком-то «новом вкусе» никому и в голову не придет.

Что же делать?

Остается только одно: экспериментировать с тестом. Он смешал, как обычно, в равных пропорциях яйца, муку и сахар. Добавил в закваску немного соды, меда, сладкого сакэ «мирин», а для пущего аромата — щепотку зеленого чая. Затем разлил тесто по нескольким мискам. В каждой миске подсолил тесто по-разному — и из каждой нажарил по нескольку лепешек, чтобы сравнить между собой.

Но тут в лавку заглянула Хозяйка. «Ехала мимо из клиники, — пояснила она. — Вот и решила заодно проверить гроссбух!»

Наскоро пролистав последние продажи, она разочарованно зацокала языком.

— Это ужасно!

— Прямо сейчас я работаю над созданием нового вкуса, — сказал Сэнтаро.

— Вот как? — Несмотря на Хозяйкину нелюбовь к дораяки, любопытство в ней все-таки победило. — Ну-ка, попробуем! — сказала она и в кои-то веки протянула руку к лепешкам. — Тьфу! Они же соленые!! — завопила она, едва надкусив.

— Все верно, — кивнул Сэнтаро. — Это и есть соленые дораяки.

— Чушь какая-то. От них только пить и хочется!

— Есть и такие, где соли поменьше…

— Все равно… Очень бедный вкус!

Бедный??

Само это слово зацепило его отдельно. Он взял с тарелки только что пожаренную лепешку. Откусил, медленно прожевал.

— Разве? А по-моему, интересный вкус…

Сэнтаро сказал это искренне. Привкус и правда показался ему необычным. Легкая присоленность теста, которое должно быть сладким, освежала и как будто сулила что-то новенькое.

Но как только он откусил во второй, а затем и в третий раз, — он вдруг понял, что имела в виду Хозяйка. Соленость, так приятно удивившая поначалу, теперь лишь назойливо скапливалась во рту. Да и само тесто явно утратило былую пышность.

— Да… я уловил, о чем вы, — сказал он, дожевав лепешку до конца, и посмотрел на Хозяйку. — Добавки не хочется, вы об этом?

— Название, конечно, забавное… — Она пожала плечами. — Попробуйте продавать. Может, кто и купится?

В ее тоне, впрочем, читалось совсем другое послание, которое Сэнтаро давно уже знал наизусть. А именно: «Кондитерская „Дорахару“ сдохла, и, если мы не сменим вывеску на что-нибудь новенькое, на этом бизнесе можно ставить крест».

— Я уже устала повторять, — отчеканила она. — Дальше так работать нельзя. Сейчас — самое время распрощаться с дораяки, поверь мне!

Впрочем, на сей раз к своей обычной песне Хозяйка добавила кое-что новенькое.

— Очень надеюсь, что, когда эта сакура зацветет снова, — вдруг сказала она, указывая за окно, — обновится и вся наша жизнь… Как думаешь, Сэнтаро? Разве не прекрасно было бы начать все с чистого листа? И готовить отличные окономияки. Или тебе больше по душе якитори? Тогда ты смог бы подавать даже свое любимое сакэ…

— Нет. Как я уже говорил — уверен, что мы не должны отказываться от дораяки.

— Твои дораяки больше не собирают покупателей. И это — реальность…

«Но виноваты в этом не дораяки, а чья-то истерика вокруг Токуэ-сан!» — чуть не выпалил Сэнтаро. Но в последний момент сдержался — и с трудом перевел дух.

— И все-таки я попросил бы еще немного вашего терпения, — произнес он, выдержав паузу.

— Моего терпения?

— Раз у вас есть и силы, и средства для новой лавочки, — может, все-таки сделаем еще одну, последнюю ставку на дораяки?

— Да что с тобой, Сэнтаро? Ты ведь и сам никогда не любил дораяки! И все эти годы торчал здесь только из-за своих долгов, мне ли об этом не знать? Так чего ж ты уперся именно в них? А будешь продавать окономияки — сможешь торговать и сакэ. Тебе же самому это куда больше по вкусу! Или я не права?

— Но… я же…

— И самое главное! Если мы хотим переоборудовать магазин, начинать нужно прямо сейчас. В ближайший месяц — или уже никогда.

— Это почему?

— Потому что мои сбережения тают! Упустим удобный момент — поддерживать всю эту торговлю мне будет просто не на что. Понимаешь, нет? Вот это и будет настоящим предательством памяти моего мужа! Если мы не сдвинемся с места, пока я еще могу себе это позволить, эта лавочка разорится в дым и исчезнет с лица земли. Что тогда будет с тобой, Сэнтаро?.. Да я только и беспокоюсь обо всех нас! А что при этом делаешь ты? Соленые дораяки?!

— Но…

Она взяла с тарелки недоеденный кусок дораяки, откусила еще раз.

— Ну вот! Теперь, когда остыло, — вообще сплошная соль… Да ты сам попробуй!

Отломив от своей лепешки кусочек, она положила его в тарелку к Сэнтаро. Он машинально попробовал. Хозяйка снова была права: остыв, это тесто казалось еще солонее.

— Я, конечно, ценю твои попытки придумать что-нибудь новое. Но реальность — суровая вещь! Сейчас у нас конец января? Что ж… Тогда давай поступим так.

— Как?

— В конце февраля я подобью все продажи и приму окончательное решение. Если за следующий месяц продажи поднимутся, можешь и дальше жарить свои дораяки. Если же нет — закрываем «Дорахару», открываем окономияки. В лучших традициях осакских ресторанчиков, с жареной капустой и шариками из осьминогов… Клиенты смогут и есть, и выпивать прямо за стойкой. Средняя выручка с клиента подскочит в разы! И кстати… Остатки твоего долга я, пожалуй, спишу. Выплати, сколько сможешь, до конца февраля, — да на том и закроем вопрос.

— Как это??

— Свой долг ты выплатил уже почти полностью. Что, не знал? Остаток я тебе прощаю. Двинемся дальше с достоинством, Сэнтаро! Времена года для того и меняются, чтобы жизнь не стояла на месте… Ну что? Согласен?

Несколько секунд Сэнтаро молчал, переваривая услышанное. И наконец открыл рот.

— Хорошо, — сказал он.

— Как бы все ни повернулось, — через месяц подводим итоги. Договорились?

— Да.

Хозяйка вернула последний кусок лепешки в тарелку. И ловким броском, как хоккейную шайбу, отослала по стойке обратно к нему.

Глава 23

Г-же Токуэ Ёсии

Дорогая Токуэ-сан!

Как ваши дела? Зимние холода продолжаются. Надеюсь, вы бережете себя и не позволяете простуде вам докучать.

Мои же баталии с дораяки продолжаются. Вспоминая все ваши уроки и советы, я уже попытался приготовить то, о чем вы столь деликатно мне намекали.

Да-да. Соленые дораяки!

Сперва попробовал добавлять чуть больше соли в начинку. Но это оказалось ошибкой. В итоге я понял, что ваш обычный баланс соли в бобах безупречен. Perfecto! Так что цубуан в моем новом блюде должен остаться без изменений.

Тогда я задумался: а каким еще способом можно создать блюдо под названием «соленые дораяки»? И, хотя такой ход казался мне слишком простым, попытался подсаливать тесто.

Благодаря этому дораяки получились очень интересные. Если пробуешь их с пылу с жару, кажется, что ничего подобного ты не пробовал никогда, и действительно удивляешься: «О, какой новый вкус!»

Но стоит им немного остыть, как соленость перекрывает все остальные вкусы. То, что должно оставаться лишь скрытым намеком, выходит на первый план… Заметив это, я, конечно, снизил количество соли до минимума. В итоге — увы! — тот необычный вкус совсем истончился, и удивления от первой пробы больше не наступало.

Таким образом, я понял, что ни в тесто, ни в начинку соль класть нельзя. Успех соленого комбу со сладким супом — в том, что водоросли подаются отдельно от основного блюда. Их соленость акцентирует несоленость супа, именно этот контраст и привлекает. А вот если бы соль была уже в супе, — пожалуй, любая дополнительная соленость нас бы только отталкивала…

Что делать дальше — пока не пойму. Я должен найти некий дополнительный ингредиент с оригинальными вкусом и фактурой, который акцентировал бы вкус дораяки так же естественно, как соленые водоросли акцентировали ваш бобовый суп.

К сожалению, нынешняя обстановка в «Дорахару» не оставляет мне много времени для экспериментов. Но я стараюсь «прислушиваться» к бобам именно так, как вы мне советовали, и пока не теряю надежды.

Продажи, впрочем, пока расти не хотят. Сейчас цубуана с одной варки мне хватает на четыре дня. Просто не верится, что еще полгода назад от покупателей не было отбоя!

Каждый день я стараюсь открывать уши и прислушиваться. Но пока не слышу той истории, которая бы мне пригодилась.

Очень хотелось бы навестить вас снова, как только станет немного теплее. В следующий раз я обязательно приеду с Ваканой, и мы обсудим, стоит ли выпускать Марви на волю.

Простите, что жалуюсь на жизнь, как последний слабак. Но притворяться перед вами все равно бесполезно, так что я хотя бы выговорился на письме…

Что ж! Постараюсь еще немного. И помолюсь за то, чтобы великий Бог Сластей нашептал что-нибудь и в мои раскрытые уши.

С приветом от «Дорахару»,

Сэнтаро Цудзии.

* * *

Дорогой Сэнтаро!

С вашего позволения, формальности сокращаю. Простите, что мои беспечные фантазии заставили вас пуститься в такие безумные эксперименты.

Вы абсолютно правы, соль — добавка ужасно капризная. В обычной стряпне с ней справиться проще, но в сладких блюдах любая соленость должна оставаться незамеченной. Это — железное правило кондитера. Здесь мы имеем дело с микроскопическими дозами, которые сами нового вкуса не создают, но, как вы и пишете, акцентируют уже существующий. Подавая комбу не в самом супе, а параллельно с ним, мы позволяем соли подчеркивать вкус блюда, не убивая его пересолом.

Как бы там ни было — вы, шеф, подметили очень важный момент. Наверное, самый важный во всей этой «истории с солью». Дело в том, что дзэндзай и комбу не имеют между собой ничего общего. Но однажды кому-то пришло в голову их совместить — да так, чтобы этот суп нравился и любителям сладкого, и его противникам.

Дораяки — уникальная сласть, чей вкус ценен сам по себе. Но если думать о них отстраненно, как о бобовом супе, — наверняка можно подобрать удачную комбинацию и к ним. Я и сама еще с удовольствием над этим подумаю. Но даже если ничего не придумывается прямо сейчас — не отчаивайтесь. И не опускайте рук!

Я уверена, однажды вы обязательно найдете то, о чем мечтаете. Какой-нибудь голос в вашей голове вдруг прошепчет, куда лучше идти и где искать.

Краски нашей жизни никогда не застывают навечно. Иногда вся палитра меняется полностью, как и сама жизнь. Сейчас, когда мое время уже совсем истекает, некоторые вещи я различаю куда отчетливее, чем прежде. Всю свою жизнь я потратила на борьбу с болезнью Хансена и ее последствиями. Оглядываясь назад, я вспоминаю дни, когда только появилась в лечебнице. Потом вижу себя еще через десять лет, а потом и через двадцать, и через тридцать… И теперь, когда все это подходит к концу, я понимаю, в какие разные цвета были окрашены все эти времена.

Конечно, я могла бы сказать, что вся моя жизнь была чередой бесконечных лишений. Но все эти годы в больничной неволе научили меня одной непреложной истине: сколько бы мы в жизни ни потеряли, сколько бы издевательств ни пережили, — мы остаемся людьми. Нам приходится жить дальше, потеряй мы хоть все руки-ноги, — ведь от этого не умирают. На дне самой мрачной пропасти, в гуще самой проигрышной битвы — я с гордостью держалась за эту истину и ни разу в ней не усомнилась.

Возможно, еще и поэтому, шеф, я старалась прислушиваться. Я убеждена, что все мы обладаем такой способностью: слышать, что нам рассказывают вещи вокруг. Мне самой не раз удавалось услышать от них по-настоящему важные истории.

Я прислушивалась к птицам, залетавшим ко мне в «Тэнсеэн». К насекомым и деревьям. К траве и цветам. К ветру, дождю и свету. И конечно, к луне… Я верю, что все они — существа говорящие. И готова слушать их каждый день, с утра до вечера. Гуляя по лесу в «Тэнсеэне», я чувствую, что весь мир собирается вокруг меня. А когда прислушиваюсь к шепоту звезд, ощущаю, как течет сама Вечность…

И точно так же, шеф, я слышу, как вам сейчас нелегко. Ведь старые покупатели давно не приходят, а новых почти не появляется, верно? Вы слишком добры и не рассказываете мне все как есть. Но тот бардак, в который превратился ваш бизнес из-за меня, до сих пор не прекратился, не так ли? Закон о борьбе с лепрой давно отменен, но людская молва, как я вижу, особо не изменилась.

Что бы ни случилось, шеф, — не переставайте прислушиваться. Ко всему, что происходит вокруг. К словам, которых обычные люди не слышат. Держите ваши уши открытыми. Слушайте, слушайте — и делайте дальше свои дораяки. Тогда будущее обязательно откроется и для вас, и для «Дорахару».

Простите, что повторяю одно и то же. Но я действительно верю во все это. Вы обязательно справитесь, шеф! Вы все преодолеете, и ваши нынешние невзгоды скоро останутся позади!

Как только станет теплее, приезжайте в гости опять. Жду не дождусь новой встречи с Ваканой-тян!

Берегите себя.

Токуэ Ёсии.

Глава 24

Февраль подходил к концу, и ветер дул уже совсем по-весеннему. Прилетая с юга, он покачивал крошечные почки, проступившие на ветках сакуры за окном. С каждым днем становилось теплее, и все больше прохожих шагали, перебросив верхнюю одежду через руку или плечо. Притворив окно, чтобы в кухню не заносило пыль, Сэнтаро то и дело выглядывал через узенькую щель на улицу и покрикивал:

— Дораяки!.. Свежие дораяки!

Продажи, как ни странно, понемногу росли.

От идеи соленых дораяки Сэнтаро не отказывался — и продолжал ломать голову над рецептом нового блюда. Но оттого ли, что новое время года постепенно отогревало людские сердца, к окошечку «Дорахару» все чаще подходили старые покупатели. Многие из них подмигивали и приговаривали: «Давненько не виделись, шеф!» или «Что-то вдруг потянуло на дораяки!». А Сэнтаро, не прерывая танца у жаровни, лишь молча улыбался в ответ.

Даже капризное лицо Хозяйки, регулярно проверявшей гроссбух, теперь все чаще добрело.

— Будешь продолжать в том же духе — может, и отстоишь свои дораяки! — повторяла она каждый раз перед тем, как уйти.

И хотя Сэнтаро постоянно напоминал себе, что радоваться рано, ибо кризис еще не пройден, — за один этот месяц на душе у него здорово полегчало.

Так началась весна.

На сей раз Хозяйка заявилась через раздвижную дверь для посетителей рядом со стойкой. День клонился к закату, ветер наконец-то унялся. За спиной у Хозяйки стоял и жевал жвачку худосочный юнец.

— Это наш менеджер Цудзии-сан, — сказала ему Хозяйка, указывая пальцем на Сэнтаро.

— Танака, — предельно кратко представился юнец и отвесил дежурный поклон.

— Я много думала… — начала Хозяйка. — В общем, Сэнтаро, я хочу, чтобы ты работал в паре с этим молодым человеком.

Она посмотрела на юнца.

— Поди сюда! — велела она.

Юнец шагнул вперед. Джинсы на тощем заду свисали мешком. Модный парнишка, что говорить. Сколько ему? Годика двадцать два, двадцать три?

— В паре? — не понял Сэнтаро.

— Это мой племянник. Он окончил кулинарное училище и работал в ресторане. Но кое с кем не поладил. Вы же знаете все эти кухни и рестораны. Жестокий мир! — Ее голос звенел все настойчивей, словно требуя, чтобы Сэнтаро немедленно с ней согласился. — В общем, мальчику пришлось уйти, и всю зиму он прошатался без дела. Верно я говорю?

Парень вымученно улыбнулся и нехотя скривил шею.

— В общем, так, Сэнтаро. Слушай, что я решила как владелица «Дорахару». В следующем месяце грядет большая перестановка. На этой кухне будут готовиться как дораяки, так и окономияки. И перченое, и сладкое одновременно.

— Перестановка? Здесь??

— Знаю, знаю. Станет еще теснее. Но, к счастью, старые клиенты возвращаются, не так ли? К тому же в этих краях много старшеклассников. Племянник найдет с ними общий язык!

— Но постойте… Как же так?.. Мы ведь с вами… — пытался остановить ее Сэнтаро.

— Да, да! Отлично тебя понимаю! — Хозяйка замахала руками, отбиваясь от всех его возражений. — Все так неожиданно, ты об этом? Прости, но мне и самой от этого вовсе не радостно! Не знаю, сколько мне еще осталось, но думаю, что пора принимать в жизни серьезные решения. А тут еще мой племянник… Он мне так нравился, когда был маленьким. К тому же на повара выучился… Вот я и решила тебя попросить. Мальчик он хороший, хотя и совсем неопытный. Пускай хоть у тебя опыта наберется.

— Я? Но погодите… Вы же обещали: если продажи вырастут, менять ничего не будете! — Сэнтаро едва удерживался, чтобы не взорваться от ярости и обиды.

— Ничего, Сэнтаро, ты справишься. Я в тебя верю. Вон как здорово ты поднял продажи, когда прижало! Теперь-то я понимаю, что мой муж когда-то в тебе разглядел… Поэтому вывеска «Дорахару» останется. Ты будешь и дальше жарить свои дораяки. А заодно — научишь уму-разуму будущего владельца этого заведения. Считай это моей личной просьбой!

Она шлепнула Танаку пониже спины. Лицо юноши озарилось бледной улыбкой.

— Прошу вас… — промямлил он, скривив шею в очередном поклоне.

— Твой гриль для окономияки встанет вот здесь! — объявила Хозяйка племяннику, уже не обращая внимания на Сэнтаро. — А жаровня для дораяки переместится вон туда, в угол…

Было ясно: дораяки зачем-то отодвигают от окна, и жариться у всех на виду им больше не суждено.

Не говоря ни слова, Сэнтаро все стоял и глядел на эту парочку. Говорить что-либо уже не было ни малейшего смысла.

Глава 25

Тусклое сияние уличных фонарей заползало в щель между гардиной и шторами. Свернувшись калачиком поверх футона, Сэнтаро разглядывал геометрические узоры, расчерченные светом на потолке.

Где-то за окном мяукала кошка.

С тех пор как Сэнтаро уволился из «Дорахару», прошел уже почти месяц. А он все отлеживался в своей квартирке, не замечая весны, и лишь иногда выползал за продуктами в ближайший комбини.

Безразличный к течению времени, он лишь наблюдал, как день за днем улетают в бездонную пустоту.

Разумеется, долго так продолжаться не могло.

Это Сэнтаро понимал хорошо. Поэтому сегодня, помимо разовой лапши, прикупил еще и журнальчик с объявлениями о вакансиях. Поначалу он был готов обзвонить все места с более-менее терпимыми условиями и согласиться на что угодно. И даже запасся целой пачкой стандартных бланков для резюме. Но сколько ни перелистывал страницы, не находил вообще ничего.

Работники его возраста уже не требовались нигде. И даже те работодатели, для которых возраст якобы «не имел значения», непременно искали кандидатов с какой-нибудь особой квалификацией.

Никакой квалификации, кроме водительских прав, у Сэнтаро не было. Он был никем, и любые шансы наняться на новую работу «прямо с улицы» в его случае сползали к нулю.

— Черт знает что… — проворчал он наконец и, отшвырнув журнальчик, завалился обратно на футон. Его недвижная фигурка, скорченная рядом с кучей нестираного белья, напоминала сгусток озябшей тени.

Наступила ночь, а Сэнтаро все лежал в той же позе, не шевелясь, и прислушивался к мяуканью кошки. Он пытался представить, как выглядит эта кошка и что за историю пытается ему рассказать.

Может, плакала от одиночества? Или ей не хватало любви? С какой целью она оглашала окрестности этими заунывными звуками? Или это не кошка, а кот?

Он тихонько вздохнул. И задумался о письмах от Токуэ-сан.

Прислушивайся, советовала она. Но — к чему? Что именно он должен услышать? Если даже мяуканье кошки за окном остается для него загадкой, — на какое «откровение» можно рассчитывать, прислушиваясь к шепоту бобов?

Скосив глаза, он уставился на посеревшую в сумерках стену.

В конце концов, он, Сэнтаро, — просто лузер. Такой вывод напрашивался сам собой. Все, что ему остается, — затянуть на шее петлю и покончить с этой участью навсегда.

Он обшарил глазами комнату, размышляя, где лучше закрепить веревку. Но ничего подходящего, кроме гардины, не обнаружил. Он представил, как его тело свисает с гардины, покачиваясь вместе со шторой, и фыркнул. Нелепее картины не придумаешь.

— «Свинья неблагодарная»? — прошептал он в темноту.

Именно эти слова швырнула ему на прощание Хозяйка. Оспаривать их ему и в голову не пришло.

— Да ты знаешь, через что прошел мой муж, чтобы помочь такому отбросу, как ты? — орала она. — И после этого у тебя хватает наглости отфутболивать моего племянника? Да что ты за дрянь такая? Посмотрела бы я в глаза твоей матери!

В тот день он пригласил ее, чтобы подать заявление об уходе и выплатить остаток долга. И она принялась костерить его на все лады, обозвав, помимо всего, криминальной швалью, не ведающей благодарности.

Возражать ей он и не думал. Просто стоял перед нею, как каменный, не говоря ни слова. Потому что знал: по большому счету, ее обвинения — правда. Положиться на него нельзя было никогда. Всех, кто имел с ним дело, он в итоге обязательно предавал. Всех, включая собственных родителей.

Когда и с чего началось его падение — он не понимал. Но само падение вовсе не было для него неожиданным. Это дьявольское семя сидело в нем с раннего детства.

Ведь он не из тех, кто всю жизнь старался играть по-честному, но проиграл. Наоборот: он потому и проиграл, что в кои-то веки попробовал жить по-честному. Если же совсем коротко — Сэнтаро страдал от того, что он Сэнтаро.

Вот и этой ночью он опять боролся с собой. И стонал, как раненое животное, чувствуя, что задохнется, стоит ему лишь повернуть голову. Он снова задумался, каким способом было бы лучше повеситься. Но вспомнил, что у него нет веревки.

Может, сгодится упаковочная бечевка? Или ремень?

Он бросил взгляд на стол. Там стояла коробка с кухонной утварью, которую Хозяйка разрешила ему забрать, поскольку «больше это барахло все равно никому не пригодится». Вот и вся компенсация за его трудовые годы, горько усмехнулся Сэнтаро. Любимый медный котел, в нем — стопка глубоких мисок. Пластиковая ложка, деревянная лопатка, венчик, кулинарный шпатель и поварская роба.

Он долго разглядывал всю эту утварь, торчащую из коробки, будто застывший взрыв, и вспоминал свои дни в «Дорахару».

Лица покупателей в ожидании своей очереди за окном.

Болтливых старшеклассниц за барной стойкой.

Сакуру у входа, что меняет свой облик каждый сезон.

Стоящую под деревом Токуэ-сан.

— Дораяки!.. Свежие дораяки!..

Ощущение от мисок и лопаток на кончиках пальцев.

Дрожащий блеск свежесваренных бобов.

Богатый, насыщенный аромат цубуана.

Сэнтаро закусил губу.

— Дораяки! Свежие дораяки!

Едва он повторил это вслух, как что-то маленькое и горячее скатилось вниз по его щеке.

Кулаки его сжались. Он глубоко вздохнул и стиснул зубы.

— Вы обязательно справитесь, шеф! — написала ему Токуэ-сан.

Теперь он предал и ее. Не выполнив ничего из того, что ей обещал.

— Сладкие дораяки!.. Налетай, пока горячо…

Разрыдаться он себе не позволил. Но голос слегка дрожал.

Стиснув подушку, он зарылся в нее с головой и снова вспомнил сакуру у входа в «Дорахару».

Несомненно, этой весной она опять цветет. Прохожие невольно останавливаются, чтобы полюбоваться нежным облаком ее кроны. Ее розовые лепестки залетают в распахнутые окна. Жалуются ли очередные школьницы на лепестки в своих дораяки? И забегают ли так же охотно в лавку с новыми поварами?

Глава 26

Той же ночью Сэнтаро увидел сон.

В совершенно незнакомом месте он взбирается на невысокий холм. А внизу, у подножия, сверкает река — широкая, плавная.

Остановившись, Сэнтаро разглядывает чистейшую водную гладь, что подрагивает в десятке метров под ним. И замечает, что прямо по этой глади, следуя за течением, убегают вперед бесконечные белые нити. Эти странные нити то сплетаются, то разбегаются снова, образуя постоянно меняющиеся узоры.

Что же это? Понимание приходит не сразу. Лишь как следует приглядевшись, он различает: все это — опавшие лепестки.

Взгляд Сэнтаро убегает вверх по течению, пока не упирается в огромное белоснежное облако вдалеке. И он наконец понимает, что весь берег реки вдоль подножия холма, докуда хватает глаз, утопает в сакуровом цвету.

Шаг за шагом Сэнтаро поднимается вверх по холму в направлении этого облака. Вокруг поют птицы, ветер доносит головокружительный аромат цветов. Облако сакур все ближе.

Очарованный, он спешит к деревьям — и вот уже гуляет среди них, восхищенно разглядывая каждое дерево. Распустившиеся цветы окружают его со всех сторон — так, словно он дрейфует посреди огромного белого озера.

Все чувства, что целый год дремали в этих стволах и ветвях, вырываются наконец-то наружу — в виде чистейшего, неподдельного счастья. Кружась в фейерверке из опадающих лепестков, Сэнтаро приближается к краю обрыва, откуда распахивается вид на реку внизу. От блестящей воды приятно веет прохладой. Пара птиц, разогнавшись по водной глади, поднимается в воздух.

Взгляд Сэнтаро зависает. Он пытается сообразить, где находится. И тут…

— Шеф? — раздается вдруг чей-то голосок у него за спиной.

Он оборачивается.

Под одной из сакур на самом краю опушки он видит маленький чайный домик. У входа развевается большой баннер с иероглифами «Гохэймоти»[19]. Ноздри Сэнтаро щекочет кисловато-сладкий аромат. Эти жареные моти он попробовал бы с удовольствием.

— Шеф! — раздается откуда-то вновь.

Голосок тот, похоже, доносится от деревянных столиков у входа в домик. За столиками сидят посетители, наслаждаясь трапезой под опадающими лепестками.

Шагая на голос, Сэнтаро вдруг видит маленькую девочку, которая сидит за столом чуть поодаль от всех остальных.

— Вы? — удивляется Сэнтаро.

Девочка вскакивает с места, кланяется ему. Но он уже знает, кто это.

— Смотрите, шеф! — Она с улыбкой теребит воротничок своей белой блузки. — Это мне сшила мама!

В лучах весеннего солнца ее блузка просто сияет. Лепестки порхают в воздухе и оседают на белоснежную ткань.

— Вам очень к лицу, — с большой вежливостью отвечает он.

— Спасибо! — радостно кивает она.

— То самое место? — догадывается он.

— Да, это мой родной городок. Здесь так чудесно, правда?

Сэнтаро присаживается напротив нее. Между ними на столике стоит тарелка. В тарелке — рисовые клецки, покрытые тоненьким слоем цубуана. Тут же рядом — заварной чайник и миниатюрная чашечка.

— Угощайтесь! — Она делает приглашающий жест рукой.

Из чайника льется нечто вроде кипятка вперемежку с плавающими лепестками.

— Кажется, в чай нападали лепестки?

Она качает головой:

— Нет. Это — сакуровый чай. Рассеянно-солоноватый, с легким цветочным оттенком.

— Вы серьезно? Чай из сакуры?!

Никогда прежде Сэнтаро о таком не слышал.

— Сакуровый чай… — снова бормочет он. И вдруг чувствует, как один из лепестков начинает кружить прямо у него в груди. Постепенно превращаясь в тоненький лучик света, он мерцает так слабо, словно вот-вот исчезнет. Но — не исчезает.

Рассеянно-солоноватый, с легким цветочным оттенком…

Слова эти оседают внутри Сэнтаро, отдаваясь долгим эхом в груди. На миг ему чудится, будто лепестки на деревьях вдруг разом набухли и распахнулись еще шире прежнего. Сэнтаро моргает.

— И как же это сделано? — спрашивает он, заглядывая в чашку.

— Мы их засаливаем, — отвечает девочка. И длинными красивыми пальчиками указывает на чайник. — Загляните внутрь!

Сэнтаро открывает крышку. Чайник наполнен жидкостью нежно-персиковых оттенков. Он вдыхает ее сладкий, насыщенный аромат.

— Эта сакура — не обычная «сомэ́й-есино», — поясняет девочка. — Лучше всего для засолки подходит яэдза́кура, северный сорт с махровыми двуцветными бутонами.

— Красота… — только и говорит Сэнтаро, досадуя на себя за неспособность сказать что-либо еще.

— Соленые лепестки заливают кипятком. Так и получается сакуровый чай.

Он снова заглядывает в чашку. Два белоснежных, безупречной формы бутончика дрейфуют по чайной глади. Сэнтаро вдыхает их аромат, подносит чашку к губам, делает глоток. Вкус раскрывается на языке — так, словно сакура цветет у него во рту.

Рассеянно-солоноватый, с легким цветочным оттенком…

Вот оно, это сочетание. Все, как она и сказала. Солоноватость и аромат — идеальнее не придумаешь.

Сэнтаро осторожно ставит чашку на стол. И, снова заглянув в чайник, внимательно изучает засоленные и заваренные лепестки.

То, что он так долго искал.

— При этом соленость должна быть совсем слабая, чтобы сохранился цветочный аромат… — задумчиво бормочет он. — Так вот что следует добавлять уже в сами лепешки! Пара-тройка бутончиков — на одну порцию дораяки!

Сэнтаро поднимается с места. Девочки напротив него больше нет. Ее улыбка, ее белая блузка с приставшими лепестками — все это исчезло. Спохватившись, он оглядывается. Но уже не видит вокруг ни столиков, ни любующихся цветами посетителей, ни чайного домика. Его окружает сплошное море опадающих лепестков.

Утопая в этих белых волнах, он выкрикивает имя девочки — снова и снова. Но кроме лепестков, мерно падающих на землю, не движется уже ничего.

Наконец Сэнтаро понимает: мир, в который он попал, ненастоящий. Другой, настоящий мир уже утягивает его обратно, и он спохватывается: а где же девочка? Он должен найти ее. И выведать у нее все то, о чем не успел спросить…

Как же они назывались, ее родные места?

Что он запомнил из ее мимолетных слов? Что там течет большая река с белоснежными сакуровыми берегами? Что местные жители засаливают опавшие лепестки, чтобы готовить из них сакуровый чай?

Но кладут ли они такие соления в свои сласти?

Глава 27

По другую сторону бесконечной изгороди из остролиста сакуры цвели уже вовсю. Бледно-розовые лепестки долго танцевали на ветру, не решаясь коснуться земли.

Сэнтаро с Ваканой брели по дорожке, почти не разговаривая. Лишь иногда он спрашивал ее что-нибудь нейтральное, например:

— Как новая школа? Выбрала какую-нибудь секцию?

— Пока не решила… — коротко отвечала она.

В эту поездку Сэнтаро пригласил ее сам. Хотя перед этим, конечно, весь день колебался: уместно ли взрослому мужику звонить пятнадцатилетней школьнице и приглашать ее с собой в путешествие? Но поскольку вопрос с канарейкой без Ваканы не решался никак, взять ее с собой все равно пришлось.

Странный сон о «сакуровых соленьях» никак не выходил у Сэнтаро из головы. Когда же поиск в Интернете показал, что такая традиция действительно существует, он долго сидел потрясенный, закрыв глаза. И даже подумал было заказать себе немного на пробу, но вовремя остановился. В его нынешней ситуации продолжать эксперименты с дораяки было негде и незачем. К тому же ему было важно знать, как это готовят на родине той девочки из сна, но как те места называются — он понятия не имел.

Об этом визите он предупредил Токуэ-сан отдельной открыткой. И хотя к их прибытию открытка могла еще не дойти, опасность не застать старушку в «Тэнсеэне», казалось, равна нулю. Сэнтаро был уверен: главное — приехать, а там все устроится само. В конце концов, он знал ее точный адрес. Не найдут ее в магазине — смогут заглянуть к ней домой.

Лазурное небо над лесом вокруг «Тэнсеэна» казалось теплым и даже гостеприимным. По ту сторону изгороди вереницей белых облаков тянулись пышные кроны сакур, а волнистые листья густых дубов блестели на солнце, подрагивая от ветра.

— Новая школа — это круто… Похоже, и правда весна пришла! — сказал Сэнтаро.

— Это верно.

— Для сакуры сейчас — самый цвет!

— Пожалуй.

Болтливостью Вакана не отличалась, и Сэнтаро решил начать разговор с нуля.

— На самом деле я должен тебе кое-что рассказать. Насчет канарейки.

— Марви?

— Ну да, Марви. Токуэ-сан хочет выпустить его из клетки. Говорит, что слышит, как он просится на волю.

— Хмм.

— Все-таки она — человек, который всю жизнь не мог выйти за эту ограду. Думаю, она лучше нас понимает, что чувствует птица в клетке. Если твой Марви уже способен летать — пожалуй, его лучше выпустить. Если соорудить для него кормушку, он сможет жить в лесу «Тэнсеэна» без особых проблем.

— Да, наверное, — тут же ответила Вакана, не задумавшись ни на секунду. Как легко согласилась, удивился Сэнтаро.

— И еще. Ты в курсе, что «Дорахару» больше нет?

Вакана шагала за спиной Сэнтаро.

— Слыхала, — ответила она и умолкла. Но чуть погодя спросила уже сама: — А почему вы ушли, шеф?

— Владелец заведения решил, что дораяки — это уже несовременно.

— Куда же мне теперь забегать после школы?

— Да ну, не выдумывай.

— Но если честно… — добавила Вакана и поравнялась с ним.

— Что?

— Я перешла в вечернюю школу.

— Да ну?

— Ну да… Чтобы подрабатывать днем.

Ее голосок неожиданно посуровел.

— Вот как? — коротко повторил Сэнтаро, не представляя, что тут можно ответить. И на всякий случай добавил: — Что бы ты ни делала, результат зависит только от тебя самой.

— Все так говорят. И моя классная тоже. Но в вечернюю школу, кроме меня, не ушел никто.

— Это да… — признал Сэнтаро.

— А у вас что было? Обычная школа? Прилежная учеба?

— Я ходил в обычную школу, но… — Сэнтаро не договорил.

Молчание затягивалось. Оглянувшись, он увидел, что Вакана шагает с перекошенным лицом, одной рукой теребя на ходу колючую листву остролиста.

— Я единственная из класса, кто будет учиться по вечерам.

— Н-ну… Зато ты сможешь…

— Мы с мамой сидим без денег. Поэтому я искала подработку. Пришла в «Дорахару». А никакого «Дорахару» больше нет.

— Мне очень жаль.

— Мне тоже! Токуэ-сан говорила, что подрабатывать там было бы круто. Так что я жуть как обломалась. Долго ходила и злилась на всех… Но может, вы захотите жарить дораяки где-нибудь еще?

— Да я бы с удовольствием!

— Что, правда?

— Жаль, что я не могу открыть свою лавку на пару с тобой!

Конечно, он сказал это в шутку, — но тут же и сам удивился своим словам. Ему вдруг почудилось, будто он только что расстался с тем Сэнтаро, который месяц провалялся на футоне с мыслями о самоубийстве.

Видимо, в знак молчаливой солидарности Вакана догнала его и зашагала с ним уже бок о бок. А чуть погодя похлопала по сумке у себя на плече:

— А я несу подарок для Токуэ-сан!

— Правда? И что же это?

— Угадайте!

Сэнтаро не знал, что и думать.

— Теплая шаль?

— Ну, вот еще… — надулась Вакана. — Я что, совсем дурочка? Весна на дворе! Зачем людям шаль весной?

— Ладно, и что же? Ты бы хоть намекнула.

— Это не съедобно!

— Тогда я точно пас…

Догадаться Сэнтаро так и не смог, а Вакана решила не раскрывать свой секрет прежде времени.

Колючая изгородь наконец оборвалась, и они вышли к Музею болезни Хансена. Перед зданием так же парили облака цветущих сакур. Но, как и в прошлый раз, тишина стояла такая, что даже птицы щебетать не осмеливались.

— Ну, вот и пришли… — пробормотала Вакана то ли с ностальгией, то ли с неприязнью в голосе.

Миновав памятник двум паломницам у входа в музей, они вышли на дорожку, огибавшую санаторный городок по периметру.

— Сакуры здесь просто фантастические!

— Не говорите. Прямо как во сне…

Кроны сакур сияли так, словно поглотили весь свет в округе, лишь бы выплеснуть его вдоль этой райской аллеи. По пути Сэнтаро замечал, как другие люди — то ли соседские жители, то ли бывшие пациенты — сидели под деревьями на траве, любуясь всем этим великолепием.

— Шеф! Вы знаете, где живет Токуэ-сан? — спросила Вакана.

— Я у нее ни разу не был, — ответил Сэнтаро. — Но адрес знаю. Не найдем ее в магазине — сверимся с картой.

— Хмм… — с явным сомнением протянула Вакана.

У магазина, как и в прошлый раз, собирались люди — пообщаться и обменяться новостями. Все они были стариками, а многие мужчины — в темных очках.

Сэнтаро заглянул в открытую дверь. Часы на стене показывали время, которое он назначил в открытке. Но Токуэ-сан нигде не было.

— Похоже, придется нагрянуть к ней в гости, — сказал он.

Но тут Вакана тронула его за локоть.

— Вон та женщина смотрит на нас. Разве в прошлый раз мы с ней не встречались?

Он пригляделся. Из-за самого крайнего столика и правда поднялась знакомая фигурка.

— А! Морияма-сан?

Помахав руками в знак приветствия, они подождали, пока старушка неспешно доковыляет до них.

— Добрый день! Очень рады видеть вас снова! — произнес Сэнтаро как можно бодрее.

— Но… — начала Морияма-сан и запнулась.

— Мы приехали повидаться с Токуэ-сан! — продолжал Сэнтаро. — О том, что мы приезжаем, я послал ей открытку. Может, еще не доставили?

— Видите ли…

Прикрывая рукой обезображенные губы, Морияма-сан пыталась что-то сказать. Но слова явно застревали у нее в горле, и на пару секунд она в отчаянии закрыла глаза.

— Вашу открытку, шеф, получила я… Может, вы согласитесь ненадолго присесть?

Просьба эта звучала очень робко и мягко, но отказать ей, пожалуй, не смог бы никто на свете.

Растерянно переглянувшись, Сэнтаро с Ваканой уселись за предложенный ею столик.

— Дорогой шеф! И дорогая… Вакана-тян?

— Да, но это прозвище.

— Дело в том, что, э-э… я должна вам кое-что сообщить.

— Что же?

Тишина между ними длилась всего секунду.

— Нашей Току-тян больше нет.

Сэнтаро в изумлении разинул рот и вскочил на ноги. Вакана испуганно вздрогнула.

Казалось, все силы этого мира — ветер, время, пространство — собравшись вместе, вдруг набросились на Сэнтаро и поразили его в самое сердце.

— Ч-что… А?.. Но…

Отдельные звуки вырывались из него безо всякой связи друг с другом. Глаза Мориямы-сан неотрывно следили за ним из-под сети глубоких морщин.

— Току-тян давала мне ваш домашний адрес. Но он куда-то запропастился. Поэтому на прошлой неделе я поехала к вам в «Дорахару». Но оказалось, что теперь там готовят окономияки. Я спросила у тамошнего юноши, не знает ли он номер вашего телефона. Он ответил, что понятия не имеет. Что делать дальше — я уже просто не знала…

Сэнтаро спрятал лицо в ладонях, не в силах вымолвить ни слова. И лишь через пару секунд, спохватившись, согнулся перед Мориямой-сан в глубоком поклоне. Для него это был единственный способ заставить свои губы произнести из последних сил:

— Мне так жаль…

— Току-тян оставила нас десять дней назад, — уточнила Морияма-сан.

— Не может быть… не может быть… — умоляюще бормотала Вакана.

— Накануне я заглянула к ней, — продолжала Морияма-сан. — Она выглядела совсем измученной. Но настаивала, что это всего лишь простуда, и в больницу ехать не соглашалась. Так что я осталась с ней… Тогда-то она и написала вам свое последнее письмо. И сказала, если что-нибудь с ней случится, я должна послать вам это обязательно. Я удивилась: так почему бы не пригласить вас прямо сюда? Но ей эта идея не понравилась. Она сказала: что бы с ней ни случилось — письма будет более чем достаточно.

Сэнтаро помотал головой. Поверить в происходящее не получалось никак.

— Току-тян думала о вас как о собственном сыне… — сказала Морияма-сан ровным тоном, без какого-либо упрека. — А насчет ее насморка — то была обычная простуда.

В ответ на это, видимо, полагается что-то сказать, лихорадочно подумал Сэнтаро. Но подобающих слов в голове не рождалось. Вакана сидела с ним рядом как каменная.

— Мы проводили ее нашим малым кругом. Так, как здесь заведено. Я хотела пригласить и вас, но вы, похоже, только что сменили работу, и мне было неловко вас беспокоить… В любом случае все случилось внезапно — и закончилось быстро.

Сэнтаро снова покачал головой.

— А могу ли я узнать, что с ее… — начал он, но губы его затряслись. — То есть… Как поступили с ее, э-э…

На пару секунд Морияма-сан прижала искривленные пальцы к глазам. А затем ответила на вопрос, который пытался задать Сэнтаро:

— Ее прах покоится в некрополе. Рядом с прахом ее супруга.

— Яс-но… — еще умудрился выдавить он, но дальше сдерживаться не смог. Уперевшись локтями в столешницу, он едва успел спрятать в ладонях лицо, когда из глаз его хлынули слезы.

Вакана сидела рядом, низко опустив голову, и судорожно сглатывала.

— И все-таки очень здорово, что вы приехали, — тихонько добавила Моряма-сан. — Значит, послание Току-тян добралось и до вас… Может, вы хотели бы посетить ее комнату? Посмотреть, как она жила?

Сэнтаро молча кивнул.

— Да, — просипела Вакана.

Глава 28

Морияма-сан повела их по той же дорожке в обратную сторону — мимо жилого квартала с одинаковыми домиками, затем свернула за угол — и остановилась у входа в заросший травою внутренний двор. До магазина отсюда было уже совсем недалеко.

Табличка с названием жилого корпуса висела на стене, глядевшей на улицу, и гласила «Зеленый ветер»[20].

Корпус состоял из четырех квартирных модулей, и все квартиры были одинаковыми, как близнецы. Ступая по плоским булыжникам, врытым в землю посреди травы, они прошли через сад к последнему из четырех модулей в самом дальнем конце квартала.

Морияма-сан отодвинула алюминиевую створку незапертого окна.

— Вы же не против того, чтоб войти через заднюю дверь? — на всякий случай уточнила она. — Мы к ней только так и заходили…

Деревянные перильца веранды совсем истерлись и побелели от прикосновений человеческих рук. Через окно с веранды просматривалась комната с голубым ковром на полу.

Знакомая птичья клетка стояла на полу у окна, но Марви внутри не было. Заметив это, Сэнтаро украдкой взглянул на Вакану. Та смотрела на опустевшую клетку полными слез глазами.

— Ну, вот! Входите, пожалуйста…

Небольшая комната на шесть татами[21]. В самой глубине — нечто вроде кухоньки с раковиной и холодильником. Деревянный потолок словно собран из обрезков фанеры. Пожелтевшие стены из гипсокартона с темными пятнами. Всей мебели — одинокий комод, низенький письменный столик, сборная этажерка из ДСП, забитая книгами, да небольшой телевизор. Футон и постельные принадлежности, очевидно, хранились в стенном шкафу.

— Значит, здесь Токуэ-сан и… скончалась? — уточнил Сэнтаро.

— Нет. Умерла она в больничной палате. Хотя и оказалась там очень внезапно. Я действительно не ожидала…

Следуя примеру Мориямы-сан, Сэнтаро с Ваканой оставили обувь на траве и поднялись по деревянной ступеньке в комнату Токуэ-сан. В кухонном уголочке царил полумрак, но ближе к окну было солнечно.

На этажерке стояло в рамках несколько фотографий.

— Здесь Току-тян со своим мужем, Есиаки… — сказала Морияма-сан, вглядываясь в фотографию. Ее искалеченные пальцы привычным движением нащупали палочку для благовоний.

— Токуэ-сан была такой красавицей… — прогундосила Вакана так, словно у нее заложило нос.

«Это правда», — подумал Сэнтаро.

Все фотографии были черно-белыми — их снимали, когда Токуэ-сан было слегка за двадцать. Старомодные прически делали их похожими на кадры какого-то давнего фильма. Выглядела Токуэ-сан оживленной — даже не скажешь, что она страдает от какой-то болезни. Изящной линией носа и большими глазами, полными жизни, она отчетливо напоминала девочку из чайного домика, которую Сэнтаро увидел во сне. На этом же фото она нежно улыбалась стоявшему рядом мужчине, и тот с восхищением смотрел на нее.

Снимок этот подтверждал то, что Сэнтаро слышал от Токуэ-сан: ее супруг был намного старше. Судя по затылку и линии плеч, сложения он был щуплого — все, как она и рассказывала. Не совпадала с ее описаниями только одна деталь. По ее словам, муж был высоким как пальма, и Сэнтаро рисовал в своем воображении чуть ли не заморского великана. Но мужчина на снимке оказался обычным японцем среднего роста, чуть выше своей жены…

Это маленькое удивление, впрочем, тут же померкло — при одной лишь мысли о том, какая страшная беда перечеркнула все счастье, что могло бы сложиться у этой жизнерадостной пары.

Сэнтаро и Вакана зажгли благовония — и, воткнув их в курильницу перед портретом улыбающихся супругов, сложили руки в молитве.

— Если вы не против… Я уверена, Току-тян была бы очень рада, если бы вы забрали себе что-нибудь из этого, — сказала Морияма-сан. И показала на большой картонный ящик, громоздившийся на полу перед дверцей духовки. — Сперва мы думали разделить все это между собой на память о Току-тян. Но все мы здесь уже глубокие старики… Какой смысл передавать эти ценности тем, кто уже завтра уйдет точно так же? — Лицо Мориямы-сан озарилось слабой улыбкой. — Куда лучше, если они достанутся таким людям, как вы! Так что смотрите сами, шеф. Но все, что останется в этой комнате, через месяц будет утилизировано. Не останется ничего.

Сэнтаро опустился перед ящиком на колени. Внутри была утварь, которую Токуэ-сан использовала для кулинарных подвигов в кондитерской бригаде. Медный котел, деревянная лопатка для цубуана. Шелковое сито для превращения цубуана в повидло. Кулинарный шприц для узоров из крема. Формочки для бобового желе. Пароварка для рисовых клецек. Миски разного калибра, противни для пирогов, фигурные заготовки для европейских пирожных и тортов. И очередные венчики, шпатели, взбивалки…

Он вспомнил слова о цубуане, которые Токуэ-сан обронила, появившись на кухне в «Дорахару» впервые.

— Всю жизнь его готовлю… — сказала она тогда. — Вот уже пятьдесят лет.

Сэнтаро пробежался кончиками пальцев по торчавшим из ящика рукояткам.

— Как же долго они служили ей верой и правдой! — вздохнула Морияма-сан.

Сэнтаро вытащил какой-то предмет наугад, внимательно осмотрел. То была потертая деревянная лопатка.

— Но может, все-таки лучше передать их вашей кондитерской бригаде?

Морияма-сан покачала головой.

— Кондитерская бригада не функционирует уже более десяти лет.

— Как? Но я думал…

— С тех пор как нам разрешили уехать отсюда, мы можем купить себе все, что захотим. Хотим торта — идем и покупаем его в супермаркете. Собираться вместе, чтобы его испечь, больше нет никакой нужды…

Сэнтаро молча кивнул.

— А Току-тян была очень живой, — добавила Морияма-сан, — и ей вечно хотелось сочинить что-нибудь новенькое. И от таких «перемен», как ни странно это звучит, ей было совсем не весело.

— Она любила сама угощать сластями всех вокруг, — вздохнул Сэнтаро.

— О да! А еще… — продолжила было она, но тут же осеклась и умолкла.

Всю утварь из ящика Сэнтаро разложил в один ряд на полу. И, выбрав несколько инструментов, завернул их в найденное на кухне полотенце.

— Спасибо вам… Очень надеюсь, что мне это еще пригодится.

Когда он еще раз встанет перед жаровней? Этого он не знал. Но даже если такой день не настанет вообще — он хотя бы сохранит эти бесценные инструменты на память о Токуэ-сан.

Когда он вернулся в комнату, Морияма-сан выставила на стол большую жестяную коробку из-под печенья.

— А вот и оно…

Сняв крышку, она достала из коробки несколько листов бумаги, согнутых втрое.

— Это письмо она вручила мне перед тем, как ее увезли в больницу. Сказала, что хочет повиниться перед вами. И что, если она не вернется, я должна передать это вам. Хотя письмо оставила недописанным… По крайней мере, так сказала она сама.

Морияма-сан протянула ему сложенные листы. Сэнтаро переглянулся с Ваканой.

— Если хотите, можете прочитать прямо здесь. Сидя на том же месте, где она его сочиняла. А писала она, как вы знаете, очень медленно и старательно…

Кивнув, Сэнтаро развернул письмо. И перед глазами вновь побежал ее характерный, убористый почерк. Волнистые линии. Упрямые буквы. Скругленные иероглифы.

Дорогой Сэнтаро!

Надеюсь, теперь, когда вы читаете эти строки, холода уже отступили?

Письмо это я поначалу писать не хотела. Что толку повторять свои старушечьи причитания, как заезженную пластинку? Но мой насморк усиливается, и я уже не уверена, что когда-нибудь снова увижу вас и Вакану-тян. А кроме того, я должна перед вами кое в чем повиниться — и еще кое-что передать.

Сначала об извинениях.

Простите, что я выпустила Марви так рано, хотя обещала за ним присматривать. Но чем дольше я слушала его щебетание, тем отчетливей понимала: он просит, чтобы его отпустили на волю. И хотя я колебалась, представляя безутешное личико Ваканы-тян, — у меня, прожившей всю жизнь в неволе, не нашлось ни малейших причин держать живое существо со здоровыми крыльями в запертой клетке.

Возможно, без человеческой защиты ему и не выжить, но, когда я стала замечать, как отчаянно он смотрит в голубое небо, только и повторяя свое «пусти-пусти-пусти», — я не выдержала и отпустила его на свободу.

Пожалуйста, передайте Вакане-тян мои самые искренние извинения.

В детстве у меня не было особой мечты о том, чем я хотела бы заниматься, когда вырасту. Годы были военные, и вопросы, как спасти свою жизнь, занимали нас куда больше фантазий о том, как этой жизнью лучше распорядиться. Но после того, как я заболела и поняла, что больше никогда не смогу выйти в мир, я наконец начала мечтать о собственном будущем, и это было очень тяжело.

Сперва, как уже говорила, я мечтала стать школьной учительницей. Детей я любила, и процесс учебы мне нравился. Сама я окончила школу уже в «Тэнсеэне», а когда выросла, вела кое-какие уроки для пациентов-детишек.

Но если честно, сильнее всего я мечтала о том, чтобы вырваться за колючую изгородь. Вернуться в мир обычных людей, ходить на обычную работу. Как любой обычный человек, приносить пользу людям и делать этот мир хоть немного лучше.

Об этом я мечтала всегда. Всем сердцем желая стать полезной для мира, я была отгорожена от этого мира колючей изгородью и жила на деньги налогоплательщиков.

Сколько раз я жалела, что не умерла, — теперь уже и не вспомнить! Я была убеждена, что человек, не приносящий обществу пользы, никакой ценности не имеет. Ведь люди и рождаются для того, чтобы служить миру и другим людям, не так ли…

Когда же — и почему — все это изменилось во мне?

Помню отчетливо, как я гуляла ночью в лесу и смотрела на полную луну. К тому времени я уже научилась прислушиваться к ветру, к шепоту деревьев, к голосам насекомых и щебетанию птиц. А луна в ту ночь заливала своим бледным сиянием все вокруг, и деревья подрагивали так напряженно, будто источали некую особенную энергию. Я стояла на узкой дорожке в темном лесу и общалась с ней один на один.

Луна же была так прекрасна, что я не могла от нее оторваться. Я позабыла о том, чего натерпелась из-за болезни, и о том, что мне никогда отсюда не выйти.

Вот тогда-то я его и услышала. Шепот луны, обращенный прямо ко мне:

Я хочу, чтобы ты на меня смотрела.

И поэтому так сияю.

С тех пор я и стала смотреть на мир по-другому.

Не будь меня — не было бы и того полнолуния. Того ветра, тех подрагивающих деревьев. Если нет моего взгляда на мир — значит, и всего, что я вижу, не существует, верно? Все очень просто.

А если не будет не только меня, но и всех остальных людей? И не только людей, а вообще всех существ, способных чуять присутствие себе подобных?

Ответ еще проще. В таком случае мир со всем, что его составляет, просто исчезнет.

Конечно, вы можете назвать это миражом и объяснить моей буйной фантазией. Но именно эта гранд-иллюзия изменила меня навсегда. Я начала понимать: этот мир породил нас, чтобы мы присматривались и прислушивались к нему. Это — все, чего он от нас добивается.

Пускай я не стала ни учителем, ни полезной работницей, — в этом мире я появилась не зря.

К моему счастью, я вылечилась на ранней стадии болезни, и ее последствия не помешали мне выходить на улицу. А вы подарили мне шанс поработать с вами в «Дорахару». Это ли не истинное счастье?

Но как быть с ребенком, чья жизнь оборвалась, когда ему не исполнилось и двух лет от роду? Что ответить родителям, которые от горя задаются вопросом: зачем он вообще появлялся на свет?

Теперь-то я знаю ответ. Затем, чтобы чуять ветер, видеть небо, слышать голоса — хотя и очень по-своему, неповторимо. Мир, который чувствует ребенок, и появляется благодаря ему. Хотя бы уже поэтому жизнь даже такого малыша имеет свои цель и смысл.

То же самое — с моим мужем, который провел в борьбе с болезнью почти всю свою долгую жизнь. Не сомневаюсь — перед тем, как уйти, ему было о чем сожалеть. Но его жизнь имела не меньший смысл, чем у всех остальных людей. Ведь он тоже смотрел на небо и слышал, как шепчет ветер…

Думаю, каждому из нас — не важно, больному или здоровому, — однажды приходит время задуматься, зачем он живет на свете.

Лично я даже не сомневаюсь: смысл жить на свете действительно существует.

Конечно, осознание этого еще не означает, что все наши проблемы тут же решатся. Бывает, что сам процесс поддержания жизни — сплошная череда мучительных испытаний.

И все-таки даже в моей жизни было место для радости. Я была счастлива, когда мы выиграли судебный процесс — и закон, державший нас взаперти, наконец-то был отменен. Мы боролись за это десятилетиями — и теперь я могла выйти в мир и идти куда захочу.

Но вместе с радостью пришла и боль.

Теперь мы могли выходить за колючую изгородь и разгуливать по улицам, когда захотим. Разъезжать на автобусах и поездах. Путешествовать, куда душа пожелает. Конечно, это стало источником таких радостей, о которых мы даже не подозревали. До последнего вздоха я уже не смогу забыть, каково это — выйти на волю пятьдесят лет спустя. Ведь поначалу все и правда выглядело так радостно и светло.

Но чем больше я гуляла по улицам, тем отчетливей замечала: куда бы я ни пошла — никто не знает, кто я такая, сама я не знаю вокруг никого, и у меня нет никакой семьи. Отныне и навсегда я буду потерянной и одинокой в чужой, незнакомой стране.

Я опоздала. О моей свободе мне сообщили, когда я была уже слишком стара. Случись это со мной на двадцать лет раньше — возможно, я сумела бы выстроить себе новую, свободную жизнь. Но когда человеку в 60, а то и в 70 лет говорят: «Ты свободен! Иди куда хочешь!» — интересно, куда он пойдет?

Да, радость от свободы передвижения — великое чувство. Но чем больше мы пытались ею насладиться, тем острей становилась боль за потерянное время жизни, которого уже не вернуть. Надеюсь, вы понимаете, о чем я? Каждая очередная прогулка «на воле» изматывала нас до предела. То было не физическое, но куда более глубинное истощение — от понимания того, что эта боль уже никогда не пройдет.

Вот почему я решила готовить сласти. Чтобы угощать ими всех, кто ежедневно сглатывает слезы утраты. Ради этого я и умудрилась прожить свою жизнь…

Вот и вы, шеф, — человек необычный и живете на свете не зря.

Я убеждена: время, которое вы провели за решеткой, и события, связавшие вас с дораяки, — все это имело особый смысл. Все использованные вами шансы, все ваши пройденные повороты постепенно слагаются в жизнь, которую могли прожить только вы и никто другой. Поверьте, однажды вы еще скажете себе: «Вот он, мой путь!» И даже если не станете ни писателем, ни кондитером, — обязательно сумеете выстроить свою неповторимую жизнь так, как сами считаете нужным.

Впервые я увидела вас, шеф, когда совершала свою еженедельную прогулку из «Тэнсеэна». Я шагала по улице, любуясь цветущей сакурой, как вдруг почуяла аромат дораяки — и увидела ваше лицо.

Глаза у вас были такими грустными, что мне сразу захотелось спросить, что же именно вас терзает. Мне показалось, именно так выглядели и мои глаза, когда я смирилась с тем, что проведу за колючей изгородью всю оставшуюся жизнь. Почему я и решила остановиться у вашей витрины.

Тогда-то мне в голову и пришла эта странная, витиеватая мысль: если бы моего мужа не подвергли стерилизации, я могла бы родить ребенка, которому теперь было бы примерно столько же, сколько вам; и поэтому я…

В последней части послания строки делались все крупнее, а иероглифы все неразборчивей, пока текст не оборвался прямо посреди фразы.

Не выпуская письма из рук, Сэнтаро закрыл глаза. Никто не говорил ни слова.

Наконец Вакана решила нарушить молчание.

— Как жаль, что я не приехала раньше… — вздохнула она.

Сэнтаро посмотрел на нее.

Вакана сняла с плеча сумку. Достала оттуда плоский бумажный пакет, перевязанный красной лентой с бантом. И робким движением поместила его перед фотографией Токуэ-сан.

— Если пакет развернуть, Току-тян сможет увидеть, что это… — предложила Морияма-сан.

Вакана тут же кивнула и дрожащими пальчиками сняла упаковку.

Глаза Сэнтаро округлились. Белоснежная блузка?

— Я не умею шить, так что… просто купила. Это совсем не дорого, но… — Не договорив, Вакана разрыдалась в голос.

Морияма-сан придвинулась ближе к ней.

— Я уверена, сейчас Току-тян очень счастлива, — мягко сказала старушка, взяла блузку из рук Ваканы и, расправив белоснежную ткань, поднесла подарок к портрету.

— Ну? Разве не здорово, дорогая? Вакана-тян принесла тебе блузку, которую сшила твоя мама…

Ее искривленные пальцы нежно гладили плечо девочки, дрожавшее от рыданий.

— Вакана… — сквозь слезы выдавил Сэнтаро. — Спасибо тебе.

Довольно долго все трое сидели не шевелясь. Пока их дыхание не выровнялось, никто не сказал ни слова.

Сэнтаро бросил взгляд за окно. Пока они скорбели, закатное солнце уже успело окрасить траву красноватым сиянием.

Утерев слезы, Сэнтаро посмотрел на пустую птичью клетку. Морияма-сан проследила за его взглядом.

— Току-тян все беспокоилась, сможете ли вы ее простить.

— За канарейку? — уточнил Сэнтаро.

— Ну… да.

Не отрывая коленей от татами, Морияма-сан передвинулась ближе к Сэнтаро.

— Не знаю, стоит ли говорить… тем более после такого подарка… Как вы его называли? Ма́ру?

— Марви, — подсказала Вакана, поднимая голову.

— Да. Так вот… Она решила выпустить Марви сама. Не советуясь с вами. И не знала, как вам это объяснить…

— Да, — кивнул Сэнтаро. — Но в этом письме объяснила.

— Все в порядке, — сказала Вакана. — Конечно, раз Марви хотел летать…

— Сначала он не улетал. Сидел то в саду, то на крыше, вон там… А теперь лишь иногда прилетает поесть!

— Серьезно?! — Личико Ваканы вытянулось, хотя щеки еще блестели от слез. — А я так боялась, что летун из него неважный…

— Ну, что ты! — Морияма-сан гордо дернула головой. — Порхает, как вертолет! Постоянно замечаю его на разных крышах.

— Значит, все-таки полетел?! О, Марви…

— Все его тут понемногу подкармливают.

— Правда?!

Личико Ваканы наконец-то расслабилось. Впервые под этой крышей.

— Ну, разве не здорово? — усмехнулся Сэнтаро. — А ты боялась!

— Наверно, я фанатка контроля.

Морияма-сан неожиданно хохотнула.

— Может, о покойнике так и не говорят, но… Как ее лучшая подруга, я, пожалуй, могу сказать вам все, что я о ней думаю!

— Что, например? — уточнил Сэнтаро.

— Я думаю, она была большой… фантазеркой.

— Фантазеркой??

Сэнтаро с Ваканой озадаченно переглянулись.

— Когда она вручила мне это письмо, — Морияма-сан кивнула на странички, белевшие у портрета рядом с блузкой, — я вовсе не собиралась его читать. Но оно было без конверта, и пара строчек все-таки попалась мне на глаза… Про все эти «миры, которых не существует, пока нас нет»… Она же об этом писала, не так ли?

— Ну да.

— Ох! Опять она за свое. Я сразу подумала, когда эти строчки увидела… А «прислушиваться» к чему-нибудь советовала?

Сэнтаро кивнул.

— Не подумайте странного, — мягко улыбнулась Морияма-сан. — Но такими фантазиями она морочит голову всем, кто ей нравится. «Слушайте шепот бобов», «Луна говорила со мной» и так далее…

— Но лично я очень благодарен ей за это письмо, — осторожно возразил Сэнтаро. — Даже подумал, что надо бы дать почитать и Вакане. Может, это и правда всего лишь фантазии, но мне помогают неплохо!

Вакана зажмурилась и помассировала глаза.

Все еще улыбаясь, Морияма-сан посмотрела на них.

— Не хотите ли прогуляться? — предложила она, поднимаясь с татами. — А заодно и поболтать с Току-тян…

— С Токуэ-сан?!

Глаза Ваканы восторженно округлились.

Глава 29

Пурпурное зарево уже растекалось по небесной лазури, когда они вышли к некрополю, сиявшему на фоне заката, точно маяк.

— Току-тян позвала меня в кондитерскую бригаду после того, как я пыталась покончить с собой… — Вытянув левую руку, Морияма-сан продемонстрировала им старые шрамы. — Я порезала запястье. Но неумело, так что пришлось выживать. А все потому, что больше не могла выносить боль. С тех пор как я заболела, мои пальцы совсем искривились, кожа на руках расползлась, а лицо распухло, да так и не вернулось в норму до сих пор. На голове и лице повылезали гнойники. Для любой женщины это уж слишком… В общем, мне все это надоело, вот я и вскрыла себе запястье.

Шагая к некрополю, она то и дело оглядывалась на Вакану с Сэнтаро и продолжала рассказ:

— Такая боль перекраивает людям психику. Она никогда не стихает, так что некоторые предпочитают умереть… Я была уже на пределе, но почему-то выжила. И тогда Току-тян предложила мне: давай, мол, готовить сласти. «Вместе выживать веселей!» — сказала она. А я уже с ума сходила, потому что не могла даже сдохнуть за этой изгородью, какое уж тут выживание?.. Видимо, я ей понравилась. Потому что сразу начались все эти… «Слушай, открой уши!» — ее любимая тема. Как и все эти заклинания: «Представь себе ветер, что обдувал все эти бобы на пути к тебе…»

— Ну, не знаю, — пожал плечами Сэнтаро. — Если она готовила такой фантастический цубуан, я могу поверить, что ее фантазии — реальность.

— Вот как? Ну что ж… Может, это и к лучшему, — Морияма-сан прошла с десяток шагов, не говоря ни слова. — Поначалу я делала все, как она говорит. Над кастрюлями нависала, прислушивалась изо всех сил. Только ничего не слышала! Никакого «шепота бобов», вообще ничего… А как насчет вас, шеф? Вы когда-нибудь слышали шепот бобов?

Несколько секунд Сэнтаро шагал молча.

— Нет, — наконец отозвался он, покачав головой. — Но думаю, она имела в виду, что мы должны обращаться с бобами так, будто слышим их голоса.

— Ну, разумеется! Это понятно. Да только если ты повторяешь одно и то же слишком часто, от тебя устают… Люди стали называть ее лгуньей. Все начали сторониться ее, и даже в кондитерской бригаде она какое-то время стряпала в одиночку.

Это было новостью для Сэнтаро.

— Ничего себе! Даже так? — поразился он.

— Однажды ночью я поговорила с ней об этом. Спросила, что она имеет в виду, когда все это рассказывает. И сказала, что все просто в ужасе от ее историй.

— И что же она ответила?

— Не хочу вас разочаровывать, но… тогда Току-тян призналась, что на самом деле никакого «шепота бобов» она, конечно, не слышит. Просто, мол, если ты свято веришь в то, что бобы умеют говорить, — когда-нибудь ты обязательно их услышишь. Дескать, для таких, как мы, единственный способ выжить — это быть похожими на поэтов. Прямо так и сказала! Она считала так: если все, что мы видим, считать реальностью, — только и хочется умереть. Поэтому лучший способ преодолеть барьер — это жить так, будто он уже позади.

— Да, это похоже на нее, — кивнул Сэнтаро. — Мне кажется, она свой барьер преодолела.

— Барьер? — переспросила Вакана. — Какой барьер?

В голове Сэнтаро мелькнул образ маленькой девочки из сновидения. Той, что угощала его чаем из соленых лепестков под кроной цветущей вишни…

Он захотел рассказать об этом вслух, но прикусил язык. Сейчас еще не время. По крайней мере, так показалось Сэнтаро.

Они подошли к башенке некрополя. Встав перед каменной пирамидкой, сиявшей в лучах заката, Морияма-сан сложила ладони в молитве. Сэнтаро и Вакана присоединились к ней.

Но не прошло и минуты, как старушка вдруг опустила руки — и, повернувшись, засеменила по тропинке дальше, в лесную чащу.

Сэнтаро озадаченно поднял голову. У Ваканы вытянулось лицо.

— Морияма-сан! Вы куда?

— Нам туда.

— Но… разве прах Токуэ-сан не здесь?

Вместо ответа она поманила их за собой. Они повиновались.

По обеим сторонам тропинки были высажены деревья, из-за чего вокруг казалось гораздо темнее, чем на самом деле. Пурпурное зарево еще подсвечивало край неба, но здесь, в лесу, на них уже опускалась ночь.

— И все-таки мне нравились ее байки, — сказала вдруг Морияма-сан. — О том, что настоящая свобода — это способность думать о вещах так, как тебе захочется. Когда я слушала ее, мне казалось, будто я и правда могу пойти куда захочу и делать то, что мне нравится. Примерно как идешь по этой тропинке — и вдруг оказываешься совсем в другом мире, да?.. Но лгуньей Току-тян не была.

— Да уж, — кивнул Сэнтаро. — Врать она не умела.

Морияма-сан остановилась и посмотрела на Сэнтаро и Вакану. Здесь, в смешанных зарослях из дубов, каштанов и сосен, темнота была бы уже кромешной, если бы ярко-красные сполохи не подсвечивали небо над головой.

— Как-то вечером — примерно за неделю до ее смерти — мы пили в моей комнате какао. И Току-тян рассказала мне о странном случае, который произошел с ней накануне. Как раз на этой тропинке. И примерно в это же время…

Вакана вздрогнула и придвинулась к Сэнтаро.

— Не бойся, милая, это не страшно! Просто она шла по этой тропинке, когда впервые в жизни действительно услышала голоса.

— Чьи голоса?

— Деревьев!

— Ах, вот как… — озадаченно пробормотал Сэнтаро. И почувствовал, что Вакана вцепилась ему в локоть.

— Вы представляете? Всю жизнь она советовала другим людям прислушиваться к голосам бобов. Но впервые в жизни наконец-то услышала их сама! Разумеется, деревья говорили совсем не так, как люди…

— Что говорили? — хрипло уточнила Вакана.

— Ну, сама Току-тян рассказывала это с улыбкой, но… По ее словам, они шептали ей: «Молодец! Ты отлично справилась!»

— Так сказали деревья?

— Ну да. И чем дальше в лес она заходила, тем яснее слышала, как деревья подбадривают ее: «Отличная работа!» или «Здорово постаралась…». Когда она рассказывала мне об этом, лицо ее просто светилось. А уж я-то ее знаю с детства. И гуляла на ее свадьбе. Но такой счастливой, как в тот вечер, не видела ее никогда…

Морияма-сан помолчала, переводя дыхание.

— Я чувствовала, что должна рассказать вам об этом, ведь у вас с ней очень сильная связь. Наверное, вы заметили, что она не нуждалась в каком-то сочувствии. Да по большому счету и несчастной-то не была… Я действительно верю в то, что нашептали ей все эти деревья. Ты сделала это, Току-тян. Отличная работа… Сказали они ей. Ну, то есть…

Морияма-сан подняла искалеченные руки и словно обняла ими все пространство вокруг.

— Все эти деревья мы сажали здесь каждый раз, когда кто-то из нас умирал. Постепенно их становилось все больше…

Вакана прижалась к спине Сэнтаро. Он окинул глазами деревья вокруг. Каждое из них было живым подтверждением того, что кто-то провел здесь целую жизнь.

— Уже совсем темно… — сказала Морияма-сан. — Но дерево Току-тян — вот здесь!

И она указала на холмик земли, из которого к небу тянулось совсем еще юное деревце.

— Мы все посовещались и решили посадить эту вишню. «Сомэ́й-есино»… Току-тян ее обожает. Она выросла в городке Синсиро́, в префектуре А́йти. Она говорила, что там настоящий сакуровый рай. И все мечтала когда-нибудь туда вернуться… А этот дуб, рядышком, посажен в честь ее мужа.

Стоя бок о бок, Сэнтаро и Вакана молча разглядывали деревья. С каждым порывом ветра лес вокруг шелестел всеми листьями и ветвями. Казалось, вот-вот появится Токуэ-сан и посоветует им открыть уши и прислушаться.

Шагнув к деревцу, Сэнтаро осторожно провел кончиками пальцев по веточке новой жизни.

— Токуэ-сан… — прошептал он.

— Ох-х! — вдруг выдохнула Морияма-сан у него за спиной.

За стволами деревьев бежал черный контур нескончаемой изгороди остролиста. А сразу над ним в небе сияла полная луна. Такая яркая и живая, будто только что народилась на свет — в это время и в этом месте.

— Ух ты-ы-ы… — в восторге протянула Вакана.

С каждым порывом ветра луна то скрывалась за ветками, то вновь проливала на них свой мерцающий свет.

Сэнтаро повернулся обратно к маленькой сакуре.

— Луна к вашим услугам! — с улыбкой объявил он.

«Реки сострадания» Дориана Сукэгавы

(Послесловие переводчика)

«Бобовые сласти» — история очень простая. И очень трогательная — хотя бы уже тем, что эта повесть написана скорее поэтом, чем прозаиком. Но — поэтом, отлично подкованным как грубой, прозаической жизнью, так и солидным журналистским опытом.

В каком ключе воспримут эту историю у нас — наверное, стоит проверить хотя бы через полгода после ее выхода на русском языке. Но у японской публики в 2016 году «Бобовые сласти» возбудили любопытство по крайней мере по трем параметрам.

Во-первых, неожиданностью оказалось новое амплуа, в котором Дориан Сукэгава предстал перед публикой. До выхода «Сластей» их автор (в миру — Тэцуя Акикава, р. 1962) был известен в Японии весьма широко, — но совсем не как писатель-прозаик. А как молодежный поэт, интеллектуальный панк-рокер, харизматичный радиодиджей и обаятельный телеведущий. Особенно же популярным Тэцуя-Дориан стал уже в 2010-е годы — после того, как пару лет проработал в ночных радиопрограммах, где отвечал на звонки слушателей и давал жестко-бескомпромиссные, но дельные советы подросткам в сложных жизненных ситуациях. Например, тем, кто сбежал из дома, как Вакана-тян в «Бобовых сластях».

Парадоксов в биографии этого человека столько, что киношникам впору снимать о нем отдельный блокбастер. Всю свою молодость он провел, подвизаясь на самых разных работах — и в целом первая половина его биографии неплохо напоминает кривую дорожку героя «Бобовых сластей».

Как и герой этой книги, сам Тэцуя с юных лет мечтал стать писателем. И потому после школы поступил на отделение восточной философии в университете Васэда — alma mater Харуки Мураками и Ёко Огавы. И в студенчестве даже организовал театральную студию, для которой сочинял сценарии.

Увы, по окончании вуза писательская карьера у него не заладилась. Никакие серьезные японские конторы не хотели брать его на работу из-за врожденного дальтонизма. Чтобы прокормить себя, дипломированному философу пришлось переквалифицироваться в кулинары — и через пару лет окончить еще и Японский кондитерский колледж. Так что об искусстве жарить дораяки в своей первой книге он судит не понаслышке. И хотя, в отличие от судьбы Сэнтаро, никаких мафиозных «разборок» в жизни автора не прослеживается, жизнь трепала интеллектуала-бунтаря довольно безжалостно.

Несколько лет он держал музыкальный бар в «гуляльном» токийском квартале Синдзюку. А в 1990 году основал Общество кричащих поэтов (叫ぶ詩人の会 сакэбу сидзин-но кай) — творческую лабораторию, в которой собрал с десяток начинающих литераторов и музыкантов, чтобы исполнять речитативы под музыку в стиле, который можно определить как «гаражный панк-рэп». Общество это увлекалось идеями «постсоветских революций» в Восточной Европе, о чем пыталось как можно эмоциональней рассказывать миру и с клубной сцены, и в записях на CD.

В 90-е годы, подрабатывая диджеем на радио, он получил такую крепкую известность, что телевидение «Асахи» специально «под него» запустило авторскую передачу «Златовласый Сэнсэй» (金髪先生), в которой Акикава, всю жизнь красящий волосы в рыжеватый цвет, знакомил японскую молодежь со звездами зарубежной поп-музыки.

На этом этапе Тэцуя Акикава и взял себе «актерское имя» Дориан Сукэгава (ドリアン助川) — псевдоним с двойным и внутренне противоречивым смыслом. С одной стороны, «Дориан» — это международный музыкальный термин «дорийский лад» (англ. Dorian mode), что вроде бы должно настраивать аудиторию на строгий, традиционно-классический тон. А с другой — именно так японцы пишут и проносят название скандального фрукта дуриан (лат. Durio zibethinus). Сей азиатский деликатес знаменит не только великолепным, неподражаемым вкусом (который может напоминать одновременное сочетание орехов, сыра, заварного крема, банана, манго, ананаса, папайи, ванили, лука, клубники и хурмы), но — еще и таким ужасающим запахом, что в Таиланде, Вьетнаме и других странах ЮВА его запрещено вносить в отели и прочие публичные помещения под угрозой серьезного штрафа. Англичане, впервые отведав дуриан в XIX веке, описывали его так: «Это может быть похоже на поедание тухлой селедки с плесневелым сыром над открытым канализационным люком». Тайцы же говорят о дуриане куда проще: «Ад снаружи — рай внутри». Подобный имидж и примерил на себя Тэцуя Акикава, предлагая публике воспринимать себя именно так. Поскольку иероглифы новой «фамилии» — Сукэгава — напротив, весьма позитивны и переводятся как «река помощи», а то и «спасительная река».

К середине 90-х годов за Дорианом Сукэгавой уже прочно закрепилась репутация защитника несправедливо обиженных — тех, кто нуждался в том, чтобы их голоса услышали. И его новая радиопрограмма — та самая «горячая линия», в которой он давал «советы по жизни» заплутавшим японским подросткам, — называлась уже, ни много ни мало, «Радио справедливости от Дориана Сукэгавы» (『ドリアン助川の正義のラジオ).

С подобным амплуа ему удалось удачно продержаться в «топе» несколько лет подряд. Увы! В 1997 году один из членов Общества кричащих поэтов угодил в тюрьму по антинаркотической статье (нечто похожее происходит в молодости и с героем этой книги). В результате общество было в принудительном порядке распущено, контракт с радиостудией разорван, а «добропорядочность» Дориана Сукэгавы в СМИ поставлена под сомнение. Злодейка-судьба в очередной раз завела «философствующего экзофрукта» в тупик. Тэцуя-Дориан решил взять тайм-аут, прервал свои телепередачи и уехал в Нью-Йорк — поднатореть в английском языке, а заодно подумать, чем бы заняться дальше.

Там-то его и застигло 11 сентября 2001 года. Оставаясь в Нью-Йорке, «златовласый сэнсэй» вернулся на японский телеэкран — уже в качестве очевидца и комментатора с места событий. И выполнял эту роль еще год, параллельно выступая с концертами в смешанной японо-американской рок-группе «And Sun Sui Chie». Вместе с которой в конце 2002 года он вернулся в Японию и продолжил концертировать уже на родине.

Путешествие «за три моря» не прошло для бродяги-философа зря. По признанию самого автора, мысль о том, чтобы написать яркое, берущее за душу произведение о бывших пациентах японских лепрозориев, зародилась в его голове еще в 1996 году, — сразу после того, как в новостях замелькали новости о судебных процессах, на которых престарелые жертвы «борьбы японского закона с проказой» или их семьи начали отсуживать у государства компенсацию за компенсацией. Леденящие душу истории о тысячах жизней, загубленных извращенной государственной политикой на протяжении всего XX века, вдруг начали выскакивать из забвения, как черти из табакерки. Никогда прежде об этом не писалось и не издавалось для широкой японской публики практически ничего. Сама эта тема до недавних пор считалась такой же негласно-запретной, как разговоры о буракуми́нах, то есть касте японских неприкасаемых (людей, традиционно «отмеченных печатью смерти» по роду профессии их предков, начиная со Средневековья, — могильщиков, патологоанатомов, таксидермистов, ассенизаторов и им подобных).

«Растабуированию» очередного «национального стыда» в японском обществе и посвящен первый прозаический опыт Дориана Сукэгавы. Что, собственно, и явилось для его соплеменников «неожиданностью номер два».

* * *

Согласно японским хроникам, проказа была занесена в Японию с юга (скорее всего, из Кореи) в середине ХV столетия. Не стоит и говорить, на тот момент болезнь была признана неизлечимой и заразной. Заболевших лепрой стали изгонять из деревень и городов, помещая их в специальные резервации. А одна из самых популярных в те времена буддийских сект, «Нитирэн», даже создала отдельную сутру, гласившую: «Тех, кто не почитает заветы „Нитирэна“ в этой жизни, настигнет проказа в жизни следующей».

В течение недолгого периода, когда католическим священникам дозволялось проповедовать христианство (1549–1611), для ухода за прокаженными и хоть каких-то попыток их исцеления строились специальные лечебницы. Но с приходом к власти династии сёгунов Токугава христиан стали приговаривать к смертной казни, и подобная практика прекратилась.

В эпоху Мэйдзи (1868–1912) власть перешла к демократическому правительству, и Япония впервые за много веков наконец-то открыла двери для иностранцев. Первый лепрозорий в Японии был создан в г. Кояма в 1886 году по инициативе французского миссионера, отца Тестевида, после того как тот встретил прокаженную, скрывавшуюся от людей на сельской мельнице (это заведение открыто как пансионат до сих пор). Его примеру вскоре последовали англичане — монахиня Кейт Янгмен в Токио и мисс Ханна Ридделл в Кумамото. А в 1875 году уже японские врачи, отец и сын, Масафу́ми и Масана́о Гото́, основали первую больницу, в которой стали применять для лечения лепры особую банную терапию (бальнеотерапию) с применением минеральных вод и целебных грязей на гейзерных источниках. Разработки японских врачей вдохновляли англичан, и они довольно долго спонсировали новые методы лечения, пока не началась Русско-японская война. Финансирование этих лепрозориев прекратилось, а Япония стала стремительно милитаризироваться. Жесткая кампания по выявлению прокаженных в армии перекинулась на все японское общество, и уже в 1907 году был принят закон о принудительной изоляции прокаженных. Дальнейшая эскалация японских экспансий в Корею и Китай привела к тому, что в 1930 году 157 пациентов лепрозория в Кумамото были арестованы. Почти все документы о том инциденте были уничтожены, и на сегодня достоверно известно лишь то, что бо́льшую часть из них подвергли принудительной стерилизации, а некоторых и смертной казни. В 1931 году закон о принудительной изоляции был ужесточен под лозунгом «очистим наши префектуры от проказы».

В 1945 году до 40 % пациентов японских лепрозориев скончалось от голода, не имея возможности выйти за пределы своей «спасительной тюрьмы».

В 1953 году, несмотря на тотальный протест всех больных и голодовки протеста в целом ряде лечебниц, был принят «новый закон» о принудительной изоляции прокаженных, который фактически ничем не отличался от прежнего. Протестующие против этого закона или самовольно сбежавшие из-под надзора пациенты могли быть посажены на срок до 30 суток в карцер с особо жесткими условиями содержания. Сколько из них скончалось в таких условиях, японская история умалчивает.

И хотя уже к 1960 году практически все прокаженные в 15 японских лепрозориях были исцелены, сам этот варварский «закон» просуществовал вплоть до 1996 года, когда был признан антиконституционным и наконец отменен.

Крупнейшим из этих 15 лепрозориев являлась столичная лечебница «Дзэнсёэн» (全生園 — «Сад всех рожденных»), учрежденная еще в начале XX века в городке Хигаси-Мураяма, на самой глухой окраине Токийской метрополии. Это заведение и выступило прототипом пансионата «Тэнсен» (天生園 — «Сад рожденных под Небесами») в «Бобовых сластях» Дориана Сукэгавы. Именно здесь, в «Дзэнсёэне», сегодня создан Национальный музей болезни Хансена, чья страница в интернете (www.nhdm.jp) автоматически переводится на все основные языки мира. Здесь перед входом стоит бронзовый памятник двум пилигримам — матери с дочерью, изгнанным из родной деревни и обреченным на вечные скитания своими же соплеменниками.

* * *

И наконец, третья неожиданность, с которой встретилась японская публика, читая «Бобовые сласти», — это поэтическая виртуозность, с которой Дориан Сукэгава «обернул» жесткую документальную хронику национальной трагедии в полноценное художественное произведение.

И в самом деле — лишь закрывая последнюю страницу книги, мы вдруг замечаем: да ведь автор умудрился обойтись даже без пресловутой любовной линии! А вместо, казалось бы, вполне уместных яростных слов и горестных обвинений предложил нам… воздушную элегию в прощально-сакуровых тонах.

Кто знает, возможно, именно в такой форме эта история проникнет в души и наших читателей гораздо глубже — и останется в нашей памяти куда дольше гневных тирад, яростных приговоров и жажды запоздалого возмездия?

Дай-то бог.

Дмитрий Коваленин

Примечания

1

Дорая́ки (яп. どら焼き) — популярная японская сласть: две круглые жареные лепешки, между которыми прокладывается начинка из сладкой бобовой пасты анко́ (повидлообразная паста) или цубуа́н (паста с цельными бобами). — Здесь и далее прим. перев.

2

Бэнто́ — традиционный японский обед в коробке для поедания в пути или «на бегу». Комби́ни (от англ. convenience store) — круглосуточный мини-маркет шаговой доступности.

3

Тэ́мпура (яп. 天婦羅, от португ. tempero — «пост») — ломтики из рыбы, морепродуктов или овощей, обвалянные в кляре и обжаренные во фритюре. Популярное блюдо, завезенное в начале XVIII в. португальскими иезуитами и ставшее неотъемлемой частью японской кухни. Подается со специфическими пряными соусами. Со́ба (яп. 蕎麦) — японская гречишная лапша серо-коричневого цвета, подается горячей или охлажденной — как в специальном бульоне, так и без него.

4

Мандзю́ (яп. 饅頭 мандзю:) — лепешки из пшеничной, гречишной или рисовой муки с начинкой из сладкой бобовой пасты.

5

Вопреки распространенному мнению о том, что сакура не плодоносит, большинство из ее 11 видов все-таки дают плоды, но вишенки эти мелкие и несъедобные.

6

Цикады (самцы) в южной части Японии поют во второй половине лета, из-за чего этих насекомых считают «глашатаями осени». Но громче всего их стрекотание слышно в последние дни августа, в ходе брачного сезона, после которого самцы умирают, а их высохшие трупики валяются в траве повсеместно.

7

Футо́н (яп. 布団) — комплект из толстого матраса и теплого одеяла для спанья на полу или на земле. В современных японских домах расстилается на полу перед сном, а поутру убирается в специальную нишу в стене спальни.

8

Бэнто́ (яп. 弁当) — дорожный ланч в плоской коробке с крышкой, который готовят с собой в дорогу или покупают в пути. Да́рума-бэнто — кулинарный символ города Такаса́ки. Традиционно продается на вокзалах и в поездах по всей Японии начиная с 1960-х гг. Согласно городской легенде, первые наборы такого ланча укладывались не в обычные прямоугольные контейнеры-бэнто́, а в половинки «китайских матрешек» — круглых куколок да́рума, чем объясняется и название блюда, и форма его упаковки. В белых коробках, как правило, наполнение вегетарианское, в красных — мясное.

9

Летние каникулы в японских школах — с 20 июля по 31 августа.

10

Японский закон позволяет школьникам подрабатывать с 15 лет, для чего им необходимо получить официальное согласие родителей. Главным мотивом для таких подработок они называют желание стать финансово независимыми от взрослых. В 2020 г. по всей стране более-менее постоянно подрабатывало около 20 % школьников, чаще всего — в заведениях «малого общепита»: семейных ресторанах, барах, закусочных. Средняя оплата детского труда по стране варьируется от 500 до 1000 иен (ок. 5–10 долларов) в час.

11

Хакусю́ Китаха́ра (1885–1942) — выдающийся японский поэт-символист, отдельно известный романтическими стихами для детей.

12

Японский закон о принудительной изоляции прокаженных был принят в 1953 г. Его нарушение каралось тюремным сроком до 30 суток с последующим возвращением в лепрозорий. Лишь в 1996 г., в результате многолетнего общественного протеста, этот закон был отменен как антиконституционный. Однако еще в 2005 г. в тринадцати бывших лепрозориях и двух частных больницах Японии проживало около 2600 бывших пациентов, давно лишившихся крова, семьи и средств к существованию. Их средний возраст составлял 80 лет.

13

Сямисэ́н (яп. 三味線) — трехструнный щипковый музыкальный инструмент, формой напоминающий банджо, один из древнейших в истории Японии. Издает плямкающие, полутонированные и вибрирующие звуки. Особенно часто используется в музыке театров кабу́ки и бунра́ку, на вечеринках с гейшами, как правило — для исполнения песен. К середине XIX в., на закате эпохи Эдо, стал считаться «низким» инструментом из-за ассоциаций со слепыми музыкантами би́ва-хо́си, а также с нищими (в том числе и прокаженными), однако после Второй мировой войны восстановил свое реноме.

14

Окономия́ки (яп. お好み焼き— букв. «жарим все, что захотите») — японское блюдо из разряда фастфуда, так называемая «японская пицца»: жареная лепешка из смеси разных ингредиентов, смазанная специальным соусом и посыпанная тонко нарезанным сушеным тунцом (кацуобу́си). Основные продукты — мука, яйцо, капуста, остальные продукты по вкусу (например, лапша, мясо, рыба и другие морепродукты, овощи, сыр). Жарится на тэппа́не — раскаленной металлической плите.

15

Дзэндза́й (яп. 善哉) — сладкий бобовый суп с клецками из рисовой муки. Японский горячий десерт, особенно популярный в зимнее время года, а также традиционная новогодняя сласть.

16

Ко́мбу (яп. 昆布, лат. Laminaria japonica) — съедобная водоросль, жесткая разновидность морской капусты, распространенная в ЮВА. Популярный ингредиент многих японских блюд.

17

Сисо́ (яп. 紫蘇, лат. Perilla frutescens var. crispa) — пери́лла, травянистое растение с большим содержанием душистого периллового масла, которое используют в производстве лаков и красок, а также в кулинарии стран ЮВА для придания блюдам особой пряности.

18

Мо́ти (яп. 餅) — традиционные японские лепешки из сладкого рисового теста. Дайфу́ку (яп. 大福) — разновидность моти с начинкой из бобовой пасты или цельных фруктов (например, клубники).

19

Гохэймо́ти (яп. 五平餅) — разновидность мо́ти (сладких колобков из рисовой муки), популярная в центральной части Японии (префектуры Нага́но, Ги́фу и А́йти). В отличие от обычных мо́ти гохэймоти покрывают кисло-сладким соусом, нанизывают на шампуры и обжаривают на гриле, как шашлычки.

20

Зеленый ветер (яп. 緑風 мидо́ри-ка́дзэ) — один из японских «сезонных» ветров: легкий бриз раннего лета.

21

Тата́ми (яп. 畳) — мера площади пола в помещении, 1 татами = 1,62 кв.м. В данном случае площадь комнаты составляет около 10 кв.м.

Content

Дориан Сукэгава
Бобовые сласти

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

«Реки сострадания» Дориана Сукэгавы (Послесловие переводчика)

Примечания