Пугачевщина. За волю и справедливость!

сост. Колпакдиди А. И.

© Колпакиди А. И., сост., 2023

© ООО «Издательство Родина», 2023

* * *

Виктор Яковлевич Мауль

Тюменский индустриальный университет, Нижневартовск, Россия

Емельян Иванович Пугачев: путь от донского казака до «царя-батюшки»[1]

В сентябре 2023 года исполнится 250 лет с начала крупнейшего в дореволюционной России народного бунта под предводительством Емельяна Ивановича Пугачева. Осенью 1773 г. под именем императора Петра III он приобрел первых сторонников среди яицких казаков, а вскоре возглавил борьбу десятков тысяч подневольных людей разной социальной и национальной принадлежности против самодержавно-крепостнического гнета. И хотя бунт обернулся поражением и жестокой расправой над его вождями и рядовыми участниками, Пугачев навсегда вписал себя и свои дела в героические анналы истории.

Колоссальный размах движения и его потенциальная опасность для правящего режима сразу обратили на себя взоры не только потрясенных соотечественников, но и многих иностранных современников [10, с. 181–189]. Стремление власть предержащих понять причины и смысл грозных событий, чтобы, по возможности, исключить их повторения впредь, обусловило необходимость проведения тщательного официального следствия по делу Пугачева и пугачевцев, оставившего нам много бесценных документов [14]. Неудивительно и то, что незаурядностью сюжетных коллизий пугачевский бунт с тех пор и поныне привлекает пристальное внимание отечественных и зарубежных ученых и мастеров изящной словесности, чьими стараниями история пугачевщины в разных форматах и с разной степенью подробности была донесена до заинтересованных читателей.

Пугачев. С гравюры неизвестного мастера. Гос. музей изобразительных искусств

Среди лучших примеров недавних изданий приведу книгу Е. Н. Трефилова «Пугачев», вышедшую в серии «Жизнь замечательных людей» и отразившую новейшие тенденции в изучении пугачевской темы [26]. Появление такой качественной работы было тем более своевременным, что в постсоветский период в адрес великого бунтовщика обрушился буквально шквал умопомрачительной критики, демонстрирующий своеобразный психоз определенной части пишущей братии. В едином порыве безудержной демонизации Пугачева реанимировались и существенно приумножились, казалось бы, давно отброшенные в «сорную корзину истории» и без того крайне негативные суждения дореволюционных предшественников.

Вспоминается десятилетней давности посещение широко разрекламированной СМИ выставки в Манеже, посвященной 400-летию царской династии Романовых. Технологически безупречно обставленная, она, тем не менее, произвела удручающее впечатление предвзятостью трактовок тех страниц прошлого, что не совпадают с догматами православно-монархического историцизма. Среди исторических персонажей, которым особенно не повезло на похвалы организаторов, числился и донской казак Емельян Пугачев. Для полноты впечатления без купюр процитирую взятый со слайдов экспозиции одиозный текст о нем: «Самозванец, предводитель бунта и широкомасштабных грабежей в Поволжье и Южном Урале. В 1771 году дезертировал из армии, стал бродяжничать и заниматься разбоем. Несколько раз попадал под арест, но совершал побеги. В 1772 году был приговорен к каторге. Но бежал, создал шайку, приняв имя императора Петра III. В манифесте «император Петр Федорович» призывал казнить Екатерину II как «неверную жену». В 1773 году многочисленные отряды пугачевцев занимались разбоем на огромной территории от Урала до Волги. Одно имя Пугачева вызывало неподдельный страх среди населения. Политика «императора» была проста: «Семейства крестьянские, престарелых, малолетних и женский пол гнать за своей толпой, а заводские и крестьянские строения выжечь». Большинство соратников Пугачева не интересовало, настоящий он царь или нет. Главное, что он разрешил им безнаказанно грабить и убивать. Главным финансовым обеспечением «армии» самозванца были не только многочисленные грабежи, но и продажа русских людей на невольничьих рынках Востока. Турция, которая в это время воевала с Россией, охотно приобретала русских рабов. После безуспешной осады Оренбурга Пугачев двинулся на Волгу и взял Казань. Пугачевцы насиловали женщин и убивали мужчин, включая стариков и детей. В Казани они находились всего один день, но успели в пьяной вакханалии полностью разграбить и сжечь город. В знак солидарности с пострадавшим населением Казанской губернии императрица Екатерина II объявила себя казанской помещицей, что вызвало глумление в европейских газетах. В связи с размахом пугачевского восстания правительство вынуждено спешно заключить мир с турками и перебросить в Поволжье армию. Преследуемый правительственными войсками Пугачев двинулся вниз по Волге. Он бежал – «но бегство его казалось нашествием» (Пушкин). Повстанцы потерпели крупное поражение под Царицыном. В сентябре 1774 года Пугачев был выдан своими соратниками властям и доставлен в Москву в клетке. Суд приговорил его к четвертованию».

Что ж, отбросив извинительную после такой характеристики брезгливость к пасквилянтам от истории, противопоставить натиску огульного очернительства можно лишь взвешенное, опирающееся на исторические источники научное исследование жизненного пути народного героя. При этом надо помнить о недопустимости подходить к реконструкции минувших событий с аксиологическими и морально-этическими мерками нашей новейшей эпохи. Адекватный взгляд в прошлое возможен только с учетом культурного контекста изучаемого периода. Цель статьи заключается не в пересказе хорошо изученного событийного ряда пугачевского бунта от его возникновения до подавления правительственными войсками, но в намерении выявить и проанализировать узловые вехи «карьерного роста» Пугачева, прошедшего удивительный путь от донского казака до народного «царя-батюшки».

Жизнь Пугачева разворачивалась на фоне болезненно переживавшегося страной кризиса традиционной идентичности. Еще с петровских времен намеченный властями вектор перемен обусловил переходное состояние русского общества от «преданья старины глубокой» к тотальному заимствованию западноевропейских технологий и незнакомых прежде инноваций. Затеянную верхами «революцию сверху» приходилось осуществлять насильно, через навязывание чужих для страны культурных ценностей, поскольку почва для них не была подготовлена органичным развитием российской истории. Остро ощущаемые симптомы кризиса обнаруживали себя в усилении экономической кабалы общественных низов, их полной политико-правовой недееспособности и невозможности легально выразить недовольство – «выпустить пар». Иными словами, в тогдашних условиях не сформировались компенсаторские механизмы мирного снятия социального напряжения, а потому отстоять право на достойное существование можно было только взявшись за оружие. В ситуации антагонистического конфликта, когда привычный мир человека рушился буквально на глазах, идеализация святой старины становилась единственным психологическим прибежищем от давления бездушной государственной машины. Игнорируя любые резоны простонародья, она под прикрытием законов, как в жерновах, методично перемалывала людские судьбы, играя ими, словно марионетками. Неизбежное в такой ситуации эмоциональное брожение грозило в любую минуту выплеснуться на поверхность жизни мутной пеной грозного русского бунта.

Избрав бунт главным средством защиты родных устоев, традиционная культура искала индивидуальные формы спасения от угрозы распада привычных структур повседневности. Нужен был человек, который не просто бы встал во главе общественного протеста, но, идейно слившись с массами, мог выразить их интересы и повести за собой. Таким человеком оказался донской казак Пугачев, и этот выбор истории едва ли можно считать случайным стечением обстоятельств. Переходная по своей культурной сути эпоха неизбежно должна была породить соответствующую времени личность, способную выразить назревшую историческую потребность, но сделать это по-своему, наложить на нее личностный отпечаток. «Бунтарская идеология Пугачева складывалась постепенно, – подчеркивал С. М. Троицкий. – К мысли назваться Петром III и от его имени поднять народное восстание он пришел не сразу» [27, с. 143]. Необходимо понять, как мог простой казак решиться на заведомую опасную авантюру, и почему из всех многочисленных претендентов именно ему удалось наиболее достоверно сыграть роль «царя-батюшки», суметь «докричаться до народа».

Для этого имелись весомые предпосылки, заключавшиеся в наличии у Пугачева харизматического дара, менее выраженного или вовсе отсутствовавшего у прочих самозваных Петров III. В нем прочно укоренились базисные черты православного человека («греческого исповедания кафолической веры»), чуткая боль к народным страданиям («жаль де мне очень бедного простого народа») и интуитивное стремление затормозить перемены, вернуть страну в традиционное русло, например, «оставить казаков на таком основании, как деды и отцы войска Донского служили» [16, с. 100; 6, с. 56, 59]. К этому добавлялась готовность использовать новые средства достижения цели, завуалировав их под традиционной оболочкой. Не последнюю роль играло наличие высокой самооценки, как правило, не соответствовавшей его реальному статусу.

Надо заметить, что психологический склад донских казаков отражал специфику их повседневного существования. Важной особенностью их менталитета было стремление сравняться с дворянами, стать с ними на один уровень. Казаки гордились не только тем, что над ними нет господ, но и тем, что сами стоят выше тяглых людей. Судя по всему, они искренне отождествляли свою жизнь с «волей», обладали незаурядной воинской выучкой и достаточно широким кругозором. Поскольку детство и юность Пугачева прошли на Дону, он сызмальства усвоил типичные качества донских казаков: патриотизм, монархизм, православную религиозность при склонности к дохристианским суевериям, ненависть к врагу, но в тоже время – полную терпимость в своей среде к людям нерусской этнической и нехристианской религиозной принадлежности. Как и всем казакам, Пугачеву с детства прививалась преданность войсковому братству, любовь к свободе, беззаветная храбрость и стойкость в бою, умение стойко переносить тяготы и лишения, высокая социальная мобильность, легкость на подъем, привычка и способность к активным действиям. Эту выносливость и несгибаемость воли он пронес через всю жизнь [11, с. 432–448; 29, с. 45].

Вероятно, Пугачев, подобно своим землякам, рос в убеждении, что историческая роль казачества состоит в защите православной христианской веры, Российского государства, государя и народа от «бусурман» и «изменников». Но выработанные вековым опытом каноны казачьего мышления и поведения не совпадали с императивами переходной эпохи, подвергавшей их эрозии. Родное и знакомое к середине XVIII в. по существу переставали быть тем же самым или похожим на прежнее. Наступление государства на права вольного казачества разрушало старинный идеал гармонии на Дону. Пугачеву неоднократно доводилось выслушивать жалобы о том, как казаков «хотят обучать ныне по-гусарски, и всяким регулярным военным подвигам ‹…› У нас де много уже и переменено, старшин де у нас уже нет, а названы вместо оных ротмистры» [6, с. 59]. Он узнавал от собеседников о великих обидах казакам: «Наши командиры нас де бьют и гоняют, жалованье наше затаивают, – и, тому уже шесть лет, государыня де наше жалованье жалует, а они, незнамо куда, употребляют. И сколько тепереча уже перебито и померло наших козаков! А кто де только о жалованье станет говорить, то сажают под караул без государева указу и в ссылки разсылают, и государыня де о том не знает. И своих командиров выбирают: у нас де прежде сего не было пятидесятников, а теперь де и оные завелись; так мы де теперь и опасны, – прежде де в сотне-та был один сотник, а ныне де все новое» [18, с. 129]. Надо понимать, что не только фольклорные утопии, но и суровая проза жизни становились его учителями. Неслучайно, биография Пугачева изобиловала многими метаморфозами, не характерными для традиционного общества. В то время как старый порядок предполагал прикрепление человека к определенному социальному статусу, Пугачеву неоднократно приходилось его менять. В течение своей «карьеры» он успел сыграть немало ролей: начав с рядового казака и побыв казачьим сотником, беглецом, «старообрядцем», «купцом», в конце концов, примерил «наряд» императора. Частая перемена социальной «одежды» отражала системный кризис общества, проявлявшийся на индивидуальном уровне как поиск личной идентичности.

Родился Емельян Пугачев около 1742 г. в казачьей семье в Зимовейской станице на Дону, и «до семнадцатилетнего возраста жил я все при отце своем так, как и другия казачьи малолетки в праздности» [4, с. 132]. Но настолько уж прихотливы «капризы» госпожи Клио, что Пугачев и вождь мощного народного движения XVII в. С. Т. Разин оказались земляками[2]. «И трудно представить, – справедливо отмечал А. С. Мыльников, – чтобы Е. И. Пугачев сызмальства не слыхал о своем знаменитом предшественнике, чье имя прочно вошло в фольклор, часто сливаясь с именем Ермака» [12, с. 282]. А, услышав, возможно, не раз завидовал его громкой славе, в мечтах возносился еще выше: уже не Разин, а он сам мысленно бросал своим «работничкам» знаменитый клич: «Сарынь на кичку». И хотя неизвестно, играли на Дону в «Стеньку Разина», или нет, такое предположение вполне допустимо. Как сообщают биографы Пугачева, с детства «он отличался смелым и решительным характером, выступал заводилой среди сверстников, верховодил ими», нередко «проявлял крутой нрав, строптивость, любил командовать» [2, с. 7]. Точь-в-точь как его выдающийся земляк, «малейшему знаку» которого «повиновались ‹…› и были ему верны, как если бы он был самым великим монархом в мире» [24, с. 366]. Однако в течение длительного времени у Пугачева, от рождения имевшего деятельную натуру и взрывной темперамент, не было иных, кроме детских игр, выходов для кипучей энергии. Тем не менее, уже в раннем возрасте он проявлял несомненное честолюбие, стремился обратить на себя внимание окружающих и стать лидером не в фантастических грезах, а в реальных отношениях с другими людьми. Вероятно, фольклорный образ Стеньки Разина на годы вперед стал для него тем идеалом, по которому Пугачев «измерял» каждый свой шаг.

После смерти отца, непоседливый, шаловливый мальчишка сразу повзрослел, превратился в самостоятельного домохозяина со своим участком земли. В семнадцать лет женился на казачьей дочери Софье Недюжевой, став главой семьи. Вскоре после свадьбы его призвали на службу «в пруской поход», а позже в 1769–1770 гг. он воевал с турками и за храбрость был произведен в хорунжие, командовал казачьей сотней. Начиналась типичная для казака карьера, и дальнейший путь Пугачева, казалось, был предопределен традицией. Участие в заграничных походах существенно расцвечивало «картину мира», несмотря на молодость, обогащало солидным жизненным опытом. Вернувшись домой со славой, он, наверняка, заслужил бы почет, став уважаемым на Дону казаком, к мнению которого станичники внимательно прислушиваются. Этим могли быть удовлетворены его лидерские амбиции, а личное счастье обретено в семейном благополучии (он уже имел трех детей). Со временем обзавелся бы имуществом и достатком.

Так могло быть прежде, но этого не произошло сейчас. Смятение эпохи сказалось на свойствах характера будущего народного героя: «В Пугачеве сильно представлен беспокойный, бродяжий, пылкий дух и, сверх того, артистический дар, склонность к игре, авантюре. Пугачев играл великую отчаянную трагическую игру, где ставка была простая: жизнь», – заметил Н. Я. Эйдельман. Поэтому царская служба ему быстро надоела, «захотелось воли», – домысливал историк тогдашние намерения Пугачева, – да тут еще ««весьма заболел» – «гнили руки и ноги», чуть не помер[3]. Шел 1771 год. До начала великой крестьянской войны остается два года с небольшим; но будущие участники и завтрашний вождь, конечно, и во сне не могли ничего подобного вообразить ‹…› Если б одолела болезнь Пугачева – как знать, нашелся бы в ту же пору равный ему «зажигальщик»? А если б сразу не объявился, хотя бы несколькими годами позже, – неизвестно, что произошло бы за этот срок; возможно, многие пласты истории легли бы не так, в ином виде, и восстание тогда задержалось бы или совсем не началось. Вот сколь важной была для судеб империи хворость малозаметного казака» [31, с. 99].

Для понимания особенностей реализации пугачевской самооценки симптоматичен известный казус под Бендерами во время одного из военных походов. У Пугачева была, очевидно, хорошая сабля. Зная, что оружие даруется «от государей в награждение за заслуги», он попытался уверить сослуживцев, будто «сабля ему пожалована потому, что он – крестник государя Петра Первого», умершего в 1725 г., за семнадцать лет до появления на свет Пугачева. «Слух сей пронеся между казаков и дошел до полковника Ефима Кутейникова, но, однакож, не поставили ему сие слово в преступление, а только смеялись». Данный пример показывает, что и на войне, Пугачев стремился не быть в числе последних, «произвесть в себе отличность от других». Он, как и в детстве, пытался демонстрировать «особость», выделиться из общей массы, но пока был готов терпеть насмешливый хохот боевых товарищей [6, с. 120].

Событие, которое могло усугубить кризис личной идентичности, произошло во время Семилетней войны. По распоряжению командира Пугачева подвергли телесному наказанию. Позднее он объяснял, что «состоят-де на спине у него знаки ‹…› от того, что он, Пугачев, жестоко бит был казацкими плетьми во время бывшей Пруской войны, под местечком Кривиллы, по приказанию казачьего полковника Ильи Денисова, за потеряние им, Пугачевым, его, Денисова, собственной лошади» [6, с. 241]. Несомненно, эта жестокость, воспринятая как несправедливость, запали в душу горячего и вольнолюбивого казака. Произошло столкновение двух установок – представлений Пугачева о самом себе, его ожиданий, честолюбивых помыслов с суровой реальностью, мало совпадавшей с высокой самооценкой. Не будь ее, побои (кстати, не последние в жизни) едва ли произвели бы на него большое впечатление, как случилось, например, с яицким казаком Иваном Пономаревым. На допросе он признавался, что «однажды на Яике сечен же плетьми, но за какую вину – не упомню» [18, с. 120]. «Амнезия» Пономарева вполне вписывается в отечественную традицию, в соответствии с которой «наказанье, как бы жестоко оно ни было», принято называть «царской милостью, и, отбыв его, они благодарят за него царя, судью и господина, кланяясь до земли» [22, с. 326]. Потому-то простой казак не помнит, за что его секли, иное дело будущий «всероссийский император».

Наказание Пугачева на языке традиционной культуры означало символическое понижение «незаслуженно высокого», тем более что на спине остались следы, заметные еще накануне его объявления на Яике. Произошла семиотизация тела жертвы, оно само превратилось в знак, став носителем определенной информации. В семантическом контексте эпохи физическое насилие «можно рассматривать в терминах коммуникации – как разновидность использования телесного кода ‹…› это сигнал, причем безусловный и непререкаемый: его невозможно игнорировать. Следовательно, воздействие на тело может использоваться как средство навязанной коммуникации: способ передать сообщение даже тогда, когда другая сторона не готова или не желает его принять» [30, с. 118]. Такой сигнал интериоризировался на бессознательном уровне, детерминируя последующую эмоциональную реакцию индивидов. Не столько физическая боль, сколько психологическая травма, не исключено, породила в Пугачеве страх перед властью, может быть даже панический, но вместе с тем и острую, болезненную жажду власти.

В 1771 г. самовольно оставив службу под предлогом болезни, Пугачев ввязался в авантюру своего родственника Симона Павлова. Перевез его с казаками на другой берег Дона, хотя знал, что «по установлению положена казнь таковым, кто дерзнет переправлять кого за Дон» [3, с. 109]. Все же намерения беглецов пока еще вызывали у него неприкрытый испуг: «Что вы ето вздумали, беду и со мною делаете, ни равно будет погоня, так по поимке и меня свяжут, в тех мыслях якобы вас подговорил, а я в том безвинно отвечать принужден буду» [4, с. 133]. «Для того он, Пугачов, и убежал», что страшился держать ответ перед властью, – сообщал он позднее на допросе [6, с. 106]. Верноподданный ее императорского величества в одночасье стал вне закона. Помогая зятю бежать за Дон, совершал сакральный разрыв с традицией, нарушал ее культурные запреты. С этого началась захватывающая история пугачевских приключений: многочисленных побегов, арестов, новых побегов, а в промежутках – интригующих странствий.

В конце того же года Пугачев добрался до Северного Кавказа, где записался в Терское казачье войско, ибо «тамошния-де жители странноприимчивы». Здесь он снова пытается занять лидирующее положение, на сходе казаков-новоселов был избран ходоком в Петербург, чтобы добиться от Военной коллегии выдачи денежного жалования и провианта. Однако в феврале 1772 г. последовал арест в Моздоке и вскоре – очередной побег. Весну и лето Пугачев скитался по старообрядческим селениям под Черниговом и Гомелем, после чего решил вернуться в Россию. Получение нового паспорта на Добрянском пограничном форпосте фактически открывало ему возможность начать жизнь с нуля «в Казанской губернии, на реке Иргизе» [6, с. 60, 62]. Но честолюбивой душе Пугачева спокойствие было противопоказано.

Тюремные застенки, побои, побеги, поиски пристанища закаляли тело с духом, но объективно работали на снижение самооценки, которая не дополнялась ожидаемым пиететом со стороны гипотетических почитателей. Пугачев по-прежнему оставался маргиналом, находящимся в бегах, скрывающимся от правосудия и рассказывающим про себя разного рода байки и небылицы. Маршруты его будто заранее писаны незримым роком, всякий раз направлявшим беглеца туда, где были сильны протестные настроения. На Дону, на Тереке, в Таганроге или раскольничьих скитах – везде бурлило море народного недовольства. Путь его «проходил через места, еще недавно бывшие свидетелями выступлений первых самозванцев» под именем Петра III. «Трудно предположить, чтобы все это не отозвалось в душе Пугачева и не отложилось в его памяти», роль «третьего императора» была подсказана ему самой жизнью [12, с. 320].

Пугачев услышал о самозванцах, и в механизме личной идентификации как будто что-то сработало, высокая самооценка нашла для себя новый подходящий ориентир. Уже не образ «еретика и разбойника» Разина, а имя императора Петра III манило честолюбивые помыслы Пугачева. Узнав, что какой-то беглый солдат увидел в нем «подобие покойного государя Петра Третьего», Пугачев, «обрадуясь сему случаю, утвердился принять на себя высокое название» [3, с. 111]. Попав осенью 1772 г. на Яик, где только что отгремели раскаты казачьего восстания, Пугачев смог понять: судьба дарит ему эксклюзивный шанс: «В сие то время я разсудил наимяновать себя бывшим государем Петром Третиим в чаянии том, что яицкие казаки по обольщению моему скорей чем в другом месте меня признают и помогут мне в моем намерении действительно» [4, с. 138].

Побывав среди заволжских староверов, на Иргизе и в Яицком городке, Пугачев узнал подробности недавно подавленного мятежа, и стал подговаривать яицких казаков к побегу на земли Закубанья: «Не лутче ль вам вытти с Яику в турецкую область, на Лобу реку, а на выход я вам дам денег ‹…› А, по приходе за-границу, встретит всех вас с радостию турецкой паша, и, естьли де придет еще нужда в деньгах войску на проход, то паша даст еще, хотя и до пяти миллионов рублей» [18, с. 116]. Между тем, за Кубанью лежали крымско-турецкие земли, иноверные и, значит, неблагочестивые, на них не распространялась божественная благодать. Поэтому пугачевский призыв – не просто государственная измена, но и святотатственное «дьявольское искушение» на запредельный выход из сакрального локуса святой Руси. Но там, где обычный простолюдин прошлого должен был остановиться в благоговейном трепете, Пугачев, нарушая культурное табу, шел дальше, «маскируясь» в традиционные «одежки». То, что казалось кощунством для старины, становилось возможным сегодня, когда под натиском обмирщенных инноваций мистическое вето традиционной культуры ощущалось уже не так строго. Он неслучайно напомнил собеседникам, что подобным же образом в свое время поступили донские бунтовщики – казаки-некрасовцы, затем ставшие объектом народной идеализации [23, с. 19–112; 28, с. 5–32].

В словах Пугачева о некрасовцах, по сути, акцентировалось сложное народное представление о том, что по мере освоения «чужого» пространства, оно способно стать «своим», сакрально насыщенным. В традиционной системе ментальных координат география, таким образом, оказывалась разновидностью этических принципов, а путешествие рассматривалось «как перемещение по «карте» религиозно-моральных систем: те или иные страны мыслились как еретические, поганые или святые». Как отмечалось в литературе, мифологема пути выступала в таких случаях «не только в форме зримой реальной дороги, но и метафорически – как обозначение линии поведения», целью которого «является не завершение пути, а сам путь, вступление на него, приведение своего Я, своей жизни в соответствие с путем, с его внутренней структурой, логикой и ритмом» [9, с. 240–242; 25, с. 268]. Данный мотив четко прослеживается в самозванческой интриге Пугачева, определяя его реальные и легендарные маршруты. Известно, что во время попытки заявить казакам о своем подлинно «высоком происхождении», он рассказывал, что «ходил в Польше, в Цареграде, во Египте, а оттоль пришол к вам на Яик» [6, с. 147]. Сакральная география объявленных путешествий должна была символизировать идею избранничества, органически вытекавшую из деления земель на праведные и грешные. Однако с первого раза наметившееся было «воплощение» в императорской ипостаси не получило развития. По поступившему извету Пугачева арестовали, 4 января 1773 г. доставили в Казань и после допроса заключили в тюрьму. Вопрос о его судьбе рассматривался в Петербурге, где он был осужден на пожизненные каторжные работы в заполярном Пелыме. Но приговор прибыл с трехдневным опозданием. Находясь в тюремном остроге, Пугачев внушил к себе такое доверие окружающих («колодники, также и солдаты почитали меня добрым человеком»), что сумел подстроить успешный побег [6, с. 66]. Уйдя от преследователей, он уже целенаправленно двинулся к яицким казакам, укрывался на Таловом умете и в других глухих степных хуторах, встречался с участниками недавнего восстания 1772 г. на Яике. В разговорах с ними принимал самое заинтересованное участие, задавая сочувственные вопросы: «Какие вам, казакам, есть обиды и какие налоги?» Горько упрекал собеседников: «Как де вам, яицким казакам, не стыдно, что вы терпите такое притеснение в ваших привилегиях!» [18, с. 128, 116]. И, наконец, объявил себя «третьим императором». В ответ на неожиданное признание «Караваев говорил ему, Емельке: «Ты-де называешь себя государем, а у государей-де бывают на теле царские знаки», то Емелька встав з земли и разодрав у рубашки ворот, сказал: «На вот, кали вы не верите, щто я – государь, так смотрите – вот вам царской знак». И показал сперва под грудями, как выше сего он говорил, от бывших после болезней ран знаки, а потом такое ж пятно и на левом виске. Оные казаки, Шигаев, Караваев, Зарубин, Мясников, посмотря на те знаки, сказали: «Ну, мы теперь верим и за государя тебя признаем» [6, с. 161–162].

«Императорскую» роль Пугачева стоит считать закономерным итогом его предшествовавшей биографии и благоприятного стечения сложившихся обстоятельств. Причем на Таловом умете договаривающиеся стороны быстро нашли общий язык, словно давно искали именно друг друга. Впоследствии один из участников встречи, вспоминая о ней, будто бы даже сформулировал причины поддержки казаков: «Тогда де мы по многим советованиях и разговорах приметили в нем проворство и способность, вздумали взять ево под свое защищенье, и ево зделать над собою атаманом и возстановителем своих притесненных и почти упадших обрядов и обычаев» [21, л. 1об-2]. «Выбрав» себе «государя», казаки, по свидетельству Пугачева, стали оказывать ему «яко царю, приличное учтивство» [6, с. 71]. В ответ на появление «истинного» царя в сентябре 1773 г. на Яике вспыхнул пугачевский бунт.

Заметим, что самозванческая интрига зародилась в среде яицких казаков, от которых Пугачев получил высокий кредит доверия. Для остального же люда достаточно было уверений казаков, издавна служивших объектом народной идеализации. Так, пугачевец Иван Творогов на допросе показал: «Злодея почитал я прямо за истинного государя Петра третьего, потому, во-первых, что яицкие казаки приняли и почитали его таким; во-вторых, старые салдаты, так, как и разночинцы, попадающие разными случаями в нашу толпу, уверяли о злодее, что он подлинной государь; а, в третьих, вся чернь, как-то: заводские и помещичьи крестьяне, приклонялись к нему с радостию и были усердны, снабжая толпу нашу людьми и всем тем, что бы от них ни потребовано было, безоговорочно». О том же слова другого Ивана – видного бунтовщика Белобородова, что хотя «он в лицо ево и не признал, однако, по уверению Голева и Тюмина, как они служили при бывшем императоре в гвардии, считал и в мыслях за истинного государя, да и другим во уверение объявлял» [18, с. 162, 330–331]. И подобным сообщениям несть числа.

В условиях признания венценосных запросов харизма Пугачева удвоилась сакральной ценностью царской власти, а высокая самооценка стала завышенной, что, несомненно, придало уверенности всем его поступкам. Об этом однозначно говорят красноречивые свидетельства источников: «Потом, вошед в церковь, приказал попам служить молебен и на ектениях упоминать себя государем, а всемилостивейшей государыни высочайшее имя исключить» [18, с. 141–142]. Или, как это было в Алатыре, когда после взятия города, Пугачев первым делом «велел отрубить голову городничему, а на утро следующего дня согнать народ в собор приносить присягу. Собрался народ, собор переполнен, только посредине дорожка оставлена, царские двери в алтарь отворены. Вошел Пугачев и, не снимая шапки, прошел прямо в алтарь и сел на престол; весь народ как увидел это, так и пал на колени – ясное дело, что истинный царь, тут же все и присягу приняли» [8, с. 9].

Прочному вживанию Пугачева в образ Петра III также способствовал его внешний вид. Нарядная одежда становилась важным элементом обоснования его претензий на царское имя. По словам очевидцев, он отличался от других «богатым казачьим, донским манером, платьем и убором лошадиным». Позже Пугачев привез из Яицкого городка «красную ленту, такую, какие ‹…› на генералах видал, и ту ленту надевал он на себя под кафтан». Чтобы нарядить «царя-батюшку» казаки привезли ему «бешмет коноватной, зипун зеленой суконной, шапку красную, кушак, а сапоги были куплены Мясниковым» [18, с. 106, 131]. Неслучайно, в казачьем фольклоре повстанческий вождь и «по обличью» был царем: «Парчевый кафтан, кармазинный зипун, полосатые канаватные шаровары запущены за сапоги, – а сапоги были козловые с желтой оторочкой ‹…› шапка на нем была кунья с бархатным малиновым верхом и с золотой кистью, – а кафтан с зипуном обшиты широким в ладонь, прозументом» [7, с. 181–182].

Но однажды признанному государем, Пугачеву, как и любому другому успешному самозванцу, необходимо было постоянно поддерживать высокое реноме в глазах «подданных». О таких попытках свидетельствуют, например, его именные манифесты и указы. Вчитаемся и вдумаемся в них: «Точно верьте: в начале бог, а потом на земли я сам, властительный ваш государь», – убеждал он башкир Оренбургской губернии в указе от 1 октября 1773 г. Иногда в заявлениях самозванца доходило едва ли не до самообожествления: «Глава армии, светлый государь дву светов, я, великий и величайший повелитель всех Российских земель, сторон и жилищ, надо всеми тварьми и самодержец и сильнейшей своей руке, я есмь», – безапелляционно утверждалось в преамбуле именного указа атаману В. И. Торнову в декабре 1773 г. [5, с. 26, 41]. В увещании пугачевского полковника Ивана Грязнова жителям Челябинска можно найти любопытный параллелизм повстанческого Петра III и Мессии: «Господь наш Иисус Христос желает и произвести соизволяет своим святым промыслом Россию от ига работы, какой же, говорю я вам – всему свету известно» [17, с. 74].

Поскольку аутентичность «императора казаков» не вызывала сомнений повстанцев, он считал себя вправе быть верховным распорядителем жизней и судеб. Потому полагал возможным распоряжаться душами людей – печься об их спасении («И желаем вам спасения душ и спокойной в свете жизни» [5, с. 48]), либо лишать их такой возможности. Обратим внимание на текст казачьей исторической песни «Поп Емеля», главный персонаж которой, обращаясь к казакам, просит: «Головы рубите, а душ не губите» [13, с. 154]. Вероятно, сознанием права вершить «высший суд» следует объяснить неоднократные публичные угрозы «изменникам»: «А когда повелению господина скорым времянем отвратите и придете на мой гнев, то мои подданные от меня, не ожидав хорошее упование, милосердия б уже не просили, чтоб на мой гнев в противность не пришол; для чего точно я присягаю именем божиим, после чего прощать не буду, ей, ей»; «Кто не повинуется и противится: бояр, генерал, майор, капитан и иные – голову рубить, имение взять» [5, с. 26, 37]. Причем слова Пугачева не расходились с делами и становились весомым подспорьем народной веры в своего лидера. Тимофей Мясников вспоминал, как в первые же дни бунта «самозванец повесил двенатцать человек. Тогда все бывшие в его шайке пришли в великой страх и сочли его за подлинного государя, заключая так, что простой человек людей казнить так смело не отважился бы» [16, с. 99]. Поэтому рядовые повстанцы часто не решались на самовольное пролитие крови пленников, дожидаясь появления «третьего императора». Казак Иван Ефремов в подробностях повествовал о таких типичных расправах в Яицком городке, которые начались лишь после того, как «приехал из Берды и злодей Пугачов» [18, с. 180].

Во всех соответствующих примерах решительность, твердость и безжалостность предводителя символизировали так называемую «царскую грозу», считавшуюся прямой обязанностью надежи-государя. Об этом, например, говорилось в указе от 17 октября 1773 г., адресованном администрации Авзяно-Петровского завода: «А ежели моему указу противиться будите, то вскорости восчувствуити на себя праведный мой гнев, и власти всевышняго создателя нашего избегнуть не можете. Никто вас истинным нашия руки защитить не может». «Праведный гнев» – это ведь и есть «царская гроза», подкрепленная претензией на сакральный статус. Отсюда и патетика пугачевских указов: «А ныне ж я для вас всех един ис потеренных объявился и всю землю своими ногами исходил и для дарования вам милосердия от создателя создан. То, естли кто ныне понять и уразуметь сие может о моем воздаваемом вам милосердии, и всякой бы, яко сущей раб мой, меня видеть желает» [5, с. 31, 36].

Выдавая себя за Петра III, Пугачев полностью входил в исполняемую роль, что отразилось на характере взаимоотношений с окружением. Дистанция от простонародья – он все же государь, вызывала психологическую тягу пугачевцев к вождю, стремление быть к нему поближе, заслужить его благосклонность либо ненавязчивым советом незаметно воздействовать на принимаемые решения. Но одновременно с этим – нарочитая доступность, которая часто шла ему во вред. Оказывается, хоть он и «помазанник Божий», ничто человеческое ему не было чуждо. Примером последнего рода можно считать женитьбу на казачке Устинье Кузнецовой, которая буквально ошеломила многих восставших: «Народ тут весь так как бы руки опустил, и роптали, для чего он не окончав своего дела, то есть не получа престола, женился». А потому, утверждал Творогов, «с того времени стали в нем сумневатся». В унисон звучат и слова его тезки Ивана Почиталина о том, как «в народе зделалось сумнение, что Пугачев не государь, и многие между собою говорили, как же етому статца, чтоб государь мог женитца на казачке, а потому многие начали из толпы его расходится, и усердие в толпе к ево особе истреблялось» [20, л. 344об, 199-199об]. Сомнения оказались столь сильными, что и десятилетия спустя казачий фольклор помнил, что именно «женитьбой своей он всю кашу испортил. Как только узнали, что он женится на Устинье Петровне, так все и запияли: «Какой он царь», все заговорили, «коли от живой жены женился!» Женитьбой, ничем другим, он и подгадил сам себе» [7, с. 175].

Несмотря на отдельные промахи, у названного «императора» продолжали появляться тысячи почитателей и верных соратников. Ради своей святой веры они готовы были идти до конца, как например, крепостной крестьянин Василий Чернов, который «под жестоким мучением во все продолжительное время упорствовал назвать Пугачева злодеем, почитая ево именем государя Петра третияго» [18, с. 363]. Безусловными факторами народного доверия были неустрашимость, неуязвимость и успешность вождя. Его, словно бы, мистические способности подтверждались неоднократными побегами из тюрем в период «злополучных» странствий: «Несколько раз арестованный, он умел так говорить с часовыми, что они бежали вместе с ним. Как здесь не вспомнить о заветном слове, против которого не могли устоять замки и запоры?!» [1, с. 48]. В 1773–1774 гг. убежденность пугачевцев в том, что движение возглавляет император Петр III, крепла по мере успехов в борьбе с правительственными силами. Повстанцы рассуждали, что «если б это был Пугач, то он не мог бы так долго противится войскам царским» [15, с. 328]. «Притом же все были поощряемы ево смелостию и проворством, ибо когда случалось на приступах к городу Оренбургу или на сражениях каких против воинских команд, то всегда был сам напереди, нимало не опасаясь стрельбы ни из пушек, ни из ружей. А как некоторыя из ево доброжелателей уговаривали ево иногда, чтоб он поберег свой живот, то он на то говаривал: «Пушка де царя не убьет! Где де ето видано, чтоб пушка царя убила?»» [16, с. 100]. Приписной заводской крестьянин Семен Котельников на допросе «вразумлял» следователя: «Да и потому каждому разуметь можно, что, естли бы де подлинно не государь был, то бы давно полки были присланы; а хотя де две роты с майором присланы, и те безъизвестно пропали ‹…› его высокопревосходительство, господин генерал-аншеф и разных ординов кавалер, Александр Ильич Бибиков съехался з государем и, увидя точную ево персону, устрашился и принял ис пуговицы крепкого зелья, и умер» [18, с. 347]. Так и казачьи предания еще в середине XIX века хранили будто бы неопровержимые доказательства «истинности» Пугачева/Петра III: «его многие из наших казаков признавали, и он многих признавал. К примеру, спросит, бывало, он: «а жив ли у вас сотник, иль-бо старшина такой-то?» Скажут: «жив!» «А где он?» спросит. «Позовите-ка его ко мне!» И приведут, бывало, к нему, кого спросит. «Здравствуй, говорит, Иван иль-бо Сидор!» Тот скажет: «Здравствуйте, батюшка!» «А что, спросит, цел ли у тебя жалованный ковш (иль-бо сабля жалованная), что я тебе пожаловал, когда ты, тогда-то вот, приезжал в Питер с царским кусом?» «Цел, батюшка!» скажет тот, и тут-же вынет из-за пазухи, иль-бо домой сбегает и принесет жалованный ковш, иль-бо другое что, чем жалован был в Питере ‹…› Как же он не царь-то был, есть когда знал, кто, когда и чем жалован был?» [7, с. 174].

Если военные победы работали на повышение «рейтинга» повстанческого вождя и способствовали росту всего повстанческого движения, то поражения незамедлительно приводили, выражаясь по-современному, к снижению «котировок» пугачевских «акций». Из множества типовых примеров сошлюсь на рассуждения заводского крестьянина Харитона Евсевьева: «а как Волгу переехали, то он стал помышлять, что то есть не государь, да и что везде он войсками разбиваем» [18, с. 336]. Получается, что пока «Пугачев бежал; но бегство его казалось нашествием» [19, с. 69], все было в порядке. Бунтовщики убеждались, что предводитель сохраняет сакральную силу. Когда же магическое могущество, как казалось, покинуло «царя», когда его армия и отряды многочисленных «пугачей» стали терпеть одну неудачу за другой, настроения полярно переменились.

Немалую роль в разоблачении самозванства Пугачева/Петра III играла официальная пропаганда, цель которой заключалась в том, чтобы «в каждом селении высочайшими ее и. в. печатными манифестами о том воре и злодее Пугачеве з доволным истолкованием простому народу сверх прежнего еще публиковать». Активная PR-компания в целом имела успех, отваживая часть простолюдинов от поддержки «сатанинского изверга». В руках дворянской России развенчивание с использованием символического языка традиционной культуры оказалось действенной мерой. Из показаний яицкого казака Козьмы Кочурова известно: «Во все время его бытия в злодейской толпе, самозванца щитал он, по словам других, за истинного царя, но то только некоторое сумнение ему наводило, что он ходил в бороде и в казачьем платье, ибо он слыхал, что государи бороду бреют и носят платье немецкое ‹…› Теперь же, видя, что войско против его вооружается и не признает за царя, щитает его так, как в указах об нем публиковано, – за вора и обманщика, донского казака Пугачева» [18, с. 99, 124].

Трагедия Пугачева заключалась в том, что явленный претендент должен был ежедневно, ежеминутно доказывать «царское» величие. Эмоциональное напряжение и невозможность постоянной убедительной аргументации порождали сомнения в том, во имя кого еще вчера народные низы готовы были идти на смерть. Помимо военно-технического превосходства царских войск, психологическое опустошение пугачевцев, пожалуй, стало главным фактором поражения. Самозванческая интрига исчерпала мобилизующий потенциал и больше не могла питать боевой дух бунтовщиков. На попытки Пугачева по-прежнему играть роль «третьего императора» казаки теперь ответили решительным отказом: «Нет, нет! полно! Уже не хотим больше проливать крови! ‹…› Полно уж тебе разорять Россию и проливать безвинную кровь!». Однако прежде чем стать жертвой предательства «царю-батюшке» представилась удобная возможность бежать, доказать, что удача все еще на его стороне, как не раз бывало в его беспокойной биографии. Он «огленулся, между тем, и видя, што казаки немного поотстали ‹…› чухнув лошадь и съворотя с дороги, поскакал в степь мелким камышом». Дальнейшая судьба недавнего кумира оказалась в зависимости только от его собственной ловкости. «Я, вскричав ехавшим позади меня казакам: «Ушол! Ушол! – вспоминал участник поимки Творогов, – чухнув и свою лошадь за ним». Но прежде неизменно благосклонная фортуна, ныне, как видно, решила отвернуться от Пугачева, догнав его, «связали злодею руки назад». И все-таки это был еще не конец развязки. Незаметно сумев вооружиться, он попытался прорваться на свободу и решительно кинулся на одного из заговорщиков – Василия Федулева, «уставя в грудь пистолет, у которого и курок спустил, но кремень осекся». После такого недвусмысленного «знака свыше» заговорщикам, да и самому «императору казаков», вряд ли требовались еще более весомые доказательства тому, что сакральные силы самозваного Петра III раз и навсегда иссякли. В донельзя наэлектризованной атмосфере ему оставалось лишь безропотно принять неизбежность последствий [18, с. 158–160].

8 сентября 1774 г. арестованный группой бывших соратников, он вскоре был передан в руки властей. После изнурительных допросов в Яицком городке и Симбирске, в ноябре месяце его доставили в Москву и поместили в тюремной камере в здании Монетного двора. 10 января 1775 г. Емельян Иванович Пугачев, проделавший непростой путь от донского казака до народного «царя-батюшки», на Болотной площади древней столицы был казнен по приговору суда. И только в благодарной памяти устных преданий уральского казачества сохранилась неизбывная вера в очередное чудесное спасение «истинного государя» Петра Федоровича [7, с. 178–179].

Список источников и литературы

1. Андреев И. Л. Самозванство и самозванцы на Руси // Знание-сила. 1995. № 8. С. 46–56.

2. Буганов В. И. Пугачев. М., 1984.

3. Документы о следствии над Е.И. Пугачевым в Симбирске // Вопросы истории. 1966. № 5. С. 107–121.

4. Документы о следствии над Е.И. Пугачевым в Яицком городке // Вопросы истории. 1966. № 3. С. 124–138.

5. Документы Ставки Е. И. Пугачева, повстанческих властей и учреждений. 1773–1774 гг. М., 1975.

6. Емельян Пугачев на следствии. Сб. док-тов и материалов. М., 1997.

7. Железнов И. И. Уральцы: очерки быта уральских казаков. СПб., 1910. Ч. 3.

8. Крылов А. Н. Мои воспоминания. М.; Л., 1942.

9. Лотман Ю. М. Внутри мыслящих миров. М., 1996.

10. Мауль В. Я. Пугачевский бунт в донесениях иностранных дипломатов: историографический аспект // Актуальные вопросы всеобщей истории и международных отношений. М., 2023. С. 181–189.

11. Мининков Н. А. Донское казачество в эпоху позднего средневековья (до 1671 г.). Ростов-на-Дону, 1998.

12. Мыльников А. С. Петр III: Повествование в документах и версиях. М., 2002.

13. Народные исторические песни. М.; Л., 1962.

14. Овчинников Р.В. Следствие и суд над Е.И. Пугачевым и его сподвижниками: источниковедческое исследование. М., 1995.

15. Пронштейн А.П., Мининков Н.А. Крестьянские войны в России XVII–XVIII веков и донское казачество. Ростов-на-Дону, 1983.

16. Протокол показаний сотника яицких казаков-повстанцев Т.Г. Мясникова на допросе в Оренбургской секретной комиссии 9 мая 1774 года // Вопросы истории. 1980. № 4. С. 97–103.

17. Пугачевщина. Т. 1: Из архива Пугачева (манифесты, указы и переписка). М.; Л., 1926.

18. Пугачевщина. Т. 2: Из следственных материалов и официальной переписки. М.; Л., 1929.

19. Пушкин А.С. История Пугачева // Пушкин А.С. Полн. собр. соч. в 17 кн. М., 1999. Т. 9. Кн. 1.

20. Российский государственный архив древних актов (РГАДА). Ф. 6. Оп. 1. Д. 506.

21. РГАДА. Ф. 6. Оп. 1. Д. 421.

22. Рейтенфельс Я. Сказания светлейшему герцогу Тосканскому Козьме Третьему о Московии. Падуя, 1680 г. // Утверждение династии. М., 1997. С. 231–406.

23. Сень Д.В. «Войско Кубанское Игнатово Кавказское»: исторические пути казаков-некрасовцев (1708 г. – конец 1920-х гг.). Краснодар, 2002.

24. Стрейс Я. Третье путешествие по Лифляндии, Московии, Татарии, Персии и другим странам // Московия и Европа. М., 2000. С. 313–468.

25. Топоров В.Н. Пространство и текст // Текст: семантика и структура. М., 1983. С. 227–284.

26. Трефилов Е.Н. Пугачев. М., 2015.

27. Троицкий С.М. Самозванцы в России XVII–XVIII вв. // Вопросы истории. 1969. № 3. С. 134–146.

28. Тумилевич Ф.В. Сказки и предания казаков-некрасовцев. Ростов-на-Дону, 1961.

29. Усенко О.Г. Психология социального протеста в России XVII–XVIII веков. Тверь, 1995. Ч. 2.

30. Щепанская Т.Б. Зоны насилия (по материалам русской сельской и современных субкультурных традиций) // Антропология насилия. СПб., 2001. С. 115–177.

31. Эйдельман Н.Я. Твой восемнадцатый век. Прекрасен наш союз. М., 1991.

Андрей Александрович Куренышев,

историк

Пугачевщина

В отечественной историографии «пугачевщина», то есть восстание или даже крестьянская война под руководством Е.И. Пугачева получило достаточно громкое звучание даже во времена господства феодально-крепостнической системы, строя, как считали некоторые исследователи. В этом году исполняется 250 лет с момента начала этого грандиозного события в истории нашей страны, многих ее народов, не только этнических русских, но и украинцев, народов Поволжья, Урала и Западной Сибири. Пятьдесят лет назад в СССР отмечалось двухсотлетие Крестьянской войны. Тогда «пугачевщина» однозначно рассматривалась как проявление «классовой борьбы крестьянства с феодально-крепостническим гнетом» [5, с. 5].

«Под понятие «крестьянские войны» в России обычно подводили три крупных крестьянских движения: 1606–1607 гг. под предводительством И.И. Болотникова, 1667–1671 под предводительством С.Т. Разина, 1773–1775 под предводительством Е.И. Пугачева», – писал Л.В. Черепнин [5, с. 5–6], и отмечал, что ряд исследователей причислял к крестьянским войнам и движение, возглавлявшееся донским казаком К.А. Булавиным в начале XVIII в. Продолжая анализировать историографию крестьянских движений, Черепнин отмечал, что: «Под крестьянскими войнами обычно подразумевают наиболее крупные массовые вооруженные выступления крестьян» [5, с. 6]. Он же перечислил несколько крупнейших выступлений такого рода в ряде европейских стран: Жакерию во Франции, восстание Уота Тайлера в Англии, гуситские войны в Чехии. Ну и конечно, знаменитую тем, что о ней написал один из основоположников марксизма Ф. Энгельс, крестьянскую войну в Германии. О методологии исследования истории крестьянских войн в СССР и за рубежом мы будем писать и в дальнейшем, касаясь общих и отдельных сторон событий истории и их оценок в историографии «Пугачевщины», как наиболее выдающегося проявления самодеятельности масс народа, далеко не самого развитого в экономическом и культурном отношении региона страны (Поволжье, Урал и часть Западной Сибири). Пока же отметим, что Л.В. Черепнин, бесспорный лидер в изучении истории России периода феодализма, не был специалистом в истории крестьянства и крестьянских восстаний и писал вступительную статью к упомянутому сборнику, так сказать, по должности, а не в соответствии со своей научной специализацией. К тому же, нельзя не отметить того факта, что он принадлежал к плеяде ученых так называемой «старой», дореволюционной школы, которых, если можно так выразиться, насильственно «обратили» в марксизм в ходе репрессий и гонений не только со стороны государства, но и ученых-историков, так называемой» школы Покровского… По этой причине статья Черепнина изобилует упоминаниями о классовой борьбе крестьян против крепостничества и прочего феодально-помещичьего гнета. Как мы писали в одной из статей: «В большинстве случаев использование «марксистской методологии» с 50-х годов советскими историками представляло собой механический подбор соответствующих цитат классиков и простейших логических схем, упоминаний о классовой борьбе и прочие формальные вещи» [1, с. 225]. В скором времени легально и полулегально стало возможным протаскивать в советскую историографию наработки западных историков и социологов, например концепцию Пайпса о тотальном рабстве всех жителей России и ее окрестностей по отношению к государственной, самодержавно-крепостнической власти. Кроме Пайпса нелишне будет вспомнить и о так называемой школе «Анналов», сводившей исторические сюжеты к бытовым коллизиям, выкидывая из истории политические аспекты развития или сводя их к деяниям отдельных выдающихся личностей или отдельных систем, например, университетов, папства, а также основополагающих для Запада документов вроде «Великой хартии вольностей».

Казнь вора. С народного лубка.

Гос. исторический музей

В том же году, когда вышел в свет упомянутый сборник, в Уфе прошла конференция под названием: «Участие народов в крестьянской войне 1773–1775 гг.». Тезисы докладов ее участников были опубликованы в Уфе в 1974 году. Автором доклада «Крестьянская война под предводительством Е.И. Пугачева – крупнейшее событие классовой борьбы в России XVIII в.» был В.И. Буганов. Сугубо классовый подход к большинству исторических событий, свойственный, кстати говоря, историкам школы Покровского, звучит в тезисах Буганова с удивительной отчётливостью. Птенцы гнезда Покровского отличались конечно от благовоспитанных историков постсталинского периода. Вульгаризацией и примитивной социологизацией они не увлекались. Покровцы, одержимые пафосом революции, видели их во многих классовых столкновениях. Особенно повезло, естественно, крестьянским войнам. Г.Е. Меерсон полагал, что в восстаниях Разина и Пугачева мы имеем дело с ранними буржуазными революциями. Нелишне напомнить, что версию о крестьянстве как социальном заменителе в поздних буржуазно-демократических революциях озвучивал никто иной, как Г.Е. Зиновьев. Зиновьев считал признание Лениным и большевиками особой роли крестьянства, его союза с рабочими одной из характерных черт ленинизма! Сталин заставил Зиновьева отказаться от этой концепции, признав, что главным в ленинизме является учение о диктатуре пролетариата. Судьба Меерсона в связи с подобного рода коллизиями внушает большую тревогу. В 1937 г. Г.Е. Меерсон был расстрелян как троцкистско-зиновьевский заговорщик, а не как проводник вульгарно-социологических теорий исторического развития. К теоретическим перлам периода господства М.Н. Покровского и его школы можно отнести и тезис о зажиточно-казацко-крестьянской верхушке в руководстве восстанием, будто бы изменившей крестьянскому делу и предавшей народного вождя Емельяна Пугачева.

Вопрос о роли казачества не мог не привлекать внимания исследователей. Если в 1920-е годы, когда было памятна роль казачества в Белом движении, о них как об активнейшей части крестьянских войн забыли, равно, как и о зажиточных крестьянах-кулаках в годы коллективизации, то во времена расцвета совхозно-колхозного строя вспомнили вновь.

Участники упомянутой конференции коснулись и такого животрепещущего вопроса, как отношение к проблемам крестьянской войны 1773–1775 гг. буржуазной, преимущественно американской историографии. Отметим сразу, что для советских, русских историков было бы интереснее узнать отношение к данной проблеме историков немецких, причем обеих германских государств и ФРГ и ГДР, поскольку Ф. Энгельс писал свою знаменитую работу на основании фактологии немецкого историка Циммермана. Понятно, что историей России и СССР в США занимались в основном так называемые советологи, то есть представители далеко не беспристрастного, а скорее, сильно ангажированного направления историографии. К особенностям данного направления можно отнести то, что все изыскания их преследовали разоблачительно-обличительные цели. В истории России любого периоды искались и находились особенности, резко отличавшие историю нашей страны от всех прочих и особенно США – образцовой страны Западного мира. Поскольку советским властям были хорошо ведомы намерения советологов по разоблачению советского строя, выставлению истории России в самом неблагоприятном виде, их не допускали в советские архивы. Отсюда и главная особенность советологов – работа исключительно с теми источниками, которые использовались историками советскими или близкими им, например, участниками Аграрного симпозиума Восточной Европы и т. п. Интересно отметить также факт использования работ историков дворянско-буржуазной школы, отвергнутых и замалчиваемых советскими историками, например, работы Н.Ф. Дубровина «Пугачев и его сообщники» в 3-х тт. (СПб.,1884). Использование трудов Дубровина при всей их основательности, несомненно подтверждает наш вывод об особенностях советологии американского производства: источниковую и историографическую вторичность и стремление очернить народное движение. Завершая этот сюжет, хотелось бы задать американским историкам вопрос: много ли они знают и пишут об освободительном движении афроамериканцев, ибо сравнение русских крепостных с рабами в США при всей его абстрактности и умозрительности вполне приемлемо и возможно. И это сравнение с любым российским казацким, крестьянским движением будет явно не пользу американцев. Сравнений российской и американской истории советологи в принципе делать не желают.

Тот факт, что пугачевщина была движением, сложным с точки зрения классово-сословного и национального состава участников, был отмечен в историографии, но на наш взгляд, недостаточно полно и основательно. Так, например, отмечалось, что на втором этапе крестьянской войны в движении принимали не только рядовые, простые башкиры, но и старшины, то есть верхушка башкирского войска. Салават Юлаев один из башкирских героев пугачевщины и по сей день является одним из национальных героев и символов башкир. Религиозной составляющей почти никто из историков не касался и не касается. Так известно, что Е.И. Пугачев был старообрядцем и общался с представителями Белокриницкого согласия, бывая в польско-литовских землях. По некоторым данным Пугачев имел контакты и с католическим духовенством, иезуитами. Вообще, влияние европейских событий: война с Османской империей, имели определенное влияние на движение Пугачева, о чем, видимо знал или догадывался А.С. Пушкин, но предпочитал умалчивать. Вообще, схемы дворянской историографии странным образом и это несмотря на пафосное отношение к народным движениям, восстаниям, бунтам и проч., оказались удивительно живучими в советской историографии, несмотря на идеологические и историографические чистки, проводившиеся Покровским и его учениками.

В буржуазно-помещичьей историографии и мысли не допускалось о том, что восстание может каким-либо образом инспирировано и поддерживаемо извне, враждебными России государствами: Турцией, Францией Польшей и т. п. Это при том, что состоявший в переписке с Екатериной II Вольтер допускал такую возможность.

Тем не менее, в статье, посвященной освещению «Пугачевщины» во французской прессе, отмечалось, что с польской границы (один из важнейших центров формирования информационной волны. – А.К.) сообщалось о присутствии турецких эмиссаров при руководителях восстания. «Не эта ли заметка, – задается вопросом автор статьи, – помогла созданию версии о Пугачеве как орудии против екатерининской фронды и диверсии со стороны Турции. Эти слухи присутствуют в одном донесении Дюрана (посла Франции в России) [6, с. 388, сноска 40].

Нельзя не отметить, что тот же автор вскользь упоминает о том, что информация о восстании, вообще поступала с польской границы, то есть из центра старообрядчества, населенного пункта Ветка.

Любопытно отметить, что статья о зарубежных (синхронных. – А.К.) восстанию откликах помещена отдельно от статьи об откликах во французской печати [2]. Статьи об отношении европейских стран к проблеме крестьянских войн и восстаний в России в целом нет. Причина ясна: для написания подобного рода статей нужно владеть рядом европейских языков и состоять сотрудником института Всеобщей истории РАН, одновременно разбираясь на достаточно высоком уровне в проблемах истории России в целом и проблемами истории народных, крестьянских движений, в частности… В дореволюционной и ранней советской историографии подобного рода специалисты все же существовали. Кроме брата будущего академика М.Н. Тихомирова Бориса об этом писал не долго занимавший пост заведующего кафедрой в Саратовском университете В.И. Веретенников. Б.Н. Тихомиров, как известно, пал жертвой репрессий, Любопытно, что Веретенников, выпускник Санкт-Петербургского университета, считается учеником Лаппо-Данилевского, соперника и конкурента Платонова! Занимался Веретенников почти всегда запретными для нашей историографии темами: органами сыска, Тайной канцелярией, генерал-губернаторствами екатерининской эпохи… Василий Иванович работал в конце жизни в Русском музее и как-то незаметно ушел из жизни в блокадном Ленинграде. Веретенников занимался историей всяких тайных дел и таким образом, видимо, вышел и на отклики иностранцев о борьбе сословий и социальных групп в истории России.

Весь сыр-бор, то есть возмущение яицких казаков, невыполнение ими требований властей, усиливавших тяготы их службы и повседневной жизни, был связан конкретно с войной, которую царское правительство вело с Турцией. Упрощенно и утилитарно, как это делали и делают многие историки, эти трения власти с казаками интерпретировать нельзя. Но и не следует, как это происходило в советской историографии сводить все к обострению классовой борьбы, усилению крепостничества, феодального гнета и т. п., и т. д. Яицкие казаки, как и многие обитатели восточных и западных окраин Российского государства, были старообрядцами, спасавшими себя и свою веру от гонений РПЦ, отнюдь не всегда поддерживаемых государственной властью, центральной и местной. Этот парадокс социальных отношений очень слабо отражался в марксистско-ленинской историографии, что давало немалую пищу разного рода противникам советской власти и коммунистической идеологии, тем же пайпсам и прочим советологам. Несомненно, что для ведения войны требовались все большие материальные, финансовые и людские ресурсы. Взять их можно было только на окраинах, но именно там скапливался наиболее неблагонадежный, оппозиционный власти, народ: раскольники, казаки, представители малых, некогда и даже совсем недавно, враждебных московской власти народов. Поводом для возмущения и затем восстания Яицких казаков стал ряд мероприятий хозяйственно-экономического, фискального и военно-организационного характера. Рыбные ловли, за счет которых в основном жили казаки, были предметом вожделения властей как центральных, так и местных. Суть притязаний властей как почти всегда и во всем заключалась в том, чтобы казаки работали, а доход шел бы в казну и местным воротилам из военного руководства и гражданской администрации. Дабы лишить казаков их вольностей, базировавшихся на свободе личной и хозяйственной власти, стремились превратить казаков в обычное феодально-податное сословие. Один из ретивых начальников, граф Чернышев, придумал для этого хитрый метод превращение казаков в легионеров, то есть фактически в обычных солдат. При этом их как солдат собирались брить, что для староверов было совершенно неприемлемо.

Казаки в ответ на посягательство на их традиции и обычаи не безмолвствовали. Сначала они боролись с местной казацкой властью, ставшей проводником царской политики. Из казацкой среды выделилось несколько лидеров, которые повели борьбу с атаманом и старшиной. Многие лидеры оппозиции сами принадлежали к старшине. Затем была направлена депутация в столицу. Там казаков с одной стороны стремились выловить и наказать, а с другой, – их прошения всё же доходили до императрицы и ее приближенных. Например, поддержку казакам оказывал Иван Орлов, брат Алексея и Григория.

На местах события шли обычным для тогдашней России порядком: власти наказывали зачинщиков и руководителей, в ответ казаки задерживали парламентеров от властей… Поскольку казаки имели оружие, а у властей не хватало сил и средств утихомирить казаков, сумятица продолжалась. В дело вступила, как водиться, божественная сила – нашлась чудотворная икона, испускавшая плач по поводу прошлых разборок казаков и власти: расстрелу казаков вооруженной командой…Беспорядки начала января 1772 г. кончились зверскими расправами казаков над частью старшины и некоторыми чиновниками, и воинскими начальниками, что не могло остаться без последствий…

Наказание батогами. С гравюры Тильяри по рисунку Пренса.

Гос. исторический музей

Как можно заметить, трактовка события, потрясшего Россию второй половины XVIII в. и оставившего неизгладимый отпечаток в сознании думающей части общества, то есть тех же дворян-помещиков, в основном, включая, естественно и А.С. Пушкина, можно трактовать в духе и стиле так называемой «истории повседневности», который у современных историков сводится к череде нелепых случайностей, недоразумений, непонимания действий властей, низами, невежества масс и т. п. и т. д. Но так трактовать историю Крестьянской войны начали еще в конце XIX в. Тот же Дубровин…Покровский и его ученики трактовали «Пугачевщину», как буржуазную революцию. Они были во многом правы, если исходить из ленинской трактовки революций в России 1905–1907 и 1917 гг. Действительно, это были буржуазные революции без буржуазии. А кто же занимал место буржуазии, замещал ее в качестве движущей силы? Крестьянство. Об этом, обобщая ленинские мысли и практику большевиков и споря с Троцким, писал Г.Е. Зиновьев. (см. его книгу 1926 года «Ленинизм»). У Сталина, вопреки расхожему мнению никаких теоретических взглядов на крестьянство не было. Были только практически-прагматические суждения и оргвыводы из них. Теоретически советские историки в крестьянском вопросе опирались напрямую на Маркса и Энгельса. В последние годы трудами Анфимова и Данилова акцент делался на пресловутые наброски письма В. Засулич, которые злодей Плеханов скрыл от партии и Ленин тоже, якобы не поминал всуе. Для нас, однако важнее работа Ф. Энгельса «Крестьянская война в Германии. В ней были сформулированы многие «классические» постулаты относительно крестьянства и перспектив его борьбы за свои права. Главными из этих постулатов были неспособность к самоорганизации и зависимость от более культурных городских слоев. Крестьянство оказывалось классом, отжившим свой век зависимым от других классов. Даже беглое знакомство с текстом Энгельса (фактология Циммермана, буржуазного немецкого историка), позволяет сделать вывод о том, сколь мало общего у немецких крестьян начала XVI в. и русских крестьян второй половины века XVIII. Советские историки периода расцвета СССР рьяно ссылались на работу классика. Для молодежи, не жившей в Стране Советов и тем паче не писавшие в те поры научных трудов, сообщим, что официально и непреложно методологической основой любой исторической работы, чему бы она, ни была посвящена, объявлялись труды классиков марксизма-ленинизма: Маркса, Энгельса, Ленина. Иногда к ним прибавлялся Сталин…Затем труды современного лидера партии и государства, например, Хрущева или Брежнева, цитаты из решений съездов, пленумов, конференций КПСС. Автор вступительной статьи к сборнику, изданному к 200-летней годовщине Пугачевского восстания Л.В. Черепнин, историк старой школы, подвергавшийся репрессиям по так называемому «Академическому делу» или делу академика Платонова. Большинство фигурантов этого дела обвинялись не только по уголовным статьям, но методологически в недооценке классовой борьбы в истории, как России, так и всех прочих стран. По этой причине, видимо, Черепнин высказывал ряд интересных, не шаблонных суждений. Так, он допускал возможность того, что крестьянское движение под водительством Е.И. Пугачева не было направлено против феодализма и крепостничества в целом или против отдельных феодалов, а за другой вариант феодально-крепостнического строя, например, того, что существовал в Речи Посполитой. В последующие годы вообще высказывались мысли о том, что объективно «Пугачевщина» послужила скорее укреплению и ужесточению крепостничества, нежели его расшатыванию и ослабления. Польский вариант реформирования аграрных отношений, взаимодействия помещиков и крестьян, несмотря на подчинение Польши России, был выгоднее крестьянам, чем все то, что делалось в коренной России, начиная с указа «О вольных хлебопашцах» и кончая столыпинской реформой. Результатом «Пугачевщины» могло стать разрушение Российского государства, его распад и захват по частям агрессивными соседями вроде Османской империи и Австрии. Семилетняя война, казалось бы, бессмысленная и не нужная, была реакцией на эту угрозу и значит на «Пугачевщину» тоже… Не зря историки старательно отделяли внешнеполитические события от внутриполитических. А ведь диалектика требует органичной увязки тех и других. Россия, на что обращали внимание многие историки, расширяясь территориально, укреплялась и внутренне.

Никто не посчитал, кого было больше в армии Пугачева: русских крестьян, казаков или башкирских воинов, давших в свое время отпор коннице Чингиз хана. Кроме башкир в армии Пугачева воевали и другие народы Поволжья и Урала.

Как представитель «старой исторической школы», пережившей гонения и ряд пересмотров методологии научного исследования, Черепнин пишет, отмечая несовершенства критической статьи П.Г. Рындзюнского и М.А Рахматуллина на трехтомник В.В. Мавродина (еще одного признанного корифея советской исторической науки). Павел Григорьевич Рындзюнский был как бы промежуточным звеном между «покровцами» и представителями старой исторической науки, положительно относился к своему коллеге по ГИМу и тезке Любомирову, ученику Платонова, и критически относившемуся к конкретике сплошной коллективизации, свидетелем которой он был, находясь в Ростове Великом. Черепнин подвергает сомнению утверждения рецензентов об антифеодальном характере программных требований инсургентов и, вообще, сомневается в том, что крестьянские войны могли уничтожить феодализм как общественно-историческую формацию и способствовать установлению нового строя, коим в соответствии с теорией Маркса мог быть только прогрессивный капитализм. Для начала академик цитирует одно из сомнительных, на его взгляд, суждений Рындзюнского и Рахматуллина об угнетенных массах. «Выходя за пределы разбираемого труда, рецензенты пишут: «Нечеткость анализа идейного содержания народного движения, в плане выявления его субъективной сущности, к сожалению характерна не только для авторского коллектива трёхтомника, но для ряда исследователей народных движений всего периода феодализма в целом: …именно это обстоятельство сильно тормозит изучение классовой борьбы угнетенных масс»» [4, с. 84]. «Думается, что такое широко обобщенное критическое замечание по поводу методологии изучения классовой борьбы неверно» – пишет Черепнин, – ибо основано на смещении двух понятий: “объективный смысл» или “объективная задача» борьбы и ее реальность. Опыт четырех крестьянских войн показал нереальность задачи ликвидации феодализма, пока не будут созданы для этого соответствующие социально-экономические условия, но нарастание этих условий определяло объективно содержание народных движений и было их объективным результатом» [5, с. 8–9].

Черепнин, конечно не мог остаться в тот период в стороне от оценок так называемого «нового направления в изучении предпосылок Великой октябрьской революции», но как специалист по другому периоду (хотя всем было ясно, что речь шла о фундаментальных основах марксизма, его формационной теории), но предпочел перевести обсуждение проблемы вызревания предпосылок нового строя в недрах старого и проблем механизмов (классовая борьба) перехода к новому строю в плоскость соотношения субъективного (осознания борющимися с феодальным гнетом классов задач этой борьбы) и соответственно осознания и объективизации этих задач в форме призывов приказов и т. п. распространявшимися Пугачевым и его сторонниками. В связи с этим нельзя не вспомнить анекдот, далеко не безобидный, как оказалось, для развития исторической науки и марксизма в целом. Идут рабы в Древнем Риме и несут плакаты с лозунгом: «Да здравствует феодализм – светлое будущее всего человечества!». Анекдот, повторим, далеко не безобидный, ибо в нем подрывались не только основы марксизма, как теории об объективном, независящем от воли и действий конкретных людей развитии человеческого общества, но и теория прогресса и его критериев. Иными словами, проповедовался нигилизм и обскурантизм и крайний релятивизм, и агностицизм. Субъективный фактор развития абсолютизировался и тем самым подвергался сомнению тезис о направляющей и руководящей роли КПСС, – партии, приведшей нашу страну к первой в мире социалистической революции и т. п., и т. д.

Академик от принципиального спора уклонился, но проблема осталась…И она, эта проблема распадается на ряд других, тесно между собой связанных. Марксистская парадигма, что в ней достаточно быстро углядел В.И. Ленин, Б.В. Савинков, возможно вслед за ними и Л.Д. Троцкий, не разработала взаимосвязь базисных и надстроечных элементов, составляющих ее. Маркс, на наш взгляд, классовую борьбу, как движущую силу развития, как проявление объективных противоречий между стабильностью производственных отношений и подвижностью производительных сил, узрел только в ходе революций, то есть кардинальной ломки существующих порядков. Борьба классов, которая приводила к смене политических режимов в рамках одной, буржуазной формации была им описана на примере социальных пертурбаций во Франции первой половины XIX в. Классовые сражения Великой французской революции, приведшие к смене феодализма капитализмам, он не описал и не проанализировал в русле своей же социологической концепции. Объективную зрелость капиталистических (а возможно и перезрелость) во Франции он констатировал, но конкретно-исторический механизм перехода он не описал, предоставив эту работу историкам-профессионалам. Вопрос этот оказался слишком тонким и своеобразным и до сих пор решается каждым историком индивидуально, в зависимости от идеологических установок, господствующих на настоящий момент в стране и в мире.

Нерешенных научных проблем связанных с истории крестьянских войн и самой крупной из них в России – «Пугачевщины», как можно заметить много и конкретного и общеметодологического свойства.

Указы, с которыми обращался к башкирам и русским жителям Урала уже, казалось бы, разбитый Пугачев, оказывали ошеломляющее воздействие. В них он давал вольность всем, как несколькими годами ранее была она предоставлена дворянству, призывал бить и уничтожать правительственные войска и всех, вообще царских чиновников. Правительству пришлось ослабить разного притеснения государства и дворян в Великоросских губерниях. Губернаторам приходилось сбавлять обороты административных преобразований, производившихся естественно за счет и руками податного населения. Феодально-крепостнический гнет, таким образом, все же уменьшался. Это в свою очередь, усиливало симпатии к Пугачеву, тягу населения к его движению.

Любопытно, что к Пугачеву явился Евстафий Долгополов, ржевский купец, делавший поставки в Ораниенбаум и часто встречавшийся с царем Петром Федоровичем. Долгополов не только не выдал Пугачева, но стал его ближайшим соратником, интеллектуальным ресурсом так сказать! Долгополов не мало сумняшися заявил, что привез отцу вести от сына Павла…

После такого пассажа казаки стали просить Пугачева скорее идти на Москву и занимать положенный ему трон…

Контакты правительственных войск с армией Пугачева очень часто приводили к тому, что часть их переходила на сторону инсургентов.

Из пригорода Оса, обложенном войсками Пугачева прислали старого сержанта, который признал в Пугачеве Государя и вернувшись рассказал об этом войскам и жителям…Утром 21 июня 1774 г. войска во главе с майором Скрипицыным и поручиком Пироговским вышли из крепости и преклонили колени перед Пугачевым, как перед Царем! Пугачёв картинно простил всех за сопротивление законному Государю. Скрипицын был назначен командовать вновь образованным Казанским полком…Солдаты были переодеты в казацкую одежду, а майор произведен в полковники. Майор, правда в этот же день был повешен вместе с капитаном Смирновым. Оказалось, что Скрипицын и Смирнов написали письмо в Казань обо всем произошедшем и готовились отправить его, но были выданы ещё одним офицером Минеевым, ставшим доверенным лицом Пугачева и получившим звание полковника.

Пользуясь малочисленностью и несогласованностью действий правительственных сил Пугачев дошел до Казани.

Там в заключении находилась жена Пугачева с тремя детьми. Их освободили, но Емельян Иванович заявил, что это жена и дети друга его Пугачева, замученного царскими прислужниками…12 июля 1774 г. Казань была захвачена и сожжена, храмы разорены, масса народу перебита, что неудивительно: среди повстанцев было много старообрядцев и мусульман – башкир.

Пугачев не взял казанский Кремль, в котором укрылись около тысячи его противников, включая около 500 профессиональных военных вместе с генерал-майором П. Потемкиным троюродным братом фаворита. Как сражаться с повстанцами и побеждать их знал, похоже, только подполковник Михельсон! Его то все и ждали. Михельсон пришел и разбил армию Пугачева, который предпочел ретироваться, потеряв многих из своих неумелых воинов. Он, правда, тут же получил пополнение из крестьян, доведя численность своего войска до 15000. По официальным данным правительственные силы взяли в плен до 10000, из которых были и солдаты, и заводской люд, отпущенный под присягу по домам. Солдаты были раскиданы по командам.

Михельсон и даже его солдаты были щедро вознаграждены. Демидов лично наградил Михельсона.

Преследовать Пугачева сил у Михельсона не было, и тот, рассылая повсюду своих эмиссаров, двинулся в неизвестном направлении, как казалось многим чуть ли не на Москву.

Эмиссары Пугачева находили отклик у крестьян, те создавали отряды и вешали помещиков.

Таким образом становилось все более ясным, что сила Пугачева не в его царском достоинстве, не в армии, хотя и многочисленной, но плохо обученной и небоеспособной, а в его классово заостренной антипомещичьей агитации среди крестьян. Дворян по указу Пугачева крестьяне свозили в его ставку, где он спрашивал довольны ли крестьяне своим помещиком. Довольство высказывали немногие. Тех, кем крестьяне были довольны, отпускали. Остальных вешали. Помещики разбегались, кто куда… Наступала анархия! Споров по поводу земли и дележа урожая (июль-август) было немало. Крестьяне, как водится, верили, что новый народный царь решит сразу все проблемы: бедных обогатит, голодных накормит, несправедливости разом устранит. Ничего, естественно из этого не получалось, но дворян продолжали вешать…Некоторые соратники Пугачева вешали местных чиновников с женами без всякой вины. Местных жителей это несколько обескураживало и озадачивало. Пугачев говорил, что его распоряжений на эту расправу не было, но мол что теперь поделаешь! Одним словом, революционное насилие имеет свои издержки…В одном из Поволжских городков дворяне при известии о приближении Пугачева, собрались и решили, что, если мятежников будет не более 500, оказать сопротивление, а если более – встретить с хлебом солью… Жители ямской слободы встретили Пугачева хлебом-солью, предварительно выдав местных чиновников, которых прилюдно высекли, но не казнили.

Пушкин писал, что «Пугачев бежал, но бегство его казалось нашествием» [3, с. 89], было подобно пожару…На правом берегу Волги разгоралось пламя крестьянской войны… Пугачев взял Пензу и Саратов, откуда успел удрать поэт и придворный льстец Державин. Пушкин живописно и очень правдиво для дворянина описывает ход восстания на Волге. При Пугачеве оказались и некоторые поляки-конфедераты, и протестантские пастыри и немецкие колонисты…Не удалось ему взять Царицын, ни с суши, ни с водной акватории…В Москву, видя малую активность своих военачальников, собиралась ехать сама Екатерина. Ее сонм фаворитов и подхалимов от этого шага сумел отговорить. Собирались приглашать Суворова, но, Румянцев отговорил, мотивируя, что приглашение уже ставшего легендой в Европе полководца для войны с мужичьем, может уронить престиж Российской державы. Возможно причиной не вызова Суворова было то, что война с Турцией продолжалась и только 23 июля закончилась, и Суворов, таки повоевал с Пугачевым. Для начала командовать войсками было поручено брату одного из фаворитов царицы Никиты Панина Петру. Ситуация оставалась сложной еще и потому, что помимо крестьян и инородцев Пугачева поддерживало православное духовенство, причем не только нижних разрядов, но и некоторые архимандриты. Синоду было предписано арестовывать тех священнослужителей, кто приветствовал Пугачева, лишать их сана и т. п.

Без предательства в собственных рядах Пугачева дело, однако, обойтись не могло. Яицкие казаки послали для переговоров того самого Ржевского купца Долгополова, который общался с Петром Фёдоровичем в Ораниенбауме. Послали его к одному из убийц государя графу Григорию Орлову. Круг замкнулся…

Долгополова отпустили якобы в Нижний Новгород за порохом. При сем была сыграна еще одна комедия: Долгополов при народе обещал привезти цесаревича Павла Петровича. По сговору казаки должны были пленить Пугачева и, доставив в Муром, передать капитану Преображенского полка Галахову. Заняв в начале августа вторично Пензу, Пугачев, несмотря на мирную сдачу города местными правда низовыми властями, грабежей не предотвратил и издав соответствующий манифест, вызвал всеобщее возмущение помещичьих крестьян, которые даже бросили уборку полей…

События, предшествовавшие захвату Саратова в начале августа 1774 г., отражают и слабость противников Пугачева, и его силу. В Саратове проявилась несогласованности действий разного рода властей и отсутствие общего руководства (до назначения П. Панина) подавления движения. В Саратове формально комендантом был назначенный на эту должность губернатором, находившимся в Астрахани, полковник Бошняк. Кроме того, в городе находились статский советник Ладыженский, и поручик Преображенского полка Г.Р. Державин. Ладыженский был специалистом по фортификациям, а поэт был послан еще Бибиковым в Вольск, тогда именовавшийся Малыковкой для разведки и препятствованию распространению влияния Пугачева на население. Полномочия Державина были более, чем неясные, но он, объединившись с Ладыженским, всячески мешал Бошняку в организации обороны Саратова. Только после того как Державин и Ладыженский под благовидными предлогами ретировались из Саратова, Бошняк смог сконцентрировать усилия по обороне города. Однако значительное число казаков, посылавшееся навстречу повстанцам, переходили на их сторону…

Михельсон и другие царские командиры шли следом за Пугачевым, но настичь его не могли. К Саратову Михельсон подошел 14 августа (Саратов был взят Пугачевым неделей раньше).

Приближение армии Пугачева к родному Дону парадоксально ухудшило его положение, ибо слишком много становилось людей, знавших кто он на самом деле. Жене Софье Дмитриевне он приказал называть себя женой замученного властями казака Пугачева…Под Саратовом к Пугачеву присоединилось немалое число немецких колонистов. Державину, вновь появившемуся в Саратове, пришлось писать воззвание к ним. Затем к Пугачеву пришли крестьяне и заводские рабочие с Урала…

При соприкосновении с донскими казаками, многие переходили в мятежный стан, но многие из перешедших узнавали в Петре III хорунжего Емельяна Пугачева…

Под Сарептой войска Пугачева были в очередной раз биты Михельсоном. А 2 сентября без всякого конвоя в Царицын прибыл Суворов.

На луговой, левой стороне Волги у бывших соратников в виду того, что они будто бы поняли, что перед ними не Петр, а Емельян Пугачев, созрел замысел связать самозванца и передать властям.

Капитан-поручик Маврин освободил часть яицких казаков и дал им вернуться в родные места. Кнут и пряник, как всегда, дополняли друг друга. Казакам раздавали муку и другую провизию, а те в свою очередь проклинали самозванца, сбившего их с пути истинного…

Пленили Пугачева его соратники: Творогов, Чумаков и др. до смешного просто. Он было попытался уйти верхом, но был настигнут и связан. Затем его развязали и он, захватив оружие, пытался поднять рядовых казаков против старшин и даже пытался застрелить Чумакова. Силы были неравны. Никто не поддержал бывшего императора, и дело было сделано окончательно. Заковал Пугачева в кандалы Маврин, а казаки, его приведшие были отпущены на поруки. Вскоре был пленен с небольшой группой казаков соратник Пугачева Перфильев. Его буквально принудили вернуться в Яицкий городок, где он после перестрелки был арестован.

16 сентября в Яицкий городок прибыли Суворов и князь Голицын, желавшие лично убедиться в поимке Пугачева. П.М. Голицын и многие другие якобы бившиеся с самозванцем, включая Державина, поспешили отрапортовать Панину о поимке Пугачева. Курьеры с новостью летели наперегонки, дабы первыми успеть быть обласканными властями. Началась и борьба за право владеть поверженным самозванцем между П. Потемкиным и П. Паниным. Последний приказал (!) Суворову доставить «злодея» к нему в Симбирск. Как старший начальник Суворов взял Пугачева под стражу и доставил главнокомандующему Панину. Конкурентная борьба за право «владеть» Пугачевым привела в дальнейшем к вражде придворных клик, нанесшей много вреда России.

Подведем итоги. Восстание обнажило серьезные проблемы в управлении страной. Многие местные начальники, ссылаясь на недостаток сил, сдавались на милость Пугачёва. Более того, на сторону его переходили не только казаки, но и солдаты регулярных войск вместе с некоторыми командирами. На местах, как это отчетливо показали события в Саратове, не было единства не только военных и гражданских властей, но иных своеобразных структур (управление переселенческими колониями и т. п.). Конкурентная борьба многочисленных начальников, очень напоминавшая местничество, катастрофически мешала борьбе с внутренней угрозой, от кого бы она не исходила.

Пугачев был пленен, но пугачевщина на этом не закончилась. По всем губерниям появлялись свои маленькие Пугачёвы, крестьянские вожди, успешно сражавшиеся с правительственными войсками. Салават Юлаев и по сей день значится среди героев башкирского народа. Его именем назван хоккейный клуб, один из сильнейших в стране. Именно Суворову было поручено Паниным разбить башкирских повстанцев.

Пугачев был страшен властям как миф и легенда. Назначение Панина, о котором знали, что его брат является воспитателем наследника престола Павла, вызвало в народе слухи о том, что Петр Панин едет к Государю Петру с хлебом солью…Бороться с пугачёвщиной только военными средствами было бесполезно. Его разгром и пленение не успокаивали народные массы. Чтобы опровергнуть эти домыслы именно Панин приказал всех пойманных бунтовщиков не просто казнить, а четвертовать и трупы помещать на перекрестки важнейших дорог. Суворов в той ситуации выступал в роли доверенного лица Панина, его, грубо говоря, агента, которому поручалось исполнение разного рода миссий, отнюдь не военного характера. Например, призрение дворянских девиц, попавших в лапы «злодея». Дал Панин поручение Суворову насчет тех шести или более не крестьян, кои поддержали Пугачева. Имелись в виду дворяне, офицеры, священнослужители, купцы и т. п. Держать их под стражей было накладно. Продовольствия не хватало и для войск, в обилии собранных по всей стране и перемещенных в зону действия повстанцев. Панин приказал Суворову казнить всех пугачевских чиновников, но числом не более 50-ти. Военнослужащих и дворян Панин приказал оставить в заключении. Священников лишить сана. Казнить 300 по одному. Остальных высечь жестоко.

Гуманистка-царица, отмечая, что без жестокого наказания участников Крестьянскую, читай Гражданскую войну, закончить нельзя, призывала к возможно меньшему пролитию крови… На местах, однако, думали иначе, тем более, боевые действия продолжались и после пленения Пугачева. Дворяне мстили погромщикам, крестьяне продолжали громить экономии и убивать помещиков. В общем продолжалась классовая борьба в самых жестких и жестоких формах. Выезжая в Пензу граф Панин в назидание жителям Нижнего Ломова, поддержавших Пугачева приказал на всех перекрестках поставить виселицы и колеса. Перед публичной казнью инсургентов в Пензе, власти представили перед Паниным дворянских вдов и сирот, потерявших отцов и мужей…Таким образом царские власти пытались оправдать и объяснить жестокость публичной расправы над участниками восстания.

В Симбирске склока по поводу лавров за поимку самозванца продолжалась. Панин пытался изобразить победителем Пугачева Суворова. Претендентами на эту роль были и Петр Потемкин, и Иван Михельсон. В Симбирске же был написан неизвестным художником портрет самозванца.

Следует отметить, что популярность Пугачева была настолько велика, что, чтобы нейтрализовать его влияние, его требовалось демонстрировать народу. С его поимкой бунты пошли на убыль, но не повсюду с одинаковой скоростью.

В Башкирии восстание под руководством Салавата Юлаева и его отца Юлая продолжало разгораться. Для подавления его как раз и был направлен Суворов.

Об истреблении памяти о «пугачевщине» написано немало. Самым ярким примером выкорчевывания памяти о событиях Крестьянской войны служит переименования реки Яик в Урал, а казачьего войска из Яицкого в Уральское. Были и другие примеры административно-географического творчества. Так, станицу Зимовейскую, родину Разина и Пугачева решено было перенести на новое место и переименовать в Потемкинскую, но не в честь фаворита, а в честь Петра, якобы главного сокрушителя Пугачева.

Мистики и мистификаций вокруг имени Пугачева сформировалось немало. Так сержант Аристов вместе с беглым солдатом Андреем Козьминым, перемещаясь нелегально в Таганрог к брату, распространяли слух о том, что Пугачев жив и находится в Казани с войском.

В ходе следствия выяснилось, что Казанский архиепископ Вениамин в дни осады города передал через своих подчиненных взятку в 3000 руб. золотом Пугачеву, чтобы тот не разорил его дом в Вознесенском монастыре и не убил его самого. В ходе вторичного расследования допроса самого Пугачева и его ближайших соратников, выяснилось, что никаких денег архиепископ Пугачеву не передавал и был оклеветан, и что Потемкин давил на свидетелей. Его репутация в глазах Екатерины была подорвана. Возможно интрига была направлена против фаворита.

Наказание кнутом. С французской гравюры неизвестного художника. Гос. исторический музей

Помимо выяснения связей Пугачева с РПЦ, Екатерину интересовал и заграничный след в народном антипомещичьем, а значит антигосударственном движении. В октябре были получены письма княжны Таракановой к султану и верховному визирю Османской империи. В них принцесса Елизавета, якобы дочь Елизаветы Петровны и Разумовского писала, что известила о своем желании приехать в Константинополь Пугачева. Вместе с Таракановой находился и Радзивил, претендент на Польскую корону. Одним словом, готовилась очередная коалиция антироссийских сил (точнее анти-Екатерининских. – А.К.). Самозванка предлагала отвергнуть все переговоры о мире с Россией и продолжать войну, используя пугачевское движение. О французском следе в «Пугачевщине» писал Потемкину Григорий Орлов. Скорее всего Орлов этими намеками хотел вернуть утраченное влияние при дворе. Пугачев и его сподвижники контакты с заграницей отрицали. Однако при поражении войск Пугачева у Сальникова завода было захвачено неизвестно откуда взявшееся знамя Голштинского полка…Случай с Вениамином показывал, что при пристрастных допросах, то есть с применением пыток, подследственные могли наговорить много лишнего. Державин, однако, считал, что Вениамин хитер и изворотлив… Тем не менее, императрица просила умерить применение пыток, дабы всю истину о происшедшем узнать. Требование Екатерины свидетельствовало о том, что у нее были подозрения в участии лиц из ее окружения в «деле Пугачева».

Суд над Пугачевым и его сообщниками начался 30 декабря 1774 г. в Кремле. Судить должны были сенаторы, то есть члены Сената, высшей судебной инстанции империи. Екатерина явно старалась придать судебному разбирательству видимость законности, а не расправы с бунтовщиками. Все процедуры закончились к началу января. На исполнение приговора должна была приехать Екатерина с двором. По приговору, вынесенному 9 января Пугачева должны были четвертовать, голову воткнуть на кол, а части тела разнести по сторонам города. Чику Зарубина таким же образом должны были казнить в Уфе. Остальные подсудимые «гуманно» наказывались поркой и вырыванием ноздрей… Дворян Швановича, Юматова и Горского лишали чинов, но не пороли.

Московский полицмейстер Архаров (!) объявил, что казнь состоится на Болотной (Болоте) 10 января в 10 утра. Архаров громко спросил у Пугачева: он ли станицы Зимовейской казак Емельян Пугачев. На вопрос был получен утвердительный ответ. Афанасий Перфильев, которого казнили вместе с Пугачевым стоял неподвижно. Он ни в чем не покаялся перед церковными иерархами и с ужасом ждал Божьей кары…Пугачев перед казнью кланялся и просил прощения у православного народа. Пушкин утверждал, что четвертование было заменено отрублением головы в последний момент… Болотов утверждал, что сделано это было спонтанно к неудовольствию экзекуторов. В этом акте, возможно, проявилось народное уважение к Емельяну Ивановичу! Что стало с палачом, изменившим процедуру казни неизвестно… На следующий день генерал-прокурором Вяземским на Красном крыльце было объявлено прощение 9 сподвижникам Пугачева, которые домой, однако, не вернулись, а были высланы в Ригу…

Список источников и литературы

1. Куренышев А.А. Борьба течений и школ в исторической науке России // Проблемы новой и новейшей истории России / сост. В.Я. Гросул. М.: АИРО – XXI, 2022. С. 223–235.

2. Маньков А.Г. К вопросу о зарубежных откликах на восстание под предводительством С.Т. Разина // Крестьянские войны в России XVII–XVIII веков: проблемы, поиски, решения. М.: Наука, 1974. С. 353–369.

3. Пушкин А.С. История Пугачева // Пушкин А.С. Собрание сочинений в десяти томах. М.: Изд-во Худ. лит., 1962. Т. 7. С. 7–149.

4. Рындзюнский П.Г., Рахматуллин М.А. Некоторые итоги изучения крестьянской войны в России 1773–1775 гг. // История СССР. 1972. № 2. С. 71–88.

5. Черепнин Л.В. Введение. Об изучении крестьянских войн в России XVII–XVIII вв. (К теории проблемы) // Крестьянские войны в России XVII–XVIII веков: проблемы, поиски, решения. М.: Наука, 1974. С. 5–25.

6. Шаркова И.С. La Gazette de France о Крестьянской войне под предводительством Е.И. Пугачева // Крестьянские войны в России XVII–XVIII веков: проблемы, поиски, решения. М.: Наука, 1974. С. 380–389.

Виктор Яковлевич Мауль

Тюменский индустриальный университет, Нижневартовск, Россия

Емельян Пугачев и комендантская дочка

(казус из истории русского бунта XVIII столетия)[4]

Интерес к пугачевскому бунту, давно ставший историографической традицией, в последние годы переживает заметный спад. Популярные прежде сюжеты из истории, так называемой, «классовой борьбы» необоснованно считаются утратившими свою актуальность. Сказанное также усугубляется ошибочной уверенностью в достаточной разработанности пугачевской проблематики. Историкам не хватает осознания того очевидного обстоятельства, что новые исследовательские стратегии, сформированные из многочисленных комбинаций междисциплинарных подходов, сегодня дают уникальный шанс увидеть русский бунт XVIII столетия в существенно ином ракурсе, нежели прежде. В частности, значительные познавательные прорывы представляются возможными при микроисторическом взгляде на бунтарские страницы прошлого. По справедливому мнению ученых, микроистория «означает не разглядывание мелочей, а рассмотрение в подробностях». Она характеризуется «интересом к преимущественно частным историческим “микромирам», или “малым жизненным мирам», тем самым “малым областям», в центре которых стоит отдельный человек» [9, с. 193, 195].

Помещенная под такой герменевтический «микроскоп», хорошо известная событийная канва пугачевщины предстает в виде конкретных человеческих судеб, тем самым обеспечивая более глубокое понимание яркого феномена российской истории. Причем совсем не обязательно, чтобы акцентировались личности большого исторического масштаба, не меньший интерес вызывают фигуры «второго» или «третьего» плана, какой, например, была обычная девушка Татьяна Елагина (в замужестве – Харлова), ставшая одной из первых жертв «восстания масс». Ее трагически оборвавшуюся жизнь, казалось бы, можно считать вполне заурядным эпизодом на фоне пугачевского бунта. О насильственных действиях бунтовщиков сохранилось много других впечатляющих примеров, но именно данный случай еще в дореволюционный период был растиражирован в качестве символа не только вопиющей жестокости Е.И. Пугачева, но также его мужской похоти и человеческой нечистоплотности. Подобные морализаторские маркировки уже в наше время были подхвачены любителями ниспровергать былые авторитеты. Суровость прозвучавших безапелляционных суждений и оценок диктует потребность тщательного анализа их обоснованности и оправданности.

Пугачев

Известно, что указанная драма разыгралась в коротком временном промежутке с конца сентября до начала ноября 1773 г. неподалеку от Оренбурга. Примерно за полгода до того, в феврале месяце, в Татищеву крепость прибыл новый командующий полковник Г.М. Елагин вместе с женой и двумя детьми Татьяной и Николаем. Вскоре состоялось знакомство новоселов с комендантом соседней Нижне-Озерной крепости 42-летним майором З.И. Харловым, а уже в первой половине апреля (предположительно с 7 по 13 число) справляли его свадьбу с их 17-летней дочерью. Однако семейная идиллия молодоженов оказалась недолгой. В середине сентября того же года на Яике вспыхнул пожар всероссийского бунта. Первые недели ознаменовались «триумфальным шествием» повстанческого войска, захватывавшего одну за другой крепости Нижне-Яицкой дистанции. Тревожная обстановка побудила Харлова отправить супругу под присмотр родителей, ибо лучше укрепленная Татищева крепость казалась более безопасным местом. Тем не менее, 26 и 27 сентября оба оборонительных форпоста быстро пали под напором пугачевцев, с их защитниками безжалостно расправились, а детей Елагина взяли в плен. Но уже 3 ноября в одночасье овдовевшая и осиротевшая Харлова со своим 11-летним братом внезапно были расстреляны [11, с. 351–356; 12, с. 73–81].

Надо заметить, что в письменных источниках пережитые ими бедствия нашли довольно лаконичное отражение. Сам Пугачев лишь единожды, на допросе в Яицкой секретной комиссии, вспомнил о захвате комендантской дочки с родным братом. Когда восставшие, торжествуя успех, «хотели их заколоть, то я в сем им воспретил и велел ей сесть в каляску», отправив «з берденским казаком к нему на квартиру». Не без горечи он признавался, что спустя время недовольные таким решением пугачевцы «выехали под дорогу и убили ее и з братом до смерти за то действительно, что я ее любил. Как о чем мне было сказано после, и я об ней сожалел» [2, с. 84, 86].

В «Летописи» об осаде Оренбурга с чьих-то слов П.И. Рычков привел новые живописные детали про «несчастливую молодую и, как слышно было, хорошего вида женщину», которую «держал он злодей при себе и ночевал с нею всегда в одной кибитке; а потом осердясь на нее по наветам его любимцев, отослал от себя в Бердскую слободу, где наконец приказал ее убить и с братом ее. Сказывали, что некоторые тело ее видели в кустарнике брошенное в таком положении, что малолетный ее брат лежал у нее на руке» [13, с. 91].

Вот, по сути, все дошедшие до нас скупые и противоречивые сведения об обстоятельствах последних дней несчастных страдальцев. Преимущественно на их основе была сконструирована романтическая история о скоротечной, но бурной любви «красавицы и чудовища» в обрамлении кипящих страстей с горьким финалом. Причем, в глазах создателей псевдонаучной фантазии поведение Пугачева однозначно заслуживало нравственного порицания. Первым к этому приложил руку А.С. Пушкин, не только познакомившийся со многими ранее засекреченными пугачевскими материалами, но значительно дополнивший их записями рассказов очевидцев или потомков событий [12, с. 71–75]. Важно отметить, что поэт владел не полной информацией, ибо «несмотря на неоднократные запросы», так и «не смог получить доступа к протоколам допросов Пугачева». А потому принял «версию своих источников» о расправе, учиненной, якобы, «с ведома Пугачева и даже по его приказу» [11, с. 356]. Исследовательская добросовестность Пушкина не оставляет сомнений, что в случае знакомства с иными данными, его трактовки всего сюжета и главных действующих лиц были бы заметно скорректированы. Но недостаток репрезентативных фактов не предоставил ему такой возможности.

Видимо на основе устных казачьих преданий Пушкин пришел к убеждению, что молодая «Харлова имела несчастие привязать к себе самозванца», между ними установились доверительные отношения, и она «одна имела право во всякое время входить в его кибитку». Такой близостью к «надеже-государю» девушка «встревожила подозрения ревнивых злодеев, и Пугачев, уступив их требованию, предал им свою наложницу» [14, с. 27, 46].

При наличии художественных элементов, в «Истории Пугачевского бунта» прослеживается стремление точно следовать документальным и мемуарным свидетельствам информаторов. С уважением к источникам и, по возможности, беспристрастно описывали разыгравшуюся мистерию дореволюционные авторы обстоятельных трудов от П.К. Щебальского и Д.Л. Мордовцева до Н.Ф. Дубровина и А.И. Дмитриева-Мамонова, которые упоминали об этой «маленькой трагедии». Большинство же советских историков, заинтересованных в героизации «непорочного» образа «выдающегося вождя трудящихся масс», предпочитало не вспоминать о столь неприглядном казусе из его биографии.

Однако не всем исследователям, бравшимся освещать тему, удавалось аксиологически дистанцироваться от нее или удержаться на тонкой психологической грани между рациональной строгостью ученого и свободным полетом мысли служителя муз. Некоторые изрядно приукрасили свои тексты, «сдобрив» их, по преимуществу, уничижительными для народного «царя-батюшки» штрихами и домыслами. Так, один из них считал весьма вероятным, что Харлова «не наружно только (Пугачева провести было трудно) была с ним дружна, а почувствовала нечто другое, противоположное страху и отвращению, которые он должен был-бы ей внушить началом своего знакомства». Из ниоткуда вдруг родились утверждения, будто он «принимал в иных случаях ее советы», а пугачевские сподвижники «боялись смягчающего влияния молодой прекрасной женщины на их сурового предводителя», почему и поспешили от нее избавиться, воспользовавшись отсутствием Пугачева в лагере [1, с. 614, 616].

Другой автор предпочел поддержать мнение о прямой причастности Пугачева к расправе над Харловой. При этом без каких-либо оснований взял на себя смелость заявить, что «сообщники» Пугачева «расстреляли ее вместе с братом», но прежде «натешившись вдоволь» [4, с. 147]. Казалось бы, в давно известную картину страстей внесено всего лишь одно небольшое уточнение, но бросающее совсем иной отсвет на моральный облик Пугачева и пугачевцев.

Чаще же всего в эпигонской литературе просто пересказывались пушкинские строки о событиях в Нижне-Озерной и Татищевой крепостях, хотя нравоучительные сентенции сочинений намеренно усиливались осуждающими эпитетами в адрес повстанческого руководителя: «кровожадный тиран», «кровавая оргия», «изверг и садист» и т. п.

В отличие от Пушкина, позднейшие критики Пугачева были знакомы с его показаниями, впервые опубликованными в 1858 г. Однако не захотели поддержать высказанную в них точку зрения, не сочли нужным принять в расчет ту оправдательную логику, которая не вписывалась в принятые ими истолкования эксцессов «бессмысленного» и «беспощадного» русского бунта. Созданный их стараниями обличительный нарратив о «вероломном злодее» насыщен исключительно негативными коннотациями. Но даже на таком отнюдь не комплиментарном фоне особняком смотрится эмоциональный порыв М.И. Цветаевой, под влиянием «пугачевских» страниц Пушкина упрекнувшей «императора казаков» в страхе перед сотоварищами и предательстве своей возлюбленной. «Пугачев здесь встает моральным трусом», – считала поэтесса, и далее проводила любопытную параллель между отношениями Харловой с «завожделевшим» ее триумфатором и легендарной love-story Стеньки Разина и персидской княжны. «Пугачев и Разин – какая разница! Над Разиным товарищи – смеются, Разина бабой – дразнят, задевая его мужскую атаманову гордость. Пугачеву товарищи – грозят, задевая в нем простой страх за жизнь ‹…› В разинском случае – беда, в пугачевском – низость. В разинском случае – слабость воина перед мнением, выливающаяся в удаль, в пугачевском – низкое цепляние за жизнь. К Разину у нас – за его Персияночку – жалость, к Пугачеву – за Харлову – содрогание и презрение. Нам в эту минуту жаль, что его четвертовали уже мертвым» [18, с. 243, 244].

Мнения Цветаевой и других исследователей иллюстрируют практически единогласный обвинительный «приговор», казалось бы, не оставляющий Пугачеву шансов на возможность оправдаться. Пытаясь все же разобраться в непростой драматичной коллизии, рассмотрим предъявленные ему претензии, будто в эпизоде с Харловой он поступил не просто жестоко, но по-человечески подло, тем самым навечно запятнав свое имя печатью безнравственности.

Оба упрека представляются, как минимум, дискуссионными. В связи с ними уместно вспомнить подходящее по смыслу замечание К. Маркса о чрезвычайном удобстве быть ««либеральным» за счет средневековья» [5, с. 666]. Поведение Пугачева, в самом деле, плохо коррелирует с нормами «морального кодекса строителя коммунизма», и даже в критериях книжного гуманизма эпохи Просвещения он, несомненно, был не на высоте. Но он «и не мог быть мягкосердечным, «человечным» человеком: такие люди никогда ни в одной стране не становились вождями массовых вооруженных народных выступлений, руководителями великого множества отнюдь не добросердечных людей» [3]. Последнее написано не о Пугачеве, но кажется, словно бы заготовлено специально для него.

Можно еще добавить, что он вовсе не обладал эксклюзивным правом на бесчеловечность, и отличался ничуть не большей жестокостью, чем, например, подавлявшие пугачевщину граф П.И. Панин и его подручные. Отнюдь не светочами добродетели были те похотливые помещики, после насильной близости с которыми крепостные девки лезли в петлю или топились в реке, о чем красочно и в подробностях живописал В.И. Семевский. Упомяну далеко не единственный в «своем роде» его рассказ о помещике, который не только сам «изнасиловал множество девушек», но «любезно угощал ими и своих гостей, при чем для более важных или приехавших в первый раз выбирались невинные, хотя бы им было 12 лет» [15, с. 317–318].

Совсем не о высокой гуманности «великой Екатерины» свидетельствует ее приказ о пожизненном заточении в крепость ни в чем не повинных жен и детей Пугачева, где им и пришлось сгинуть. О, так сказать, «милосердии» всесильных властителей трона и их присных многое могли бы рассказать жертвы дворцовых переворотов и тайных интриг, столь характерных для XVIII столетия, и т. д. Поэтому причины «беспощадности» бунтовщиков зависели отнюдь не от личной жестокости Пугачева, кого-либо из его окружения или любого участника протестующей толпы. Кажущиеся нам грубыми нравы императивно обусловливались жизненными условиями и общественными настроениями своего времени. Историк Д.Л. Мордовцев верно писал о «микрокосме» тогдашнего «деморализованного общества, которое, начиная от лиц, стоявших у престола, и кончая голью кабацкой, ‹…› воровало, мошенничало, грабило, доносило», а потому едва ли было возможно не «пропитаться» «ходячей, практической идеей века» [10, с. 17–18].

Имеется еще одно обстоятельство, которое необходимо учитывать любому ученому, пытающемуся понять восставших – искреннее признание ими собственного предводителя Петром III. Оправдывая свое «высочайшее предназначение», он обязан был обрушивать на «изменников» «царскую грозу». В рамках народного монархического сознания иное поведение «третьего императора» казалось бы подозрительным и чреватым вероятностью разоблачения. Значит, его насильственные действия были детерминированы, в том числе, социокультурными факторами, предписаны исполняемой ролью [7, с. 108–159; 8, с. 53–55]. На допросе Пугачев имел основания утверждать: «сам я столько жесток отнюдь не был» [2, с. 103].

Надо признать, что для критических эскапад в адрес Пугачева выбран не самый удачный повод, в том смысле, что аргументация его человеческой низости именно примером Харловой выглядит не слишком убедительной. Она основывается на недоказанной мысли Пушкина об их взаимной привязанности. Однако лапидарные сведения, частично подтверждающие правоту поэта, содержатся только в неизвестных ему показаниях Пугачева, которые, как правило, не принимались в расчет последующими авторами. Других же документированных фактов подобного рода не существует, и вряд ли их могут заменить смешанные с вымыслом семейные предания пушкинских собеседников. Но если игнорировать единственное свидетельство от первого лица, то в поступках бывалого казака усматривается простое физиологическое влечение, не более того. Потребительское отношение к женщинам – явление, с давних пор распространенное на Дону, где вплоть до конца XVIII в. сохранялся обычай брака на майдане, и никогда не было ничего подобного рыцарскому культу прекрасной Дамы. Поэтому праведные филиппики, призывающие признать такое поведение этически недопустимым, антиисторичны и, в лучшем случае, говорят лишь о ханжеской наивности. В любом случае стоит прислушаться к словам дореволюционного историка Н.Н. Фирсова, считавшего, что «Пугачева в его “императорском» сане можно было бы смело поставить на одну доску с матушкой-императрицей, как известно, тоже не избежавшей соблазнов своего положения, соблазнов, за которые русский народ заплатил куда дороже, чем за амурные грехи ее самозваного супруга» [17, с. 151–152].

Пугачев в самом деле не отличался равнодушием к прекрасному полу, но в этой слабости был далеко не одинок, а относиться к ней можно по-разному. Вдова с привлекательной внешностью неизбежно должна была разжечь страсть любвеобильного Пугачева, и на какой-то срок стать его наложницей, скорее всего, первой, но далеко не последней в их длинной веренице. Менять одну временную пассию на другую, ничуть не печалясь судьбой отправленной в отставку прелестницы, – вполне естественный нравственный стандарт для «царя-батюшки». В таком утилитарном подходе к слабому полу у него были хорошие учителя, в том числе, среди российских монархов [8, с. 51–52].

Кроме того, участь всех близких к Пугачеву женщин [6, с. 99–102] позволяет усомниться в его способности на тонкие чувства, в том, что с Харловой могла быть не только плотская, но и возвышенная связь. В контексте известных обстоятельств намного правдоподобнее, что впечатлительная 17-летняя девушка, завоевывая симпатии нареченного императора, опрометчиво возомнила себя героиней какого-нибудь авантюрного романа, спасительницей «заблудшей души», и в реальной жизни, а не на страницах вымышленной саги, сполна вкусила превратности приключенческого жанра, заплатив самую высокую цену за необдуманный порыв молодости.

Приходя к подобным заключениям, понимаешь, почему виновники расправы остались без наказания. Слишком уж неравнозначные для Пугачева ценности лежали на чашах весов. На одной – судьба случайной услады для тела, каких много еще можно было найти, пребывая в императорской ипостаси, а на другой – поверившие в его сакральный образ соратники, вместе с которыми мечталось завладеть Российским царством и возвести казаков в «первое достоинство». Железная логика восставших была ему ближе и понятней, нежели высокие моральные абстракции тогдашних господ или позднейших историков: «Мы-де не хотим на свете жить, – твердили ему пугачевцы, – чтоб ты наших злодеев, кои нас разоряли, с собою возил, ин-де мы тебе служить не будем» [2, с. 204].

В свете сказанного очевидно, что личная боязливость к оказанному предпочтению «своих» перед «чужими» никакого отношения не имела, «моральным трусом» Пугачев точно не был, как и трусом вообще. Его отвага и доблесть неоднократно засвидетельствованы рядом независимых друг от друга источников. Да и судьба яицкого казака Д.С. Лысова, казненного по его приказу, доказывает, что когда это казалось необходимым, он мог не обращать внимания на недовольный ропот «свиты» и умел настоять на своем [2, с. 188].

В заключение осталось констатировать, что казус Харловой крайне поучителен для презентации особенностей «ремесла историка», занимаясь которым очень сложно «добру и злу внимать равнодушно». Тем не менее, предлагаю не забывать, что историк не носит судейскую мантию. Его миссия заключается не в вынесении давно минувшему обвинительных вердиктов на основе гуманистических идеалов новейшей эпохи. Она состоит в стремлении проникнуться культурной семантикой изучаемого мира, понять взгляды и ценности тех людей, которые его населяли. Поэтому соглашусь с рекомендацией В.М. Соловьева по поводу того, что в изучении пугачевского бунта главная задача «видится вовсе не в нагнетании страстей и обильном сдабривании академического текста душераздирающими сценами, фактами, примерами, а в историческом осмыслении величайшего трагизма мятежа» [16, с. 193.]. В противном случае историк под влиянием эмоций, вступает на очень «скользкий лед» подмены познавательного процесса морализаторскими поучениями.

Список источников и литературы

1. Арсеньев А.В. Женщины пугачевского восстания. Приключения и судьба «женок», причастных к Пугачевскому бунту // Исторический вестник. 1884. Т. 16. № 6. С. 611–627.

2. Емельян Пугачев на следствии: Сб. док-тов и матер. М., 1997. 464 с.

3. Королев В.Н. Утопил ли Стенька Разин княжну? (Из истории казачьих нравов и обычаев) // Историко-культурные и природные исследования на территории РЭМЗ. 2004. Вып. 2 [Режим доступа: http://www.razdory-museum.ru/c_razin-6.html].

4. Лесин В.И. Мятежная Россия. М., 2000. 417 с.

5. Маркс К. Капитал. Критика политической экономии. М., 1983. Т. 1. Кн. 1. 738 с.

6. Мауль В.Я. Емельян Пугачев и его жены (к вопросу о гендерной проблематике русского бунта) // Клио. 2012. № 11. С. 99–102.

7. Мауль В.Я. Мифо-ритуальные символы и социокультурные смыслы казней в стане Е.И. Пугачева // Вестник Томского государственного университета. Бюлл. оперативной инф. № 40: Социокультурные аспекты изучения русского бунта. Томск, 2005. С. 108–159.

8. Мауль В.Я. Первый самозванец и «третий император»: pro et contra (к вопросу о возможности сравнительного анализа) // Мининские чтения. Нижний Новгород, 2012. С. 46–58.

9. Медик Х. Микроистория // Thesis. 1994. Вып. 4. С. 193–202.

10. Мордовцев Д.Л. Ванька Каин. Исторический очерк. СПб., 1876. 193 с.

11. Овчинников Р.В. О Елагиных и Харловых из пушкинской «Истории Пугачева» // Пушкин: Исследования и материалы. Л., 1986. Т. 12. C. 351–356.

12. Овчинников Р.В. Над «пугачевскими» страницами Пушкина. М., 1981. 160 с.

13. Осада Оренбурга (Летопись Рычкова) // Пушкин А.С. История Пугачевского бунта. СПб., 1834. Ч. 2. С. 72–317.

14. Пушкин А.С. История Пугачевского бунта. СПб., 1834. Ч. 1. 120 c.

15. Семевский В.И. Крестьяне в царствование императрицы Екатерины II. СПб., 1903. Т. 1. 643 с.

16. Соловьев В.М. [рецензия]: Овчинников Р.В. Следствие и суд над Е.И. Пугачевым и его сподвижниками (Источниковедческое исследование) // Отечественная история. 1998. № 1. С. 190–193.

17. Фирсов Н.Н. Пугачевщина: опыт социолого-психологической характеристики. СПб.; М., 1907. 185 с.

18. Цветаева М.И. Пушкин и Пугачев // Русский бунт. М., 2007. С. 217–254.

Алексей Павлович Синелобов

доцент Московского педагогического государственного университета, кандидат исторических наук

Пугачев и немка (записки на полях)

Я взглянул окрест меня, душа моя страданиями человечества уязвлена стала.

А.Н. Радищев

Состояние здоровья массового общественного сознания можно определить по пантеону исторических героев прошлого, которых власть выбирает в качестве морально-нравственных ориентиров и предлагает обществу. Когда общество успешно развивается и добивается реальных достижений в разных областях жизни, тогда оно выступает продолжателем великих дел прошлого. Именно так работает здоровая историческая память. Но ни для кого не секрет, что в 1990-е гг. (помимо других катастроф) произошла интеллектуальная контрреволюция, которая отбросила науку и образование на сто лет назад. Исторические концепции уверенно качнулись в сторону апологетики русских царей, прославления аристократии и умиления древним православием. Любая критика всего этого тут же объявляется русофобией на деньги западных спонсоров. А можно ли писать про народ? Конечно, про скрепы, сарафаны, балалайки, оружие, свадьбы, ментальность и т. д. Вот только многовековой истории борьбы народа за правду и справедливость не надо, ведь сказано же вам про «бессмысленный и беспощадный». Поэтому нынешние «хозяева России» выжигают из народной памяти не только земляков Разина и Пугачева, но дворянина Радищева, декабристов, народовольцев и других борцов за свободу. Очевидно, что историческую науку оседлали не друзья, а враги народа. Среди них много бывших преподавателей «научного коммунизма», ставших умудренными политологами, восторженными поклонниками парламентской демократии и глубокими знатоками харизматичных политических лидеров всех стран и народов. Но после начала известных событий (в феврале) они вновь переобулись и на каждом углу звенят про «сгнивший Запад», Москву – третий Рим, симфонию государства и церкви, ну и конечно страшный-престрашный Советский Союз.

Пугачев. С гравюры Рюотта.

Гос. музей изобразительных искусств

Уже с 1990-х со страниц соровских учебников разливалась отрава, что народная борьба низов в России выдумана кровавыми большевиками для оправдания своего «бесчеловечного эксперимента» над народом. Истина оказалась совершенно не нужна, антинародной власти нужно было навязать народу «правильное отношение». Пугачев – это не беспощадная борьба простолюдинов «за мужецкое царство», а безжалостная резня пьяных грабителей (по-современному экстремизм). И вот восторженная от лекций и штудий Мединского публика неутомимо хлопает, наверно она мнит себя в тех событиях в рядах дворян-карателей и даже не хочет представить себя на другой стороне. Это, какие же ценности навязали обществу за эти десятилетия, что надо оплевать борьбу нищих, безграмотных и бесправных людей XVIII века.

Манипуляторы от истории очернили и втоптали в грязь народную войну Пугачева, а дворянскую империю Екатерины II вознесли до небес. Ведь бандиты Пугачева нанесли колоссальный урон металлургическим предприятиям Урала и оставили работников без заработка. Очевидное передергивание, ведь главный вопрос обходят: почему из 90 южноуральских заводов работники 64 примкнули к восставшим? Еще одна циничная брехня: о Пугачеве агенте западных спецслужб. Ведь идет русско-турецкая война и проплаченное Западом выступление Пугачева удар в спину, какой же он после этого народный герой, он негодяй и предатель. Но и здесь разочаруем конспирологов. Версия о внешнем участии рассматривалась властями, и для самой императрицы ее подтверждение стало бы благом – сохранила бы свой имидж перед Европой. Но в письме к Вольтеру 22 октября 1774 г. императрица отвергла участие внешних сил. Да и ее внимательным царедворцам это было понятно, как писал А.И. Бибиков в письме к Д.И. Фонвизину «не Пугачев важен, важно всеобщее негодование».

Другие авторы уклонились в изучение феномена самозванства как «народной оболочки любого бунта против власти». Тема важная и интересная, но когда историки отрываются от грешной земли, улетают в идеалистические дали и с этой высоты уже и не видят российского социума екатерининского царствования. А там все очевидно: несколько десятков тысяч семей, считавших себя чем-то и десятки миллионов людей-скотов, которых дарят, продают, проигрывают в карты, меняют и секут до смерти на псарнях и конюшнях. Как искренне уверяла одна аристократка (очень начитанная) дворяне они ведь происходят от Иафета, а крепостные люди от Хама. Это и есть тенденция последних десятилетий: классово-социальную сущность явлений залить и забетонировать толстым слоем отравы общечеловеческих ценностей, национализма и духоскрепности. Новые рабовладельцы пичкают общество идеологическими наркотиками – не сопоставляй с фактами, прими на веру, забудь и отрекись. За это мы научим тебя с детского сада экологии, финансовой грамотности, танцам и вырастешь успешной обслугой.

Очернение борьбы низов Пугачева было бы невозможно без развития культа мудрой и заботливой императрицы Екатерины II. Ведь если внушить современникам, что под ее скипетром подданные купались в счастье, то звериная натура Пугачева и бессмысленность народной борьбы вызовут отторжение. Поэтому главный смысл ее апологетов (правда, со слов самой императрицы) это «индейка в крестьянском супе», а не многотысячные выступления приписных крестьян и работных людей на мануфактурах и заводах, московский Чумной бунт, недовольство яицких (уральских) казаков, кижское восстание и появление уже с 1764 г. Лжепетров. Не случайно, уже с 1990-х гг., как из рога изобилия, посыпались панегирики этой правительнице. Причем что интересно, эти тексты на 60–70 % состоят из умильного описания ее характера, привычек, высказываний, придворных слухов и сплетен, анекдотов, как будто этим и ограничивалась жизнь огромной и разной Российской империи. Но современного читателя убеждают, посмотрите и оцените заботу власти о простом люде. И уже не важно, что значительная часть народа считала Екатерину «ложной царицей». А посмотрите, как восторженно прославляли императрицу французские философы, которые на самом деле всего лишь зарабатывали на тщеславии коронованной немки. Как это похоже на сегодняшнюю власть – окружить себя угодниками и упиваться их лестью.

Императрица Екатерина II без сомнения была великой актрисой и гением самопиара. Современные историки до сих пор изучают историю России с ее слов. Но фактически блистательные екатерининские фасады очень похожи на современные «национальные проекты». Главное правильно дурить народ, скрывать его нищету и бесправие за «политическими белилами и румянами». А то, что грандиозные планы не удались, так в этом виноваты какие угодно силы, но только не высшая власть – она безгрешна.

Современные апологеты императрицы как оголтелые адвокаты готовы оправдать любые расправы тогдашней власти. Это и не расправы вовсе – это высочайшая милость. «Враг хуже Пугачева» Радищев еще легко отделался, как посмел этот негодяй писать что «царь первейший в обществе убийца, первейший разбойник, первейший предатель», поэтому антинародная власть заслуживает свержения. Или масон-шпион Новиков (этот иноагент), обличавший пороки высшего общества и требовавший от богатеев бедным помогать. Ну а Пугачев так и вовсе устроил дикую резню несчастных дворян. Поэтому они все антигерои, а подлинный герой прибалтийский немец служака И. Михельсон – молотил русских мужичков, за что получил от императрицы награду 600 душ нового «быдла».

Интересное дело, известно, что Пугачев открылся ближайшим сподвижникам – никакой он не император, но людям это было уже не важно «…а нам все равно, лишь бы быть в добре». Вот так казак отозвался на требования масс и стал символом борьбы, и не их вина, что не знали они о красном знамени. А что же императрица? Создаваемый годами пиар о ее «благодетельном царствовании» пошел насмарку. Как теперь скрыть перед западными корреспондентами событий «…весьма стыдных пред светом». Шайки грабителей, толпы разбойников – так величала императрица выступление своих подданных. Хотя сама она в письмах величала крестьян рабами, но когда при встрече с ней Дидро произнес это слово, императрица жутко возмутилась. Как же так, ведь еще в феврале 1773 г. она продемонстрировала свою заботу. Узнав о том, что при продаже дворянских имений за долги на аукционах продают и крестьян, возмущению императрицы не было предела – что подумают о ней в Европе. Поэтому появился указ – продавайте, только без аукционного молотка. Циничная ложь и двойная мораль – вот почему сегодня Екатерина столь почитаема. Она сегодня Великая, а тот же царь преобразователь Петр разжалован и всего лишь Первый. Что сказать до боли знакомы эти методы двойной морали. В своем «Наказе» депутатам Уложенной Комиссии Екатерина воспевала свободу и честный суд, а потом появился указ с запретом подавать жалобы на Высочайшее имя. В программном документе «О должности человека и гражданина» целая глава посвящена осуждению распутства, которое «достойно наказания Бога и ненависти людей». Но сама жила по-другому (как и нынешние) и возвела разврат в ранг политики. Екатериновед Петр Бартенев насчитал 23 любовника императрицы. При этом только на 11 главных фаворитов было потрачено 92.500.000 казенных денег, или как шутили смельчаки: какой самый дорогой канал в мире – Екатеринский. А мода ведь сверху идет, поэтому в дворянских усадьбах гаремы, одалиски или, как их называли, девочки канарейки.

«Под сению Екатерины» крепостная вотчина превратилась в рабовладельческую плантацию. В переписке Екатерина отрицала факты продажи людей. А вот депутат Уложенной комиссии казак (как и Пугачев) Олейников настаивал, что нельзя «продавать крестьян как скотину, да еще таких же христиан, как мы сами». Крепостная девушка невеста шла по 25 рублей, а борзой щенок редкой породы оценивался до 3000 рублей. Продажи людей в провинции без квалификации за 5 рублей, а годовалые младенцы и по 50 копеек, дешевле коров и лошадей. Знающие историки говорят, что расценки на крестьян в России были в разы ниже, чем цены на рабов в Азии.

10 января 1775 г. на Болотной площади Пугачев был казнен. Свидетель казни мемуарист тульский дворянин А.Т. Болотов метко заметил, что казнь стала великим праздником для всех дворян. Что тут скажешь, подставили плечо самодержавию, согласились быть послушными рабами трона. Но тот же Болотов пишет, что «подлый народ не пускали к эшафоту, его охраняли солдаты с заряженными ружьями». На какой ты стороне современник?

Императрица Екатерина писала, что «рабы и слуги должны господ своих и домоначальников любить…искренне и от всего сердца». Нынешняя власть полностью согласна с этим утверждением. А задача спекулянтов от истории очевидна – с помощью фальшивок, подтасовок и передергиваний оправдать ограбление и уничтожение народа. Надо помочь власти (сиречь, своим хозяевам) убить любую способность народа к сопротивлению, превратить людей в скотоподобное существо, а тех, кто выживет загнать в клетку.

Александр Никитич Филиппов

Москва и Пугачев в июле и августе 1774 г.[5]

I

Наш очерк, как это уже видно из его заглавия, касается лишь одного из эпизодов сложного общественного явления, носящего, обычно, наименование «Пугачевского бунта» и «Пугачевщины». Мы останавливаемся на этом эпизоде потому, что он – несмотря на его важность в ряду других эпизодов данного явления, когда-то так взволновавшего его современников, – являлся, сравнительно, мало, исследованным в нашей специальной литературе.

Конечно, в литературе этой, в меру известных ей первоисточников, было указано, что Москва в названные месяцы с большим страхом ждала нашествия Пугачева и его «согласников» не только в пределы ее губернии, но и в ее собственные стены, что затем, «для всегдашнего обуздания Московской черни и обеспечения к безвредности сего города», – как писал гр. П. И. Панин Екатерине – принимались различные меры, как и вообще было известно о том сильном впечатлении, какое производили на Московское население постоянно возникавшие слухи о приближении к Москве Пугачева, или его «партий», но, все же вопрос о защите Москвы и Московской губернии не был особо поставлен, почему, между прочим, и не мог быть подробно рассмотрен.

Некоторую попытку; такого рассмотрения мы теперь и делаем, насколько это нам доступно, в пределах имеющихся у нас материалов. Материалы эти, в значительной своей части, напечатаны и повергнуты уже исследованию, так как Пугачевское движение давно привлекало внимание наших историков, но, все же остается немало документов, которые ждут полного своего обнародования: как раз это замечание имеет прямое отношение к этому эпизоду указанного движения, которые мы избрали для нашего очерка.[6]

Две категории материалов, положенных в основу этого очерка, вызывает нас на два различных способа пользованию ими, а именно: документы, уже напечатанные, приводятся нами в возможно кратком изложении; документы-же новые везде используются почти буквально, частью, чтоб нагляднее оправдать наши выводы, а частью чтоб не дать, в нашем их изложении, потускнеть тому своеобразному колориту жизненности давно прошедшего времени, какой в них явно чувствуется… Общий характер этих неизданных документов предопределил частью и самый характер нашего очерка, который, по преимуществу, является подробным обзором правительственной техники Московской высшей администрации в тягостные для нее месяцы всяческих неожиданностей, – техники, доселе, повторяем, мало исследованной.

II

Обозревая в целом деятельность Московской высшей администрации по отношению к Пугачевскому движению, необходимо различать два, совершенно друг на друга непохожих, момента этой деятельности. Поскольку дело шло об общих мероприятиях, предпринимавшихся против указанного движения, то эти мероприятия долго исходили из Петербурга, а Москва являлась, либо просто их исполнительницею, когда этот центр, по обстоятельствам дела, находил это нужным, либо была посредствующей инстанцией по передаче в Петербург всевозможных сведений (отовсюду в нее стекавшихся), о Пугачеве, то в виде официальных рапортов и доношений, то в виде частных известий. Этот первый момент длился от начала Пугачевского движения до появления слухов, казавшихся тогда вполне – правдоподобными, о вторжении самого Пугачева, или его отрядов, как в обширную тогда Московскую губернию, так даже и в Москву.

Первый слух об этом дошел до Москвы во второй половине июля 1774 г. и заставил Московскую высшую администрацию выйти из своей, по большей части, пассивной роли, по отношению к Пугачеву, а центр признал это вполне целесообразным и не только санкционировал, в общем, те меры, которые предпринимались Московским «главнокомандующим» кн. Михаилом Никитичем Волконским и Московским Сенатом, но и возложил заботу о опасении отечества как на Москву, так и на обязанного действовать в контакте с Волконским–гр. Петра Ивановича Панина, которому Екатерина 29 июля 1774 г. поручила «три огнем наполненных губернии–Казанскую, Оренбургскую и Нижегородскую и утушение бунта», как она писала Волконскому 30 июля из Петергофа.[7] Этот второй кратковременный период деятельности Москвы, связывавшей мероприятия Волконского и Панина непосредственно о повелениями самой Екатерины, и будет, как указывалось, предметом нашего специального очерка.

Небесполезно при этом, хотя-бы кратко, коснуться и той роли, какую играла Московская высшая администрация от начала Пугачевского движения до появления известий об угрозе Москве и ее губернии от возможного вторжения в их пределы Пугачева, или его отрядов. Как нам кажется, руководительство «утушением бунта» из столь отдаленного (сравнительно с Москвою) пункта, каким являлся Петербург, до места его наиболее сильного развития весьма неблагоприятно отражалось на ходе мероприятий, направленных против Пугачевского движения: если, с одной стороны, всякие известия из указанных «огнем наполненных губерний» естественно, доходили до Петербурга гораздо позже, чем до Москвы, то, с другой, и меры, из Петербурга предпринимавшиеся, нередко запаздывали, а, следовательно и утрачивали значительную долю своей целесообразности; случалось при этом, что приведение их в действие задерживалось и тем, что они должны были проходить через Московские учреждения, как посредствующие инстанции между Петербургом и театром мятежных действий.

Неудобства, отсюда проистекавшие, поняла, хотя и поздно, сама Екатерина, когда хотела переехать в Москву, чтоб ближе руководить всем делом: когда 21 июля в Правительственном Совете, в присутствии императрицы были заслушаны донесения кн. Волконского, посланные пм еще 16 июля, о взятии 12 (собственно – 11-го) июля Казани (здесь наглядно видно, насколько дней позднее, при всей спешности сообщений, доходили до Петербурга известия, получавшие Москвою из мест, охваченных мятежей) то, – по обсуждении ряда мер, вызванных этим важным событием, Екатерина, как гласит протокол Совета от 21 июля 1774: г., «изволила об’явить намерение свое ехать в Москву, дабы в нынешних обстоятельствах сохранить там тишину своим присутствием», иначе говоря, чтоб, – находясь ближе к месту действий, удобнее и быстрее руководить мерами против мятежного движения. Как известно, граф Никита Иванович Панин и ген. – фельдмарш. гр. 3. Г. Чернышев «предлагали» императрице, что «такая поездка, увелича вне и внутри империи настоящую опасность, более, нежели, есть она в самом деле, может ободрить и умножить мятежников и повредить также дела наши при других дворах». Екатерина сдалась на эти доводы, не поехав в Москву, она должна была одобрить затем инициативу Волконского по принятию мер к защите Москвы и только требовала от него настойчиво «не пропустить никакого способа, чтоб отвратить сие несчастие» (т. е. вторжение Пугачева), действовать совместно с П. И. Паниным, и быть «бодрым при сих печальных, но отнюдь не отчаянных обстоятельствах», что, конечно, было вполне справедливо («XVIII в.“ стр. 137 и сл.)

Нельзя, кажется, не учитывать и той особой, если можно так выразиться, чувствительности, какая была в Москве и в окружающих ее провинциях (позднее превращенных в губернии) к народным движениям, ареною коих была Москва еще до появления Пугачева, во время моровой язвы в 1771–1772 г.г. Еще тогда Москва на себе самой испытала–чего не знал Петербург–весьма тревожное состояние народного духа, знала, что народ в это время не только не «безмолствовал», но даже вышел из того состояния глухого пассивного ропота, когда-говоря словами поэта–«на площадях мятежный бродит шопот», и открыто уже шел на восстание. Еще до Пугачева, напр, Сенат осведомился «о собирающемся по Калужскому тракту в жительствах, народе великими толпами (Калужская провинция входила тогда в состав Московской губ.), произнеся при том такие угрожаемыя (так в подлиннике) речи, чтоб всем собраться к Москве к 21 числу сего месяца (т. е. 21 сент. 1771 г.) и, как вдарят в набат, тогда-бы всем туда бежать и, соединяясь с своими согласники, делать в народе мятеж».[8] Это было то тревожное на Москве время, когда 16 сентября того-же года был убит знаменитый иерарх русской церкви, архиепископ Амвросий, когда, по официальным даже сведениям, в Москве умирало до 800 чел. в сутки, когда, по тем же сведениям, оттуда «все разбежались и съестное о трудом достать (было) можно».[9]

Народные эксцессы, бывшие в это столь тяжкое для Московского населения, время, давно-известны в специальной литературе нашей и нам нет оснований на них здесь останавливаться[10], но, нельзя однако, не отметить, что о них не без содрогания стали в Москве вспоминать вновь дворяне, при слухах о приближении Пугачева, конечно, потому, что крепостная обездоленная масса населения в этих слухах почерпала живительную надежду на свое освобождение от помещичьей власти, о чем категорически говорили и Пугачевские минифесты, известия о коих доходили до народа. А каковы были эти манифесты–достаточно провести один из них, распространявшийся Пугачевым после перехода на правый берег Волги и датированный несколькими числами, которые все прямо относятся к изучаемому нами моменту (манифест издавался 18, 20, 28, и 31 июля).

«Божиего милостию, Мы, Петр III, император и самодержец всероссийский, и пр., и пр., и пр.“ гласили они (подражая обычной форме) и продолжали так: «Жалуем сим именным указом, с монарших и отеческим нашим милосердием, всех находившихся прежде в крестьянстве и в подданстве помещиков, быть верноподданными рабами собственной нашей короне, и награждаем древним крестом и молитвою, головами и бородами, вольностью и свободою, и вечно казаками, не требуя рекрутских наборов, подушных и прочих денежных податей, владением землями, лесными, сенокосными угодьями, рыбными ловлями и соляными озерами, без покупки и без оброку, и освобождаем всех прежде чинимых, от злодеев дворян и градских мздоимцев-судей, крестьянам и всему пароду налагаемых податей и отягощение и желаем вам спасения душ и спокойной в свете жизни, для которой мы вкусили и претерпели, от прописанных злодеев-дворян, странствие и немалые бедства.

А как ныне имя наше, властию всевышней десницы, в России процветает, того ради повелеваем сим нашим именным указом: кои прежде были дворяне в своих поместьях и вотчинах, оных противников нашей власти и возмутителей империи и разорителей крестьян, ловить, карать и вешать, и поступать равным образом так, как они, не имея в себе христианства, чинили с вами, крестьянами, по истреблении которых противников и злодеев-дворян, всякий может возчувствовать тишину и покойную жизнь, коея до века придержаться будем. Дан июля 31 дня 1774 году. «Петр» (берем у Я, И. Грота, Труды, т. IV, стр. 591; ср. Н. Ф. Дубровин, «Пугачев и его сообщник», т. III, стр. 112 и прим. 1).

Подобные манифесты Пугачева, доходили ли они до народных масс целиком, или в устной измененной передаче, не могли не производить сильнейшего впечатления, тем более, что, в данный момент, слово здесь не расходилось с делом и не могло не убеждать крепостные массы в своей полной реальности; неудивительно, что их настроение было очень опасно, почему весьма наблюдательный свидетель этого настроения, Л. Т. Болотов, давший раньше картинное изображение «Московского народного мятежа» во время чумы, нашел возможным сопоставить его кровавые сцены с тем, чего можно было ожидать при первых же известиях о возможном приближении Пугачева к Москве: «в такое время», говорит он (в июле 1774 г.) «когда мысли о Пугачеве не выходили у всех у нас из головы, и мы все удостоверены были, что вся подлость и чернь, а особливое холопство (т. е. крестьяне) и наши слуги, когда не вьявь, так в тайне, были сердцами своими злодею преданы и в сердцах своих все бунтовали и готовы были, при малейшей возгоревшейся искре, произвесть огонь и полымя. Пример бывшего незадолго в Москве страшного мятежа (во время чумы) был еще у нас в свежей памяти и не только подобного тому же опасались, но ожидали того ежеминутно» («Записки, т. 111 стр. 377).

Москва, с ее столичными и особенно с подмосковскими многочисленными дворянскими гнездами, вся наполненная крепостным крестьянством и дворовыми, представляла собою, конечно, более вулканическую почву, чем Петербург того времени, да и в глазах Пугачева и его приверженцев играла она гораздо большую роль, чем северная столица.

Насколько эта почва была вулканической, видно, между прочим, из того, что волнения крестьян, – с одной стороны, появление мятежных «партий» – с другой, имели место и после казни Пугачева.

Так, напр., Воронежский губернатор 26 ноября 1776 г. донес Сенату[11], что Ливийского у., Елецкой провинции (соседней о Тульской, входившей тогда в состав Московской губ.), некий однодворец Иван Клеменов сын Сергеев, собрав многочисленную толпу и предводительствуя оною, объявляет, будто бывший III император Петр Федорович здравствует и он-де Сергеев, имеет от него указ сыскивать дворян и, разъезжая по разным селениям и чиня смертные убийства, разбил и разграбил многие дворянские домы».

Другое донесение, полученное тем же губернатором и сообщенное Сенату, точно перечисляет те «дворянские домы“, которые тогда «разбил Сергеев», отмечая, что лишь в 5-м имении Ханыковой, он разоряя ея дом и выгнав ее из оного, ассигновал себе тут станцию, со всею своею толпою и делает всякие противные богу и беззаконные дела, называя себя Иваном Воином, и ожидает к себе друга своего, Петра Федоровича, а какого о том он не выговаривает, а говорил крестьянам: вы-де, дураки, не знаете, что я не сам собою войну подымаю и будут-де ко мне присланы от него полки, я-де буду завтрашней день в село Знаменское к майору Потолову и в прочие дворянские домы». Крестьяне, как утверждает донесение, «для защищения и прекращения его злых намерениев», просили «вспоможения».

Насколько губернатору дело представлялось тогда серьезным, видно из тех мер, которые им были предприняты «против начальника сего злодейства», а именно, он предписал «Елецкой провинциальной и Ливенской воеводской канцеляриям», чтоб они «собрав всех живущих в уезде Ливенском отставных штаб-обер-унтер-офицеров и рядовых и частных смотрителей, соцких и десятских и помещиковых крестьян («ежеля, однакож в них сумнения не предусмотрится» – весьма характерная оговорка) и оные, те команды еще б подкрепили, употребляя к тому ж и находящуюся в тамошнем уезде, для искоренения кормчества, Казацкого Хоперского полку команду ж“.

Подобных примеров можно было бы привести не мало;[12] ограничимся указанными что, в связи с известными в литературе, достаточно характерно. Такова была Московская и под-Московская почва в это время: Пугачевское движение очень близко и кровно затрагивало Москву, но меры против него шли из далекого Петербурга, пока страх за Москву резко – сказавшийся уже после взятия Казани (о чем Петербург узнал 21 июля), – не заставил центр задуматься об изменении своей тактики по отношению к мятежу.

III

Прежде чем, однако, мы остановимся на обстоятельствах, вызвавших указанное изменение, приведем некоторые данные, характеризующие отношение центра к Москве (в лице ее высшей администрации), до указанного выше момента. Когда напр., в Екатерининском правительственном Совете, – еще в начале появления Пугачева, – президент военной коллегия гр. 3. Г. Чернышев, 15 октября 1773 г. между прочим, доложил письмо к нему «управляющего Москвою, кн. М. И. Волконского, то оказалось, что последний просто извещал «об отправлении» им, «по приложенным в копиях письмам Казанского губернатора. 300 чел. с пушкою»; или, 14 ноября того же года, когда были читаны разные доношения из Оренбургской губернии, доложены были также «репорты» и «Московского главноначальствующего кн. Волконского» о полученных им, «по Оренбургскому делу известиях»; или, 20 янв. 1774 г. читана была в Совете его же реляция «об отправленных им, по требованию ген. Бибикова, из Москвы в Казань остатка Томского полка»: или когда, 14 июля того же года, в присутствии в Совете Екатерины, читались, напр., известия об «учиненных» Пугачевым «в окрестностях Кунгура безчеловечиях по переправе его через Каму», а Екатерина спросила «о принятых по сим известиям мерах», ей «было донесено, что отряд в Москву трех полков Совет признает довольным на сей случай и что кн. Волконский может, при настоянии надобности (т. е. при требовании с мест действия) отделить из оных к Казани потребное число».[13] Иначе говоря, во всех указанных, как и многих других случаях, «управляющей Москвою» является либо исполнителем приказаний центра, либо посредствующим звеном между центром и Москвою. Так как центр заправляет всем, что относится к Пугачевскому движению, то нет ничего удивительного, что все сношения с мест этого движения ведутся непосредственно с Петербургом, как это ясно видно из донесений Кара, Бибикова, Потемкина и др,[14] Москва же играет здесь второстепенную роль.

Мы не можем останавливаться на указанных донесениях, как выходящих за пределы нашей темы и приведем из них лишь одно место из реляции Екатерине главнокомандующего А. И. Бибикова от 5 февраля 1774 г. из Казани, так как оно ярко и, на наш взгляд, верно характеризует положение дела: «злодей, конечно, не страшен своими силами», пишет Бибиков, «но дух, так сказать всеобщего в здешнем крае замешательства разнородной и разнообразной черни немалого труда стоит уопокоить» (там же стр. 511 и сл.).

Кончина 9 апреля того же года Бибикова на несколько месяцев отдалила возможность успокоения «всеобщего замешательства» и трудно оказать, как долго бы оно еще продолжалось, если б известие об угрозе Москве не заставили бы центр принять, с одной стороны, более энергичные меры, а с другой, передать инициативу действий Москве, в лице П. И. Панина и М. Н. Волконского.

Мы привели уже данные, характеризующие отношение центра к Москве в изучаемом нами эпизоде Пугачевского движения.

Коснемся обратного отношения Москвы к центру. Это отношение предопределило и положение Московской высшей администрации, в лице ее «главноначальствующего» кн. М. Н. Волконского и Московского Совета (состоявшего из двух департаментов, V и VI) к данному движению.

В Москве сосредотачивались все сведения о театре мятежных действий, эти сведения Московским Сенатом препровождались обычно в «С.-Петербургские Сената департаменты», а кн. Волконским Екатерине. В одном из протоколов Московского Сената, по его «Секретной Экспедиции», находим весьма яркое изображение роли его, как передаточной инстанции, несмотря на то. что обстоятельства дела требовали бы активного действия со стороны Москвы, в том или ином случае. А именно, 3 декабря 1773 г., Сенат заслушал целый ряд важнейших доношений из Яицкого городка подполковника Симонова, между ними доношение «о происшествиях стоящей под Оренбургом изменнической толпы».

Все эти доношения Московский Сенат отправил, «в С – Петербургские Сената департаменты» – «дав тем департаментам знать, что, хотя здешние (т.-е. Московские) департаменты по близости своей (к театру мятежного движения, конечно) на требование его, подполковника Симонова, снабдить его потребными наставлениями, не оставили б, но как об идущих туда повелениях (из центра) и одним словом о всем том, какие к истреблению сего зла, меры приняты, ни малейшего уведомления из тех С.-Петербургских Сената департаментов сюда не сообщено, то, дабы не сделать в них какой разницы, для того и не могут более, как токмо ныне полученные упоминаемые доношения и репорты, при сем ведении, препроводить» (в Петербург). Впрочем, Московский Сенат наглел возможным «опробовать распоряжение Симонова, «похвалил» «его в оных за расторопность», обнадежив, что принятыми, по высочайшему повелению, мерами злодеи «будут истреблены», спокойствие и порядок в тамошнем краю будут восстановлены» (л. 123 п об.), т. е., volens–nolens, ограничился, вместо какой либо реальной помощи Оренбургскому краю, – одними словесными обещаниями.

В другом случае, Исецкий воевода Веревкин сообщает Сенату о своем критическом положении, но, Сенат отказывается что-либо сделать и отсылает его требование к Бибикову, указывая Веревкину, что Бибиков-де «отправлен в Оренбургский край о достаточною командою и от него он должен получить помощь» (л. 152).

Иногда, впрочем, Сенат действовал и активно, но, во всяком случае, по приказу из центра; так, напр., ему было сообщено из главной артиллерии и фортификации конторы, что предстоит перевозка через Москву из Петербурга артиллерии, почему и надо было озаботиться исправностью мостов и переправ, что вызывает Сенат на посылку соответствующих указов губернаторам (л. 170). Вообще, как бы ни были важны известия, получаемые Волконским и Сенатом с мест, охваченных мятежей и как бы ни нужна была им немедленная помощь, – Сенат и Волконский не выходят из своей обычной роли передаточной инстанции всех сведений о Пугачеве в центр, при чем эти сведения, в случае их важности, скрываются от населения которое поэтому должно было довольствоваться в Москве лишь всякого рода тревожными слухами. Так, напр., когда Волконский узнал о взятии Казани, он 16 июля откровенно написал Екатерине: «здесь в городе о сем несчастий не ведают; я сие и таковыя известия ТАЙНО содержу, дабы город в робость не пришел» и пр. Кажется, – Волконский тогда-же впервые, – отвечал на просьбу Нижегородского губернатора о помощи, – самостоятельно велел Владимирскому гарнизонному батальону идти в Нижний, о чем сейчас же, впрочем, донес центру.[15]

Взятие Казани сильно встревожило Петербург, на что указывает не только желание Екатерины немедленно отправиться в Москву но и переговоры с Н. И. Паниным о назначении главнокомандующим его брата П. П. Панина, быстрое отправление войск в Москву, (о чем нам придется еще говорить подробно), предположение Совета об отправлении в Казань «знаменитой особы с полною мочью, какую имел покойный генерал Бибиков» и пр. но, в самой высшей Московской администрации радикальный перелом, по отношению к Пугачевскому движению, произошел лишь 25 июля.

Еще за 4 дня, Сенат стоял на прежней своей позиции. А именно, 21 июля им рассматривалось (в присутствии Волконского, как старейшего члена Сената донесение Оренбургского губернатора г. – пор. Рейнсдорпа; оно, в официальном даже изложении достаточно драматично изображает тяжелую ситуацию губернии, но, Сенат, по обычаю (в данном случае, как и в других подобных) постановляет: «как уже первые таковые же экстракты (из доношений) по принадлежности, препровождены отсюда в С.-Петербургские Сената департаменты, то сего ради и вышеписанное, ныне полученное от Оренбургского губернатора доношение, с экстрактом, сообщить в те департаменты при ведении, оставя здесь с него копию, а к Оренбургскому губернатору дать знать о том указом.»[16]

Мы приведем сейчас этот «экстракт из доношения» Рейнсдорпа, ввиду того соображения, что он может служить образчиком тех, нередко, весьма тревожных, сведений, какие получались тогда Москвою. Рейнсдорп пишет следующее:

«Хотя по разбитии и истреблении толпы, бывшей под руководством самого (в подлиннике стоит, впрочем, самаго) известного государственного злодея Пугачева, гнездившейся под Самарским городком, войсками ея и. в-ва под предводительством г.-м. и кав., кн. Галицина, и предвидилась надежда прежней тамошней тишины и спокойствия, однако, вопреки того, как он, злодей, от поиску войск сих внутрь вверенной ему (губернатору), губернии удалился, так возымел способ башкирский, явно легкомысленный и на воровство склонный от природы, народ, вящше поколебать, который тотчас попустился в генеральный бунт, от коего такой распространился огонь, что, к крайнему сожалению, как по линии, так и внутри губернии, неописанныя злодейства причинены и почти половина губернии людей, частию умерщвлены, частию в толпы их злодейские захвачены, а крепости, заводы и селения не только раззорены, но и в пепел обращены»…

IV

Таковы были, среди многих других, известия получавшиеся в Москве о событиях, бывших в дальних от нее местах, без всякого еще указания на непосредственную от них угрозу для Москвы, или для ее губернии.

Но, вот почти одновременно, Волконский получает, два официальных письма: одно от 17 июля, посланное Казанским губернатором Яковом ф. – Брантом, другое, от 21 июля–Нижаегородским губернатором Алексеем Ступишиным.

Оба эти письма ввергают Волконского (в связи, может быть с полученным известием из Казани от 10 июля в полную панику и наставляют его войти в Сенат со сложною программою экстренных мер, какие вызываются чрезвычайными опасностями для Москвы и ее губерниям от вторжения в их пределы Пугачева, или его «партий».

Меры эти, утвержденные Сенатом, были предприняты Волконским вполне самостоятельно, без предварительного сношения о Екатериною и были ей затем сообщены в копиях Сенатом и Волконским «для высочайшего усмотрения».[17]

Остановимся прежде всего на названных двух письмах, ввиду важности их содержания, с одной стороны, и их решающего влияния на меры предложенные Волконским Сенату и утвержденные последним, с другой, это ясно будет видно из нижепомещенного нами предложения Волконского Сенату и распоряжений Сената по данному поводу. Что же это за письма?

Как уже сказано, одно письмо, датированное 17-м числом, было прислано Волконскому Казанским губернатором, другое, от 21-го июля, – Нижегородским.

Первое гласило следующее: «о злодействах известного государственного врага, разбойника и бунтовщика Пугачева вчерась», пишет Ф. Брант, «имея я честь, в с-во, уведомить, а сейчас от Свияжского воеводы получил репорт, что помянутый тиран перебираться начал через Волгу, против Кокшайска, расстоянием от Свияжска[18] верстах в 70-ти; из взятых же при сражении, из толпы его людей есть уведомление, что сей изверг намеревается сделать покушение на Москву (курсив наш), что, хотя за верное почесть и не можно, однако ж, нельзя оставить сего и без примечания, в рассуждение разбойнических его скоропостижных переворотов и что все почти уездные обыватели, слепо веря злодейским его разглашениям и обольщениям, некоторые охотно, а другие страха ради, так крепко к нему пристают, что в злодейских его движениях не только сами вероятных известиев не дают, но, и через посланных, с великою нуждою, доставать сие способ бывает, почему и весьма потребна встрешная (sic) помощь умученным преследованием его, отправленным за ним войскам, которые, сколько его не поражают, однако ж, не ускоряют сделать ему совершенного потребления (это обстоятельство было отмечено и Екатериною, в одном из ее писем к Вольтеру).

Впрочем, если он не отважится сделать дерзновения злодейским его покушением на Москву, то, по крайней мере, будет он пробираться к Дону, куда, в пролазе через Казанскую и Нижегородскую губернии, некому уже сделать ему препятствия.

Чего ради о сем должное нахожу ваше с-во предуведумить для взятия во всем том надлежащей осторожности. В каких же силах реченный злодей остался, достоверного известия нет, ибо все сказывают разное: некоторые говорят, что яицких казаков было у него 400, а другие – до 200 ч., калмыков и башкирцев – безызвестно, а только пришло к нему, как уже был под Казанью, более 3-х тысяч человек, с которыми он и последнее делал на Казань покушение, однако, помощью всемогущего бога, множество их побито, а множество разбежалось; артиллерии и народу весьма мало имеет» (л. 178).

Указание ф. – Бранта на «скоропостижные перевороты» Пугачева (т. е. на быстрые перемены им своих боевых позиций), на сильные, несмотря на отдельные поражения, увеличения, время от времени, его приверженцев, слепо верящих его «разглашениям и обольщениям» на трудность, наконец, получения точных сведений об его силах и планах, не было, конечно, новостью ни для Москвы, ни для Петербурга,[19] но новостью, однако, было здесь прямое сообщение на предполагаемое его «покушение на Москву», что не могло не произвести сильного впечатления на ту и на другую столицу, при чем к известию об этом, там и здесь, отнеслись как к непреложному грядущему бедствию. Так, напр., Болотов решительно утверждает, что «опасность» (вторжения Пугачева в Москву) была действительно очевидна и нельзя не признаться, что она была истинная и великая («Заметки», т. III, стр. 137).

Для Волконского эта опасность особенно стала представляться неизбежной, когда он получил второе письмо – от Нижегородского губернатора Ступишина, помеченное 21 июлем (может быть, прибывшее одновременно с первым). «Сего числа, в з-м часу пополуночи»., пишет Ступишин, «получил я от Курмышского воеводского товарища Алфимова известие, что известный государственный злодей Пугачев (с) своею толпою вступил уже зднешней губернии в Курмышский уезд, в село Малые Яндоби, расстоянием от Курмыша в 50-ти верстах и посланный для разведывания о его движениях поручик Муромцев, с солдатом, на Выленском Торжку, от Курмыша в 30 верстах, злодейскою толпою захвачены и лежащие до Казани дороги ими пересечены, а потому прибывшего сюда курьера, посланного от ея и. в-ва в Оренбург, принужден здесь остановить, дабы не попался в руки злодеев».

Ступишин просит Волконского постараться в сем опаснейшем случае подать из Москвы помощь, ибо и назначенная из Володимира воинская команда еще сюда не прибыла», почему и в таком будучи обстоятельстве, губернатор и решился защищать только крепость (Нижнего-Новгорода), «а поисков (т. е. вылазок) по недостатку воинских сил, а особенно конных команд, производить некем». Эти, достаточно серьезные сообщения завершаются в письме Ступишина таким post scriptum: «сейчас из Курмыша воевода прибыл и об’явил, что 20 числа (июля) на разсвете в Курмыш неприятель и злодей вошол» (л. 179). Ввиду сравнительной близости Курмыша от Москвы[20] и обнаженности от войск дорог на Москву, этот post scriptum не мог не произвести еще большего впечатления, чем известия, собранные ф. – Брантом. Во всяком случае, получив оба письма, кн. Волконский экстренно на 25 июля созвал Московский Сенат, в лице его двух департаментов, и предложил ему на обсуждение следующую свою записку:

«Подошедшим ко мне сюда из разных мест известиям, что злодей-самозванец Пугачев, перешел Волгу, сего июля 20 находился в Курмыше (об этом именно и сообщил Нижегородский губернатор), а как Казанский губернатор уведомляет меня, что взятые из злодейской толпы сообщники об’являют (что) намерение ero есть итти на Москву, потому, ежели б сей злодей ту (sic) дерзость приял, то ко отвращению сего зла и к соблюдению города решился я следующим:

1) Царский полк со всех караулов сменить гарнизонными солдатами и содержать к походу в готовности.

2) Гарнизон изо всех мест, по посланной от меня ведомости, где назначено, снять, а не в нужных караулах инвалидными сменить, в иных местах убавить, закомплектных в гарнизоне всех людей снабдить ружьем, взятым из губернской канцелярии, порох и патроны получить из артиллерий.

3) Донских казаков изо всех мест (очевидно – Московской губернии, ввиду неотложности мероприятий), собрать и быть им к походу готовыми.

4) Г. ген. – поруч. Мартынову, сколько возможно, орудий исправить и упряжку изготовить, людей по пушкам расписать, фузейных и пистолетных патронов, миллионов до двух, быть во всем готовым и ожидать повеления.

5) Когда подлинное о злодее Пугачеве известие получится, что – он зверски намеревается итти к Москве, тогда я сам с Нарвским, Володимирским и Казачьим полками и с несколькими орудиями выступить имею на встречу. Здеоь (т. е. в Москве), яко старшему по мне сенатору, д. тайн. сов. и кав. Петру Дмитриевичу Еропкину препоручается главная команда.

По выступлении моем, для лучшего порядка и тишины в городе, учинить следующее:

1) Г. г. сенаторам всем между собою разделить город на разные части и каждому стараться в своей части сделать порядок, сохранять целость, жителям города дворянству и прочим – вооружить своих людей, а кого нет – самим, выбрать же им, г. г. сенаторам, каждому в своей части, начальников, которым и быть в повиновении у них.

2) Г. сенатору Волкову, яко президенту мануфактур-коллегии, переписать фабришных (sic), сколько всех их здесь состоит, коим отпустятся ружья; о скорейшем привозе их, в Тулу нарошный (sic) от меня послан; патроны взять в артиллерии. Сие вооружение дворян, людей их и прочих, тоже фабришных, единственно только для того, чтоб город был в тишине и порядке содержан, и, ежели б, отчего боже сохрани, злодей непредвиденным образом в Москву ворвался, то оными, как вооруженными людьми, ВСЯКИЙ сенатор свою часть (города) защищать может, для того, что вся злодейская толпа составлена из мужиков и невооруженных.

3) Всем присутственным местам, все письменные дела и, где есть, денежную казну покласть порядочно в кладовыя, заклав кирпичами, замазать и, вооружа приказных служителей (коим ружья будут выданы), стараться защищать каждому свое место.

4) Главному Комиссариату, имея у себя довольный караул, защищаться оным.

5) В уезды послать указы, чтоб все предводители, собрав дворян с служители, защищали свои уезды, а в потребном случае, быть готовыми на защищение здешнего города.

6) Обер-полицейместеру, с своими гусары содержать в городе тишину и иметь частые раз’езды; если где усмотрены будут собрания и вранье, ловить, брать под караул, меня, а за отбытием моим, Петра Дмитриевича Еропкина, репортовать. Все сие приготовление делать под рукою, чтоб в публике, прежде времени, в робость не пришли, а когда явно от меня об’явлено будет, чинить исполнение» (л. 180 и сл.).

V

Таковы были предположения кн. Волконского, прочитанные в Сенате. Обсудив их, в присутствии Волконского, Сенат, в свою очередь составил ряд «определений», частью повторяющих то, что Волконским. было предположено осуществить, частью предпринятых в развитие его мероприятии, которые необходимо осуществить, когда от него это «явно объявлено будет». «Определения» Сената, как увидим сейчас, показывают ясно, что Сенат вполне разделял опасения Волконского о возможности Пугачевского нашествия не только в Московскую губернию, но, и на Москву.

Отсюда, естественно, вытекала и двойственность, самих мероприятий: если, с одной стороны, надо было защищать собственно Москву, то, с другой, предпринимать меры против вторжения Пугачева, или его отрядов, в пределы Московской губернии: характер мер, в том и другом случае, частью был одинаков, а частью весьма друг от друга отличался, когда дело шло о защите самой Москвы, или, когда приходилось думать о многочисленных городах Московской губернии. Эта двойственность внешне отразилась как на «определениях» Сената, так же на протоколах и указах его, составленных в тот же день 25 июля, когда Волконский предложил на обсуждение Сената, общие для Москвы и ее провинций, и наоборот, то есть и относящиеся только к Московским провинциям.

Остановимся прежде всего на первом обширном протоколе, составленном в Сенате и касающемся мер как по защите Москвы, так и по обороне Московской, а частью и Нижегородской губернии.

В резолютивной части этого протокола, Сенат говорит следующее.

«Как сей государственный злодей Пугачев, не ища ничего иного как токмо истребления и разорения, бросается всюду с крайним отчаянием, отчего и происходит, что никак предвидеть не можно, куда он опрокинется и отчего уже и произошло, что, напав нечаянно на Казань, сей город обратил в пепел, со истреблением многих верных и добрых подданных, ни хотя бывшая с ним в сем злодеянии, толпа тогда же и тотчас истреблена и наказана, но, как он и еще утечку сделал, и еще довольно находит ослепленных и несмысленных людей, кои его злодейскую толпу умножают, а отчего и паки происходит опасение, что, несмотря на справедливую и основательную надежду на помощь божию и принятые на истребление его достаточные меры, случиться может, что и еще который-либо город такому ж несчастию, как Казань, подвержен будет, да и сия опасность несколько и настоит для Нижняго-Новагорода и Макаръевской ярмонки (указания на эту опасность не было в записке кн. Волконского. а уваживается оное потому, что в Нижнем есть знаменитая пристань, как ради соли, так и других нужных съестных припасов, а Макарьевская ярмонка важна потому, что почти со всего государства находятся тамо теперь купцы и товары, чего ради учинить:

1) во избыток предосторожности и в подкрепление следующих за Пугачевым с Казанской и Оренбургской стороны команд и отправляющегося отсюда с командою ж ген. – майора Чорбы (отряд его должен был, как увидим потом, действовать для охраны дорог Московской губернии), собрать здесь еще достаточный корпус;

2) сего ради, г. г. сенаторам, кроме его с-ва, кн. М. Н. Волконского, раздели город между собою на части, и имея попечение о сохранении во оном порядка и тишины, стараться содействие!» благородных и других обывателей набрать, столько способных к воинскому делу людей, сколько можно, требуя вооружения от его с-ва кн. Михаила Никитича;

3) почему полицейския, в тех частях находящиеся, команды имеют быть в команде тех г. г. сенаторов;

4) полиция остается в своем течении под командою его с-ва, кн. Михаила Никитича, но, офицерами в частях не повелевает, а сообщает обо всем г. г. сенаторам;

5) находящихся в Володимире и Суздале пленных–турок, как наискорее, вывести к Севску ближайшею дорогою и сие поручить Московскому губернатору, о чем уже и особое определение учинено;[21] –г. сенатору Дмитрию Волкову, как президенту мануфактур-коллегии столько фабришных вооружить, сколько годных набрать может, требуя снабдения от его с-ва, кн. М. Ник–ча;

6) хлебов напечь и сухарей насушить довольное число и сие предоставить распоряжению г. г. сенаторов, как и всякое учреждение, к тому клонящееся;

7) приготовить довольное число упряжек с повозками и сне поручить им же, г. г. сенаторам.

8) с сего определения дать каждому из г. г. сенаторов но копии дабы они по тому в дело вступить и знатнейшим, в своей части, обывателям об‘явить могли, ибо Сенат никак не сомневается, что не только благородные, но все и каждый, по мере и состоянию своему, усердно стараться будут сему, – от единой ревности к безопасности государства и к исполнению своей должности–подвигу содействовать и для того не токмо некоторый части имения, но, и собственной своей жизни щадить не будут, а еще меньше вопрос случиться и настоять может о старшинствах, или первенствах: теперь точно тот случай настоит, яко всякое о том умствование молчать имеет и тот большую оказывает услугу, кто усерднее определяемым на сие время начальникам повиноваться и лучше содействовать будет.

9) с ближайших пороховых заводов весь порох взять сюда и сие предоставить распоряжению его с-ва, кн. М. Н., о чем к ея и-му в-ву отправить всеподданнейший репорт, а в С.-Петербургские Сената департаменты сообщить ведение с нарочным, дав ему 2 почтовых подводы и на них прогонные деньги, от сенатского расхода, в оба пути» (л. 185 и сл.).

Затем Сенат тотчас-же привел в исполнение 2-й пункт вышеприведенного нами своего «определения» – о разделении Москвы между 8-ю наличными сенаторами (помимо 5 пункта о турецких пленных).

Сам акт об этом распределении весьма показателен уже с внешней стороны своей: без всяких формальностей, столь обычных в делопроизводстве Сената, акт этот, наскоро набросанный, представляет собою простой список имен и фамилий указанных 8-ми сенате ров, между которыми были распределены 11 частей тогдашней Москы.

Вот его буквальное содержание:

1 и 14 часть – Петр Дмитриевич, Петр Еропкин.

2 и 3 – Михайла Михайлович, Михаила Измайлов.

4 и 5 – Лукьян Иванович Ларион Кутузов.

6 и 7 – Михайла Яковлевич Дмитрий Волков.

10 – Ларион Матвеевич, Лукьян Комынин.

11 и 12 – Всеволод Алексеевич, Михайла Маслов.

9 и 13 – Дмитрий Васильевич, Всеволод Всеволожский.

Петр Вырубов (л. 187).

В пояснение к этому списку заметим, что Михайла Михайлович – это Измайлов; Михаила Яковлевич – Маслов; фамилии остальных сенаторов, вполне будут ясны, если их сопоставить с именами сенаторов, стоящими при фамилиях).

Так как сенаторы, – разделив Москву на части между собою, конечно, нуждались (для приведения в исполнение своих распоряжений в правительственном аппарате, то все служащие Московских учреждений должны были находиться теперь в полном распоряжении сенаторов.[22]

Наконец, Сенат в тот же день 25 июля составил «определение», на основании которого тотчас же были посланы к провинциальным и городовым воеводам Московской губернии особые указы.

Этим «определением» требовалось чтобы во 1-х) воеводы «о доходящих до них о злодее Пугачеве известиях доносили сюда в Сенат с нарочными того же дня»; в 2-х чтоб денежную казну свозили сюда, в случае опасности, или, куда удобнее будет.) и в 3-х, «чтоб, обще с дворянскими предводителями, сперва секретно и пристойно советовали о принятии предосторожности на случай, если б, то от бегущего и укрывающегося, то от отчаянно бросающегося злодея, оказалась где-либо опасность, а в случае, если б опасность приближалась, и принимали бы оныя (предосторожности) самым делом, а сие не инако учиниться может, как токмо, если благородные дворяне согласятся из самих себя и из своих дворовых служителей составить некоторые корпусы а также, если в городах мещане (т. е. горожане) то ж сделают.»

Сенат при этом не нашел нужным входить в подробности организации предполагаемой обороны Московских провинций, справедливо замечая, что «вое сие пространно предписать не можно, но благоразумный воевода найдет и случаи и способ показать тем знаменитую отечеству услугу…» (л. 194).

VI

Мы указали подробно на те меры, которые были, с такою лихорадочною поспешностью, предприняты Московскою высшею администрацией в знаменательный для нее день 25 июля 1774 г., когда, под влиянием полученных известий, ее охватила паника и ей казалось, что враг стоит непосредственно ante portas Москвы.

На наш взгляд, указанные известия были лишь поводом к принятию чрезвычайных мер, а сами эти меры–как это особенно надо сказать о предполагавшемся вооружении фабричных, об образовании добровольческих корпусов, о свозе в Москву денежной казны “и ее замурование кирпичами “и пр. – свидетельствовали о недостаточности регулярных войск для защиты Москвы и Московской губернии, а равно и об известной растерянности Московских властей перед ожидаемым нашествием Пугачева, или его партий.

Однако еще следующий день–ввиду новых обстоятельств (о чем подробно скажем особо), неизвестных Волконскому раньше, – приняты изменения в предначертанной накануне программе действий. А именно, кн. Волконский, «созвав к себе в дом для совету г. г. сенаторов предложил, что, хотя вчерашнего числа, будучи в собрании Пр. Сената и об‘явил он полученные им от Казанского и Нижегородского губернаторов уведомления о известном государственном злодее Пугачеве, и какое он, на сей случай, сделал здесь распоряжение, и чему и Пр. Сенат согласно, по довольном рассуждении, положил надлежащие меры и о том учинено и подписано определение, как ныне имеет он такие известия, по которым упоминаемое, сделанное Сенатом, распоряжение в действо произвести нет никакой надобности, дабы тем, прежде времени, не сделать в городе тревоги то сего ради и предлагал, чтоб по тому, учиненному в Сенате определению, исполнения впредь, до его уведомления, не чинить.

Пр. Сенат приказали: согласно предложению его с-ва, потому определению исполнения не чинить и хранить оное за печатью, «между секретными делами», (л. 198). Определение это было затем подписано всеми сенаторами, включая сюда, конечно, и самого кн. Волконского.

Первое впечатление от этого нового акта таково, что вое постановленное 26 июля Сенатом, по предложению Волконского (вместе с дополнениями сделанными к нему Сенатом) отменяется, ввиду каких-то известий, полученных Волконским, паника, еще вчера так властно захватившая Московскую высшую администрацию, на другой уже день прошла и только акт, свидетельствующий о ней, остался «между секретными делами» Сената…

Однако, в действительности, это было далеко не так, страх за Москву еще долго продолжал быть налицо, но, только меры к защите Москвы и ея губернии были предприняты иные и, несомненно, более целесообразные, чем те, которые были продиктованы паникою.

Из мероприятий, предположенных 25 июля, не было приведено в исполнение разделение Москвы между 8-ю сенаторами, со всеми следствиями из этого разделения вытекавшими, не были вооружены и фабричные.

Что касается образования «некоторых корпусов» из крепостных, во главе с дворянами, а равно из мещан, то вопрос об этом получил иное направление, против первоначального предположения Волконского. В свою очередь, и «определение» Сената, касавшееся Московских провинций, уже скоро потребовало от Сената, ввиду новых обстоятельств, особых распоряжений.

Что-же такое произошло 26 июля, так быстро указавшее на бесцельность проведения в жизнь, в полном об’еме, всего того, что было единогласно постановлено еще накануне Волконским и Сенатом. Волконский об’яснял приостановку проектированных мер какими-то новыми, им полученными, известиями, которых он не имел еще вчера. К сожалению, в сенатском «определении» ничего не говорится о том, что это были за известия; не указываются они и в письме Волконского Екатерине от 29 июля, где он пишет, что «я, между прочими здесь (т. е. в Москве) распоряжениями, намерен был, в случае иногда приближения злодейской толпы, разделить город на части, поручив всякую часть одному сенатору, чтобы вооружить дворян, здесь живущих, с их людьми, для содержания внутренней тишины, но, как сей (слава богу) случай не настоит, да чтоб и не сделать большой робости в народе, а к тому-же и довольное число полков сюда следует, то от пополнения сего я удержался, хотя уже все к тому под рукою приготовлено(«XVIII в»., т. 1, стр. 138).

Конечно, аргумент об идущих в Москву полках весьма силен, чтоб оправдать отмену указанных мер, но, его, однако, было возможно выставлять, как основание для названной отмены, только 29 июля,[23] но 26-го июля, как и 26-го, Москва еще являлась «обнаженной», по выражению II. И. Панина, «от войск», а боязнь приближения Пугачева была в наличности не только, 26-го (как и 25-го июля, но и гораздо позднее, и первое из указанных чисел ничего не изменило в данном отношении, сравнительно со вторым. Если ж Волконский пишет (для об’яснения своей отмены, 26 июля, того, что было постановлено 25), что теперь «сей случай не настоит», то он это делает для успокоения Екатерины (почему, непосредственно за указанными выше строками его письма, стоят слова: «здесь, всем. г-ня, все тихо» и пр.).

Интересно, что, в противность этому утверждению, гр. П. И. Панин, в тот же день (т. е. 26 июля, когда применение чрезвычайных мер было отложено) пишет Екатерине, что, после известий из Казани и Курмыша, «Московские ЖИТЕЛИ вверглись в трепет и ужас несказанный, не имея себе об’явления о настоящем положении сего угрожения (известия эти, как уже указывалось, скрывалиоь Волконским от обывателей Москвы, хотя, разумеется, это не мешало распространяться среди них всяким тревожным слухам), а потому, не зная, что им делать, ни куда и когда отправлять, или здесь оставлять свои фамилии, видев при том столь обширный город, обнаженный от войск и орудий (тогда в его записке – Сенату), и слышав злодеевы столь скоропостижныя, на весьма дальния отстояния, нападения»… (Сбор. Р И. Общ., т. VI, стр. 80).

Если Панин был вообще склонен преувеличивать опасность положения дел в Москве, то, Волконский, наоборот успокаивал Екатерину, указывал на образцовую полицию Москвы, как-бы подтверждая тем, что можно-де обойтись и без чрезвычайных мер по ея охране. Но, однако, все же остается неизвестным, почему эти меры, казавшийся столь необходимыми еще 25 июля, оказались излишними уже 26 числа? Нам кажется, что паника, продиктовавшая эти меры, стала ослабевать во 1-х ввиду вполне точных тогда уже известий о заключении мира с Турцией. (Об этом в Москве знали еще. 25 июля, но, невидимому, не сразу оценили значение этого известия).

Об этом ясно говорит, между прочим, Екатерина в письме к Волконскому от 2 августа (в ответ на его письмо от 20 июля, уже цитированное нами), с удовольствием отмечая, «что миром и. е. с известием о мире) у вас, как и в Петербурге, в городе умы попеременялись, того ожидать должно («XVIII в“., там же.

Не без влияния, и при том особенно сильного, на приостановку названных мер было, без сомнения, и назначение Петра Ивановича Панина главнокомандующим. Как раз П. И. Панин получил в Москве именно 26 июля это известие оно было послано из-под Петербурга его братом Никитою Ивановичем Паниным 22 июля;[24] возможно, кажется, допустить, что об этом тотчас же узнал Волконский и сообщил Сенату. Оно могло побудить их приостановить исполнение вышеуказанных мер, по разным причинам. Прежде всего, назначение такого авторитетного лица, как П. И. Панин, само по себе уже гарантировало серьезность мер, которые будут предприняты для подавления мятежного движения, столь неожиданно так сильно разросшегося.

Так смотрело на это назначение тогдашнее дворянское общественное мнение.

Болотов, напр., – сообщая о слухах относительно приближения Пугачева к Москве и не совсем доверяя им, – замечает с удовлетворением, что-де «к тому же известно, что против него наряжен и отправляется с войсками славный наш генерал, гр. П. И. Панин, так сей его уже верно остановит» (Записки, т. III, отр. 436). Как отголосок этого мнения можно привести еще отзыв английского резидента Роберта Гуннинга своему правительству от 24 июля, который, по поводу слухов о назначении II. И. Панина, пишет, что «эта самая благоразумная мера, к которой только можно было прибегнуть» и гр. П. И. Панин «единственный в империи человек, способный занять этот пост». (Сбор. Русс. Ист. Общ, т. XIX, стр. 423).

Можно также предположить, что Волконский, зная деспотический характер П. И. Панина и, может быть, будучи осведомлен о выставляемых им диктаторских условиях, на которых он соглашался стать главнокомандующим, не нашел возможным вообще принимать особых чрезвычайных мер, накануне, нового назначения на пост главнокомандующего и предпочитал выждать, когда положение окончательно выяснится.

Назначение П. И. Панина, несомненно, могло бы отразиться на полномочиях самого Волконского по охране Москвы, почему и было благоразумнее отложить приведение в исполнение особых мер по выше означенной охране Москвы. Этого едва и не случилось, если б Екатерина согласилась на все условия П. И. Панина, как это видно из письма ее к Г. Л. Потемкину: «увидишь, голубчик», – пишет она своему фавориту, – «из приложенных при сем штук (т. е. именно из условий, сообщенных Петром Ивановичем своему брату Никите, на основе которых первый хотел бы иметь, при своем назначении «полную власть и мочъ“), что г. гр. Панин (Н. И.) из братца своего изволит делать властителя в лучшей части империи, т. е. в Московской, Нижегородской, Казанской и Оренбургской губ. a sous entendu есть и прочия. что, если я подпишу, то не токмо кн. Волконский будет огорчен и смешон, но, я сама ни малейше сбережена, но, перед всем светом, первого враля и мне персональнаго оскорбителя, побоясь Пугачева, выше всех смертных хвалю и возвышаю» (июль 1774 г., Сб. Р. И. Об., т. XIII, стр. 42).

На наш взгляд, поэтому, заключение мира о Турциею и, как следствие этого, освобождение войск для внутренних задач, как и слух о назначении П. И. Панина новым главнокомандующим – вот основные причины, заставившие Волконского предложить Сенату, уже 26 июля, приостановить действие мер. утвержденных 25 числа. Каких-либо решающих вопрос успокоительных известий от 26 числа, с места мятежных действий, Волконский иметь не мог, как не имел их 25-го; до 27 июля, сам Михельсон, после отбития Пугачева 12-го июля от Казани, не имел «точного сведения» о Пугачеве (Дубровин, «Пугачев» и пр., т. П1, стр. 79), тем менее их могла иметь Москва, скорее она была полна тревожными, хотя и неверными слухами,(так, напр., было известие, что Пугачевская «партия» уже в Касимове, в г. Шацкой провинции Воронежской губернии, всего в 280 верстах от Москвы).

В нашу задачу не входит рассмотрение всего того, что делалось на театре мятежных действий вдали от Москвы; однако, нельзя не отметить, что и там нередко не было вполне точных сведений о движении Пугачева и его отрядов, что, в свою очередь, неблагоприятно отражалось на известиях, оттуда, доходивших до столиц; иногда ложность сведений заставляла даже наиболее удачных и опытных начальников правительственных войск, как напр., Михельсона, предпринимать ошибочные марши. Выйдя из Казани 19 июля, Михельсон направился было к селу «Починки», в 60-ти верстах от Саранска (Саранск от Москвы–546 верст), но, получил известие, что Пугачев идет на Арзамас (от Москвы–в 380 в.).

С одной стороны, сравнительная близость Арзамаса от Москвы, с другой стороны то, что сведение об этом было официальным (его сообщила арзамасская провинциальная канцелярия), имели своим следствием то, что Михельсон пошел из Починок в Арзамасе, так как «оставить без внимания Арзамасе, значило дать возможность Пугачеву», как справедливо замечает Дубровин, «появиться у него в тылу и затем итти уже беспрепятственно в Москву» («Пугачев» и пр., т. III, стр. 126), Михельсон, поэтому, повернув из Починок, пошел к Арзамассу и, только подойдя к городу, узнал, что известие о движении Пугачева к Арзамассу совершенно неверно, почему и должен был итти обратно к Починкам, потеряв напрасно время на свой ошибочный марш (это, впрочем, не имело важных последствий, так как мятежники не успели разграбить конского завода в Починках, чего тогда сильно опасались).

Нечего удивляться, поэтому, что отсутствие точных информаций нередко отражалось на колебаниях центров государства в его взглядах и распоряжениях о мятеже, как это мы еще будем иметь случай отметить особо и более подробно…

VII

Посмотрим теперь на последствия мероприятий 25 июля, в их осуществлении на практике.

Прежде всего, остановимся на том, как реагировала Московская губерния на указы Сената от 25 июля, нами выше отмеченные?

Чтобы ответить на это, необходимо остановиться на вопросе, что такое представляла собою территориально, в данное время, Московская губерния?

Московская губерния, до 1782 г., – когда она (по росписи так наз. «наместничеств») была введена почти в нынешние ее пределы, – представляла собою, как известно, весьма обширную территориальную единицу. А именно, она, по росписи 1766 г., состояла из 11-ти провинций, делившихся на уезды; из этих провинций 7 превратились, в период времени от 1775 по 1782 г., в особые наместничества, или губернии. Таковы были провинции: Московская, Ярославская, Володимирская, Костромская, Калужская, Тульская, Переславль-Рязанская (из последней провинции, наместничество было создано в 1778 г., при чем тогда же с. Переславль-Рязанский был переименован в Рязань); остальные 4 провинции вошли в состав тех или других губернаторств.[25]

Во все указанные провинции Московской губернии и были, с большею поспешностью, – под влиянием указанной выше паники, охватившей Московскую высшую администрацию–разосланы, через «особых нарочных» указы, воспроизводившие «определение» Сената от 25 июля (л. 194). Указы эти требовали, во-первых, немедленного сообщения Сенату («тогож дня») всех слухов о Пугачеве, во-вторых, своза в Москву, или куда удобнее, в случае опасности, всей «денежной казны», и наконец, в-третьих, образования некоторых корпусов «из дворян и их дворовых служителей», а равно и из «мещан».

Мы не будем касаться слухов о движениях Пугачева и его отрядов (ввиду их неосновательности, поскольку дело шло о Московской губернии) и лишь укажем, для примера, на сообщение одного купца (через Коломенокую и другие канцелярии) о том, что «партия» Пугачева в 300 чел. вступила в Касимов и что ожидается еще 5 тыс. чел., чего, в действительности, не было; не будем говорить и о свозе денег (главным образом медных) в безопасные места, так эти вопросы не нуждаются в особом разборе, а сами требования о б этом свидетельствуют лишь о панике, охватившей Москву, в лице ее администрации, но, остановимся на мерах к охране Московской губернии от предполагавшегося нашествия в ее пределы Пугачевских отрядов.

Многочисленные доношения, поступавшие из отдельных провинций Московской губернии, свидетельствуют явно, что в пределах их, еще до указов Сената от 25 июля, было тревожное настроение, которое этими указами еще более было возбуждено. Не касаясь всех этих доношений, остановимся на тех, которые более или менее рельефно отражают это настроение (гл. 200 и сл.).

Первой, на указ от 25 июля, откликнулась Серпуховская воеводская канцелярия, прислав уже на другой день Сенату свой рапорт, в котором сообщила, что «в Серпухове, кроме большой до Киева, все дороги пересечены и по оным, при самом в’езде и выезде, поставлены будут из обывателей, при ун. – офицерах и солдатах – за присмотром над ними обер-офицеров – караулы и приезжающих и выезжающих, кроме здешних зрителей и из уездов к торгу, или за какою надобностью кто, откуда и куда следует, спрашивать и записывать (будут) и, буде сумнительства найдено не будет, оных того же числа пропускать».

В этих распоряжениях нельзя не видеть того же предположения о близости к Серпухову Пугачевских «партий», какое руководило и первоначальными мерами относительно Москвы. Сенат рассмотрев уже 28 июля этот рапорт, постановил: «Серпуховской воеводской канцелярии дать знать» указом, что, «хотя сделанное ею распоряжение и похвально, но, чтоб по оному, в осмотре приезжающих, не нанести тягости им, того особливо наблюдать тамошнему воеводе» (л. 201).

В следующие дни Сенат, получая доношения из разных провинций Московской губ., обычно постановлял «оныя, приняв во известие, сообщить к делу», но и только (л. 204 сл.). Затем, однако, в Сенат стали постоянно поступать требования об отпуске в ту или другую провинцию, «винтовочного и фузейного пороху, ружей, артиллерии и артиллерийских снарядов, наконец, воинских команд», и т. д.

В целом, все эти доношения (л. 208 и сл.) производят общее впечатление, что все многочисленные города (их было тогда 69) обширнейшей в то время Московской губ. были совершенно беззащитны от вооруженных вторжений Пугачева, или его отрядов, почему, на наш взгляд, если б такое вторжение было им предпринято непосредственно после взятия Казани, или даже Курмыша, то возникло бы сильное народное восстание на всем пути по направлению к Москве, при чем на первое время (до прибытия достаточного числа регулярных войск), оно могло бы дать Пугачеву известные шансы на успех, тем более, что манифест его, выпущенный 18 июля и затем повторенный 20, 28 и 31 числа, представлял для массы народной много заманчивого и везде, где распространялся, страшно возбуждал крестьянское население (Дубровин, там же, т. III, стр. 112 и сл.).

Дело же обороны Московской губернии было в самом тяжелом положении и достаточно привести некоторые факты, из многих аналогичных, чтоб оправдать это наше утверждение.

Коломенская, Зарайская и «Переславльская канцелярия Рязанского», донося, напр., в конце июля «о взятых от злодея Пугачева и его сообщников предосторожностях» (это обычная формула, характеризующая в секретных протоколах Сената, донесения из провинций, без дальнейших ее раз’яснений)–добавляют, что «к тому не достает пороху, артеллерийских снарядов и ружья»; Ярославская провинц. канцелярия требует «присылки до 500 ружей, да несколько артиллерии, при одном офицере»; Костромская – «пороху 40 пудов и военных людей»; Ростовская – «пороху до 50-ти пудов, пушечных картечь, или свинцовых, сколько можно, также ружей со штыками, тесаков и 2-х канонеров», прося в то же время разрешения «перевезти в Ростов весь без остатку хлеб, находящийся в уездах в некоторых экономических вотчинах, в магазейнах»; Шуйская – при обычных требованиях пороху, ружей и пр., – спрашивает, «из какой суммы, собранный, для лучшей безопасности, солдатам отставным, производить жалованье», а Епифанский воевода просто заявляет, что в «городе артиллерии, снарядов и военных команд, кроме штатной (очевидно недостаточной) никаких не имеется» (л.л. 208–212. 217 и сл.). Но, так как Пугачев со своими отрядами – как узнал об этом Волконский уже 31 июля–«стал находиться от Московской губернии в весьма дальном разстоянии», то Московской высшей администрации не было основания оставаться на той своей позиции, какая была ей занята, по отношению к провинциям Московской губернии, в указах, поспешно разосланных из Сената 25 июля.

Ввиду этого, уже 4 августа состоялось в Сенате «определение», на основании коего в Московские провинции были посланы новые указы (взамен наделавших столько хлопот предшествующих указов от 25 июля).

В этих новых указах Сенат, высказывая свое одобрение местной администрации по поводу принятых мер и того усердия, какое оказали «тех городов воеводы о товарищи, собранное благородное дворянство и городские жители» – предписывает, однако, теперь нижеследующее: так как-де «из последних рапортов Сенату известно», что Пугачев «с самою малою шайкою отправленными воинскими командами гоним и поражается и от времени до времени бежит от селений даже в степные места, то, в разсуждении сих обстоятельств и при том настоящей ныне, для хлебопашцев рабочей поры. Сенат в вооружении, а, следовательно, и в сборе людей, не видит надобности, кроме только, чтоб оных городов начальники, с прочими, усердное радение прилагали в смотрении определенными в них по штатам, командами, дабы в тех городах и уездах, подозрительных людей и разглашений отнюдь не было и где оныя, паче чаяния, окажутся, брать к разсмотрению в канцелярии и в Сенат рапортовать».[26]

Это «определение» состоялось в Сенате, ввиду заявления Волконского, посланного к нему на дом («за небытием его в Сенате») секретарю Сената, следующего: в указах от 25 июля, заявил он 31 числа, хотя и было-де сделано «надлежащее наставление», как должно было поступать на случай нечаянного иногда злодейского покушения, но отнюдь не для вооружения без настоящей в том нужды людей», «а такой опасности (из рапортов Московских провинций в Сенат) невидно ни какой…», «да хотя-бы где», – утверждает теперь Волконский, – «толпа его злодейская и показалась», то, «как вся она состоит из одной только сволочи, невооруженных крестьян, без артиллерии и ружей, то всякий градоначальник, с содействием дворянства и мещан, все его стремления, без дальняго вооружения, охранить может, в чем он на верность и усердие всех и каждаго благонамеренных людей не сумневаетоя, а потому и нет такой надобности, чтоб в каждый из тех городов посылать воинские команды (о чем, как мы знаем, просили провинциальные города), особливо для того, что всюду уже, где нужда требовала, воинские команды посланы», по его распоряжению.

Что-же касается до пороха, то он де велел артиллерийской конторе отпускать его «за деньги», по требованию «городских начальников», что, конечно, весьма охладило их интерес к его получению; «впрочем же» – добавляет Волконский в своем сообшении Сенату – «в излишнем вооружении тем меньше настоит надобность, что, по последним рапортам, известно, что Пугачев находится от Московской губернии в весьма дальном разстоянии и что оный, устрашась преследующих его со всех сторон команд, пробежав Алатау, за реку Суру, бросая свои тягости, стремительно пробирается к Дону»; но, – «так как случиться может, что из толпы его оставшиеся бродяги разойдутся по разным местам (как раз 30 июля Сенатом было получено донесение, что «г. Ядрина воевода с жительми толпу оного злодея, состоящую в 400 ч., разбили», л. 206), то нужно, чтоб провинциальные и городовые канцелярии, в ведомстве своем, всюду подтвердили: всех праздношатающихся, а паче те, которые наводить будут о себе какое-либо сумнение, ловить и приводить в канцелярии»…

Сенат, как уже указывалось, согласился с этим мнением, добавив лишь в требование, чтоб о всех таких людях тотчас доносили бы ему (л. 214 и сл.).

Таким образом, Сенат, под влиянием новых сообщений Волконского, дал отбой по отношению к ранее принятым мерам об обороне провинций, а сам Волконский, – после назначения Панина и увеличения регулярных войск, а равно и после мероприятий, которые он начал разрабатывать вместе о Паниным, – стал спокойнее относиться к вопросу об обороне и не думал уже об образовании в провинциях корпуса из дворян и мещан, как первоначально предполагалось и на что частью уже было указано нами.[27]

Затем, однако, успокоить провинции Московской губернии оказалось нелегко и в Сенат не только в июле и августе, но еще в сентябре от них поступали многочисленные донесения, несмотря на указы Сената от 4 августа, о прекращении сбора людей и пр.

Так напр., в августе Сенат, – рассмотрев несколько доношений и рапортов, – вновь повторил свою однообразную формулу, выработанную им после 4 августа и ясно показывающую, как быстро отступил он от прежних своих указов 35 июля по защите Московской губернии. А именно, он постановил: «как уже по таковым же, прежде полученным в Сенате из некоторых провинций и городов, рапортам, генеральная резолюция дана и посланными–от 4 августа–во все одной губернии провинции и городы, в том числе и упоминаемая канцелярия (а именно–в воеводския канцелярии Переславль–Рязанскую, Епифанскую, Перемышльскую, Тульскую, Волоколамскую, Михайловскую)–указами знать дано, что для измененных в тех указах резонов, в вооружении и в сборе людей Сенат не находит более нужды, то в рассуждении сего, означенныя репорты и доношения, приняв во известие, «сообщить к делу“, т. е. иначе говоря, оставить без всякого ответа (л. 235 и сл.).

А между тем, именно сенатские распоряжения о вооружении «дворянских людей» и произвели большой переполох в Московских провинциях, о чем весьма картинно говорит Болотов,[28] а сами эти репорта, свидетельствуют о немощности провинциального дворянства, наглядно показывают, что дворянские корпусы едва ли бы ли в состоянии принести большую пользу обороне губернии, «если б в них, действительно, оказалась нужда, чего, однако, не было. Пронский, напр, предводитель дворянства, – уведомив 7 августа Сенат, «какое им в защищении» от Пугачева, «в составлении из людей дворянских корпуса распоряжение сделано» – в то же время потребовал, чтоб для подкрепления и обучения тех людей, к такому делу необычных, снабдить их воинскою командою», в целях, очевидно, между прочим, их обучения.

Михайловская воеводская канцелярия (провинции Переславль-Рязанской), вместе с предводителем дворянства, доносит 9 августа, что в городе нет ружей, пороху, свинцу и пр. снарядов и воинской команды, а паче, для составления корпуса денег, почему и «просит об отпуске, на покупку провианта и на дачу жалованья 3 тыс. рубл. с возвратом (их) из общества дворянского через два года».

На практике, впрочем–ввиду, может быть, краткости времени действия указа 25 июля, отмененного уже 4 августа образование дворянских и других корпусов не получило широкого распространения. По крайней мере, из многочисленных донесении об этих корпусах, мы, кроме вышеприведенных 2-х случаев, – нашли весьма мало донесений, где-бы было видно, что сделано было для их образования.

Так, из дворцовой конюшенной канцелярии сообщалось, что в Коломенском уезде приступили было к набору, но «крестьяне Бронницкой волости» названного уезда «требуемых со ста душ двух человек не дают»; Каширский воевода, – прося, «для составленаго от дворян корпуса, пороху и свинцу по 5 пуд.-, требует, однако «для ободрения упоминаемых дворян и всего города воинской команды с пушками и снарядами»; из Переславль-Рязанского, предводитель дворянства кн. Меньшиков, – указавший, что, «на нынешний случай, положено собрать, на подобие набора рекрут, со ста душ по 1 пешему и по 1 конному», – требует, «пока сбор тот не окончится, о присылке, из легких войск, команды и артиллерии»: в нескольких донесениях, в глухой передаче сенатских журналов, говорится только что были сделаны распоряжения по данному делу, но, о результатах ничего не упоминается.

Из немногих только донесений, повторяем, видно, что «корпусы дворян» действительно составлялись.

Так, репорт Ростовской воеводской канцелярии от 8 августа, – отвечая на сенатский указ от 4 августа, – доносил, что, в силу указа 25 июля, «собранные к поражению и потреблению злодея Пугачева, с его шайкою, дворяне и прочие жители распущены», но однако, «для предосторожности впредь», требуется до 200 пудов пороху.

Михайловская канцелярия требовала, как мы говорили, для дворянского корпуса кредита, при чем она-же сообщала одновременно, что были «возражения противу приговору дворянского» от лиц (их было-4) из «тамошнего купечества» (они потом бежали, из них найден был только один, как видно из журнала Сената от 21 августа).[29]

Кажется, ничто так не обнаруживает ясно всю неудачность проектированной меры, как указанное выше донесение Пронского предводителя дворянства от 7 августа и ответ на него (только 15 сентября) Сената.

Предводитель дворянства, – сообщая Сенату, какое им сделано распоряжение «в составлении из людей дворянских корпуса», – требует «для подкрепления и ободрения тех людей, к такому делу необычных, снабдить их воинскою командою».

А Сенат на это отвечает, что, «как уже последними посланными указами дано знать, что в сборе означенных людей не настоит надобности, то, сего ради, означенный рапорт, яко не требующий затем никакой резолюции, сообщить к делу».

Говоря иначе, мы видим, что одна сторона утверждает, что она не может выполнить сама, без чужой помощи, порученного ей дела, а другая, ей это дело поручившая, отвечает, что в этом выполнении нет теперь и надобности.

Таким образом, взволновав своими указами, от 25 июля, 69 городов, Московская высшая администрация уже 4 августа должна была аннулировать их применение на практике, что, однако, удалось, ей не сразу, а после продолжительной переписки (л. л. 219 и сл., 223, 231 и сл. 239 и след, (и др.).

Вопрос о дворянском Московском корпусе получил, в дальнейшем своем течении, совсем иное развитие, чем то, какое предполагалось по сенатскому «определению», вызвавшему его указы, от 25 июля, в провинции Московской губернии.

Полученное 21 июля Екатерининским Советом в Петербурге реляций кн. Волконского о взятии 12 июля (собственно–11-го) Казани, имело, между прочим, одним из своих последствий, постановление Совета, «возбудить Московское дворянство к набору, на своем изживении. конных эскадронов, по примеру Казанского (дворянства)».[30]

Екатерина, однако, не торопилась очень приводить это постановление в действие, так как только в письме от 28 июля Волконскому (получив от него известие о взятии Курмыша) пишет следующее:

«Советую вам призвать к себе Московских дворян, или, по крайней мере, тех из них, кои надежны быть могут на своих людей, или же вооруженных имеют, и предложите им от себя, чтоб они. по примеру предков своих, вооружили, колико могут, надежных людей, для общей от злодеев обороны. Можайские дворяне готовы были во время последнего мятежа идти к Москве; чаю. они и ныне не откажутся от сей службы.

На Москве, чаю, найдется, много и таковых, кои служат и служили: ваше дело разбудить ревность везде тут, где она быть может: я чаю, никто не откажется ее в сем случае оказать. Употребите всех тех, кои способны быть могут, где-б употреблены они ни были, для общей обороны» («XVIII в.», т. I, стр. 137).

Волконский, как нам кажется, мог-бы ответить, что указаниями сената в провинцие московские, от 25 июля, уже было поведено образовать «некоторые дворянские корпуса»; но, он, однако, умолчал об этом, может быть потому, что организация этих «корпусов», – по её непрактичной, по указам, обстановке, – не обещала успеха (как это и оказалось, de facto), а в словах Екатерины увидал неодобрение принятой меры, почему написал ей следующее: «хотя теперь Москве опасности и не настоит (писано 3 августа), по причине, что злодей и самозванец, по последним известиям, отдаляется от здешних мест и деташементами войск преследуется, однако, как его разбойнические обороты неизвестны, но всегда к ним готовым быть должно, того ради сегодняшний день, все дворянство в Москве находящееся, у меня в доме соберется и положит сочинить корпус людей, и на их коште.

Все охотно того желают и, когда все уже сие установим, то… впредь донесу, по городам же приказано, чтоб воеводы, обще с предводителями дворянскими, старались быть готовы к отпору, ежели б злодей покусился на которое место напасть, и паче всего приезжали, ловить разгласителей и возмутителей[31] как уже таковой в Коломне и пойман и таперь в Тайной Экспедиции допросы производятся, о чем вскоре… донесу» (там же стр. 140).

В общем, это письмо верно передает, что предполагалось сделать в отмену неудачного распоряжения от 25 июля о дворянских в губернии корпусах.

Из других данных видно, что 3 августа Волконский, действительно, собрал у себя в доме находившихся в Москве дворян, что, конечно, было проще и целесообразнее той переписки, со всеми провинциями по этому вопросу, какая была затеяна раньше.

На этом собрании московских дворян, Волконский, – сообщив о появлении мятежных отрядов уже в Нижегородском уезде, – предложил дворянам «сочинить корпус гусар из людей их на своем коште», как это он писал Екатерине.

Можно предположить, что он уже раньше совещался с отдельными, наиболее влиятельными, дворянами и знал, что его предложение будет принято единодушно, на что указание имеется (в вышеотмеченном его письме от 3 августа) и что, действительно, и случилось. При этом дворяне, по его же предложению, выбрали шефом корпуса гр. Петра Борисовича Шереметева, решив, что каждый даст столько гусар, сколько может, лишь-бы были они хорошо вооружены, доброконны и надежны по своим качествам, они должны были жить в домах своих помещиков, собираться по призыву шефа для обучения; в свою очередь, шеф должен был озаботиться их организациею по эскадронам, приискать унтер-офицеров и офицеров, для их обучения военному строю, и пр.[32]

Интересно, что Г. Р. Державин в своих «Записках» передает такой разговор о П.И. Паниным по поводу образования означенного корпуса, а именно последний сказал Державину, что московское дворянство, «когда назначался в предводители войск гр. П. Б Шереметев, то мало, или почти никого, не вооружали людей своих по примеру Казанского дворянства; а когда его, графа, наименовали в вожди, тогда ничего не жалели».[33]

Можно согласиться, что, ввиду популярности среди дворянства П. И. Панина, дворянство, со времени его назначения главнокомандующим, охотнее пошло на жертвы для прекращения опасного для него движения, вызванного Пугачевым, но нельзя не внести ту поправку в слова Панина, что с назначением шефом корпуса П. Б. Шереметева дворяне «мало, или почти никого не вооружали», так как само назначение Шереметева, состоялось в августе, когда П. И. Панин, «этот славный наш генерал», по выражению Болотова, был уже главнокомандующим: несогласие с действительностью слов Панина справедливо может быть объяснено, как заметил Державин, «его любочестием и непомерным тщеславием». Впрочем, события шли так быстро, что «корпус» не только не мог вступить в действие, но, и не был образован…

IX

Перейдем теперь к вопросу об отношении Екатерины к мерам по защите Москвы, там проектированным, о чем она узнала 28 июля в Петергофе, из донесений Сената и Волконского.

Она тотчас ответила Волконскому таким письмом: «известие о занятии Курмыша злодеями, к сожалению моему, получила сего вечера и не сумневаюсь, что они стараются пройти к Москве и сумнительно, чтоб они пошли к Нижнему (как предполагал Сенат, между прочим), но, думаю, что они прямо к вам пойдут и для того не пропустите никакого способа, чтоб отвратить сие несчастие. Я сего вечера из Новгорода 7-ой полк, а именно лейб-кирасирский, еще к вам отправить приказала».

Подав тогда же Волконскому совет собрать Московских дворян для вооружения «надежных людей» (как это нами уже отмечалось), Екатерина обнадеживает Волконского тем еще, что она «с своей стороны, ничего не оставит, что злу сему сделать конец». «Неужели», восклицает она, «чтоб с семью полками вы не в состоянии найтись (были) Пугачева словить и прекратить беспокойствие? Я надеюсь, что Чорба к вам приехал»,[34] добавляя при этом, что я приказала, ген. поручика Суворова прислать к вам (в Москву), как наискорее.

Не касаясь прямо распоряжений Сената и Волконского по защите Москвы, в своем post scriptum к указанному письму, Екатерина, однако, одобряет назначение Еропкина заместителя Волконского, так как. знает, об энергичной деятельности его во время Московской еще чумы: «Я надежду имею на Петра Дмитриевича Еропкина», пишет она, «что он вам весьма хороший и усердный помощник будет. Скажите сие ему от меня: я уверена, что делом и словом он вас не покинет».

Мы уже говорили, что Волконский, успокаивал Екатерину, писал к ней, что «в Москве все тихо»; необходимо добавить, что он при этом сообщил, что «паче чаяния моего, в простом народе гораздо меньше вранья, как прежде было, что могу приписать строгому смотрению полиции: как обер-полицеймейстер (Николай Петрович Архаров, известный своей распорядительностью и необычайной, по мнению современников, проницательностью в раскрытии преступлений), так и подчиненные ему офицеры наипримернейшим образом должность свою правят и не только безпрестанные патрули делают, но и неприметным образом о всем разведывают, где только собрания народныя бывают» («XVIII в.», стр. 137).

Екатерина не оставила без внимания эту аттестацию Московской полиции и приказала Волконскому: «об. – полицеймейстеру и его подчиненным скажите от меня похвалу за то, что они прилежно наблюдают свою должность» (стр. 142).

Волконский, однако, не сообщил, невидимому, императрице, что он предпринял для охраны самого себя, как «главноначальствующего г. Москвы» и о чем красноречиво пишет Болотов.[35]

Но, как его донесения Екатерине, так и известное уже нам сообщение Болотова, наряду со многими другими сведениями (напр., Панина–«о трепете и ужасе несказанном Московских жителей», в сущности, по преимуществу–дворян) вскрывает явно, что, наряду с боязнию нашествия Пугачева, неменьший был страх перед настроением Московского населения, в его крепостной, по преимуществу, массе, СЛЕДИТЬ за которым должна была полиция, что она по свидетельству Волконского, непрестанно и делала.

Мы уже указывали на странное, на наш взгляд, предположение Волконского, утвержденное и Сенатом о вооружении фабричных. Екатерина, однако, иначе смотрела на благонадежность «фабришных», нисколько не ставя ее выше благонадежности «барских людей», что видно из письма ее к Волконскому от 31 июля.

Сообщая ему слух о том, что Пугачев, с своими «ворами» ушел на Дон, она высказывает следующую свою догадку по этому поводу: «итак я кладу из двух одно: или он, с весьма малым числом, идет проселочными дорогами на Дон или же прокрадывается в Москву чтоб как-нибудь в городе самом пакость, какую ни на есть, наделать сам собою, фабришными или барскими людьми».

Указав далее, что «сообщники Пугачева в Казани показывают, будто он заподлинно имеет переписку с Московскими раскольниками, но имен их не знают» – она добавляет: «прошу вас весьма держать ухо востро, дабы сей хитрый злодей государственный не нашалил в вашем месте, и нечаянно посреди города (Москвы), ибо не натурально, чтоб вдруг исчезла громада сия тогда, когда опаснее всего казалась… я сердечно желаю, чтоб ошиблась гаданьем. («XVIII в.“, т. I стр. 147).

Однако, это случилось в действительности, несмотря на то, что казалось «ненатуральным», ввиду, конечно, предшествующих успехов Пугачева, тревожного тогда весьма настроения народных масс около Москвы в ожидании появления Пугачева, или его отрядов[36], да при том, ввиду отсутствия точных сведений о движениях Пугачева.

Не удивительно поэтому, что, узнав о том, что в Москве были приняты «все зависящие меры» и пожелав в них успеха, она одобрительно сообщает Волконскому. «Вашими распоряжениями я довольна и желаю вам всякого блага… Я все меры беру к вашему вспоможению, а, может статься, и сама к вам буду, и с сыном». (стр. 139).

Эти слова, писанные в Петергофе 30 июля, находятся, конечно, в противоречии с возражениями против ее поездки в Москву, сделанными в Совете еще 21 июля, когда она им подчинилась и в Москву не поехала, но повторяя о своем предположении, она, вероятно, хотела показать, какое важное значение она придает положению дел в Москве, а равно и ободрить Московскую высшую администрацию.

Последующие донесения Волконского о Пугачеве довольно противоречивы и они, как и взгляды Екатерины и Панина, на положение показывают, как плохо было поставлено дело информации центра с театром мятежных действий; впрочем, и там в поисках Пугачева и известий о его делах едва-ли все обстояло благополучно (Дубровин, т. III, стр. 155 и сл. сообщает по этому поводу не мало интересных данных).

Если такая постановка дела информации весьма неблагоприятно отражалась на мерах правительства против Пугачевского движения вообще, то в изучаемый момент она приводила к постоянным противоречиям в оценке текущих событий.

По словам проф. Н. Н. Фирсова–«это был третий, самый страшный период мятежа, не на шутку грозившаго Екатерине чуть-ли не полным крушением ея дворянско-царской карьеры».[37]

Так, несомненно, смотрели на это время современники вообще, и в частности Екатерина, Панины (Н. И. и П. И.) и Московская высшая администрация, после известий о взятии Казани.

В действительности же, чем больше отходил Пугачев от великорусских губерний, с их взволнованными надеждами на освобождение крепостными массами, чем сильнее менялся состав его отрядов, тем меньше становилась опасность распространения мятежных действий до пределов Московской губернии, тем более, что посылка регулярных войск все более и более расширялась.

Но отсутствие вполне точных известий с театра мятежного движения о положении дела, обилие противоречивых сведений, то пугают, то успокаивают центр, не знающий, чему собственно надо больше верить. Это вскрывается как из переписки Екатерины с ее русскими и иностранными корреспондентами, так и из других данных.

В письме к М. Гримму от 3 августа, Екатерина, напр., пишет, что она получила «огромную депешу, которая сообщила мне, что маркиз Пугачев, как называет его Вольтер, был побит, кажется, по меньшей мере, в осьмой или девятый раз: у него не осталось ни одной пушки» (Сборн. Р. И. Общ., XIX т., 431 стр.).

Екатерина, по справедливости, могла так написать Гримму, но это не говорит за точность ее информаций, не раз весьма обманчивых, как не говорит за это известный эпизод с яицкими казаками Трифоновым и Перфильевым с товарищами, всего 324 чел., изъявившими, будто бы, готовность «связав, представить сюда… Емельку Пугачева» (там же наставление об этом капитану Галахову, стр. 434).

Неудивительно, поэтому, что в письме к Вольтеру от 13–24 авг. она сознается, что «Маркиз Пугачев наделал мне много хлопот в этом году (1774 г.): я была вынуждена более 6 недель следить с непрерывным вниманием за этим делом (стр. 435); ничего, конечно, нет хуже неопределенности или противоречивости известий в важном деле, а их все время было много в получаемых Екатериною сведениях о движениях Пугачева к Москве…

После указанных нами успокоительных известий от 29 числа, посланных Екатерине Волконским, он 1-го августа хотя и повторяет, что «в Москве все тихо», тотчас-же, однако, добавляет: «но в уезде есть разглашение, что будто злодей Пугачев, называя его (sic) Петр III, сюда идет, отчего многие в страх пришли. Я послал в разные места партии казацкия таких вредных разгласителей ловить и стараюсь тот страх из головы у слабых людей выбить»; в письме от 3 августа он снова успокаивает Екатерину, но, однако, указывая, что «разбойничьи обороты (Пугачева) неизвестны», – говорит, что «навсегда готовым быть должно» к отпору (в этом-же письме говорится о переговорах с Московскими дворянами об образовании их корпуса, о чем мы уже знаем): 7 же августа Волконский пишет, что Пугачев “еще может дерзновение взять свои виды поворотить через Шацк (который отсюда 360 верст) на Москву. Того ради, согласился я с Паниным, чтоб он от Москвы не отдалялся с своим деташаментом, покамест уже подлинное известие получили; куда злодей стремление свое возьмет» (XVIII в., стр. 143).

В письме от 3-го августа, Волконский писал, «что Пугачев, по полученным известиям, отдаляется от здешних мест», а 7-го, что он приближается к Москве, при чем, впрочем, оговаривается, что «подлинного известия» о направлении Пугачева (к Москве) еще надо ждать, что и было верно, конечно.

В свою очередь, Екатерина одобряет, «в письме от 2 августа из Петербурга) Волконского, что он отложил «наряд дворян с своими людьми, при переменившихся обстоятельствах (вернее-слухов), ибо теперь оно (sic) причинило бы только тревогу по напрасну», а 13 августа из Царского Села уже пишет (по тому-же вопросу о составлении «корпуса гусар по общему желанию» и об отдаче Волконским нескольких полков в распоряжение П. И. Панина), что «все сии распоряжения служат к моему удовольствию» и добавляет, по поводу слухов о Пугачеве, между прочим, следующее: «что же злодей бежит от Алатыря буд-то к Иргизу (как был слух), тому не изволь верить», почему и «весьма хороши ваши о Паниным взятые намерения, чтоб ему не отдаляться от Москвы до тех пор, что все сии обороты (Пугачева) известнее будут», а пока, значит, они не очень-то известны.

Даже в письме от 29 августа Екатерина говорит Волконскому: «пожалуй, держи ухо востро»: хотя она и надеется, «что нужда настоять не будет» (в формировании дворянского опять-таки корпуса), только пословица говорит: «надейся на Бога, а сам не плошай, и так пока бездельства не искоренены, то все, что служит к готовой: обороне, не можно вовсе еще оставить», почему и изъявляет свое удовольствие относительно распоряжения Волконского и «согласного положения Московских дворян формировать гусарский корпус».

Но через несколько строк, однако, читаем нечто противоположное: «что же вы (т.-е. Волконский) не спешите формированием сего корпуса, и сие разумно: без нужды тревожить людей излишне»… (стр. 142 сл., стр. 146).

X

Из сказанного выше надо вывести, что, с одной стороны, в предпринимаемых мерах, по защите Москвы и ее губернии заметно постоянное колебание, а, с другой, что центр был плохо осведомлен о положении дел на театре мятежных действий и что, по крайней мере, до конца августа 1774 г., сильные страхи за Москву были налицо, хотя Пугачев все более и белее отдалялся от нее: 17 августа, напр., он занял Дубовку, а 21 подошел уже к Царицину, который ему, однако, не сдался; оттуда он отошел к Сарепте, причем 25 августа, был разбит на голову Михельсоном у Сальникова завода, близ Черного Яра, откуда бежал за Волгу.

«Пугачеву здесь», говорит Н. Ф. Дубровин, «нанесен был последний и тяжкий удар, после которого оставалось только принять меры к тому, чтоб он не мог усилиться».[38]

Во всяком случае войска, шедшие везде по его пятам, не допустили бы его повернуть на Москву, да и дорога к ней уже не была открыта.

Однако, П. И. Панин, донося 29 августа Екатерине об известиях полученных им от Михельсона и кн. Голицина, между прочим, сообщает о допросе одного «пойманного изменника из злодейской шайки, достойного, по некоторой новости, внимания: сколь злодеево положение разным образом не переменилось», но, однако, по словам Панина «Пугачев все не отступает от злодейского своего на Москву предмета», т.-е., здесь Панин настолько еще доверяет известию о походе Пугачева под Москву, что считает долгом своим обратить внимание Екатерины на этот допрос, хотя теперь для нас ясно, что в конце августа это известие не заслуживало никакого вероятия.

Только в донесении своем от 10 сентября, Панин нашел возможным категорически утверждать, что «теперь нет угрожения злодейским нашествием столице Московской».

«На наш взгляд, при более точной информации о театра мятежа, так можно было бы думать уже со второй половины августа, а не только 10 сентября, когда дело подвигалось к окончательной развязке: в ночь о 14 сентября на 15 Пугачев был уже в «превеликой колодке», а 18 Панин даже мог донести Екатерине об его поимке (Сб. Р. II. Общ., т. VI. стр. 128, 142, 149). В ордерах своих к командующим отрядами, Панин (насколько можно это было нам проследить) говорит, впрочем, об опасности для Москвы не позднее августа.

Так, препоручая полков Древицу «предостерегать дорогу от Тамбова к Москве, через Козлов, Ряжск, Скопин, Зарайск», Панин писал ему; «вам препоручается, чтоб злодей, или его какие отраженный шайки, отнюдь допущены и прокрасться не могли без вашего поражения, на зловредность свою к Москве» (Мат. Я. Грота, стр. 516).

Обратимся теперь к рассмотрению мер, предпринятых в действительности для охраны Москвы и ее губернии от предполагавшегося нашествия Пугачева.

Здесь прежде всего надо указать, что, еще до назначения П. И. Панина главнокомандующим, Волконский поручил ген.-м. Чорбе «охранять Москву от всякого покушения по всем дорогам, между реками Москвою и Клязьмою» (также стр. 523), а в Касимове были сосредоточены 2 гусарских и 2 пикинерных полка, «как в таком пункте, из которого было весьма удобно действовать на Москву и Н.-Новгород“ (Дубровин т. III, стр. 138).

Затем еще 21 июля было поведено немедленно на подводах отправить в Москву из Петербурга 2 полка с 12-ью орудиями, а из Новгорода – 1 пехотный и 4 эскадрона Венгерского гусарского полка (стр. 135). Войска, частию поступившие, а частию шедшие в Москву, представляли большие силы и Екатерина была права, когда писала Панину: «итак, кажется, противу воров столько наряжено войска, что едва не страшна ли таковая армия и соседям была».[39]

Перечисляя все войска, отдававшиеся в распоряжение Панина, Н. Ф. Дубровин говорит, что «нельзя не сознаться, что против Пугачева, под конец его действий, была выставлена целая армия» (стр. 149).

Интересно, что Панин, не находя возможным прямо что-либо возразить Екатерине против ея утверждения о достаточности посылаемых войск, пытается, однако, в письме от 4 августа, указать на трудности, какие им предстоят: «безприкословно, конечно», пишет он, «что толикое число победительных в-го и-го в-ва полков, какое уже теперь упражняется и вновь отряженными поспешают к поражению и истреблению производимого изменнического возмущения не только им, но и соседям было страшно», но, при этом однако, обращает внимание императрицы «на каком великом пространстве они, и какими многими раздельными частями действовать принуждены, и о какого весьма дальнейшего отстояния должны поспевать к требующим местам». (Сбор. И. Р. Общ., VI, 94 стр.).

В этом замечании Панина, конечно, была верно указана вся трудность положения армии при усмирении широко разлившегося мятежного движения, но, оно не опровергает и верности заключения Екатерины о достаточности отправленных полков для подавления мятежа вообще, а в частности, для защиты Москвы и ее губернии. В одном из ответных писем Панину, от 14 августа, соглашаясь о ним, что, – после отделения Паниным нескольких полков в распоряжение. Волконского (для защиты Москвы)–лично находящиеся при Панине «войска не в великом числе»[40], Екатерина сообщает, что она, по желанию Панина, уже послала Конному Смоленскому полку повеление идти к Москве и что «сей (полк) заменит требуемыя роты и команды, кои в раздроблении по разным местам, откуда их собрать-бы надлежало» («Материалы» Грота, стр. 544).

Разделяя страхи за Москву, – естественные, ввиду сообщаемых ей отовсюду сведений–со всеми современниками, колеблясь в тех или иных частных мерах (как, напр., об образовании в Москве дворянского корпуса), Екатерина была, однако, постоянна и последовательна в одном–в быстром снабжении Москвы и ее губернии войсками (подвозившимися на подводах), так равно и в увеличении их числа на театре военных действий.

Кажется, что на эту политику, обеспечивавшую лучше всего успех дела, больше всего повлиял именно Панин.

Последний вообще всегда весьма мрачно изображал положение дел в Москве и ее губернии (не касаемся внутреннего театра военных действий). Так, напр, он уже в первом своем письме Екатерине от 26 июля, между прочим, сообщал, как уже указывалось, что после взятия Казани и Курмыша «московские жители вверглись в трепет и ужас несказанный, не имея себя объявления о настоящем положении сего угрожения, а потому не знали ни что делать, ни куда и когда отправлять свои фамилии, видев при том столь обширный город, обнаженный от войск и орудий и слышав злодеевы столь скоропостижныя, на весьма дальняя отстояния, нападения» (С. И. Р. Общ., VI, стр. 80).

Между тем, Волконский с Сенатом, в этот же день, оправившись несколько от охватившей их паники, решили отменить известные нам меры к защите Москвы, утвержденные 25 июля, а в письме к Екатерине, от 29 июля, Волконский объясняет эту отмену, между прочим, тем, что «довольное число полков сюда следует» (они были частию уже на пути к Москве, частию же, как утверждала Екатерина в письме от того же 29 июля Панину, «уже действительно вступили в Москву»[41] так что Москва в это время уже не была совсем «обнажена» от войск. Это один только из примеров (другие указывались при случае), характеризующих донесения П. И Панина, а вообще-же надо сказать, что, если Волконский, как управлявший тогда Москвою, пытался успокоить Екатерину, то, Панин, наоборот, преувеличивал опасность положения. Если отчасти на этих донесениях отражались условия тогдашней информации, то еще более – здесь играла известную роль политика указанных лиц.

XI

Для полной характеристики всех условий изучаемого момента не лишено, кажется, будет интереса отметить, что, как Сенат (в указанном своем определении от 25 июля) находил нужным предостеречь членов собрания от взаимных пререканий и счетов, могущих повредить делу, так и Екатерина, назначив гр. П. И. Панина, по ее выражению, «к утушению бунта», требовала от него согласного во всем с кн. Волконские действия, как, и, наоборот, ставила на вид Волконскому необходимость того же. Уже в первом своем указе, от29 июля, гр. П. И Панину, извещая его о назначении главнокомандующим, Екатерина говорит о том, чтоб Панин условился о Волконским «коликое число оставить в Москве полков» и какое ему должен отдать Волконский, «для встречи злодея, если б (он) вздумал пройти в сей город», при чем просит Панина «иметь согласие и сношение с кн. Волконским, дабы в сем важном деле ничего проронено не было», а на другой–же день пишет и Волконскому: «для бога, для меня и для государства, если между вами (т. е. между Волконским и Паниным) есть несогласия, оставьте их и сделайте в сем случае дружелюбно общее дело, дабы тем наискорее истребить народною злодея» («XVIII в.», 11 стр. 138).

По этому поводу кн. Волконский ответил императрице 4 августа подробным письмом так: «ежели б и подлинно в непримиримой злобе я с ним был, то конечно, для пользы службы вашей и для общего доброго успеха, а паче всего исполняя волю вашу государскую, все б, без остатку, в сердце недружбы выкинул, но, по истине, вс. г-ня, я никакой злобы против него не имею, разве только, как обыкновенно между равными бывает alousierle metier, (намек, вероятно, на их соревнование во время совместной службы в семилетней войне), но, и то все оставил чистосердечно и во всем ему, что до меня касаться будет, стану искренно и усердно помогать» (там же, стр. 140).

В свою очередь и П. И. Панин обещает «всячески иметь согласие и сношение с кн. Михаилом Никитичем, уверяя, что у него с ним нет вражды никакой» и что «от самой молодости не имели мы и не имеем ничего развращающего приятельский союз наш, который теперь, по высочайшей воли вашей, сохранять я еще сугубее всячески тщиться буду» (Обор. Р. И. Об., т. VI, стр. 951.)

Едва ли однако, Екатерина без всяких оснований боялась возможных несогласий между Волконским и Паниным, «в великом деле», как она выражалась, т. е. в деле «успокоения знатной части империи. страждущей от ослепления черни, в невежестве погруженной», (стр. 102). Дело в том, что П. И. Панин, будучи в отставке в течении 3-х с половиной лет, до назначения своего 9 июля 1774 г. – жил то в своей подмосковской деревне (Михайловке), то в Москве.

Будируя против Екатерины (между прочим, потому, что был, но его мнению, как впрочем, и по мнению многих современников отставлен несправедливо от командования 2-ою армиею во 2-й турецкой войне), П. И. Панин, в своем невольном отшельничестве, не раз резко отзывался об Екатерине и о порядках управления государством, как словесно, так и в переписке с друзьями.

Слухи об этом не могли, конечно, не доходить до Екатерины и она повелела Волконскому, над своим «персональным оскорбителем и дерзким вралем», учредить надзор.

В письме Волконского от 9 сентября еще 1773 г. находим извещение, что он, согласно повелению Екатерины от 30 августа 1773 г.» «послал в деревню одного надежного человека выслушать его дерзкия болтания» и что «подлинно, сей тщеславный самохвал много и дерзко болтает», но «все оное состояло (как Волконский «слышал уже раньше») в том, что все и всех критикует, однако, того не слышно, чтоб клонилось к какому-бы дерзкому предприятию» (молва предписывала Панину, между прочим, мысль о возведении на престол цесаревича Павла;[42] через месяц, Волконский донес императрице, что он «употребил надежных людей присматривать за Паниным», («который на сих днях из деревни в Москву переехал») и что он «через оных известился», что Панин (как доносил, впрочем, Волконский и раньше «стал в болтаниях своих скромнее» («XVIII в.,“стр. 122); 7 января 1774 г., донося Екатерине что в Москве «все тихо и смирно и через все дни праздников никаких беспорядков не было и врак гораздо меньше стало», добавляет, однако, что «только один большой болтун (т. е. Панин) вздор болтает, не разбирая при ком, но, при всех, а другие перебалтывают, но все ничего не значущее и единственно к тщеславию его касающееся» (стр. 129 сл.)

Едва-ли такая аттестация Волконским П. И. Панина осталась неизвестной последнему и едва ли она могла укрепить их «приятельский союз», особенно, ввиду надменного характера П. И. Панина.

В Петербурге весьма опасались, как писал П. И. Панину его брат Никита Иванович, что он подчинит себе Волконского: так он сообщает Петру Ивановичу 2 августа, что «он хотел-бы еще поговорить о ним о последних ведомостях о Пугачеве… и о слабости Московского градоначальника, которых (sic) здесь, или вправду не понимают, или понимать нарочно не хотят, но тем не меньше, по всему видимому, весьма устрашилиоь стеречь, чтобы каким ни на есть образом его градоначальство, с ним самим, себе не подчинил, только ей-ей, мой любезный друг, не достает к тому моего духа» (Сбор. И. Р. Общ., VI, 89).

Поэтому, энергичные требования Екатерины о согласном, в интересах дела, действии Волконского и Панина вполне отвечали как тяжелым условиям момента, так и характеру двух названных лиц, весьма друг на друга не похожих. П. И. Панин, по получении своего назначения 29 июля главнокомандующим, неотлучно прожил, что весьма важно отметить–в Москве до 18 августа, т. е. 3 недели, (в литературе встречается обвинение его в медлительности, что едва ли справедливо), при чем постоянно совещался с Волконским, устанавливая общий план действий по обороне Москвы и ее губернии. Уже в первом письме своем Екатерине от 3 августа П. И. Панин сообщает, что он «сделал конференцию с князем Михаилом Никитичем о условлении и сношениях», предписанных ему Екатериною (отр. 90), чем Екатерина была очень довольна, как видно из ее письма от 14 августа из Царского Села (стр. 102).

Из этих «условлений». весьма важным было, конечно, во 1-х согласие П. И Панина о распоряжением Волконского о позиции ген.-м. Чорбы, которому Волконский поручил еще до назначения Панина, предохранять и недопущать («для обезпечения Московской безопасности») злодейскаго на здешняя места покушения по всем дорогам, следующим между реками Клязьмою и Москвою, где сам злодей главное свое пребывание, по последним известиям обращал», при чем, однако, Волконский, отдал «онаго ген. – майора в начальство» Панину.[43] Во 2-х «по держанной вчера же“ (т.-е. 2 августа), пишет Панин, «с кн. М-м Ник-м, мною конференции условились мы на 1-й случай отделить ему под мое начальство пехотный Великолуцкий, драгунский Владимирский и казачий Краснощекова полки, но чтоб мне с оными с держанной теперь ген. – майором Чорбою позиции (от Москвы) не отдаляться, прежде разве настоящего получения сведений о действительном иногда переходе Оки реки самого главнаго злодейскаго сонмища и чтоб здешняго города не обнажать из-под той позиции прежде, пока он совсем будет обеспечен своею безопасностью, или когда столько подоспеет в него следующих полков, сколько он надобным быть поставляет к совершенному обезпечению Москвы одними оными» – «ибо» добавляет Панин, – «теперь представляется не столько нужды в сильном поражении большей злодейской толпы (т.-е. главной силы Пугачева), нежели в предосторожности от прокрадывания (к Москве, конечно) подсыльных от злодея частей, в воспламенении отзывающейся и в здешней черни колеблемости, страха и мятежных волнований, то дабы оное (т.-е. чернь) имела всегда, пред глазами, свое присутственное воинскими командами обуздание».

Это витиеватое послание свое Екатерине Панин заканчивает сообщением, что Волконский «для обуздания Московской черни и обезпечивания к безвредности сего города», полагает «быть в Москве безотлучно двум полкам пехотным, одному кирасирскому, двум казацким и двум эскадронам гусар», ввиду чего у Панина остается «1 драгунский, 1 казачий, 2 пехотных полка, два эскадрона гусар и одна полевая команда», при чем «в его начальство» будут им, Волконским, отправляться вновь прибывающие полки (Сбор. Р. И. Общ., т. VI, стр. 91 и сл.).

Здесь ясно видно, что Панин разделял опасения Волконского – от возможного «прокрадывания» к Москве «отдельных Пугачевских частей», усугубляя это опасение откровенным признанием «колеблемости и мятежных волнований» Московской «черни».

Екатерина вполне «добрила, что Панин, «не теряя ни малейшего времени», сделал «всеудобовозможныя распоряжения, столь для охранения г. Москвы и недопущения к оному бунтовщичьих скопищ, как и для истребления и преследования оных»… «Все сие усердное ваше старание и точность производства вашего», заявляет Екатерина, «тако же согласное ваше сношение и условление, в нужных случаях, о кн. М. И. Волконским, служит к немалому моему удовольствию» (Материалы Я. К. Грота, стр. 543).

«Условление» это, однако, не коснулось вполне тех известий по Пугачевскому движению, какие время от времени сообщались Екатерине, то Волконским, то Паниным.

Если в донесениях Волконского нередко видно явное желание успокоить императрицу относительно положения дел в Москве (как это частию уже отмечалось нами,[44] то Панин, наоборот, был склонен к более пессимистическим заключениям.

В литературе нашей было даже высказано мнение, что «в его интересах было представить состояние дел в более печальном положении, чтоб получить более обширным полномочия и усилить свои заслуги» (Дубровин «Пугачев» и пр. т. III, стр. 341).

Может быть, в интересах Волконского, как градоначальника, блюдущего за спокойствием столицы, было представлять положение Москвы в более благоприятном виде, при чем он, в своих письмах Екатерине, оправившись от первоначальной паники. мог также более спокойно взвесить то обстоятельство, что чем нашествие Пугачева на Москву оказывалось менее вероятным, тем более обеспечивалось ее спокойствие от каких-либо серьезных «мятежных волнований» Московской «черни», на что указывал упорно императрице Панин.

Интересно, что в тех случаях, когда донесения Волконского и Панина совпадали, Екатерина не без удовольствия сообщает об этом своим корреспондентам.

Так, извещая 29 августа Волконского о получении его письма от 19 числа, она пишет, что от того же числа имела письмо от Панина из Коломны (18 августа Панин уже выехал из Москвы, устроив в согласии с Волконским, ее оборону), отмечая, что Панин «почти тоже о мерзких злодейских обращениях пишет, что и вы» («XVIII в., стр. 146).

Усиленно снабжая Москву и ее губернию (не говоря уже о театре мятежных действий) все новыми и новыми военными силами, Екатерина не оставляла без внимания и других сторон дела, на которые, ни Панин, ни Волконский, занятые вопросами обороны и административно-полицейскими мерами, частью не могли обращать внимания, а частью сами не были в состоянии что-либо, предпринять здесь.

Относительно первого нашего утверждения заслуживает упоминания, между прочим, одно сообщение Екатерины Волконскому в ее письме к нему от 29 августа, указывавшемся уже нами: «о тульских обращениях здесь слух есть», пишет она будто там между ружейными мастерами неспокойно я ныне там заказала 90 тысяч ружей для арсенала: вот им работа года на 4 – шуметь не будут»…

В подтверждение второго, укажем, что Панин еще 5 августа доносил Екатерине о голоде, который угрожает нескольким губерниям (в том числе и Московской), при чем утверждал следующее: «сколько-бы я один ни напрягал моего рвения и силы на отвращение сего угрожения, в трепет приводящего (что, конечно, вполне верно, если в особенности принять во внимание общее настроение тогда населения), как от стороны стекающихся, по необходимости, войск в те самые губернии и провинции, где сущий недород хлеба в нынешнем году, так и от стороны поселян, что, за возмущенными своими обращениями, и малый урожай худо собирали, из онаго бунтовщичьи сонмища похищали», но, «не полагаю я… себя одного быть в состоянии предупредить и отвратить угрожения голода»… (Сбор И. Общ., VI, 118).

В результате этих сведений, Екатериною были даны рескрипты 7 сентября губернаторам Московскому, Воронежскому, Нижегородскому и др. губерний, о мерах против этого грозного, по могущим быть последствиям, явления.

В рескрипте Московскому губернатору Екатерина говорит, что она из донесений Панина известилась, что «в разных местах» Московской губернии, принадлежащих к Воронежской и Нижегородской губерниям, как от неудачливого урожая, так и по причине разорения и грабежей производимых известным извергом и бунтовщиком Пугачевым, оказалась несносная на хлеб дороговизна, которой следствием быть может в том, краю и голод».

Чтоб «народ» в Московской губернии «не почувствовал в пропитании недостатка, губернатор должен учинить всевозможный распоряжения» (там-же, стр. 116 сл., 122 сл.).

Понимая, однако, что Московский, как и Воронежский губернаторы «могут найти себя», как Екатерина, «в сущей невозможности установить, стараниями своими, в провинциях вверенных им губерний продовольствие», чего, конечно, и надо было ожидать ввиду недорода и пр. губернаторам Белгородскому и Слободскому Украинскому», губернии коих не были затронуты ни голодом, ни мятежей, повелено было доставлять в Московскую и другие губернии «потребное количество хлеба», по сношению с П. II. Паниным (там-же, стр. 125 и сл.), принят был также ряд других черт для облегчения тяжелого положения населения (Н. Ф. Дубровин. III, отр. 320 и сл.).

XII

В заключение нашего очерка «Москва и Пугачев», в указанные месяцы 1774 г., нам следовало бы, может быть, остановиться на исследовании вопроса; почему же Пугачев, после взятия Казани, не пошел на Москву, хотя он и объявлял об этом, а в среде окружавших его старшин были лица, говорившие ему, что «время вам, Ваше величество, итти на Москву и принять престол», сама Москва долго и упорно верила в его приход к ее стенам, а Екатерина, до которой ближе всего касалась кровавая трагедия мятежа, говорила (даже тогда, когда все уже было давно кончено) что она «Михельсону обязана поимкою Пугачева, который едва было не забрался в Москву а может и далее».

От трона, до глубоких народных низин, все верили в возможность Пугачевского движения к Москве, однако, этого не случалось.

Естественно, поэтому, спросить, почему именно в тот момент, когда мятежное движение, из казацко-инородческого, по преимуществу, – стало принимать грозный характер народного восстания, когда крепостные массы, по пути к Москве, всюду ждали Пугачева, как своего освободителя, он не пошел к Москве?

Ответить на этот вопрос без специального исследования всей сложной обстановки мятежа, без углубления в психологию его вождей, довольно-трудно, тем более, что, ввиду отсутствия положительных документальных данных, нельзя, в немногих словах, указать на причину данного явления, а без этих данных я стал-бы в противоречие с основным правилом – nulla linea[45] (в изучении прошлого) sine documento,[46] которого я везде держался в моем очерке, вышеизложенном. По, так как вопрос этот поставлен в литературе, то выскажемся о нем хотя кратко.

Вопрос, почему Пугачев не пошел на Москву, занимал еще в XVIII в. иностранных писателей, сведения о чем собраны в интересной статье О. Е. Корнилович «Общественное мнение 3. Европы о Пугачевском бунте.» По большей часть, разгадку этого иностранцы ищут не в каких-либо объективных условиях мятежа, но, в характере самого Пугачева.

По выводу названного автора, «значительное большинство (иностранцев) – вое те кто размышлял над его поведением» – пришли к заключению, что «у него было достаточно ума и гения для казака, но, он не был ни великим государственным человеком, ни великим военным.» После того, как Пугачев не сделал попытки завладеть Москвою, он вызвал полное разочарование в своих талантах: судя по его действиям», «Пугачев не обладает большими способностями, – писал после того, как выяснилось бегство Пугачева вниз по Волге, сэр Гуннинг гр. Суффолку»; «злодей, по недостатку самой простой сообразительности был неспособен сознать какой-бы то ни было план ибо, если б он догадался, или был кем-нибудь научен притти сюда (в Москву), не подлежит сомнению, что к нему присоединилась бы вся чернь; выяснилось, что Пугачев, хотя и одаренный талантами и большим присутствием духа, был слишком варвар, чтобы, как государственный человек, или как полководец, выполнить такой большой план. Он просто прозевал Москву, хотя говорят, «что настроение умов в Москве было ему не безызвестно»;–«Пугачев потерял через эту ошибку не только второй город в империи, но, армию в 100 тысяч рабов, которые его там ждали и которые разбили бы свои оковы при его приближении Пугачев не использовал даже своих преимуществ в побежденных провинциях» (стр. 169).

Таков ряд мнений о Пугачеве, извлеченный О. К. Корнилович из сказании о нем иностранцев, взгляд, ставящий вопрос исключительно на почву характеристики личности самого Пугачева и не указывающий никаких объективных обстоятельств, которые могли бы помешать его походу на Москву.

Не отрицая, конечно, что личные качества Пугачева, как вождя движения, могли сыграть и, действительно, сыграли известную роль в данном вопросе, мы думаем, однако, что отказ от этого похода сам по себе не может еще служить достаточным основанием для вышеуказанной его характеристики, так как он мог быть результатом не только личных свойств Пугачева но и условий, в которых он тогда находился: если последние были недостаточно благоприятны для удачного исхода такого опасного предприятия, как поход к Москве, то правильная оценка Пугачевым этих условий скорее положительно, чем отрицательно характеризует самого Пугачева.

Видя кругом себя толпы крестьян, слепо за ними идущих, слыша, что на пути к Москве крестьянство находится в состоянии крайнего возбуждения, Пугачев конечно, мог поднять кровопролитнейшую русскую «ракерию», мог на некоторое время, – до прибытия в Москву и ее губернию, войск, – иметь ненадолго известный успех, но, едва-ли мог рассчитывать на что-либо большее.

В иностранных известиях о Пугачеве, помимо указанных, есть, впрочем, еще одно, ставящее отказ его от похода к Москве в зависимость не от его характеристики, как вождя движения, а от объективных условий момента.

Так, 0. Е. Корнилович указывает, что один иностранный автор приводит одно, как он сам его называет, «правдоподобное» объяснение, почему поход к Москве не состоялся. Объяснение это в первой части своей, если б оно оправдалось, показало бы, что Пугачев мог не без очень серьезного основания задуматься над тем, идти ему или нет, к Москве. По словам иностранного автора, Пугачева, во 1-х, «остановило известие о мире с турками», а, во 2-х, хитрость Михельсона, который послал курьера с письмом, нарочно попавшим в руки Пугачева: в письме знакомый генерал извещал Михельсона, что он ждет мятежников в Москву с 30-ю тысячами войска, вернувшегося из турецкой армии и просит Михельсона не только не препятствовать, но облегчить путь (в Москву) Пугачеву» (стр. 168). В русских первоисточниках нет сведений о таком письме, да оно нам кажется маловероятным и по существу, ввиду чего едва ли можно придавать ему значение. Что же касается вопроса, мог ли Пугачев своевременно узнать о значении мира с Турциею, последовавшего 10 июля и отсюда сделать (после взятия Курмыша 20 июля) естественный вывод о неблагополучном условии похода на Москву, это, как нам кажется, возможно допустить: в Петербурге узнали о мире с турками и весьма обрадовались. 23-го июля; Пугачев мог узнать о нем не только одновременно, но даже несколькими днями раньше (в виду большей его близости к театру военных действий и более быстрой осведомленности казаков о том, что происходят на юге, по их весьма значительной подвижности и пр.); конечно, такое известие могло весьма охладить как его самого, так и советников его от мысли о походе на Москву, даже, если допустить, что он имел твердое намерение его действительно предпринять, что, однако, представляется по целому ряду соображений довольно сомнительным; по сведениям одного из наших первоисточников, Пугачев, во всяком случае, отложил поход на Москву до более благоприятного времени, которое, однако, потом никогда не наступило для него.

Русские исследователи Пугачевского движения указывая, что Москва ждала появления Пугачева и что «опасения за Москву были не без основания», – как это замечает, напр., Я. К. Грот, (там же, стр. 526) обычно не касаются, однако, вопроса, почему Пугачев не пошел к Москве и лишь у П. И. Фирсова, в его известном труде «Пугачевщина – опыт социолого-психологической характеристики», а также в его обширных и обстоятельных примечаниях к «Истории Пугачевского бунта» А С. Пушкина «Сочинения», т. XI акад. изд.), мы находим некоторые соображения по вопросу.

Так, в «Пугачевщине», Н.И. Фирсов указав, «что в последний период мятежа социальный состав его изменился в сторону преобладающей роли крестьянства, начавшего повсюду в Поволжье восставать против помещиков и готового начать повсеместное восстание в империи» – справедливо, на наш взгляд, отмечает, что «крестьянское сельское восстание могло бы послужить прочною опорою для успеха этого «государя» (на некоторое только время, как думается нам), если б он сумел, как теперь выражаются, его «использовать», если б он не ушел от него, а, как он сам предполагал в самом начале своей карьеры, пошел бы «на Русь», навстречу движению в Москву, главный центр великорусского народа…

А так как Пугачев на это не решился, а предпочел кружиться по периферии, в местах, издавна служивших ареною для действий вольницы, то крестьянское движение, сыграв свою выдающуюся роль в истории Пугачевщины, очень мало повлияло на ход предприятия самого Пугачева.

Не успев организовать стихийное народное движение и стать во главе его, Пугачев в нижне-волжской степи был обречен на гибель со всем своим пестрым табором, где, рядом с представителями разных разрядов казачества, находилось огромное количество господских крестьян и дворовых, какого не было в первые два периода (особенно в первый) мятежа, но эти крепостные в Пугачевском полчище были лишь жалким осадком оставшегося позади «царя Петра Федоровича» народного восстания и всенародного брожения» (стр. 109 и сл.).

Если здесь, автор ярко изображает, что произошло от того, что Пугачев не пошел на Москву, то в другом месте он замечает, что «в решительный момент, когда, по мнению окружавших самозванца яицких казаков, надо было идти на Москву, у Пугачева не хватило воли решиться на этот крупный шаг, которого, при общебунтовском настроении народа, так боялись, и не без основания, двор и дворянство» (стр. 151).

Как нам кажется, та же мысль более подробно, и при том ближе к интересующему нас вопросу, развита Н. Н. Фирсовым в упомянутых уже нами его обширных примечаниях к «Истории Пугачевского бунта» А С. Пушкина, где автор, между прочим, говорит следующее: «самозванец весьма высоко ставил свою личную безопасность, ради коей он подбирал себе хороших скакунов, а во время перестрелок, будучи одет в простое платье, обыкновенно держался подальше от выстрелов. Руководствуясь чувством самосохранения. Пугачев не решился двинуться к центру государства, несмотря на дружное крестьянское восстание всюду, где появлялся самозванец или даже его эмиссары и несмотря на уговоры яицких казаков итти на Москву: всем принебрег Пугачев и направился к югу, в более, но его мнению, безопасные места, поступив и в этом случае по своей воле, самовластно» (стр. 139).

У Н. Н. Фирсова вопрос сводился, таким образом, к характеристике личности Пугачева, не решившегося «двинуться к центру государства», несмотря на указанные благоприятные условия для этого движения.

Эта точка зрения заслуживает, конечно, полного внимания, но, как нам кажется, ею не исчерпывается (на что уже нами указывалось выше) все содержание вопроса, требующего дальнейшего подробного обоснования, что, однако, не может входить в задачу нашего очерка, заметим, впрочем, лишь следующее; в сильно возбужденном, исключительными событиями времени, населении, ходило много разнородных слухов о Пугачеве и его планах, причем народною молвою постоянно приписывалось ему намерение идти на Москву. Так как, однако, «государь Петр Федорович» почему-то долго этого намерения не осуществлял, то для людей, глубоко убежденных, что он, действительно, «Петр III“, – а таких было немало (наряду с «прилепившимся» к нему «из страха», или из-за выгод), – естественно, возникла потребность объяснить причину промедления в движении к Москве. Характерно, что народные толки никогда почти, насколько это нам удалось проследить по архивным данным, не ставили разрешение вопроса в какую-либо зависимость от личных качеств своего «героя», а стремились объяснить промедление какими-либо обстоятельствами данного момента. Приведем в подтверждение сказанного один из ярких примеров. Некий беглый, сосланный на поселение, крестьянин помещика Ив. Голохвастова, «Ефим Тележонок»; обладавший громадною фантазиею, «сказывал» крестьянам села Доможирова (по Владимирской дороге, недалеко от Москвы)–иногда порознь, а в другой случай и «всем вместе» – немало интересного «про Петра III», у которого он будто-бы был «на низу» (в действительности, он там не был). Между прочим, он сообщал им, что «государь хотел было итти в Москву нынешним (1774 г.) летним временем по Володимирской, по Касимовской и по Троицкой дорогам, но, не пошел за тем, что голодом поморит армию и поворотил государь с Пугачевым (Тележонок совершенно отличал «Петра III“ от Пугачева и уверял, что Пугачев служит у «государя» – «фельдмаршалом») на Воронеж для того, что там хлебная сторона и армию прокормить можно, а будущею зимою, всеконечно, будет (он) В Москву со всею армиею». Воронежская губерния в это время, подобно Нижегородской и Казанской (не говоря уже о Московской), по свидетельству П. И. Панина как (очевидца) испытывала голод и уже с сентября обыватели иного хлеба не едят как с лебедою, с желудями, а в некоторых местам и с мохом (Сб И. Общ., т. VI, стр. 159); Тележонок, – говоря о Воронеже, как хлебной стороне, – невидимому, хотел сказать, что такая сторона находится на Юго-Западе (от указанных им дорог к Москве) где хлеб, конечно, был.

Не знаем, конечно, была ли у Пугачева, иначе, по народному представлению, у «Петра III»,-подобная мысль, но здесь, во всяком случае, промедление в походе на Москву «Петра III» поставлено в зависимость не от индивидуальных качеств вождя движения, принявшего указанное имя, но от реальных условий тогдашней действительности. Выше уже указывалось нами на ту тревогу, какую испытывали в это время как П. Панин, так и Екатерина по вопросу о грядущем голоде. Панин, в его донесении императрице от 5 августа, указывал, что «ничто» так его «не волнует», как предвозвещение неизбежного голода, если к отвращению того (голода) отовсюду и всеми пособиями каждый не будет напрягать усердия, при чем отмечал, что еще покойный Казанский губернатор Я. Ф. Брант (умерший 3 августа) делал представление Сенату о необходимости, «на закупку хлеба в запасные магазины к тамошнему краю, ассигновать особливую знатную сумму» (такая необходимость была налицо и для Московской, Нижегородской и Воронежской губерний), но Сенат, однако, вовсе не учитывая серьезности момента, «все оное» отнес «на обыкновенное течение дел провиантской канцелярии» (Сб- Ист. Общ., т. VI, отр. 118), между тем. как Панин справедливо рассматривал, ввиду, конечно, тогдашних обстоятельств по неоконченной еще борьбе с Пугачевым, указанное «угрожение голодом, как нечто «в трепет приводящее» (там же. Нельзя не видеть, что и Тележонок, в своем рассуждении, отлично учитывает указанное «угрожение голодом» и заставляет своего «Петра III» поворотить с армиею в хлебную сторону».

Речи Тележонка, которые, по его собственному признанию, «выдуманы им от себя», не лишены значения потому, что весьма отчетливо рисуют как настроение в народе в данное время, так и те представления о происходящей смуте, какие тогда зарождались у отдельных лиц. В особенности эти представления интересны, когда они касались самого Пугачева, как «Петра III». Тележонок, хотя никогда не видал того, кого он уверенно называл «Петром III“, нашел возможным нарисовать такой его портрет: «он-де ходит в казацком платье с бородою и приметами – на носу пятно, а на висках гербы» (Гос. Арх., разр. VI, № 467, часть X, дело о содержащихся в Москве быв. помещика Голохвостова крестьянина Ефима Тележонка и др.). Если (как это известно) Пугачев, «открывшись» пахотному солдату Степану Оболяеву (по прозванию «Еремина курица»), что он «государь Петр Федорович» – показал ему в бане, на теле своем, особые «царские знаки» (чему многие потом и поверили), то фантазия Тележонка прибавила к облику Пугачева, как «Петра III», еще «на висках гербы». Тот, на кого народною массою возлагалось так много всякого рода надежд, являлся иногда перед нею в весьма необычайном образе, внушавшем, однако, к себе полное доверие.

Может быть, постановка вопроса, почему Пугачев не пошел в Москву, данная в литературе (о чем уже говорилось нами) вернее и личность вождя движения сыграла в этом вопросе наиболее решающую роль, но, кажется, нельзя игнорировать совершенно и таких обстоятельств времени, как заключение мира с Турциею, голода и др. (как, наприм., состояние отрядов Пугачева в. это время). В целом, таким образом, указанный вопрос должен (как это нам представляется) исследоваться под сложным анализом не только личных качеств Пугачева и его советников, но и условий, при которых в это время протекало мятежное движение…

Рустем Ринатович Вахитов,

доцент Башкирского государственного университета, кандидат философских наук

Евразийский герой Салават Юлаев

1

В Уфе на высоком берегу реки Белой стоит памятник герою башкирского народа, поэту и воину, пугачевскому полковнику Салавату Юлаеву. Всякий, кто подъезжает к Уфе по железной дороге издалека видит Салавата. Вздыбленный конь, всадник, поднявший плеть. Салават глядит за реку. Отсюда с обрыва видна деревня Чесноковка, ставка пугачевцев, осаждавших город. К ним стремится Салават со своими бесстрашными башкирами, на помощь Чике Зарубину, казацкому «графу Чернышову», которому «мужицкий царь Пугач» приказал взять Уфу во что бы то ни стало. И кажется, что вот-вот сорвутся с уст Салавата слова его знаменитой песни, которой он зазывал башкир в войско Пугачева – воевать за вольность и землю, за права, дарованные башкирам московским царем, но попранные петербургским правительством:

Чтоб летать орлами в высях,

Чтобы плавать рыбой в реках,

Чтоб скакать оленем степью,

Мы такой желаем доли!

С ратью Пугачева слившись,

В войско с ним соединившись

2

Значение Салавата Юлаева невозможно понять без правильной оценки Крестьянской войны 1773–1775 г.г., в которой Салават был одной из ключевых фигур[47]. Дореволюционная дворянская пропаганда рисовала эту войну как безумный мятеж, бунт, поднятый разбойником Емелькой Пугачевым и шайками отбросов общества (вспомним, что Николай 1 потребовал от Пушкина, чтобы он переименовал «Историю Пугачева» в «Историю пугачевского бунта»). Сегодня эти штампы бездумно повторяют «белые патриоты» – бывшие советские интеллигенты, столь же быстро возлюбившие монархию и дворян, которые еще их прадедов секли на конюшнях, сколь и возненавидевшие Советскую власть, которая им – выходцам из народа дала возможность стать интеллектуальной элитой общества. Именно от них мы и слышим разговоры о «разбойнике Пугачеве», о «разбойнике Салавате»…

Поверхностность и претенциозность такого взгляда показал еще А.С. Пушкин. В своей «Истории Пугачева» он писал: «Весь черный народ был за Пугачева. Духовенство ему доброжелательствовало, не только попы и монахи, но и архимандриты и архиереи. Одно дворянство было на стороне правительства» [4, с. 155]. Не может же весь народ, крестьяне, купечество, горожане, духовенство быть отбросами общества и отщепенцами! Так впору считать какому-нибудь политикану-западнику, помешавшемуся на русофобии и поэтому не способному к рациональному, критическому мышлению, вроде мадам Новодворской! Но человек, обладающий элементарным здравым смыслом, поймет: это явное указание на то, что Пугачев воплощал собой возмущение народа правящими верхами, возмущение, пропитавшее все слои российского общества снизу доверху – от крестьянина до архиерея, захватившее не только русский народ, но и другие народы Империи – башкир, калмыков, чувашей, татар (и если бы это было не так, то как объяснить то, что Пугачев был уже пятым самозванцем, выдававшим себя за покойного к тому времени Петра III-го, и что непосредственно во время Крестьянской войны были и другие самозванцы, успешно действовавшие наряду с Пугачевым? [4, с. 98]).

Пугачев в клетке. С гравюры неизвестного художника по рисунку Петерсена. Гос. музей изобразительных искусств

Итак, это была подлинно народная война. Одно это заставляет с уважением относиться к Пугачеву и его сподвижникам – Хлопуше, Чике Зарубину, Белобородову, Салавату Юлаеву, коль скоро крестьяне и горожане тысячами переходили на сторону восставших, солдаты, не слушая своих командиров, примыкали к пугачевцам, купцы сами подносили им деньги, священники встречали иконами и молились за здравие государя Петра III-го. И это невзирая на жестокости и даже безобразия и кощунства, которыми сопровождалось пугачевское восстание, как и всякое народное восстание. Значит, народ русский и другие народы, не отделявшие себя от русского государства и русского царя, видели в Пугачеве и пугачевцах своих заступников и освободителей. Значит, сама История говорила дерзким и полуграмотным слогом подметных писем пугачевцев. А в истории, как замечал великий Гегель, свершается судьба духа народа, высший суд Мирового Разума. Можно сколько угодно не принимать подлинно историческое событие – это будет означать лишь наше отлучение от духа народа и духа истории, который дышит, где хочет, невзирая на наши предпочтения и антипатии.

Другой штамп принадлежит советской официозной историографии. Согласно ему Крестьянская война была борьбой беднейших слоев общества, простонародья, против феодализма и царизма, то есть прежде всего, против экономического угнетения. Штамп этот связан с догмами вульгарного, примитизированного идеологического марксизма, который требовал применять списанную с западной истории упрощенную схему развития общества (первобытный строй – рабовладение – феодализм – капитализм) ко всем цивилизациям, без учета их особенностей. Эта идеологическая картинка рассыпается, как только мы поверим ее элементарными фактами. Прежде всего, поводом к восстанию были вовсе не экономические тяготы, которые повсюду выискивают и возводят в ранг основных экономикоцентристы от вульгарного марксизма (сохранившие этот свой взгляд на вещи, даже когда перешли в противоположный стан – к либералам). Это на Западе крестьяне, ремесленники, торговцы, рабочие могут бороться только лишь за сытую жизнь, за послабления по работе и т. д. и т. п. Экономикоцентризм, который во всем остальном мире является абстракцией, на Западе обрел жизнь в реальных членах атомизированного гражданского общества. Благодаря стечению исторических и геополитических обстоятельств и возникновению извращенного варианта христианства – протестантизма, придающего обогащению сакральный смысл, на Западе возник невиданный и нигде больше не воспроизводимый тип человека – гомо экономикус. Но совсем иначе дело обстояло и обстоит в иных, неевропейских цивилизациях.

В России даже извечный крестьянский клич: «Земли!» имел не столько экономическое, сколько нравственное значение. Русский крестьянин, вбунтовавшись, воевал не за частную собственность на землю (ее он как раз отторгал, вспомним трудности, с которыми столкнулась реформа Столыпина, направленная на приватизацию общинных земель и превращение крестьян-общинников в фермеров-единоличников), а, наоборот, против частной собственности на землю, потому что земля, по его представлениям, Божья, распоряжается ей государь, и он и предоставляет землю миру, крестьянской общине [1, т. 1]. В.В. Кожинов так писал об этой особенности русского менталитета, отобразившейся в русских восстаниях: «.. едва ли есть серьезные основания полагать, что самые мощные из этих бунтов – «болотниковщина» (1606–1607), «разинщина» (1670–1671), «булавинщина» (1707–1709), «пугачевщина» (1773–1775) – разряжались в силу резкого увеличения этих самых «эксплуатации» и «гнета», которые будто бы были намного слабее в периоды между бунтами» [2, с. 25]. И ссылаясь на историка Ключевского, Кожинов довершает мысль: «.. суть дела заключалась в недоверии широких слоев населения к наличной власти» [2, с. 25]. Иными словами, В.В. Кожинов подчеркивает принципиальную монархичность или, лучше сказать, великодержавность русского сознания, естественность для него идеи сильной, самодержавно управляемой государственности (парадоксально сосуществующую со стремлением к бунтарству и воле), которая проявляется даже в народных революциях. Кстати, и прямым поводом к пугачевскому восстанию стала как раз странная и вызвавшая много кривотолков в народе смерть Петра III-го, что в глазах широких слоев россиян поначалу ставило под сомнение легитимность екатерининского царствования, а также знаменитый Указ Петра III (реального, а не самозванца) об освобождении дворянства, который разрушал конструкцию русского «служилого государства», освобождая дворян от государевой службы, но оставляя «в крепости» крестьян, что народом, естественно, было воспринято как предательство со стороны национальной элиты, как явное ее стремление свои собственные сословные интересы поставить выше общегосударственных.

Да и о какой борьбе с феодализмом в России XVIII века можно говорить, если сама марксистская теория утверждает, что бороться с феодализмом как таковым может лишь новый класс, вызревший в недрах феодального общества и не связанный с ним органическими связями – буржуазия? Такой же класс феодального общества, как крестьянство, который и составил костяк пугачевцев, мог бороться только за тот или иной приемлемый для них вид феодализма. Так оно впрочем и было (если вообще возможно употреблять западный термин «феодализм» по отношению к российскому обществу без особой натяжки; кстати, сами Маркс и Энгельс, в отличии от их позднейших советских толкователей, сомневались в правомерности этого, и, скорее, относили Россию к типу восточных цивилизаций, которые существенно отличались и отличаются от Запада на всех этапах его истории[48]). Мы еще раз должны указать на тот непреложный факт, что пугачевское восстание было стихийно-монархическим, пугачевцы бились за нового «народного царя» (и зачастую даже не за Петра III-го, а за «царя Пугача», чего не скрывал, например, Салават Юлаев в своих песнях). Очевидно, это совершено несовместимо с тезисом об «антифеодальном характере пугачевщины».

Так же трудно с точки зрения вульгарно-марксистского анализа участие в пугачевском восстании духовенства, вплоть до архимандритов. Ведь духовенство сам же марксизм рассматривает прежде всего как оплот феодализма. Кстати, религиозный аспект Крестьянской войны сам по себе интересен: конечно, пугачевцы допускали и погромы церквей, кощунства (что обычно относят на счет анархистского разгула, но возможно тут сыграло свою роль и то, что Пугачев и его ближайшие сподвижники-казаки были раскольниками и, значит, для них это была «чужая» никонианская церковь), но показателен и тот факт, что в ставке Пугачева ежедневно проводились церковные службы (в том числе и по новому обряду), что священники переходили на их сторону, встречали пугачевцев хоругвями и иконами, становились «пугачевскими атаманами». Религиозная струя есть и в пугачевских воззваниях, он обещал там одарить своих подданных «крестом и бородою», то есть освободить от преследований староверов.

И, наконец, с позиций западнических трактовок Крестьянской войны, увы, проникших и в советский марксизм, совершенно невозможно объяснить ширину и характер участия в Крестьянской войне нерусских народов – калмыков, татар, башкир и т. д. Ладно бы «инородцы» примкнули к восставшим из тактических соображений, дабы сокрушив ненавидимое правительство, затем потребовать за помощь отделения от России. Но ведь что бы ни говорили современные местечковые националисты, неоспоримые исторические свидетельства показывают, что тот же Салават Юлаев со своими башкирами никогда не требовали ничего подобного, они мыслили себя подданными русского государства, в которое их предки вступили добровольно, они до поры до времени честно служили «белому царю», участвуя в его военных походах (так отец Салавата – Юлай был участником русско-польской войны). Башкиры хотели лишь, чтобы русские заводчики и купцы перестали попирать права башкир, которые им были обещаны Грозным царем при вхождении башкирского края в Россию (прежде всего, права на землю, которое башкиры опять-таки понимали не как владение землей одним лицом, а как общинное, племенное владение). Этот факт полностью опровергает вульгарно-западнические тезисы о России как «тюрьме народов», и о «русском колониализме» (хотя, конечно, никто не отрицает, что колониалистские перекосы в политике русского правительства, особенно, в петровскую и послепетровскую эпоху были, но ставить эти факты на одну доску с уничтожением целых народов европейцами в эпоху колониализма – значит, не просто не видеть специфики российской цивилизации, но и не знать действительной мировой истории). Замечательно, что пугачевское восстание не разделило башкир, русских, другие народы, несмотря даже на религиозные различия. На стороне Пугачева сражались Салават Юлаев и его отряды башкир, бок о бок с казаками, русскими, но и на стороне правительства были башкирские старшины, не пожелавшие рисковать своим богатством и положением ради возрождения старинных вольностей. Хочется вспомнить слова того же В.В. Кожинова о том, что если и были конфликты между русскими и башкирами (и говоря шире – между русскими и туранскими народами России-Евразии), то они носили вовсе не национальный, а социальный характер [2, с. 102]. Это ли не явное доказательство того, что все наши народы – и славянские, и туранские составляют издавна одну, единую цивилизацию!

3

Итак, Крестьянская война не была ни возмущением, поднятым шайками отбросов общества, как уверяла дворянская пропаганда и уверяют теперь ее наследники – белые патриоты, ни борьбой русского и «инородческого» простонародья с феодализмом и колониализмом, как утверждал вульгарный марксизм советской эпохи, и утверждает вслед за ним современный национализм в регионах России. Против этого говорят сами факты: и общенародный характер этой войны, и ее явная стихийно-монархическая и в значительной степени старообрядчески-религиозная направленность, и ее евразийские, бесконечно далекие от сепаратизма тенденции. Чем же была «пугачевщина»?

Ответ на этот вопрос, думается, дает евразийская теория. Мыслители-евразийцы – П.Н. Савицкий, Н.С. Трубецкой, Г.В. Вернадский, Н.Н. Алексеев и другие, осмысляя исторические корни Русской Революции 1917 года пришли к выводу, что она была своеобразным ответом русского народа на реформы Петра, которые раскололи российское общество, отдалили правящий слой, дворянство от народа, заставили их глядеть друг на друга почти как на иностранцев (для русского крестьянина его барин в парике, иностранном костюме, говорящий по-французски стал «немчурой», для русского дворянина его холопы – «отсталыми», «нецивилизованными» варварами) [5, с. 52]. Уже через сто лет после Петра – в начале XIX века русская аристократия «забыла» свою историю, стала стесняться своего народа: вспомним восторженную реакцию первых «западников» на слова Чаадаева о том, что Россия – страна без корней, без культуры, без истории (позиция самого Чаадаева, как показывает В.В. Кожинов, была гораздо сложнее и бесконечно далека от примитивного западоцентризма [2, с. 108–134], но показательно, как его слова были восприняты и истолкованы целым слоем русского образованного общества). А чтение «Окаянных дней» И. Бунина или «Очерков русской смуты» А. Деникина окончательно убеждает, что к ХХ веку этот разрыв достиг пропасти, русские высшие слои не просто стали воспринимать русский народ как чужой, но и начали бояться и ненавидеть свой народ, считать, что даже раздел России западными державами желательнее, чем попытки самого народа интуитивно нащупать собственный путь развития, не умещающийся в милые их сердцам западные, либеральные схемы.

Период Петербургской империи евразийцы назвали романо-германским игом [6]. Разумеется, речь идет не о прямой политической зависимости России от Запада (хотя к концу правления дома Романовых, к ХХ веку Россия, собственно, во многом не могла вести и самостоятельную политику, будучи стиснутой западными займами, западным дипломатическим и масонским влиянием), прежде всего речь идет о культурной экспансии Запада. Если русские периода Московского царства смотрели на европейцев свысока, видели в них еретиков, отпавших от правой веры, и торгашей, променявших принцип христианской монархии на звон монет (Иван Грозный писал английской королеве: какая же ты царица, если в царстве твоем правят торговые мужики?), а себя воспринимали как представителей Третьего Рима, последнего православного царства на Земле, то после Петра в русских из высших слоев, увы, прочно внедрился комплекс национальной неполноценности, своя Родина для них стала – культурной провинцией Европы, свой народ – неотесанными варварами, своя история – набором мерзостей.

Мы считаем, что пугачевщина и была одним из первых выступлений русского народа и других народов России-Евразии против романо-германского ига, и в этом смысле была предшественницей Советской Революции. Правда, сами евразийцы 1920-х годов противопоставляли пугачевщину и большевизм, в первой видя анархическую антигосударственную струю, а во втором – напротив, пусть бессознательные, но здоровые, державные устремления [5], однако, нам представляется, что это не вполне верно: против этого говорит глубочайший пушкинский анализ пугачевщины, который вскрывает ее явный народный, национальный в широком смысле слова характер. Замечательно, что это вполне согласуется с самим духом евразийской теории (который, конечно, не всегда соответствует ее букве).

Пугачев с портрета маслом, написанном на портрете Екатерины II. Гос. исторический музей

Пушкин писал, что пугачевское восстание охватило все слои народа и было направлено почти исключительно против дворян. Мы бы подчеркнули при этом: какие это были дворяне – или собственно иностранцы на русской службе, либо русские в иностранной одежде, говорящие на иностранных языках и зачастую преклоняющиеся перед Европой. Впечатляет один только перечень военачальников, воевавших против Пугачева: Михельсон, Муфель, Меллин, Диц, Деморан, Дуве, Рейнсдорп, Брант, Кар, Фрейман. Заметим в скобках, что императрица Екатерина также была чистокровной немкой, что, конечно, не умаляет ее заслуг перед нашим Отечеством, равно как и многих из названных командиров (кстати, среди них был и прославленный полководец Суворов). Но речь ведь о другом – о восприятии тогдашним простонародьем собственного дворянства. Поведение пугачевцев после взятия городов, а они, по замечанию Пушкина, резали всякого, кто в немецком платье [4, с. 85], проливает свет на подлинную сущность этой войны и, наконец, позволяет понять истинное значение всех тех факторов, о которых говорилось выше.

Салават Юлаев. «Хайбуллинский вестник». № 49 (11230)

Пугачевщина было войной русского народа и других народов России-Евразии против своего собственного европеизированного, становящегося антинациональным правящего слоя, борьбой, против только начавшегося романо-германского ига. Пугачевщина – война Московского царства, идеократического православного государства против прозападной Петербургской Империи. Пугачевщина была прообразом Великой Советской Революции, которая была не столько социалистической (сам ее вождь В.И. Ленин признавал, что базис для социализма в России предстоит еще построить, и что в этом и состоит азиатский путь к социализму: сначала взять власть, а затем самим создать экономические и культурные предпосылки социализма) [3], сколько национально-освободительной, свергшей романо-германское иго, превратившей Россию-Евразию в подлинно независимое государство, одну из немногих великих держав, свободных от влияния Запада и ведущих самостоятельную политику (пускай и под покровом прозападнической, вульгарно-марксистской идеологии).

Но вернемся к тому, с кого мы начинали свои рассуждения – к пугачевскому полковнику Салавату Юлаеву.

4

Салават Юлаев – не только герой башкирского народа. После всего сказанного, думаю, не покажется преувеличением утверждение, что Салават Юлаев – наш общий, российский, евразийский герой, как Емельян Пугачев, как Владимир Ленин, как Иосиф Сталин, как Георгий Жуков. История России – не только история русского дворянства, хотя это и рассматривалось в определенное время как аксиома и теперь это бездумно кое-кем повторяется (при этом мы ничуть не умаляем заслуг лучших представителей русского дворянства перед Отечеством, но не склонны идеализировать основную массу дворянства, очень быстро и добровольно ставшую антинародной и антинациональной силой). История России – это и история русского народа, и других, братских ему народов России-Евразии, которые только после Советской Революции в полной мере явили миру свои неисчерпаемые творческие возможности, дав великих полководцев, поэтов, писателей, государственных деятелей, чьи прадеды еще землю пахали и даже подумать об образовании не могли. Однако и дворянский этап российской истории сохранил имена народных самородков, колоритных церковных деятелей, военных, литераторов, выдвинувшихся из народа – от патриарха Никона до Кольцова и Есенина. А сколько их так и осталось в «социальном небытии», сколько не смогло развить и проявить свои таланты, послужить Отчизне ввиду рогаток и перегородок, которые ставило простолюдинам дворянство, само все больше и больше впадающее в западофилию и паразитизм… И среди этих народных героев – башкир, сподвижник Пугачева, поэт и воин Салават Юлаев. И доказательством того, что этот тезис – о том, что Салават не только башкирский, но и наш, общий российский и евразийский герой – не плод кабинетного теоретизирования, являются сами факты. Еще в начале ХХ века, в последние годы царского режима, когда само имя Салавата для башкир было под запретом, русские рабочие на уральских заводах складывали и пели песни о «башкирце», полковнике казацкого царя Пугачева, и называли его в тех песнях даже не Салават, а ласково – Салаватушка[49].

Список источников и литературы

1. Кара-Мурза С.Г. Советская цивилизация. М.: Родина, 2019. 1280 с.

2. Кожинов В.В. Победы и беды России. М.: Эксмо-Пресс, 2002. 512 с.

3. Ленин В.И. О нашей революции (по поводу записок Н. Суханова) // Ленин В.И. Полн. собр. соч. 5-е изд. М.: Политиздат, 1970. Т. 45. С. 378–382.

4. Пушкин А.С. История Пугачева. Уфа: Башкирское книж. изд-во, 1978. 288 с.

5. Савицкий П.Н. Континент Евразия. М.: Аграф, 1997. 461 с.

6. Трубецкой Н.С. Наследие Чингисхана. Взгляд на русскую историю не с Запада, а с Востока. Берлин: Евразийское книгоиздательство, 1925. 59 с.

Алекандр Владимирович Сластин

Хроника противостояния

Манифесты Петра III и Екатерины II. Реакция на них общества. Наказы депутатов

«Манифест о вольности дворянства», изданный Петром III 18 февраля 1762 г., освобождающий всех дворян от обязательной гражданской и военной службы, выявил явную форму паразитического существования этого сословия за счёт остальных и явился очередным катализатором нарастающего конфликта в обществе. Угли недовольства начали тлеть. Особенно это чувствовалось на окраинах империи.

28–29 июня 1762 г. Екатерина Алексеевна успешно осуществила дворцовый переворот, свергнув своего супруга Петра III. Таким образом, она фактически пришла к власти как узурпатор, не имея прав на русский престол. Однако нужно помнить, что в течение всего правления значительную опасность, как законный претендент на трон, представлял для императрицы ее сын и наследник Павел Петрович. Эти обстоятельства в какой-то мере предопределили некоторые особенности политики Екатерины II и изменения во взаимоотношениях между государством и обществом: она окончательно решила утвердить своё нахождение на престоле, завоевать и сохранить доверие подданных.

Пытаясь как-то погасить искры недовольства, получить расположение подданных путём проведения реформ, заодно формируя собственный положительный образ в глазах общества и попутного проведения эффективной политики[50],14 декабря 1766 г. Екатерина II издаёт Манифест о созыве Комиссии для составления «Нового Уложения»[51]. В нем она поставила общие задачи изучения состояния страны и различных сословий ее населения[52],тем самым, показывая подданным, что достойна занимать русский престол.

Как известно, важнейшим политическим явлением второй половины XVIII столетия, во многом определявшим взаимоотношения государства и общества, был «просвещённый абсолютизм». Это модное общеевропейское явление, представителями которого, в то время, наряду с Екатериной II, являлись: прусский король Фридрих II, император Священной Римской империи Иосиф II, шведский король Густав III и другие европейские монархи – их современники. И Екатерина решила не отставать от своих европейских коллег.

Целью созыва Комиссии Екатерина II определила, как желание «лучше нам узнать… нужды и чувствительные недостатки нашего народа, и за тем сих депутатов… мы созываем не только для того, чтобы от них выслушать нужды и недостатки каждого места, но, и допущены они быть имеют в Комиссию… для заготовления проекта нового Уложения к поднесению нам для конфирмации»[53]. В итоге в «Манифесте о созыве Комиссии…» все сводилось к указанию только самих нужд и не было даже намёка на необходимость к принятию мер по устранению этих «нужд и отягощений»[54].

В то время казачество, как обособленное сословие русского и других народов, существенно отличалось от крестьянства и образом своего мышления, и стереотипом своего поведения. Казак в повседневной жизни сдержанно и уважительно относился к царю, но до тех пор, пока тот не пытался «наложить лапу» на его вольницу. Но и тогда казак не спешил припасть к коленям монаршим, и частенько ставил на место представителей из центра, а прибывших царских «холуёв» отправлял с добрым напутствием, намекая, пославшему их венценосцу: не трогай за живое, не покушайся на святое!

В целом монархические настроения в казацком менталитете занимали умеренные позиции, тогда, когда как в русском крестьянстве они занимали существенную часть его православного умонастроения, ввиду его разрозненности, оторванности друг от друга и отсутствия среди них лидера, способного повести за собой массы.

Поэтому выступление яицких казаков, начавшееся в сентябре 1773 года с Бударинского форпоста, являлось ни чем иным, как дерзкой попыткой казачьего субэтноса отстранить от власти дворянский, полностью заменить его во всех властных структурах и предложить свой, с его точки зрения, «по-казацки справедливый порядок»:

– отмена крепостного права;

– передача крестьянам всех земель и угодий;

– освобождение от всяких повинностей и податей;

– вольное казацкое самоуправление.

Развязка конфликта оказывается на той стороне, чья идеология окажет большее влияние на личность, и у кого она будет мощнее и более организованней. В момент начавшегося противостояния между двумя сословиями: дворянством и казачеством, на поверхности обозначились две плоскости, в которых происходило действие: виртуальная – мысли и намерения, что люди хотели, к чему стремились, и реальная – та, к чему они пришли, что у них в результате этих действий получилось.

Весть о созыве новой Уложенной комиссии быстро разнеслась среди народов России. По Манифесту Екатерины II как русские, так и другие народы должны были направить в Комиссию по одному депутату от провинции.

Угнетённые сословия, и особенно нерусские народы России связывали с созывом «Уложенной комиссии» теплящиеся надежды на улучшение своего положения как в социально-экономическом, так и политико-правовом плане.

Не тут-то было. Сразу же по указанию сверху был озвучен запрет на участие в выборах дворцовым, монастырским и армейским крестьянам. Таким образом, реализовалась политика «просвещённого абсолютизма», которая лишала крепостных и дворцовых крестьян, составлявших около половины населения тогдашней России, общедемократических прав участия на выборах. Реформы сверху рассматривались как используемое верхушкой средство отвлечения народных масс от единственно правильного пути радикальных преобразований «путём уступок, приемлемых для угнетателей без уничтожения их власти»[55]. Другими словами, реформы планировались элитами, находящимися у власти в интересах, прежних господствующих слоёв.

По подсчётам историка XIX века профессора В. Латкина[56] вся комиссия состояла из 564 депутатов, из которых 28 были от правительства, 161 от дворян, 208 от горожан, 54 от казаков, 79 от крестьян и 34 иноверца. В процентном отношении больше всего депутатов было представлено от городов – 39 %, в то время как городские жители не составляли и 5 % всего населения империи. Пропорциональное отношение представительства по сословиям выглядело следующим образом: правительственные учреждения – 5 %; дворянство – 30 %; города – 39 %; сельские обыватели – 14 %; казаки, инородцы, остальные классы – 12 %[57].

Серьёзную озабоченность у губернаторов стали вызывать выборы депутатов от народов – «иноверцев». Первичные выборы у башкир, татар-мишарей и башкир-тептярей должны были проходить не по деревням, а по волостям или командам под руководством старшины и сотников, но «с общего народного согласия». Помимо нарочных, от каждого народа данной провинции для организации первичных выборов назначался предводитель из представителей того же народа. Данная процедура произвольно выявляла лидеров, которые до этого находились, как бы в тени, и не были публичными фигурами, а получив полномочия, хоть минимальные и формальные, становились известными личностями, претендующие на лидерство, и массы, возлагавшие на них надежды, могли за ними пойти.

Принципиальная схема составления наказов была в основном одинакова. Дворянские наказы составлялись на дворянских собраниях провинций. Наказы от городов обсуждались и составлялись на сходах жителей каждого города. В условиях слабо развивающейся городской промышленности на городских сходах руководили купцы. Отсюда в наказах городов преимущественно выдвигались требования купечества.

Если проследить составление наказов от казачества, то видно, что в каждой крепости проводились казацкие круги, где выдвигались требования, на их основе составлялись наказы казаков по отдельным укреплённым линиям. Как например при составлении наказа казаков Самарской линии Яицкого казачества были учтены наставления в 65 пунктах, выдвинутые на сходах 21 крепости. Кроме того, депутатам было дано наставление от войсковой канцелярии Яицкого войска[58]. Были составлены наказы отдельно от старшин и казаков Оренбурга, Илецкой защиты, Сакмарского городка, оренбургских и исетских казаков[59].

Русские государственные крестьяне и однодворцы[60] составили наказы по провинциям. Такое право получили отставные унтер-офицеры, капралы и солдаты ландмилицейских[61] полков, белопахотные[62] солдаты Бугульминского ведомства Ново-Московской дороги[63].

От многих групп нерусского населения края отдельно составлялись наказы по провинциям и ведомствам. Своих депутатов с наказами послали ясачные и служилые татары, мишари, тептяро-бобыли, новокрещены и старокрещены, перешедшие из уездов в провинцию татары многих деревень. Чуваши, мари, удмурты составляли наказы от отдельных деревень, а также общие для нерусских пришлых народов провинций.

Все политические требования простого народа сходились в одном: их суть была направлена против феодального и национального гнёта.

По своей сути «Уложенная комиссия» в итоге оказалась пиаром, замешанном на лукавых обещаниях, «просвещённой» монархии, рассчитанной на банальный обман народных масс, направленный на отвлечение их от решения насущных вопросов уродливой крепостнической системы, не дающей толчок к развитию общества. Комиссия не предпринимала никаких реальных мер для удовлетворения требований трудовых масс народов страны. По-прежнему продолжался рост социального и национального гнёта, обострялись межэтнические противоречия.

Большой резонанс и недовольство у большинства вызывал интенсивный рост налогов, линейной службы, трудовых, ямских, подводных и других повинностей. Малые народы империи башкиры, мишари и служилые татары требовали денежного жалованья, хлебного провианта и фуража за линейную службу, отмены пошлины и налогов со свадьбы, ясачные татары и тептяро-бобыли выступали против трудовой повинности по строительству и ремонту городов и крепостей[64].

Попытка решения конфликта силовым путём, – причина великого бунта

Россия превращалась в пороховой погреб, насыщенный парами недовольства, и достаточно было где-нибудь вспыхнуть искре локального конфликта, чтобы произошёл глобальный социальный взрыв.

В 1769–1771 годах Центр решил «немного приструнить» казаков, для чего отправить часть из них на службу в войска, чтобы «разбавить» их в регулярных подразделениях, т. е. расформировать наиболее «самостоятельные подразделения» и влить их в преданные правительству части. Это встретило со стороны казаков отпор и неповиновение.

В то же время, из-за колонизации земель помещиками из центральной части страны, сокращением пастбищных угодий кочевых народов, ущемлением их прав, вмешательства царской администрации в калмыцкие дела, масса калмыков взбунтовалось и покинула пределы России, сбежав вместе с семьями в соседние земли Джунгарии[65]. Попытка послать за ними в погоню казачьи подразделения, для возврата беженцев ни к чему хорошему не привела. Почти все подразделения отказались участвовать в карательных акциях против соседствующих с ними инородцев.

Все эти и другие обстоятельства привели к отправке в Яицкий городок правительственной следственной комиссии во главе с генералом Траубенбергом[66]. Расследование и проведение наказаний авторитетных станичников вызвали стихийное возмущение казаков войсковой стороны. Старшинская сторона либо помалкивала, либо соблюдала нейтралитет. В начале 1772 года такое противостояние вылилось в открытый бунт. Глава комиссии Траубенберг приказал арестовать вернувшуюся из Петербурга делегацию челобитчиков[67] во главе с сотником Кирпичниковым, а также провести экзекуцию для наиболее протестующих казаков.

11 января 1772 г. Траубенберг принял делегатов «войсковой» стороны. Представители потребовали освободить из-под ареста задержанных казаков, угрожая в случае игнорирования их требований – неподчинением «старшинской» стороне. Мирные переговоры закончились безрезультатно.

13 января собравшиеся жители городка проследовали по улице в сторону расположения главы комиссии, с пением молитв, неся впереди большую и почитаемую икону Богородицы. Генерал Траубенберг приказал открыть огонь из стрелкового оружия и заранее выставленных пушек по мирной процессии казаков, направлявшейся к его дому. В результате карательной акции было убито более 100 человек – мужчин, женщин и детей. В ответ казаки мгновенно атаковали правительственный отряд, убили Траубенберга, многих из его офицеров и солдат, а также атамана войска и некоторых старшин.

Так грубо покусившись на казачью вольницу, пытаясь запугать людей силовым решением вопроса, паразитирующие субъекты спровоцировали массовое кровавое столкновение. Реакция последовала мгновенно: казачество взялось за оружие и, подняв на борьбу крестьянство, мастеровой люд, попыталось взять верх в этом противостоянии.

Начало боевых действий против повстанцев. Права и привилегии депутатов

Началом Крестьянской войны считается 17 сентября 1773 г. – день, когда Е.И. Пугачёв обнародовал перед казаками Яицкого войска свой первый манифест, где жаловал их старинными казачьими вольностями и привилегиями, а затем с отрядом всего в 60 человек выступил в поход к административному центру войска – Яицкому городку.

Непосредственное участие в подавлении восстания принимали 26 генералов, 6 бригадиров, 38 полковников и подполковников. Этой организованной карательной машине восставшие противопоставили свою повстанческую систему. Была организована своя Военная коллегия[68]. Против регулярных воинских частей создавались повстанческие полки и корпуса по демократическому казацкому принципу, назначались или выбирались свои генералы, полковники, атаманы, походные старшины, есаулы, сотники.

Всего в повстанческой армии Пугачёва было:

– 2 генерал-фельдмаршала;

– 4 генерала, из них: 1 генерал-аншеф, 1 генерал-фельдцейхмейстер[69], 1 генерал-поручик и 1 генерал-майор,

– 3 бригадира,

– 105 полковников и подполковников,

– 91 атаман,

– 50 походных старшин.

В их состав входило 9 депутатов из состава Комиссии для составления «Нового Уложения». Прежде чем представить «депутатов», входивших в состав руководства, узнаем какими привилегиями они обладали. Депутатам Екатерининской комиссии было назначено жалование: дворянам по 400 р., городовым по 122, всем прочим по 37 р. в год. Народным представителям были высочайше пожалованы и особые привилегии – неприкосновенность личности и имущества с освобождением от смертной казни, пыток и телесных наказаний.

Таким образом, Манифестом Екатерины II введена норма ограниченной неприкосновенности выборного должностного лица, ставшая впоследствии важной гарантией обеспечения независимости осуществления его полномочий. Более того, за преступления против выборного должностного лица нормативный акт устанавливал более строгую ответственность:

«Кто же на депутата нападёт, ограбит, прибьёт или убьёт, тому учинить вдвое того, что в подобных случаях обыкновенно».

Эта норма также была направлена на обеспечение возможности объективного исполнения должностным лицом своих обязанностей. Можно сделать вывод о том, что Манифест предоставлял депутатам «Комиссии об уложении» весьма большие преимущества, причём на внесословной основе. Вместе с тем им запрещалось «употреблять при сём ненавистную мзду и лихоимство», в случае нарушения этого запрета на депутатов налагалось «законное взыскание».

Депутат с согласия Екатерининской комиссии был вправе передать свои полномочия, включая и все депутатские преимущества, другому лицу – «лишь бы человек от него представляемый был без порицания и таков, каков требуется быть депутатом». Для депутатов изготовлялись специальные знаки, которые они должны были носить, «дабы члена Комиссии о Уложении узнать можно было». Эти знаки оставлялись им на всю жизнь. Депутаты, которые не знали русского языка, должны были «привести с собою толмачей» (переводчиков)[70].

С протокольными записями заседаний Уложенной комиссии 1767 г., включающие высказывания депутатов от различных слоёв населения губернии, желающие могут ознакомится в опубликованных в нескольких томах «Сборника Русского исторического общества». Наказы яицких казаков и несколько других документов по управлению войском были напечатаны в 1866 г. А. Рябининым.

Руководители, стоящие во главе повстанцев, характеризовались многонациональным составом участников, его разным вероисповеданием, представляющие различные социальные слои населения, которые, опираясь на общность выдвигаемых требований, сражались вместе, плечом к плечу, тесно взаимодействовали друг с другом.

Создаваемые на освобождённых от государственной администрации территорий относительно устойчивые повстанческие центры и органы управления вносили в народную борьбу элементарные начала организации, способствовали преодолению, до известной степени, разрозненности и разобщённости действий восставших. В то же время, им были присущи многие признаки слабости народных движений. Прежде всего, это стихийность движения, недостаточная степень сплочённости участников, их слабая внутренняя организованность.

Исследуя роль социальных групп в бунте, яркой окраской прослеживается роль казаков в этой войне в целом, так как казаки были лидерами народного возмущения, его застрельщиками, и их влияние на каждую отдельно участвующую в нём социальную группу, определялось именно той организационной ролью, которую они играли в восстании в целом.

Как указывал исследователь истории Урала д.и.н. А.А.Савич «Это первая, известная нам в истории России, смычка рабочего и крестьянина, в совместной борьбе против своего общего классового врага»[71].

Во главе повстанческого движения стояли очень разные люди. Среди них были новокрещенцы, служилые мишари, ясачные, государственные и зажиточные крестьяне, священнослужители, старшина волости и даже один крупный рудопромышленник. Остановимся на некоторых руководителях и участниках восстания, входивших в Комиссию в качестве депутатов.

Андреев Иван (до крещения Бакай) (? – 21.2.1791, Уфа),

– депутат Уложенной комиссии 1767–69 от новокрёщен[72] (из государственных крестьян и тептярей) Уфимской провинции. Из крещёных татар. В 1767 жил в д. Тюбелясы Уфимской провинции. Представил в Комиссию наказ об урегулировании земельных отношений новокрещён с башкирами-вотчинниками, горнозаводчиками и казачьей старшиной, о сокращении повинностей и уменьшении подушной подати, пресечении злоупотреблений при сборе пошлин и др. Участник Крестьянской войны 1773–75. (Подробности участия неизвестны). В 1777 лишён депутатского звания[73].

Давыдов Гаврила Давыдович (1737–1774)

– бугурусланский крестьянин, пугачёвский атаман.

Происходил из ясачных крестьян Бугульминского ведомства Оренбургской губернии[74]. В 1767 г. Давыдова, как грамотного, выбрали депутатом в Уложенную комиссию. К Пугачёвскому восстанию он примкнул в декабре 1773. Тогда же побывал в Бердской слободе у Е.И. Пугачева и получил от его Военной коллегии указ, предписывавший ему приводить население Бугурусланской слободы и соседних мест к верноподданству, новоявленному «императору Петру Третьему» и набирать отряды для охраны слободы и ее округи от неприятелей.

Собрав отряд добровольцев, Давыдов активно действовал против команд корпуса генерала Голицына, который вёл наступление вдоль Ново-Московской дороги. В марте 1774 г. отряд был оттеснён в северную часть Закамья, а в начале апреля Давыдова с 16 оставшимися с ним людьми схватили башкиры, перебежавшие в стан противника, и выдали их властям. Атамана доставили в Казань, где допросили в Секретной комиссии[75]

Решение вопроса о его участи комиссия передала на рассмотрение Екатерины II, поскольку он, как депутат Уложенной комиссии, не мог быть судим или наказан в общем порядке. Отвечая на запрос, императрица в собственноручной записке от 28 июля 1774 г. повелела: хотя-де Давыдов за его преступление «достоин виселицы, но, как он депутат, казнить не велено, но, лиша его депутатского звания под виселицею, сослать его, заклепав в кандалах, вечно на каторгу в Ригу, на двинские работы». Это повеление достигло Казани спустя несколько недель после гибели Давыдова: 12 июля, при нападении войска Пугачёва на Казань, караульные офицеры, следуя приказу генерала П.С. Потёмкина, чтобы Давыдов не был освобождён, закололи его в ряду других важных арестантов.

Давыдов упоминается А.С. Пушкиным в архивных заготовках к «Истории Пугачёва»[76], самом тексте «Истории» и черновых фрагментах ее рукописи[77].

Ижбулатов Туктамыш

– крупный рудопромышленник, старшина Гайнинской волости[78] Осинской дороги[79], торговец, первый депутат Уложенной комиссии из башкир. Туктамыш был крупным и влиятельным башкирским феодалом. Он более 20 лет являлся старшиной Гайнинской волости и в этой должности он последовательно защищал интересы башкир не только своей волости, но и всей Осинской дороги.

Принимал участие в Польском походе 1771–1773 годов. Осенью 1773 г. он оказался в Оренбурге и вынужден был перезимовать в осаждённом городе. Весной 1774 года во время разгара Крестьянской войны, Туктамыш Ижбулатов был направлен оренбургским губернатором И.А. Рейнсдорпом для сбора карательной команды и организации подавления восстания на территории Осинской дороги, однако его отряд фактически бездействовал, сам Ижбулатов умело саботировал это мероприятие.

Когда весной и в начале лета 1774 г. повстанческое движение возобновилось с новой силой, а продвижение Главного войска Е.И. Пугачева из Исетской провинции к северу Башкортостана всколыхнуло башкир Осинской дороги, Туктамыш собрал повстанческий отряд из башкир Гайнинской волости численностью около 1000 человек. Его авторитет среди населения волости был настолько велик, что каждая воюющая сторона с огромным вниманием следила за его действиями. Если само существование отряда Туктамыша вдохновляло повстанцев, то оно же вызывало тревогу у “верных правительству» башкирских и мишарских старшин.

В июне 1774 г., когда Главное войско Пугачёва из Исетской провинции продвигалось к пригороду Осы, Туктамыш Ижбулатов и мулла Адигут Тимясев написали Пугачёву письмо, признали его «царём Петром III» и собственноручно вручили это письмо адресату под Уинским заводом. Оба подписанта участвовали в штурме г. Осы. Пугачев присвоил Тимясеву и Ижбулатову чин полковников повстанческой армии.

Продвигаясь с боями, Пугачёв в числе многих башкирских предводителей для обеспечения арьергарда Главного войска в Башкортостане оставил Туктамыша Ижбулатова на Ижевском перевозе. С уходом Пугачёва и его Главного войска под Казань и за Волгу, Туктамыш задумался о будущей своей деятельности, постепенно отошёл от повстанческого движения, прекратил активность, но в карательных операциях против пугачёвских повстанцев не участвовал.

В начале ноября 1774 г., когда Главное войско было разгромлено и перестало существовать, в числе 31 башкира, явившегося с повинной к майору Д.О. Гагрину, был и старшина Туктамыш Ижбулатов. В отличие от рядовых башкир, он находился не в тюрьме, а квартировал в Казани. Прямых улик, свидетельствующих об участии Туктамыша в восстании, у властей не было. Но в Казанской следственной комиссии в это время находился пугачёвский полковник, мулла деревни Елпачихи Адигут Тимясев, который вместе с Туктамышем написал письмо Пугачёву. На очной ставке он вынужден был признать своё участие в составлении письма и доставке его Пугачёву, однако объяснил это беспамятством, прямо как в той кинокомедии: «Их Бин больной».

Комиссии так и не удалось найти прямых улик и пришлось ограничиться лишением Туктамыша Ижбулатова депутатского полномочия, не применять телесных наказаний и отпустить домой, оставив его в должности волостного старшины. В документах 1777 г. он значился ещё старшиной. Дальнейшая его судьба неизвестна.

Крашенинников Павел Ильич,

– депутат Уложенной комиссии 1767–69 гг. от крещёных калмыков Ставропольского калмыцкого корпуса. Участник Семилетней войны 1756–63 гг. Служил в Ставропольском калмыцком корпусе, хорунжий (пехотное звание – лейтенант). В конце 1767 г. ему были переданы депутатские полномочия И.Н. Дербетевым, при котором он ранее состоял толмачом. Поддержал выступления против притязаний купечества на монопольное право заниматься торговлей, за предоставление казакам права владеть крестьянами, о распространении на казачью старшину положения Табели о рангах о получении дворянства за военную службу. При обсуждении “Проекта правам благородных» присоединился к депутатам, выступавшим против расширения привилегий дворянства. В Крестьянской войне 1773–75 был на стороне восставших.

Максютов Абдулзялиль

– депутат Уложенной комиссии, родом из служилых мишарей Уфимской провинции.

В 1767 году с Туктамышем Ижбулатовым и другими депутатами подал в Сенат челобитную о смещении с должности за злоупотребления воеводы Уфимской провинции И.В. Спиридова.

Представил в Комиссию наказ о свободном исповедании ислама, освобождении татар и мишарей от уплаты некоторых пошлин, установлении жалованья за службу на Оренбургской линии, разрешении найма работников и др.

Поддержал предложения депутатов о свободе торговли, разрешении казачьей старшине покупать крепостных крестьян. Занимал двойственную позицию при обсуждении «Проекта правам благородных».

Во время Крестьянской войны участвовал в сражениях на территории Казанской дороги, Ногайской дороги и Осинской дороги на стороне пугачёвцев. Весной 1774 года перешёл на сторону правительственных войск. В 1775 году был лишён депутатского звания за участие в повстанческом движении Е. Пугачёва.

Подуров Тимофей Иванович

Тимофей Иванович Подуров (в документах XVIII века встречается написание фамилии, как Падуров, в таком виде она присутствует у А.С. Пушкина в «Истории Пугачёва» и архивных выписках) (1723–1775) – самарский, а впоследствии – оренбургский казак, участник Крестьянской войны 1773–1775 годов, один из ближайших сподвижников Е.И. Пугачёва. Один из девяти депутатов Уложенной комиссии 1767 года, принявших участие в восстании.

Подуров родился в 1723 году в Самаре в зажиточной казачьей семье, имевшей родственные связи с богатыми самарскими купцами Халевиными. Получил хорошее для своего времени образование, в казачью службу был записан в 1738 году. В 1747 году, как многие самарские казаки, Подуров был переведён в Оренбургское казачье войско. К тому времени он был на хорошем счету у командования, считался бывалым казаком. В Оренбургском войске Подуров проходил службу в крепостях пограничных линий по рекам Яик, Самаре и Сакмаре и в гарнизоне Оренбурга.

К 1760 году Тимофей Подуров имел звание хорунжего. В 1765 году был произведён в сотники (пехотное звание – старший лейтенант), а в 1767 году был выбран в депутаты Уложенной комиссии, законодательного собрания по выработке нового Уложения, от Оренбургского казачьего войска, участвовал в заседаниях комиссии в Москве и Петербурге.

24 сентября 1773 года Подуров возглавил отряд из 150 казаков, включённый в состав корпуса бригадира Х.Х. Билова, отправленного из Оренбурга для усмирения Пугачёва. Корпус занял оборону в Татищевой крепости, которая 27 сентября была атакована повстанческим отрядом.

Отправленный в ходе штурма на вылазку, Подуров со своим отрядом в полном составе перешёл на сторону пугачёвцев. Перебежчики помогли овладеть крепостью и тотчас же были зачислены в повстанческое войско. Пугачёв произвёл Подурова в полковники 1-го Оренбургского конного полка. Его полк, насчитывавший до 800 казаков и калмыков, был одним из крупнейших в главной армии Пугачёва, в течение полугода ведшей осаду Оренбурга.

Весной 1774 года войско Пугачёва потерпело поражение от корпуса генерала П.М. Голицына в битве у Татищевой крепости и в сражении под Сакмарским городком. Подуров был схвачен 1 апреля вблизи Каргалинской слободы. На следующий день его доставили в штаб Голицына, где на допросе он дал показания о намерениях Пугачёва и месте вероятного его укрывательства.

С 4 апреля Подуров содержался в Оренбурге. В начале мая туда прибыла секретная следственная комиссия и одним из первых допросила его.

В ноябре 1774 года Подуров был отконвоирован в Москву, где производилось генеральное следствие. Руководитель следствия генерал П.С. Потёмкин отнёс Подурова к «1-му сорту» обвиняемых, заслуживающих осуждения к смертной казни.

По приговору от 9 января 1775 года, Подуров вместе с Пугачёвым, Перфильевым, Зарубиным-Чикой, Шигаевым и Торновым был осуждён на смертную казнь. 10 января, вопреки существовавшему закону, повешен на Болотной площади в Москве. В черновике и беловом тексте «Замечаний о бунте» А.С. Пушкин осудил «противузаконность» казни Подурова, сославшись на именной указ Екатерины II от 14 декабря 1766 года, который ввёл в действие «обряд выбора» депутатов Уложенной комиссии, провозглашавший освобождение депутатов от телесного наказания, пыток и смертной казни.

Стариков Агафон Герасимович,

– депутат Уложенной комиссии 1767–69 гг. от гос. крестьян Уфимской провинции. Участник Крестьянской войны 1773–75. Из государственных крестьян д. Манеево Уфимской провинции.

Поддержал предложения депутатов, отстаивавших право крестьян на торговлю. В июле 1768 г. передал депутатские полномочия казначею Сухопутного шляхетского кадетского корпуса А.А. Беклешову, после его гибели в 1769 г. вновь назначен депутатом.

Сохранились документы, подтверждающие, что «А.Г. Стариков, депутат Уложенной комиссии от ясачных крестьян Уфимской провинции, вернувшийся после сражений под Казанью домой в д. Гарей Осинской дороги, продолжал вести антиправительственную агитацию среди крестьян, зачитывая пугачёвские указы. А в ноябре, по его собственным показаниям, он уже рассылал отряды по деревням для набора в «казаки».

В 1775 г. лишён депутатского звания за участие в повстанческом движении и сослан в г. Таганрог Азовской губ. на каторжные работы.

Тимясев Адигут, А. Тимасев (1719–?), участник Пугачёва восстания 1773–75, полковник. Из башкир д. Елпачиха Гайнинской волости Осинской дороги (Бардымский р-н Пермской обл.).

Мулла. Окончил медресе, владел тюрки и рус. языком. Занимался торговлей в Екатеринбурге и Пермской провинции.

В сер. янв. 1774 выехал из Екатеринбурга на Осинскую дорогу с обязательством обнародовать манифест Екатерины II об амнистии повстанцам, принесшим повинную[80]. Тогда же присоединился к войскам Абдея Абдуллова. Во главе отряда, сформированного из башкир Гайнинской волости, марийских, руссских, татарских крестьян и горнозаводского населения Прикамья, охранял Осу и другие населённые пункты от антипугачёвского ополчения, сформированного на Воткинском и Юговском казённом заводах, в имениях кн. М.М. Голицына, Б.Г. Шаховского и др. Совместно с отрядами С.Я. Кузнецова и Сайфуллы Сайдашева действовал в Осинском повстанческом районе. Оказывал помощь в организации повстанческих органов управления в Осе, на Шермяитском и Юго-Камском з-дах. Сводный 2-тысячный отряд А.Т., Сайфуллы Сайдашева и Адыла Ашменева участвовал в боях 13–14 марта под с. Беляевское с командой, посланной к Осе коллежским асессором М.И. Башмаковым[81].

16 июня Тимасев встретил Петра III на Уинском заводе. Отряд Тимасева в составе войска Салавата Юлаева участвовал в осаде и сражениях 14–21 июня под Осой, в составе Главного повстанческого войска – во взятии Воткинского и Ижевского заводов, г. Мамадыш, Казанских сражениях 12 и 15 июля 1774 г. Летом и осенью вместе с Аладином Бектугановым возглавлял повстанческое движение в северо-западном Башкортостане. В ноябре Тимасев был схвачен командой подполковника А.В. Папава и доставлен в Казанскую секретную комиссию. Во время дознания сумел убедить следователей в том, что участвовал в восстании из страха и по принуждению. По определению Тайной экспедиции от 5 апр. 1775 г. освобождён от наказания. Дальнейшая судьба неизвестна.

Таиров Ибрай, Ибрагим Тагиров (? – 1774)

– депутат Уложенной комиссии 1767–69 гг. от государственных крестьян (из некрещёных татар и чувашей) Бугульминского и Ставропольского ведомств Оренбургской губернии. Из татар д. Татарский Кандыз Бугульминского ведомства (Бавлинский р-н Татарстан). Представил в Комиссию наказ о снижении подушной подати, об определении на Новую Московскую дорогу дополнительных ямщиков для выполнения почтовой и подводной повинностей. Поддержал предложение о защите права крестьян заниматься торговлей и ремёслами. Убит во время Крестьянской войны 1773–75 гг[82].

Юнаев Базаргул

– башкирский старшина Бекатинской волости Исетской провинции, один из предводителей Крестьянской войны (1773–1775) и первых депутатов Уложенной комиссии (1767–1769) от башкир. Сын волостного старшины Юная Азнаева.

В конце 1773 года Базаргул Юнаев возглавил повстанческое движение башкир Зауралья, участвовал в осаде Челябинска. В апреле-мае 1774 года помогал Е.И. Пугачёву возродить войско повстанческой армии. Он был возведён Пугачёвым в фельдмаршалы, осадил с ним Казань. Базаргул продолжил борьбу и после поимки Пугачёва.

В начале декабря 1774 года был схвачен по доносу башкирского старшины Муртазы Юртаумова и 18 декабря доставлен в Челябинск, где содержался в тюрьме прикованным к стене. О результатах проведённого там расследования воевода Лазарев известил ген. – аншефа П.И. Панина и губернатора. Ни военное командование, ни губернские власти не решались расправиться с Юнаевым, обладавшим депутатской неприкосновенностью. Генерал-аншеф Панин обратился к императрице с просьбой о «высочайшей монаршей конфирмации» по делу Юнаева[83]. Переписка о его судьбе затянулась. Указом Сената от 12 марта 1778 г. он был лишён депутатского достоинства, а его депутатский знак, хранившийся в провинциальной канцелярии, был отправлен в Сенат. Дальнейшая судьба Базаргула Юлаева неизвестна.

Откуда появились мифы об иностранных следах. Восстания Пугачёва

Некоторые люди лишены дара видеть правду.

Но зато какой искренностью дышит их ложь!

Ежи Лец, польский философ и автор афоризмов.

Вначале о Турецком следе.

Бунт Пугачёва случайно, (а может и не случайно… ведь не глупым человеком был предводитель бунтовщиков, выступавший против государственной машины, о чём даже писал философ Ф. Вольтер) совпал с войной Российской империи и Турции за черноморское побережье, а также из-за претензий Османской империи на польские земли Подолию и Волынь. Уже 5 лет шла война, оттянувшая у России людские и материальные ресурсы на границу с Турцией, поэтому войска для усмирения бунтовщиков пришлось собирать с трудом и «по-сусекам», да и найти достойных военачальников с преданными солдатами для карательных операций удалось не сразу.

Таким образом, османы и Пугачёв, произвольно помогали друг другу, – откуда и родилась версия «турецкого следа». Но если трезво рассуждать, то Пугачёвские агитаторы нигде не выступали в пользу Порты, а также не козыряли связями с ней для привлечения на свою сторону восставших. Ну, а так, как в то время Франция сочувствовала Турции, – заодно обвинили и Париж. Масла в огонь подливал прусский монарх Фридрих Великий, по прозвищу «Старый Фриц», который не мог терпеть французов. Он сообщал русскому послу в Версале: «…это Франция организовала оренбургский бунт и поддерживает его, снабжая повстанцев деньгами, выделенными специально для этого».

Екатерина, получавшая со всех сторон непроверенную и тенденциозную информацию, тоже поначалу решила, что восстание было подготовлено кем-то извне. Однако А.И. Бибиков[84] уверял ее: «Злодѣйскія сочиненія вездѣ жгутся публично палачемъ. Подлинно, Всемилостивѣйшая Государыня! Что кромѣ необузданной дерзости и казачьяго ума въ нихъ примѣтить не можно, да и быть иному нечему, ибо по достовѣрному моему освѣдомленію нѣтъ въ толпѣ злодѣя иныхъ совѣтниковъ и правителей, какъ только одни воры Яицкіе казаки, а подозрѣніе на чужестранныхъ совсѣмъ неосновательно.»[85]. И этот факт во многом в дальнейшем подтвердился.

Раздутые за границей слухи о масштабах восстания, а также просочившаяся о них в подробностях информация, ставила в опасное положение заключение мирного договора с Турцией и невольно подталкивала враждебные России страны на дальнейшее военное противостояние[86]. Панику в основном распространяли дипломаты. Посланник прусского короля В.Ф. фон-Сольмс[87] до того нафантазировал в своих докладах королю Фридриху III, что оный в феврале 1774 года настороженно писал: «Бунт этот более опасен, чем возвещалось в первых донесениях… Он будет иметь более серьёзные последствия…»[88]. И сразу же все стрелки перевёл на тех же французов. А руководитель Коллегии иностранных дел англофил Никита Панин, имевший ключ к шифру французского посла Дюрана, порывшись в его переписке, обвинил в подстрекательстве Францию.

Газетчики в Европе, как всегда, зарабатывали деньги на своих вымыслах и раздуваемых страстях. Например, английская газета «The London Chronicle» вначале сообщила читателям, что «пугачевцы разгромили Бибикова, а Екатерина уступила престол Павлу». А с другой стороны, спустя время, сами написали опровержение: «…такая сильная духом женщина расстанется с короной только вместе с жизнью»[89].

Однажды Н. Панин был так разозлён «домыслами», напечатанными в кёльнской газете «Gazette de Cologue», что потребовал немедленно выпороть владельца одной из газет. Пороть издателя никто, разумеется, не стал, но российским дипломатам приходилось самим опровергать в европейской печати сведения, порочившие империю[90]. Информационная война накалялась с обеих сторон.

Англичане о Пугачёвском бунте.

Для оправдания своих ошибок в управлении государством, приведших к бунту внутри страны, Екатерина решила сгладить широкий международный резонанс среди Европейской знати. Она, понимавшая толк в пропаганде, приказала срочно написать для широкого круга европейской знати и распространить в Европе, пропагандистскую книгу, дискредитирующую и разоблачающую Пугачёва. Эта книга под названием «Лжепётр III, или Жизнь и похождения мятежника Емельяна Пугачёва»[91] вышла на французском языке (коим владела и на котором общалась в Европе просвещённая знать) в столице Англии в Лондоне в 1775 году.

Суть сей пропагандистской брошюры состояла в том, что Пугачёв – не «бунташный казак Емелька» и не народный вождь. Он – авантюрист-революционер, любитель приключений и острых ощущений, у которого хорошо подвешен язык, и он прекрасно владеет холодным оружием».

А. С. Пушкин, знавший книгу только в русском переводе, резко отозвался о ней, назвав её «глупым» романом. И как писал в то время Вольтер, «что бы ни говорили, во главе заговора никогда не может стоять глупец; нужно обладать известными талантами, чтобы прельстить большое количество людей, их объединить, удержать и ими предводительствовать»[92].

Говоря о модном сегодня т. н. английском следе, заглянем в донесения британского посланника в России Р. Ганнинга, который переживал в то время о происходящих в России событиях и делился впечатлениями со своим правительством. Тем более, что переписка иностранных дипломатов представляет «большой интерес для изучения истории восстания Пугачёва» и проливает свет на многие неясности и мифотворчество современных любителей конспирологии.

Исходя из того, что казаки в основном занимались добычей соли, а также разводили скот, и Яик – река богатая рыбой, то Яицкому казачьему войску в то время было предоставлено право добывать на реке и продавать по всей стране икру[93], не подчиняясь астраханскому откупу[94].

Путешественник и естествоиспытатель П.С. Паллас, посетивший Урал в 1768 г. писал, что на реке иногда попадались белуги по 25 пудов (400 кг) весом, и из них вынимали до 5 пудов (80 кг) икры. Немало было и осетров среднего размера, длиной по 2 м и весом 80 кг.[95] Каждой зимой длинные речные караваны, груженные рыбой, шли на север, оттуда в Англию и другие страны Европы, расположенные на Севере.

Поэтому Англичане не на шутку встревожились, узнав о бунте в этом регионе. Над огромной прибылью, получаемой из этих мест нависла угроза её лишения. К середине XVIII в. они уже активизировались на российском рынке, и им удалось переориентировать часть экспорта рыбных припасов на себя, а в последние десятилетия века география экспорта рыбопродуктов ещё больше расширилась за счёт охвата стран Южной Европы. Кроме того, икра через английских торговцев поступала и на рынки Китая и Центральной Азии. Исходя из всего указанного выше, британцы не рискнули бы подвергать опасности бизнес, дающий им огромные доходы.

Монеты и якобы французский след.

Существует таинственная история с монетами, которые выпустил Пугачёв. Данные монеты являются ещё одним аргументом в пользу т. н. французского следа[96]. Некоторые мифоманы утверждали, дескать, Емельян выпускал монеты с портретом Петра III и надписью «Redivivus et ultor» («Воскрес и мщу»). Что и даёт повод говорить – а чего это неграмотные мятежники вдруг заговорили по-латыни? Впрочем, этих монет никто не видел. Поэтому Пушкин от данных свидетельств просто отмахнулся. «Пугачёв, вопреки общему мнению, никогда не бил монету с изображением государя Петра III и с надписью: redivivus et ultor (как уверяют иностранные писатели). Безграмотные и полуграмотные бунтовщики не могли вымышлять замысловатые латинские надписи и довольствовались уже готовыми деньгами»[97].

Предвзятые оценки Пугачёва со стороны знати того времени вполне коррелируют с рассуждениями ряда современных российских публицистов. «Зачем армия Пугачёва двинулась вниз по Волге? Против движения на Дон протестовали и бывшие в армии Пугачёва башкиры. Что заставило его столь резко изменить планы? Ответ у них только один: Ставка Пугачёва получила известие о заключении мира между Россией и Турцией; ни Франция, ни Турция уже не были заинтересованы в продолжении боевых действий на «втором», «пугачёвском» фронте». – Ловко закрученный сюжет для очередного голливудского триллера, не правда ли?

Сразу вспоминается анекдот про атаки журналиста Доренко на Лужкова в 90-е. «Сегодня в Турции произошло землетрясение силой 7,5 баллов. Казалось, причём тут Лужков…» Вот и я думаю, – причём тут Е. Пугачёв?

А после сражения под Казанью Пугачёв сначала двинулся на Москву, но, учитывая перевес сил правительственных войск, свернул на юг, чтобы получить поддержку от поднявшихся на борьбу донских казаков. Однако правительство Екатерины II, быстро заключив к этому времени мир с Турцией, бросило против мятежников огромную по тому времени армию – около 20 пехотных полков, несколько эскадронов конницы и лёгких полевых команд, два дворянских корпуса и около тысячи украинских казаков[98]. В результате, Пугачёв бежал на Нижнюю Волгу и был разбит в бою у крепости Чёрный яр.

Конспирологи удивлены, «почему Пугачёв, вначале захватывая промышленные заводы, их не разрушал? Наоборот, он их активно использовал для вооружения своей армии и пополнения её численного состава за счёт заводских рабочих и приписанных к заводам крепостных крестьян. А потом-де он их стал усиленно разрушать. И сами же отвечают, – «чтобы помочь Европе ослабить русскую промышленность»!

Логика должна подсказывать, что вначале предводитель восстания получал на заводах необходимое ему вооружение, а когда стал терпеть поражение от преследовавших его войск, то из тактических соображений решил не оставлять средства производства своим противникам, чтобы максимально осложнить их положение.

Но этот вариант не устраивает любителей «фэнтэзи», и чтобы придать оттенок своей легенды как «теорию заговора», и поднять её до уровня крепости и хмельного воздействия «французского коньяка», «былиники речистые ведут рассказ, о том, как… архивы МИД Франции держали эту информацию в тайне 200 лет!» А вот недавно допущенные к ним индивидуумы, для особой важности достают наперебой, из широких штанин покроя генерала Галифе, французские фамилии, будто соревнуются: «Кто больше их назовёт?» Их перечисленное количество, подобно аптекарских разновесам вкупе, так и не перешло в доказательное качество. Они забывают простое аптекарское правило: «Чем больше гирек, тем больше погрешность при взвешивании…» И к каждой гирьке прилипает индивидуальная пыль, частицы жира, и нередко грязи.

Авторы маленьких ручейков версий организации Пугачёвского восстания: турецких, английских и французских, собирающихся в мутное русло реки фальшивок, правы в одном: политики турецкие, английские, французские и представители некоторых других европейских стран, – все тайно переписывались друг с другом, суетились, собирали «золото, серебро и медь», готовили массу иностранных военных специалистов, «полицейских, для поддержания порядка на захваченных территориях». Правда для резюме не хватает только одного маленького, но… Обо всём об этом никак не догадывался сам Емельян Иванович Пугачёв и не узнал ничего подобного до самой своей смерти.

Виктор Яковлевич Мауль

Тюменский индустриальный университет, Нижневартовск, Россия

Пугачевский бунт в донесениях иностранных дипломатов: Историографический аспект

Пугачевский бунт 1773–1775 гг. – одно из тех величественных событий российской истории, что по одному своему факту изначально был обречен на пристальное внимание не только соотечественников, но и современников-иностранцев. «После Ларги, Кагула и Рябой Могилы, после Чесмы и Бендер, после покорения Крыма и первого раздела Польши, – писал Г. П. Блок, – глаза всей Европы были прикованы к России. Иностранные газеты питали это любопытство, как могли, и, питая, подстрекали его еще более. Понятно, какой поживой явился для них Пугачев» [7, с. 84]. Спустя годы, сместив акценты, с данной оценкой согласился Дж. Т. Александер: «Такая реакция, – отмечал он, – была вполне нормальной, поскольку, с общеевропейской точки зрения, «Пугачевщина» – самое масштабное народное восстание в XVIII веке, предшествовавшее американской и французской революциям». И далее конкретизировал свою мысль: «Разразившееся на фоне напряженной международной обстановки в Европе и Северной Америке дело Пугачева, казалось, наводило на мысль о некоей причинно-следственной связи между внешнеполитическим курсом России и ее внутренними трудностями. Тем больше было причин для того, чтобы восстание, возглавляемое необычным самозванцем, возбудило европейское любопытство» [2, p. 520].

Аналогичной позиции придерживался авторитетный британский историк Б. Х. Самнер, еще в 1928 г. едва ли не первым из исследователей предметно заметивший, что интерес, возникший за рубежом «к восстанию Пугачева, … хорошо известен из дипломатической переписки, опубликованной Русским императорским обществом, переписки Екатерины с Вольтером, Гриммом и графиней Бельке, а также внимания, уделяемого ему прессой того времени и многочисленными полуисторическими или анекдотическими публикациями о Екатерине и ее правлении» [6, p. 113].

Хотя в рассуждениях Б. Х. Самнера, по сути, была сформулирована программа комплексного изучения зарубежных откликов на Пугачевщину, в 1970 г. Дж. Т. Александер все еще сетовал на ее нереализованность: «на сегодняшний день никто не свел всю эту информацию воедино, и никто не изучал британскую и североамериканскую прессу по данному вопросу или неопубликованные документы британского посланника в России сэра Роберта Ганнинга» [2, p. 521]. Заметим, что с тех пор ситуация нисколько не продвинулась вперед, и даже в появившихся недавно статьях о Р. Ганнинге были использованы только опубликованные его тексты [13; 14; 16]. С другой стороны, предложенная постановка проблемы переключала внимание от выяснения особенностей дипломатической переписки как исторического источника о пугачевском лихолетье в сторону общего впечатления, произведенного им на западные правящие круги и рядовых обывателей.

Совершенно очевидно, что с момента зарождения и до окончательного разгрома пугачевский бунт неизменно привлекал взоры зарубежной общественности, которая в отсутствие достоверных известий зачастую довольствовалась тиражируемыми иностранными газетами слухами и сплетнями о кровавых событиях, на протяжении нескольких лет сотрясавших огромную империю [11, с. 380–389; 21]. «Все эти факторы, – заметил Дж. Т. Александер, – лежат в основе неравномерного освещения восстания в западной прессе, подчеркивая нормальную тенденцию популярной журналистики смешивать факты и фантазии». Тем не менее, полагал историк, «было бы ошибкой игнорировать западную прессу как источник информации о восстании Пугачева или отказываться от ее комментирования» [2, p. 528].

Казнь Пугачева. С увеличенной перерисовки в красках рисунка очевидца А. Болотова. Гос. исторический музей

Обращаясь к документам, можно заметить, что на амбивалентном информационном фоне в наименьшей степени влиянию небылиц о повстанческом лидере и возглавленном им движении оказались подвержены европейские дипломаты при российском дворе, хотя им с большим трудом удавалось противостоять соблазну мифотворчества [16, с. 125–126]. На тот момент в Петербурге интересы британской короны представлял будущий 1-й баронет Роберт Ганнинг [8]; прусского короля – граф Виктор Фридрих фон Сольмс [9]; Австрийской империи – князь Йозеф Мария Карл фон Лобковиц [10]; представителем французского королевства был Франсуа-Мишель Дюран де Дистрофф [20]. «Все послы, – отмечает О. В. Хаванова, – жаловались на особую закрытость русского общества и, как следствие, невозможность получить доступ к достоверной информации» вообще и о пугачевском бунте в частности [19, c. 66].

Грандиозность впечатления, произведенного Пугачевщиной на страну и мир, объясняет, почему за два с половиной столетия накопилась обширная историография о различных сюжетах, сторонах и аспектах восстания, вспыхнувшего под знаменем «истинного царя» Петра III. При перманентности внимания последний всплеск интереса во многом совпал с двухсотлетием восстания (1973–1975 гг.), когда из-под пера советских и зарубежных авторов синхронно появилось большое количество новых публикаций [1; 3; 4; 11, с. 72–115, 193–238, 307–325, 380–389; 12, с. 204–291 и др.]. Именно тогда, назвав Пугачевщину «великим восстанием», Ф. Лонгуорт справедливо заметил, что оно «было последним и крупнейшим в своем роде, произошедшим в России до 1905 г. В нем участвовало население огромной территории, включающей восточные провинции Европейской России и Западную Сибирь, – по меньшей мере, 2 миллиона человек. Оно возглавлялось в основном не крестьянами, было радикальным в своей социальной программе, сильно напугало крепостников и правительство, но закончилось полным поражением» [3, p. 183].

Впрочем, после юбилейного ажиотажа публикационная активность по разным причинам заметно спала, а в последнюю четверть века фактически превратилась в феномен отсутствующей историографии. Однако, благодаря усилиям пугачевоведов, в научный оборот успели ввести солидный корпус источников, преимущественно судебно-следственных материалов, намного реже – иной типо-видовой принадлежности. Появились блестящие монографические исследования отдельных групп документов (манифесты и указы Е. И. Пугачева, повстанческих властей и учреждений и мн. др.) [17; 18]. Но донесения иностранных послов и посланников в Лондон, Берлин, Вену и Париж оказывались востребованными в значительно меньшей степени. Потому и научных работ, в которых они рассматривались бы как документальная основа для исследования пугачевского бунта, насчитываются буквально единицы [2; 6; 14; 15; 16; 20 и др.]. К тому же, в большинстве из них возобладал тот самый комплексный подход, о котором первым заговорил Х. Б. Самнер. О причине почти полного равнодушия отчасти можно судить по словам В. В. Мавродина. Он утверждал, что хотя переписка послов «имеет большой интерес для изучения истории восстания Пугачева», но «не с точки зрения разыскания в ней каких-либо фактов, относящихся к крестьянской войне и не отразившихся в материалах на русском языке, а как источники, в которых события крестьянского восстания отражались «непосредственно и если иногда ошибочно от поспешности, то зато под свежим впечатлением»» [15, с. 264]. Как видим, в этих рассуждениях акцентировался вторичный и второстепенный характер данных источников. Наперекор советскому соратнику по ремеслу, Дж. Т. Александер признавал за дипломатическими донесениями бóльшую научную значимость. По его оценке, регулярные депеши послов и посланников реально позволяют историкам-бунтоведам «извлечь выгоду» из приведенных в них сообщений. Во-первых, потому что они «представляют довольно точную картину событий», а, во-вторых, «эти материалы иногда дополняют российские источники» [2, p. 535].

Не будучи знакомой ни с одной из относящихся к теме работ, видимо, на интуитивном уровне Т. Л. Лабутина в недавних публикациях, не ведая о том, поддержала точку зрения американского историка. На примере Р. Ганнинга она также отнесла дипломатическую переписку к ценным источникам, «дополнявшим другие свидетельства очевидцев восстания под предводительством Е. Пугачева». А это, по ее признанию, «в конечном счете, способствовало созданию объективной картины происходящего» [14, с. 14]. Впрочем, исследовательница воздержалась от пояснений, каким образом на заявленный ею результат могут работать субъективные впечатления всего лишь одного человека.

Для немногочисленных историков, специально обращавшихся к указанным источникам, характерно общее мнение, что именно британский поверенный на фоне коллег по дипломатическому цеху отличался большей осведомленностью о бунте и борьбе с ним [2, p. 523; 6, p. 113; 15, с. 263]. Т. Л. Лабутина обоснованно пишет: «в российскую историю он по праву может войти как очевидец случившихся при нем важных событий в истории России», поэтому своими свидетельствами Р. Ганнинг, «безусловно, интересен нашим современникам» [13, с. 65]. Это тем более верно, продолжил уже другой автор, что «собранные им сведения ценны для историка восстания по двум причинам: (1) как источник информации о слухах и новостях, которые тогда распространялись в Санкт-Петербурге; и (2) как мнение умного, опытного и сравнительно непредвзятого современного наблюдателя» [2, p. 525].

В отличие от положительных мнений о депешах Р. Ганнинга восприятие учеными прочих иностранных дипломатов, собранной ими информации и оценок событий носит не столь комплиментарный характер. Например, деятельность Ф.-М. Дюрана приравнивается, как сказали бы сегодня, к производству фейк-ньюс. Вслед за пристрастными репликами Р. Ганнинга и Й.-М. Лобковица любое послание в Версаль историки едва ли не на постоянной основе квалифицируют как недостоверную информацию [15, с. 264]. Что, в свою очередь, объясняют сложным характером русско-французских отношений, будто бы побуждавших Ф.-М. Дюрана раздувать реальные и мнимые успехи бунтовщиков для поддержания боевого духа Османской империи на фронтах русско-турецкой войны. «Из Константинополя посол Джон Мюррей сообщил Ганнингу об усилиях Франции преувеличить масштабы внутренних проблем России, чтобы укрепить непримиримость Турции к мирным переговорам», – резюмировал Дж. Т. Александер [2, p. 525].

В. В. Мавродин вообще предпочел уклониться от комментирования этих сообщений. Поскольку переписка «французского посла Дюрана не опубликована», писал он, то «о ее содержании можно лишь догадываться по другим материалам» [15, с. 262], но углубляться в такого рода догадки ученый не стал. И только П. П. Черкасов, изучивший архивные оригиналы писем Ф.-М. Дюрана, дал им взвешенную оценку. Соглашаясь, что «появление в сентябре 1773 г. в заволжских степях самозванца, объявившего себя Петром III», действительно «было встречено в Версале с огромным интересом», он полагает, что дипломатическая переписка «дает достаточно ясное, хотя и не во всем полное представление об отношении Версаля к восстанию Пугачева». В любом случае, заключает исследователь, сообщения французского посланника в России, «безусловно, представляют интерес для историков как свидетельство современника тех событий» [20, с. 23, 46]. Впрочем, на более смелые заявления он не решился. Но с его осторожностью вряд ли можно согласиться, достаточно внимательно взглянуть на известия опытного французского дипломата, приведенные самим же П. П. Черкасовым.

В отличие от двух предыдущих наиболее заметных случаев, дипломатическая переписка прусского резидента В. Ф. Сольмса никогда не становилась объектом отдельного историографического анализа. В тех редких случаях, когда о ней вспоминали, обычно цитировали сообщение королю, отправленное в Берлин 27 декабря 1773 г., когда никакой конкретной информации о пугачевском бунте еще не было получено. Неуместную иронию историков вызывали глубокие аналитические способности В. М. Сольмса, сумевшего по одному факту невозможности «воспользоваться нынешним сезоном, чтобы, по обыкновению, прислать В.В. икры» сделать верное предположение, «что бунтовщики еще держат в своих руках всю эту реку [Яик. – В. М.], а может быть и часть Волги» [9, с. 407]. В отличие от досужих шутников позиция пугачевоведов более взвешена. Так, Б. Х. Самнер отмечал, что «Фридрих Великий проявлял живой интерес к восстанию – не только потому, что прекратились поставки ему икры, – и его министр Сольмс … держал его в курсе новостей о мерах, принимавшихся против мятежников» [6, p. 113]. Столь же рассудительной была и лапидарная реакция В. В. Мавродина. Он подчеркнул, что «граф Сольмс старался собрать все сведения о восстании Пугачева» и не раз высказывал глубокие суждения о попытках екатерининского двора навязать окружающим официальную картину бунта [15, с. 263]. Безусловно соглашаясь со сказанным, замечу, что эти умозаключения подтверждают потребность тщательного изучения переписки прусского дипломата со своими респондентами относительно пугачевского бунта и его влияния на взаимоотношения двух государств. Но таковую работу еще только предстоит проделать.

То же самое можно сказать об отсутствии источниковедческого интереса к донесениям Й.-М. Лобковица, причем в их историографических оценках изначально звучала уничижительная тональность. Например, Х. Б. Самнер категорично заявил, что они заслуживают «меньшего внимания», так как «взволнованные отчеты» австрийского дипломата показывают его готовность «излишне оптимистично воспринимать информацию, предоставленную ему Паниным, и оценивать восстание как не имеющее очень серьезного значения» [6, p. 113]. Разделяя такой взгляд, В. В. Мавродин уже от себя добавил, будто Й.-М. Лобковиц в сравнении с другими дипломатическими служителями «более нервно реагировал на социальные стремления пугачевцев, для характеристики которых не жалел бранных слов». И через несколько страниц еще раз намеренно повторил этот лингвистический упрек: «Особенно не стесняется в выражениях австрийский посол» [15, с. 263, 268]. Между тем, обращение к первоисточнику показывает, что проблема раздута историками на пустом месте. Сами письма Й.-М. Лобковица опровергают любые вымыслы на свой счет, демонстрируя незаурядный эвристический потенциал с вкраплениями глубоких рассуждений и исторических параллелей. В частности, по поводу природы самозванства Е. И. Пугачева [16, с. 130]. К тому же деловой стиль посланий австрийского дипломата был закономерно схож с языком донесений его европейских коллег-соперников. Удивляться этому не приходится. Как было показано в научной литературе, к тому времени в Европе сложились универсальные каноны дипломатической культуры, в рамках которых «взаимный, учитывающий прецеденты и самовоспроизводящийся характер» замкнутого дипломатического мира «не просто способствовал, но фактически требовал принятия норм поведения и невысказанных предположений, которые лежат в основе любого подхода, укорененного в политической культуре» [5, p. 61]. Да и в злоупотреблениях бранными эпитетами в отношении пугачевцев, прямо скажем, никакого особого приоритета за Й.-М. Лобковицем не усматривается. Сделанные В. В. Мавродиным непозволительные для серьезного историка выпады, скорее всего, связаны с тем, что донесения австрийского посла были опубликованы на языке оригинала, в котором соответствующие термины принадлежали к так называемым полисемантичным лексическим единицам. Выбор же из нескольких возможных значений всегда относителен и лежит на совести переводчика.

Выводы:

1. Донесения иностранных дипломатов о пугачевском бунте относятся к категории недооцененных историографией исторических источников.

2. За прошедшее время лишь несколько историков обратили на них специальное внимание, причем чаще всего дипломатические депеши анализировались в общем контексте зарубежных откликов на Пугачевщину.

3. Известно только три публикации именно и только о донесениях иностранных дипломатов; все они появились в самые последние годы и посвящены исключительно переписке британского посланника Р. Ганнинга. Отчасти и чуть раньше были рассмотрены неопубликованные письма французского дипломата Ф.-М. Дюрана. Донесения же австрийского и прусского послов до сих пор не стали объектом специальных научных изысканий.

4. Наиболее глубокий источниковедческий обзор данных источников был предпринят американским историком Дж. Т. Александером более полувека назад, хотя для его статьи также характерны указанные изъяны и особенности.

5. Несомненный эвристический потенциал сообщений представителей дипломатического корпуса заслуживает предметного научного изучения с целью увидеть события пугачевского бунта и меры противодействия ему под новым углом зрения.

Список источников и литературы

1. Alexander J. T. Recent Soviet Historiography on the Pugachev: Review Article // Canadian Slavic Studies. – 1970. – Vol. IV. – No. 3. – P. 602–617.

2. Alexander J. T. Western Views of the Pugachov Rebellion // Slavonic and East European Review. – 1970. – Vol. 48. – No. 113. – P. 520–536.

3. Longworth Ph. Peasant Leadership and the Pugachev Revolt // Journal of Peasant Studies. 1975. № 2. P. 183–205.

4. Longworth Ph. The Last Great Cossack-Peasant Rising // Journal of European Studies 1973. № 3. P. 1–35.

5. Scott H. M. Diplomatic culture in old regime Europe // Cultures of power and Europe during the long eighteenth-century / Ed. by H. M. Scott, B. Simms. – Cambridge, 2007. – P. 58–85.

6. Sumner B. H. New Materials on the Revolt of Pugachev // Slavonic and East European Review. – 1928. – Vol. 7. – No. 19. – P. 113–127.

7. Блок Г. П. Пушкин в работе над историческими источниками. – М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1949. – 216 с.

8. Дипломатическая переписка английских послов и посланников при русском дворе // Сборник Императорского Русского исторического общества. – Т. 19. – СПб.: Типогр. Имп. Академии наук, 1876. – С. 1–522.

9. Дипломатическая переписка прусских посланников при русском дворе // Сборник Императорского Русского исторического общества. – Т. 72. – СПб.: Типогр. Имп. Академии наук, 1891. – С. 1–611.

10. Донесения князя Лобковича и Г-на Зедделера государственному канцлеру князю Кауницу графу Ритбергу // Сборник Императорского Русского исторического общества. – Т. 125. – СПб.: Гос. типография, 1906. – С. 1–579.

11. Крестьянские войны в России XVII–XVIII веков: проблемы, поиски, решения. М.: Наука, 1974. 449 с.

12. Крестьянские войны в России XVII–XVIII вв. / И. И. Смирнов, А. Г. Маньков, Е. П. Подъяпольская, В. В. Мавродин. М.; Л.: Наука, 1966. 352 с.

13. Лабутина Т. Л. Дипломатическая миссия британского посла Роберта Ганнинга в России в 1770-е годы // Локус: люди, общество, культуры, смыслы. – 2018. – № 3. – С. 50–66.

14. Лабутина Т. Л. Крестьянская война Емельяна Пугачева в описаниях британского посла Роберта Ганнинга // Вестник Владимирского государственного университета. Серия: Социальные и гуманитарные науки. – 2020. – № 1. – С. 5–15.

15. Мавродин В. В. Крестьянская война в России в 1773–1775 годах. Восстание Пугачева. – Л.: Изд-во Ленингр. ун-та, 1961. – Т. 1. – 587 с.

16. Мауль В. Я. Пугачевский бунт глазами британского дипломата // Вестник Сургутского государственного педагогического университета. – 2015. – № 5. – С. 123–133.

17. Овчинников Р. В. Манифесты и указы Е.И. Пугачева (Источниковедческое исследование). – М.: Наука, 1980. – 281 с.

18. Овчинников Р. В. Следствие и суд над Е.И. Пугачевым и его сподвижниками: источниковедческое исследование. – М.: ИРИ РАН, 1995. – 272 с.

19. Хаванова О. В. Австрийские послы и посланники при русском дворе в период охлаждения двусторонних отношений в 60-е – начале 80-х годов XVIII в. // История, язык, культура Центральной и Юго-Восточной Европы в национальном и региональном контексте. – М.: ИслРАН, 2016. – С. 58–76.

20. Черкасов П. П. Людовик XV и Емельян Пугачев: Французская дипломатия и восстание Пугачева. По документам дипломатических архивов Франции и России // Россия и Франция. XVIII–XX века. – М.: Наука, 1998. – Вып. 2. – С. 21–46.

21. Шпаковская И. А. Что знали англичане о восстании Е. Пугачева? Английские газеты о ситуации в России (1774–1775 гг.) // Актуальные проблемы языкознания. Матер. X межвузов. научно-практич. конф. с междун. участием. – СПб.: Изд-во СПбГЭТУ «ЛЭТИ», 2021. – С. 188–194.

Документы свидетельствуют

Протокол показаний Т.Г. Мясникова на допросе в оренбургской секретной комиссии от 16 июня 1774 г. // РГАДА. Ф.6 «Уголовные дела по государственным преступлениям». 1774 г.

Опись 1. Дело (единица хранения) 506. Л.117-136

ЛИСТ 117

1774 года июня 16го, содержащейся в секретной комиссии колодник Тимофей Мясников против показания содержащихся в сей комиссии колодников Дениса Караваева, Михайлы и Степана Кожевниковых и Петра Кочурова, допрашиван и в поправление и в отмену перваго своего допроса показал следующее.

О самозванце первой раз услышал он не от Чики, так как в прежнем своем допросе показал, но в Яицком городке от большаго брата своего Ивана Мясникова в скорее после Успения дни таким образом: што де ты брат знаешь, вить на Таловой находится царь Петр Федорович; а после он Тимофей спросил у брата своего от кого он это слышал, то он отвечал – от Сергея Кунишникова, он де сказывает, что был у него с Денисом. Посему он Тимофей, желая обстоятельнее

ЛИСТ 117 об.

о том разведать, сам пошол на другой день по утру к Кунишникову, но услыша в доме его, что он у Караваева, пришел к оному Караваеву на двор, которой тогда разговаривал в сарае с Кунишникоым и с яицким же казаком Иваном Мирошихиным, а как они его увидели, то замахали было руками, подавая вид, что б отошел со двора.

Как он думает, сделано было для того, что или не хотели ему, так как молодому человеку о самозванце открыть, или потому что уже их и так трое было, ибо в (НЕРАЗБОРЧИВО) было у них в Яицком городке запрещено такое, чтоб никаких собраний войсковой руки казаки между собою не имели, что и надсматривали за ними прилежно, и случалось так, что естли на базаре соберется казачий малинькой круг, то солдаты оной разгоняли: де почему он и хотел было

ЛИСТ 118

сойти со двора назад, но Кунишников остановил, и к которым подошед он сперва поздоровался, а потом Кунишникова спросил, что, Сергей, подлинно ли вы на Таловой видели царя? Кунишников ответил – подлинно. А Караваев подхватил, да вот де он велит прислать к себе человека другова от войска, поговорить о чем-то хотел. Мне де самому приказал он приезжать, да другова та кого бы с собою взять не знаю. А мне де нельзя не ехать, потому что другим та он не поверит. Караваев же при сем случае сказывал ли ему, Мясникову, бывшей между ним и самозванцом разговор памятно сказать не упомнит. Но думает, что Караваеву нельзя было о том ему рассказать, потому что старшии от молодых таятся и мало разговаривают; и так разставшись они один за другим

ЛИСТ 118 об.

вышли со двора и разошлись по своим домам. Того же дни после обеда он, Мясников, вышел на базар, сошелся с Кунишниковым, и по разговоре спрашивал его, кто де у них поедет? Кунишников отвечал, Караваеву де непременно надобно ехать, потому что царь без нево иным не покажется, но другова та де мы не знаем ково бы послать; причем Кунишников наказывал ему, смотри де ты Тимофей, не балакай этова никому до времени. Я де вот боюсь запивоху Алексея Кочурова, что б он пьяной как не проболтался. Нелехкая меня выдернула вчерась ему сказать о этом деле. И таким образом поговоря разстались с ним. На другой день по утру ходил он, Мясников, к объявленному Кочурову наведаться от него, что он о сем деле думает. Но по приходе к нему

ЛИСТ 119

дома его не застал, а был дома средней брат его Петр Кочуров, которой тогда сидел в передбаннике и упражнялся в литии свинцовых пуль, где случился быть и Чика. Но он, Мясников, памятно сказать не упомнит, тут ли его застал или при нем уже пришол. Бывши он, Мясников, тут, спрашивал Чику и Кочурова по тайности так: что, братцы, слышали ль вы, на Таловой чудо проявляется? Слышили, отвечали они, но бог де знает, говорил Кочуров, полно правда ли, вить вот прошлаго года слых был, что он проявился было под Царицыне, ну да што было, только что народа та, сказывают, много в нем пропало; на сие он, Мясников, сказал: говорят де, что подлинно он батюшка, а другое (НЕРАЗБОРЧИВО) бог знает; потом спрашивал он Кочурова, по литью пуль, куда он собирается.

ЛИСТ 119 об.

На сие он ответил: с братом де Алексеем и с казаком Ларшиным. И так поговоря, пошли с Чикой от Кочурова домой. Дорогой он Чике сказывал, что царь /: то есть самозванец:/ приказал прислать к себе двух человек. Чика, услыша сие, сказал: ну да што же, за чем дело стало, я первой поеду. На сие он, Мясников, сказал, ну а другой та кто же, вить разве мне с тобою ехать. Чика сказал: ну так чево же, поедем завтра. На сие он, Мясников, сказал, а я де слышал, что Караваев хотел к нему ехать. А Чика сказал: да мне де што до того нужды, хоть Перекороваев поедет, только я сам хочу ехать и осмотреть, вить де почему узнаешь, что они поедут, а может и не поедут: и так условясь они ехать поутру, разошлись по домам.

ЛИСТ 120

Сие было по утру, а после обеда вышед он, Мясников, на базар, увиделся с отставным казаком хромоногим Василием Плотниковым, которой вступил с ним в разговор, сказав так: я де слышал, что ты с Чикой хочешь ехать на Таловую, так полно уже ездить ли вам, от нас де люди к нему, то есть к самозванцу, поедут. На сие он, Мясников, Плотникову сказал: то-та я и сам не знаю, Чика меня зовет? А Плотников сказал: ну ин де, как хочешь. И потом разстались. А на другой день на разсвете Чика пришол к нему, Мясникову, в дом и спрашивал, поедет ли он с ним? На сие он, Мясников, по речам Плотникова сказал было ему: я, брат, и сам не знаю, полно есть ли зачем ехать та, вить и без нас поедут люди. А Чика сказал, вот дурак, еще раздумье

ЛИСТ 120 об

тебя взяло, поедем вместо гулянки. Почему он, Мясников, и сказал ему, ну ин хорошо, поедем. Я вот только оседлал лошадь и взял с собою ружье, потому что они условились ехать туда под видом будто бы стрелять сайгаков. Приехал к Чике, а как уже оной совсем был готов, то и поехали на Таловую. И по приезде в вечеру к умету, спрашивали они бывшаго тут мужика работавшаго чужова, дома ли уметчик Еремина Курица. А как мужик спросил Чику, на што де он вам, и Чика отвечал, надобно. То оной мужик говорил ему, поди де тебе надобно его для какой пользы, так бай со мною без опаски. Почему Чика и сказал ему, мы де слышали, что здесь обретается царь Петр Федорович, так приехали сюда его посмотреть. Мужик сказал, нет де ево дома, уехал

ЛИСТ 121

с уметчиком в Мечетную, и хотели севодни быть, подождите де ежели надобно. Посему они разседлав лошадей, пустили на траву, а сами, поужинав с бывшим в умете мужиком, начевали на степи. Потом на другой день происходило таким образом, как помянутый мужик и казак Караваев в допросах своих показывают. Как же Шигаев с самозванцом вышли из кустов, то они поклонились самозванцу низко, а самозванец приветствовал их сими словами: здравствуйте, войско Яицкое, доселева отцы ваши и деды в Москву и Петербург к монархам ездили, а ныне монарх сам к вам приехал. А потом севши все на траву, стали обедать; в продолжении обеда Караваев самозванца спрашивал о уметчике, и самозванец

ЛИСТ 121 об

сказывал об нем, а потом и свидетельство знаков самозванцовых происходило таким образом, как в допросе Караваева показано. После того свидетельства самозванец говорил показанныя в первом его, Мясникова, допросе слова. И Чика взял онаго самозванца на свои руки по словам Караваева. Кроме сего, были ли в сие время другия какия слова самозванцом и ими казаками говорены, он Мясников не упомнит, а притом и отходил иногда он от них для подогнания к стану ближе своих лошадей, которыя тогда для корму ходили по степи. Посему и не мог слышать происходившаго между ними всего разговору. Как же Чика взялся сохранить самозванца, то Караваев спрашивал Чику, куда он его повезет, а Чика сказал: уже я найду / я де я найду де место Ему уготовано: потом Караваев и Шигаев

ЛИСТ 122

с онаго стану поехали домой, а они с самозванцом в умете, посылав оттуда на уметчиковой лошади помянутого мужика и других двоих его товарищей, велели ехать им вслед за Караваевым и Шигаевым и пробираться на Узени, а сами за ними же поехали было по дороге (НЕРАЗБОРЧИВО) к Яицкому городку. Но вдали увидя едущих навстречу людей, поворотили в сторону и ехали степью до казачьего умета. Ехавши сей дорогой, самозванец а равно и Чика, но не Мясников, говорили показанныя в первом его допросе речи. Приехавши к казачьему умету в вечеру поздно. Узнали они, что в тоже время приехали тут и показанныя Караваев, Шигаев и мужик с товарищами своими. И тут они варили кашу и рыбу и ужинали. После ужина Шигаев и Караваев спрашивали

ЛИСТ 122 об

у Чики, куда ето вы едете? Чика ответил: мы де поедем в зимовье к Кожевниковым. Потом Шигаев и Караваев поехали домой, а они с самозванцом и мужиками соснули у умету, и, проснувшись еще до свету, поехали по той же дороге и ехали до речки Деркулы. А переехав через оную в брод, Чика повелел тем мужикам узнавать дорогу, ведшую б на Узени, и велел им туда ехать. Из сих мужиков Чучков говорил им, помилуйте де, куда вы нас посылаете, мы не знаем дороги, да и што мы тамо будем пить и есть. Чика на то ему говорил, вы де прямо етой дорогой приедите на Узени, и сыщете тамо себе хлеба у стариков, и найдете много людей, которыя вас примут; причем оной Чика а равно и самозванец уговаривали их, вы де ничего не опасайтесь, не долго

ЛИСТ 123

тако пробудете, мы де к вам дней чрез десяток будем, и всех вас оттуда с собою возмем и приведем для вас лошадей, а оттуда пойдем мы со славой под Яицкой городок под видом будто бы с низу с донским войском. Потом мужики поехали на Узени, а они с самозванцом чрез сырт степью пробирались к Кожевниковым хуторам, которыя разстоянием от города верстах в 25ти, от Усихи верстах в 15ти, а от Чаганского форпоста в 4х. Не доезжая оных хуторов верст двух, остановились они в одной лощине, а как еще не знали наверное примут ли Кожевниковы царя в свой хутор, то Чика, оставя их тут, поехал сам в хутор обоснятся [объясняться?? – В.М.] с Кожевниковыми, откуда чрез час времяни возвратяся, сказал, что дело сделано.

ЛИСТ 123 об

Однако ж, как на дворе еще рано было, так как бы около вечерень, то опасаясь, чтоб кто из шабров, а паче из посторонних не приметил их приходу и незамыслили какого подозрения, простояли на сем месте пока смерклось. А как смерклось и поехали в хутор, то Кожевниковых большой брат Андрей встретил их от хутора саженях в 50ти и, не говоря ничего, поклонился только с ними. Тут они все сошли с лошадей и шли в хутор пешком. По приходу в хутор, вошли они в избу показанному Кожевникову, но к жившему на его земле отставному казаку Шаварновскому, куда вскоре пришол брат Андреев средней Михайла, где Шаварновский дал им ужин, а после ужина или до ужина еще, не упомнит, самозванец спрашивал у Кожевниковых

ЛИСТ 124

каким образом тяжба их со старшинами кончена; и Кожевниковы рассказывали ему все, что не происходило, но какими имянно словами, он, Мясников, не упомнит. А такого разговора, как Михайла Кожевников в допросе своем показывает, он, Мясников, не слыхал, а может стать, вели они сей разговор без него, ибо он после ужина очень скоро ушол на (НЕРАЗБОРЧИВО) спать, для того, что от дороги очень устал. Однако ж Чика при нем еще, Мясникове, поехал отсюда, сказав тогда самозванцу, что он поедет в город рассказывать об нем набедным людям. Самозванец же (НЕРАЗБОРЧИВО) сие велел Чике приезжать к себе чрез три дни, а о месте, где он находится никому не сказывать. После сего на другой день по утру рано самозванец призвав его, Мясникова, к себе

ЛИСТ 124 об

приказал ехать в город и тут же назад, сшить для него сапоги, подушки на седло и намет вместо потника. Для чего и дал ему серебреных два рубли, кои вынял он из кошелька коженаго, и видел он, Мясников, что у него было в (НЕРАЗБОРЧИВО) рублей десяток; самозванец же о том, что он, Мясников, чеботарничает узнал от Чики накануне того дня. А разговор о сем зашол потому что у самозванца сапоги были худы. Самозванец приказывал сие зделать (НЕРАЗБОРЧИВО), между тем и объявлять о себе кое-кому набедным людям, но о месте, где он находится, отнюдь никому не сказывать. С чем он от него и поехал, и приехал в город, имея три красных куска, сшить сапоги и подушку, да и намет под седло выкроить. Между же тем, как он сие работал, пришол к нему, Мясникову, в дом казак Степан

ЛИСТ 125

/ Безштаннов, и посидя недолго, между разговор спросил его, Мясникова: што де ты не слыхал ли каких новинных вестей? На сие он отвечал, а вот де, брат, вести та какия я слышал, сказывают, что около нас проявляется государь Петр Федорович. Бесштаннов на сие сказал, да ето де я и сам слышал, да Бог де знает, правда ли полно ето, не слыхать где он теперь? На сие он, Мясников, сказал ему, етова я не знаю, но говорят, что подлинно он батюшка, а Бесштаннов сказал, хорошо, брат, ежели он подлинно, ну а ежели не он, а войско его примет, но другия принять не согласятся, так вить больно будет худо и будет между усобная брань; и так де, брат, наши домы от мятежей та вверх дном стали. Потом Бесштаннов, не говоря больше ничего, пошол от него домой, и он,

ЛИСТ 125 об

Мясников, на третей день по приезде в город поехал к самозванцу в хутор Кожевниковых, и привез ему сапоги, подушку и намет; а как он спросил его, Мясникова, што де ты, сказывал ли кому обо мне, то он, обманывая его, сказал ложно, будто бы многим надежным людям объявлял. Когда он приехал к самозванцу, то Чика был уже при нем, которой советовал самозванцу выехать на Усиху речку, говоря так: что в хуторе жить опасно, чтоб как старшинская сторона не проведала, на Усихе де есть одно дерево, с котораго можно далеко видеть, и буде в городе узнают об нас, что мы тут, и пошлют за нами команду, так можно легко убраться. Самозванец, желая сам посмотреть онаго места, взяв его, Мясникова, и Чику с собой поехали туда ночью верхами, взяв для самозванца одну заводную лошадь, для того, что он хоть и не толстый,

ЛИСТ 126

но очень тяжел и силен, и как бы лошадь не прытка была, но недолго под ним езжать может. По приезде туда самозванец, осмотря положение, сказал, что оно очень хорошо. Теперь де надобно потребовать от войска яицкаго человека-другова хороших людей, я бы де с ними поговорил, чтоб они повестили яицкому войску собиратся ко мне сюда. Чего рад и приказал ему, Мясникову, ехать в город и привести к себе оныя, почему он, Мясников, с Усихи и поехал в город, а самозванец и Чика поехали обратно в хутор Кожевникова. По приезде в город, переночевав, он, Мясников, вышел на базар с теми мыслями, что есть ли кто из надежных людей попадется, то подозвать бы их к царю поехать. На базаре никто ему, кроме Караваева не попался. Караваев, вступя с ним в разговор, спрашивал, где де теперь он? Разумея под сим

ЛИСТ 126 об

словом царя. На сие он, Мясников, отвечал – под камнем. Ответ такой зделал он Караваеву для того, что он сам знал о месте, ибо ему от Чики сказано было у казачьего еще умету, что он отвезет его в зимовье Кожевниковых. Караваеву сказывал он тогда, что царь на него сердится, а равно и о том, что он требует к себе двух человек хороших людей. Караваев на последния его слова присоветовал ему сходить к Василью Плотникову и ему сказать о этом, говоря так: он де может сыщет людей. Почему он, Мясников, и ходил в дом Плотникову, но как сказали, что его дом нет, а пошол к Якову Почиталину, то он, возвратяся к Караваеву, на базаре еще бывшему, ибо Плотникова дом стоит блиско базару, сказал, что Плотников у Почиталина.

ЛИСТ 127

Караваев же советовал итьти туда. Потом он с Караваевым разстался и чрез полчаса времяни пришол в дом Почиталину, где застал и показаннаго Плотникова, в задней избе сидящим. Но не упомнит, тут ли застал Караваева, или он прежде его был, ибо как только сказал он, Мясников, что царь двух человек требует, то Почиталин и Плотников, так, как бы прежде о етом слышали, сказали, у нас де люди уже готовы, и на вопрос его, кто они такия? отвечали, Андрей Овчинников и Козьма Фофанов, он же и Копылов. Потому он, Мясников, спросил их, да где же де я могу с ними видится? Почиталин и Плотников сказали, приходи де завтра сюда по утру, они здесь будут. С чем он от них и пошол домой, и никому в сей день больше

ЛИСТ 127 об

не разглашал. На другой день по утру пришол он к Почиталину и застал тут одного Фофанова. Авчинникова не было, о котором сказали, что он поехал на (НЕРАЗБОРЧИВО) за дровами што ли, не упомнит. И так отложили до другова утра. А между тем, как он, Мясников, пришол домой, то пришол к нему казак Дмитрей он же и Лысов, и по коротком разговоре спрашивал его, Мясникова: што, брат, куда вы государя спровадили? На сей его вопрос сказал было он, Мясников, что ничего не знает, потому что сказать ему попасся, ибо он в прошедшем мятеже был из первых сообщников сотникам, которыя все пересечены, но он Лысов оставлен без наказания, а потому войсковой стороны казаки имели на него подозрение, что он как-нибудь им изменил и передался к старшинской стороне. Однако сколько он от него ни скрывал, но

ЛИСТ 128

Лысов, будучи пронырлевея его вывертел из него то, что он напоследок принужден был ему сказать так: ну да на што тебе? А Лысов сказал, мне де хочется его посмотреть. Ну так провались ты от меня, сказал он, Мясников, приезжай што ли ко мне в Сластины зимовья /: оныя разстоянием от городка в 10ти верстах:/ завтре по утру и дожидайся меня там. С чем Лысов от него и ушол. Он же, Мясников, переночевав дома, пришол к Почиталину и застал тут объявленных Плотникова и Фофанова, которыя про Овчинникова сказали, врят де он поедет ли, отговаривается работою и рубит теперь дрова. На что он, Мясников, сказал им, ну да что же он корячится, и без него дело то обойдется, есть у меня

ЛИСТ 128 об

такой человек, которой уже согласился со мною ехать, рассказав при том о Лысове. На что они сказали, чего же де лутче та, поезжайте с богом. Тут велел он, Мясников, Фофанову ехать к себе в Сластины зимовья, и не доезжая с полверсты дожидаться его тамо, а сам пришел домой и отобедав поехал туда же один. Вместе он с Фофановым и Лысовым не поехал, для того, чтоб не навести на себя в городе между старшинами подозрения, как бы тотчас стали за ними примечать. Приехав в свое зимовье, дожидался он Лысова и Фофанова и поехал с ними в Кожевниковы хутора, думая застать самозванца еще тут. Но приехав туда ночью, узнал от Михайлы Кожевникова, что самозванец выехал уже на Усиху,

ЛИСТ 129

почему не останавливаясь они тут, отъехав несколько от хутора, соснули на степи, и проснувшись на разсвете поехали в стан к самозванцу. По приближении к оному Чика увидел издали подъезжавших людей, думал, что они эртаулы, то есть передовья объездных команд, выехал верхом, стал маячить пикою, то есть показывал вид супротивления. Напротив чего и Лысов тоже зделал, однако ж как потом Чика усмотрел Мясникова, то сперва он а за ним и Лысов зделали на лошадях круг, а сии круги между казаками значат мир, или дать о себе друг другу разуметь, что они приятели. Как же ближе съехались, то Чика Лысову сказал: ну ка, рожа, на силу тебя принесло. Лысов отвечал, ну да почему же мне знать та,

ЛИСТ 129 об

видишь, вы секретничаете, а то бы я давно уже приехал {: Чика Лысова рожею назвал из братской любви, а не потому, чтоб гадость была лицом, ибо оной собою весьма молодоват был и средний (НЕРАЗБОРЧИВО), котораго самозванец после очень любил, однако ж наконец повесил, но за какую вину не известно:}. Потом, увидя они самозванца у раскладеннаго огня близ дерева сидящего, стали все с лошадей, а самозванец, увидя новоприезжих, сказал бывшим при нем Василью Коновалову и Сидору Кожевникову, примите де, ребята, от стариков лошадей та, что они и исполнили. А самозванец Фофанову и Лысову сказал: здравствуйте, други мои, войско яицкое. А они, поклоняся ему ниско, и подошед поцеловали его руку. Самозванец спрашивал их, что,

ЛИСТ 130

други мои, слышно у вас обо мне в войске яицком, хотят ли меня принять? Фофанов и Лысов отвечали: говорят де, ваше величество, розно, иныя верят, а иныя не верят, вить де изволите знать народную речь, коли де войско яицкое не примет вас, есть ли вы вступите в город. Самозванец говорил, то та де, други мои, я затем вас сюда призвал приказать вам, чтоб вы повестили войску собиратся ко мне сюда. Ежели бы де собралось ко мне с 20 пяти, так бы де я вышел с ними на плавню. На сие Фофанов и Лысов сказали, врят де, ваше величество, будет ли нет у нас плавня та, чуть што не отказано ли будет. А самозванец сказал, ну так што же, я пойду с ними прямо в город со славою, будто бы с донским войском, а не яицким. На сие Фофанов и Лысов

ЛИСТ 130 об

отвечали: хорошо, ваше величество, мы будем повещать о этом в войске. Самозванец говорил: мне де теперь, другие мои, надобен БУМАЖНОЙ (ЗАЧЕРКНУТО) ПОВЕРХУ НАПИСАНО – ПИСМЕННОЙ человек, так сыщите и пришлите его ко мне. На сие Фофанов сказал: есть де у нас, ваше величество, такой на примете. Пошлите за нами Мясникова, он к вам его привезет. А самозванец сказал: хорошо, други мои, с богом поезжайте то жа, да смотрите повещайте в войске надежным людям, чтоб скорее сюда ко мне выезжали. При чем и ему, Мясникову, приказал с ними ехать, привести грамотея. И так, откланявшись они самозванцу, поехали. Фофанов и Лысов прямо в город, а он, Мясников, заехал в свое зимовье, переначевав тут, приехал поутру в город, и побыв дома, пошол к Почиталину, ибо Фофанов велел

ЛИСТ 131

к нему приходить. Как же он к Почиталину пришел, то Фофанов был уже тут, и по коротком разговоре Почиталин указав на сына своего Ивана, тут же бывшаго, сказал: вот де тебе бумажной человек, отвези его к государю. Теперь де што ли ты ево с собою возмешь? Но он, Мясников, опасаясь подозрения, велел ему так же как и прежним, ехать в Сластины зимовья, и остановясь за полверсты, дожидаться его тамо, сказав, что он и сам скоро туда поедет. И потом, простившись с ними, пошол домой, и отобедав, отправился в свое зимовье, где дождавшись означеннаго Почиталина сына, с которым был и предписанной старик Василий Плотников, кои тогда приехали на одной лошади, запреженной в телеге, и взяв их с собою, поехал на Усиху в стан самозванцов.

ЛИСТ 131 об

И на дороге начевав, приехали туда по утру, где видел уже он, что разбита была полатка, и в ней для самозванца была постеля, да и были при нем вновьприезжие казаки Козма Кочуров, Петр Чапов, да из татар Идорка. По приезде представил он пред самозванца писца Почиталина и старика Плотникова, которыя подходили к его руке. Самозванец сперва спрашивал у Плотникова, что об нем в городе говорят. На что Плотников отвечал, что де, надежа государь, происходят об вас разныя толки, однако же де многия соглашаются вас и принять. Потом самозванец говорил Почиталину: ты де, друг мой, человек молодой, послужи мне верою и правдою, я тебя не оставлю. А Почиталин, не отвечая ничего, поклонился только. Как же у его, Мясникова, тогда сапоги с ног

ЛИСТ 132

почти свалились, то он для сего просился у самозванца опять в город. Но самозванец, шутя с ним, сказал: как же де ты, еще чеботарь, а без сапог. Полно уже ездить ли тебе, не лутче ли здесь остатся. Но он, Мясников, сказал ему: я ить, ваше величество, только што сошью сапоги и тотчас возвращуся к вам. А самозванец сказал: ну ин, как хочешь, поезжай себе. Почему он, Мясников, а с ним и помянутой Чапов от самозванца отпущен был, так как малолеток, в город и поехали и приехали на другой день в вечеру, потому что начевали и пробыли целой день в зимовье его Мясникова. Приехавши в дом, увидел он в печали и в слезах мать свою и большаго брата жену, кои, как скоро увидели, то и напустились его бранить, выговаривая: што де ты

ЛИСТ 132 об

такое, проклятой, наделал, вить тебя ищут и взяли за тебя меньшаго брата Гаврилу, будучи больнаго, под караул. Мы де про тебя сказали, что ты с Иваном в зимовье. На сие он матери и невестке отвечал так: што де вы на меня сердитесь, я ничево за собою не знаю, за што братьев та берут, чем они виноваты; однако ж, видя он, Мясников, што дело доходит до дурнова, убрался ночью со двора, сказав матери и невестке, что поедет в зимовье наведаться, што с братом делается. Но вместо того тут же в городе пришед в дом к объявленному Чапову, сказал ему, што брата его Гаврилу взяли под караул, да и ево ищут. Чапов догадавшись по какому делу его ищут, ни о чем более не спрашивал и позволил у себя начевать. По утру из избы ушол он на подволоку,

ЛИСТ 133

опасаясь, чтоб кто не увидел его. Между тем, узнав, что меньшой брат показанных Кожевниковых Степан дома, просил мать Чапову, чтоб она тихонько привела онаго к нему. Почему оная баба, ходя к Степану в соседстве с нею живущему, вызвала его к себе в дом. А как оной Степан пришел, то она указала ему то место, где он, Мясников, был. По приходе онаго сказывал он, Мясников, ему, что брата его Гаврилу взяли, да и его ищут, так не слыхал ли ты, почему бы это обо мне узнали? Степан отвечал: я де слышал, но не знаю, правда ли, что Петр Кочуров хмельной разболтался о государе отцу своему крестному Семену Кононову, а Кононов донес старшинам. Почему де Кочуроа и взяли в комендантскую, а он де, сказывают, показал, што

ЛИСТ 133 об

от тебя слышал, и знает о месте, где он. Для чего де старшина Мартемьян Бородин выехал уже сей ночи с командою искать его. Я де не знаю, по ка из города на низкой он дороге поехал, а то бы де надобно ехать и уведомить их, то есть самозванца и при нем находящихся. На сие он, Мясников, ему сказал: мне, брат, нельзя теперь ехать, боюсь, чтоб не попасть на команду, вить разве ты съездишь. Степан сказал, ну ин я съезжу, и с тем, расставшись с ним, больше к нему, Мясникову, не приходил. Но после уже слышал он, Мясников, что оной Степан повестил самозванцу о выступлении Бородина в поход, почему самозванец с Усихи и убрался со всеми в Бударинский хутор. Он же, Мясников, пробыв у Чапова в доме до половины дня, поехал верхом в свое зимовье, думая, что уже тут никакой опасности от поисков нет.

ЛИСТ 134

Но отъехав от городка версты с две, повстречался с ним послушной стороны казак Иван Услонцов и спрашивал его куда он едет? А как он отвечал ему, что в зимовье, то Услонцов говорил ему: што ето, за што братьев та твоих сперепелили? А он, Мясников, притворяясь, будто бы ничего не знает, спросил его: как сперепелили, за што? А Услонцов сказал: я де не знаю за што, меньшова де оставили в зимовье, а большова павезли к Чагану. Потом разставшись он с Услонцовым, понял, что на зимовье ехать ему не ловко; и так, подъехав оному своему зимовью, остановился в недальном разстоянии на степи, и разседлав лошадь, пустил на траву, а сам лежал в кустах три дни. Будучи тут видел, что Мартемьян Бородин в тот же день возвратился с командою, которой было человек

ЛИСТ 134 об

до ста, в город, везя с собою брата его Ивана и Михайла Кожевникова. А после того на другой день из города на низ проехал мимо же его зимовья старшина Окутин с командою, равною Бородиной, но на другой день поворотился с оною назад. Как же Окутин проехал, то вскоре за ним от проезжавших разнесся слух, что царь Петр Федорович с низу с донским и гребенским войском идет в город. Почему он, Мясников, обрадуясь сему и оседлав свою лошадь, дождался покудова он приблизится, ибо ему надлежало проезжать мимо его места. Как же потом вскоре показался самозванец с толпою, напереди которой несены знаменны, и за знаменами ехал самозванец, то он, Мясников, сев на свою лошадь, выехал к нему навстречу и поравнявшись с ним, поклонился ниско. Самозванец

ЛИСТ 135

спрашивал его, што делается в городе, а он, Мясников, отвечал ему: што, батюшка, я едва едва уплелся, не знаю што теперь тамо делается. Потом пристал он к толпе самозванцовой, в которой тогда было меньше двух сот человек. Самозванец, остановясь у Сластиных зимовей, повесил тут пойманнаго с послушной стороны казака Алексея Скворкина, на котораго донесено ему было, что он ездил под командою Окутина для поимки его. Чем и навел он на всех приставших к нему казаков страх, да и уверились после учиненной им казни, что он истинной царь. Потом самозванец, не доходя до городу версты с три или четыре, остановился и посылал в город с указом своим, но его не приняли. А между тем перебежали в их шайку

ЛИСТ 135 об

из города человек с 30 или более, в том числе вышеупомянутыя Овчинников и Лысов; в прочем же во всем после того происходившем утвердился он, Мясников, на прежнем своем допросе, а притом в пополнение сказал, что когда самозванец перешел за Чаган и начевал, и на другой день прошол мимо города, то из города никакой погони за ним не было, а есть ли бы она зделана была, то легко бы могли всю их шайку тогда разогнать, потому что у них ни одной еще пушки не было, да и в толпе их тогда не больше было трех сот человек, но и то не каждой имел у себя оружие. А были тут и такия, которыя побраны были повстречавшиеся на дороге без всякаго оружия. Что же Петр Кочуров в допросе своем показывает, будто бы он, Мясников,

ЛИСТ 136

сошедшись с ним на базаре, открыл ему о самозванце тут, а до того будто бы он ни от кого об нем не слыхал, то сие оной Кочуров показывает несправедливо, потому что он о самозванце тогда еще известен был, когда он, Мясников, не ездил еще с Чикою на Таловую, как о том и выше сего показал. Но после того виделся ли он, Мясников, с оным Кочуровым по приезде его со стреляния сайгаков на базаре, и говорил ли что о самозванце, точно показать не упомнит, но кажется ему, что он его по приезде со стреляния не видал.

Александр Лунин

(публикацию подготовил Мауль В. Я.)

Протокол показаний Устиньи Кузнецовой (Пугачевой) // РГАДА. Ф.6 «Уголовные дела по государственным преступлениям». 1774 г.

Опись 1. Дело (единица хранения) 506. Л.379-384

ЛИСТ 379

От роду имеет семнатцать лет. Нынешняго 1774 года за две недели до масленой, когда Пугачов приехал на Яик для взятия укрепленнаго Симанова кремля, а по приезде его вскоре приехали к ним в дом яицкия казаки Михайло Толкачов с женою и Иван Почиталин. В то время отца ее не было дома, ездил для погребения племянника, а она, Устинья, сидела дома сам друг с снохою своею Анной Григорьевой дочерью. А как приехали, то она, Устинья, хотела было спрятатся, но они сказали: не бегай: мы приехали тебя посмотреть, и хотим высватать за гвардионца. На что она им ни слова не отвечала, и они, побыв малое время, поехали. А чрез несколько часов приехали показаныя Толкачов и Почиталин

ЛИСТ 379 об

в другой раз, и с ними было тогда множество яицких казаков, но кто они таковы показать не может. Когда же стали входить они в сени, в то время спряталась было она под пол. А как вошли они избу, то стали спрашивать сноху ее, где Устинья, на что сказала сноха, что не знает, то казаки бранили обеих скверною бранью, выговаривая: веть ей не убегать, и не видя ее, уехали. А по отъезде вышла она из подпола и бранила обще с снохою: что де они, дьяволы, псовы дети привязались. В то время приехали братья ее Андрей и Егор /: из которых Андрей дома, а Егор в толпе у Пугачева:/, а вскоре в третей уже раз приехали те же сваты, во многом числе. Тут Устинья ушла было в другую напротивную избу, а сваты тотчас приказали снохе ее, Устинью, сыскивать с приказанием тем, что приехал де свекр посмотреть ее /свекра хотя и нет, но они обманывали/.

ЛИСТ 380

Наконец, видев она, Устинья, что отбыть невозможно, принуждена запросто, безо всякаго наряду вытти. А как скоро вышла и стала у печи, и не успели еще никто ничего сказать, сам Пугачов вошол в двери и сел на лавку, говоря притом, чтоб показали ему невесту. Почему сноха, взяв ее принужденно за руку, подвела к Пугачеву. А он, сказав, что очень хороша, и говорил: поздравляю тебя царицею. И в самое то время дал ей, Устиньи, серебреных денег, точно не помнит сколько, а думает, что было рублей тритцать, и при отдаче оных поцеловал. Во оное время приехал отец ее Петр Кузнецов, и что он с Пугачевым говорил, того она не помнит, ибо она тогда была в великих слезах. Потом Пугачев приказал ей, Устиньи, не плакать и готовится к венцу, а сам со всеми при нем бывшими поехал. И того же дни около сумерек приехали, как видно, из первых Пугачова любимцев и привезли ей, Устиньи, сарафан и рубашку

ЛИСТ 380 об

голевую, сороку и шубу длинную лисью, и приказали ей нарядится, что она в той же горнице у печки и исполнила. Убирали ее подрушки, а первая тут сваха была жена показаннаго Толкачова; когда же она была готова, то вскоре приехал и Пугачов, посадил ее подле себя и велел подносить вино всем тут бывшим, и продолжалось пьянство до самой утренней зори, поздравляя благополучной зговор. Тут же пил Пугачев, и другим велел тоже делать, за здоровье Государя цесаревича Павла Петровича и великой княгини Натальи Алексеевны, и, наконец, разъехались. А по утру приехал Пугачев с поездом, и при нем было безчисленное множество войск его, с знаменами, и взяв ее, повезли в церкву Петра и Павла. Какой поп венчал, она не видала, ибо покрыта была фатою и горько плакала; после венца привезена была в дом Толкачова, где Пугачов главную квартиру имел. Был брачной

ЛИСТ 381

обед с великим пьянством, поздравляли уже все ее царицею. Тут Пугачов дарил всех гостей канаватами, зипунами и бешметами, а отца ее шубою. Тот же день определил ей двух фрелин, казачьих девок, одна Прасковья Чапурина, а другая Марья Череватая, а главная надзирательница Аксинья Толкачова. Когда случалось ей с ним поговорить, то она, Устинья, спрашивала ево: подлинно ли де ты государь, и я сумневаюсь в том, потому что ты женился на казачке, как де я вижу, что ты меня обманул и заел мою молодость, ибо ты человек старой, а я молодехонькая. На то он говорил: я де со временем бороду сбрею и буду моложе. На то Устинья, зная, что казаки не любят брить бороду, говорила: так казаки любить не будут. А Пугачев отвечал: потому то я и сам оной веры не люблю, что бороду брить, а зделаю де угодность разве тебе одной; потом Устинья сказала, что он

ЛИСТ 381 об

имеет государыню, как же ее бросить, вить и то не водится, чтоб иметь две жены; на что Пугачев сказал: какая она мне жена, когда с царства сверзила, она мне – злодейка. А Устинья говорила: так тебе ей и не жаль? А он отвечал: отнюдь не жаль, а жаль только Павлушу, потому что он законной мой сын, а ее де, как бог допустит в Петербург, то срублю из своих рук голову. А Устинья говорила: нельзя этому статся, тебя туда не допустят, у ней де людей много, разве тебе прежде срубят. На то Пугачев сказал: я де Оренбург скоро возьму и так до Питера дойду безпрепятственно. А она говорила: да до Питера то много еще городов; но Пугачов уверял ее, только б Оренбург взять, а то все ко мне приклонятся. Сии последния слова часто говорил Пугачов и при казаках. Много еще в разныя разговоры, приличнаго сему, как она,

ЛИСТ 382

так и он ей говорил, но всего пересказать теперь подробно не упомни, только материя сему приличная. А как часто она, Устинья, сумневаясь в нем, что он не государь, и о том ему напоминала, то Пугачов, сердясь на нее, приказывал тем ему не скучать. И так она эти вопросы наконец делать ему остерегалась. Как же она, Устинья, всегда почти сумневалась и находилась в слезах, то Пугачев утешал ее всячески и в разныя случаи дарил подарками, оныя в горести ее утешали. И Пугачев, уверяя ее, приказывал молится богу, что он в такое достоинство его произвел. И жил с нею несколько время, поехал в Берду. При дворце у ней оставались Толкачев с женою, две фрелины и еще множество разных служителей, но кто они точно показать не может. При войске атаман оставлен был Каргин, а сотники Перфильев и Фофанов, а отец ее,

ЛИСТ 382 об

так как отставной человек, никакого дела не имел. Об войске она сведения никакого не имела; часто приходили к ней спрашиватся о делах, и рассказывал один раз Каргин, что надобно де за вины вешать злодеев, именовав ее, как и всегда бывало, что ваше императорское величество повелеть соизволите. А как ей от Пугачева приказано было, чтоб ни в какия дела не входить, то она Каргину и отвечала: мне де до ваших дел никакой нужды нету, и что хотите, то делайте, а мне о том никогда не докладывайте. А Каргин видно имел от Пугачева сам наставление, почему многих вешал, а кого имянно она, Устинья, не знает. Чрез две недели приехал Пугачов к ней обратно, и по приезде сказывал, что Оренбург скоро склонится, и жил с нею шесть дней, поехал обратно, приказав ей, чтоб ждать его чрез три дни,

ЛИСТ 383

оставя при ней все почти богатство, а имянно денег серебреных две тысячи рублей, посуды серебреной множество, но сколько пуд, не знает, также медной и оловянной везде было накладено пропасть. С платьем и другими вещми семь сундуков, кои были все полны накладены. В первом разной шолковой материи, в другом мужия кафтаны, в третьем всякия мехи, в четвертом ширинки, в пятом посуда, состоящая в серебреных стаканах, чарках, подносах и подсвешниках, в шестом женския шубы, многия как мужия, так и женсия разные добро. Шубы висели и в кладовой на шесте. Тут еще стояли два сундука, но с чем они были, она не знает, ибо никогда в них не заглядывала: в седьмом выбойки, сверх того великое множество белья и всякой домашнее рухляди. Показанныя сундуки и все эти вещи прислал Пугачов в Яицкой городок,

ЛИСТ 383 об

тогда, как женился и ездил в первой раз в Берду. В то ж время прислано было и десять бочек вина, когда в последней раз Пугачов поехал в Берду, сказав, что будет и привезет весть об Оренбурге. О розбитии Пугачева услышала в то время, как взяли ее под караул. А взята она казаками Логиновым, Антиповым и Тамбовцевым, и привезли ее в кремль к полковнику Симанову. А сундуки и все осталось в доме, и где оно ныне, не знает. Тут же остался богатой с разными каменьями пояс /каменьем/ низанной. Оной стоил великих денег, жемчугом низанная корона, золотыя двои наручни. Пояс снимали с ней казаки Бардины (м.б. Бородины. В.М.). А как от Пугачева всякой раз, как поедет в Берду, приказывано было ей, чтоб писала к нему письма. И как писать, о том оставил он форму,

ЛИСТ 384

почему она к Пугачеву и писала, имяновав себя во оных царицею. Как де она грамоте не умеет, то с той формы списывал и вместо ей подписывался казачей сын малолеток Алексей Башенятов тако: Царица и Государыня Устинья. Наконец, заключает свое показание тем, как и при Пугачеве много раз думала: что он обманщик, что в самом деле и вышло, а потому об участи своей много плачет и называет злодеем и обманщиком, признавая себя в том, хотя и не по охоте вышла виноватою.

Александр Лунин

(публикацию подготовил Мауль В. Я.)

Сноски

1

Статья представляет собой актуализированную и переработанную версию ранних публикаций автора. См.: Мауль В.Я. Емельян Пугачев: восхождение личности в социокультурном контексте переходной эпохи // Казачество России: прошлое и настоящее. Ростов-на-Дону, 2006. Вып. 1. С. 237–251; Мауль В.Я. Архетипы русского бунта XVIII столетия // Русский бунт. М., 2007. С. 280–296, 317–330.

2

В историографии есть разные мнения о месте рождения Степана Разина, но «зимовейская версия» все же «является преобладающей, хотя, как и все прочие, она не подкреплена источниками» (Сень Д.В. Народное движение под предводительством С.Т. Разина в историографии середины 1990-х – 2000-х гг. (новый этап изучения или «тема закрыта»?) // Историческая экспертиза. 2021. № 3. С. 71).

3

Н.Я. Эйдельман, как и большинство историков, изрядно преувеличил опасность, значение и последствия пугачевского недомогания. См.: Мауль В.Я. Загадка болезни Е.И. Пугачева (об одном казусе из предыстории русского бунта XVIII столетия) // Вестник Томского государственного университета. 2014. № 382. C. 113–118.

4

Статья представляет незначительную переработку малоизвестной первой публикации, почти десятилетней давности. См.: Мауль В.Я. Емельян Пугачев и комендантская дочка (Об одном эпизоде из истории русского бунта XVIII столетия) // Российская история в начале XXI века: опыт, проблемы, перспективы. Оренбург, 2014. С. 213–217.

5

Публикуется по «Москва и Пугачев в июле августе 1774 г». Отдельный оттиск из дома V Трудов Общества изучения Казакстана (Киргизского края)., Оренбург, 1925 г. Москва и Пугачев в июле и августе 1774 года.

6

Говоря так мы имеем ввиду то рукописные материалы, которые заключаются в делах Пр. Сената, «по секретной экспедиции», хранящихся в Архиве Мин. ЮСТИЦИИ В Москве, в «книге секретным протоколам за 1770–1774 г. г.». Там, где в дальнейшем нашем изложении, указываются, после цитат, только листы, везде имеется ссылка исключительно на рукописные материалы означенной книги.

7

«XVIII век», издание П. И. Бартенева, кн. М. 1809, стр. 139. Хотя «утушение бунта», в указанных губерниях, и было главною задачею, возложенною на П. И. Панина, но первоначально, однако, забота об охране Москвы и ее губернии от предполагаемого нашествия.

8

Примечание: Пугачева возлагалась на Панина и Волконского совместно (там же, письмо Екатерины к Панину, от 29 июля, стр. 138). Берем это известно из указанной выше (1-ое примечание) «Книги секретным протоколам», где имеются и другие сведения о моровой язве (л.л. 53, 08 сл., 08 сл., 84. 80 сл.).

9

Архив Государственного Совета, т. I, спр. 41), срав. «Описание Московского бунта» современника его–П. Алексеева (Русск. Архив. 1862 г., стр. 491 и сл.)

10

Официальные сведения о чуме в Москве–там же стр. 391–432; богатые данные собраны о том же в «Истории России» Соловьева, т. 29 (М., 1879), стр. 147–184; о мерах против распространения чумы в Москве см. быв. Госуд. Арх., разр. XVI; 328; о бунте – разр. VI № 410.

11

Подлинное донесение это приложено к «Книге с 1776 но 1782-й г. V департамента (Пр. Сената) по Секретной Экспедиция» б. Архива Мин. Юст.

12

См. В. И. Семевского «Крестьяне в царствование Екатерины II-й ‹(С.–П., 1881 г. стр. 377 и сл.); ср. также статью Н. Н. Фирсова–«Крестьянские волнения до XIX в.› («Великая реформа», т. И, М., 1911 г., ст. 25 и сл.).

13

Арх. Гос. Сов., т. I, стр. 438, 441, 448, 453.

14

См. «Материалы для история Пугачевского бунта в «Трудах» Я. К. Грота (С. II. 1901 г.), т. IV, где напечатаны донесения названных лиц.

15

Дубровин «Пугачев и его сообщник» (С.-П., 1884 г.), т. III, стр. 182; Арх. Гос. Совета, т. I, стр. 457.

16

Самого доношения в цитируемых нами документах не имеется, но подробный экстракт из него изложен в протоколах Пр. Сената «По секретной экспедиции» от 21 июля 1774 г. (л. 176).

17

(По титуле): «От Сената всеподданнейший рапорт–каковы сегодняшнего числа (т. е. 25 июля) в собрании Сената, по причине настоящих обстоятельств, распоряжения и определения учинены, с оных, для высочайшего усмотрения, подносятся при сем точные копии» (дальше–подписи сенаторов, там же, лист. 187).

18

Свияжск (по данным XVIII в. отстоял ОТ МОСКВЫ В 715 верстах. Здесь как, в других случаях, если нет указания в самих документах на расстоянии от Москвы тех или других пунктов, – это расстояние определяется нами но «Новому и полному географическому словарю» или «Лексикону Российского государства», изданному в Москве в 1788–1789 г. г. И. Новиковым и составленному Щелотовым. Версты, согласно укаэу 11 сент. 1744 г., по столбовым дорогам, были в 500 сажень Екатерина, напр., в ее письме к г-же Бьельке, от 7 июля 1773 г. пишет, что «Гатчина от Царского села только в 22-х верстах, вв 500 сажень каждая» (Сборн. К. Р. И. Общ. т. XIII, стр. 347):, была ли однако, такая «верста» XVIII в. общею, мы не знаем точно.

19

Кроме цитированных нами протоколов Совета Екатерины II за 1774-74 гг., сведения о Пугачевском движении собраны: в «Материалах для истории Пугачевского бунта» Я. К. Грота (в IV томе его «Трудов» – из русской истории», С.-П. 1901 г; перепечатано из «Записок Академии Наук» за 1862-63 г. г. и других изданий), в трёхтомном, обильном новыми архивными данными, исследовании Н. Ф. Дубровина «Пугачев и его сообщники (по неизданным источникам)» С.-П, 1884 г., где, кроме того, дается подробный «библиографический указатель книг и статей», по данному вопросу, с их краткой характеристикой; позднейшие дополнения к этому исследованию, и частию к указателю, находим у проф. Н. Н. Фирсова во 1-х, в его весьма обширных «примечаниях к истории Пугачевского бунта А. С. Пушкина, данных в Xl-м томе Академического издания Сочинений Пушкина» (Петроград, 1914 г.), стр. 1-320 я во 2-х в его «опыте социально-психологической характеристике» – «Пугачевщина» (изд. Вольфа). Указатель книг и статей на иностранных языках, относящийся к Пугачеву и пр. дается В. А. Бильбасовым в его «История Екатерины II», том XII, часть 1 и 2 (Берлин, 1898 г.); критический обзор сведений и мнений иностранцев о Пугачевском бунте (вместе с некоторыми поправками к замечаниям Бильбасова о том же) сделан в статье О. Е. Корнилович «Общественное мнение Западной Европы о Пугачевском бунте», помещенной в III томе журнала «Анналы» II., 1923 г.), стр. 149–176, биографии Пугачева и П. Панина находятся в «Русском Биографическом Словаре», под соответствующими буквами, а указания на первоисточники, нами использованные, делаются в самом тексте нашего очерка.

20

Г. Курмыш, входящий тогда в состав Алатарсной провинции Нижегородской губернии отстоял от Москвы на 500 верст.

21

Это «особое определение Сената от того же 25 июля, – исходя из того положения, что «с Оттоманскою портою мир постановлен, а турецкие пленные есть теперь и содержатся в Володимире и Суздале–предписывал «Московскому губернатору немедленно отправить от себя в те городы одного из членов, с тем, чтоб оный, по приезде туда всех тех пленных за конвоем тамошних команд, или в случае неимении оных («случай» этот был обычным в провинциях Московской губернии того времени за обывательскими, препроводил, по способности, в Севскую провинциальную канцелярию по гранту на Коломну, Каширу и Серпухов, этот «тракт» очевидно, был сочтен за более безопасный) где, отдав их тамошней канцелярии, впредь до указу, содержать под присмотром тамошних команд, или по неимении иногда оных, истребовать, сколько потребно, от Малороссийской коллегии казаков, о чем послать указы» (этих турецких пленных было, как это видно из журнала Сената от I августа 681 человек; их караулить в Севске, однако, оказалось некому: пришлось обратиться в Белгород за командою, так как Малороссийские казаки вес были из Севска отправлены в командировки (л. 184 и об; 198, 244).

22

«Во все здешние (т о. Московские) присутственные места послать указы с тем, что «присутствующи тех мест, когда из них, или на их служителей г.г. сенаторы требовать будут, немедленно являлись они с их повелениям» (л. 183) Курсив везде наш.

23

Что это так, видно между прочим, из писем Екатерины к Волконскому (XVIII в. стр. 138) и к Панину (сор. Р. Ист. Общ. т. VI, стр. 84.).

24

Из этого письма Никиты Панова к своему брату Петру видно, что после заседания Пр. Совета от 21 июля все разошлись под тяжелым впечатлением от известия о взятии Казани (это впечатление насколько изменилось только 23 июля, когда в Петербурге узнали о заключение еще 10 июля мира с Турциею: «за два дня до получения этого известия» сообщает в Англию сэр Роберт Гуннинг «здесь преобладаю общее уныние» Сборник Р. И. общ. т. стр. 423). Н. П. Панин мастерски использовал это «уныние», вступив тотчас ж после заседания Совета в разговор с новым фаворитом (Г. А. Потемкиным), в котором он убеждал Потемкина в необходимости назначить главнокомандующим его, Панина, брата Петра; «затем вскоре, (он) сам вошел к государыне и тоже самое (ей) сказал. Хотя назначение Петра Ивановича тогда не состоялось (он был назначен официально 29 июля), но, Никита Иванович нашел, однако, возможным ужо 22 июля писать в Москву своему брату об этом, как о деле, совершенно решенном, что и было вполне верно, советуя ему, тотчас же написать Екатерине о своем желании «посвятить себя на службу ей и отечеству»; П. И. Панин, извещая Екатерину об этом, сообщает и о своих, чисто диктаторских, условиях, на которых он взялся бы быть главнокомандующий. Никита Иванович тотчас-же сообщает об этом Екатерине; она, впрочем, значительно, как известно, сократила испрашиваемые им полномочия (Сб. Р. И. Общ., т. VI, стр. 74 и сл.).

25

Так, Суздальская провинция вошла в состав наместничества Владимирского, Переславль-Залесская, частью в состав того же наместничества, частью Ярославского (г. Ростов), провинция Юрьевская – во Владимирское наместничество (г. г. Юрьев-Польский и Шуя) к Костромское (г. Шуя): провинция Углицкая–в Ярославское (г. Углич и Тверское (Кашин и Бежецк). См. подробно об этом в «Об‘ясненниях к учебному атласу по русской истории проф. Замысловского (С.-П. 1887 г., приложение № 3).

26

Заметим, кстати, что курсив, для наиболее характерных мест первоисточников, везде принадлежит нам.

27

Напомним еще, что A. И. Бибиков, по желанию Екатерины образовал такой корпус из дворян в Казанской губ. (ем. «Сочинения» Г. И. Державина, т. VI, акад. издания, стр. 471). при чем сам Бибиков засвидетельствовал, что «дворяне Казанской губ. в вооружении войск, по соизволению императрицы, друг перед другом на перерыв ревнуют» и что дворянские отряды действуют успешно (донесение от 15 марта 1771 года), но, однако, постоянно требовал присылки войск, при чем писал Екатерине: «если помещица Казанская назвала сама себя Екатерина в рескрипте Бибикову от 20 января 1774 г. – «благоволил, присоединить я своих собственных рекрут в вооруженному корпусу дворян здешних, то я… дерзаю испросять для устроения и командования их офицеров» (чего желали позднее и Московские провинции); затем, хотя примеру Казанского дворянства последовали дворяне Сибирские, Пензенские (см. «Материалы» Л. К. Грота, «Сочинения», т. IV, стр. 611 и cл, но, Бибиков не очень-то полагался на все эти добровольческие организации и смотрел на них «не более, как на средство поднять упавший дух населения»… как это справедливо, на наш взгляд, заметил И, Ф. Дубровин («Пугачев и его сообщники» т. 2-ой, стр. 236).

28

Упомянутый современник описываемых событий рассказывает, что к нему прискакали на нескольких волостей «без души (т. е. в испуге), все тамошние начальники, старосты и бурмистры о донесением что у них там во всем крае сделалась превеликая тревога. Что такое? – вслушавшись, спросил я: не знаем, сударь, а была только от частных смотрителей строгая повестка, чтоб немедленно от каждыя 100 душ наряжали 2 человека, вооруженных. одного пешего, а другой конного и немедленно отправили в Коломну, а из остальных чтоб 1/2части было готово отправиться туда, куда спросят». Рассказав далее о выборе и наряде улан», о все более и более тревожных слухах, распространяющихся о Пугачеве, Болотов добавляет, что он отправил своего приказчика в Коломну с письмом к воеводе: происходило сие 4 числа августа» (т. е., значит до получения еще указа от этого числа, отменявшего набор)–говорил он – «а 7 числа того-же месяца, следовательно, через 3 дня, по всеобщему нашему удовольствию, возвратился приказчик и успокоил к мысли и сердца наши известием, что тревога была, действительно, пустая и что все наши уланы распущены уже опять по домам и жительствам своим»… («Записки», т. Ill, стр. 435 и сл.).

29

Не без интересно отметить, ЧТО Малоярославецкая канцелярия донесла, что «кол. асс. Гончарова фабричные, 3 человека, при об’явлении им об осторожности «от Пугачева», «говорили касательно того непристойныя речи»; велено было их, «вместе с показателями на них» прислать «в Тайную канцелярию». «Это единственный, в наших первоисточниках, случай, указывающий на отношение в вопросу фабричных. (Все сведения, сюда относящиеся см. в той же «книге секретных протоколов», сл. сл.217 сл.,235 об, 240 об., и сл., 253 и сл.)

30

Apх. Гос. Cов., т. I, стр. 454.

31

Сенатское «определение» об атом состоялось 1 августа, по предложение Волконского об отмене вооружения дворянских корпусов и пр. было доложено Сенату еще 31 июля; решение по вопросу было отложено, ввиду неполного состава Сената, но последний не был против предложения, почему ВОЛЬСКИЙ И МОГ говорить Екатерине о предположенной отмене «определения» 25 июля еще накануне сенатского решения.

32

Госуд. архив, разр. VI, № 503; сам Волконский обязался поставить 12 человек.

33

К этому рассказу Державин прибавил, «что он приметил сильное любочестие и непомерное тщеславие сего, впрочем, честного и любезного начальника». («Сочинения Державина», академич, издание, т. VI, стр. 517).

34

Ген. – майор Чорба был отправлен еще 17 июля к Волконскому в Москву, при чем последний должен был поручить ему командование 3-мя полками и обратить его «куда нужда потребует» (XVII 1 в., т. 1 стр. 135) Это было, насколько нам известно, первое значительное поручение, данное Волконскому, самостоятельно распорядиться посылаемыми из центра войсками.

35

Сказав, что все «того и смотрели, что при самом отдаленнейшем ещё приближении его (Пугачева) к Москве вспыхнет в ней пламя бунта и народного мятежа», Болотов прибавляет, что «как не сомневаюсь, что в таком случае первое устремление черни на дом главнокомандующего, тогда Москвою кн. М. Н. Волконского, сей же дом находится близенько подле нашей квартиры и, для безопасности вся площадь перед ним установлена пушками, то же долженствовало бы все сие проводить нас и неописанный страх и ужас?» («Записки» т. Ill, стр. 378).

36

Донесения, между прочим, П. И. Панина императрице, основанные частью на известиях с мест, частью на его собственных соображениях, говорит о возможности появления Пугачева, или его «бунтовщичьих шаек», по выражению главнокомандующего, в Москве и в её губернии, не только в это время, но и в течении всего августа месяца 1774 г. (Сборн. Ж. Р. Общ. т. VI, стр. 80, 90, 96, 98, 106, 110).

37

«Пугачевщина» Н. Н. Фирсова (издание Вольфа), стр. 100 и сл.

38

«Пугачев и его сообщники», т. III, стр. 253.

39

В письме этом. подученном Паниным 4 августа, подробно перечисляются все войска уже посланные, или еще посылаемые против Пугачева, при чем Екатерина выражает уверенность, что «с сими силами» Панина «о скором времени найдется в состоянии прекратить сие несчастно» (Сб Р. И. Об. т. VI (стр. 85 а сл.).

40

Из приложенного к письму Панина Екатерине (от 7 августа), рапорта видно, что у него под Москвою в Гуслицах (в 70-ти верстах от Москвы, как он пишет) было при 8-ми штаб и 72-х обер-офицерах, унтер-офицеров и солдат 3082 чел., а всего 3162 чел. («Материалы» Грота в IV томе его «трудов», стр. 540).

41

В этом письме она говорит: «при первом известии о Казанском несчастий (т. е. 21-го еще июля), я приказала нарядить к Москве Владимирский Драгунский полк, Воликолужский пехотный и один Донской казацкий; за сим наряжены еще 3 полка – один гусарский, да два пехотных из Финдляндии и, сверх того, повелено Л.-Кирасирскому из Новгорода идти к Москве; из сих войск некоторые уже, действительно, вступили в Москву, а прочие в дороге (Сбор., VI, стр. 84 и сл). Напомним, что еще 17 июля Екатерина отправила в Москву ген.-м. Чорбу, которому Болконский должен был поручить команду над 3-мя полками (более 3-х тысяч чел.), что он и исполнил еще до назнач. Панина.

42

Новейшая биография П. И. Панина принадлежит П. И. Гойсману и А. И. Дубровскому (Рус. Биографический словарь «Павел–Петр–Илейка», С.-П., 1902 г.), где находятся подробные сведения о жизни и деятельности его.

43

Сам Панин выделил из отряда Чорбы 3 эскадрона конницы и 30 казаков, при 4-х орудиях, под начальсгвом полк. Древица. приказав ему двинуться на Переяславль Рязанский и Ряжск, для прикрытая Москвы на случай, если б Пугачев направился к Тамбову (477 верст от Москвы). См. Русский Биографический Словарь, том «Павел-Петр», стр. 238; о других переменах в отряде Чорбы см. Сборн. И. Об., т. VI, 90, 99.

44

«XVIII» в, т. I стр. 129, 187, 139 и др. Между прочим, относительно раскольников, о связи с которыми Пугачева Екатерина очень беспокоилась («XVIII в.», стр. 141, письмо от 31 июля), Волконский ей доносил следующее: «Здесь (т.-е. в Москве), за раскольниками недреманным оком, через полицию, смотрю, во, никакого подозрения найти не могу“, добавляя, что, здесь все тихо и страх у слабых духом уменьшается» (письмо от 4 августа, Дубровин, «Пугачев и его сообщники», стр. 141, т. III).

45

Ни одной работы. Ред.

46

Без документов. Ред.

47

Разумеется, мы не претендуем на полный и исчерпывающий анализ, это дела научного исследования, а не публицистической статьи.

48

О позиции К. Маркса и Ф. Энгельса по «русскому вопросу» см. [1, т. 1].

49

Сообщено уфимским поэтом А.П. Филипповым.

50

Бессарабова Н. В //Взаимоотношения государства и общества в Российской империи в эпоху Екатерины Великой; Вестник МФЮА № 4 / 2018, С.104

51

ПСЗ. Т. XVII. № 12801.

52

Ключевский В.О. Курс русской истории. Том 5, лекция 78.

53

ПСЗ. Т. XVII. С. 801.

54

Сб. РИО. Т. 4. С. 29.

55

Каутский, Карл (1854–1938). «Социальная революция». С.8

56

Законодательные комиссии в России в XVIII ст.: Историко-юридическое исследование. Т. 1 // Латкин В.Н. – С.-Пб.: Л. Ф. Пантелеев, 1887.

57

Ключевский В.О. Курс русской истории. Ч. 5. М. 1989. С. 79.

58

РГАДА. Ф. 342. On. 1. Д. 109. Ч. 11. Л. 151–162.

59

Там же. Л. 84-177.

60

Лица, представлявшие военизированных землевладельцев, живших на окраинах государства и нёсших охрану пограничья.

61

Ландмилиция – местная земская милиция.

62

Солдаты, не имеющие земельные наделы.

63

РГАДА. Ф. 342. On. 1. Д. 109. Ч. 11. Л. 183–186 об., 274–199, 306–307, 309–319.

64

Кулбахтин И. Н., Кулбахтин Н. М. //Наказы народов Башкортостана в Уложенную комиссию 1767–1768 гг. – Уфа: Китап, 2005.С. 89

65

Торгутский побег или исход в Джунгарию, народы, среди которых преобладали торгуты, откочевали из пределов РИ в империю Цин.

66

Михаил Михайлович Траубенберг, генерал-майор русской императорской армии, участник Семилетней войны 1756–1763 годов. В последнее время занимал различные военные посты в Оренбургской губернии.

67

Указ от 22 августа 1767 года «О бытии помещичьим людям и крестьянам в повиновении и послушании у своих помещиков и о неподавании челобитен в собственные Ея Величества руки».

68

Военная коллегия – прототип военного министерства или военного совета.

69

Генерал-фельдцейхмейстер – воинское звание, чин и должность главного начальника артиллерии в Российской империи и ряде европейских стран.

70

А. С. Верхогляд// «Теория и история государства и права». Правовой статус депутатов «Комиссии об уложении» (1767) С.12

71

Савич А.А. Очерки истории крестьянских волнений на Урале в XVIII–XX вв. – М.: Политкаторжан, 1931. – С. 42

72

До первой половины XVIII в. так называли всех христиан нерусского происхождения – татар, мордву, название части нерусского населения, крестившейся в связи с деятельностью новокрещенской комиссии.

73

Гвоздикова И.М. //Башкортостан накануне и в годы Крестьянской войны под предводительством Е.И. Пугачёва. Уфа, 1999;

74

Книга ревизской переписи жителей Бугурусланской слободы 1762 г. – РГАДА. Ф.350. Д.2453. Л.171;

75

Протокол показаний Г.Д.Давыдова на допросе в Казанской секретной комиссии 17 апреля 1774 г. – РГАДА. Ф.6. Д.431. Л.3–7; 5. РГАДА. Ф.7. Д.2043. Л.172–172 об.

76

Пушкин. Т.IX. С.646, 648.

77

Там же. С.34, 151, 423, 435, 436.

78

Выборное лицо, обеспечивающее правопорядок в волости, осуществлял контроль за уплатой налогов, исполнением повинностей, соблюдением правил припуска, состоянием дорог, больниц, училищ.

79

Дорога (Даруга) представительство от центральной власти.

80

Протокол показаний Адигута Тимясева на допросе в Казанской секретной комиссии //РГАДА. Ф.6, оп.1, д.507, ч.5, л.41–45

81

Гвоздикова И.М. Адигут Тимясев, аттестованный народом командир //Ватандаш. 1997. № 9; е ё ж е. Салават Юлаев: Исследование документальных источников. Уфа, 2004.

82

Кулбахтин И.Н., Кулбахтин Н.М. Наказы народов Башкортостана в Уложенную комиссию 1767–1768 гг. Уфа, 2005.

83

Донесение П.И. Панина Екатерине II от 12 февраля 1775 г. //РГАДА. Ф.6, оп.1, д.490, ч.2, л.390,391

84

А.И.Бибиков – русский государственный и военный деятель, генерал-аншеф, председатель (маршал) Уложенной комиссии, сенатор; главнокомандующий войсками в борьбе с польскими конфедератами и при подавлении Пугачёвского восстания.

85

«Матерiалы для исторii Пугачевскаго бунта. Бумаги Кара и Бибикова». Я. К. Грота. СПб, 1862. С. 58

86

Корнилович О.Е.// Общественное мнение Западной Европы о Пугачёвском бунте. Анналы. Т. 3. Пг., 1923. С. 149–176

87

Граф Виктор Фридрих фон Сольмс-Зонневальд (1730–1783) – посланник прусского короля Фридриха II в России в 1760-70х годах.

88

Тоёкава К. Оренбург и оренбургское казачество во время восстания Пугачёва 1773–1774 гг. М., 1996.С.163

89

Александер Дж. Т. Емельян Пугачёв и крестьянское восстание на окраине России в 1773–1775 гг. Уфа, 2011.С.125

90

Е.Н.Трефилов//Е.Пугачёв. ЖЗЛ.Молодая гвардия, М.2015.С.195

91

«Псевдопереводы с русского. По материалам императорской Публичной библиотеки». «Русский архив». М. 1866, стр. 207.

92

«Journal historique et politique des principaux evenements des diiferentes cours de l’Europe». Geneve. 10.11.1775.

93

Костомаров Н. И. Русская история в жизнеописаниях ее главнейших деятелей. – СПб., 1888. – Вып. VII.

94

Откупная грамота предоставляет примерно те же функции, что и сегодняшняя лицензия. Откупная грамота могла быть использована правительством для решения важных политических задач.

95

Паллас П. С. Путешествие по разным провинциям Российского государства. СПб., 1773. Т. I. С. 438.

96

Журнал: «Древности & старина», N 3, 2004 год. С.21

97

А. С. Пушкин, История Пугачёва (примеч. 13 к V главе).

98

Под знамёнами Пугачёва. Науч. ред. Р. В. Овчинников. Челябинск, Южно-Уральское кн. изд., 1973.С.18

Content

Пугачевщина. За волю и справедливость!
сост. Колпакдиди А. И.

Виктор Яковлевич Мауль Тюменский индустриальный университет, Нижневартовск, Россия Емельян Иванович Пугачев: путь от донского казака до «царя-батюшки»

Андрей Александрович Куренышев, историк Пугачевщина

Виктор Яковлевич Мауль Тюменский индустриальный университет, Нижневартовск, Россия Емельян Пугачев и комендантская дочка

Алексей Павлович Синелобов доцент Московского педагогического государственного университета, кандидат исторических наук Пугачев и немка (записки на полях)

Александр Никитич Филиппов Москва и Пугачев в июле и августе 1774 г.

Рустем Ринатович Вахитов, доцент Башкирского государственного университета, кандидат философских наук Евразийский герой Салават Юлаев

Алекандр Владимирович Сластин Хроника противостояния

Манифесты Петра III и Екатерины II. Реакция на них общества. Наказы депутатов

Попытка решения конфликта силовым путём, – причина великого бунта

Начало боевых действий против повстанцев. Права и привилегии депутатов

Откуда появились мифы об иностранных следах. Восстания Пугачёва

Виктор Яковлевич Мауль Тюменский индустриальный университет, Нижневартовск, Россия Пугачевский бунт в донесениях иностранных дипломатов: Историографический аспект

Документы свидетельствуют

Протокол показаний Т.Г. Мясникова на допросе в оренбургской секретной комиссии от 16 июня 1774 г. // РГАДА. Ф.6 «Уголовные дела по государственным преступлениям». 1774 г. Опись 1. Дело (единица хранения) 506. Л.117-136

Протокол показаний Устиньи Кузнецовой (Пугачевой) // РГАДА. Ф.6 «Уголовные дела по государственным преступлениям». 1774 г. Опись 1. Дело (единица хранения) 506. Л.379-384

Сноски