Андреа Милано

Женщина и любовь в Библии. Эрос, агапа, личность

Andrea Milano

Donna e amore nella Bibbia. Eros, agape, persona

© А. Милано, 2011

© А. Бакулов, М. Талалай, перевод на русский язык, 2011

© Издательство «Алетейя» (СПб.), 2011

© «Алетейя. Историческая книга», 2011

Предисловие ко второму русскому изданию

Как можно остаться равнодушным к новому изданию нашей книги на языке великого русского народа, ведь на нем писали гениальные поэты и романисты, чьи произведения я изучал и любил с детства!

Понятно, что книги пишутся с самыми разными намерениями – ясно выраженными, подразумевающимися и даже тайными. Одно несомненно: публиковать – значит подвергнуть себя со-мнению публики, по крайней мере, ее читающей части. Если же книга переиздается, то автор не может не испытать радость от того, что его труд не был напрасен. Вынося за скобки радость от удовлетворенного тщеславия или, что хуже, от барыша, автор при переиздании тихо радуется по поводу того, что его мысли и научные исследования интересуют публику – в то время, когда перед ней остро (и как никогда прежде) поставлены грозные культурные, социальные, политические, моральные проблемы – можно сказать, проблемы сбережения «человечности человека».

Подумаем о том, во что сейчас выразилось феминистское движение 70-х годов прошлого века, давшее импульс теоретизированию в так называемых гендерных науках и к напористому потоку поспешных юридических решений, которые теперь на Западе привели к экстремальным переворотам. Неслучайно, что наша книга «Женщина и любовь в Библии» попыталась начать откровенный диалог с феминизмом, подвергнув с этой целью исследованию такие категории, как эрос, агапа, личность (таков и подзаголовок нашей книги).

В итоге я и решился представить проблематику отношений мужчины и женщины, не исключая «однополую» проблематику, в лоне того «Великого Кодекса», что зовется Библией и что на веки останется великим и неиссякаемым источником человеческой цивилизации.

Вероятно, не будет лишним напомнить, что настоящая книга была изначально запрограммирована в международной перспективе, так как ее ядро возникло в виде очерка в сборнике, вышедшем в Риме под редакцией всё того же автора[1] и затем опубликованном на русском языке[2]. Именно в момент подготовки перевода на русский и возник импульс обновить библиографию, переросший в необходимость развить и углубить те вопросы, которые прежде были лишь затронуты. Вот почему в итоге в фокусе нашего внимания были поставлены важные темы врожденного достоинства женщины и ее равенства и, в то же время, ее взаимные различия с мужчиной – другими словами, важные темы права быть «человеком-женщиной» и «человеком-мужчиной».

С той поры утекло немало «воды истории».

Наша итальянская монография вышла в 2008 г., получив множество рецензий[3]; в 2009 г. она была награждена премией «Capri San Michele» по истории и антропологии; в 2011 г. в издательстве «Алетейя» вышло ее первое русское издание; в ближайшие месяцы готовятся ее немецкая и английская версия.

Автор в очередной раз предупреждает, что он предоставляет публике отнюдь не «легкое» чтение. Тем не менее, он желает пытливому читателю открыть на страницах его книги непредвзятый подход к тому феномену, который представляется на первый взгляд таким простым, то есть к «любви», где задействованы и мужчина, и женщина, каждый на свой лад, и главное – обнаружить те богатства, которые скрыты в древней и почтенной библиотеке под названием «Библия», по нашей вере – в Слове Божием.

Не об этом ли говорил и Папа Франциск в проповеди на мессе при завершении 8-ой Всемирной встречи семей (сентябрь 2015 г.). Сотни тысяч человек молились тогда вместе с Папой, который, обращаясь к семьям со всего мира, подчеркнул: «Слово Господне зовет всех к участию в пророчестве союза между мужчиной и женщиной, порождающего жизнь и открывающего Бога».

Андреа Милано март 2016 г.,

Неаполь.

Предисловие к русскому изданию

У меня есть особые причины для этого предисловия.

Любой ученый был бы рад, если бы его труд вышел в таком важном лингвистическом секторе, как русский, с важнейшими культурными и религиозными традициями, и как никогда прежде открытом к планетарным горизонтам. С другой стороны, зачем писать книгу, если не надеяться, что она достигнет максимально возможного числа читателей – почти как послание в бутылке, отправленной в мировой океан? Но есть еще одна причина: эта книга появилась благодаря ряду эпизодов, непосредственно связанных с Россией.

Готовя современную библиографию к моему очерку «О женщине и женоненавистничестве в Библии», который должен был выйти в Москве в одном престижном научном альманахе («Адам и Ева», № 13, 2007), я задал себе вопрос: а не стоит ли подробнее рассмотреть клубок проблем, которые – при приближении к ним – множились с невероятной быстротой. Множественность проблем предопределила многозначность подхода.

Врожденное достоинство женщины, ее равенство и вместе с тем ее отличие от мужчины, или – другими словами – право иметь женское человеческое естество, как и человеческое естество мужское – не всегда и не везде полагается непременной данностью: всё это следует еще достигнуть во многих частях нашей многострадальной планеты, на которой проливается невинная кровь. Однако культура и религия могут ли дать ныне нечто юное и крепкое ради улучшения взаимоотношений между мужчиной и женщиной? Вопрос еще более заостряется феминистками, страстно утверждающими, что Священная Книга христиан (и иудеев) – Библия – в течении долгих веков способствовала закабалению женщины. И современный феминизм, во всех его ипостасях, не содержит ли он зерно правды? И как именно женщина соотносится с любовью – той любовью, что в христианстве становится самой первой и безусловной заповедью, которая включает в себя и превосходит все другие десять? Кстати, что же говорит сама Библия об этой любви? И что знаем о ней мы – после многих тысячелетий существования homo sapiens и после двух тысячелетий существования христианства?

Теперь и русский читатель сможет понять, насколько автору этой книги удалось ответить на вышеперечисленные и другие вопросы, достаточно ли его ответы серьезны и стоят ли на уровне современности.

В первую очередь, ему пришлось потрудиться над самим понятием «любовь», к которой так стремятся и которая не всегда досягаема. Казалось бы, «любовь», захватывающая большинство людей – и мужчин, и женщин – досконально описана в литературе, музыке, изобразительном искусстве всех времен и народов. Однако когда на рубеже III–II вв. до Р. Х. встала задача перевода священных текстов Израиля с еврейского на греческий, в итоговую Септуагинту удивительным и исключительным образом вошло лишь слово agape – при строгой отстраненности от слова eros. Отчего же греческая Библия так сурово отходит от эроса? Вместе с тем и ученики Иисуса, писавшие в первые годы христианства непосредственно на греческом, – от Евангелий до посланий Павла и Апокалипсиса – сделали тот же самый выбор Септуагинты, то есть выбор в пользу агапы в ущерб эросу.

Было бы нелишним и небезынтересным предпринять усилия, чтобы понять эту «вещь». Отчего же переведенная на греческий Библия так решительно отстраняется от терминологии эроса? Почему апостолы последовательно следуют примеру Семидесяти переводчиков? Наша книга постарается ответить на эти вопросы, пунктуально исследуя тексты Библии, получившей в христианстве названия Ветхого и Нового Заветов, и стремясь усвоить, зачем и каким образом переводчики Септуагинты и авторы Нового Завета отошли от языка эроса, полностью перейдя к языку агапе.

Удивительно, но обсуждение этого вопроса началось только в 30-е гг. ХХ столетия. Понятно, что оно вовсе не закончено, и мы вступаем в него с нашими ответами, а также с нашим сознанием, что любые «научные» выводы могут иметь практические последствия – к примеру, в области этической или даже духовной (по крайней мере, для тех, кто считает себя христианами).

Конечно, осмелюсь предупредить моего русского читателя: эта книга – не из «легких». И всё же я надеюсь, что после долгих и даже тернистых путей кто-нибудь обретет удовлетворение, вместе с автором, от ответа на, казалось бы, такой простой вопрос, что такое «любовь» и как в нее вовлечен мужчина и, особенно, женщина, а, кроме того, познает радость от великой Книги, что одна представляет собой целую библиотеку, откуда еще может истекать чистая и свежая влага, если не ставить ей плотины.

Что касается моей признательности, то в первую очередь она обращена к Евгении Токаревой, руководителю Центра истории религии и Церкви при ИВИ РАН. Именно она придала мне первый импульс к новому и более цельному подходу к теме моей книги. В самом деле, 16–17 июня 2003 г. мне довелось быть в Москве на международной конференции «История и агиография неразделенной Церкви», организованной ИВИ РАН, Церковно-научным центром «Православная энциклопедия» и Научным советом РАН по изучению роли религий в истории. Именно тогда зародились дружеские отношения с рядом сотрудников РАН, которые через несколько лет привели к соглашению между ИВИ РАН и факультетом исторических наук Неаполитанского университета «Federico II», где я преподаю. В рамках нашего соглашения уже прошло две итало-русских конференции – одна в Неаполе 8–9 октября 2008 г., другая – в Москве 29–30 октября 2009 г.[4]

Именно во время этого тесного научного сотрудничества с российскими коллегами и работы над моей книгой «Donna e amore nella Bibbia. Eros, agape, persona» мне посчастливилось участвовать в официальной делегации кардинала Крешенцио Сепе, архиепископа Неаполитанского, приглашенного в Москву патриархом Всея Руси Алексием II – c 29 сентября по 3 октября 2008 г. Спустя несколько месяцев, после кончины приснопамятного Алексия, на трон Патриарха взошел святейший Кирилл, с которым мы также имели радость познакомиться во время нашего визита.

Я признателен директору ИВИ РАН, академику Александру Чубарьяну, который горячо поддержал идею договора с нашим неаполитанским университетом «Federico II» и двух уже состоявшихся конференций – по темам, предложенным лично им. Выражаю благодарность и Алексею Комарову, руководителю одного из Центров ИВИ РАН, за ряд ценных советов.

Особо хочу отметить представителя ИВИ РАН в Италии Михаила Талалая – за неутомимую помощь в организации конференций в Неаполе в 2008 г. и в Москве в 2009 г., включившую в себя также подготовку итальянского сборника, составленного по материалам первой конференции, и ряд других инициатив. Вне сомнения, его научная компетентность и опыт переводчика, как и Андрея Бакулова, помогли при сложном труде перевода на русский язык моей монографии.

Через эти переплетения фактов и встреч, которые я кратко описал, Россия, любимая с детства – через ее великую литературу, музыку и даже кинематограф, стала для меня Россией живых людей, с которыми я сотрудничаю и дружу. В этой трансформации, где присутствует и временной фактор – от России вчерашней к России сегодняшней, не малую роль сыграли встречи с представителями Церкви Святой Руси, Церкви мучеников, Церкви народа, который после многолетних попыток уничтожения веры переживает бурный период обновления и возрождения. Как всегда, мужество исповедников и кровь мучеников – вот семя христианства.

Андреа Милано,

19 сентября 2010 г.,

Неаполь

Предисловие

Нет уже иудея, ни язычника;

нет раба, ни свободного;

нет мужеского пола, ни женского.

Апостол Павел. Послание к Галатам. (Гал 3:28)

Трезво вглядываясь в современный мир, приходиться признать, что неуважение к женщине и оскорбление ее достоинства, к нашему великому сожалению, всё еще широко распространено. Третье тысячелетие от Рождества Христова началось как будто в надежде на умиротворение и окультуривание мира, которая, однако, сменилась жестокой и тревожной реальностью. Увы, всё еще огромное число мужчин и женщин, детей и подростков, взрослых и стариков страдают от голода и войн, от рабства и насилия. Все эти ужасы – не дело случая и не перст судьбы: их осознанно и по собственной воле творят одни люди над другими. Очевидные порочные плоды с дурного древа женоненавистничества – такие, как недооценка женщины и презрение к ней – по-прежнему наблюдаются как раз на Западе, том самом Западе, который гордится своей первенствующей ролью в мире (при этом, по нашему мнению, он, по меньшей мере, дезориентирован, терпя тяжкие моральные потери как изнутри, так и извне).

В настоящей книге предлагается рассмотреть в исторической перспективе библейские темы о женщине и любви – с целью вскрыть определенные негативные черты, присущие, на первый взгляд, также и Библии. В самом деле, не раз этот «великий кодекс», запечатлевший именно западную идентичность[5], становился арсеналом, откуда извлекались цитаты, содержащие доводы в пользу низшего положения женщины и удержания ее в этом состоянии.

Нами воспроизводятся и развиваются положения, изложенные в нашем же труде, опубликованном несколько лет назад[6].

Непрерывный стремительный прогресс библейских исследований, с одной стороны, и исследований, которые в самом общем виде можно назвать «изучением женщин», с другой, позволили обновить и обогатить работу (не только в плане необычайно пополнившейся библиографии). Со всей определенностью в нашей работе утвердился чисто герменевтический подход – помимо прочего потому, что автор окончательно убедился в его теоретической основательности и практической плодотворности. В экзегетическом аспекте еще раз подтвердилась законная необходимость обращать внимание на проблематичные извивы библейского текста, особенно когда пришлось столкнуться с их беспредельной внутренней сложностью и когда нужно было выявить их необычайную устремленность к явлению Иисуса Назарянина. Однако нужно было и точнее выявить «персонализм», пронизывающий всё Писание: сливаясь с проблематикой эроса и агапы, он проходит красной нитью нашего исследования, становясь особенно ценным для распутывания узлов современного феминизма.

Несколько лет назад (и впервые в истории) папа-теолог Бенедикт XVI в своей первой энциклике Deus caritas est[7] обратился к проблеме эроса и агапы. Он развил богословско-философские рассуждения на эту тему (§§ 3–8), связав с ней проблематику личности, и свел это всё в итоге к библейской вере и к ее христологическому завершению (§§ 6–7). Наша книга в чем-то подобна этой энциклике: в ее фокусе, почти неожиданно для автора, оказались, если угодно, «знамения времени» – теперь, пожалуй, уже вполне зримые.

Несколько лет назад пишущий эти строки поставил перед собой одно обязательство. Уже написав пару книг и серию статей о quaestio de persona[8], волновавшей христианскую мысль на протяжении почти двух тысячелетий, он еще не попытался вскрыть заключенный в Библии глубокий персоналистический пласт. Об этом ему напомнил один мудрый и благородный исследователь[9].

Теперь это обязательство побуждает автора последовать via amoris[10]по длинному маршруту, проложенному темой «женщина». Принцип нашей работы – увязка множества измерений любви с личностью женщины, которая в свою очередь имеет живую связь с личностью мужчины. Лишь будучи личностями, женщина и мужчина становятся и остаются привилегированными субъектами даруемой и приобретаемой любви.

С другой стороны, совершенно ясно, что полностью вместить в одну книгу всю избранную тему невозможно. Мы делаем такую попытку в первом приближении, невзирая на трудность и даже практическую невозможность заключить исчерпывающим образом в узкие рамки одного исследования необъятный и столь актуальный материал. При этом нами не строится в очередной раз научная экзегеза при выбранном по собственному вкусу одном из способов прочтения Библии. Так называемые «четыре чувства» понимания Писания, практиковавшиеся в Средние века, не уступили места в Новое время утонченным тенденциям т. н. историко-критического метода[11]. Поэтому необходимо признать, что одно из самых значительных и нашумевших нововведений, появившихся в последние десятилетия, с которым приходиться считаться, – это «экзегеза феминизма». Сторонники этого экзегетического подхода иногда пытаются подать его как наиболее приемлемый и эффективный, даже утверждая, что лишь он один и верен для точной интерпретации сюжета «женщина в Библии»[12].

Именно эту «феминистскую» экзегезу мы и пытаемся подвергнуть проверке или, лучше сказать, пытаемся вступить с ней в диалог – дабы сообща выявить, какую «премудрость» можно извлечь из Библии как «слова Божиего», возвещенного и записанного человеческими словами (порой даже слишком человеческими).

В начале книги стоит, вероятно, посоветовать читателю разобраться в ее внутреннем строении, вникнуть в различные ее сюжеты, соединив их друг с другом: все они составляют общую архитектуру. В этой работе автор, несомненно, хотел обратиться ко всем читателям без исключений, но в то же время очевидно его желание, чтобы его собеседниками стали прежде всего женщины, в том числе последовательные феминистки. Он надеется завязать с ними, причем с ними в первую очередь, откровенный и конструктивный диалог.

Во вступительной части книги раскрываются интерпретационные принципы феминистской экзегезы, с учетом как ее критической линии, так и позитивных предложений. Высказывается личная точка зрения автора на методы прочтения Библии, которых он, естественно, будет придерживаться в данной работе (гл. 1–2).

Далее следует исследование ряда тематических узлов – самых возвышенных и интригующих фрагментов Ветхого Завета, касающихся женщины и любви, от Книги Бытия через Пророков до Песни песней и вплоть до того иудаизма, который в своем историко-религиозном контексте явил миру Иисуса Назарянина (гл. 3–6). Затем грядет событие, предсказанное пророками и вместе с тем парадоксальным образом нежданное, заключающееся во вторжении в человеческий мир людей Иисуса и отраженное в Новом Завете (гл. 7). Образ Христа сопряжен, с одной стороны, с образом его Матери Марии (гл. 8), а с другой, с завораживающим сиянием Апокалипсиса (гл. 10), а также и с глубокими богословскими размышлениями авторов Нового Завета. На первом месте среди них – апостол Павел, которого так же много обсуждают, как и мало понимают (гл. 9).

Затем помещено «краткое изложение», т. е. комментарий на центральные вопросы, дающий главные ключи к пониманию проблематики женщины и любви в Библии, а именно – эрос, агапа и личность (гл. 11). Всё это завершает призыв к совместной деятельности женщин и мужчин, к соревнованию и к поддержке друг друга в усилиях ради максимально полного, напряженного и общего понимания Библии. Ведь именно через такое понимание энергичнее звучит и воспринимается в вере само слово Божие (гл. 12).

Не стоит ожидать от нас легковесного повествования, когда можно мимоходом, без всяких затруднений и усилий, перелистать страницы, быстро дойдя до выводов. Читателю придется приложить определенные усилия и набраться терпения, чтобы следить за анализом и аргументацией, которые порой могут показаться чем-то вроде буквоедства – исторического, филологического, экзегетического, богословского. Несмотря на желание автора облегчить читательский труд, речь идет о требованиях, исходящих от самих исследуемых текстов, если не ограничиваться их поверхностным восприятием и не строить иллюзию, будто их можно легко понять при беглом просмотре – по истечении многих столетий после написания, к тому же на языках, весьма отличных от языка оригинала.

Автор надеется, что если читатель расположен ознакомиться с его работой, то, возможно, он испытает удовольствие открытия или, по крайней мере, у него возникнут вопросы и возражения. Пусть это заставит его выйти за пределы простого любопытства и начать собственное увлекательное путешествие по Библии, священной книге иудеев и христиан, еще не исчерпавшей всех своих богатств и не раскрывшей всех своих тайн.

Неаполь, 25 марта 2008 г.

Глава первая

Феминизм, библия и герменевтика

1.1. Критика и борьба с «андроцентрической» и «патриархальной» культурой

Проблемы, выдвинутые на авансцену современным феминизмом, многообразны и сложны[13]. Можно, пожалуй, сказать, что querelle des femmes[14]начался еще в глубине времен и в том или ином виде присущ всем культурам. Однако феминизм XX столетия представляет собой новый этап в этой долгой и запутанной истории и обладает целым рядом особенностей: он не только приобрел социально-политическое звучание, но и оказал сильное воздействие на сферу познания. Речь идет, помимо прочего, о возникновении, а в наше время и об институциональном оформлении таких дисциплин, как «феминистские исследования», «изучение женщины», «гендерные исследования» (gender studies) и т. п.

Характерное феминистское мышление, которое начало развиваться в 1960-х гг. и достигло расцвета в 1970-1990-е гг., взаимодействовало с популярными в те времена течениями – марксизмом, психоанализом, структурализмом, критикой метафизики. Среди прочего оно сформулировало следующий основополагающий тезис: издавна и вплоть до последних времен в области истории, антропологии, философии и даже библеистики и теологии преобладает подход «андроцентризма» – т. е. веками человечество и формы его существования рассматриваются исключительно в мужских понятиях, умалчивая, ограничивая, а то и высмеивая деятельность и заслуги женщин.

В русле подобного феминизма произошел переход от изучения «женщин в истории» к изучению «истории женщин». Был поставлен вопрос: к чему играть с мужским и женским началом, т. е. последовательно использовать противопоставления в этой паре при изучении разделений полов, и не лучше ли рассмотреть всерьез перспективу изучения и постижения бесконечно своеобразной истории другой половины человеческого рода? Зачем тогда идти вслед за типично «андроцентрическим» представлением о женщинах как о чем-то «особом» – представлении, изобретенным одними лишь мужчинами? И не следует ли дать исследованию женщин (внутри различных культур и различных их фаз) если не строгое теоретическое обоснование, то хотя бы надежный понятийный аппарат?

Двигаясь по такому пути, феминизм стал утверждать, что андроцентризм отравил западную культуру: всякий раз, когда речь шла о человеке как историческоом субъекте, на самом деле подразумевался исключительно мужчина; полное человечество ограничивалось только мужской его частью. В таком ограниченном пространстве женщина рассматривалась не как автономное, «наличествующее» существо – «абсолютным» субъектом являлся мужчина, в то время как женщина оставалась «другим», чем-то относительным. Но хуже всего то, что с андроцентрической позиции стали рассматривать человека не только мужчины, но и сами женщины. Последние привыкли к подобной позиции настолько, что даже не ставили вопроса, верна она или нет, можно с ней соглашаться или нельзя. Тем самым женщины превратились в узниц системы, того социального и ценностного порядка, который подчинил их мужчинам и при котором «само понятие “равенство” означало лишь равенство мужчин»[15].

Данный порядок описывал не то, что существовало, а то, что соответствовало основополагающей норме, олицетворявшей человека исключительно мужского пола. Нормативное человечество имело мужской род, который считался мерой всех вещей и людей. Если обнаруживалось какое-то «отличие», то это влекло за собой лишь неравенство и более низкое положение. Когда же порой утверждалось, что женщина пусть «другая, но равная», это маскировало «подразумеваемую подчиненность, т. к. данное отличие женщины определялось не ею, а другим»[16].

Феминистки, несмотря на зачастую упрощенческий схематизм своих рассуждений, не говоря уже о явной агрессивности, наметили немаловажные проблемы. Они сформулировали обвинения, так сказать, по всему фронту. Андроцентризм феминистки прочно связали с антропологическим дуализмом, характерным для западной культуры, понимая под ним противопоставление души и тела, со времен античности пустивший корни в социально-политической и культурной структуре патриархального строя. Если андроцентризм стал господствующим умонастроением, то патриархат превратился в систему, где мужчины осуществляют свою власть прежде всего над женщинами, но также и над детьми, над рабами, над целыми народами.

Согласно этому «ядру» феминистской интерпретации, приниженное положение и подавление женщин вытекает не из врожденных биологических различий полов, а из патриархальной системы и ее законов в сфере собственности, семьи, супружеских отношений: «половое различие» между мужчиной и женщиной тем самым не задано «природой», но скорее является по своей сути социальной конструкцией, творением «культуры» в ее различных формах и проявлениях.

С момента рождения мальчик и девочка социализируются в соответствии с ролями, которым каждая культура придает собственное символическое значение и которыми задаются виды деятельности, исходящие из простейших биологических различий между полами, таких, например, как беременность и вскармливание у женщин. Продуктом патриархальной культуры как раз и является дуализм пола и сексуальных ролей: его четкая определяющая задача – создание и сохранение механизмов контроля и господства мужчин над женщинами. При патриархате публичная сфера организована на основе классовых различий, тогда как сфера частной жизни определена иерархией именно половых ролей. Первая сфера соответствует государственному устройству и четко отделена от второй, которая отождествлена с семьей, до сих пор обрекающей женщин на зависимость и эксплуатацию. Только в обществе, где границы между публичным и частным строго не прочерчены, положение и роль женщин имеют тенденцию к сближению с положением и ролью мужчин[17].

Нетрудно признать, что феминистское самосознание и, если угодно, феминистская идеология возникли не случайно. Огромные экономические, социальные, политические сдвиги в современном мире, вызревавшие еще в XVIII–XIX вв., в XX в. во всё большей степени побуждали женщин стать полноправными «субъектами». Не стоит также оставлять в стороне сильное увлечение феминистками распространенным ныне теоретизированием о «субъектности». Очевидно, что над этой «субъектностью» первыми задумались мужчины, осознавшие женщин как некую данность и более – как «объект» мышления. Со времен декартова cogito – «я мыслю, следовательно, я существую» – мужчины упорно не обсуждали вопрос о приспособлении субъектности, при ее разделении на мужское и женское начала, к конкретным историческим условиям. Однако они выработали так называемый универсализм субъектности, который в действительности лишь абсолютизировал ее мужской вариант. Из-за очевидной пристрастности такого представления были искажены теоретические контуры субъектности. Ущербно слепленная на мужской основе без сопоставления и тем самым без корреляции с женской субъектностью, подобная мужская субъектность оказалась не просто упрощенной, но в конечном счете фальсифицированной – карикатурной маской. В ответ на это женщины или, точнее, их авангард (т. е. феминистки), восстав, потребовали дать им право самим говорить о своей субъектности. Феминистки также убеждены, что тем самым вынудят мужчин выработать более адекватное самосознание и обрести самих себя благодаря подлинной субъектности.

Из этой взрывоопасной, хотя довольно запутанной смеси исторического, социологического, антропологического анализа, где собраны аргументы, призванные обнажить и разбить явный или тайный андроцентризм, феминизм обрел ресурсы к боевым действиям во всех областях. Он счел своим первейшим долгом противостоять патриархату с его тайным и явным женоненавистничеством. Теоретического рассуждения становилось недостаточно: точнее, оно выросло до рабочего инструмента, боевого всестороннего оружия.

В этот момент, причем не только благодаря самым бдительным дозорам феминизма,

женщина, чтобы быть самой собой, становится антагонистом мужчины. На злоупотребления власти она отвечает стратегией поиска власти. Этот процесс ведет к соперничеству полов, когда идентичность и роль одного утверждаются в ущерб другому. Результатом всего этого становится опасная путаница в антропологии, непосредственно и губительно воздействующая на структуру семьи[18].

1.2. Женщина и мужчина между «различием» и «гендером»

Тема, до сих пор только намечавшаяся, теперь нуждается в более точных определениях. В течение последних примерно двадцати лет феминистская теория, развив деятельный антагонизм, отказывается от понятия полового «различия», перейдя к понятию «гендера» (итал. genere, англ. gender). На первый взгляд в нем нет ничего опасного, но в действительности его использование весьма рискованно, если вообще не губительно. Понятие «гендера», введенное в 1986 г. Джоан Скотт в качестве методологического ключа к феминистской историографии, позволило объявить неадекватной разрабатывавшуюся до тех пор «историю женщин». Ныне «гендер» призван стать образующим элементом общественных отношений, основанных на принятых различиях между полами; именно он определяет отношения власти. Только «гендер» способен якобы положить начало подлинной феминистской историографии: в противоположность «полу», связанному с биологической реальностью, «гендер» реально соотносится с социальными, культурными, философскими, религиозными измерениями, прежде присущими «полу». Перекличка «пола», заданного биологически, и «гендера», порожденного культурой, действительна как для мужчин, так и для женщин. Следовательно, используя это понятие, можно, казалось бы, избежать и андроцентризма, и асексуальности – двух явлений, исходящих из традиционной антропологии.

После первого толчка теоретизирование вокруг «гендера» бурно развивалось. «Пол», ранее понимавшийся как неизменный данный природой признак, превратился в некое податливое и, следовательно, изменчивое состояние; женственность и мужественность стали считать просто порождением культуры. Отсюда следует, что историков и антропологов должно интересовать не «различие» само по себе, а способ его интерпретации в культуре, пути возникновения данной «натурализации». Всё дело – в процессе, по-разному развивающемся в каждой культуре и меняющемся во времени. Следуя внутренней динамике и бесконечным умозаключениям, феминизм, пусть и пестрый, дошел в конечном итоге до парадокса, согласно которому «гендерное различие» в определенных случаях не только не имеет значения (L. Irigaray), но и, становясь, так сказать, «кочующим субъектом» (R. Braidotti), требует устранения [undoing] самого понятия «гендера» (J. Butler).

Теперь уже не только не говорится о новой историографической точке зрения, полезной для научного поиска в области формирования половой идентичности, но отрицается даже различие полов или, по крайней мере, тот факт, что оно представляет собой нечто исходно данное. Утверждение, будто это «различие» не имеет биологических оснований, но задается лишь системой воспитания, выдвинул первым американский врач Джон Уильям Мани (Money): в 1972 г. он даже заявил, что доказал это научно. Через несколько лет это «доказательство» было опровергнуто драматическим самоубийством двух близнецов, представлявших «клинический случай», над которым Мани ставил решающий для него эксперимент. В том же 1972 г. Энн Оукли (Oakley) сообщила, что, согласно мнению одного крупного специалиста в области интерсексуальности, невозможно считать различной морфологию мужских и женских гениталий: они представляют собой якобы континуум возможных путей развития и поэтому постоянно указывают нам не на биологическую полярность мужского и женского начал, а на их биологическую идентичность[19].

Между тем научные исследования подтверждают, что различие мужского и женского заложено уже в ДНК любого человека. Однако радикальные феминистски с энтузиазмом вытягивают из теории «гендера» быстрый ответ на свою потребность разъяснить подчиненное положение женщины в обществе и одновременно находят в ней инструменты для исправления этого положения. Идея, будто граница между мужчинами и женщинами вовсе не установлена «природой», а является «продуктом» патриархальной культуры, позволяла рассчитывать на легкий успех в деле разрушения старых культурных категорий и изменения мира, сообразно представлениям женщин.

По мнению радикальных феминисток, ошибочное допущение, что различия пол/гендер «естественны», могло бы наложить неизгладимый отпечаток на повседневную жизнь и, следовательно, на «здравый смысл», согласно которому «гендерные» различия очевидны и «установлены Богом». Представляя дискурс «пол/гендер», «мужчина/женщина» и «мужское/женское» как универсальный и свойственный «здравому смыслу», эта заранее заданная схема значений якобы призвана скрыть и мистифицировать реальность. Само понятие двух полов является будто бы в большей степени социокультурной конструкцией, созданной с целью сохранения мужского господства, нежели биологической данностью или врожденной сущностью. Короче говоря,

социальные связи, определяющие гендерные различия, выстроены в социокультурном контексте и не относятся к чистой биологии. ‹…› Другими словами, мир определяется отношениями господства. Пол/гендер входят в состав властных отношений, являющихся базой и других различий, в частности классовых и расовых[20].

Не следует отрицать, что категория «гендер» в исторических исследованиях оказывалась и плодотворной. Она послужила более глубокому осознанию учеными социального строения половое идентичности, реально формирующейся в исторически обусловленном измерении.

В «истории женщин» уделяется внимание также и мужским ролям. Женщины и мужчины являются таковыми, только если ими становятся. Однако радикальный тезис, согласно которому «гендерная идентичность» – это совсем другое, нежели «различие полов», и что в конечном счете она является порождением только построений культуры, оказывается разрушительным. Тезис о совершенной пластичности гендера ведет как будто к долгожданному реваншу женской доли, скованной анатомией и биологией. Другими словами, ныне якобы найден путь к окончательному освобождению от той «культуры», что мужчины обратили в «природу» постоянного угнетения женщин.

«Гендер», более изящное и нейтральное слово, чем «пол», вошло в общелитературный язык и даже в название направления академических исследований – gender studies, причем часто вне осознания его революционного идеологического смысла. «Гендер» стал не просто новым основанием классификации людей: если «научно» доказано, что он есть продукт только «культуры», то его следует переместить из сферы науки в сферу политики. По словам одной феминистки, «введение понятия ”гендера“ в феминистскую лексику стало важным политическим ходом. Оно означало, что мы не должны более без конца обсуждать, как выйти из исключительно биологической привязки понятия пола»[21].

Радикальный феминизм, разумеется, признавал, что нечто природное, биологическое все-таки остается. При этом, однако, необходимо определять социальную и культурную составляющие «гендера», постоянно передвигая грань между его природной, достаточно негибкой, составляющей, с одной стороны, и социальной, очень пластичной, составляющей, с другой. Если «различие» между женщинами и мужчинами носит не исключительно природный характер, но создается в сфере культуры как «гендер», то оно может меняться в зависимости от личного желания.

Для ряда влиятельных западных «кругов» понятие «гендер» представляет собой начальный шаг в более решительном отрыве половой идентичности от биологической реальности. Предполагается даже, что эта идентичность определяется изменчивым выбором, совершаемым даже неоднократно на протяжении жизни одного человека. Идеологическая направленность «гендера» взята к тому же на вооружение некоторыми учреждениями ООН и неправительственными организациями, занятыми демографическим анализом. Эту позицию, понятно, разделяет большинство феминисток западных стран, хотя она наталкивается на противодействие ряда групп, образованных в защиту материнства и семьи, а также на противодействие Католической церкви[22].

Прочная и, если вдуматься, не вызывающая особого удивления связь между радикальными феминистками, участниками крайне левых движений, зелеными, «новыми просветителями» способствует использованию теории «гендера» в их борьбе под лозунгом за равные права и свободу личности, а также в т. н. борьбе за цивилизацию, при полном отрицании или при сведении к нулю природного, биологического «различия» между полами. Многие из тех, кто бьет тревогу и поднимает шум при намеках о появлении ГМО (генетически модифицированных организмов), не обнаруживают ни малейшего беспокойства и возмущения по поводу уничтожения источников жизни и надежды человеческих личностей. Эти протестующие группы и движения со всей ясностью и определенностью ставят на повестку дня и упорно борются за такие «прогрессивные» цели, как разрушение самых прочных родственных связей, свободный доступ к новейшей репродуктивной технике, узаконивание гомосексуальных браков, введение новых, «современных» норм усыновления/удочерения какого угодно ребенка какой угодно парой.

Если поставлены и в немалой степени уже достигнуты подобные цели, то уместно поставить вопрос: наступило или нет под видом «нигилизма» явление «смерти Бога», о которой говорил Ницше и которую на свой манер удостоверил Хайдеггер, или же это явление добивается на своем пути больших и малых успехов[23]. На знаменах ряда значительных, если не ведущих, течений западной культуры провозглашается исчезновение высших ценностей, исчезновение абсолюта – будь то священный, божественный абсолют, сам Бог, или будь то человек, разум и даже природа. Успех этих течений и торжество «нигилистического» духа с каждым годом более явственны, превосходя прошлые опасения.

Если истоки нашей эпохи находятся в пережитом нами гибрисе[24], в опьянении от мощного манипулирования миром и человеком вместе с его сексуальностью, то, может быть, пора спросить следующее: не ради ли спасения от возможного самоуничтожения человек ныне доверяется только самому себе? И сможет когда-нибудь понятие «гендер» устранить или окончательно заменить понятие «различие полов», или же наоборот – оба эти понятия могут – и, следовательно, должны – дополнять друг друга? И что после всего этого станет с «личностью», о которой теперь рассуждают на каждом шагу, и, употребляя это слово по любому поводу, придают ему различные и даже противоположные значения?

Мы попытаемся дать ответы на эти многочисленные вопросы.

1.3. Библия между феминизмом «радикальным» и «умеренным»

В борьбе против андроцентризма и женоненавистничества, присущих патриархальной культуре, феминизм не мог не выдвинуть обвинений в адрес одного из самых почитаемых документов, образующих фундамент западной культуры, – в адрес Библии. Более того, в проскрипционном списке феминизма она занимает первое место. В самом деле, Библия как будто являет собой памятник бескомпромиссного сексизма: она не служит ничему иному, кроме как узакониванию и освящению патриархата с целью маргинализации и порабощения женщин. Когда в Новое время стало пробуждаться самосознание женщин, Библию стали использовать для сдерживания и подавления их эмансипации, и поэтому большинство диспутов о «женщине в Библии» было изначально заражено извращенными апологетическими устремлениями, которые открыто игнорировали и коварно дискредитировали феминистское движение. С помощью Библии женщины в качестве женщин сделались и должны были оставаться существами незаметными и подчиненными.

На самом деле в феминизме – историческом явлении, потенциально плодотворном и вместе с тем рискованном, как все нынешние «знаки времени», – можно различить в общих чертах две позиции: «радикальную» и «умеренную»[25]. Вполне сознавая расплывчатость и недостаточность подобной терминологии, поясняем, что «радикальный» феминизм считает священный текст иудеев и христиан, т. е. Библию, совершенно неприемлемым. Библия якобы не только не знакома с подлинным жизненным опытом женщин, но, утверждая их приниженное положение, поощряет насилие над ними. Именно с благословения Библии женщины перестали быть человеческими существами и личностями и поэтому как бы вычеркнуты из истории. В редких случаях приверженцы феминистского освобождения могли найти основания для своих убеждений в религиозном опыте женщин, однако в современном мире это стало невозможным. Следовательно, попытка воспользоваться Библией на пользу женщинам – это в лучшем случае напрасный труд, а в худшем – сакральное узаконивание сексизма.

Еще в конце XIX в. Элизабет Кейди Стэнтон (Cady Stanton) вызвала в США оживленную дискуссию вокруг двухтомной книги Woman's Bible[26](1895–1898) – сборника о Священном Писании, составленного под ее редакцией. В нем отсутствовал научный подход, но сам труд не был, как его иногда обвиняют, путанным и эксцентричным. В ходе дискуссии Кейди Стэнтон и ее сторонницы заявили об андроцентрическом характере Библии, сделав вывод: поскольку она написана и кодифицирована мужчинами, пребывающими в рабстве у женоненавистничества, невозможно согласиться с ее претензиями быть «словом Божиим»[27].

Вопрос о позиции женщин в отношении Библии был энергично поставлен на повестку дня, но нужно было дождаться 60-х гг. прошлого столетия, когда Маргарет Крук Брэкенбери (Crook Brackenbury) опубликовала в 1964 г. исследование под названием Women and Religion. Рассмотрев социальное положение женщин в мире иудаизма и христианства и устранившись при этом от феминизма, Крук Брэкенбери, тем не менее, высказала такой упрек:

Монополия мужчин на религию началась тогда, когда израильская пророчица Мириам с негодованием задала вопрос: «Одному ли Моисею говорил Господь?» (Числ 12:2)[28]. После этого в трех великих религиозных движениях, зародившихся на земле, – в иудаизме, христианстве и исламе, мужчины сформулировали доктрины и установили правила отправления культа, оставив скудные возможности для выражения религиозного духа женщин[29].

В конце 1960-х гг., в «ревущие годы» современного феминизма, такая страстная «радикалка», как Мэри Дейли (Daly), пошла гораздо дальше, заявив, что библейский текст был и остается неисправимо андроцентрическим не только в своей внешней оболочке, но и в глубинной сущности. Следовательно, есть все основания осудить его к сожжению на костре как один из страшнейших соблазнов, околдовавших человечество. Только свергнув патриархальную власть библейской религии и освободившись от ее угнетения, можно будет найти дорогу к новой земле обетованной. Тогда необходимо будет потребовать «гинецентрической» жизни и истории, призвав всех женщин объединить свои «я», спасенные от рабства в цепях патриархата, в некое сестричество, которое в борьбе за полное освобождение утвердило бы себя как «Антицерковь»[30].

Напротив, для «умеренных» феминисток Библия не представляет собой совершенно ненужное или, хуже, опасное старье. Конечно, они образуют собой целую галактику с довольно пестрыми внутренними элементами, находящимися в непрерывном движении. Для них «Библия стала частью атмосферы, которой мы дышим, хотя даже не замечаем ее присутствия и власти»[31].

Пытаясь соединить верность женщине с верностью иудаизму, а также – на свой лад – различным конфессиям христианства, «умеренная» версия революционного феминистского проекта утверждает, что Библия – книга полезная, но неоднозначная. Читая ее, женщины могут почувствовать, что находятся в чужом и даже вражеском крае. Тем не менее, они могут найти в ней жизненную опору и поддержку своих надежд на освобождение. Нужно ясно осознать, что Библия не допускает однозначного и «нейтрального» прочтения. В прошлом ее, безусловно, использовали в самых разных и даже противоположных целях. В настоящее время нужно работать для борьбы за освобождение женщин при условии, что будет выявлено и надлежащим образом осмыслено ее послание, причем обязательно в феминистской перспективе.

Вовсе не стоит отбрасывать все библейские тексты и предания, ставшие в прошлом источником угнетения: их можно обратить к самореализации женщин именно в качестве женщин. Библейская религия продолжает оказывать на нас мощное влияние, и поэтому в деле преобразования мира нельзя не воспользоваться ее огромным ресурсом. Да, западная цивилизация не может вмиг освободиться от Библии, но этого и не требуется, ведь эта Книга и ее наследие не всегда и не везде помогали установлению и усилению рабства женщин. Часто происходило противоположное – священный текст побуждал к освободительной борьбе и вооружал ее участниц.

Раз решительно поставлена задача переписывания всей истории с женской точки зрения, то следует вернуть Библию женщинам и женщин Библии. Умеренные феминистки хотят сохранить живой «рискованную память» об историческом подавлении женщины и вместе с тем по-новому овладеть Библией – как средством борьбы за свою человеческую реализацию. Если правильно поставить правильные вопросы, то нужно, например, спросить, не является ли сама Библия историей женщин и, более того, не оказалось ли случайно женщин среди создателей библейской религии? Короче говоря, нужно изучать и толковать Библию именно как «дело женщин»[32]. В самом деле, Писание содержит

по крайней мере «нечто большее», чем патриархальный подход к человеческой жизни, чем утверждение мужского шовинизма. ‹…›. Это «большее», которое заключает в себе Библия, во всяком случае, пребывает в гармонии с истиной о женской реальности, такой, какой ее воспринимает феминистское сознание: Писание прикасается к ней, быть может, даже раскрывает ее, заставляет резонировать с другими истинами, позволяет и помогает проверить, верны ли мы ей. Для феминисток, считающих Библию авторитетной для такой задачи, она становится нравственным императивом[33].

В рамках этой ветви умеренного феминизма, расположенного к диалогу, христианки-феминистки могут и хотят оставаться христианками, и поэтому они считают себя обязанными искать в Библии тексты, благосклонные к женщинам. Подобные тексты менее известны, и их, к сожалению, перевешивают тексты гораздо более известные, постоянно используемые против женщин. Читая и интерпретируя касающиеся женщин отрывки, на пересечении истории вообще с историями женщин в древности, феминистки извлекают выводы, помогающие понять положение женщин нашего времени, живущих в патриархальных культурах. Именно стремясь вычленить из комплекса священных текстов теологическую перспективу, содержащую критику патриархата, христианки-феминистки в конечном счете по-новому принимают авторитет Библии[34].

Как было верно замечено,

«женское», «по-женски», «феминистское» прочтение Библии не суть синонимы. Этим выражениям соответствуют разные понятия, не образующие концентрические круги. Речь идет о разных подходах, о разном восприятии. Однако вместе они составляют ту вселенную, где устанавливается связь между женщиной и Писанием[35].

В то же время для некоторых женщин

чтение Библии при четком осознании себя женщиной представляет собой трудное предприятие, порой болезненное, порой радостное. От совместного чтения Библии несколькими женщинами приходит глубокое осознание силы[36].

Не нужно, следовательно, бояться или стыдиться говорить о феминистской библейской герменевтике. Оставив в стороне суровых фанатичек, можно утверждать, что она сама по себе не является безрассудно враждебной к мужчинам, заведомо тенденциозной, пристрастной и сепаратистской.

Для феминистской позиции характерно то, что она признает специфику женской субъектности, не желая делать ее нормой, противостоящей андроцентрической культуре. Признавать особенности субъекта не значит утверждать сущностную несовместимость мужчин и женщин, даже если кое-кто движется в этом направлении. ‹…› Женское чтение может быть только феминистским, оно заключает в себе, в специфически женской формулировке, отрицание, необходимое для построения утверждения – утверждения иной научной парадигмы, результата мыслительного преобразования[37].

Библия – не кодекс, где непременно освящается подчиненное положение женщин. Те из них, кто способен читать ее самостоятельно, должны уметь и интерпретировать ее самостоятельно. В любом случае предполагается, что при чтении Библии вступает в силу женская субъективность. В наше время, когда женщины стали участвовать в библейских и теологических исследованиях (это в свою очередь обусловлено стремительным расширением видов деятельности, где они заняты), феминистская библейская герменевтика развивается параллельно с обновлением Церкви и усилением сотрудничества христиан. Значит, речь идет не только о том, чтобы освободить само по себе освобождающее слово Священного Писания от пут андроцентризма, и не только о том, чтобы вывести на авансцену и подчеркнуть значение многих библейских женских образов: необходимо соразмериться с целостностью Библии и с содержащимся в ней провозвестием, «чтобы его выверить, пропустив через женский опыт и женское к нему отношение»[38].

Если же размышления о Боге, о человеке и о мире – это размышления субъекта мужского пола и в силу этого неизбежно отмечены пристрастностью этого субъекта, то значить, до сих пор о Боге, человеке и мире люди мыслили по меньшей мере неполно[39]. Если верно, что человек как субъект двойствен и что для размышления о нем следует размышлять о различии «мужчина – женщина», то это относится и к размышлению о Боге. О Боге можно мыслить только в двойственной субъектности мужчины и женщины, а значит нас «словно подталкивает требование Бога заставить мыслить и говорить от имени женщин»[40].

Итак, женщины говорят «Бог». Значит, суждено быть не только феминистской экзегезе, но и феминистской теологии. В первое время эта теология будет преимущественно критической, срывающей маску с маскулинности традиционной теологии. Далее (т. е. сразу после разоблачения ограничений и препятствий, запретов и табу, налагаемых на женщин в сфере размышлений и представлений о Боге) феминистская теология отважится добраться до сути по-женски новаторского и оригинального мышления о Боге: «Путь до цели пройден или же открыт и прочерчен; базовые лагеря устроены. Впереди – скала»[41].

Должны ли теперь женщины или, точнее, феминистки или, еще точнее, умеренные феминистки изучить вопрос о женщине и, следовательно, проблему женщины в Библии? Не следует мужчинам замолчать и успокоиться, раз за дело взялись женщины, разрабатывающие свою специфически «иную мысль» в теологическом размышлении о Боге? И, если мужчинам тоже случится кое-что помыслить, разве не должны они из благоразумия отложить до лучших времен свои высказывания на тему Бога, о Котором они уже говорили слишком много, слишком плохо и слишком долго?

1.4. О герменевтических принципах

Как известно, для иудеев и, в особом смысле, для христиан Библия заключает в себе Откровение и воспринимается как «слово Божие». Тем не менее, она целиком или почти целиком выражена в словах, написанных и многократно переписанных именно мужчинами. Согласно христианской вере, Иисус из Назарета признается и принимается как Слово Божие, ставшее плотью, плотью человека мужской природы. Что это означает не только для герменевтики всей Библии, но и для исторического существования христианской Церкви?

Как только мы ступаем на дорогу, обозначенную колышками феминисток, то тут же обозначается строгое разделение труда: с одной стороны, только женщины способны воспринять и понять женский мир, представленный в библейских текстах, пусть даже он часто подается там в упрощенном, искаженном, оскорбительном виде; с другой стороны, мужчины должны делать свои дела, не позволяя себе какие-либо герменевтические высказывания по поводу всего того, что в Библии прямо или косвенно относится к женщинам. При таком положении вещей следует сразу же прекратить работу, даже не начав.

На самом деле слабость феминистской позиции кроется, пожалуй, именно в ее герменевтических принципах – в самом броском и неразумном виде у радикальных феминисток, в обличии более тонком – у умеренных.

Разумеется, нужно согласиться с тем, что мы всегда постигаем мир исторически и выборочно, поскольку ограничены перспективой, в рамках которой воспринимаем самих себя и то, что нас окружает. Однако мы в состоянии понять себя и окружающее лучше всего тогда, когда осознаем свои проблемы и интересы и одновременно усваиваем, ассимилируем перспективу другой личности, другого события, другого текста.

Начиная со Шлейермахера и Дильтея, а особенно с Хайдеггера, через Гадамера до Рикёра герменевтическая философия освещала состояние того или иного знания в определенном историческом горизонте, утверждая при этом, что понимание происходит сначала через дифференциацию, а затем через слияние различных горизонтов[42].

Однако герменевтическая рефлексия не только указывает на возможность понимания и самопонимания, но и добавляет, что оно осуществляется «как круговое движение». Столь ценное достижение подходит и к нашему случаю, и на нем стоит ненадолго остановиться, чтобы применить эту сжатую формулировку к теме «женщина и любовь в Библии». Мы собираемся воспользоваться так называемым «герменевтическим кругом», обычно выражающимся в следующей формуле: для понимания целого нужно понять части, и для понимания части, необходима определенная степень понимания целого. На языке метафор это звучит так: лес можно понять только через дерево и наоборот.

Если иметь это в виду, то в поисках смысла Библии (как и любого другого текста) следует интерпретировать ее страницы, ее стихи с учетом их своеобразных горизонтов, читая их внутри непосредственного специфического контекста, выделяя большие и малые фрагменты, образующие многочисленные и многообразные пассажи, собирая их в конце в целостный комплекс священного текста. При таком подходе представляется неплодотворным и непригодным анализ, в ходе которого проблема женщины резко отчленяется от проблемы мужчины, когда сначала извлекается и изолируется всё связанное с женщинами, а затем – всё связанное с мужчинами. Наряду с взаимозависимостью всех частей «герменевтический круг» предполагает и другие взаимосвязи, менее заметные, но все-таки жизненно важные: между «пониманием» и «предпониманием», между «субъектом» и «объектом». В пассаже, который можно было бы назвать классическим, Хайдеггер заявил:

Всякое толкование, призванное доставить понятность, должно уже иметь толкуемое понятым. Это обстоятельство всегда уже замечалось, хотя и только в области производных видов понимания и толкования, в филологической интерпретации. Последняя принадлежит к сфере научного познания. Подобное признание требует строгости обосновывающей демонстрации. Научное доказательство не вправе иметь уже предпосылкой то, обосновать что его задача. Если однако толкование должно всякий раз уже двигаться в понятом и питаться от него, то как сможет оно создавать научные результаты без движения по кругу, тем более если предпосылаемая понятность сверх того еще движется в расхожем знании людей и мира?[43]

К факту человеческого познания подходят неверно, если его осуществление не рассматривают внутри сплошного круга целого и частей, а также предпонимания и понимания, субъекта и объекта. Динамика понимания всегда разворачивается исходя из предположений субъекта, которому нужно при этом избавиться от предрассудков. Достигнутое однажды новое понимание движется от исходного пункта к последующему пониманию, направленному на другой объект, и так далее – в непрерывном процессе. Поэтому понимание всегда разворачивается по кругу – благому, а не порочному: он оказался бы порочным, если бы рассматривался в свете некоего познавательного идеала, находящегося во власти воображаемой стерильной «объективности».

Такая «объективность» при любых обстоятельствах была идеалом одной философской традиции, а именно картезианской. Согласно этой традиции задача научного исследования состоит якобы в обнаружении последних и основополагающих элементов, которые далее не могут быть ни уменьшены, ни подвергнуты анализу. Такие элементы должны представлять собой безусловную исходную точку для построения строгой аргументации more geometrico demonstrata[44]. Вот в чем заключается декартово cogito и признание его краеугольным камнем ведущего направления западной философской мысли Нового времени.

Однако подобные методологические амбиции, тиранившие современность, совершенно иллюзорны: не существует способа познать что-то об «объекте» без учета некоего «субъекта», и это верно всегда, даже в узкой области «наук о природе», не говоря уже о «науках о человеке». Поэтому, продолжает Хайдеггер, «решающее не выйти из круга, а правильным образом войти в него. Этот круг понимания ‹…› нельзя принижать до vitiosum[45], будь то даже и терпимого. В нем таится позитивная возможность исходнейшего познания…»[46]

Философ согласен, что допустимо и даже необходимо прилагать усилия к тому, чтобы различать или, точнее, разделять «предрассудки» и «предположения». Но не существует способа по-настоящему, критически приблизиться к «объекту», если не осознать, насколько предположение, исходящее от «субъекта» и вытекающее из его положения, носит действительный, конкретный, исторический характер. Однако невозможность устранить любую ранее сложившуюся «субъективную» установку на понимание само по себе не беда. Напротив, взаимообусловленность «субъекта» и «объекта» открывает широкие возможности для взаимного обогащения, лишь бы – и это очевидно – взаимообусловленность становилась непрерывным и честным диалогом, а не превращалась в произвольную и насильственную деформацию. Самый дурной результат картезианской традиции – принудительное превращение «субъекта» и «объекта» в хозяина и слугу. Видение, свойственное новому времени, будь оно материалистическое или идеалистическое, всегда хотело сделать из «объекта» (слуги) нечто такое, что «субъект» (хозяин) имел бы в своем распоряжении и мог бы всё решать за слугу, подчиняя его и им манипулируя[47].

Итак, ius utendi et abutendi, т. е. предполагаемое «право употреблять и злоупотреблять» «объектом» со стороны «субъекта» перетекло из т. н. «наук о природе» в «науки о духе», и из него вылепили историко-критический метод. Этот метод, в частности при изучении Библии, ведет к постулату, что максимально объективно понять текст можно, только полностью исключив всякое субъективное измерение и вследствие этого – или, лучше сказать, прежде всего – исключив подход, связанный с «верой». Только в состоянии стерильного, абсолютного безразличия, т. е. принципиально без предположений и допущений любого рода, возвысившись надо всем и без тени «веры», интерпретатор может и должен вопрошать Библию, может и должен заставить ее дать ответы, которых хочет он, и только их. Интерпретатор никогда и ни в коем случае не должен спрашивать себя: а не задает ли вопросы сама священная страница, и именно ему?

В этом случае совершенный, рациональный герменевтический идеал годился бы только для прозекторского стола, где лежал бы труп того или иного текста, а тем более религиозного, для рассечения его на мельчайшие фрагменты, которые потом будут рассматривать под микроскопом по правилам строгого историко-критического метода. Optimum для «религиозного» текста типа Библии был бы такой: решительно игнорировать или не принимать в расчет вероятное требование, носителем которого притязает быть этот текст, священный для иудеев и христиан: быть по своей сути «откровением» и поэтому керигмой, вестью, провозвестием, т. е. волнующим и захватывающим призывом.

Глава вторая

Библия и освобождение женщины

2.1. Как избавить библию от патриархата?

Характерные для феминизма предположения в сущности не менее законны, чем для иных мировоззрений. Однако интеллектуальная честность и научная строгость заставляют признать, что взрывчатость «субъекта», по крайней мере, в радикальном феминизме, поставила любой «объект» под разрушительный удар. Могут возразить, что после тысячелетий жестокого угнетения это по праву можно считать священным восстанием. Но подобная бесшабашная герменевтика под знаменем ius utendi et abutendi, «права на употребление и злоупотребление», не может не приводить к новому беззаконию. Простая смена ролей между подданными и тиранами, слугами и хозяевами, а в нашем случае замена мифа о патриархате другим мифом, в равной степени путанным и тяжким, – мифом о матриархате, не способна, как нам представляется, механически привести к новому порядку, где будут царить равенство, свобода, братство (или, если угодно, «сестринство», как выражаются некоторые феминистски). После множества «революций», столь же пагубных, сколь и бесполезных, не говоря уже о бушующем в наши дни бесчеловечном «терроризме», мы должны бы усвоить это раз и навсегда.

Утверждение радикальных феминисток об андроцентрическом – роковом и злобном – восприятии реальности мужчинами само по себе не приводит к ясному и «объективному» анализу, а наоборот, банальнейшим образом толкает к перевороту в пользу отнюдь не благого «гинецентрического» видения мира женщинами. Было бы по меньшей мере преувеличением полагать, будто феминистки аутентично понимают себя самих и тем более мужчин, принципиально отрицая их заслуги. Верно и обратное: кажется совершенно ошибочным и даже абсурдным убеждение, будто мужчинам удается понять самих себя и женщин без помощи женщин. Самодостаточность как в мужском, так и в женском лагере не обещает понимания себя самих и улучшения мира. Более приемлемым, справедливым и плодотворным представляется свободный, честный, дружественный обмен мнениями или, лучше, великодушный диалог всех со всеми.

Что касается в частности библейской герменевтики, то у радикального феминизма, пожалуй, отсутствуют изначально открытость и интерес к специфической вещи (res, Sache [лат., нем.]), носительницей которых является Библия. Отсутствуют у него и предрасположенность, т. е. готовность открыть глаза, дабы видеть, и уши, дабы слышать. В таком тексте, как Библия, res scripta не совпадает с res de qua agitur, т. е. «то, что написано» не всегда тождественно «тому, что происходит». Это понимал, к примеру, уже Фома Аквинский, сказавший, что «задача хорошего толкователя в том, чтобы обдумывать не слова, а смысл»[48]. Отсюда – трудный, но и увлекательный труд толкователя.

Но Библия рассчитывает сказать не только то, что было ценно tunc (однажды в прошлом), но и провозгласить то, что ценно для слушателя ее слова nunc (сегодня, сейчас). Для понимания Библии отношение к ее тексту должно быть ему созвучно – если есть желание узнать наверняка, чтó она нам говорит и – бывает и так – о чем она нас спрашивает.

Вместе с тем любой научный поиск в Библии, проводимый, естественно, со знанием дела и методологической строгостью, будет адекватнее и плодотворнее при меньшем индивидуализме и большей общинности и «церковности» (вместе со всем тем, что включает это понятие). Именно тогда возникает доброжелательная открытость «объекту» Библии, разделяемая многими согласными друг с другом «субъектами», т. е. женщинами и мужчинами, готовыми друг друга поддерживать и друг с другом сотрудничать. Абстрагировать тему женщины и любви в Библии и к тому же доверять ее монополии нескольких избранников или, точнее, избранниц – это явный произвол, и поэтому такая попытка обречена на провал.

Грандиозная эпопея социального роста женщин может превратиться в трагедию или в фарс, если поверить, что истинность интерпретации возникает ipso facto[49], автоматически, что она гарантирована всякому – неважно, женщине или мужчине, – кто берет на себя обязательство (или верит, что берет) бороться за свое освобождение и освобождение других. Было и остается чистейшей иллюзией убеждение, будто locus proprius[50]или, если предпочтительнее немецкий термин, Sitz-im-Leben[51], т. е. жизненная среда, где осуществляется, в частности, подлинная герменевтика божественного откровения, может ограничиться рамками некой группы женщин или мужчин, решивших бороться за угнетенных, но не осознавших всей сложности дела. Истина не может быть фанатичкой.

ненная среда, где осуществляется, в частности, подлинная герменевтика божественного откровения, может ограничиться рамками некой группы женщин или мужчин, решивших бороться за угнетенных, но не осознавших всей сложности дела. Истина не может быть фанатичкой.

И всё же феминизм может гордиться немалым числом заслуг. Среди прочего он указал, что Библия написана главным образом мужчинами и продемонстрировал явные следы этого, побудив к соответствующей терапии и поставив проблему ее предполагаемого андроцентризма. Библия это -

книга, которая написана не просто «рукой человека», но и глазами, сердцем, разумом человека – но мужчины. На протяжении веков ее читали, толковали, объясняли, изучали, комментировали мужчины (к тому же еще самые авторитетные, мудрые, могущественные мужчины – священники), лучшие представителя Матери-Церкви, имеющей мужскую личину[52].

Не означает ли это, что Писание, в худшем случае, – совершенно бесполезно, а в лучшем – должно быть подвергнуто операциям феминисток, уполномоченных задать его границы и, если потребуется, выделить из него здравое зерно?

В действительности Библия передает свое послание во плоти и крови истории: она сама – история. И именно в этом ее притязание: быть «человеческим словом», но звучащим как «слово Божие» – в истории и как история. Библия – это «Священное Писание», но оно нуждается во всех – как в женщинах, так и в мужчинах, и каждый должен внести свой вклад, просветленный и страстный, дабы ее страницы испускали искры Духа, зовущего к свободе (ср. Гал 5:13; 2 Кор 3:17)[53].

Как было сказано выше (п. 1.2), в бурные 1960-е гг. возникла острая теоретическая проблема – вписать женщин в историю. Для этого следовало выявить андроцентрические тексты и изъять из них женоненавистнические формулы. Исходным пунктом стало заявление суфражистки Кейди Стэнтон[54] через ее сборник Woman's Bible: не только интерпретации, но и сами библейские тексты носят андроцентрический характер. Для умеренного феминизма представляется уместным вынести за скобки общую проблему: благожелательна или враждебна Библия феминистскому делу – ее следует отложить до того времени, когда женщины выйдут на первый план как вершительницы истории и целиком освоят священный текст. Обвинения Кейди Стэнтон и ее Woman's Bible можно привлечь к делу, но с поправками: если отказаться от зерен, смешанных с плевелами, каковые есть в Библии, то это приведет лишь к сохранению и даже усилению типичного для Запада андроцентрического менталитета, в соответствии с которым мужские бытие и история составляют парадигму общечеловеческих бытия и истории.

Но Библия издавна принадлежала и женщинам тоже! Они издавна существуют и действуют в ней. При поверхностном чтении женщины могут предстать там маргинальными и пассивными существами, но в действительности они вовсе не служат инертным убранством. Даже если женщины сами не написали ни строчки, они «тоже творили историю, о которой рассказывается в Библии; они тоже всегда присутствовали в ней и о ней говорили, пусть часто сквозь тесные повязки, налагаемые на них андроцентрическим повествованием и интерпретацией»[55]. Короче, в структуре Библии запечатлено различие между мужским и женским началом, а также сильная двойственность, коррелированная жизненной взаимосвязью всех людей. Новое время, сделавшее возможной публичную жизнь женщин как «субъектов»,

не создало теоретическую базу для иного мышления и не выделило субъекта-женщины. Исторические исследования показали, как женщины обращались к Библии, составляющей первоисточник символизации начала через инаковость/взаимность. Тем самым кодекс угнетения, поработивший людей, становился текстом возможного освобождения субъекта, осознавшего себя таковым, при сохранении его исходного отличия[56].

С другой стороны, Бог Библии – «это Иной, сотворивший различие различных, это Иной, сотворивший инаковость иных, предоставивший вместо пустоты пространство, полное напряжения и замыслов, где осуществляется связь между различными и где различные призваны к сосуществованию в связи друг с другом и в свободе»[57].

Вот почему, по мнению умеренного феминизма, необходимо приложить все усилия, чтобы спасти от забвения «сестер» прошлого, которые, разумеется, становились иногда невинными жертвами, но вместе с тем были сознательными и активными субъектами даже при патриархальном строе. Значит, необходимо избавить Библию от патриархата, проведя в ней грань между андроцентрическими текстами, с одной стороны, и освободительными откровениями, с другой? Следует ли оценивать андроцентрические тексты – теологические повествования, аргументы, построения и постулаты, – укорененные в женоненавистнической культуре, с исторической точки зрения в рамках времени их написания и господствовавшей тогда культуры? Нужно ли эти тексты систематизировать с теологической точки зрения по-новому, «на базе и с учетом феминистских ценностей»[58]?

Умеренные феминистки в итоге полагают, что, с одной стороны, нужно использовать методы и результаты исторической науки, а с другой, нужно ставить перед собой цели «теологии освобождения», развивая как метод критики текста, так и библейско-историческую интерпретацию эмансипации.

Патриархат вовсе не обязательно связан с библейским откровением. Как это обнаружилось прежде всего у Иисуса Назарянина и у первоначального христианства, патриархат лишь постепенно занимал враждебную женщинам позицию. Безусловно, на содержание Библии повлияли патриархальная среда, где она возникла, и андроцентрический язык, на котором она написана. Поэтому в ней представлен арсенал, откуда мужчины доставали и по-прежнему достают оружие для подчинения женщин и удержания их под своей властью. Но именно это заставляет разрабатывать новый герменевтический метод. По мнению умеренной феминистки Шюсслер Фьоренца, нормативный критерий этого нового метода может быть сформулирован так: «библейское откровение и истина часто изложены в таких текстах и интерпретационных схемах, которые решительно выходят за рамки патриархата и позволяют рассматривать женщин-христианок как субъектов и ”актрис“ на сцене истории и теологии»[59].

Только переработка и новая интерпретация истории и послания Библии в свете этого критерия способны разрушить стену молчания, блокирующую женщин, и открыть перед ними горизонты освобождения. С точки зрения умеренных феминисток, именно это позволяет Евангелию вновь обрести «бунтарскую память» о страданиях и надеждах женщин прошлого и одновременно – «спасительную силу» для женщин и мужчин настоящего и будущего.

2.2. Феминистская экзегеза как «герменевтика освобождения»

Необходимо однако возразить, что подобный новый герменевтический критерий феминизма определен четкой и решительной позицией, можно сказать, внешней по отношению к Библии. Шюсслер Фьоренца, к примеру, заявляет, что «опыт угнетения и освобождения, личный и политический, должен стать критерием соответствия при интерпретации Библии и критерием оценки ее авторитета»[60].

Но откуда рождается право использовать такой «критерий» для интерпретации Библии и для оценки ни больше ни меньше как ее авторитета? Ясно, что библейские исследования, как и любые другие, в принципе не сводятся и не могут сводиться к нейтральному чтению и реконструкции. Радикальная – а иногда и умеренная – феминистская герменевтика делает из этого вывод, что Писание не может и не должно рассматриваться как «объект», в котором с диалогической открытостью и уважительной готовностью выявляются его послание и призыв. Феминистски, особенно радикальные, считают своим долгом любыми средствами изменить жесткие структуры господства и критически рассмотреть культурно-религиозное пространство «женского начала», где действуют не только политические векторы господства, но также религиозные и, естественно, библейские. Если «гендер», раса, класс, колониальные структуры взаимосвязаны, то все андроцентрические тексты и, следовательно, вся Библия суть простые культурные конструкции, а не «дар» откровения[61]. При таких предпосылках феминистки-христианки считают своим долгом выработать новую феминистскую модель толкования, которая оправдает всякую совместную борьбу женщин за изменение религиозного патриархата, позволив сформировать новую религиозную идентичность.

В таком случае Библия превращается в находящийся в нашем распоряжении инструмент: нам следует признать ее достоинство и полезность именно как орудия для достижения цели, поставленной кем-то извне. Теперь Библия – не текст, которому нужно позволить оставаться тем, что он есть, и выражать то, что он намерен выразить, а текст, которому предписано отвечать только в той мере, в какой мы сами будем его спрашивать: он должен не столько «говорить» нам, сколько нас «слушаться». Короче, Библия – это не слово, которому надо дать говорить, а орудие, ценное для нашей борьбы. Ну, а что есть более чистого и благородного, чем борьба в защиту жертв тысячелетней несправедливости, в нашем случае – угнетенных женщин? В этой феминистской герменевтике, особенно в радикальной, от положения об абсолютной невозможности «объектности» совершается переход к действительно абсолютной «субъектности». В конечном счете, она не позволяет «объекту» проявить свою собственную «субъектность», т. е. применительно к Библии запрещает действовать тексту, провозглашающему, думается, нечто оригинальное и неизмененное.

Что тогда остается от того «круга» между целым и частым, между предпониманием и пониманием и, наконец, между «субъектом» и «объектом»? Многие феминистки – прежде всего, естественно, радикальные – сознательно и решительно игнорируют или, хуже того, разрывают этот герменевтический круг. Частичное не читается в свете священной страницы как целого и наоборот. Есть один и только один исходный пункт: постулаты феминизма. Есть один и только один конечный пункт: освобождение. Текст-«объект» делается поводом для достижения определенной цели или, согласно лучшей из гипотез, его гарантией. По отношению к цели он остается запасным, а не определяющим средством.

Но феминистски – это еще не все женщины и тем более не все люди! Следовало бы критически спросить, что собственно понимается под феминизмом и, особенно, под освобождением женщины. Всё это порой кажется второстепенным, но на самом деле принципиально важно. Попытки определений, разумеется, предпринимались. К примеру, по мнению Летти М. Рассел, «освобождение есть непрерывный процесс, выражаемый в динамике “уже, но еще не” действия Бога в новом творении»[62]. Но вполне ли пригодно и достаточно это понятие освобождения, или же Библия вообще и ее внутренние «зреющие» моменты в частности намного сложнее и требовательнее? И что об этом думать, если довериться вере в Иисуса Назарянина как смыслу и полноте всей Библии?

Останется ли Библия ценной и, больше того, необходимой после проведенной над ней терапии, вызванной подозрениями? Ответ зависит от того, будет ли, по мнению «умеренных» феминисток, священный текст приемлем с точки зрения угнетенных, созвучен ли он их беспокойству об освобождении и способствует ли их эмансипации. Ясно, что здесь они останутся верными себе и что для успеха своего благого дела разработают принципы собственной «теологии освобождения»[63].

Однако нельзя строить иллюзии, будто подобное развитие не связано с риском. В радикальном феминизме, но и не только в нем, оживает миф о революционном авангарде, способном решить проблемы всех униженных и оскорбленных в истории. Этот авангард считает себя вправе навязать на сей раз диктатуру матриархата с целью освободить жертв, т. е. своих сестер, от рабства патриархата.

При внимательном же рассмотрении герменевтический подход превращается таким образом в герменевтическое насилие.

Но насилие порождает насилие! Во всяком случае, позволено отбирать в Библии тексты и предания, разбивающие, по мнению некоторых феминисток, скорлупу патриархальной культуры: только они якобы обладают теологическим авторитетом как откровение. Под обманчивым обаянием всяческих упрощений «освобождение женщины» становится поэтому некими clavis universalis[64] и passepartout[65], открывающими драгоценные тайны священного текста. Как некогда «оправдание верой» теперь «освобождение женщины» образует «канон в каноне». По словам Шюсслер Фьоренца, в свете этого «освобождения» Новый Завет является не столько архетипом, сколько прототипом. Ведь если архетип образует неизменную вневременную модель, то прототип открыт для критики и может быть трансформирован. Теперь прототип откровения «оказался в жизни и служении Иисуса, а также в общине равных [его учеников], Им призванных[66]. ‹…› Поэтому locus откровения заключен не в андроцентрическом тексте, но в жизни и служении Иисуса и движение призванных Им женщин и мужчин»[67].

В раскрывающейся таким образом панораме Новый Завет свидетельствует в пользу христианства statu nascenti, т. е. периода зарождения, когда оно было по сути эгалитарным. Существовал, в самом деле, первоначальный круг учеников, женщин и мужчин, во всем и для всего равных между собой, равных не только в достоинстве, но и в служении. При этом можно построить и историческую схему интерпретации христианства, куда войдут как исходные тенденции равенства, так и развитие в сторону возобладавшего позднее патриархата[68]. В любом случае выстраивается история женщин, которая «может указать на Иисуса и на практику ранней Церкви как на свой образец или прототип, открытый для феминистской трансформации»[69].

Тогда феминистская интерпретация Библии ведет к расцвету «Церкви женщин», т. е. движения женщин, исповедующих библейскую веру. Такая женская 'εκκλεσία станет частью более широкого феминистского движения, ставящего целью не только обеспечение гражданских прав, но и освобождение. В принципе оно не исключает участия мужчин и готово принять их в свое лоно, но при условии, что они готовы признать автономную идентичность женщин и бороться вместе с ними против патриархального угнетения. Присваивая себе всю Библию, «Церковь женщин» потребует права отбирать и выбрасывать тексты по собственной воле, поскольку священный текст сам по себе не является нормой, а является ни больше ни меньше как «практическим руководством в процессе эмансипации»[70].

При таком положении вещей наше исследование будет содержать лишь немного более, чем зондаж, который в любом случае должен охарактеризовать и оценить не столько библейскую женщину, сколько женщину и любовь внутри самой Библии. Отложив пока, к сожалению, более детальное и углубленное рассмотрение выпадов кликуш из радикального феминизма, на самом деле истребляющих Писание, поясним, что собеседницами в уважительном, сердечном и, если позволительно так выразиться, «братском» диалоге могут стать только умеренные феминистки. Ведь последние при всей своей многоцветности изначально демонстрируют, что разделяют уважение к Библии и признают возможность ее адекватного понимания и истолкования вне устойчивых предрассудков. Более того, некоторые из них вроде бы расположены вступить в «добродетельный круг», где женщины и мужчины смогут содействовать друг другу в создании симфонической герменевтики священных текстов.

Таким образом, мы приветствуем тех женщин,

которые публично, официально высадятся на континенте под названием Библия, как Колумб в Америке. Но разве речь идет об этом? Конечно, и об этом тоже. Или, говоря точнее, речь идет об открытии, но об открытии, доведенном до конца, схваченном, осуществленном, пережитом как встреча, когда первооткрыватель сливается с открытыми им существами. Это значит, что всякое подлинное открытие взаимно. «Открытие» как однонаправленное движение приближается, совершается и преодолевается во встрече – во встретившем и встреченных им существах, где все узнают друг друга. Итак: женщины открывают Библию в том же движения и так же, как Библия открывает женщин, и они видят, что открыты в ней, и узнают себя. Женщины становятся равными главным действующим лицам этого начинания и, безусловно, сами являются ими, но только если открытие Библии заканчивается встречей. Это означает, что начинание приводит в действие наличные возможности, способствует раскрытию запечатанной тайны, мучившейся в ожидании раскрытия (Рим 8:22 сл.)[71].

Но здесь от каждого и каждой требуется не только интеллектуальное «обращение», но и переход от андроцентрической перспективы к перспективе феминистской или, лучше сказать, персоналистической – ради вхождения не только женщин, но и мужчин доброй воли в «добродетельный круг».

2.3. Внутри стиха. Библия как «История спасения»

Ясно, что Библия противится всякому поспешному «редукционизму»: она являет собой вселенную, где словно отражается весь человеческий мир; она подобна обширной, густо заросшей сельве, где обречены на крах претензии дешевой экзегезы и амбиции полностью исчерпать ее богатства. Во всяком случае, следует вне всякого сомнения признать, что в Новом Завете, а еще раньше и в Ветхом, неизменно возвещается величие и благородство сотворенного Богом человека а, следовательно, – по меньшей мере косвенно – и женщины. Речь идет о dignitate mulieris[72], даже отдаленно не сравнимом с тем, что было произведено потом из библейских текстов в религиях и литературах всех времен и народов.

Тем не менее, в Библии обнаруживаются и места с существенными признаками женоненавистничества. На протяжении двух тысячелетий христианства из этих цитат пытались извлечь стимулы и аргументы в пользу бездумного, глупого и позорного угнетения женщин. Именно это уникальное взаимопроникновение первоначального восхищения женщиной и воцарившегося затем к ней презрения вьется, как змея, в разнообразных традициях, слившихся в разные времена в то, что мы именуем Библией.

Мысль Израиля, запечатленная на ее страницах, эволюционировала через колебания и даже противоречия. Поэтому приписывать Библии в общем то, что написано в том или ином ее отдельном стихе и, соответственно, относится к тому или иному определенному историческому моменту, необоснованно, а в худшем случае – ошибочно. Как было верно замечено,

не все мысли отдельных авторов нужно воспринимать именно как библейские и что подлинным библейским авторитетом обладают прежде всего и единственно те мысли, которые выражены в Библии, если рассматривать ее как целое со всей последовательностью запечатленных в ней открытий и с ее окончательными определениями[73].

Следовательно, речь не идет о выжимке «сущности» библейской религии, в поисках «канона в каноне», или, в нашем случае, – приняв «освобождение женщины» за clavis universalis[74]. Более подходящим и правильным представляется обращение к круговой герменевтической динамике, не насилующей и не удушающей священный текст, но позволяющей ему выражать то, что в нем есть – в характерном своеобразии, разным стилем и языком. Это влечет за собой необходимость энергично перейти от предпонимания к пониманию и еще далее, внимательно слушая и постоянно вопрошая, пока наш интерпретационный горизонт не сольется со смысловым горизонтом библейского текста. При этом нужно помнить, что Библия – это своего рода «слово Божие», хотя оно и выражено в виде «слова человеческого» и хотя в ней выставлены напоказ и рубцы низости, и знаки благородства человеческого рода. В силу этого нам нельзя уклоняться от ее вопросов и ее суда.

Верно, что «слово Божие», т. е. «Священное Писание», можно принять лишь в свете веры. Но так же верно и то, что вся Библия изложена человеческими словами, порожденными человеческим сознанием в тех или иных исторических условиях и вышедшими из человеческих уст. Следовательно, Библия как таковая должна быть предметом не поклонения, а почитания, должна не восприниматься «фундаменталистски», буквально, а интерпретироваться. Прямые, четкие, подробные ответы на вопросы, которые мы задаем сегодня – например, об отношениях полов, о роли женщины в обществе, об исторически сложившемся равенстве или различии между мужчиной и женщиной, – такие ответы мы не можем извлечь из Библии бездумно и легко.

Во всяком случае Библия являет себя нам как исторический процесс или, лучше сказать, как historia salutis, «домостроительство спасения». Согласно словам фон Рада, Библия раскручивается как свиток, снова и снова овладевая собственным прошлым и фильтруя его методом «избирательной ассимиляции»[75]. Она представляет собой текст, полученный через соединение множества текстов и их толкований, повествуя об истории, представляющей собой множество историй, и прибегая к богатой гамме литературных форм и жанров. Все эти тексты на протяжении столетий предлагают различные ключи к прочтению, пока не обретают окончательный и превосходный ключ, который в свете христианской веры зовется Иисус Назарянин.

Разумеется, это последнее утверждение характеризует определенную «веру», признающую в Иисусе Назарянине самого Христа, Господа и Сына Божия. Если быть точным, нельзя не добавить, что современные наименования Библии указывают на два различных чтения. Иудеи называют Библию ТаНаК, что соответствует сочетанию Тора + Невиим + Кетувим, т. е. Закон + Пророки + Писания. Христиане, с другой стороны, понимают под Библией книгу из двух Заветов: Ветхого, или, как сейчас иногда говоря, Первого (он соответствует еврейской Библии вместе со Второканоническими, как говорят католики, или Апокрифическими, как предпочитают называть их протестанты, книгами) и Нового, или Христианского (Евангелия + Деяния апостолов + Послания апостолов + Апокалипсис). При этой довольно сложной структуре та часть Библии, что равна для иудеев и христиан, допускает две интерпретации и оценки – пусть и взаимосвязанные, но различные.

Вместе с тем, в процессе формирования Библии, в том числе ее христианской части, сливались разнообразные тексты, отражавшие разные предания и традиции и разные их прочтения. Как отмечалось выше, на протяжении столетий эти тексты неоднократно осовременивались. Следовательно, нельзя упускать из виду, что они были постоянно связаны с жизнью реальных общин, где их не читали беспристрастно, но перетолковывали, а их содержание передавалось далее с новыми оттенками, обретая новую жизнь. Процесс интерпретации при этом не ограничивался восстановлением исходного текста, но пере-делывал, пере-ориентировал образец. Как явствует из израильской Библии, а также – по-иному – из христианской, стадия литературного редактирования никогда не считалась окончательным этапом. Это относится в первую очередь к пророчествам, хотя их характеристики распространяется на все литературные жанры Ветхого Завета, как, впрочем, и Нового (ведь и тексты Нового Завета были написаны в ответ на потребности и ожидания живых общин). Таким образом, чтобы понять настоящую композицию и редакцию библейских текстов, следовало бы воссоздать эти потребности и ожидания. Разнообразие текстов и их восприятия при разнообразии интерпретаций – взаимосвязанные явления. Тем самым «траектория» текстов Ветхого Завета продолжается за пределами его корпуса – внутри корпуса писаний, составляющих Новый Завет.

С точки зрения именно христианской веры (у этой точки зрения есть немало надежных оснований), путь, намеченный Библией и с начала мира ведущий к «эсхатону» ('έσχατον), абсолютному будущему, оставил одну из самых необычайных загадок в истории религий – «простое предсказание пустоты» (К. Барт). Действительно, в «полноте времени» (Гал 4:4) неожиданно явился Тот, кто востребовал Себе всё Писание Израиля и весь его народ и притязал владеть ими, как будто это было Его наследством. Речь идет об Иисусе из Назарета, который не только воспользовался Писанием, дабы совершить «аккредитацию» Себя и Своей миссии, указав экзегезу (Лк 24:27), но и Сам был словно олицетворенной «герменевтикой».

В свете истории Иисуса из Назарета, родившегося от жены, умершего на кресте и затем явившегося Своим ученикам воскресшим, можно по-новому, но верно и необычно, понять Закон и пророков. Поэтому уже о древнем библейском тексте первые христиане говорили: «для нас это написано» (1 Кор 9:10), «нам в наставление» (Рим 15:4; 1 Кор 10:11), «нам служило» (1 Пет 1:12). Позднее и св. Августин заявил: «Во всем, что есть в Писании, звучит Христос (Quidquid illarum Scripturarum est, Christum sonat)»[76].

Ему вторит Гуго Сен-Викторский: «Всё божественное Писание представляет собой одну-единственную книгу, и книга эта есть Христос (Omnis Scriptura divina unus liber est, et ille liber unus Christus est)»[77].

Вместе со всей своей внутренней сложностью, эволюцией и, по убеждению христиан, устремленностью к «телосу» – к «завершению», которое есть Иисус Христос, библейский дискурс по-прежнему несет в себе нечто непременное. Христианская вера, в конечном счете, не отвергая, а, напротив, выбирая определенные методы экзегезы, ставит критерием понимания Писания исключительно то, как понят, истолкован и пережит Иисус Христос в силе Духа общиной верующих в Него, т. е. Церковью.

В таком теологически, а, главное, христологически очерченном контексте Библия раскрывается в рамках направления, которое с полным правом можно назвать «персоналистическим». Это направление ощущается уже внутри самой Библии, но плохо узнается на фоне необычайного, льющегося через край богатства. Далеко не всегда принимаемый разумом и не актуализированный в истории, этот «персонализм», выходящий из забвения, принадлежит скорее будущему и в настоящем едва различим.

Поэтому феминистская критика не всегда деструктивна: у нее есть резоны, и она, во всяком случае, принуждает предполагаемую болезнь к благотворному лечению. Феминизм призывает «преобразовать» менталитет и, следовательно, поведение всех людей – еще до изменения парадигм научной интерпретации. В самом деле, согласно Библии человечество не сводится к мужскому началу, и женщина не более привязана к мужчине, нежели мужчина к женщине. Как будет подробно рассмотрено далее (гл. 3), женщина и мужчина, являясь разными «личностями», – причем в большей степени, чем каждый человек дополнителен по отношению к другому, – пребывают во взаимности разделенных людей. Конститутивно одни обусловливают других: вместе и только вместе они составляют человечество и строят его будущее.

Женщина и мужчина должны находиться в центре человеческого понимания вещей также и потому, что они находятся в центре библейского послания. Чтобы это утверждать, не нужно, как говорится, выходить «за пределы стиха» – нужно основательно и с пониманием оставаться «внутри стиха»: библейский текст не является и не может являться поводом, более или менее оправданным удобным случаем для исследований или, хуже того, для измышлений, когда не вникают в самый текст. Рассудительная герменевтика предполагает, что каждое слово прочитывается внутри стиха и идет дальше через всё более крупные единицы, образующие отдельные книги и различные их корпуса, чтобы в конце концов дойти до целостности, которая и именуется «Библия».

Стремясь к этой цели, можно и нужно привлечь все доступные методологические ресурсы, например, те, что уже давно использовались в критике текста, литературной критике, истории форм и истории преданий наряду с другими, более поздними утонченными герменевтическими подходами – анализом риторики, анализом повествования, семиотическим анализом. Разумеется, не следует пренебрегать, а можно и нужно воспользоваться в разумных пределах историей древней экзегезы, равно как историей экзегезы Средневековья и Нового времени. Но при этом следует сознавать, что каждый стих как Ветхого, так и Нового Завета, на первый взгляд весьма понятный, всё еще оставляет пищу для размышлений над бездонным смысловым богатством Библии.

Множество женщин, феминисток и иных, доказали, что они понимают это. Примерно лет пятнадцать назад в кратком введении к толкованию, написанному исключительно женщинами для Библии женщин было заявлено о необходимости изучать также контекст и его концепции:

Помимо множества исторических и социальных контекстов включенных в Библию текстов, там налицо множество литературных жанров: рассказы, стихи, законы, послания, песни и пословицы – если называть только основные жанры. Разные жанры отражают разные цели повествования: поэму не пишут по тем же соображениям, что свод законов! Разные виды материала соответствуют не только разным целям, но и разного рода воздействию на читателя ‹…›. Разные виды литературы по-разному читаются, с разными намерениями изучаются, по разным критериям оцениваются. Так, например, в случае поэмы или псалма можно ставить вопросы о метрике и метафорах, тогда как в случае рассказа – интересоваться описанием персонажей и развитием сюжета. Даже «истина» в поэзии имеет другое значение, нежели в исторической хронике[78].

Результаты, достигнутые в исследованиях Библии для женщин, подготовленной иудейками, протестантками, католичками из англосаксонского мира, имеют явно разную ценность. Однако в любом случае это «практическое упражнение в герменевтике» позволило «впервые организовать столь широкую и содержательную встречу с феминистским методом герменевтики и экзегетики – наук, целиком принадлежавших до сих пор мужскому миру»[79].

С того времени и до сегодняшнего дня пройден большой путь, но многое еще предстоит пройти. Продолжая идти вперед с полной серьезностью и компетентностью, с усердием и внимательностью друг к другу, будет нетрудно убедить себя в том, что все и каждый, женщины и мужчины – равные личности, обладающие реальным и признанным достоинством, – могут и должны сотрудничать в чтении и толковании Священного Писания и в наслаждении им. Если мы решимся парафразировать Павлов текст, к которому еще неоднократно вернемся («Нет уже иудея, ни язычника…» Гал 3:28; см. гл. 9, п. 4), то скажем так: с тайнами слова Божиего, содержащимися и предоставленными в наше распоряжение в виде слов человеческих в драгоценном ларце, именуемом Библией, следует поступать таким образом, когда быть евреем или греком, рабом или свободным, «женщиной и мужчиной» оказалось бы не препятствием, а поддержкой. Когда всё это будет достигнуто, то тогда и только тогда можно будет начать различать новое небо и новую землю.

Глава третья

Как было в начале. Женщина и мужчина «по образу и подобию Божию»

3.1. Библейская ли мудрость: «Тот, кто говорит “женщина”, говорит “порок”»?

Нужно откровенно признать, что для ряда библейских текстов, как и для всего древнего мира, «догмат» превосходства мужчин имеет, вероятно, большое значение. В противовес изощренным апологетическим соблазнам добавим, что на основе указаний Библии строго патриархально устроенные семьи и общество могли даже существенно усилить угнетение и страдания женщины. Разумеется, так было не всегда. Тем не менее, на первый взгляд, на священных страницах имеется достаточное количество текстов и подтекстов, позволяющих выдвинуть тезис о подчиненном положении женщин, установленном по воле Бога.

Вспомним, например, об Иисусе, сыне Сирахове, писавшем в начале II в. до Р. Х. На него ссылаются и раввины, хотя его Книга премудрости не входит в еврейский канон; она, однако, включена в канон христианский[80]. Сын Сирахов провозглашает следующее: «От жены начало греха, и чрез нее все мы умираем (Сир 25:27)».

Однако это не всё: «мудрец», помимо знаменитого стиха, составил длинный список пороков, где женщина украшена всеми цветами зла. Она объявляется лукавой, сварливой, ревнивой, распущенной, блудливой, а мужчину призывают не поддаваться женскому обаянию, не возгораться страстью и желанием – иначе рано или поздно он будет страдать и стенать, короче, станет несчастен (25:17, 23–29; 26:7-13).

Ясно, что сын Сирахов – мужчина и что он обращается к мужчинам, неизменно выражая мужскую точку зрения. Но если всмотреться в его книгу пристальнее, а главное, прочитать ее целиком, то можно сразу увидеть неожиданные вещи. Обнаружится, что эта мрачная картина уравновешивается, если не отменяется, щедрой похвалой женским добродетелям:

Счастлив муж доброй жены,

и число дней его – сугубое.

Жена добродетельная радует своего мужа

и лета его исполнит миром.

Добрая жена – счастливая доля;

она дается в удел боящимся Господа.

С нею у богатого и бедного сердце довольное

и лицо во всякое время веселое ‹…›.

Любезность жены усладит ее мужа,

и благоразумие ее утучнит кости его.

Кроткая жена – дар Господа,

и нет цены благовоспитанной душе.

Благодать на благодать – жена стыдливая,

и нет достойной меры для воздержанной души.

Что солнце, восходящее на высотах Господних,

то красота доброй жены в убранстве дома ее. Что светильник, сияющий на святом свещнике,

то красота лица ее в зрелом возрасте.

Что золотые столбы на серебряном основании,

то прекрасные ноги ее на твердых пятах

(26:1–4, 16–23).

Итак, резким обличениям – кстати, нередким в книгах премудростей (ср. Притч 5 и 7) – у сына Сирахова противостоит фрагмент, полный редкостной нежности и симпатии к женщине, восхищения ею и благодарности ей, вполне достойный – и не только в последних возгласах – восхитительной Песни песней.

Как нетрудно понять, сын Сирахов, пусть даже с точки зрения, которую сейчас весьма схематично назвали бы «маскулинной», обращает внимание на явную противоречивость отношений между мужчиной и женщиной, не питая при этом никаких иллюзий и не проявляя тупой фанатической пристрастности. Поэтому было бы справедливо снять с сына Сирахова поспешное и бездоказательное обвинение в женоненавистничестве. Но, к сожалению, остается прискорбная «история последствий» (Wirkungsgeschichte) его пресловутого стиха, на который в наши дни обрушивается критика феминисток: вырванный из контекста, он проник и в Новый Завет (1 Кор 11:1-16; 14:34–35; 2 Кор 11:3; 1Тим 2:11–15; 2 Тим 3:6; но: см. Рим 5:12).

Нетрудно догадаться, что сын Сирахов в этом стихе намекал на события, связанные с т. н. первородным грехом, о котором повествуется на первых страницах Библии. Как известно, согласно Библии именно к жене обратился змей-искуситель; женщина первая съела запретный плод; она подтолкнула мужа к нарушению Божиего запрета; она первая подверглась проклятию и, как следствие, получила более суровое наказание, поразившее самую суть женской природы: «Жене сказал: умножая умножу скорбь твою в беременности твоей; в болезни будешь рождать детей; и к мужу твоему влечение твое, и он будет господствовать над тобою» (Быт 3:16).

Именно ссылка на Книгу Бытия (гл. 2–3) слишком часто побуждала воспринимать этот пресловутый стих сына Сирахова как подтверждение справедливости Божиего наказания: каждая женщина как дочь Евы является чем-то вроде бича для мужчины, основной и постоянной причиной греха и, следовательно, несет главную ответственность за отпадение человека от Бога. Разумеется, из таких текстов, как Премудрость Иисуса, сына Сирахова, а в еще большей степени из Книги Бытия можно было извлечь стимулы и аргументы в пользу недоверия и презрения к женщинам, страха перед ними – короче говоря, в пользу женоненавистничества.

Но если сегодня мы, засучив рукава, серьезно углубимся в изучение, то без особенных усилий сможем установить: некоторые фрагменты Библии звучат как женоненавистнические просто потому, что воспринимаются сами по себе, изолированно и так же истолковываются. Извлеченные из спасительной динамики «герменевтического круга», они включаются в западную культуру посредством катехизисов, проповедей и христианской теологии, неизбежно приобретая таким образом негативный оттенок.

К счастью, благодаря сменяющим друг друга всё более тонким методам библейские исследования пережили период невиданного развития и совершенствования[81]. Стоит, к примеру, назвать «историю религий» (Religiongeschichte), «историю форм» (Formgeschichte), «историю преданий» (Traditiongeschichte), «историю редакций» (Redaktiongeschichte), и появившиеся сравнительно недавно структурную, материалистическую, психоаналитическую, либерационистскую экзегетики, а также, last, but not least[82], экзегетику феминистскую. С помощью этих методик в «мифических» или, лучше сказать, в «символико-поучительных» повествованиях, наполняющих Книгу Бытия, характеристика женщина менее наивна и убога: она предстает там намного более сложным, душевно богатым и достойным существом, нежели до сих пор можно было поверить и заставлять поверить[83].

3.2. Гимн творению. Человек как единство в различии и взаимозависимости женской и мужской личностей

В Книге Бытия роль, возложенная на женщину, непосредственно связана с размышлением Израиля об истории своего избранничества и союза с Богом, Которому, в сущности, он хотел служить. Один из основополагающих аспектов библейской веры в сотворение заключается в следующем: она отождествляет Бога – Творца мира в Боге – с Освободителем Израиля от рабства и, следовательно, с Богом союза с израильским народом. Ему – и никакому другому божеству или властелину – принадлежит вселенная. В таком свете в первой книге Библии, в Бытии, представлена не хроника или отчет, так сказать, отснятый на пленку, о происхождении мира и человека: это своего рода вступление, изначальное и грандиозное, к «домостроительству» (икономии), или к «истории» спасения. В его центре – Израиль и тесный союз Бога с Авраамом и его потомством.

Сегодня мы не можем позволить себе какой-то ностальгии по «фундаменталистскому» прочтению Книги Бытия, да и всей Библии. Любого, даже очень умелого «соглашателя», намеревающегося выстроить параллели между библейским описанием начала мира и научными положениями о происхождении вселенной и человека, ждет провал. В Книге Бытия мы имеем дело с «языками» и со «значениями», если угодно, с «идеями», без возможности провести их сравнение и выяснить степень их сходства с «наукой».

Речь идет не только о неуловимом характере «абсолютного начала» мира и не только об «относительных началах», непрерывно следующих во времени и в истории. Под «абсолютным началом», или радикальным происхождением вещей можно понимать событие, которое переместило «известный нам мир из ничего в нечто, из нуля во вселенную и в человечество»[84].

«Относительные начала» – это те, что происходят в процессе становления вещей и, следовательно, внутри «преходящего» – в частности, когда разворачивается история человека, – а значит, и внутри «историчности». Но идет ли речь о «преходящем» или об «историческом» начале, оно, строго говоря, не находит свое место в человеческом сознании. В самом деле, невозможно приобрести непосредственный и исчерпывающий опыт об этом начале, и, следовательно, оно навсегда останется совершенно непостижимым. «Абсолютному началу» не предшествовало ничего, и поэтому тут нельзя воспользоваться ничьим свидетельством: оно может быть лишь «выведено» рационально или же «открыто» Богом. «Относительные начала» происходят во времени и в истории, причем в континууме, который остается таковым, несмотря на все «скачки» и «разрывы».

Здесь можно возразить, что различие между абсолютным и относительными началами чуждо еврейской культуре. Возникает и проблема возможности предвидеть «относительные начала». Подобные рассуждения – крайне трудны, и поэтому мы их лишь обозначим.

Следует различать (если еще допустимо использовать эту лексику) события, т. е. начала «временные» и начала «исторические». Первые, «временные» начала относятся к физическому миру природных вещей, как, например, затмения, смена времен года, штормы и ураганы. Вторые, «исторические» события и начала суть собственно человеческие деяния, содержащие «независимую переменную» – свободное самоопределение человека. Между необходимостью, вероятностью, причинностью и, конечно, свободой неограниченное число «относительных начал» разворачивает ту казуистику, что превосходит и всегда будет превосходить тончайшие математические расчеты и модели. История обладающего свободой человека непредсказуема по определению.

Представляется, что «рассказ о сотворении мира» в Книге Бытия (1–3) по-своему выражает принцип «в начале» (Быт 1:1) (по-древнееврейски b'rešit, по-гречески έν άρχή): «абсолютное начало» неба и земли, зарождение всех вещей и тем самым их временную завязку. Здесь речь идет о событии, не сопоставимом с каким-либо другим: до этого события времени не существовало; только с него началось движение времени. Это подтверждается и подчеркивается библейским свидетельством о том, что «сотворил» – исключительно божественное действие: древнееврейский глагол bara' используется в Ветхом Завете только для субъекта Бог – «при описании любого последующего деяния, в том числе сотворения человека из уже имевшейся материи»[85].

Если «сотворение» принадлежит исключительно Богу, оно не равнозначно действию какого-либо иного реального или воображаемого субъекта, кроме Бога. Речь идет о суверенном действии, полностью свободном, обладающем безграничной мощью. С другой стороны, «сотворение» не может не заключать в себе тотальность всего, что есть: в самом деле, что еще может существовать за пределами исконного «неба и земли» (Быт 1:1)? Верно, на первом смысловом уровне библейский текст строится в большей мере на противопоставлении хаоса и космоса, бесформенности и упорядоченности, чем на противопоставлении Ничего и Бытия: укажем и на четкую идею «разделения» вещей. Однако позже, в окончательной редакции повествования о сотворении мира, относящейся ко 2-й пол. II в. до Р. Х. (между 134 и 163 гг.), во Второй книге Маккавейской (включенной в христианский библейский канон, но не в еврейский и потому именуемой «второканонической»), т. е. в эллинистическом культурном контексте, вновь будет сказано о сотворении в полном соответствии с верой Израиля: «все сотворил Бог из ничего» (2 Макк 7:28; ср. Ис 44:24); значит, Бог произвел бытие ex nihilo.

Можно уточнить, что, собственно говоря, Книга Бытия не является «повествованием», а относится к «жанру наставления»:

только в переносном смысле, т. е. согласно манере выражения и классификации жанра, можно сказать, будто в Быт 1 «рассказывается» о сотворении мира. В этом квази-рассказе отсутствует драматизм, которым отличается изложение событий в Быт 2; последнее и вправду является рассказом в собственном смысле слова[86].

Но в любом случае вместе с «абсолютным началом» Быт 1–3 охватывает ряд «относительных начал», помещенных внутрь уже начавшего свое становление космоса. Собственно «первыми рассказами о сотворении» как раз и являются главы 2 и 3 Книги Бытия, где изображаются появление первого человека, его дифференциация на мужское и женское начала, а после грехопадения и изгнания из Рая – череда жизни и смерти, добра и зла, радостей и страданий.

Такие «рассказы» можно определить как «символико-поучительные», с характерной «этиологической» направленностью. Она выражается в попытке разгадать загадку о том, как и почему появились мир и человек, почему они таковы, какими мы их видим, причем это разгадывание происходит при наличии у нас каждодневного очевидного опыта. «Этиология» – это «герменевтический круг»: средство интерпретации, когда настоящее пытаются объяснить исходя из первопричины, а первопричину – исходя из настоящего. В Книге Бытия «этиология» преследует не чисто спекулятивную цель – она хочет служить наставлением о жизни согласно божественному порядку творения. Поскольку же сей порядок нарушен грехом, то «этиология» сообщает и правила, выработанные премудростью, которая в точном соответствии с божественным планом искупления делает вполне возможным отрадное и счастливое существование перед Богом.

Подобная экспликативная направленность приобретает, разумеется, вид символа и поэтому как бы выходит за рамки логики и рациональности, ускользая в мир воображения и мифа. Культурной антропологии хорошо известны «рассказы о происхождении», прибегая к которым различные культуры пытались раскрыть тайну происхождения мира и человека. Этнология долгое время считала эти сказания иррациональными или в лучшем случае до-логическими. Прежде в научной дискуссии преобладала позитивистская схема эволюционного перехода от мифа (μυθος) к логосу (λόγος) со всеми его вариациями; она и теперь сохраняет определенное влияние. Однако сейчас все-таки можно согласиться с тем, что «рассказы о происхождении» относятся не к сфере tout court[87] иррационального, а к сфере «вне-обычного», т. е. такого, о чем можно говорить лишь в намеренно «мифологической», а значит, символической форме. Символ высоко ценится, в частности, в феноменологии и герменевтике, которые признают в нем нечто «большее, чем смысл», не сводимое к обычным правилам логики. Но символ, открывая дорогу множеству противоречивых или двусмысленных интерпретаций, связан с рискованной и затруднительной дешифровкой. И всё же необходимо признать силу, действенность, особую «резонность» символа именно потому, что он, как говорит Поль Рикёр, donne à penser – заставляет думать. Символ побуждает и вынуждает принять от его не всегда легкого и понятного смысла герменевтический вызов, касающийся проблематичной неоднозначности и красноречивого многообразия. Мы уже давно живем в мире символов так же, как в мире чувственном и духовном (Э. Кассирер). Какой лес символов раскинулся в Библии, какой огромный мир значений порождает разнообразие ее жанров и стилей, сколько и каких «шифров» – загадочных и в то же время поддающихся разгадке – кроется в ней и в особенности в Книге Бытия[88]!

Если это так, то текст Быт 1–3 не вступает в противоречие с «наукой», в частности с эволюционизмом, при этом в нем осознанно отвергаются мифологические теогонии и космогонии «язычников» (наши утверждения – не «демифологизация», а скорее интерпретация). Иначе говоря, нельзя считать возмутительным предположение, что, как уже сказано, «рассказы о сотворении» в Бытии представляют собой «результат дедуктивной игры, начинающейся с последующего опыта и экспериментирования»[89].

Теперь стало очевидным, что корпус первых пяти книг Библии, именуемый Пятикнижием, – это конечный пункт сложной и до сих пор вызывающей споры работы. Он явно «дистанцируется от собранных там преданий, передавая их новым языком в измененной форме, более строгой и скрупулезно разработанной вплоть до выбора каждой лексической единицы»[90].

В силу этого первая книга Пятикнижия – Бытие – не претендует быть прямой хроникой и еще меньше «научной» книгой, самодостаточной и авторитетной. Но благодаря своему языку и символам этот текст обладает поразительной мощью и заключает в себе

барочное развитие основной темы в произведении огромного размаха, которое с литературной точки зрения не могло быть написано спонтанно и даже не было плодом усердного построения классической совершенной гармонии. Но он является конечным результатом процесса, доведенного до пределов возможного и поддающегося прочтению, и совершенно ясно, что ему должна была предшествовать подготовительная работа[91].

На беспредельном горизонте, раскрытом Книгой Бытия, человек появляется как сотворенный или, точнее, вылепленный Богом. Он назван «Адамом», потому что взят из земли [ «праха земного»] (adamâ – глина), в отличие от всех остальных существ; к тому же он оживлен непосредственно Богом, его «дыханием жизни» (nismāt hajjīm), дабы стать «душою живою» (néfeš hajjā). Поселенный в саду, «чтобы возделывать его и хранить его» (Быт 2:15), человек всё же обеспокоен: он страдает от одиночества и потому, владея всем, недоволен. Погруженный Богом в «крепкий сон» (tardēmâ), при пробуждении человек-мужчина оказывается рядом с женщиной, помощницей ('ēzer), подобной ему, похожей на него своим видом. Ее приводит к Адаму сам Бог[92].

Не будет безосновательным преувеличением утверждать, что в этих немногих, но существенных деталях в Бытии подчеркивается принципиальное равенство в различии женщины и мужчины и вместе с тем сила и благородство их влечения друг к другу. Женщина создана не из земли, как Адам, а из «ребра», что значит из средоточия его существа. Вот почему при виде первой женщины первый мужчина, пьянея от счастья, восклицает: «Вот это кость от костей моих и плоть от плоти моей!» (Быт 2:23; ср. 29:14)

Как уже отмечалось, впервые лицом к лицу перед человеком-мужчиной как индивидом оказался не Бог, но женщина. И мужчина «своим первым ликующим возгласом приветствует женщину, а не Бога. Так человечество, двойственное и единое, предстает пусть разделенным, но близким к Богу»[93].

Первые слова, произнесенные Адамом на заре мира, обращены к Еве. Библия почти напрямую говорит нам, что появление женщины было необходимо для того, чтобы человек впервые воспользовался языком. Поразительно, что в данном случае это язык эроса, язык любви: на нем мужчина выражает самого себя как раз тогда, когда обнаруживает в женщине другое я, заставляющее его проявить себя таким, каков он есть.

Спустя несколько столетий после окончательной редакции Книги Бытия «премудрость» Израиля вновь подтвердила – конечно, не так поэтично, но с той же убежденностью: «кто нашел женщину, тот нашел счастье» (Притч 18:22).

Необычайный «радостный возглас» Адама в Книге Бытия звучит как одно из самых возвышенных и ярких выражений любви, когда-либо произнесенных на земле, как настоящее ликование влюбленного своей возлюбленной. Похоже, что Библия хочет показать, как с самого начала в мире возник и расцвел эрос. Это слово, разумеется, не библейское: оно намеренно исключено из греческого перевода еврейской Библии, вероятно, чтобы отойти от сильных языческих импликаций. В дальнейшем (гл. 11, п. 1) мы попытаемся глубже рассмотреть этот вопрос, а пока позволим себе использовать его с тем, чтобы помочь читателю лучше понять, какого рода любовь имеется в виду, когда говорится о сексуально обусловленной любви между мужчиной и женщиной.

Итак, согласно свидетельству Книги Бытия, как и других библейских текстов, для веры Израиля эрос – это не излияние силы какого-то божества, полубожества или демона, принадлежащего к политеистическому пантеону, имманентному космосу, священному как таковой. Наоборот, можно и нужно помнить, что для Библии эрос имеет божественное происхождение: он возникает по воле единого Бога, абсолютно иноприродного, но вместе с тем – Создателя всего существующего в природе. Эрос имеет «тварную» и поэтому «естественную» направленность, вытекающую из глубин человеческого существа, и обусловливает различие между мужским и женским началом; он, как взрыв, проявляется в состоянии, именуемом влюбленностью.

Учитывая тщательное построение текста и строгий отбор лексики в Бытии, следует помимо прочего отметить, что Адам как собственное имя человека мужского пола употребляется в связи с появлением женщины – другого человека, теперь женского пола (Быт 2:24; 4:25; 5:1–2). В свою очередь, первая женщина получит имя Ева (Hawah) только после рассказа о драме грехопадения (Быт 3:20). Это имя даст ей Адам, теперь объявляя таким действием, что по отношению к Еве он становится первым – прежде на это не было и намека.

Но не будем торопиться и вернемся к Быт 2. Здесь нужно принять во внимание одно немаловажное обстоятельство: древнееврейское слово adam имеет преимущественно собирательное значение и обозначает человеческий род, как и латинское homo: в большинстве случаев его следует переводить как «человечество», «люди». Так что в Бытии слово adam до появления женщины обозначало не индивида мужского пола, а человечество вообще, к тому же не дифференцированное по признаку пола. Только с бытием женщины возникает и бытие мужчины, и наоборот. Adam, т. е. человеческое существо, становится конкретным индивидом-мужчиной лишь когда оно оказывается лицом к лицу с другим конкретным индивидом-женщиной. Значит, Бог так любит мужчину, что сделал его таковым, дав ему женщину, и так любит женщину, что сделал ее таковой, дав ей мужчину – этот постулат нам представляется отнюдь не дерзким.

В следующем стихе, во время «радостного возгласа» – сразу после чуть выше процитированных слов («Вот это кость от костей моих и плоть от плоти моей!») – Адам продолжает: «Она будет называться женою ('issaâ): ибо взята от мужа ('îs) (Быт 2:23)».

Мысль о производности 'issaâ от 'îs – это народная, а не научная этимология. Но нужно обратить внимание на то, как упорно в этом стихе проводится мысль, что мужчина и женщина, с одной стороны, индивидуальны и различны, а с другой, относительно близки и по своей природе совместимы. Тот и другая существуют только тогда, когда пребывают во взаимосвязи, когда один выступает вместе с другой и наоборот. Предполагаемое сходство слов 'îs и 'issaâ – это как бы намек на то, что они равны по природе и достоинству. Эти же слова значат «муж» и «жена»: в Книге Бытия они отражают полноту человечности в человеке. «Человек» – это всего лишь абстракция: реально существуют только «мужчина и женщина», «муж и жена», как чуть раньше было сказано в Быт 1:27, а позднее будет повторено в Гал 3:28.

«Одна плоть» (basar) (Быт 2:24) – вот нежная и сильная формула, определяющая единство мужчины и женщины, которое образуют узы эроса; она утверждает и открывает для влюбленных путь в будущее и даже помогает выйти из прежних семейных отношений, где рождается и живет в детские и юные годы каждый индивид. Согласно Книге Бытия, мужчина «несовершенен» без женщины, как женщина «несовершенна» без мужчины. Они должны интегрироваться и образовать гармонию, став поистине «одной плотью», чтобы каждый и каждая стали теми, кто они есть, чтобы каждый человек стал уникальной и неповторимой личностью, действующей в атмосфере обоюдной, солидарной, радостной со-причастности. Согласно Книге Бытия, мужское и женское существа, став супружеской четой, исполнили волю Бога-Творца: дарованная Богом сексуальность и приносимое ею наслаждение, но также и налагаемая ею ответственность были и остаются под Божиим благословением.

Безусловно, «рассказы о сотворении» мира и человека не раскрывают своих богатств вне старательного и упорного исследования. Но заключенные в тексте намерения не спрятаны слишком глубоко: проникнуть в суть стихов Бытия, содержащих среди прочего предписание моногамии и благословение продолжения рода, не так уж сложно. Сексуальность, супружество, плодовитость – следствия принципа «одной плоти», вполне согласующиеся с ним. Они святы именно потому, что их пожелал и сотворил Бог. Не будет натяжкой и утверждение, что в эпизоде, где Бог представляет женщину мужчине, содержится намек на ритуальное представление супруги супругу. В «радостном возгласе» первого мужчины при виде первой женщины можно распознать своего рода «формулу бракосочетания», как вовсе не случайно в V в. до Р. Х. ее истолковал пророк Малахия (2:14–16; см. гл. 6).

Мужчина и женщина следовательно не осуждены быть по отношению друг к другу препятствием, противостоянием, бичом, а благословлены быть друг другу поддержкой, помощью, спасением. Вспомнив аристотелево замечание, примененное св. Августином к тринитарной христианской теологии, можно сказать, что согласно Книге Бытия мужское и женское начала, мужчина и женщина являются «относительными» понятиями: одно не существует в себе безотносительно к другому[94]. Нет и не может быть мужественности вне конститутивной коррелированной и солидарной взаимосвязи с женственностью, и наоборот. Относительно Адама, взятого из праха земного, и Евы, созданной из его ребра, вечно великий Августин прекрасно сказал: «Бог не сотворил каждого из них отдельно, соединив потом как чужих, но сотворил одну от другого, и бок мужчины, из которого была извлечена и создана женщина, должен указывать на силу их союза. “Бок о бок” – это объединяет идущих вместе и преследующих одну цель»[95].

И все-таки нужно честно признать: воспринимая Быт 2–3 строго буквально, нам будет трудно найти явное и, особенно, последовательное утверждение абсолютного равенства полов. Следует лишь согласиться, что там проросло зернышко персонализма и – в силу этого – феминизма. Не будет абсурдным и утверждение, будто это зернышко «является на самом деле первым в истории человеческой цивилизации голосом, поданным в защиту прав женщины»[96].

Если к единому Богу творения и спасения восходят вселенная и история, то к архетипической чете Адама и Евы – единство человеческого рода. По отношению ко всему миру Адам и Ева суть «великое исключение». Этот статус, эта единственность и достоинство по отношению к любому другому творению (см. Быт 5:1 сл., 9:6 сл.) заключается в их бытии перед Богом и в их особенных отношениях с Богом – Он их друг. Поразительно, что эта мысль, высказанная в Бытии, проходит затем через все библейские писания. Это уникальный феномен в истории всех человеческих культур, и он «представляет собой одно из величайших свидетельств универсализма древнего Израиля»[97].

3.3. «По образу и подобию божию». Герменевтический ключ к библейской антропологии

По сравнению с рассмотренным выше рассказом, полным впечатляющих образов, где на сцену выведена самая первая супружеская пара – Адам и Ева (Быт 2–3), самый настоящий incipit[98], первая глава первой книги Пятикнижия и, значит, всей Библии Израиля, а впоследствии христиан, представляет творение в совершенно особом стиле. На первый взгляд оно может показаться довольно абстрактным. На самом же деле описание дел Бога в Быт 1 – энергично, ритмизованно, логично; оно развивается в темпе крещендо и полагает всё творческое божественное деяние в рамки одной недели, завершающейся субботним покоем.

В этой удивительной увертюре, поражающей мощной, торжественной, ослепительной красотой, каждая деталь готовит нас к кульминации, которой станет сотворение человека, фактически объявленного не менее как завершением вселенной:

И сказал Бог: сотворим человека по образу Нашему (b'salmēnū), по подобию Нашему (bidmūtēnū); и да владычествуют они над рыбами морскими, и над птицами небесными, и над скотом, и над всею землею, и над всеми гадами, пресмыкающимися по земле. И сотворил Бог человека (adam) по образу Своему, по образу Божию сотворил его; мужчину и женщину (zākār neqēbā) сотворил их (Быт 1:26–27).

Вот «Великая хартия человечества», как назвал этот фрагмент Карл Барт[99]. Вот герменевтический ключ к «рассказам о сотворении мира» Книги Бытия и, в конечном счете, – вся библейская антропология. Вот смысл превосходства человека над всем прочим творением, превосходства существа, находящего в связи с Богом. Как сказал Эмиль Бруннер (Brunner) и повторил фон Рад, оно заключено в этой «грандиозной фразе, столь лапидарно простой, что трудно отдать себе отчет в том, что с нею на наших глазах рушится весь мир гностических мифов и спекуляций, цинизма и аскетизма, обожествления сексуальности и сексуального томления»[100].

Феминистка Сьюзан Нидич с не меньшим энтузиазмом добавляет: «Для феминисток, читающих Писание, нет более интересного и краткого заявления во славу природы человека и природы Бога. Мужская и женская природа внутренне присущи первоначальному человечеству и являются отблеском Бога»[101].

В Быт 1:26–27 многие вещи поражают. Например, множественное число «сотворим» и «нашему» об «образе» и «подобии», которое употребил Божественный субъект слова и дела. По всей вероятности, это не множественное число maiestatis (Его величества); не создается впечатления, что Бог говорит здесь как царь, желающий утвердить свою верховную власть или обнародовать свое решение. Множественность скорее наводит на мысль, что Бог принимает решения совместно со своим небесным «двором». Однако вне всяких сомнений ясно, что Бог сам заявляет о желании создать человеческую природу как «мужчину и женщину». Еще важнее то, что это мужское и женское человечество Бог желает сотворить по Своему образу и подобию.

Выражение «по образу Нашему» (b'salmn) подтверждается и вместе с тем истолковывается выражением «по подобию Нашему» (bidmūtēnū). В отличие от распространенного в традиционной экзегетике утверждения, слова «образ» и «подобие» в библейском тексте весьма близки по значению. Подобное словоупотребление, по-видимому, имеет целью подтвердить и усилить тезис о достоинстве человека посредством соположения родственных понятий. Здесь, разумеется, нельзя и помыслить о невозможном, кощунственном равенстве с Богом, но лишь о том, что человек в чем-то подобен Богу. Из контекста (Быт 1:28) можно заключить, что человек понимается как вовлеченный Богом в господство над природой, порученное ему по праву соработника. Человек поставлен представителем, поверенным Бога в делах управления миром, дабы взять на себя заботу о нем в качестве хозяина, но не тирана, дабы употреблять его богатства на пользу, но не злоупотреблять ими и тем более не уничтожать их.

В стихах 1:26–27 заключено также торжественное императивное свидетельство о безусловном равенстве и равном достоинстве мужского и женского пола. В выражениях «сотворим человека» в 1:26 и «сотворил Бог человека» в 1:27 слово adam имеет, как мы уже знаем, собирательное значение: здесь говорится о всем человечестве, обо всех людях. Внутри этой тотальности существуют мужское и женское начала, образуя его сущностные и необходимые компоненты. Но поскольку мужчины и женщины одинаково созданы «по образу и подобию Божию», то отсюда следует заключить, что Бог-Творец, о Котором повествуют эти главы, любит не только мужское начало мужчины, но в то же время и так же сильно – женское начало в женщине: тот и другая сами по себе и оба вместе суть высшее Божие создание, конечная цель всего творческого акта. Они нужны не для чего-то внешнего по отношению к ним, а для самих себя.

«Мужчина и женщина» – это икона, образ Божий. Но отнюдь не наоборот: Бог – это не образ человека. Мужчина – как мужчина, женщина – как женщина, мужчина и женщина – как супружеская пара: все они объявляются и являются «образом и подобием» Бога, потому что в них Бог может увидеть отражение самого Себя и, значит, может с ними говорить и установить отношения дружбы и союза.

Естественно, всё это покоится на предположении, что всякое человеческое существо позиционировано как субъект самопознания и поэтому способно познавать и самоопределяться по отношению к себе, к миру и, главное, к Богу. Но это и означает, что перед высшей Личностью, Богом, женщина является человеческим индивидом и, следовательно, личностью женского пола – точно так же, как мужчина является человеческим индивидом и, следовательно, личностью мужского пола. Женщина и мужчина «сотворены» – каждая/каждый из них, взятый/ взятая отдельно, и в то же время по отношению к другому/другой как личности. Если бы они были не-личностями, то как о них можно было бы сказать «сотворены “по образу и подобию Божию”»? Как могли бы они тогда быть слушателями и собеседниками Бога, обращающего к ним Свое слово? Идея личности – не противоправная и не преждевременная вставка в «рассказ о сотворении» Книги Бытия (Быт 2–3), или в его аутентичную интерпретацию в Быт 1 (не случайно при окончательной редакции Пятикнижия она поставлена в начало книги).

Различными, но весьма сходными способами в Быт 2:2–3, как и в 1:26–27, очерчивается контур антропологии и дается определение человечества: оно состоит из личностей и сотворено Тем, кто на протяжении всей Библии говорит о Себе «Я», т. е. говорит как личность. Он твердо заявляет о Себе «Аз есмь» и поэтому является в высшей степени личностным существом (Исх 3:14). Если человечество вошло в мир «по образу и подобию» этого Бога и реализует себя в различии и взаимосвязи мужского и женского, то это означает, что «я» человеческого рода, симфоническая взаимность «я» и «ты» и, значит, «нас», а в конечном счете и все мужчины и женщины являются отражением божественного «Я». Мужчина и женщина предстоят перед Богом как личности, дабы слушать Его и повиноваться Ему как в своей единичности, так и во взаимности. В сущности, через призму персоналистических построений, обильно рассеянных в Книге Бытия, угадывается основа неповторимого своеобразия рода человека, которое отличает его от всех существ, обитающих в великолепии космоса.

Продолжая внимательно всматриваться в библейскую картину, особенно в Быт 1:26–27, мы заметим, что в единении женщины и мужчины достигается вершина межличностного союза – эта пара, возможно, символически изображает вершину общения Бога с человечеством. Как мы увидим далее, это со всей очевидностью утверждали пророки Израиля, прежде всего Осия, Иеремия, Иезекииль, так называемый Третьеисайя и, особенным образом, – Новый Завет (гл. 4; гл. 11, п. 6).

Спустя столетия после последней редакции Книги Бытия тот же пресловутый сын Сирахов, толкуя «рассказ о сотворении» и проводя параллель между ним и историей избранничества и союза Бога с Израилем, будет взволнованно и восхищенно прославлять великое Божие дело. Вновь возвышаясь над приписанным ему «мужским шовинизмом», он напишет, что образ Божий в человеке запечатлен именно в самосознании и самоопределении, характерных для человеческого рода вообще, не исключая, разумеется, и женщин:

Господь ‹…› определенное число дней и времени дал Он им [людям] и дал власть над всем, что на ней [земле]. По природе их облек их силою и сотворил их по образу Своему. ‹…› Он дал им смысл, язык и глаза, и уши и сердце для рассуждения. Исполнил их проницательностью разума и показал им добро и зло. Он положил око Свое на сердца их, чтобы показать им величие дел Своих. ‹…› Он приложил им знание и дал им в наследство закон жизни. Вечный завет поставил с ними и показал им суды Свои. (Сир 17:2–3, 5–7, 9-10).

Если во многих культурах и религиях женщину охотно ассоциируют с землей, то Бытие связывает ее с жизнью: ее имя по природе – Ева (Hawah), «Живая», «Матерь всех живущих» (Быт 3:20). Так навсегда устанавливается материнское основание прихода в мир всякого человека. После грехопадения женщина, однако, передает жизнь в муках (3:16), но в конечном счете она торжествует над смертью, и сохранение вида – ее заслуга. Одна представительница ее потомства раздавит голову смертельного врага как самой женщины, так и всех людей, главу «змея – старейшего врага, именуемого дьяволом или сатаной». Через много веков эта победа в полном соответствии с Быт 3:1 будет провозглашена в последней книге христианской Библии – Апокалипсисе (Откр 12:9) (см. гл. 10).

Подводя итог высказанным выше догадкам, можно предположить, что именно представленный в Книге Бытия женский символ Евы парадоксальным образом опровергает тезис о внутренне присущей Библии вражебности к de dignitate mulieris[102] – естественно, если не закрывать глаза, чтобы не видеть, и не затыкать уши, чтобы не слышать. По меньшей мере, для тех времен, когда составлялись библейские тексты, Ева, т. е. изначальный образ всякой женщины, приходящей в мир, отражает женоненавистническую позицию в несравненно меньшей степени, чем можно было бы ожидать. В этом отношении говорить о якобы свойственном Библии «животном» антифеминизме просто невежественно.

3.4. Потерянный рай, или об истории человека

Можно сказать, что приведенные выше рассуждения односторонни или верны только частично. В самом деле, в Книге Бытия наряду с похвалами есть тексты, очерняющие женщину: ей приписывается, в первую очередь, пагубная роль в рассказе о грехопадении, о т. н. первородном грехе. Поскольку, согласно очевидному маскулинизму библейского автора, Адам не мог сам попасть в ловушку искушения, не мог сам поддаться соблазну змея, который был «хитрее всех зверей» (Быт 3:1), то значит, соблазну и обману могла поддаться только женщина, настолько она наивна и легкомысленна. Тем не менее, есть основания утверждать, что подобная характеристика женского начала не ставит целью внушить, будто женщина как таковая небогата умом и, напротив, богата пороками, будто у нее меньше достоинств и больше коварства, чем у мужчины. По логике игры, показанной в Бытии, женщина видится просто более любознательной, способной довериться кому угодно, даже «лукавому».

Если – согласно такому распределению ролей – женщина из соблазненной делается соблазнительницей, то, следовательно, главное действующее лицо она, а не мужчина. Одна известная феминистка довольно проницательно заметила, что в Бытии женщина не легкая и глупая добыча демона-искусителя, а человек, приступающий к действию, выбирающий познание, и поэтому именно она является носительницей культуры:

Речь идет о весьма важном вопросе, а именно, как важно понять, что быть любознательной личностью, т. е. такой, которая ищет знаний, испытывает его пределы, значит быть самой квинтэссенцией человеческой природы, находиться в рядах многих героинь и героев – носительниц/носителей культуры, породившей Книгу Бытия[103].

Представление Богом женщины мужчине, восторженные слова первого мужчины перед первой женщиной, перспектива стать «одной плотью» вызывают ликование, сопряженное с признанием друг друга различными и одновременно созданными друг для друга, с влюбленностью, брачным пиром, радостным ожиданием потомства. Но в символико-поучительном повествовании Книги Бытия должно было найтись место для «этиологического» объяснения того, как и почему между мужчиной и женщиной в реальной жизни не всегда сохраняется «райское блаженство». Наоборот, слишком часто отношения между ними омрачают ссоры, насилие, непонимание, и иногда кажется, что этого даже больше, чем «блаженства».

Объяснение, предложенное в Бытии, не наивно, а реалистично: человеческая история разворачивается не так, как хотел Бог, и не так, как в сущности хотели бы мы сами. Беспорядок и смятение, которыми мы окружены, не зависят об божественного плана, а берут начало в мятеже против Бога, вспыхнувшем в результате поражения подвергшейся испытанию свободы человека. Это поражение повлияло и на отношения между мужчиной и женщиной. Грех, совершенный совместно, не сближает мужчину и женщину, а скорее отдаляет, делая их даже врагами. Если, согласно Книге Бытия, мужчина не признаёт своей ответственности за то, что поддался искушению, и обвиняет женщину, якобы склонившую его к злу,

то мужчина перед Богом в какой-то мере отступает от того, что он сказал о своих чувствах к женщине в начале, когда получил ее от Бога (Быт 3:12). ‹…› Так между мужчиной и женщиной складываются отношения иной природы. Они, можно сказать, вступили в силу после слов Бога, обращенных к женщине (3:16). В этой новой ситуации женщина попала под власть мужчины[104].

Строго говоря, в Быт 1–3 не сополагаются два «последовательных» состояния, из которых одно, изначальное, сотворено в невинности, а другое, падшее, принадлежит истории. Цезура, разделяющая изначальное и историческое, сделана не в тексте рассказа – она отделяет канву событий, содержащую запрет, искушение, нарушение запрета, осуждение, от всей истории неповиновения, вмененной в дальнейшем Израилю и «языкам».

Мы склонны считать изгнание из Рая переходом от изначального творения к истории и, значит, тем событием, в результате которого и возникла история со всеми своими нестроениями. В результате этого перехода изначальный прекрасный мир со всеми его тварями, отданный во владение счастливой чете «мужчины и женщины», мир, о котором сказано «увидел Бог все… и вот, хорошо весьма» (wajjār' elōhīm kî tōb) (Быт 1:31), был ввергнут в кризис: ничто уже не было таким как «в начале». Отныне в космосе и внутри каждого человека обнаруживается некая внутренняя уязвимость. Не следует, конечно, смешивать вместе неверность и коварство, смертность и вину, но эти понятия всё же логически связаны и даже близки. Эта с трудом осязаемая, но реальная сфера пересечения, где парадоксально перепутались провал и успех, – она и есть свобода человека. В реальной истории изначальная гармония действительно дала трещину, распространив повсюду господство мужчины над женщиной: «к мужу твоему влечение твое (tešûkah), и он будет господствовать над тобою (Быт 3:16)».

Иисус Назарянин не зря безоговорочно отвергнет одно из самых прискорбных правил о возможности отвержения женщины, предписанного Торой, поскольку мужчины имеют «жестокосердие» (σκληροκαρδία) (гл. 7, п. 2). Только Он осмелится выступить против этого правила, напомнив, что «сначала ('απάρχης) не было так» (Мф 19:8).

Но тогда уже речь пойдет о том, чтобы привести в действие новое начало, которое сделает возможным вторжение в мир «Царства Божиего», исцеляющего и освобождающего, возвещенного Иисусом. Когда откроется горизонт спасения, тогда история Начала и «рассказы о сотворении мира», одним словом «протология», изложенная в Бытии, будет раскрыта по-новому – как возвещенная «эсхатология», т. е. прообраз будущего во главе с Иисусом. Это будущее окончательного «нового творения» «уже» началось, но «еще не» свершилось.

История о первом творении не завершается, однако, объявлением о безысходной катастрофе. Напротив, будущая заря после мрака ночи, гарантированная суверенным обещанием Бога, – это таинственная борьба и победа, которые совершатся именно под знаком женщины. Змею, проклятому «перед всеми скотами», предсказано: «вражду положу между тобою и между женою и между семенем твоим и между семенем ее; оно будет поражать тебя в голову, а ты будешь жалить его в пяту» (Быт 3:15).

По меньшей мере удивительно, что этому будущему, неминуемо драматическому, но в конце концов торжествующему, предшествует осуждение женщины, а оно в свою очередь предшествует осуждению мужчины. Последовательность трудов и дней, где жизнь женщины как супруги и матери сопряжена с угнетением и страданиями, размыкается на горизонте конечной славы. Не оставляет ли потерянный Рай по крайней мере намека на то, что его можно обрести вновь?

Библия, несомненно, говорит много больше того, о чем до сих пор мы рассуждали. Например, нарушение запрета Адамом и Евой – это «первородный грех», но вместе с тем и прототип всех грехов, которые совершали люди во все времена. Адам и Ева – это все мы, творения, созданные «по образу и подобию Божию»: данное звание ничто не сможет у нас отнять. Однако мы остается падшими, слабыми, раненными. Это состояние запечатлено в нашей плоти, оно есть часть того, что определяется как «природа» человека. Найдется ли что-то более очевидное, нежели mysterium iniquitatis[105]: испорченность человека, пропасть зла, углубляющаяся день за днем, множество палачей и жертв, проекты истребления и ставшая привычной череда ужасов?

В отличие от какого-либо манихейского или гностического дуализма и в противоположность ему, в Книге Бытия и во всей Библии провозглашается, что мужское и женское начала, плоть и эрос, материя и дух, равно как и всякая другая реальность в мире и в жизни – все они сами по себе не дурны. Поедание плода с «дерева познания добра и зла» (2:17) открыло людям глаза и привело к смерти не потому, что оно было каким-то абстрактным и вымученным прометеевым «познанием», но потому, что было добровольным «непризнанием» «тварного» характера человечества.

Экзегеты развернули широкую гамму толкований, порой противоречащих друг другу, относительно смысла выражения «познание добра и зла», употребленного в Бытии. Иногда познание отождествлялось с божественным всеведением, иногда с элементарной способностью различать добро и зло, иногда даже с познанием сексуального характера. Вероятно, не слишком расходится с намерением Библии предположение, что это самое «познание добра и зла» означает не просто «знание, что есть» добро и зло, но скорее желание «самому определить», что есть добро и что есть зло.

Но, если дело обстоит именно так, т. е. если человек действительно сам устанавливает, что есть добро и зло, ничуть не «слушая» Бога и потому не «слушаясь» Его, то из этого вытекает устранение границ между добром и злом, которые всё же должны существовать. Если бы человек обладал неограниченной властью над добром и злом, то он мог бы постановить, что зло есть добро, и наоборот, что добро есть зло. Или, что еще хуже – человек мог бы провозгласить: Ничто есть добро, или Ничто есть зло. Поставив себя таким образом вне добра и зла, т. е. вне трансцендентной и определяющей инстанции, каковой является Бог, человек в результате сделал бы себя Богом; человек стал бы божеством человека и мира. Поэтому Книга Бытия добавляет такие слова: «И сказал Господь Бог: вот, Адам стал как один из Нас, зная добро и зло» (3:22).

Что же происходит в тот момент, когда человек делает себя божеством, противоправно ставя себя на место Того, кто есть Бог живой? Извращается сама истина вещей и освобождается от оков безудержная темная сила зла. Появляется homo abyssus[106]: изничтожая Бога, человек изничтожает человека. Отменяя себя как человека, человек неотвратимо саморазрушается. Кто обвинит Книгу Бытия в том, что она прямо смотрит на то, что во все времена происходило на глазах у всех? Какие слова нужны, чтобы у нас возникло хотя бы смутное представление о горах преступлений, реках крови, морях страданий, подавляющих, наводняющих, пропитывающих землю только по вине человека – по нашей, человеческой, вине?

Как Адам и как Ева, все мы, мужчины и женщины, становимся теми, кто «знает добро и зло». Хозяева вселенной и творцы истории, мы свободны принять решение: с Богом или против Бога – и от этого выбора берет начало наше спасение или наша гибель. Самый глубокий корень зла – желание стать Богом и поставить себя на место Бога. Согласно Библии, насилие происходит, в сущности, от гибриса, горячки всемогущества, с неистовой и извращенной свободой. Именно в таком обособлении и искажении Библия видит зло, а следовательно, и страдание, ставшее одним из главных объектов критики цивилизации.

Наконец, Адам, представитель мужского пола, и Ева, представительница женского пола, «узнали они, что наги» (Быт 3:7).

Счастливые, они только что радовались открытию, что созданы друг для друга, созданы быть вместе. Теперь они ощутили стыд от того, что стоят друг перед другом. Утрата невинности означает переход от предыстории к истории и, как следствие, начало непрерывной цепи горестей и страданий. Нарушен мир с Богом – значит, расстраивается и согласие между людьми. Супружеская чета изгнана из Рая, закладывается господство мужчины над женщиной, начинается насилие также и мужчины над мужчиной – Каин проливает кровь Авеля (Быт 3:16; 4:8).

Согласно Книге Бытия на заре истории женоненавистничество пускает корни, как вредное растение, которое обволакивает и душит окружающих своим ядом. Этот факт Библия не игнорирует, придавая ему даже «этиологическую» дешифровку. Она носит, безусловно, «теологический» характер, но оттого не становится менее значимой и глубокой. Женоненавистничество есть злодеяние и одновременно наказание человечества, восставшего против плана и воли Творца. В самом разделении полов скрывается вечный риск конфликтов и страданий, а затем и утраты счастья. Всё это стало следствием того состояния, которое как таковое было предназначено для союза и блаженства. Мужчины и женщины «познают» друг друга, но по сути дела познают ошибочно. Они состязаются в чувственности, не «признавая» искренне и действенно любящего высшего владычества Бога, а только оно одно обеспечивает гармонию отношений между всеми его творениями, между мужчинами и женщинами.

Это означает, что недооценка и подчиненное положение женщин не обязательно связаны с библейским откровением и язык священного текста не всегда строго андроцентричен. С этим согласны даже некоторые феминистки, более других чувствительные к грубости и тупости мужчин.

Библия, вопреки запечатленной в ней патриархальной системе, твердо провозглашает решающую истину: женщина и мужчина являются самими собой настолько, насколько они, различаясь, поступают как личности в многообразных формах отношений между собой, поддерживая дружбу с Богом. Вот где – первое и последнее основание всечеловеческого успеха. Из того же корня произрастают уверенность в благословении и опасность проклятия. В искажении первоначальной связи с Богом в момент творения видит священный текст первопричину союза мужчин против женщин и женщин против мужчин. Другими словами, теоцентризм порождает самобытность и плодотворность особенного, персоналистического антропоцентризма Библии.

Здесь лишь сжато рассказывается о беглом и совсем не исчерпывающем прочтении Книги Бытия – в этом рассказе обойдены или, точнее, оставлены открытыми многие проблемы, в лучшем случае лишь едва затронутые. Но даже из нашего короткого рассказа можно сделать вывод, что Библия бесконечно превосходит Библию: ее прочтение и истолкование – задача, исполнение которой не закончится никогда.

Глава четвертая

Женщина и эрос у пророков

4.1. Горизонты «Завета»

Если женщина и мужчина созданы «по образу и подобию Божию», то можно утверждать, что между ними – несмотря на их бесконечное и непреодолимое различие – существует «асимметричная корреляция»: каким-то образом Бог придал «образ и подобие» и мужчине, и женщине[107]. Это теологическое утверждение, укоренившееся в экзегетике, имеет множество следствий – от онтологии через эпистемологию до этики.

Подобное положение позволяет понять, каким образом авторы Библии смогли описать отношения Бога с человечеством – через символы, среди которых выделяются заимствованные из мира человека: вспомним, например, о таких, как царь (Иер 8:19; 10:7), отец (Ис 63:16; 64:8; 2 Цар 7:14; Ис 45:10; Иер 3:4-19; Пс 2:7; 89:27), но и мать (Ис 45:10; 49:15). Но тогда не стоит удивляться тому, что отдельные пророки изображали отношения Бога с его народом, Израилем, широко используя понятия и символы влюбленности, жениха, невесты и особенно брачного союза – короче говоря, символы своего рода «эротической» связи. Посредством опыта любви, основанной на половом влечении, первоисточник которой – в Боге, но и связанной в реальной жизни с горестной чередой злоупотреблений, неудач или, хуже того, измен, – одним словом, посредством эроса со всеми его перипетиями авторы сочли достойным выражать самораскрытие и самоотдачу Бога человеку. Он оказался приемлемым и для повествования об «истории спасения».

Народу Израиля Бог дал обетования в виде союза-завета, в каком-то смысле подобно обещаниям, которые влюбленный дает своей возлюбленной, а еще больше – подобно брачному союзу супруга и супруги. На древнем Ближнем Востоке (а позднее в греко-римском мире), в том числе в Израиле, лексика, обозначающая брачный союз, делится на два взаимосвязанных семантических поля: с одной стороны, это слова, выражающие обязательства и клятву, с другой – дружбу и любовь.

Иногда полагают, что исходное значение древнееврейского слова berīt – это соглашение между равными, но на самом деле оно связано с возложением обязанностей. Договор заповедан и «поставлен» (Суд 2:20; Пс 110:9), чего, конечно, нельзя сказать о соглашении двух полностью равноправных сторон. В Библии слово «завет» (berīt) – синоним слов «закон», «предписание» (Втор 4:13; 33:9; Ис Нав 23:16; Пс 49:16; 102:18). Завет на Синае – это, по сути дела, передача народу законов и возложение на него обязанностей (Исх 24). Обязанности подтверждаются клятвой, и это придает им обязательную силу. Со временем «обязанность» (berīt) и «клятва» (w'lh) сблизились настолько, что оба слова, ранее обозначавшие разные понятия, стали употребляться для выражения идеи завета.

Это помогает понять, почему в греческом переводе Ветхого Завета, известном под названием Септуагинта, в большинстве случаев (267 из 287) более точно соответствующее оригиналу слово σπονδή по теологическим соображениям заменено словом διαθήκη, обозначающим скорее «выражение последней воли», «завещание»: оно в определенной степени воспроизводит первоначальное значение слова berīt. В греческом Новом Завете для обозначения завета тоже используется διαθήκη. Не случайно и латинский перевод Библии (Vetus Latina) переводит berīt словом testamentum, тогда как любитель классической латыни св. Иероним предпочитает foedus или pactum[108].

Завет-союз наряду с обязанностями и клятвой, как уже говорилось выше, заключает в себе дружбу и любовь. Это отражается и в политических договорах, и в библейских текстах. Нелишне добавить, что различаются два типа завета – «завет обетований» и «завет обязательств». Так, завет Бога с Авраамом и Давидом – это завет первого типа, а синайский завет – второго. «Завет обетований» подобен царским дарам и обращен к тому, кто призван верно служить своему господину; «завет обязательств» воплощает вассальную зависимость. Следовательно, «любовь к Богу» означает верность, послушание закону, покорность Ему. Заповедь «люби Господа, Бога твоего, всем сердцем твоим и всею душою твоею, и всеми силами твоими» (Втор 6:5) будто бы берет начало от клятвы верности вассала своему сюзерену.

Союз-завет Бога с Израилем на всех его этапах объявлял и утверждал Бог. Этот союз, связанный с идеей царского достоинства Бога живого, истинного властелина Израиля, приобрел статус «вечного». Но, как свидетельствуют документы древнего Ближнего Востока (а позднее также греческие), союзы регулярно возобновлялись каждый год или после произошедшего разрыва. Неверность и нарушение обязательств не препятствовали возобновлению и подтверждению союза.

Особенно важно подчеркнуть следующее: ни в одной религии, кроме израильской, нет идеи союза-завета между божеством и народом. Такая идея в принципе не допускает верности многим, как это имеет место в политеистических религиях, где можно одновременно устанавливать отношения с разными божествами. Предписание исключительной верности одному государю в политических договорах соответствует в религии Израиля исключительной верности единственному божеству. Но здесь есть и нечто большее: само творение устремлено к союзу, а союз включает творение. Тем самым идея союза формирует и унифицирует всю эту религию в ее историческом развитии – на ней настаивают ее священные тексты, определяя природу Бога и, соответственно, также природу человека и мира в плане истории и вечности. С этими установлениями можно связать понятие «асимметричной корреляции», о которой упоминалось выше, чтобы выяснить природу отношений, завязанных Богом с человеком, в нашем случае – с Израилем. Речь идет об отношениях, которые при всей своей эволюционной сложности всегда оставались неравными. «Я – Бог, а не человек» – говорит Бог у пророка Осии (11:9). В XX в. на этом с неукротимой энергией настаивал Карл Барт[109].

Отношения между женой и мужем уподобились отношениям между вассалом и сюзереном: и те и другие не оставляют места для верности нескольким сюзеренам, а тем более – для измены. На древнем Ближнем Востоке, в том числе в Израиле, вследствие асимметрии отношений между мужем и женой неравенство складывалось в пользу мужчины: муж был господином (baal) жены: только он мог с ней развестись, жена же не могла требовать прекращения супружеских связей. Брак рассматривался как своего рода союз-завет. Пророки Осия, Иеремия, Иезекииль, Второисайя соединяли понятие завета с понятием брака. Они описывали отношения и, следовательно, завет Бога с Израилем, пользуясь символикой эроса, завершающегося брачными узами. Формула, выражающая завет Бога и Израилем – «буду вашим Богом, а вы будете Моим народом» (Лев 26:12; Втор 29:12) – это юридическая формула, заимствованная из церемонии бракосочетания. В этих же понятиях Библия говорит, например, о Боге-«ревнителе», подобном мужу, ревнующему свою жену (Исх 20:5; Втор 4:24; 5:9; Соф 1:18). В противоположность брачному союзу неверность рассматривается как супружеская измена, блуд, проституция. Любовные отношения вообще и брак в частности очень взыскательны: непостоянство и уход не дозволяются. Так «эротическая» связь становится одним из самых впечатляющих символов верности Богу, свойственной монотеистической религии, каковой является религия Израиля.

4.2. Символика эроса у пророков

Напоминать о том, что пророк – это в сущности «посланник», банально, но всё же небесполезно указать на некоторые формальные признаки, характерные для библейских пророков. Во-первых, это, скажем так, рамки, использовавшиеся пророками Израиля, с их «формулой посланника» – «так мне сказал Яхве». Во-вторых, это типологический признак пророчества: «провозвестие о суде» или «провозвестие о спасении», право на которое дает «формула посланника». Наконец, – формула «божественного подтверждения», завершающая цикл божественных действий, начавшийся с «формулы посланника».

Сама формула находится в начале послания, т. к. она указывает на полномочия пророка и, значит, на задание, полученное пророком. Пророк выступает как человек, говорящий «я» и передающий свое собственное послание (словами, действиями, видениями), но его слово претендует на то, что оно есть само «слово Божие», «поэтому у послания двойной субъект: божественное я, выражающееся через я человеческое. Эти два я тождественны и в то же время различны. Таков статус посланника, говорящего от имени Бога»[110].

Что касается послания, составляющего живой вибрирующей центр библейского феномена пророчества, то оно состоит в провозвестии суда и спасения, где будущее, провозглашенное от имени Бога, будет делом Бога – истребительным или освободительным. Вводная формула «Так говорит Яхве» перекликается с заключительной формулой, или формулой божественного подтверждения – «и вы узнаете, что Аз есмь Яхве», часто вместе с формулой «самопредставления Бога».

Изложив эти соображения о форме изложения, обратимся к пророку, который первым использовал символику эроса, с пестрой и порой драматической гаммой модуляций, – к Осии (VIII в. до Р. Х.). Неизвестно, была или нет на самом деле его жена Гомерь блудницей, но известно, что она была ему неверна и что ее измены стали поводом для сплетен среди учеников пророка. Неведомо также, были ли его дети с необычными, но выразительными именами («Посев Бога» [Изреель], «Непомилованная» [Лорухама], «Не Мой народ» [Лоамми]), воистину «детьми блуда». Во всяком случае, крайне тяжелые семейные неурядицы побудили Осию говорить о нарушенных отношениях между Богом и Израилем в особых выражениях: отношения эти запятнал народ, неоднократно склонявшийся к отвратительному идолопоклонству и «впавший в блуд». В предельно страстных упреках, которые, согласно Осии, Бог-«муж» бросает в лицо своей «жене» Израилю, больше всего, наверное, поражает то, что карам за отвратительную неверность противостоят горячие уверения в любви: Бог готов всё забыть и простить, чтобы когда-нибудь новая помолвка и новое бракосочетание принесли умиротворение – на этот раз уже «для вечности».

Вот, например, какие слова вкладывает Осия в уста Бога после того, как Он гневно осудил свой народ за многие постыдные дела: «обручу тебя в верности» (2:20). И еще: «И обручу тебя навек, обручу тебя Мне в правде и суде, в благости и милосердии» (2:19).

После Осии при описании Божиих обетований Израилю к любовной символике искусно прибегал Иеремия (VII–VI вв. до Р. Х.). Множество великолепных образов в его текстах накладываются друг на друга и затем исчезают, чтобы неожиданно появиться снова. Чаще других возникают яркие, поразительные образы союза, основанного на любви, которым противопоставлены картины неверности, измены, блуда. Всё это показано с предельной выразительностью, причем можно утверждать, что тут «символ брака – важнейший символ завета»[111]. К примеру, у Иеремии Бог говорит Своему народу: «Я вспоминаю о дружестве юности твоей, о любви твоей, когда ты была невестою, когда последовала за Мною в пустыню, в землю незасеянную» (2:0).

И далее: «Если муж отпустит жену свою, и она отойдет от него и сделается женою другого мужа, то может ли она возвратиться к нему? Не осквернилась ли бы этим страна та? А ты со многими любовниками блудодействовала, – и однакоже возвратись ко Мне, говорит Господь» (3:1).

Вслед за Иеремией символику эроса воспроизвел и развил Иезекииль (VI в. до Р. Х.). То, что Осия написал мазками возвышенной и пылкой поэзии, а у Иеремии было представлено в ярких и порой скорбных образах, Иезекииль превращает в искусную композицию, полную гневного пафоса, выраженную иногда в жестоких сценах.

У Осии, как и у Иеремии «жена» Бога – Израиль, у Иезекииля – Иерусалим, ибо он олицетворяет избранный народ. В пророческом тексте Осии сразу говорится о браке, Иеремия возвращается ко времени помолвки, Иезекииль идет еще дальше – к рождению, затем к юности и, наконец, к бракосочетанию супруга и супруги (т. е. иерусалимской общины):

При рождении твоем – в день, когда ты родилась, – пупа твоего не отрезали, и водою ты не была омыта для очищения, и солью не была осоленена и пеленами не повита. Ни чей глаз не сжалился над тобою, чтоб из милости к тебе сделать тебе что-нибудь из этого; но ты выброшена была на поле, по презрению к жизни твоей, в день рождения твоего. И проходил Я мимо тебя и увидел тебя, брошенную на попрание в кровях твоих, и сказал тебе: «в кровях твоих живи!»… Умножил тебя, как полевые растения; ты выросла и стала большая и достигла превосходной красоты: поднялись груди, и волоса у тебя выросли; но ты была нага и непокрыта. И проходил Я мимо тебя и увидел тебя, и вот, это было время твое, время любви; и простер Я воскрилия риз Моих на тебя и покрыл наготу твою, и поклялся тебе, и вступил в союз с тобою, говорит Господь Бог, – и ты стала моею (16:4–8).

Иезекииль рассказывает о свадьбе подробно, словно любуясь обрядом: он упоминает об омовении, одевании, украшении возлюбленной, а уже далее рассказывается о прискорбных изменах. Однако Бог – любовник столь же упорный, сколь и страстный: то, о чем намекает Иеремия, Иезекииль провозглашает открыто: несмотря на неблагодарность, предательства и бесконечные нарушения взятых женой обязательств, Бог подтверждает свою безмерную любовь, добавляя, что его супруге (Иерусалиму) сначала необходимо раскаяться:

Я вспомню союз Мой с тобою во дни юности твоей и восстановлю с тобою вечный союз. И ты вспомнишь о путях твоих, и будет стыдно тебе… Я восстановлю союз Мой с тобою, и узнаешь, что Я – Господь, для того, чтобы ты помнила и стыдилась и чтобы вперед нельзя было тебе и рта открыть от стыда, когда Я прощу тебе все, что ты делала (16:60–63).

Нельзя не обратиться и к Книге пророка Исайи, несмотря на связанные с ней многочисленные и порой трудноразрешимые проблемы. Ее относят к нескольким авторам: к Первоисайе (VIII до Р. Х.), Второисайе (VII в.) и Третьисайе (VI–V вв.) – под именем последнего, вероятно, скрываются несколько составителей или целая пророческая «школа». Поэтому главы этой книги следует разделить на три блока: 1-39; 40–55; 56–66.

У Первоисайи брачная символика уже вполне работает, хотя бы в зародыше, и вместе с ней задается схема: верность Бога – неверность народа. Мы не можем знать с уверенностью, был ли этот пророк предшественником Осии или нет. Первоисайя жил на юге Палестины, в Иудейском царстве в Иерусалиме в VIII в. до Р. Х., т. е. приблизительно в тот же период, когда проповедовал Осия – но в Северном царстве. Сходные акценты присутствуют и у Первоисайи, однако Осия построил всё свое пророческое послание на страстной брачной символике. С другой стороны, Первоисайя, в чьих глазах Иерусалим сделался «блудницей» (1:21), призывает эту «верную столицу», «город правды» (1:21, 26) к обращению. Это обращение состоит не в бесчисленных жертвоприношениях, а в утверждении истины, помощи угнетенным, защите сирот и вдов (1:17, 23).

Второисайя последовательно и энергично воспроизводит символику эроса, уже имевшую к его времени значительную историю, и оригинально развивает ее (54:1-17). Перед заключением завета с Богом, утверждает этот пророк, община Израиля была как дева, не имеющая мужа, одинокая, бездетная, отвергнутая. Благодаря завету эта община стала супругой Господа и матерью многочисленного потомства. По ее вине супруг ушел, и она вновь стала одинокой и бездетной, подобно незамужней деве или безутешной вдове. Но Бог не забывает свою любовь – развод не окончателен, и у оставленной больше детей, чем у неплодной. Отныне примирение возымеет всепобеждающую и вечную силу.

Вот, например, как у этого пророка говорит Бог: «На малое время Я оставил тебя, но с великою милостию восприму тебя. В жару гнева Я сокрыл от тебя лицо Мое на время, но вечною милостию помилую тебя, говорит Искупитель твой Господь» (54, 7–8).

Треьеисайя не скрывает уже привычного бурного возмущения общиной-женщиной, изменяющей, предающейся блуду, рождающей незаконных детей. Но далее он щедро возвещает великолепие супружества и самой супруги («земля», город), которой окончательно овладел ее божественный супруг:

Не будут уже называть тебя «оставленной», и землю твою не будут более называть «пустынею», но будут называть тебя: «Мое благоволение»[112], а землю твою – «замужнею», ибо Господь благоволит к Тебе, и земля твоя сочетается. Как юноша сочетавается с девою, так сочетаются с тобою сыновья твои; и как жених радуется о невесте, так будет радоваться о тебе Бог твой (62:4–5).

Против этого направления пророческой традиции прозвучало достаточно несколько взволнованных возражений со стороны феминисток.

Олицетворение Израиля или Иерусалима в образе неверной жены, которая без меры и стыда блудит, оскорбило читательниц-феминисток, увидевших в этом образе тяжкое бремя «неисправимого женоненавистничества»[113]. Разумеется, пророки, вменяя в вину избранному народу и святому городу неверность Богу и последовавшую за ней череду безнравственных действий, имели в виду всех жителей Израиля или Иерусалима, а не только женщин. Но изображение обвиняемых в образе женщины показалось оскорбительным и опасным: с точки зрения этих феминисток, прибегать к «мощной обвинительной риторике»[114], изображая женщин в качестве символов злодейства и указывая на них как на неверных сексуальных партнеров, – недостойный прием. Пророки якобы просто непристойны, объявляя женскую сексуальность разнузданной, отвратительной, неуправляемой. Мотивы насилия в ряде текстов, в частности у Иеремии, «направлены против женщин и подчиняют их земным царям, судьям и отцам».

Пророки тут как будто до предела драматизируют грешную природу женщин. Это позволяет им в одном из стихов заявить, что сказать «женщина» – это всё равно что сказать «человеческое зло», и, напротив, сказать «мужчина» значит сказать «божественное добро». Иногда та или иная феминистка может признать, что использование брачной символики не лишено смысла: «описание договора общеизвестными словами, относящимися к интимной близости и любви, делает его понятным и привлекательным». Но в конечном счете негативные последствия использования такого языка перевешивают возможные преимущества.

Как это бывает, феминистки и в этом случае не во всем ошибаются и затрагивают, действительно, серьезные проблемы. На первый взгляд, используемая пророками символика эроса отражает явное неравновесие: Бог-«супруг» – естественно, мужчина, и Он добр; община-народ – «супруга» и, следовательно, женщина, и она слишком часто дурна; Бог верен, женщина исполняет роль «неверной».

И всё же полемика об отношении пророков к женщине кажется упрощенческой, если не наивной. Следует подумать о том, насколько сложно расшифровать дела и слова многих пророков, оценить исторический контекст их писаний и дать правильное истолкование. Внимание феминисток сосредоточено лишь на одном, человеческом, аспекте отношений «Бог – Израиль», а еще точнее – на образе женщины. Отступает на второй план и часто даже не учитывается и отбрасывается тот факт, что эти отношения пророки обычно понимают как своего рода отношения «эротические». И вот это отнюдь не безынтересно. Бог живой, всевышний, святой, совершенно иноприродный способен любить и действительно любит любовью, в какой-то мере подобной любви, соединяющей мужчину с женщиной и женщину с мужчиной! Разве не удивительно, что Бог Авраама, Исаака, Иакова, Бог Моисея, тот Бог, которого однажды Иисус Назарянин назовет истинным «Авва», любит именно так – «эротической» любовью?

Стоит, разумеется, уточнить, что через символику эроса пророки не намеревались приписать Богу какие-либо половые признаки, а именно мужские. Задача заключалась в том, чтобы «соотнести» Бога с человеком вообще и с Израилем в частности, т. е. с сообществом женщин и мужчин, свободно избранным и бескорыстно любимым в перспективе окончательного всеобщего благословения, которым в будущем «благословятся… все племена земные» (Быт 12:3)[115].

Феминистки всякий раз негодуют, когда образ женщины предстает на страницах Библии, в частности у пророков, в негативном свете. Но, просматривая библейские книги, разве можно не обратить внимание на многозначность образа мужчины как в добре, так и во зле, не намного отличающуюся от многозначности образа женщины? Да, в большинстве случаев подчеркивается привилегированное положение мужчины, но всегда ли его образ прекрасен и добр? В реальной жизни мужчины предают женщин… Неужели женщины и мужчины никогда не изменяют друг другу? Можно ли было, в сугубо патриархальном мире древнего Ближнего Востока, где возникла и развилась религия Израиля, из осторожности избегать символики эроса? Можно ли было, рассказывая об откровении и самоотдаче Бога человеку и конкретно Израилю, отказываться от образов влюбленного и возлюбленной, супруга и супруги, раз они влекут за собой постыдные заблуждения и злоупотребления и к тому же – оскорбительны для женщин? Разве могли бы пророки, изменяя своей «миссии» или, если можно так сказать, своему «ремеслу», отбросить шокирующие выражения о женщинах – не почувствовали бы тогда женщины себя достойно вознагражденными и не смогли бы лучше избежать соблазнов языческих культов?

Но мог ли Бог – «огнь поядающий» – не быть «ревнителем» (Втор 4:24; Соф 1:18; Евр 12:29) и делить с другими божествами и властителями сердца тех, кого Он целиком избрал для Себя? Для пророков образ женщины – это всегда образ страстно и нежно любимой и отвечающей взаимностью вне всякого благоразумия, буквально до безрассудства, образ невесты, вновь и вновь вступающей в вечный брак. Почему же такая отвага должна порицаться?

С компетенцией, достойной специалиста по Ветхому Завету, однажды было замечено, что в Библии, в частности у пророков, женские образы развиваются как в положительном направлении (жена), так и в отрицательном (блудница), так что в конце концов это раздвоение образует одну медаль с двумя сторонами. Понятие «жена», прилагаемое к народу Израиля и впоследствии перенесенное на Церковь Христову, однажды было исследовано с типично женской чувствительностью и, вместе с тем, со знаниями теолога высокого уровня: «образ супруги и бракосочетания наиболее полно и глубоко выражает ‹…› форму отношений, являющихся частью человеческого опыта. В самом деле, какие другие образы могли бы так же точно передать природу союза и встречи, которая присуща общине спасения?»[116]

Может, пришла пора напомнить, что происшедшее и описанное в прошлом нельзя смешивать с прочитанным и продуманным в настоящем. Установление измененной перспективы – одно из основных правил адекватной интерпретации текстов. Проецирование на прошлое современных желаний и предпонимания, если не сказать предрассудков, не помогает понять прошлое как прошлое и извлечь из него какие-либо полезные плоды для наших дней. Но, считая Библию дорогой откровения или даже единственной «дистиллированной» каплей премудрости, можно добыть в ней нечто ценное для сегодняшнего и завтрашнего дня. Не только каждое ее слово и каждый стих, но и символика эроса и его борения представляют собой герменевтический вызов. Этот вызов достоин того, чтобы принять его: нужно найти смысл использованной пророками символики и истолковать ее, ибо она написана «для научения, для обличения, для исправления, для наставления в праведности, да будет совершен Божий человек, ко всякому доброму делу приготовлен» (2 Тим 3:16–17).

Пророки Израиля, эти выдающиеся и уникальные личности, в своем стремлении изобразить историческое «домостроительство» отношений Бога с человеком подарили человечеству «изобретенную» и «переосмысленную» ими символику любви мужчины и женщины со всеми ее захватывающими превратностями. Расширяя и углубляя свои построения во всё убыстряющемся темпе, эти отнюдь не второстепенные библейские авторы привнесли в свои тексты эрос, дабы засвидетельствовать о безусловном самораскрытии и самоотдаче Бога – прежде всего своему избранному народу. Они подтвердили теологическое измерение эроса, намеченное в Книге Бытия, одновременно создав прелюдию к поэме Песнь песней, написанной почти что в манере контрапункта.

Глава пятая

Возвышенный «контрапункт»: Песнь песней

5.1. «Крепок, как смерть, эрос»[117] (Песн 8:6)

Как известно, контрапункт – это музыкальный прием, при котором сополагаются разные мелодии, пересекаясь одна с другой, но так, что достигается единый звуковой эффект. Все библейские тексты звучат по-разному, иногда даже один противоречит другому, но в конце концов все они сливаются в единую симфонию: это единая книга, состоящая из множества книг, но все они – о завете.

Если задуматься над предложенным нами обзором фрагментов Книги Бытия, а затем над монолитной, но трогательной символикой эроса в книгах пророков, то не вызовет удивления и Песнь песней. Через эту маленькую поразительную поэму, полную восхищения эросом в чистом виде, тоже можно проникнуть в библейский канон как в «слово Божие» несмотря на ее очевидную, если не сказать непристойную, контрастность[118]. Не только Бытие, но и пространные впечатляющие откровения об эросе в пророческих текстах подводят к восприятию этой книги: уже при чтении первых ее стихов требуется приложить усилия к тому, чтобы не посчитать странной и противозаконной аномалией включение этой книги в число священных иудейских, а затем и христианских текстов.

Очень часто – пожалуй, даже слишком часто – вспоминают изречение рабби Акибы (ум. ок. 135 г. после Р. Х.): «Множество веков ('ōlām) не стоят того дня, когда Израилю была дарована эта книга. Все книги Библии святы, но Песнь святее всех (qōdeš qodašīm)» (Мишна, Иудайим, 3, 5)[119].

Современные экзегеты почти единодушно согласны с интерпретацией Песни, именуемой «натуралистической», хотя лучше было бы назвать ее «эротической», в отличие от интерпретации, практиковавшейся от античности до Нового времени; когда преобладало «аллегорическое» толкование и отвергались все прочие. Большинство исследователей согласилось с «эротическим» прочтением Песни песней благодаря использованию общепринятого ныне историко-критического метода (в настоящей работе мы довольно часто прибегаем к этому методу, в том числе и в более широком герменевтическом плане).

Как известно, историко-критический метод исследования текста предполагает выяснение целого комплекса вопросов, касающихся его автора, времени создания, особенностей композиции, культурной среды, где возникло произведение, адресата, к которому обращается автор, источников и истории редакций. Короче говоря, этот метод изучает всё, касающееся текста – от его происхождения вплоть до того состояния, в каком он попал к нам в руки. Он ставит целью поиск того, что раскрывает подлинный смысл, вложенный в текст автором (или авторами) и окончательным редактором. Этот смысл исследователь пытается выявить, обращаясь к первоначальным намерениям автора. С другой стороны, история рецепций или, если угодно, история судьбы текста не менее важна для его интерпретации. Следует также помнить, что и при современном прочтении Песни предпринимаются попытки неоаллегорической трактовки, хотя в них таки сохраняется стремление отыскать и объяснить ее подлинный первоначальный смысл, соответствующий замыслу автора.

Естественно, при анализе этой книги мы ограничимся тематическими рамками нашей работы – синтетическим рассмотрением проблемы женщины и любви. Начнем с освещения элементарного, буквального смысла текста – эроса в том виде, в каком он вырывается с изумительных, искрящихся страниц этой маленькой, но уникальной библейской книги.

Безграничное бурное изумление, охватившее мужчину при открытии женского другого-вне-его и женщину при встрече с мужским другим-вне-ее, засвидетельствованное в Книге Бытия (по крайней мере, в Быт 1:27 и 2:23–24), о котором по-своему напомнили пророки, вероятно, и вдохновило создателя этого гимна любви и вместе с тем гимна жизни и радости, поражающего своей абсолютной подлинностью, красотой, универсализмом. Наравне с другими текстами религии Израиля – если только не в большей степени – эта маленькая книжка принадлежит к «истории спасения». Ко всеобщему удивлению она открывает пленительный оазис, заставляя его цвести посреди дикой суровой пустыни – именно в пустыню превратился наш мир, который когда-то был, порой еще может стать на несколько мгновений, а в будущем, в конце, в «эсхатоне» станет навсегда садом наслаждений – «раем». Почему бы тогда не нейтрализовать или, по меньшей мере, не уравновесить cahier de doléances[120], уготовленные некоторыми феминистками против Библии или против ее «изъянов», посредством этого необычайного воплощения «высшего начала», воплощения человечного, поэтического и религиозного, каковым является Песнь песней?

Запечатленное в глубинах бытия сотворенных существ, обетование счастья предназначило женщину для мужчины и мужчину для женщины: это звучит у главных персонажах Песни песней – юноши и девушки, охваченных любовью. Ради любви они ищут друг друга и предаются ей, словно призывая в свидетели сочувствующие им и переживающие за них землю и небо. В Песни переплетаются краски, звуки, запахи, вкус блюд и напитков, прикосновения, а с ними цветы, растения, животные, полуденный свет и темно-синие ночи, расшитые звездами Востока. Слышится и «закадровый» голос, порой это голос «поэта». Звучит и хор, вступающий как будто издалека и помогающий влюбленным. Они же, охваченные любовным трепетом, желают соединиться, живя словно внутри «магического шара», внутри собственной истории, невинные и не ведающие о жестокостях и ужасах окружающего мира, очарованные всесильным эросом, который как будто вовсе не нуждается в искуплении.

Эти персонажи, «он» и «она», называемые по-разному, но не имеющие собственных имен, оба они и каждый/каждая – отражение истории, которая в них оживляет и обновляет чудо любви: «Скажите моему возлюбленному, что я изнемогаю от любви» (5:8), – говорит она и повторяет эти слова, как припев. Ей, как эхо, отвечает он: «Встань, возлюбленная моя, прекрасная моя, выйди!» (2:10, 13).

Язык Песни в высшей степени индивидуализирован и даже персонализирован, что отражается в непрерывной смене «я» и «ты», «мой/моя» и «твой/твоя»: «Возлюбленный мой (dôdî) принадлежит мне, а я ему» (2:16).

Игра ожидания и встречи усиливается, влюбленные ищут друг друга, желая соединиться, ускользают друг от друга и друг друга находят – кажется, что во всем этом раскрываются и углубляются тайны, называемые «она» и «он», предельно близкие и всё же непостижимые для себя самих и для нас. Душевное потрясение, нежность, радость, трепет, страсть – вся гамма эротических эмоций и действий появляется и преображается в наплыве тем и образов и достигает кульминации, исполненной неотразимого обаяния: «Положи меня, как печать, на сердце твое, как перстень, на руку твою: ибо крепка, как смерть, любовь; люта, как преисподняя, ревность; стрелы ее – стрелы огненные; она – пламень весьма сильный! Большие воды не могут потушить любви, и реки не зальют ее» (8:6–7).

Эти раскаленные добела стихи были названы «мудрым венцом того, что в целом составляет песнь, а не повествование»[121]. Из них мы выделяем выражение «крепок, как смерть, эрос» ('azzāh kammāwet 'ahabâ), дабы обратить внимание на следующий момент: в отличие от широко известных переводов Библии, древнееврейское 'ahabâ мы передаем словом эрос, тогда как в греческой Септуагинте оно всегда передается словом агапа (αγάπη). Тем самым мы смогли, надеемся, лучше и яснее передать смысл первоначального свидетельства Песни и ее до крайности напряженного, головокружительного, вечного послания – «поэтического, символического и духовного послания этой литературной драгоценности Библии»[122]. В нем провозглашается неумолимая равнозначность сил, сотворивших жизнь, и сил, ее разрушающих, т. е. сил, приведших к появлению этого мира, и сил, готовых прекратить его существование.

В наши дни признаются и подчеркиваются земной, мирской, плотский характер эроса, прославляемого в Песни песней: завораживающее изображение женского тела, радостное сплетение всех чувств, раскрытие красоты без всяких запретов и без всякого одухотворения, пылкое неудержимое любовное желание и откровенное стремление его удовлетворить, когда личности влюбленных целиком поглощены томлением и жаждой соединения.

Как-то было сказано, что в Библии «самая сильная из описанных страстей – это, несомненно, любовная страсть мужчины и женщины, изображенная в Песн 1:3; 3:1–4. В ней невозможно отделить личность от nefes, наполненной страстным желанием»[123].

В рамках синтетического антропологического подхода человек в Библии обозначается древнееврейским словом nefes, что подразумевает единичного индивида, единичное живое лицо (Быт 2:7), причем удачным образом как мужчину, так и женщину. В этом свете человеческое бытие в библейских текстах представлено в своем единстве как нечто, не имеющее «я», но являющееся этим «я», испытывающим желания, также и сексуальные. Ветхий Завет в самом деле считает слепым и даже отвратительным безличный сексуальный импульс, который можно удовлетворить с помощью мерзостной проституции (Иер 2:23–24). Но само по себе эротическое желание говорит о врожденной доброте творения, о дарованной радости жизни и даже со здоровым реализмом указывает, что подобное желание находится в русле первоначальных намерений Создателя. Вечная мудрость Израиля заключена в наставлении Кохелета: «Наслаждайся жизнью с любимой супругой во все дни преходящей жизни твоей, которую дал тебе Господь, ибо такова твоя судьба в жизни и в трудах твоих под солнцем (9:4)».

К этому следовало бы добавить: Deus Abraham, Deus Isaac, Deus Iakob minime invidiosus![124]

Бог Израиля ничего не хочет отнимать у человека, и уж во всяком случае не это «радостное торжество всех чувств», в котором выражается эрос[125]. Его создатель – сам Бог! Это Он сотворил таким бытие человека, дав ему жажду счастья и способность наслаждаться, как залог – почему бы и нет? – блаженства, которое однажды по высшей своей щедрости дарует Бог человеку во всей полноте и навеки.

Не раз отмечалось, что в Песни не приводится в явном виде ни одно из известных у Израиля имен Бога и нет намека на продолжение рода, на деторождение как следствие любви. Более того, утверждалось, что ее действующие лица «не религиозны, не думают о Боге, а только о любви в совершенно безрелигиозном плане»[126].

Но смешение сексуальности и религиозности характерно для язычества, а не для библейской религии: согласно ей мир становится именно миром и любовь существует именно как любовь. Поэтому, на первый взгляд, Песнь песней – одна из самых языческих библейских книг. Однако почему реальное присутствие Бога равнозначно четко выраженным мыслям о Боге и присущим Ему именам? Между тем, если причислять Песнь, как это уже делается, к книгам Библии, называемым «премудростью», то можно отметить, что для подобной литературы, переживавшей расцвет на всем древнем Ближнем Востоке, не характерна откровенная религиозность (хотя израильская Библия, естественно, вся пронизана спонтанной связью с верой). Так почему же в Песни песней отсутствие имени Бога должно действительно означать отсутствие Бога?

С другой стороны, в Песни имя Бога один раз как будто произнесено, хотя бы в усеченной форме в выражении «пламень Яхве (šalhebetjah)» (8:6). Можно предположить, что не случайно, а с полным сознанием причины и с деликатной скромностью, не загромождая текста, тут названо Имя великого тайного Творца всех проявлений любви[127]. Не лишено значения и то, что Имя было названо, как уже отмечалось, в самом возвышенном фрагменте Песни. Но ведь присутствие Бога и зажгло пламя эроса, загоревшееся «в начале» в Адаме, загоревшееся тогда и только тогда, когда он в первый раз увидел перед собой Еву – женщину, которую Бог извлек из него и привел к нему (гл. 3.2). Не было ли так, что Адам, бывший до того момента существом собирательным, стал тем, кем ранее он не был, – человеческой личностью мужского пола перед человеческой личностью женского пола? Тогда он и произнес свои первые слова, и это были слова любви.

Эрос, переливавшийся через край в радостном возгласе Адама, всегда звучит в истории, звучит всякий раз, когда сердце человека захватывает, пронзает изумление от открытия любви к другому-вне-его, к женщине (Быт 2:23). Не будет преувеличением и тем более произволом, если приведенную выше интерпретацию (гл. 3.2) отнести к женщине и если вложить в ее уста – в совершенной взаимности – слова первого мужчины, как будто и она ликующе восклицает, потрясенная встречей с другим-вне-ее, с иным, но подобным ей, вместе с ней предназначенным быть одним-с-другой и одновременно одним-для-другой: «Теперь он кость от костей моих и плоть от плоти моей!»

Если теперь мы соединим тонкой, но крепкой и сверкающей золотом нитью Песнь песней с Книгой Бытия, протянув ее через книги пророков, то почему нельзя отнести к Богу-Творцу и сотворение эроса? Он существовал уже в самом начале, но проявляется снова и снова в каждой женщине и в каждом мужчине, охваченных восторгом такого рода любви. Но откуда должен был появиться этот эрос: из первобытного бессмысленного хаоса, из бесформенной и не осознающей себя материи, из неведомо как устроенной природы, которую приводит в порядок разве что эволюция? Или же от Некоего таинственного, пожелавшего наложить печать Своей мудрости и даже Своей идентичности также и на любовь эротическую?

Песнь песней, прославляющую сексуальность как реализацию человеческого бытия, захватывающую и приводящую в восторг человеческую личность всю целиком, можно воспринимать и как открытый непоколебимый протест против сложившегося в реальной истории уклада отношений между мужчиной и женщиной: против грубости и обмана, эгоизма и корысти, угнетения и порабощения, против оборотной стороны эроса, его извращения, которое представляет собой удаление от Бога. Напротив, сияющая чистотой картина, изображенная в данном библейском документе, возвращает эрос первозданному творению: это становится как бы возвращением в Эдем невинности, когда еще не было греха и смерти и любящие относились друг к другу согласно намерениям Бога, когда не знали иного, кроме сердечной нежности, великодушной жертвенности, освобождающего альтруизма.

5.2. Существует ли примат эроса в женской субъектности?

Любовь, проявляющаяся как эрос, изначально заключает в себе нечто божественное. Об этой форме любви говорится на многих страницах Библии, но особенно ярко она светится в чистом кристалле Песни песней, где нет ни капли женоненавистничества, ни малейшего следа неуважения, недоверия, презрения к женщине. При этом женщина говорит в этой книге более богатым и выразительным языком и устремляется к мужчине даже с большей страстностью, чем он к ней. Это волей-неволей признают и феминистки. Признавая, что во многих других частях Библии сексуальность, вообще говоря, трактуется как явление, требующее осмотрительности и самообладания, они согласны с тем, что ее нужно обуздывать сурово и энергично: особенно это относится к женщинам. Но в Песни, напротив, как пишет одна феминистка,

исследуется и воспевается человеческая сексуальность, содержится ряд весьма специфических утверждений относительно женской сексуальности, оспариваются некоторые традиционные каноны красоты, совершенно определенно подтверждается право женщины и мужчины любить того/ту, кого избрало их сердце, не обращая внимания на нормы господствующей культуры[128].

Наверное, слишком категорично утверждать, что в Песни песней «мужчина не берется в расчет»[129]. Но тут только женщина, среди всего прочего, восклицает: «Я принадлежу другу моему, и ко мне обращено желание его (tešûqatô)» (7:11; ср. 2:16; 6:3). Как будто для контраста здесь сделан вполне ясный намек на Быт 3:16: «К мужу твоему влечение твое (tešûqah), и он будет господствовать над тобою» (ср. гл. 3.3).

Не случайно именно женщина, охваченная любовью, вовсе не вспоминает о первородном грехе. По крайней мере, она оставляет за скобками наказание, наложенное только на нее, согласно которому в силу того же эроса она должна бы подпасть под господство «другого-вне-ее» – мужчины. Чтение Песни, как ранее Бытия, в контексте взаимоотношений женщины и мужчины может и должно уравновешиваться осознанием «подчиненности», налагаемой эросом на влюбленных. Поэтому допустимо предположить, что, по всей вероятности, и мужчине в подобной ситуации тоже могло бы быть сказано: «К жене твоей влечение твое, и она будет господствовать над тобою».

И воспылавший любовью мужчина тоже может и должен воскликнуть: «Я принадлежу подруге моей, и ко мне обращено желание ее».

Есть основания предположить, что из сопоставления Быт 3:13 и Песн 7:11 не следует делать вывод, будто эти два библейских стиха исключают друг друга: оба они истинны как разные измерения или как аспекты человеческого существования.

Признавая сложность филологических и интерпретационных проблем, которые ставит перед нами многоцветная мозаика и расплывчатый рисунок Песни песней, можно с полной уверенностью заключить, что ее самый сильный и наиболее четко очерченный персонаж – женщина. Как уже отмечалось, именно она, а не мужчина «главное действующее лицо Песни, невзирая на маскулинизм Востока, где возникла»[130].

Равенство мужского и женского начал в Песни представляется неполным: в ней заметен дисбаланс, но в пользу женщины. Голос женщины, ее переживания, избыток ее чувств, пылкость ее страсти, полифония ее сердца и ума изображены с поразительной естественностью, без малейших натяжек. Как уже отмечалось, «ни в одной другой книге Писания мысли, фантазии, желания и слова женщины не переданы с такой силой. Даже представляется, что Песнь песней, являясь частью канона, выражает религиозное учение в изложении женщины»[131].

Вне сомнения, женщина, а не мужчина – главный персонаж этой Песни, возникшей вместе с тем на древнем Ближнем Востоке. Кажется, что андроцентризм с его «убранством» в виде патриархата принадлежит к другому миру, точнее – к антимиру, антиматерии. Несомненно общеизвестно, что подлинная история эроса, любовной пары, отношений между женщиной и мужчиной из плоти и крови не всегда была и не всегда будет соткана из счастья, вдохновенных экстазов, ежедневных идиллий. С другой стороны, реальная история человечества никогда не представляла собой и никогда не будет представлять лишь море слез и крови, обмана и насилия. Во все времена и во всех уголках земли воспевали и будут воспевать любовь с ее радостями и муками как праздник ее весны, пьянящий жар ее лета, печаль ее осени, траур ее зимы.

Отвечая на усердное вопрошание Библии, можно задать вопрос: разве особое величие женщины, воспетое в Песни песней, не вытекает в конечном счете из ее способности любить? Женщина, униженная и оскобленная во все времена и во всех культурах, в Песни берет реванш. И берет его раз и навсегда – в первую очередь благодаря присутствию в Священном писании иудеев и христиан этого маленького, полного страсти, несравненного шедевра. Благодаря этой драгоценности, принадлежащей всему человечеству, при всем почтении к книгам Бытия и пророков, с которыми Песнь связана живыми нитями, женщина в полном смысле слова совершила гигантский шаг вперед: очевиден огромный и необратимый прогресс в том, что связано с ее открытым и недвусмысленным признанием как особого рода субъекта. Персонализм, в особенности женский, может найти в Песни песней мощное подтверждение – как поэтическое, так и богословское.

Дело здесь не только в отсутствии какого-либо дуализма, характерного для библейской антропологии вообще, и не только в синтетичности библейской лексики в частности, где, как отмечалось выше, слово nefes обозначает любого конкретного индивидуума, будь то мужчина или женщина. Женщина в Песни – это «я» во всей его полноте, любящее «эротической» любовью. Она – не тело-«объект», которое можно подчинить и использовать, изнасиловать и бросить, но тело-«субъект», исполненное желания и страсти, воли и решимости. Она не предлагает себя, как распутница, чтобы соблазнить и поиграть с огнем; она не разжигает страсть, не загораясь ею; она не являет искусство завоевания и господства, коварства и потребления. Здесь женщина не покупает, но и не продается. Она призывает к сбору урожая, к работе над «я», к вовлечению всех сил своего существа в том единстве, где эрос способен примирить и соединить физическую природу и интеллект, сладострастие и чувства, стяжание и жертвенность, опьянение и покой.

Не опасаясь впасть в анахронизм, можно открыто признать, что женщина в Песни песней – это по своим качествам и достоинству личность.

В то же время в связи с Песней так же, как и в связи с «феминистскими» или, точнее, «персоналистическими» семенами, разбросанными в рассказах о сотворении (их слишком часто отбрасывают или забывают), мы вынуждены не без горечи признать наличие некоторого «программного» герменевтического искажения. С болью приходится признать, что аллегорическое прочтение Песни песней было принято как ad usum Synagogae[132], так и лишь в ad usum Ecclesiae[133]. При всех добрых намерениях и даже при всех великих плодах, собранных отцами Церкви и мистиками, можно сделать вывод, что не только раввинистическая, но и христианская экзегетика не перенесла духовной плотскости и плотской духовности этой ошеломляющей симфонии сексуальности, лиризма и религиозности. В итоге экзегетика поставила задачу скрыть это, истолковав Песнь песней в сугубо аллегорическом ключе. В наши дни не нужно быть экстремистом, чтобы спокойно заявить: «Представляется довольно бессмысленным по-прежнему мучиться сомнениями по поводу того, что нам показано в Песни: любовь человеческая или любовь божественная? Человек или Бог? В ней в необычайной любви сплетены обе эти возможности»[134].

Да, разумеется, эрос, сексуально окрашенная любовь мужчины и женщины, отличается от агапы, любви-милосердия. В новозаветном контексте эрос и агапа – это качественно различные виды любви, но, как мы увидим далее (гл. 11.8), они дополняют друг друга, хотя никогда не смешиваются и не подменяют одна другую. В то же время в Песни песней

жар чувственной любви так прекрасен, так свободен, настолько не заслуживает презрения, что ее огненный язык можно принять за язык любви Бога. С другой стороны, единение с Богом можно переживать настолько полнокровно, настолько по-земному, настолько страстно и бурно, что для его выражения требуется найти самый полнокровный из всех человеческих языков, а это только язык любовного экстаза[135].

Вплоть до наших дней никто, за очень редкими исключениями (можно вспомнить, например, Теодора Мопсуэстия), не хотел допустить, чтобы в Его книге, в Библии, Бог говорил на свежем, реалистичном и в то же время пылком языке влюбленных. Долгое время отказывались и признать, что на таком же языке – в свое время и по-своему – можно, как свидетельствует сама Библия, говорить о Боге (см. гл. 4.2). Один из величайших христианских авторов всех времен и большой мастер аллегории Ориген был совершенно прав, когда заявил: «Блажен тот, кто проникает в Святое, но блаженнее тот, кто проникает в Святое святых. Блажен понимающий и поющий песни из Священного Писания, но блаженнее понимающий Песнь песней» (Гомилия на Песн I, 1: P[atrologia] G[raeca] 13, 37).

Лишь кажущимся парадоксом является тот факт, что с гениальным древним экзегетом соглашается современный «неверующий» поэт Гвидо Черонетти: «Песнь песней – это святое святых, это Писание, обжигающее руки»[136].

Конечно, трудно до конца согласиться с утверждением, что первоначальный древнееврейский текст, вероятно, с минимальными исправлениями, долгое время оставался непонятен в своем «сыром», буквальном смысле и поэтому его не только обесцветили, но и им манипулировали – с целью сделать его последовательно антиэротическим. Еще менее убедительно такое заявление: «Нет никаких сомнений в том, что идеологию Песни следует определить без всякого преувеличения как типично “феминистскую” в современном, светском смысле эмансипации женщины»[137].

Нет необходимости быть феминисткой, к тому же радикальной, чтобы обвинять в маскулинной предрасположенности, привычно исказившей многие стихи Библии, первоначально благосклонные к женщинам, пламенные страницы Песни и объявлять их двусмысленными, и чтобы сводить их к аллегории с целью оправдать реальный дисбаланс, присутствующий в отношениях полов. С другой стороны, какой гнев и какое неистовство вкладывает иная феминистка в призывы уничтожить историческую несправедливость в этих самых отношениях между мужчиной и женщиной, при этом не принимая всерьез освободительное послание Библии! В конце концов оба фронта – тупой маскулинный и радикальный феминистский, отказываются рассматривать самих себя с точки зрения Писания и особенно с точки зрения этой смиренной и возвышенной «книжечки» об эросе и женщине, отказываются задавать самим себе критические и вдохновляющие вопросы, присущие серьезному «обращению».

5.3. Парадокс «неопределенного определения» и аналогия между эросом человеческим и божественным

Авторство Песни песней не раз приписывалось женщине. На древнем Ближнем Востоке не только допускалось, но даже считалось предпочтительным, чтобы песни о любви сочиняла именно женщина. Это относилось и к Египту, наложившему определенный отпечаток на Песнь.

В культурном пространстве Израиля женщина часто была мастерицей в воспевании любви и войны, в частности, при встрече воинов, вернувшихся с полей сражений. В погребальном пении тоже первенствовали женщины. В Израиле женщины иногда объединялись в певческие и танцевальные группы (Суд 21:19–21; Иер 31:3–4). Но достаточно ли этих аргументов для доказательства того, что автором Песни песней была женщина? Только что процитированный исследователь, разделяющий эту точку зрения, стремится превратить этот библейский документ в апологию эроса, способного в целом на верность, но одновременно свободного, не узаконенного, лишенного каких-либо внешних связей, не подчиняющегося социальным требованиям, – одним словом, бунтарского. Всё это якобы делает Песнь «самой “небиблейской” из книг Библии»[138].

Более мудрым и плодотворным нам представляется герменевтический подход Поля Рикёра. Избавившись от рабского следования историко-критическому методу, но по-прежнему высоко оценивая его эффективность, Рикёр четко различает понятия «эротическое», «брачное» и «супружеское». Первое понятие – «эротическое» – шире и неопределеннее, чем «брачное», которое обозначает любовную связь между женщиной и мужчиной, но не совпадает с понятием «супружеское». Последнее имеет публичное, социальное, юридическое значение и не обязательно предполагает взаимное чувственное влечение. В Песни песней, продолжает Рикёр, в качестве ключа для расшифровки более подходит понятие «брачное», нежели «эротическое» и тем более «супружеское» (это не требует отказа от очевидного смысла текста)[139]. К тому же эта гениальная «книжечка», посвященная брачному аспекту эротической любви между женщиной и мужчиной, по своей литературной структуре выходит за пределы какой-либо определенной социокультурной среды, тем самым приобретая новое спонтанное значение. «Эротическое» начало, источаемое текстом или, если угодно, запечатленное в букве Песни, «заставляет думать» о находящемся вне текста. Это еще раз доказывают отдельные неопределенности, о которых уже упоминалось: отсутствие собственных имен персонажей, невозможность установить место речей и событий, неясность времени происходящего.

Женщина, девушка, влюбленная, возлюбленная – кто она? Пастушка, крестьянка, горожанка или просто «она»? Слово, которым она зовется, – Суламита, или Суламмита, или Шуламита (7:1) – кажется необъяснимым: это не настоящее имя. Может быть, нас отсылают к 3 Цар 2–4, к Сунамитянке, девушке, пытавшейся «согреть» уже старого Давида? Или же – к Суламифь, женской форме имени Соломон, что могло бы указывать на девушку, принадлежавшую великому царю (см. 3:7-11)? Значит, персонаж-мужчина – это Соломон? Или пастух, или городской житель, или некий влюбленный, супруг, любовник, или просто некий «он»? В Песни упоминаются матери (дочь говорит о своей матери – 1:5; 3:4 и о матери возлюбленного – 8:5); упоминаются ее братья и сестра (1:5; 8:8–9). Присутствуют также некие девушки, именуемые «дщери Иерусалимские» (3:5; 5:8; 5:16) и «дщери Сионские» (3:11). Но нет отца… И это не может не удивлять, поскольку произведение создано в мире, который упорно считается маскулинным и патриархальным.

Многие фрагменты Песни, хотя они и отмечены тщательно выписанными деталями, представляются туманными; порой эти фрагменты возникают как сон или в них рассказывается о сновидении (3:1, 7-11; 5:2). Ученые спорят, есть ли где-нибудь намеки на «акт» любовной связи, и не могут определенно указать на такой стих. Может быть, подобный намек содержится в этом фрагменте: «Пришел я в сад, сестра моя, невеста; набрал мирры моей с ароматами моими, поел сотов моих с медом моим, напился вина моего с молоком моим» (5:1).

Но написанное сразу после этих слов – «Ешьте, друзья; пейте и насыщайтесь, возлюбленные», – не опровергает ли то, что якобы имелось в виду в начале стиха?

Не помогает ответить на поставленный вопрос и следующий отрывок: «Мой возлюбленный (dôdî) пошел в сад свой, в цветники ароматные, чтобы пасти в садах и собирать лилии. Я принадлежу возлюбленному моему, а возлюбленный мой – мне; он пасет между лилиями» (6:2–3).

Так можно ли найти надежный ответ? Не случайно уже отмечалось, что нигде в Песни не описывается эрос, который «свершается», – он только воспевается. На самом деле важно не свершение соития, о котором нигде не написано, не рассказано, но обетование: его мы предпочитаем называть призывом к союзу. Вот, например: «Положи меня, как печать, на сердце твое, как перстень, на руку твою» (8:6), печать, «которая накладывается на душу жениха, на душу того, чья плоть, склонная к физической близости, только воспета. Но когда бракосочетание воспринимается эротически, плоть становится душой и душа плотью»[140].

Так что же? Значит, в Песни мы сталкиваемся с преднамеренной «определенной неопределенностью» персонажей, пространства и времени, живых существ и неодушевленных вещей, тогда как всю ее пронизывает и формирует патетическое любовное заклинание? А если так, то не увидим ли мы там прежде всего удивительный парадокс, где естественно сплетены четкие знаки и расплывчатые очертания, явные жесты и тайные загадки, чарующие слова и ускользающие значения, похвальный жизненный опыт и необъяснимые ситуации, яркие эпизоды и неуловимые видения?

Великий микрокосм Песни, где до всего как будто можно дотронуться рукой и ничто не стоит на прочном основании, рождает и вопрос об определении «литературного жанра»: что это – повествование о пережитом или настоящая маленькая поэма? Можно охарактеризовать ее и как своеобразную, оригинальную поэтическую форму – эпиталаму, которую можно декламировать. И всё же любые гипотезы, даже самые изобретательные, не помогут определить ее специфическую внутреннюю структуру: пять, шесть или семь главок под заглавиями, пролог и заключение?

Утверждать, что статус Песни песней как «определенной неопределенности» не случаен, а был задуман заранее, недостаточно. Относительно такого текста, как Песнь (в его нынешней редакции), нужно выяснить, не основывается ли его композиция – плод спланированной работы – на характеристиках описанного в нем эроса. Вероятно, природе эроса, как это ни парадоксально, не присуще противостояние противоположностей, что в своей манере гениально описал Платон (см. гл. 11.2). Богатство и бедность, нехватка и полнота, поиск и утрата, всплеск эмоций и всегда недостаточное удовлетворение – эти и многие другие противопоставления, может быть, буквально не отражены в Песни, хотя допускают расплывчатую гамму интерпретаций, поразительную герменевтическую пластичность.

Не менее правдоподобно предположение, что специфический статус Песни, с одной стороны, придает ей всеобщий характер, с другой, делает ее доступной любой влюбленной паре. Такая пара может декламировать ее в собственном уединении, ведь она поистине написана для них. Влияние неопределенной конкретности, вероятно, не только раскрывает «эротическое» в «брачном», как настаивает Рикёр, но и, как добавим мы, даже включает «брачное» в «супружеское».

Различать «эротическое» и «брачное» безусловно полезно, так же как не смешивать «брачное» и «супружеское». Это правило способно и ослабить, и усилить эротический поток, охвативший в Песни женщину и мужчину, трепещущих от страсти друг к другу и наполненных желанием стать друг для друга всем. К сожалению, в исторически сложившемся положении «падшей» твари возникло «эротическое» начало, исключающее «брачное». Стоит вспомнить о гомосексуальной эротике, не говоря уж о патологических извращениях. Взятый сам по себе эрос может превратиться в распущенность, если он не направлен на личность «другую-вне-меня», если мужчина не относится к «своей» женщине с любовной страстью и ответственностью и, аналогично, если женщина не устремлена с такой же любовью к «своему» мужчине. Между эготизмом Нарцисса и эротической расточительностью Дон Жуана есть целая гамма пороков, которые Библия знает и не утаивает.

Оставаясь в пределах религии Израиля, а также религии христианской, необходимо еще раз напомнить, что «эротическое» начало само по себе стремится к «брачному», равно как и «брачное» не отделяется от «супружеского». Песнь концентрируется вокруг «брачного»: можно ли заявить, что она равноудалена от «сексуального реализма» и «супружеского морализма»?[141] Но зачем «супружеству» хвалиться «морализмом»? Разумеется, в Песни влюбленные не говорят ни о супружестве, ни тем более о детях. Кажется, что они подвешены внутри упомянутого выше «магического шара», где озабочены исключительно друг другом. Но всё это относится к любви statu nascenti[142], к той ее стадии, когда она именуется влюбленностью. Песнь раскрывает ее, так сказать, феноменологию, тот пламенеющий эк-стаз ('έκ-στασις), знаменующий выход из самого себя и направленный к эн-стазу ('έν-στασις) – соединению с другим-вне-меня.

Верно, что Библия в других местах содержит апологию супружества и воздает хвалу брачным узам и супружеской верности (см., например, Втор 22:13–29; ср. Притч 5:15–23; 6–7; 31:10–31). История спасения началась с божественного творения и напряженно устремляется к ее спасительному завершению. В этой истории строятся женская и мужская идентичности как различие во взаимосвязи и взаимосвязь в различии: две личности соединяются в «одной плоти», движимые захватывающей силой эроса. Почему же мы должны в принципе исключать и не должны ждать – благодаря динамизму, заданному тем же эросом, – публичного, социального, правового признания того, что именуется браком или супружеством?

По мнению Рикёра, те же самые аспекты Песни, заставляющие говорить о ее парадоксальной «конкретной неопределенности», «оставляют ее открытой для множества интерпретаций, среди которых найдутся и различные аллегорические прочтения. Их тоже множество, и между ними есть противоречия»[143].

Разнообразные метафорические, символические и аллегорические толкования мы предпочитаем собрать под знаком аналогии[144]. Как удачно было сказано,

человеческая любовь рождает восприятие многоразличных способов выражения Любви, но не наоборот. Среди них – аналогия, принятая для Песни песней, где сияет высший смысл; он не существует сам по себе и не настолько силен, чтобы подавить или отменить отправную точку текста – человеческую и брачную. И опять-таки правильное восприятие символа не позволяет нарушить равновесия, сведя Песню к обычной любовной лирике или превратив ее в теологический призрак. Она имеет и плотский, и теологический характер: история двух влюбленных через новые значения может обрести и брачную связь, и любовные метафоры[145].

Подчеркнем, что именно «эротика» текста породила столько разнообразных толкований, а не наоборот. В самом деле, древние евреи видели в его персонажах – в возлюбленной и возлюбленном – аллегорическое изображение общины избранного народа, с одной стороны, и Бога Израиля, с другой. В превратностях же любви женщины раскрывалась история падений и обращений Израиля. В свою очередь христиане увидели на тех же страницах изображение Церкви (или отдельной человеческой души) и Господа и Спасителя Иисуса Христа (главы 8.6 и 11.5). При подобных переложениях, естественно, менялись пространства и времена, где и когда праздновалось торжество любви: у иудеев это места и часы отправления культа, у христиан – литургия, таинства (особенно крещение), молитва, монашеские упражнения, мистика.

Каким языком могли воспользоваться, например, мистики, дабы рассказать о своем неописуемом опыте общения с Богом? Может быть, они должны были молчать, пребывая во мраке, в тумане непознаваемого и невыразимого, которое для них было реальнейшим и абсолютно бесспорным? Любовное свидание с Богом в своей высшей точке осталось бы безмолвным, бессловесным, не способным сообщить что-либо о собственной поразительной уникальности, не приди смиренно на помощь плотски роскошная «брачная эротика» Песни. С другой стороны, пламенный опыт мистиков может пролить глубокий смысл и на эти земные яства, наделив их духовной глубиной и неожиданными озарениями. Не нужно лишать «эротическое» его силы, чтобы оно уступило место, например, «аллегорическому», но и «аллегорическое» не должно рассеяться, чтобы «эротическое» навязало всему свое буйное богатство.

Если это так, то не будет ошибочным (хотя, несомненно, будет недостаточно полным и исчерпывающим), завершить наши рассуждения выводами известной феминистки:

Если бы не существовало Песни, в Библии преобладали бы истории, где женщины считали свою сексуальность наказуемой, в чем-то скандальной, предназначенной единственно для продолжения рода и не дающей им возможности получить сексуальное удовлетворение. Преобладали бы рассказы, где их роль вторична, т. к. в репрессивном обществе с ролями, распределенными согласно половой принадлежности, они занимали бы всегда подчиненное и маргинальное положение. Благодаря Песни песней женщины обнаруживают в Библии разрешение экспериментировать, наслаждаться, желать в сфере эротики. Песнь нацелена на восстановление равновесия в отношениях женщины и мужчины, она побуждает к замене господства на взаимность, замене зависимости и враждебности – на взаимозависимость, замене притворной сентиментальности – на глубоко переживаемую любовь. Она прославляет в сексуальности эротическое удовлетворение, а не только продолжение рода; предписывает нам не подавлять любовь, позволить отношениям идти своим путем и раскрываться во всей полноте; побуждает не осложнять их предрассудками, соображениями о том, что принято и не принято в половой связи, что делает или не делает нас таким партнером, «каким следует быть». Современным мужчинам и женщинам полезно читать и перечитывать этот текст и серьезно над ним размышлять[146].

Именно из Песни песней можно усвоить, что женщина и мужчина – это прежде всего, хотя не только, их сексуальность. Они также, хотя не только, являются индивидуумами, стремящимися друг к другу в земной радости. Они также, хотя не только, предстоят друг перед другом вместе с другими и для других. Если читать Песнь углубленно и в связи с другими книгами Библии, то можно почувствовать, с какой экзальтацией Израиль и христиане поклонялись Богу, в частности пророки: для них Он настолько божествен, что способен любить «эротической» любовью, подобной той, что влечет женщину и мужчину (при этом Бог действует сообразно с Собой, со своей трансцендентной, не сопоставимой ни с чем божественностью). Та же Песнь, но не только она, поучает нас, как облагораживается эрос в священных текстах иудеев и христиан, где Бог предстает Творцом и Спасителем, совершающим акт самораскрытия и самоотдачи силой любовной страсти, подобной той, которая поражает и очаровывает женщину и мужчину, побуждает их стать теми, кто они есть, превратившись в «одну плоть». Та же Песнь, но не только она, показывает, какое несравненное величие обретает личность женщины, чья субъектность окутана славой ее первенства в любви, как крепость жизни, которая столь же победоносна, как беспощадна крепость смерти.

«Высший контрапункт» Песни песней – не одинокая вершина, случайно попавшая в Ветхий Завет и окруженная пустыней. Речь идет не только о превозношении Библией эроса, равнозначной в Песни вдохновенной хвале женщине. Не надо забывать панегирик женщине, содержащийся в упомянутой ранее Книге сына Сирахова, даже если его сопровождает внушительный список женоненавистнических обвинений (гл. 3.1). Стоит также напомнить такие стихи из Книги притчей: «Источник твой да будет благословен; И утешайся женою юности твоей, Любезною ланию и прекрасною серною; Груди ее да упоявают тебя во всякое время; Любовию ее услаждайся постоянно» (5:18–19).

Воздав щедрую хвалу женщине – мудрой, умелой, трудолюбивой хозяйке дома, тот же автор, впрочем, не упускает случая предостеречь: «миловидность обманчива и красота суетна; но жена, боящаяся Господа, достойна хвалы» (31:30).

Это предостережение ничуть не умаляет искренних и красивых похвал, прозвучавших ранее. Оно даже придает сугубо религиозное звучание всему фрагменту (Притч 31:10–31). Это сообщает ему не только бóльшую убедительность, раскрывая принципиальную важность упомянутых стихов в конце симпатичной книги из разряда «премудростей», но и особую специфику: строится маленькая «алфавитная поэма», где начальная буква каждого стиха (или каждой строфы) соответствует последовательности букв в еврейском алфавите – литературный прием, нередкий в Библии.

В Библии есть, разумеется, и много другого на эту тему[147]. В ней не раз прославляется женская красота. Сказано, в частности, о красоте Сары (Быт 12:11, 14), Ревекки (Быт 24:16), Рахили (Быт 29:17), Авигеи (1 Цар 25:3), Есфири (Есф 2:7), Сусанны (Дан 13:2), Иудифи (Иф 8:7; 10:14). Женщины именно как женщины присутствуют реально: они видны, они образуют в Писании живую интригующую группу. Укажем, к примеру, на таких библейских персонажей-женщин, как: дочь Саула Мелхола, влюбившаяся в Давида и сама предложившая ему жениться на себе; Рахиль, ради женитьбы на которой Иаков был готов служить семь лет Лавану, и эти семь лет показались ему несколькими днями – так велика была любовь к ней Иакова; Ревекка, вышедшая замуж за Исаака; сестра Моисея и Аарона Мариам, Девора, Есфирь, моавитянка Руфь. Невозможно забыть слова, сказанные об Иудифи: «Кто пренебрежет таким народом, который имеет таких жен у себя! Неблагоразумно оставить из них, потому что оставшиеся будут в состоянии перехитрить всю землю» (Иф 10:19).

Во что превратилась бы Библия без своих женщин? Каким бы было и оставалось по сей день историческое значение священной книги иудеев и христиан, если бы все ее страницы и все стихи о женщинах были вырваны или замараны?

Глава шестая

Женщина в иудаизме: освященная субъектность

Неельзя было, конечно, удалить из «Рассказов о сотворении» в Книге Бытия, из речей пророков и Песни песней величие множества женских образов. Но даже религиозная и нравственная высота Библии не могла смягчить униженное положение, в котором находилась женщина в иудаизме, как и вообще в древнем мире.

Вопреки возвышенным свидетельствам Писания, но и вследствие некоторых его внутренних ограничений, а также из-за противоречащих ему традиций женщины в Израиле находились до замужества под властью отца, после замужества – под властью мужа, рабыни – под властью хозяина, вдовы – по закону левирата под властью брата мужа (или просто вверялись вдовьей доле). Как выразилась одна феминистка, в иудаизме и в лоне Израиля, т. е. народа Божьего, женщины рассматривались «как периферийное приложение к жизни мужчин»[148].

Жена называла мужа ba'al – «хозяин» или adon – «господин» (см. Быт 18:12; Суд 19:26; Ам 4:1): так раб называл хозяина, а подданный царя. Она считалась «владением» мужа (Быт 20:3; Втор 22:22), входя в перечень его собственности наряду с рабами, домом и полем, волом и ослом (Исх 20:17; Втор 5:21). Глагол «жениться» передается на древнееврейском словом с тем же корнем, что и ba'al, означая «стать господином» (Втор 21:13; 24:1). Жена не получала наследства от мужа, как и дочери от отца, за исключением случаев, когда у него не было сыновей (Числ 27:8). По-видимому, женщина сохраняла если не узуфрукт, то по крайней мере право собственности на часть того, что получила в дар от своих родителей, и даже на часть mohar, т. е. имущества, которое жених обязан был вручить отцу невесты (Ис Нав 15:19; Суд 1:15). Женщин исключали из престолонаследия. Обеты замужней женщины или невесты имели силу только при согласии, соответственно, мужа или отца, и последние могли их отменить (Числ 30:4-17). Муж, впрочем, не имел права продать жену в рабство, даже если и приобретал ее из числа пленниц (Втор 21:14), хотя мог продать рабыню, а иногда даже и собственную дочь. Женщина выполняла самые тяжелые работы: помимо ухода за домом, выпечки хлеба и прядения, она должна была выводить скот на пастбище и работать в поле (нужно добавить, что этот труд в каком-то смысле не унижал ее, т. к. позволял чувствовать себя ценной работницей).

Самое высокое, по Библии, звание женщины – мать. От детей по отношению к матери требуется уважение и послушание. Проступки против матери наказывались так же, как и против отца (Исх 21:17; Лев 20:9; Втор 21:18–21; 27:16). Декалог предписывает почтение к матери наравне с отцом (Лев 19:3), и эта заповедь воспроизводится в книгах премудрости (Притч 19:26; 23:22; 29:15; 30:17; Сир 3:1-16). В древневосточных цивилизациях в силу различных причин господствовало убеждение, что потомство – это абсолютное благо, превосходящее любые богатства и наслаждения, и поэтому в Израиле женщина ценилась главным образом за свое плодородие.

Во всяком случае, в иудаизме без зазрения совести утверждается не только, что «много женщин – много наслаждений», но и что «счастлив тот, у кого мужское потомство, несчастлив тот, у кого женское»[149].

Что касается собственно религиозной жизни, то Пятикнижие запрещает женщинам официально участвовать в ключевых моментах отправления культа и тем более быть священниками. Как указывает Джудит Ромни Вегнер, «кроме одного случая, невольно описанного в Числ 5 ‹…›, ни одна женщина никогда не предстояла непосредственно “перед Яхве”. Акты культового поклонения относились к публичной сфере древнееврейской культуры, откуда женщины были решительно исключены»[150].

Согласно книге Левит, священство было наследственным и выполняло две основные функции: совершение культовых ритуалов в состоянии чистоты; приведение к религиозной норме «поврежденных» объектов и лиц. Священнический кодекс, где женщины рассматривались как возможные инструменты подобного повреждения, налагал на них особые требования с целью сохранения чистоты священников в частности и народа в целом.

Женщине воспрещалось выходить из дома с непокрытой головой, разговаривать на улице с кем бы то ни было, посещать раввинистическую школу и тем более преподавать. Ей предписывалось заниматься домашними делами и в день субботний, когда мужчина должен был отдыхать (Исх 20:8–9). Порой у них открывался, впрочем, пророческий дар, как было, например, с сестрой Моисея Мариам (Исх 15:20 сл.), с Деворой, Иаилью (Суд 4:4 сл., 21), Олдамой (4 Цар 22:14 сл.).

Как отмечалось ранее (гл. 3.1), в книгах премудрости возносится хвала супружеской верности, отмеченная нежной эротикой: «Источник твой да будет благословен; и утешайся женою юности твоей, любезною ланию и прекрасною серною; груди ее да упоявают тебя во всякое время; любовию ее услаждайся постоянно. И для чего тебе, сын мой, увлекаться постороннею и обнимать груди чужой?» (Притч 5:18–20).

И еще: «Наслаждайся жизнию с женою, которою любишь» (Еккл 9:9).

Супружеская неверность в Израиле сурово осуждалась. Относительно мужей об этом убедительно свидетельствует в своей привычной манере сын Сирахов: «Человек, который согрешает против своего ложа, говорит в душе своей: “Кто видит меня? Вокруг меня тьма, и стены закрывают меня, и никто не видит меня: чего мне бояться? Всевышний не вспомянет грехов моих”… И не знает он того, что очи Господа… проникают в места сокровенные» (Сир 23:24 сл.). Сын Сирахов порицает и неверную жену: «Так и жена, оставившая мужа и произведшая наследника от другого: ибо, во-первых, она не покорилась закону Всевышнего, во-вторых согрешила против своего мужа и, в-третьих, в блуде прелюбодействовала и произвела детей от чужого мужа» (23:31–32).

Уже во Второзаконии (22:22) было предписано: «если найден будет кто лежащий с женою замужнею, то должно предать смерти обоих, и мужчину, лежавшего с женщиною, и женщину; и так истреби зло от Израиля». За моральным осуждением следовало юридическое: супружеская измена каралась побитием камнями до смерти обоих виновных, но лишь в случае их поимки на месте преступления, при наличии двух заслуживающих доверия свидетелей и только если женщина замужем (Лев 20:10; Втор 19:15; 22:22 сл.; Иез 16:40). Существовали и другие наказания, помимо побития камнями: Осия говорит о выставлении изменившей мужу женщины обнаженной, о публичном показе интимных частей ее тела (Ос 2:3 сл.; ср. Иез 16:36 сл.). Практически в огромном большинстве случае наказанию за адюльтер подвергалась только женщина, так как трудно было выявить обстоятельства, обличающие мужчину. Внебрачная связь мужа с незамужней женщиной не считалась адюльтером: само существование проституции подразумевает неявное дозволение такой связи. Сексуальность мужчины контролировалась им самим – при условии, что он не нарушает права других мужчин. Напротив, женщине контроль за собственной сексуальностью не доверяли, потому что все «права» на нее имел вначале отец, потом муж. Отец мог передать дочь другому; муж мог пользоваться женой как угодно, правда, не мог передать ее кому бы то ни было. Итак, образовался неумолимый дисбаланс: супружеская верность предписывалась только одной стороне. Блудником считался только тот мужчина (свободный или женатый), кто вступал в интимную связь с чьей-то невестой или супругой; блудницей считалась та женщина, которая вообще вступала в связь с мужчиной.

Не стоит поэтому удивляться, что в досье мирового женоненавистничества Библия как будто тоже занимает значительное место: женщина в ней изображена тщеславной (Ис 3:16–24), безрассудной (Притч 9:13–18; 19:14; 11:22), болтливой, склочной, сварливой (Притч 19:13; 21:9, 19; 27:15 сл.). У сына Сирахова, «просвещенного» (но строго «консервативного»), «мудрого» (но, увы, твердого «маскулиниста») мы тоже находим образцовую антологию стереотипов всех времен, которая, конечно же, не уравновешивается и тем более не опровергается похвалами, высказанными им в адрес добродетельной женщины (26:1–4; 13–18). Только одним из десяти условий счастья является, по его мнению, жизнь с добродетельной женой (26:1–4), однако оно названо после «блаженств», даруемых детьми и падением врагов, и перед другими «блаженствами», приобретаемыми от того, что вола не впрягают вместе с ослом, не злословят и т. д. Более всего, конечно, счастлив тот, кто боится Господа. Человек может считать себя праведным и благочестивым, даже если он думает в сердце своем: «Можно перенести… всякую злость, только не злость женскую… Соглашусь лучше жить со львом и драконом, нежели жить со злою женою… всякая злость мала в сравнении со злостью жены» (Сир 25:15, 18, 21).

Как уже говорилось (гл. 3.2), всё это как будто уже было тем или иным образом заложено в Книге Бытия. Тем не менее, позиция в ущерб женщине развивалась внутри сложного, часто туманного и непривычного дискурса. Как представляется, положение женщин в Израиле было хуже, чем в соседних крупных государствах. В Вавилоне, например, женщина могла приобретать имущество и законно распоряжаться им, заключать договоры, наследовать часть имущества мужа. В Египте женщина пользовалась равными с мужчиной правами и, по свидетельству греческого историка Диодора Сицилийского, не муж там был господином над женой, а жена. Естественно, свидетельств по женоненавистничеству было немало и в Египте, но можно утверждать, что женщину там ценили за ее интеллектуальные, эмоциональные и практические способности. Однако в любом случае доля женщины на Востоке никогда не была особенно счастливой. В целом и поныне остается верным принцип: чем дальше на Запад, тем свободнее женщина.

Хотя Писание признает, что женщина обладает достоинством творения, созданного по образу и подобию Божию, и что она тоже избрана и призвана к вечному союзу с Богом, женщине в древнем Израиле было предписано подчинение строгим установлениям Торы и ее толкований, так что в конечном счете «она всю свою жизнь оставалась несовершеннолетней»[151]. Не раз утверждалось, что юридически женщина там рассматривалась собственно не как «личность», а как нечто не намного большее, нежели «вещь»[152]. Иногда ее существование становилось еще более тяжким и горьким в условиях теократии, регулировавшей все стороны и моменты жизни.

В Израиле практиковалась и была почти что освящена полигамия. Только с VI в. до Р. Х. стала устанавливаться и приобретать всё более широкий характер моногамия, но в реальной жизни она, скорее, считалась лишь идеалом. Унизительное положение женщины при этом утверждалось и предписывалось упорно и непрерывно (Втор 24:1сл.; Лев 21:7, 14; 22:13; Числ 30:13 сл.). Против этой древней, но так и не измененной ситуации иногда раздавались лишь немногие голоса. Так в середине V в. до Р. Х. пророк Малахия – «посланник Яхве» напоминает израильтянам: «Вы заставляете обливать слезами жертвенник Господа с рыданием и воплем, так что Он уже не призирает более на приношение и не принимает умилостивительной жертвы из рук ваших. Вы скажете: “За что?” За то, что Господь был свидетелем между тобою и женою юности твоей, против которой ты поступил вероломно, между тем как она подруга твоя и законная жена твоя» (2:13–14).

Это энергичное и строгое обращение основано на Книге Бытия, в частности на версии, долгое время считавшейся произведением ягвистической традиции. Пророк продолжает: «Но не сделал ли Он, одно существо (ehad) из плоти (s'er) и животворящего духа (ruah)? Чего ищет это единое существо, если не слова от Бога? Итак берегите дух (ruah) ваш, и никто не поступай вероломно против жены юности своей. Ибо Я ненавижу развод, говорит Господь Бог Израилев» (Мал 2:15).

Для Малахии отказ мужа от жены подобен непослушанию воле Божией, выраженной в Бытии, где (Быт 2:24) сказано о чете как об «одной плоти» (basar). Со своей стороны, Малахия добавляет, что под «двумя» понимается единство «Духа» (ruah). Именно это двойственное измерение единства, создаваемого браком, – «плотского» и «духовного», восстает, по словам пророка, против развода. А поскольку главная составляющая брака – потомство, развод вдвойне порочен: он направлен и против жены, и против детей.

Но всё же свидетельство Малахии кажется довольно слабым, если не сказать бессильным. Оно не имеет универсального значения, а, скорее, лишь осуждает широко распространенный в те времена обычай разводиться с женами-еврейками с целью женитьбы на язычницах. В Библии представление о нем дает в частности Книга Притчей: «Мед источают уста чужой жены, и мягче елея речь ее; но последствия от нее горьки, как полынь, остры, как меч обоюдоострый. Ноги ее нисходят к смерти, стопы ее достигают преисподней. Если бы ты захотел постигнуть стезю жизни ее, то пути ее непостоянны, и ты не узнаешь их» (5:3–6).

Сделав эту существенную оговорку, нужно сказать, что из пророков и мудрецов Израиля никто, кроме Малахии, не осудил развод, никто не проронил ни слова, чтобы показать богословскую необоснованность и нравственную порочность развода.

При таком положении вещей развод никогда не ограничивался и тем более не запрещался. Мужчина имел право прогнать жену, но не наоборот: достаточно, чтобы он нашел в ней «что-нибудь противное» или «постыдное» ('erwah) (Втор 24:1). В иудаизме между раввинами шел спор о том, как следует уточнить эту причину или повод для развода. В новозаветное время ригористическая школа Шаммая (из законоучителей Таннаим, ок. 30 г. до Р. Х.) оправданием развода считала только измену и дурное поведение. Школа Гиллеля (Таннаим, ок. 20 г. до Р. Х.) признавала даже ничтожные мотивации развода – например, если жена плохо сварила напиток. Для рабби Акибы (школа Таннаим, ум. ок. 135 г. после Р. Х.), которого мы уже упоминали (гл. 5.1), было достаточно того, что мужу больше нравится другая женщина. А уже не раз упомянутый сын Сирахов (25:29), как всегда, категоричен: если жена «не ходит под рукою твоею, то отсеки ее от плоти твоей».

Тора (Втор 24:1–3), предписывая составление разводных писем, намерена предотвратить слишком легкомысленное отношение к разводу. Впрочем, формальности тут сведены к минимуму: достаточно несогласия мужа с прежней брачной формулировкой: «Она не жена моя, и я не муж ее» (Ос 2:2).

И если потомство после развода принадлежало только отцу, то из этого нельзя не сделать вывод, что иудаизм обрекал женщину на новые муки – разлуку с рожденными ею детьми.

Глава седьмая

Иисус Назарянин, женщина и «Царство Божие»

7.1. Краткое предисловие об историко-критическом методе

В эпоху Просвещения утвердился дух критицизма, и его приверженцы подвергли Священное Писание христиан тому исследованию, которое они прославили как единственно «рациональное». Человек, достигший «зрелости», и кантовский девиз sapere aude[153] – вот лишь две формулы, ясно отражающие отвагу, с которой ряд европейских интеллектуалов повел беспощадную борьбу со всяким реальным или предполагаемым фанатизмом. Они подвергли строгому суду «разума» документы прошлого, в первую очередь религиозные, которые, по их мнению (или предубеждению), содержали абсурдные и инфантильные верования. Всё, что считалось сверхъестественным и чудесным, все откровения и догматы, они пожелали извергнуть из культуры, желавшей называться культурой. Начиная со Спинозы и Реймаруса, ставился под вопрос и яростно разрушался авторитет Библии. Всё это оставило после себя груду развалин, но вместе с тем – признаемся откровенно – и некоторые положительные результаты[154].

Сначала появились образы Иисуса-«просветителя», Иисуса-«либерала», казавшиеся всё более убедительными. Затем, по мере развития и совершенствования историко-критического метода в конце XIX и в первые десятилетия XX в., сложились условия для возникновения «эсхатологического» или «апокалипсического» Иисуса. По окончании Первой мировой войны были провозглашены «нео-ортодоксальная» теология Карла Барта и «демифологизированная» экзегеза Рудольфа Бультмана, что означало коллапс поисков «либерального» Иисуса[155]. После этого этапа современных исследований об Иисусе 1960-х гг. начался новый этап, когда ученики Бультмана, в отличие от учителя, продемонстрировали больше интереса к «историческому» Иисусу, нежели к слишком спокойному «Христу веры». Наконец, в последние десятилетия наступил и продолжается до сих пор третий этап, когда к Библии пытаются применить социологические методы исследования, сосредоточенные на социальном, культурном и религиозном контексте явления Иисуса и его движения, при этом особое внимание уделяется теме «Иисус-еврей». Между тем в конце 1960-х гг. возникло и стало развиваться «феминистское» прочтение Библии, с поставкой проблемы «Иисус-феминист» (см. гл. 1–2).

Наша зарисовка, естественно, не претендует очертить широчайшее русло новозаветных исследований, развивавшихся в прошлом столетии как никогда прежде успешно и освоивших самые разнообразные научные методы и подходы. Одним из новейших и многообещающих методов является интегрированный – исторический и теологический, социальный и литературоведческий – анализ первых десятилетий христианства (27-150 гг. после Р. Х.). В этих рамках тщательно исследуется «устное предание» о словах и событиях, произнесенных и произошедших в жизни «воспоминаемого Иисуса». Предполагается в частности, что синоптические Евангелия «сохранили модель и технику устного рассказа, что гарантировало устойчивость и непрерывность предания»[156].

Разумеется, «литературный жанр» Евангелий был и остается оригинальным, несопоставимым с чем бы то ни было, несмотря на все допустимые аналогии, – ни с биографиями античного греко-римского мира, ни с повествованиями Ветхого Завета, развивавшимися и в последующей иудейской литературе. В соответствии с этим новейшим направлением новозаветных исследований каждое Евангелие по присущим именно ему содержанию, форме и функции рассматривается как рассказ о словах и делах или, если угодно, о речениях и фактах, относящихся к Иисусу из Назарета, завершающийся его смертью и воскресением – рассказ, нацеленный на передачу верующей аудитории спасительного смысла сообщенных фактов.

Со своей стороны, мы считаем, что сегодня историко-критический метод нельзя не признать полезным и им следует последовательно пользоваться, однако осторожно и не допуская его абсолютизации (разумеется, в наши дни он включает в себя целый ряд версий). Думаем, однако, что необходимо и полезно весь комплекс его оперативных средств поместить в более широкий и одновременно полный герменевтический контекст[157]. Историко-критический метод стремится вычленить достоверные данные, но при отборе, сравнении и объяснении этих данных не может не предлагать интерпретацию. Его цель – аргументировано представить событие или персонажа в определенный исторический момент и в определенной среде. Результат будет более или менее ценен и убедителен в зависимости от размера ставок в этой игре и от способности историка одновременно разделять и сливать горизонты понимания как «субъектной», так и «объектной» стороны исследования.

Фундаментальная проблема историко-критического метода исследования Нового Завета заключается в следующем: в какой степени обладает он всеми инструментами и источниками, необходимыми для выработки «бесспорного» и «окончательного» решения относительно подлинности событий и проповеди в истории Иисуса из Назарета, без чего эта история выродилась бы в миф или в иллюзию. Сформулировав этот решающий вопрос, следует честно ответить, что, несмотря на все свои достоинства и даже на ценный вклад в «науку», историко-критический метод сам по себе не обладает всеми необходимыми для этого качествами. Так называемый «исторический Иисус», привлекший особенное внимание, оказывается в данном случае «научным» построением, которое навсегда останется абстракцией, набором и интерпретацией данных, не совпадающих и не могущих совпасть с «тотальной реальностью» Иисуса Назарянина – еврея-«маргинала» по отношению к представителям политической, военной и религиозной власти, реально жившего и действовавшего в Палестине в I в. после Р. Х. Как было сказано, «исторический Иисус – это не реальный Иисус. Реальный Иисус – не исторический Иисус»[158].

Знание о «реальности», особенно о «тотальной реальности», не только чрезвычайно сложно, но и практически недостижимо. Думать иначе наивно и ошибочно. Сейчас для Иисуса из Назарета этой тотальной реальности нельзя достигнуть с помощью одного лишь историко-критического метода, но не потому, что этот метод не имеет достоинств, и не потому, что Иисус никогда не существовал – Он безусловно существовал, «но скорее потому, что целью дошедших до нас источников была вовсе не фиксация всех или большей части слов и дел общественного служения Иисуса, не говоря уже обо всей его жизни»[159].

С другой стороны, границы нашего познания просматриваются и в отношении персонажей древней истории. Про всю древнюю историю (и не только про нее) можно сказать, что в ней происходило гораздо больше событий, чем теперь можно обнаружить. Проблема границ возникает, конечно, не только в связи с Иисусом из Назарета. Многие исторические фигуры прикрыты довольно густым туманом, хотя и того, что удается в нем рассмотреть, вполне достаточно, чтобы отнестись к познанию с доверием и чтобы поверить в Иисуса.

Каждый случай применения историко-критического метода, даже в самой передовой версии, требует большой осторожности и сдержанности. Не случайно этот метод постоянно подвергается критике, требуя дополнения и совершенствования. Это не значит, что нужно впадать в панику, услышав, что метод недостаточен сам по себе и в конечном счете неприменим к такому «объекту», как Иисус Назарянин. Иисус не только должен стать «субъектом», который признается существующим и обладающим теми или иными характеристиками, сказавшим такие-то слова и совершившим такие-то действия. Он требует свободного и ответственного решения полностью Ему довериться, следовать за Ним с безусловной решимостью вплоть до готовности отдать за Него жизнь: одним словом, Он требует веры. Тем не менее, недостаточно простого учета различий между реальностью, историей и верой, а требуется также объединение различных сфер и уровней понимания и интерпретации. Значит, именно сознание всей сложности этого комплекса в момент, когда его элементы сводятся воедино, может продемонстрировать убедительность христианской веры.

Применение историко-критического метода связано также с четкой формулировкой и введением в действие ряда критериев, разработанных ради выявления подлинно «исторического» в дошедшем до нас документе. В исследовании «исторического Иисуса» речь идет в частности об определении в четырех канонических Евангелиях фактов, несомненно основанных на пасхальной вере первоначальной Церкви. Здесь необходимо работать с текстами, составленными спустя 40–50 лет после описываемых событий – очевидно, что это сложная работа. Во всяком случае, историко-критические исследования, понимаемые как герменевтические, заключаются прежде всего в установлении того, что, говоря схематично, восходит к самому Иисусу Назарянину (т. е. 28–30 гг. после Р. Х.), что – к более позднему устному преданию (30-70-е гг.), а что – к редакционной работе евангелистов (70-100 гг. после Р. Х.). Это, как легко понять, взаимосвязанные стадии, и не нужно строить иллюзии, будто элементы можно расположить в строго линейной последовательности.

Вот основные критерии, возникшие в рамках историко-критических исследований для выработки более-менее надежных выводов относительно Евангелий: наличие в различных текстах многочисленных свидетельств о словах и делах Иисуса; недоумение, которое могут содержать рассказы о словах и деяниях Иисуса, сохраненные первоначальной Церковью в ее возвещении керигмы; отсутствие связи между речениями и делами Иисуса и иудаизмом или первоначальной Церковью; внутреннее соответствие определенных исторических материалов с ранее установленными фактами; соотношение слов и дел Иисуса с опровергающими их сведениями и особенно с насильственным позорным концом на кресте. В качестве дополнения и подтверждения этих критериев предлагаются вторичные критерии, как например, обнаружение в текстах арамейских следов, влияние палестинской среды, живость повествования.

Естественно, только тщательное и последовательное применение целого ряда критериев вместе с их перекрестным исправлением может привести к убедительным результатам. Эти результаты не может дать наивное, механическое, предвзятое применение абстрактных основополагающих критериев. При решении любой научной задачи следует сознавать различие между предрассудком и предпониманием в сборе и толковании данных, смело извлекая из этого рабочие следствия. Кроме того, решающее значение приобретает полное погружение в тему, особенно тогда, когда подход к «предмету» исследования определяется нами самими, нашим житейским выбором: именно тогда нужно призвать на помощь собственную проницательность, серьезность и умеренность, при корректном сопоставлении с продукцией своего научного сообщества.

7.2. Женщины в мире Иисуса

Приступая к теме «Иисус и женщины» в самых широких рамках Нового Завета и пытаясь синхронизировать его с современным состоянием библеистики, вернемся к сюжету развода в иудейском мире. Из рассказов синоптиков узнаём, что, возвышаясь над Торой и даже выступая против нее, возвышаясь над книжниками и даже пророками, Иисус Назарянин провозглашает: «женившийся на разведенной прелюбодействует» (Мф 19:9; ср. Мк 10:11–12; Лк 16:18; 1 Кор 7:10).

Не будет ли преувеличенным и «ненаучным» предположение, что на фоне иудаизма того времени «провозвестие и поведение Иисуса кажутся явно революционными»[160]? Как уже отмечалось (гл. 6), согласно иудаизму, в атмосфере которого жил и действовал Иисус, обычно только муж имел право прогнать жену, но не наоборот. Тора предписывала: «Если кто возьмет жену и сделается ее мужем и она не найдет благоволения в глазах его, потому что он находит в ней что-нибудь противное, и напишет ей разводное письмо… и отпустит ее из дома своего» (Втор 24:1; ср. Лев 21:7, 14; 22:13; Числ 30:7 сл.).

Как мы видим, даже в этом случае Тору можно интерпретировать более или менее избирательно и даже очень или слишком либерально. Слова Иисуса о разводе приведены во всех трех синоптических Евангелиях. Марк (10:2–3) и Матфей (19:3–9) рассказывают, что вопрос, позволительно ли человеку разводиться со своею женой, Иисусу задали фарисеи. Матфей добавляет в этот вопрос уточнение «по всякой ли причине» (κατά πασαν αιίαν). Тем самым евангелист как будто намекает на известный нам спор между раввинистическими школами Гиллеля и Шаммая. Но нужно обратить особенное внимание на резкий, язвительный ответ Иисуса: «по жестокосердию (σκληροκαρδία) вашему он [Моисей] написал вам сию заповедь (έντολην)» (Мк 10:5; ср. Мф 19:8).

Иисус не только отвергает ясное позволение Торы, но и теологически аргументирует свой ответ, с поразительной оригинальностью напоминая и объединяя два установления из Книги Бытия (1:27; 2:24): «В начале же создания Бог мужчину и женщину сотворил их. Посему оставит человек отца своего и мать и прилепится к жене своей, и будут два одною плотью» (Мк 10:6–8; ср. Мф 19:4–6).

Сначала Иисус напоминает о норме из Второзакония, затем из Бытия, чтобы объявить, каковы были изначальные намерения Творца. И как следствие Он провозглашает: «так что ('όστε) они уже не двое, но одна плоть. Итак, что Бог сочетал, того человек да не разлучает» (Мк 10:8–9; ср Мф 19:6; Лк 16:18).

Уже отмечалось, что Иисус явно «не обязывает разведенную женщину возобновлять супружеские отношения с бывшим мужем, но мужу предписывает отказаться от права изгонять жену»[161].

В связи с проблемой развода все три синоптика в сущности ограничиваются тем, что приписывают Иисусу лишь «толкование» заповеди декалога «не прелюбодействуй» ('ου μοιχεύσεις) (Исх 20:14; Втор 5:18). С точки зрения Иисуса, тот, кто разводится или кто оставляет супругу и женится снова, прелюбодействует. У Матфея говорится только о случае, когда муж прогоняет жену и, возможно, женится на другой. Марк и Лука имеют в виду и мужа, прогоняющего жену, и жену, покидающую мужа. Однако ситуация при синоптиках не вполне совпадает с ситуацией при Иисусе, когда у женщины не было возможности покинуть мужа[162]. У синоптиков речь Иисуса имеет форму не «предписания», а «толкования» закона Пятикнижия: тот, кто вновь женится, расставшись с супругой, нарушает одну из десяти заповедей. У Павла слова Иисуса, напротив, приобретают характер настоящего «предписания» (к этой теме мы еще вернемся; см. гл. 8.3).

Пока же нужно отметить, что иудаизм знал о предписании нерасторжимости брака. Выше в связи с этим мы ссылались на пророка Малахию, но указывали также на ограниченность его проповеди (гл. 6). Современники Иисуса вспоминали об этом требовании неоднократно – например, в рукописях Кумрана. Почему же Иисус бросил прямой вызов господствовавшему теоретическому порядку (или, лучше сказать, беспорядку), допускавшему законный развод? Хотя в Его время исключительная суровость в исполнении этого требования Торы не должна была скандализировать, в речах Иисуса не может не удивлять безусловное запрещение развода, что явно противоречит законническому тексту Второзакония (Мк 10:2 сл.). Во всяком случае решительный запрет развода – такой, какой объявил Иисус – с любой точки зрения представлял собой защиту жены от произвола мужа.

Разумеется, Иисус позиционировал Себя внутри иудаизма и неукоснительно подтверждал авторитет Торы. Но нужно указать также на непреложную отличительную черту Его миссии и ее понимания самим Иисусом: на парадокс Его безусловного послушания и вместе с тем свободы от «буквы» Писания и даже непосредственно от моисеевой Торы. Иудаизм того времени не был темным фоном, на котором сиял лишь светлый образ Иисуса: схематизм наивен и к тому же опасен. Но разнообразие, сложность, подвижность той исторической, культурной, религиозной среды, где жил Иисус, не могут приглушить и тем более отменить непередаваемую новизну его служения. Как отметил известный исследователь, «предметом полемики Иисуса по поводу Закона были не определения и не схоластические тонкости, а правильные отношения между Богом и его народом и отношения внутри его народа»[163].

Тора служила эталоном для оценки решений относительно добра и зла, каноном «истины». Иисус алкал и жаждал этой истины (ср. Мф 5:6). Ради этой истины Он отдавал преимущество бедным, упрекая богатых, ради истины прощал грехи грешникам и грешницам, объявляя о великодушии и милосердии Божием. Развод по воле мужа был одной из самых тяжелых и жестоких сторон подчинения женщины мужчине в Израиле, т. е. внутри самого народа Божиего: разрешение этой проблемы позволяло уже здесь и уже теперь провозгласить «Царство Божие» как царство Божией «правды» на земле.

Известная феминистка Шюсслер Фьоренца высказала предположение, что позицию Иисуса можно понять с точки зрения борьбы с патриархатом. Иисус из Назарета восстал против института брака в том виде, как он воспринимался и практиковался в иудаизме с его патриархальным строем. Заданный Иисусу вопрос «Позволительно ли разводиться мужу с женою?» был, следовательно, выражением андроцентризма, полагая как данность именно патриархальный брак. Согласно Иисусу, развод был допущен «по жестокосердию», т. е. по причине искажения сознания мужчины и реального положения вещей при патриархате. Пока действует данная социокультурная система, развод узаконен и его изнутри репрессивных структур невозможно отменить. Бог, настаивал Иисус, не мыслил патриархата и не желал, чтобы женщина была отдана во власть мужчины и чтобы только мужчина хранил «собственную» семью и оставлял потомство. Наоборот, мужчина должен отделиться от родительской семьи и соединиться с женой, дабы «стали два одною плотью». В соответствии с подлинным Божиим законом не существует патриархального брака, но существует брак как союз двух личностей в едином новом бытии. Если же вопреки всему этому угнетение продолжается, то это значит, что оно пребывает вне провозвестия Иисуса, вне повелений Его Бога.

Однако было бы упрощением полагать, что Иисус требовал всего лишь низвержения существующей социокультурной системы, т. е. патриархата. Евангелие – более требовательно и всеобъемлюще. В него не вписывается и матриархат, да не обидятся представительницы феминистской герменевтики, в том числе умеренной.

Одна из особенностей этоса Иисуса заключается в том, что провозглашаемая радикализация нормы у Него сочетается с терпимостью к ее конкретным нарушениям. Речь идет о деятельной предрасположенности к состраданию, но без слабости, к прощению, но без попустительства: к принятию человека таким, каков он есть, но с перспективой его возможного, реального, даже необходимого преображения. Отмечалось, что в «предании» о «воспоминаемом Иисусе», извлеченном из Евангелий, имеются двусмысленности: «С одной стороны, в этом предании преобладают андроцентрический язык и старая патриархальность. С другой стороны, предание о речах и событиях [касающихся Иисуса] позволяет увидеть удивительную вовлеченность в них многих женщин, а также ряд специфических обстоятельств женской жизни»[164].

В последние годы в научных исследованиях распространилась новая объяснительная модель: утверждается, что своим доброжелательным отношением к женщинам Иисус был исключением среди своих современников-иудеев – приверженцев патриархальности, ставшей их второй натурой. Согласно этой модели толкования, женщины, принимая послание Иисуса, ощущали себя освобожденными от презирающего их иудейского закона. На самом деле эта модель больше рядится в парадные одежды, нежели опирается на анализ источников. Утверждение, будто женщины воспринимали и оценивали Иисусово послание исключительно в связи с их половой идентичностью, явно ошибочно.

Настаивая на подобном предостережении, утверждаем, что нивелировать и сглаживать, подобные мнения тоже представляется ненаучным подходом. Отличия, особенности, абсолютную или относительную новизну всегда нужно тщательно фиксировать и серьезно оценивать. Как иначе заниматься филологией, экзегетикой, историей? Скрупулезно разбирать текст, делить его на мельчайшие фрагменты правомерно, даже необходимо. Но затем нужно понять, как живет целый текст, продвигаясь насколько возможно к пониманию его темы и предмета (см. разделы 1.3, 3.3). Так, при рассмотрении нашей темы «Иисус Назарянин и женщины», несомненно, можно и должно остерегаться упрощений, парадности, преувеличений, напыщенности. Вероятно, те или иные слова и дела Иисуса предвещал или, напротив, завершал кто-то иной. Но, оставаясь в границах сюжета, спросим: кто, кроме Него так относился к женщинам? Кто в древнем мире и в иудейской религии говорил так, как Он, о женщинах?

Тора предписывала не прелюбодействовать (Лев 20:10), но в то же время, как мы убедились выше (гл. 5), смягчала наказание в пользу мужчины, а не женщины. Существовала также заповедь «не желай жены ближнего твоего» (Исх 20:17; Втор 5:21). В этом запрете говорится еще о доме, поле, рабе, рабыне, воле, осле и обо всем имуществе ближнего, что позволяет думать, что жена, хотя и поставлена на первое место, относится к «имуществу» мужа. Для Иисуса же тот, кто посмотрел на женщину с желанием обладать ею, уже совершил прелюбодеяние в сердце своем (Мф 5:28).

Одновременно идейная суровость Иисуса сопровождается поразительными прощающими действиями. Так, он запрещает группе мужчин побить камнями женщину, виновную в прелюбодеянии (Ин 8:3-11), а в доме фарисея принимает приветствие от «великой грешницы», позволяя ей слезами облить его ноги, власами отереть их и целовать (Лк 7:36–50). Наблюдая такое поведение, можно сделать вывод, что Иисус смещает асимметрию отношений «мужчина – женщина», установленных «навеки» Торой. Осуждая похотливый взгляд мужчины на женщину, Он берет ее под защиту и провозглашает: «Сначала не было так» (Мф 19:8 и пар.).

Увы, в истории в значительной мере продолжалось притеснение женщин по воле мужчин. Неожиданное выступление Иисуса с призывом следовать Божественному плану, уже запечатленному в глубинах бытия твари, означает, что отныне наступило мессианское время, эсхатологическая эра. Дело не в простом возврате к первоначальному состоянию, изображенному в Книге Бытия. Если, например, развод осуждается так же, как прелюбодеяние или как лишь похотливый взгляд, то это означает внутреннее требование, связанное с грядущим «Царством Божиим», которое с пришествием Иисуса уже прокладывает себе дорогу. Иисусом движет вовсе не «ностальгия по истокам» (М. Элиаде). В основе евангельских текстов лежит не символический, в духе Премудростей, «миф» о Еве, пусть даже размытый. Ибо теперь признаётся и обретает силу равное диалогическое достоинство женщины и мужчины: они должны быть или, лучше сказать, начать жить в обновленном и подлинном союзе с Богом. Теперь требуется «обращение», т. е. тотальная переориентация отношений человечества с Богом. Отсюда как непосредственное и необходимое следствие вытекает преобразование отношений между людьми, а значит, и отношений мужчин с женщинами и наоборот. Насилие над достоинством любого человеческого создания, сотворенного по образу и подобию Божьему, означает оскорбление достоинства самого Бога. Поэтому «сердце каменное» должно смениться «сердцем плотяным» (Иез 11:19). На смену царству «закона», которое есть лишь нечто чуть большее, нежели патриархат, должно прийти царство «благодати» со всем тем, что содержит в себе новый духовный мир; это подразумевает борьбу против греха во всех его проявлениях, а не только разрушение злобных установлений, чуждых «сердцу» человека. Не из сопоставления реального хода вещей в мире с тем, что было при сотворении, а из «Царства Божия», присутствующего и действующего в Иисусе, выводит Евангелие неукоснительное универсальное следствие: «что Бог сочетал, того человек да не разлучает» (Мк 10:9).

На первый взгляд может показаться, что, помимо фрагмента о разводе, с которого началась эта глава, и немногих других мест, женщина с точки зрения ее сексуальности почти не привлекала внимания Иисуса. Может быть, Иисус избегал рассуждений о женщине как объекте антропологии потому, что эта тема была связана с могучими структурами сакральной власти, непосредственно Ему недоступными? И всё же тщательные и искусные экзегетика и герменевтика способны без особых трудностей обнаружить, что в Евангелиях содержится много материала на эту тему, даже намного больше, чем можно было предположить. Поведение Иисуса по отношению к женщинам было воистину необычным. Евангелисты – это правда – только эпизодически рассказывают о его отношениях с женщинами; когда же они это делают, то приводят свидетельства первых общин, передавших изречения Иисуса (логии) и рассказы о Нем. Евангелия содержат, так сказать, парадигматические воспоминания, а не полные отчеты об «историческом Иисусе», вместе с тем выражая идеи общин и индивидов, пытавшихся рассказать, каково было значение Иисуса для их «веры».

И все-таки керигма – провозвестие «веры» – не могло появиться в Евангелиях во всей своей полноте и силе без упоминаний женщин – тех, кого встретил Иисус, кто заботился о Нем и кого Он призвал последовать. Поэтому нельзя поддержать феминистское намерение «реконструировать историю первоначального христианства как историю женщин не только для того, чтобы воссоздать рассказы о женщинах в первоначальной христианской истории, но и для того, чтобы утвердить эту историю как историю женщин и мужчин»[165].

Неправильно, настаиваем мы, противопоставлять в апологетических целях, причем прибегая к упрощениям, жестко патриархальный иудаизм, с одной стороны, и вызывающе феминистского Иисуса, с другой. Реальные отношения и практическое взаимодействие мужчин и женщин в иудаизме были лучше, чем позволяют предположить формальные каноны и патриархальные нормы. Права Э. Шюсслер Фьоренца, заметив, что «реальное социальное и религиозное положение женщин должно определяться по степени их экономической автономии и в зависимости от их социальных ролей, а не в зависимости от идеологических заявлений или предписаний»[166].

Требования слова откровения, произнесенного Иисусом, обращены внутрь среды, где идеи Ветхого Завета, разнородные и порой даже явно противоречивые, составляли общее тело с культурой, глубоко женоненавистнической в принципе. В эллинистическом мире являлось общим местом благодарность мужчины богам за то, что ему посчастливилось родиться человеком, а не животным, греком, а не варваром, свободным, а не рабом, мужчиной, а не женщиной. По-видимому, подобное убеждение было воспринято иудаизмом в I–II вв. после Р. Х. и проникло даже в синагогальное богослужение. Благочестивый еврей трижды в день благодарил Бога за то, что не создан язычником, рабом или женщиной. Нужно уточнить, что это было не столько банальным проявлением женоненавистничества, сколько выражением благодарности за религиозную привилегию, предоставленную мужчинам Торой и Законом. Действительно, многим раввинам могла казаться приемлимой мысль: «Пусть бы Тора лучше сгорела, чем была вручена женщинам (J. Sota 19 a 8); тот, кто учит свою дочь Торе, учит ее бесстыдству (Sota 3,4. Ср. b. Sota 21 b)».

В иудаизме в целом, изложенном в Мишне, Талмуде и апокалипсических текстах, не было, разумеется, воспринято мнение ессеев, которые, как сообщает Евсевий Кесарийский, не женились, т. к. «женщина себялюбива, исключительно ревнива, коварна в притворном следовании обычаям мужа и соблазняет его непрерывным колдовством»[167].

Более убедителен Иосиф Флавий, сообщающий, что небольшая часть ессеев не отменила брак и связанное с ним продолжение рода, но держалась подальше от женщин, убежденная, что из-за сладострастности ни одна из них не может сохранить верность одному-единственному мужчине[168]. Стремление понять положение женщины в иудаизме во времена Иисуса наталкивается на целый ряд трудностей, особенно для периода до 70 г. после Р. Х. Причина – отсутствие источников. Но общее мнение той поры во многом должно было совпадать с изложенным тем же Иосифом Флавием: «Жена, гласит закон, во всех отношениях стоит ниже мужа. Поэтому она должна ему повиноваться, впрочем, не для насилия (с его стороны), но чтобы пользоваться его руководительством: Господь Бог даровал мужчине власть»[169].

Это «гнусное утверждение», как называет его Шюсслер Фьоренца, разумеется, не отражает «нормативное предание» и наряду со многими другими заявлениями не может использоваться для характеристики положения женщины в иудаизме с целью его очернения[170]. Если порожденное Иисусом «движение» или, говоря иначе, если его последователи не чужды совершенно или не враждебны ценностям их непосредственного культурного и религиозного окружения, то они никогда прямо не ставили задачи обновить или, более того, опрокинуть иудаизм ради каких-то проектов, альтернативных, так сказать, господствующим патриархальным структурам. Система человеческих отношений, описанная в Мишне в конце II в. (принципы, которые легли в ее основу, были сформулированы, однако, уже к концу I в.) можно по праву определить как андроцентрические. Мужское начало представлено центром тяжести сакральной вселенной: по самой природе вещей женщины – как и земля, время, плоды, постель, стул, стол, горшки – освящены действием этого начала[171].

Тем не менее, живя и действуя в уже расслаивавшемся мире, Иисус из Назарета – также и в том, что касалось женщин, – продемонстрировал особое поведение и предложил особое послание: в будущем это завершилось дезинтеграцией самого мира изнутри. Так что же, существуют ли в «предании об Иисусе» сведения о том, что женщины составляли для Него некий угнетенный «класс» того же рода, что и «бедняки» и «грешники», и следовательно, ожидали бы вместе с ними «благую весть»?[172] Стало бы явным преувеличением утверждать, что в «предании об Иисусе» не предпринято ни малейшей попытки пролить свет на роль женщин по отношению к Нему. Замечания на эту тему Его учеников будут тем более интересны. К тому же в текстах о женщинах, заимствованных из этого «предания» и помещенных в Евангелиях, не удается скрыть их «подрывной» характер.

Эта «переоценка ценностей», вызванная вторжением христианского Евангелия, о которой в новое время заговорили, каждый по-своему, и Гегель, и Ницше, в древнем мире требовала, помимо прочего, избавления женщины от ее тяжелой судьбы. Ведь она была неумолимо обречена на нее – обречена быть женой, матерью, дочерью, наложницей или рабыней мужчины. На эту неотвратимость Иисус из Назарета реагирует, объявляя преходящим «образ мира сего»: в будущем, «в воскресении ни женятся, ни выходят замуж» (Мф 19:28).

Пока же, «в этом мире», здесь и теперь, нужно решать путем свободного выбора вступать или не вступать в брак и тем самым делать или же не делать себя «скопцом ради Царства Небесного». В удивительном изречении, обращаясь к ученикам и, как представляется, имея в виду самого Себя, Иисус утверждает: «Есть скопцы, которые от чрева матерного родились так; и есть скопцы, которые оскоплены от людей; и есть скопцы, которые сделали сами себя скопцами для Царства Небесного. Кто может вместить, да вместит» (Мф 19:12).

Согласно Матфею, Иисус это произнес, когда ученики, введенные в замешательство его решительным запрещением развода и требованием строгого нравственного поведения в сексуальной сфере, заявили: «Если такова обязанность человека к жене, то лучше не жениться» (Мф 19:10).

Как мы увидим далее – в связи с проблемой брака, целибата и девственности, – апостол Павел будет говорить о «харизмах», или «дарованиях», которые можно получить или не получить от Бога. Он скажет, что можно и должно различать, какое призвание и к какому роду занятий в тех или иных жизненных обстоятельствах обрел каждый человек (1 Кор 7:7, 9, 17) (см. гл. 9.6). Во всяком случае, оставаясь в рамках нашей темы, нужно признать и подтвердить, что своими словами и поведением Иисус из Назарета опровергает то, что казалось непреложной судьбой женщины и что в иудейском мире слишком часто и в фактическом согласии с языческим миром, считалось установленным по воле Божией раз и навсегда.

В этом же изречении, приведенном Матфеем, можно угадать выбор Иисусом безбрачия, выбор, вовсе не распространенный и не уважаемый в иудейским мире того времени. Как уже отмечалось, у Иисуса такой выбор был своего рода «притчей в действии, воплощением загадочного послания с целью взволновать народ и заставить его думать – как об Иисусе, так и о себе самом»[173].

Для Иисуса речь шла об образе жизни, соответствующем Его миссии, завершающей все пророчества, без остатка посвященной спасению своего народа, униженного язычниками-чужеземцами, разбитого на враждующие друг с другом секты и группировки. Он отдавал предпочтение тем из них, которые были «погибшими овцами дома Израилева» (Мф 14:24), призывая всех принять окончательное явление Царства Божия.

7.3. Как Иисус принимал заботу о нем женщин

По мнению не раз цитировавшейся нами ученой феминистки, первоначально движение Иисуса представляло собой «секцию» одного из еврейских освободительных движений, стремившихся установить «царство (βασιλεία) Бога» ради избавления Израиля от имперского римского угнетения. Иисуса и его последователей следовало бы считать политико-религиозным движением пророчески-учительского типа, которое принимало участие – разумеется, по-своему – в борьбе других освободительных движений. Они жили в ученическом сообществе равных, вдохновляясь демократической борьбой за равенство. «Исторический Иисус» и его ученики противостояли таким образом господствующим социальным и религиозным структурам, стремясь к процветанию Израиля как Божиего народа, царства священников, святого племени и провозглашая империю Бога как альтернативу Римской империи.

Однако в последующих редакциях Евангелия эти исходные учение и практика якобы были затемнены. Зато в них была вставлена «риторика о деполитизации» с целью представить христианское движение безвредным в глазах Рима. «Деполитизация» привнесла в Евангелия антиеврейские интерпретации страданий и казни Иисуса и маргинализацию женщин. Таким образом новые редакции благоприятствовали политическому приспособлению учения к господствующим греко-римским патриархальным структурам, что и открыло двери принятию Евангелия Римской империей.

Однако сегодня феминистское мышление должно избежать западни андроцентризма, равно как и юдофобии, и признать, что у Иисуса и его первых последователей была «мечта»: провозгласить и осуществить освобождение всех – всех женщин и всех мужчин. Феминистские выступления должны быть не столько «научными», сколько «риторическими», дабы интерпретированное таким манером первоначальное христианское освободительное движение могло бы помочь осуществиться

христианскому феминистскому самоопределению, которое больше не позиционирует себя как антитеза гебраизму и не примыкает к теологическому маскулинизму. Новое христо-логическое прочтение в стиле «риторики» не ведет ни к отказу от исследования своих еврейских исторических корней, ни к утверждению христианского превосходства и исключительности[174].

Спросим себя: но разве совпадает когда-то провозглашенное и приведенное в действие Иисусом из Назарета «Царство Божие» с тем, что описывает и чего ожидает эта исследовательница-феминистка? Даже из приведенного нами здесь обобщенного «наброска» видно, что ее утверждения, характерные для некоторых феминистских кругов, вызывают немало возражений. Если тут интерпретация евангельских текстов – всего лишь оружие в борьбе за эмансипацию, то всякий диалог будет заблокирован с самого начала. Похоже, что перед нами – проект не понимания, а критического разоблачения догматических построений в области христологии, «риторических приемов и теологических построений, определяющие все христианские интерпретации Иисуса Христа»[175].

Нынче следовало бы вглядеться в новое понимание христологического дискурса в Библии в интересах освободительной борьбы женщин, задействовав многочисленные образы и аргументы из христианского Писания для формирования новой феминистской христианской идентичности. Для сего надо бы сбросить герменевтические оковы маскулинистской тенденции и «переинтерпретировать исторический маскулинизм Иисуса в гуманистических и либерационистских терминах»[176].

Тогда в Иисусе возобладает не Его «вирилизм», а Его реальный труд ради освобождения от патриархальных структур господства. Традиционные учения о воплощении, искуплении, избавлении и, следовательно, о кресте лишь усиливают проблематичность христианской веры, ведя к обоснованию мужской власти в семье и даже дурного обращения с женами и детьми и насилие над ними. Не предание о воскресении, а предание о пустом Гробе и об έκκλησία, собравшейся за столом Божественной мудрости, – вот что надо бы запечатлеть в памяти и в жизни. В итоге, в эмансипаторском «христианском» феминизме этого рода, полностью замкнутом на мире сем, христология должна постоянно доказывать свою «правильность» в актуальной борьбе за выживание, справедливость и благосостояние. Короче говоря, «усилия по осуществлению проекта другой Церкви и другого мира должны оставаться отличительной чертой феминистской христианской теологии»[177].

Но не является ли эта «феминистская христианская теология» произвольным «упрощением», драматическим обеднением «кредо» христианской веры и прежде всего насильственным противодействием христологическому содержанию Нового Завета? К движению Иисуса как ученичеству равных, вдохновленных идеей равенства, мы вернемся ниже (гл. 7.4). Что касается уже упоминавшихся других тезисов исследовательницы, то мы уже высказывали общие соображения по поводу экзегетики и герменевтики, практикуемых некоторыми направлениями феминизма, в том числе «умеренного» (гл. 2).

Своеобразие и силу Евангелия об Иисусе или, лучше сказать, Евангелия, которое есть Иисус, невозможно воспринять адекватно, пока его отдельные слова и действия не соберутся в единое целое, пока отдельные тексты, относящиеся, в частности, к теме «Иисус и женщины», не будут включены в «герменевтический круг» глобального повествования о Его служении, в целостность Его «Евангелия».

Центр этого «Евангелия», т. е. «сердце» провозвестия и деяний Иисуса Назарянина, – это, несомненно, «царство Божие»[178]. Это «царство Божие», о котором Иисус сказал, что оно уже внутри нас (Лк 17:21), означает признание Бога «творцом» всего, но, прежде всего, «спасителем», заботящимся о каждом человеке, даже самом маленьком и ничтожном. «Бог Иисуса» не исключает никого: Он повелевает солнцу всходить над добрыми и злыми, а дождю – проливаться на праведных и неправедных (Мф 5:45). И все-таки этот Бог доброты и милосердия отдает предпочтение нищим и оставленным, даже принимает злых и заботливо и нежно взыскует погибших, а обретя их, испытывает великую радость (Лк 15:7; 10:22–24).

Этот Бог «благой вести» о «царстве», возвещенном Иисусом, или, другими словами, Бог Иисуса, есть в то же время и Бог в Иисусе. Исцеления и изгнания бесов, притчи и объявленные заповеди блаженства свидетельствуют об исключительной и беспредельной заботе Бога Иисуса о людях, а между тем сам Иисус вовлекает в действие Бога в Нем, в Своей личности, в Своих делах и словах. Уже у синоптиков виден переход от «Евангелия царства» и, следовательно, от Бога Иисуса, к Богу в Иисусе. Но у апостола Павла и еще более явственно у Иоанна Богослова этот подлинно герменевтический процесс доходит до полного «парадокса» – до утверждения, что этот Иисус, рожденный от жены, умерший на кресте, воскресший из мертвых и поэтому Иисус, ставший Христом, этот Господь и Сын Божий «равен» Богу (Флп 2:6) и даже до утверждения, что Он есть просто «Бог» (Ин 1:1, 18; 20:28). Иисус, действительно, – «Бог», но в совершенно особенном смысле, и всё же Он составляет «одно» (εν) с Богом – Своим Отцом (Ин 10:30), который есть сам Бог Израиля, Бог Авраама, Исаака и Иакова, тот самый Бог, который открыл Моисею Свое Имя, определив Себя: «Аз есмь Сущий» (Исх 3:14). После этих метаморфоз, безусловно, возникли проблемы, с которыми христианство должно было и всегда будет считаться. Но одновременно сложились предпосылки для таких догматических решений, исполнение которых должно быть доведено до конца. Имеется в виду приобретенное Церковью всех времен наследие, чтобы она хранила его, передавала неповрежденным из поколения в поколение и вместе с тем толковала по-новому eodemque sensu eademque sententia[179] вплоть до скончания мира.

Ход этой истории, семена которой уже содержались в «предании» о словах и делах «воспоминаемого Иисуса», переданном синоптиками, будет описан много позже – история эта преступает очевидные горизонты земной жизни Иисуса. Сегодня ученые могут попытаться проникнуть в Его жизнь, используя всё более и утонченные и разнообразные исследования. Тем не менее, именно на горизонте «царства Божиего», теснейшим образом связанного с Иисусом, удается понять как люди, а особенно бедные, больные, несчастные, угнетенные, выброшенные из общества, привлекли напряженное и благотворное внимание Иисуса Назарянина, и как в сферу действия этого «царства Божиего» попали и женщины.

Вполне очевидно, что мир женщин всегда был включен в мир Иисуса и, следовательно, во взгляд, нежность и заботу «Его» Бога: «Включение в проповедь женского мира объясняется не только активным участием женщин в движении Иисуса, а прежде всего повышенной чувствительностью Иисуса и тех, кто следовал за Ним, к состоянию и проблемам маргиналов – первых адресатов вести о грядущем суде»[180].

Выбор женских фигур в качестве персонажей притчей и образов Царства Божия сделал женщин моделями, с которыми призваны отождествлять себя как женщины, так и мужчины. Этим выражается также скрытый протест против характерного для патриархального языка и сознания отождествления человека и мужчины и против тенденции к символизации Бога в мужских категориях, часто проявляющейся в религии. Здесь стоит вспомнить притчу о вдове, упорно отстаивающий свои права (Лк 18:1–8); с ней перекликается и ей противопоставлена притча о неверном друге (Лк 11:5–8). В притчах о закваске (Лк 13:20–21) и о потерянной драхме (Лк 15:8-10) женщины и их житейские дела становятся моделями, демонстрирующими образ действий Бога: усердие женщины, разыскивающей монету, служит для показа важнейшего в жизни; руки женщины, готовящей хлеб, необходимый для выживания, красноречиво выражают заботу Бога о людях и полноту обещанного Царства. Иисус хвалит бедную вдову, которая, положив в сокровищницу храма две мелкие монеты, отдала, как посчитал Он, больше всех (Мк 12:43 сл., Лк 21:1–4). Вдовы, несмотря на все предписания Торы (Исх 22:22; Втор 10:18; 24:17–21; 26:12–13 и др.), часто пребывали в немощи и нужде. И вот Иисус, продолжая линию пророков (Ис 1:17; Иер 22:3), бросает тяжкое обвинение книжникам: «они примут тягчайшее осуждение за то, что поядают домы вдов» (Лк 20:47; Мк 12:40).

Как не раз отмечалось с тонкой женской наблюдательностью, Иисус никогда не насмехается над женщинами, никогда их не прогоняет. Он принимает женщин всерьез, без слащавости и без излишеств, Он даже осмеливается сравнивать Себя, как напоминает Милителло, «с наседкой, настойчиво собирающей своих цыплят под крылья (Мф 23:37), и в Его “час” Он страдает от мук, подобных мукам роженицы (Ин 16–21)»[181].

Обращаясь к эпизодам с самаритянкой, с анонимной грешницей, которая помазала Иисуса мирром и слезами, и с женщиной, совершившей прелюбодеяние, эта же исследовательница пишет:

Если возникла необходимость показать примеры отношений между Иисусом и женщинами, то лучше всего выбрать эпизоды, где перед Ним оказывается женщина, страдающая за то, что традиционно ей свойственно более всего – за потребность любить. ‹…› Женщина, любящая той любовью, которая есть часть ее жизни и стремления к счастью, женщина, так или иначе требующая свободного выбора в любви, – такая женщина находится за бортом культуры времени Христа (а на протяжении столетий – всевозможных христианских культур)[182].

Безусловно, нужно быть очень взыскательным в отношении так называемого «исторического Иисуса». Евангелия исследованы досконально, стих за стихом, и в исследованиях, наряду с другими, использовались новейшие гипотезы относительно их источников: не только так называемый источник Q, предположение о котором было выдвинуто с целью объяснения материала, общего у Матфея и Луки, но также источник L, относящийся только к Евангелию Луки. Но в конце концов нам придется констатировать, что Иисус из Назарета «особенное внимание уделял женщинам, прежде всего вдовам – главным персонажам притчевых рассказов об исцелениях»[183].

Даже самой конкретностью совершаемых чудес Иисус демонстрирует верность требованиям Своего Бога. Не случайно Он излечивает от лихорадки тещу Петра (Мк 1:30–31; Лк 4:38–39); «выпрямляет», возложив руки, в субботу женщину, «дочь Авраамову», согбенную восемнадцать лет (Лк 13:11–16); сжалившись над вдовой из Наина, «возвращает» ей живым умершего единственного сына (Лк 7:11–15); исцеляет «страдающую кровотечением» женщину и оживляет дочь Иаира (Мк 5:21–43; Мф 9:18–26; Лк 8:40–56).

Иисус изгнал бесов и тем самым исцелил дочь женщины – даже не израильтянки, а сирофиникиянки. Суть этого рассказа, в неизменном виде передаваемом через «предание», заключается прежде всего в словесной «перепалке» между Иисусом и женщиной. На мольбу женщины об исцелении Иисус реагирует сурово: «Нехорошо взять хлеб у детей и бросить псам» (Мк 7:27; Мф 15:26). Но женщина не отступает от Иисуса: «Так, Господи; но и псы под столом едят крохи у детей» (Мк 7:28; Мф 15:27).

Известная феминистка видит в евангельском рассказе о женщине сирофиникиянке критику этнических предрассудков Самого Иисуса…[184]

Марк подчеркивает личностные качества женщины; Матфей выделяет связанное с ней напряжение в создавшейся ситуации и веру женщины. Данн (Dunn) подтверждает свой основной тезис относительно важного значения устной передачи источников синоптических Евангелий и малой вероятности того, что они зависят от каких-либо рукописей, и указывает, что даже в этом случае говорить о каких-либо различных письменных версиях, о разных редакциях одного и того же эпизода означало бы направиться по ложному пути. В действительности первоначально существовали устные вариации (пересказы) одной и той же темы (их сюжет и ядро легко распознать), а не какие-то разные литературные источники. Избегая недооценки этого и других критических соображений, здесь следует вскрыть христологический и, так сказать, «феминистский» смысл евангельского послания Иисуса. Оно не исключает милосердия Бога даже в ответ на молитву язычницы о своей дочери и демонстрирует победу любви этой матери, хотя Он и послан «только к погибшим овцам дома Израилева» (Мф 15:24).

Разумеется, не менее впечатляющ случай с женщиной, «страдающей кровотечением»: она болела двенадцать лет и «ни одним [врачом] не могла быть вылечена» (Лк 8:43). Несчастная «истощила все, что было у ней, и не получила никакой пользы, но пришла еще в худшее состояние» (Мк 5:26). Это состояние было не только тяжелым, но и позорным: дело не только в неизлечимой болезни, но и в заразной нечистоте. Согласно Торе (Лев 15:19–31), она не только нечиста сама, но и делает нечистыми всех и всё, с ней соприкасавшихся. Состояние нечистоты считалось подобным состоянию смерти: труп, лишенный жизни, был нечист, и тот, кто к нему прикасался, становился нечистым (Числ 19:11–13).

Эта женщина многие годы была больна, а следовательно, нечиста и поэтому исключена из общения со «святым народом»: ей запрещалось участвовать в отправлении культа, в религиозных праздниках, в том числе в Пасхе, и входить в помещения для женщин в иерусалимском Храме. Как установлено в Левите (15:19–30) и как напоминает экзегет-феминистка, эта женщина

заражает всех, кто к ней прикасается, кто ляжет на постель, где она спала, или сядет на стул, с которого она встала. Можно допустить, что в эти двенадцать лет, отмеченные проклятием нечистоты, она не только истратила все свои деньги, но и была лишена общения с друзьями и родными. В социальной атмосфере греко-римского мира появление этой женщины в общественных местах без друзей могло указывать на ее «бесчестие», но единственное объяснение, которое дает Евангелие, – это болезнь. Следовательно, именно болезнь поставила ее вне религиозной общины и даже вне достойного человеческого общества[185].

Итак, «страдающая кровотечением» была исключена из человеческого сообщества и, что еще хуже, из религиозной общины сынов Израилевых, почти как прокаженная. Поэтому нет ничего удивительного в том, что она рисковала полным разорением, лишь бы вернуть здоровье и вновь обрести ритуальную чистоту. И нет ничего удивительного в том, что она первой обратилась к Иисусу, сказав себе самой: если прикоснусь хотя бы к краю Его плаща, то выздоровею. Может быть, она и думала, что, раз нечиста, то через ее прикосновение нечистота перейдет на Иисуса. Значит, ее действие было смелым вдвойне: она нарушала социальные правила приличного поведения женщин и религиозный закон.

С трепетом она приблизилась к Иисусу и коснулась его одежды. Он, не тревожась из-за того, что, может быть, заразился нечистотой, обращается к женщине, называя ее «дщерь»: «Женщина нарушает табу, а Он ободряет и хвалит ее»[186].

Кровотечение тотчас прекращается. Женщина сразу ощутила, что избавилась от болезни ('από της μαστιγός [от бича]) и выздоровела. Иисус же почувствовал в Себе, что вышла из Него сила (δύναμιν). Поэтому, оглядев толпу, теснившую Его, Он спрашивает, кто прикоснулся к Его одежде. Объявив, что женщину спасла вера, Иисус одобряет ее инициативу и желает женщине идти в мире – отныне она здорова и счастлива (Мк 5:34).

Итак, мы видим, что Иисус не опасается прикасаться к женщинам и позволяет им прикасаться к Себе. Так, Он берет за руку тещу Петра, страдающую «горячкой», и исцеляет ее (Мк 1:31). Он позволяет дотронуться до Себя «неназванной» женщине в Вифании в доме Симона прокаженного, возлившей Ему на голову миро «из нарда чистого, драгоценного» (Мк 14:3). Иисус дотрагивается до умершей дочери Иаира и возвращает ее к жизни (Мк 5:21–23, 35–53). В данном случае Иисус действует особенно смело, т. к. эта девушка была мертва, а касаться трупа не дозволялось. Согласно Торе, все трупы нечисты и делают нечистыми тех, кто к ним прикасается (Числ 11–16; Агг 2:13; Иез 43:7). Поэтому Шюсслер Фьоренца заключает, что благодаря Иисусу «творческие жизненные силы женщин, проявляющиеся в “истечении крови”, не “дурны” и не ведут к смерти, но являются “восстановительными”, так что женщины могут “идти в шалом”, в эсхатологическом благоденствии и счастье с Богом»[187].

Не раз говорилось, что среди всех иудейских табу, спокойно и уверенно нарушенных Иисусом, табу, связанное с ритуальной нечистотой женщин, было самым значительным, самым стойким, самым распространенным. Даже опираясь только на то, о чем рассказывается в Евангелиях, можно сделать вывод, что Иисус встречается со многими женщинами, не обращая внимания на требования Торы и нормы религиозной практики, которые нужно было неукоснительно соблюдать: запрещение общаться с женщиной во время месячных циклов и даже просто разговаривать с ней. Здесь еще нужно упомянуть эпизоды с Марфой и Марией (Лк 10:38–42; Ин 11:21 сл.) и с самаритянкой (Ин 4: 6-27). Становится очевидно, что Иисус сразу поставил под сомнение иудейскую законническую систему о чистоте и нечистоте, создав предпосылки для устранения свода исключений, порочащих и унижающих женщин. «Предание» об Иисусе значительно обостряет развитую Иисусом тему высшей свободы, в том числе относительно ритуальной чистоты: «о вольном отношении Иисуса к ритуальной чистоте забыть нельзя. Еще во время его служения эта позиция стала причиной возмущения храмовых властей, а сам Иисус стал мишенью их злобы»[188].

Благодаря Ему раз навсегда была не только устранена разделенность между божественным и человеческим вообще, но был уничтожен губительный разрыв между божественным и женским, характерный для религии Израиля в частности. И разве стоит удивляться тому, что возвещенное Иисусом Евангелие, как и сама Его личность, оказали необычайное воздействие на женщин Израиля? Он не только позволил женщинам слушать Себя, но и – что по меньшей мере непривычно – разрешил группе женщин следовать за Ним. Некоторые из них «сопровождали (ηκολούθουν) Его и служили (διηκόνουν) Ему тогда, как Он был в Галилее (Мк 15:41). С Ним были двенадцать и некоторые женщины, которых Он исцелил от злых духов и болезней: Мария, называемая Магдалиною, из которой вышли семь бесов, и Иоанна, жена Хузы, домоправителя Иродова, и Сусанна, и многие другие, которые служили (διηκόνουν) Ему имением своим» (Лк 8:1–3).

Не подлежит сомнению, что во время своей проповеди Иисус ходил по Галилее с многочисленными последователями – с Двенадцатью, с учениками и «многими женщинами». Стоит внимательно отнестись и к такому соображению: «Чем шире было число последователей, тем более широкими становились связи с родственниками и друзьями в селениях, которые посещал Иисус»[189].

В связи с упомянутыми здесь текстами можно заметить, что такие сообщения, как Мк 15:40 и Лк 8:1–3, позволяют установить «ориентировочный маршрут» передвижений Иисуса. Марк говорит о женщинах, следовавших из Галилеи и находившихся у креста при распятии. Поэтому допустимо предположить, что они принадлежали к общине Иисуса как его постоянные и верные «ученицы». Лука преобразует краткое, но яркое сообщение Марка в обобщенное повествование о служении Иисуса в Галилее и указывает на присутствие женщин среди толпы у креста. Между Марком и Лукой имеются определенные расхождения. Они помогают в определенной мере увидеть процесс маргинализации женщин в выполнении церковных обязанностей, а также переход от первого ко второму поколению христиан – процесс постепенной и неуклонной институционализации раннехристианских Церквей. Гендерные исследования вращались вокруг непростого вопроса о природе «ученичества» женщин – последовательниц Христа; позднее мы вернемся к этой теме (гл. 7.4). А пока, упомянув эту проблему, отметим, что в евангельских рассказах действуют и другие женщины: так, другая Мария и ее сестра Марфа из Вифании вместе со своим братом Лазарем были близкими друзьями Иисуса (Лк 10:38–42; Ин 11:1, 5, 11–36).

Поэтому не случайно только женщины, насколько мы знаем, никогда не предадут Иисуса и, в отличие от одного из учеников, останутся Ему верны до крестной смерти. В противоположность ученикам, которые разбегутся после Его ареста, от Иуды, который Его предаст, от Петра, который от Него отречется, женщины, тоже пришедшие в Иерусалим, по-прежнему окружали Его и следовали за Ним и «смотрели издали» на распятие (Мк 15:40 и пар.). После смерти Иисуса они помазали Его тело (Мк 14:47–16:1 и пар.), первыми увидели пустой Гроб (Мк 16:2–8; Лк 24:22–23) и Иисуса, воскресшего из мертвых (Мф 28:8-10). Именно женщины рассказали об этом другим ученикам (Лк 24:10, 22–23).

Какое-то объяснение свободному и чистому обхождению Иисуса с женщинами можно найти в Его заявлении, что ничто входящее извне не оскверняет человека, а оскверняет его то, что исходит из «сердца», из его внутреннего мира, из центра его существа: «ибо извнутрь, из сердца человеческого, исходят злые помыслы, прелюбодеяния, любодеяния, убийства, кражи, лихоимство, злоба, коварство, непотребство, завистливое око, богохульство, гордость, безумство. Всё это зло извнутрь исходит и оскверняет человека» (Мк 7:21 сл.; ср. Мф 15:10–20).

В духе этих слов Павел воскликнет: «Нет ничего в себе самом нечистого!» (Рим 14:14).

Почему же женщина может считаться нечистой только лишь из-за своего физического состояния (к тому же, положенного Богом-Творцом)? Вот отнюдь не маргинальная сторона того решительного освобождения, в котором заключается «царство Божие», провозглашенное и введенное в мир Иисусом Назарянином.

7.4. «Патриархальна» ли любовь между равными?

Требуется насколько возможно полнее исследовать вопрос, что, собственно, понимается в Евангелиях под «царством Божиим». Двусмысленности и упрощенчества в этом вопросе нельзя избежать лишь благодаря доброй воле экзегета, пусть даже феминистки, достойной уважения за компетентность и умеренность. Так, Шюсслер Фьоренца полагает, что «царство Божие», о котором говорил Иисус, требует, помимо решительного разрыва с патриархальной семьей, создания общины учеников, во всем равных между собой. Создать такую общину и сегодня еще предстоит женщинам и мужчинам[190]. Иисус определяет ее, когда говорит о невиданной, но подлинной семье: «Кто будет исполнять волю Божию, тот Мне брат и сестра и матерь» (Мк 3:35).

Названная здесь семья включает братьев, сестер, матерей, но – и это знаменательно – не отцов. Особая связь, объединяющая учеников Иисуса, не допускает никакого отца, ибо его заменяет отныне милосердие того Бога, которого Иисус и ученики называют «отец» (Лк 11:2–4; 12:30; ср. Мк 11:25). Тем самым Иисус лишь неявно выразил идею освобождения от патриархальных структур, но в центр поставил провозглашение Царства Божия. Иисус взывал к Богу не ради оправдания патриархальных отношений и условностей в общине учеников, а ради их упразднения. В Церкви и в обществах, находящихся под влиянием христианства, предлогом для легитимации патриархата служили обращения Иисуса к Богу как к Отцу. В действительности это имя указывает только на Бога, и тому, кто его произносит, произносить слово «Бог» излишне. Ученикам было запрещено признавать в своей общине какую-либо отеческую власть, ибо есть только один истинный Отец – Бог: «И отцом себе не называйте никого на земле, ибо один у вас Отец, Который на Небесах» (Мф 23:9).

Значит, Иисус использовал звание «отец» не с целью узаконить структуры угнетения в обществе и Церкви, а с целью отвергнуть любую форму власти, способной к злоупотреблениям. Вызванный Иисусом критический потенциал отцовства Бога сохраняет свою изначальную разрушительную направленность, и его можно действенно использовать для освобождения от патриархальных структур – особенно, если отвести от «отцовства» Бога обвинения в иллюзорном проецировании на небеса мужского желания.

Однако апеллятив «отец», применяемый Иисусом и вслед за Ним его учениками и вызвавший и по-прежнему вызывающий раздоры даже среди феминисток-христианок, вновь подвергается опасности искаженных интерпретаций методами упрощенной герменевтики[191]. Возражения со стороны радикального феминизма (вспомним, например, о Мэри Дейли) и некоторые затруднения умеренного феминизма основаны на распространенном убеждении, что Новый Завет, а также его нынешняя экзегетическая интерпретация узаконивают подчиненное положение или по меньшей мере маргинализацию женщин с помощью «символического» отцовства Бога. С другой стороны, разве Иисус Назарянин, Двенадцать, большинство учеников, а затем проповедников и миссионеров раннего христианства не были мужчинами? И авторами Нового Завета были мужчины, и религиозная мысль первых веков не зря называется «святоотеческим богословием». Надежды женщин как будто утонули в действиях начальной Церкви, если не в андроцентризме самого христианского откровения.

В первоначальном христианстве, несмотря ни на что, продолжала существовать своеобразная «патриархальность любви». С одной стороны, благодаря ей стали яростно оспаривать разрешение женщинам выполнять определенные религиозные функции; ведь христианство позволяло им на законном основании вырываться за пределы патриархальной семьи и ставить в центр своей жизни духовное развитие и независимость, что вызывало уважение окружающих, повышало их социальную мобильность и авторитет. Таким образом, христианское движение поддерживало и двигало вперед эмансипацию женщин. С другой стороны, сексуальный и культурный диморфизм мужчины и женщины был обоснован религией со строго разграниченной публичной и частной сферами: женщинам оставили домашний очаг, и только мужчины могли занимать руководящее положение в Церкви. Так христианское движение усилило патриархальные наклонности мужчин в греко-римском мире. Первоначальную эмансипаторскую энергию христианской общины нельзя было богословски узаконить ни на базе сексуального диморфизма, ни, тем более, на базе патриархального церковного устройства, «но лишь на базе эгалитаристских тенденций и альтруистических общественных отношений, которые нельзя свести к противопоставлению мужское женское»[192].

Женщины в древнем мире, продолжают феминистские критики, представляли собой нижестоящую социальную группу, и поэтому они не смогли добиться участия в руководстве христианским движением, оказавшимся в конфликте с патриархальным этосом, господствующим в греко-римском мире. В церквах, принадлежавших к основному направлению христианства, лидерство женщин в конце концов было заблокировано, подавлено, выкинуто на обочину. И всё же эгалитаристские течения в первоначальном христианстве никогда не были уничтожены полностью.

При таком положении вещей немногочисленные следы весьма значительного присутствии женщин при зарождении христианства должны были обнаружиться в письменных свидетельствах Нового Завета. Разумеется, об историческом опыте женщин – последовательниц Иисуса и затем энергичных работниц Церкви первых десятилетий можно узнать только из документов, навсегда, впрочем, сохранивших отпечаток маскулинизма. Критическая феминистская экзегетика может с полным основанием выдвигать гипотезу, что авторы этих документов не хотели привлекать внимание к сведениям, касающимся женщин (когда о них нельзя было попросту умолчать). Произошел «андроцентрический» отбор и такая же передача первых преданий: поэтому создалось впечатление, что женщинам не принадлежала ведущая роль. Но это не вполне соответствует исторической реальности, где женщины, напротив, выполняли в том числе и руководящие функции. По мнению Шюсслер Фьоренца, тексты Нового Завета были составлены в то время, когда патриархализация Церкви уже началась: «Учитывая, что по многим мотивам авторы Нового Завета не были заинтересованы в том, чтобы подчеркивать активное участие женщин (а также рабов) в христианском движении, мы можем исходить из методологического предположения, что первые христианские писатели отразили лишь небольшую часть преданий – вероятно, их было больше – о вкладе женщин в зарождение христианства»[193].

Следовательно, маргинализация женщин имела место уже тогда, когда складывались разного рода предания, вылившиеся в то, что сейчас мы называем Новым Заветом, и завершилась, когда сложился его церковный «канон». Таким образом, этот новозаветный канон представляет собой документ «исторических победителей», а не только решающий фактор их конечного успеха: «Процесс канонизации первых христианских текстов был обусловлен полемикой и борьбой по поводу руководящего положения женщин в Церкви. Поэтому канон отражает отбор, произведенный с позиций патриархата, и преграждает женщинам доступ к руководящим функциям в Церкви»[194].

Выше отмечалось расхождение между известиями у Марка (5:40) и у Луки (8:1–3) относительно присутствия женщин среди приверженцев Иисуса и в общине его учеников. Согласно Марку и изложенному им преданию, женщины были «ученицами» Иисуса с самого начала и только в послепасхальный период ученичество женщин стало просто принадлежностью к христианской общине, где равенству в деле спасения не соответствовало реальное равенство в выполнении различных функций. Лука уже свидетельствует о том, что исторические предания использовались в соответствии с «критерием церковной асимметрии». В силу этого «критерия» существовало ученичество двух разных видов, между которым в дальнейшем всё шире расширялся разрыв в христианских Церквах.

Изложенное вызывает возражения, которые могут поставить под сомнение, если не вообще опровергнуть его суть. Так, женщины действительно с самого начала входили в число последователей, однако отличались от Двенадцати как по «призванию», так и по «служению». Легко заметить также, что близкие родственники Иисуса, упоминаемые в Новом Завете по имени, носят «патриархальные» и «матриархальные» имена. Поэтому можно догадаться, что его семья принимала участие в борьбе за национальное и религиозное пробуждение евреев, а это предполагало идеализацию прошлого, начало которому положили патриархи. Когда возмужавший Иисус выбирал двенадцать мужчин для создания узкого кружка учеников, он в каком-то смысле тоже обращался к древней истории. Число 12 по всей вероятности напоминало о двенадцати патриархах и двенадцати коленах, а следовательно, и о завоевании всего Израиля под предводительством Иисуса Навина.

В согласованном свидетельстве Евангелий ничего не говорится о том, будто Иисус «призвал» женщин, как и том, будто Он «послал» их подобно «Двенадцати», вручив им особую власть проповедовать и совершать чудеса во имя Его. В самом деле, «в настоящее время нет никаких источников, позволяющих предполагать существование какого-то женского “кружка”, аналогичного Двенадцати. Причина этого скорее всего состоит в том, что к женскому началу неприменима была явная богословская символика, присущая, например, двенадцати коленам»[195].

Было бы довольно странным, что Иисус Назарянин, который, обладая высшей свободой, добровольно «поставил на карту» собственную жизнь, чтобы доказать истинность и истину Своего свидетельства, заранее решил распространить на женщин особые «призвание» и «служение»: в соответствии с обычаями и культурой среды, в которой жил Иисус, Он доверил их только Двенадцати. Новый Завет вообще и Евангелия в частности свободны от всяких религиозных и социальных предрассудков, неся при этом и некий отпечаток социальных, культурных и религиозных условностей, принятых ради разнесения благой вести.

И все-таки маловероятно, что Новый Завет был настолько отравлен андроцентрической и патриархальной культурой и ядом женоненавистничества, что не принял и не передал следующим поколениям во всей полноте подлинное учение и неподдельную волю Иисуса Назарянина относительно участия женщин в «Царстве Божием», прообразом и предвосхищением которого является «Церковь». Рискует уподобиться дому на песке предположение о совместном апостольстве мужчин и женщин, где все равны во всем, которого якобы желал «исторический Иисус» и которое в дальнейшем было извращено Церковью с ее патриархальным укладом и построением иерархии руководящих должностей в пользу мужчин.

При обращении к слушателям с призывом принять «Царство Бога», Иисус, естественно, имел в виду как мужчин, так и женщин, как мытарей, так и блудниц, потому что доброта и милосердие Бога охватывают всех, подобно сиянию солнца и каплям дождя. Да, Иисус говорил с женщинами, исцелял их, позволял им сопровождать Его, делая это без слащавости и страха, без высокомерия и презрения – всё это понятно и очевидно: «однако Иисус не призвал ни одну женщину последовать за Ним в прямом смысле слова, так как непосредственное участие женщин в миссии на территории Палестины было бы просто неосуществимо»[196].

В конечном счете представляется вполне уместным заключить, что мы вновь сталкиваемся с удивительным парадоксом. Были ли у Иисуса «ученицы»?

Формально – нет, фактически – да (если оставить в стороне вопрос об имплицитности и эксплицитности). Разумеется, именно факт, а не название, должен был привлекать внимание большей части окружающих. Вид группы женщин – причем, как представляется, хотя бы в отдельных случаях без сопровождения мужей, – ходящих по Галилее с неженатым мужчиной, который изгонял из них бесов, лечил их и учил – учил наравне с учениками-мужчинами – как будто не помогало его служению, а заставляло благочестивых людей, нахмурив брови, делать оскорбительные замечания. И в самом деле, критики клеймили Иисуса как женолюба, обжору и пьяницу, друга мытарей и грешников (Мф 11:19 и пар.), одержимого бесом и умалишенного (Мк 3:20–30 и пар.; Ин 8:48). Бродячая компания его поклонниц-женщин без мужей, иные из которых прежде были одержимы бесами, а теперь приносили Иисусу деньги и еду, бросала вызов традиционному крестьянскому обществу. Однако, считалось это скандальным или нет, им всё же дозволяли следовать за Ним и служить Ему. Поэтому, если оставить в стороне лексические проблемы, то можно сделать вывод, что Иисус считал этих женщин своими ученицами[197].

Глава восьмая

Дева Мария, «благословенная между женами»

8.1. «Мать Иисуса» и «раба Господня»

От начала и до конца своего исторического существования Иисус из Назарета был окружен женщинам, и Он часто бывал рядом с ними: от своей матери Марии, которая, как рассказывают Евангелия, родила Его, спеленала и положила в ясли, до множества женщин, встречавшихся с Ним на протяжении Его земного пути. Некоторые из них следовали за Ним до того момента, когда в молчании и скорби смотрели на позорную и мучительную казнь. Поэтому, рассмотрев отношения между Иисусом и женщинами вообще (гл. 7), уместно и даже необходимо поговорить о Его матери Марии, о женщине, «благословенной между женами» (Лк 1:42).

Однако тут мы сталкиваемся с серьезными возражениями, если не сказать с яростными атаками многих феминисток, связанными с образом и культом Девы Марии, – «великого исключения», лишь укрепившего патриархальные структуры угнетения женщин и представляющего собой «религиозную проекцию мужской безбрачной священнической иерархии – проекцию, которая идеологически узаконила господство мужчин в обществе»[198].

Образ, культ Девы Марии вовсе не составил альтернативу в виде сильной женской фигуры, способной стать для всех женщин надеждой на интеллектуальный прогресс, независимую идентичность, полную сексуальную реализацию. Напротив, этот образ и культ, с одной стороны, идеализирует девственность в ущерб сексуальности, а с другой, односторонне отождествляет идеал женственности с материнством и с религиозных позиций восхваляет послушание, смирение, пассивность, подчинение как главные добродетели женщины. «Эта Мария не может стать для женщин примером, вдохновляющим на борьбу за освобождение, ни как человеческое существо женской природы (она зависима), ни как обожествленная Мадонна (но не вполне божественная)»[199].

Значит, правы наши сестры феминистки, думающие подобным образом? Возможно ли, чтобы евангельская Мария подавляла и оскорбляла стольких женщин? Но если евангельская Мария оскорбляла и подавляла, какое из оскорблений и подавлений больше Иисуса Назарянина? И того, что этот Иисус еще и Христос, Господь и Сын Божий?

В Евангелии от Луки в рассказе о благовещении, переведенном близко к греческому тексту, ангел Гавриил обращается к Деве Марии так: «Радуйся (Χατρи), Благодатная (объект-милости-Божьей) (kεχαριτωμένη), Господь с Тобою. ‹…› Ты обрела благодать (χάριν) у Бога» (Лк 1:28, 30).

Слишком безрассудно недооценивать исключительность или, точнее, уникальность подобного ангельского приветствия в Священном Писании христиан. Написав так, евангелист взял на себя огромную ответственность. Из этих слов, конечно, явствует, что восхваляется прежде всего Бог как «субъект» свободного избрания и дарования своей безграничной милости Деве Марии. Помимо прочего эти слова свидетельствуют о наличии в оригинальном греческом тексте слов, родственных, или образованных о χάρις – благодать, таких, как χάρις, κεχαριτωμένη и собственно χάρην. Таким образом, в счастливой полифонический и полисемантической игре, т. е. в игре звуков и значений, из уст ангела снова раздается благая весть о любви Бога к людям, сосредоточившаяся в тот момент на одном человеке, на одной женщине – Деве Марии, чего прежде никогда не случалось. Для Луки χάρις – «отличительная черта спасительного послания или послания, воспринимаемого как спасительное»[200], так что, когда он произносит «слова о благодати», то в сущности лишь перефразирует слово «евангелие».

Отсюда можно сделать шаг вперед и более четко усвоить, что означает у Луки приветствие ангела, обращенное к Марии. Небесный посланец, называя ее «благодатной» («благодати полной»), употребляет греческое слово κεχαριτωμένη, т. е. пассивное причастие прошедшего времени от глагола χαριτόω, что означает «наделить милостью», «даровать благодать»; в Новом Завете оно используется только по отношению к действиям Бога. Но, сообщая, что ангел выражается именно так, Лука, по нашему мнению, использует один из многих способов передачи речей Бога, встречающийся не только в Новом Завете, но и в современном иудаизме, – так называемый «божественный пассив».

Такой лингвистический прием, утвердившийся еще до христианской эры, позволял особенно строго соблюсти вторую заповедь, которая, как известно, запрещает произносить имя Бога (Исх 20:7; Втор 5:11). Употребив пассивную форму глагола, можно опустить имя «деятеля», но одновременно указать, кто совершает действие. В иудейском религиозном контексте субъектом, не выраженным глаголом в пассиве, может быть Бог. «Божественный пассив» таким образом получил широкое распространение в еврейской диаспоре, говорившей по-гречески (в частности, в Септуагинте, а также в павловых посланиях, подвергшихся влиянию греческих переводов священных текстов Израиля). «Божественный пассив» прочно укоренился также в палестинском иудаизме и особенно, если не исключительно, в апокалиптической литературе, как обычно называют этот «литературный жанр». Здесь «божественный пассив» используется не столько из-за нежелания произносить имя Бога, сколько ради указания в завуалированном виде на таинственное эсхатологическое Божие деяние.

Иисус из Назарета, непринужденно употреблявший в речах о Боге прямые именования, как это хорошо видно в Евангелиях, нередко всё же следовал обычаям благочестивых евреев и обозначал действия Бога, прибегая к перифразам. Среди них насчитывается по меньшей мере сотня случаев употребления «божественного пассива». Иисус, вне сомнения, обращается к апокалипсическому стилю, но со своими собственными акцентами и в несравненно более широком и напряженном контексте, распространяя и вместе с тем сжимая этот стиль внутри «здесь» и «теперь» Своих дел и слов (в них принимает участие сам Бог). Следовательно, все «божественные пассивы» Иисуса нацелены на то, чтобы подтвердить, что в Нем исполнились Божии обетования, открылась тайна Божиего царства и совершилось вторжение Духа Божиего. Эти пассивы «возвещают, что время спасения пришло, пусть в скрытой форме, как в скрытой форме возвещен и конец мира. ‹…› Широкое использование “божественного пассива” не только в речах об апокалипсическом будущем, но и в проповедях вообще служит отличительным признаком собственных слов Иисуса»[201].

Так, например, когда Иисус объявляет: «Блаженны плачущие, ибо они утешатся.‹…› Блаженны алчущие и жаждущие правды, ибо они насытятся. ‹…› Блаженны миротворцы, ибо они будут наречены сынами Божиими» (Мф 5:4, 6, 9), – Он умалчивает, кто именно утешит плачущих, насытит алчущих, наречет миротворцев сынами Божиими. Но тем, кто это знает, Иисус дает понять, что не названный «субъект» этих действий – не кто иной, как сам Бог.

Но если выразительная модальность «божественного пассива» легко воспринималась людьми из религиозно образованного израильского народа, то, значит, Тот, кто назвал Марию kεχαριτωμένη, «благодатной» («благодати полной»), выражая ей тем самым беспредельную любовь, есть именно и исключительно Бог. А это означает, что использованный здесь «божественный пассив» дает понять, хотя и в виде намека, что в Марии исполнились Божии обетования, что это – семя тайны Царства, вторжение Духа, открывающего ἔσχατον – время спасения. В том же ключе, по-прежнему обращаясь к Марии, ангел добавляет: «Господь с тобою (ỏ Κύριος μετὰ σοῦ)».

Но и это – не есть обычная, обиходная формула. Вряд ли правомочно предположение, что она не имеет особого значения, будучи знаком для Марии, чтобы она не опасалась небесного вторжения в ее жизнь – жизнь обыкновенной девушки. Да, здесь можно увидеть некоторую аналогию с фрагментами из Ветхого Завета (см., например, Суд 6:12). Но, на наш взгляд, в тексте Луки эта краткая фраза созвучна с предыдущими выражениями: явное упоминание о Господе воспроизводит и подтверждает первые слова обращения ангела к Марии (χάιρη, κεχαρητομήνη), превращая всё обращение в нечто очень простое, но грандиозное и всепоглощающее.

С этим согласуется и тот факт, что, согласно Луке, Дева Мария «смутилась от слов его [ангела] и размышляла, что бы это было за приветствие» (1:29). Поэтому ангел продолжает: «Не бойся, Мария, ибо Ты обрела благодать у Бога (χάριν παρα τῷ Θεῷ)» (1:30).

Что означает эта «благодать у Бога», если не врученный Марии дар зачать сына, своего сына Иисуса?

Таким образом, в рассказе о Благовещении прежде всего прославляется Бог: Его иносказательно возвеличивает сама Мария. Ничего подобного не происходило ни с одной женщиной в Ветхом Завете и не произойдет ни с какой другой женщиной в Завете Новом. С одной стороны, это уникальное спасение делает Марию «объектом» безмерной любви. С другой, отвечая на это проявление безграничного милосердия, Мария проявляет себя как «субъект», способный с великодушной готовностью и полным доверием включиться в исполнение Божественного плана, который был ей открыт и который она приняла. И об этом, как повествует Лука, Дева Мария объявила так: «Се, раба Господня (ἡ δούλη Κυρίου); да будет Мне по слову твоему» (Лк 1:38).

«Благодати полная» отвечает на предложение стать «матерью», с готовностью «рабы». И, будучи «рабой Господней», Мария становится матерью сына, которому нарекает имя Иисус. Этот сын «будет велик и наречется Сыном Всевышнего; и даст Ему Господь Бог престол Давида, отца Его; и будет царствовать над домом Иакова вовеки, и Царству Его не будет конца» (Лк 1:32–33).

На преизбыточно излитую благодать Мария отвечает тем, что отдается Богу всем своим существом. Применяя к рассказу Луки библейскую схему, согласно которой избранность обусловлена внутренним призванием к этой миссии, можно добавить, что миссия Девы Марии – ее материнство. Это материнство берет начало в ее призвании, а оно есть не что иное, как плод ее благословенной избранности: до начала мира Бог «предопределил» ее, и не плоть и кровь могли объявить об этом, но лишь небесный посланник, ангел[202].

Наряду с беспримерной необычностью послания, принесенного ангелом, а также свободным и ответственным поведением Девы, Лука свидетельствует о том, что теперь занялась заря нового времени. И через Марию, женщину из плоти и крови, которая зачала и родила Иисуса из Назарета, пришло в мир спасение – Иисус, тот самый Иисус, который есть «Еммануил, что значит: с нами Бог» (Мф 1:23).

Благодаря Марии больше не нужно искать какой-нибудь стих в Ветхом Завете и даже в Новом, отмеченный – как нам кажется или на самом деле – печатью женоненавистничества, абсолютизируя его и используя для заявлений, будто вся Библия заражена подозрительностью, презрением, ненавистью по отношению к женскому полу, что превращает ее в бесполезный старый хлам, который пора выбросить на свалку раз и навсегда.

При одной мысли о Деве Марии нужно заключить, что отныне окончательно разбит круг, в котором женщина была заключена согласно древней системе мира. Если Иисус действительно «сын Марии» и если Мария действительно «мать Иисуса», то это означает, что навсегда отменена судьба, на которую Ева как будто обрекла своих дочерей. Мария устранила любой повод думать, будто всякая женщина, как она – древняя мать, по своей природе таит в себе погибель для мужчины, главную и постоянную причину греха и, следовательно, несет ответственность за разрыв между человеком и Богом. С того момента, когда Мария приняла в себя живого Иисуса, не имеет никакого значения – если когда-нибудь имело его – написанное старым сыном Сираховым (раздел 3.1) о том, что «от жены начало греха, и от нее все мы умираем» (25:27).

На горизонте христологически окрашенной веры теперь царит не Ева, а Мария. Врата, через которые в мир проникло зло, благодаря Марии становятся ianua coeli, «вратами Неба», и за ними видна звезда искупления. Но несомненно, что и прежде женщины были источником жизни, ибо Мария родила «Начальника жизни» (Деян 3:15).

В Евангелиях, если читать их с открытым сердцем, внимательно и участливо, Мария не предстает как «идея» женщины, «вечная женственность», хрупкая и в то же время сильная мифологическая женщина, властная и податливая, грезящая о мужчине, но в конечном счете им униженная, подчиненная, используемая. Дева Мария – вовсе не Magna mater[203] – Защитница, приходящая на помощь во многих архаических религиях, в какой-то форме доживших и до наших дней. Если говорить сжато, то Дева Мария в Евангелиях предстает женщиной живой и трепетной, исполненной самосознания и думающей (Лк 1:29,34; 2:19, 51), смиренной и авторитетной (Ин 2:5), всецело и безоговорочно преданной Богу (Лк 1:38), готовой к существованию, отмеченному горем и страданиями (Лк 2:35; Ин 19:25) – вплоть до трагедии зреть Сына, умирающего смертью крестной. И Сын этот – Иисус Христос (Ин 19:25–27).

8.2. «Научные» исследования и «теологическая» герменевтика. Гипотезы о Марии в «евангелиях детства» Иисуса

В наши дни нельзя игнорировать многочисленные резкие возражения, появившиеся в результате применения к Новому Завету историко-критического метода в его последних версиях (см. раздел 7.1). Можно утверждать – и так и делают, – что до сих пор о Марии было известно преимущественно только то, что взято из евангельских текстов, а это – в лучшем случае «богословие». Сами тексты при этом трактуются с «богословских» позиций, и данная трактовка является интерпретацией, а не проверкой реальности: в итоге мы якобы имеем дело с недоказуемыми «научно» утверждениями. Свидетельствам так называемых Евангелий детства – Матфея и Луки – с редкими отсылками на Евангелия от Марка и Иоанна и на Деяния апостолов, призывают критики, не следует безоговорочно доверять.

В самом деле, если опираться только на то, что некоторые исследователи считают самым древним, но в то же время единственно критически приемлемым «преданием», то о Деве Марии мы узнаем немного. Мать Иисуса не входила в кружок приверженцев, собиравшихся вокруг Сына во время его проповеднических странствий. Возможное присутствие Марии в тот период отражено только в одном эпизоде, который, на первый взгляд, мало назвать неблагоприятным.

Как повествует Евангелие от Марка, повсюду распространялись известия о служении Иисуса в Галилее и слава о совершенных Им чудесах и об успехе его проповеди. До его родных дошли и слухи о порочащих Его обвинениях:

Говорили: в Нем нечистый дух (Мк 3:30)

И услышавши, ближние Его пошли взять Его, ибо говорили, что Он вышел из себя (Мк 3:21).

И пришли Матерь и братья Его и, стоя вне дома, послали к Нему звать Его. Около Него сидел народ. И сказали Ему: вот, Матерь Твоя и братья твои и сестры Твои, вне дома, спрашивают Тебя. И отвечал им: кто матерь Моя и братья Мои? И обозрев сидящих вокруг Себя, говорит: вот матерь Моя и братья Мои; ибо тот, кто будет исполнять волю Божию, тот Мне брат и сестра и матерь (Мк 3:31–35; ср. Мф 24–32; Лк 11:15–23; 12:10).

Если слова Марка воспринимать в прямом смысле, то мы не можем не задать себе вопрос: действительно ли Иисуса во время его общественного служения не признавали его близкие и, прежде всего, – мать? Высказывалось предположение, что в Евангелии от Марка по сравнению с Евангелиями от Матфея и Луки намеренно обострены противоречия между Иисусом и его близкими (όι παρ αυτου). Этот эпизод у Марка относится к той же группе, что и сцена спора с Иисусом об изгнании бесов (Мк 3:22–30). Озабоченность семьи Иисуса как будто близка к явной враждебности к Нему со стороны книжников, пришедших из Иерусалима (Мк 3:22). Возможно, Марк полагал, что опасения семьи по поводу умственного здоровья Иисуса созвучны обвинению, будто Он действует силою Вельзевула (3:22), и по этой причине близкие хотели помешать его служению людям.

Конечно, размышления относительно свидетельств Евангелия от Марка заведут нас слишком далеко. Но пока мы должны подчеркнуть, что при внимательном рассмотрении скрытый упрек Иисуса в адрес матери и близких не обязательно указывает на полный и окончательный разрыв отношений с ними. Следует также вспомнить о возвращении крестившегося у Иоанна Иисуса с учениками в Назарет. После стольких чудес и такой успешной проповеди Он не творит там никакого чуда. Сам Иисус удивляется неверию, с которым Он столкнулся в «отечестве» своем (εἰς τὴν πατρίδα) (Мк 6:1, 6). Согласно Марку, земляки Иисуса говорят о Нем: «Не плотник ли Он, сын Марии» (Мк 6:3; ср. Мф 13:55)? Они не упоминают об Иосифе и обозначают его только по профессии плотника или, как предпочитают говорить некоторые, столяра. Его происхождение относят только к Марии, признанной матери.

С другой стороны, довольно вероятно, хотя и не доказано, присутствие Марии на Голгофе (Ин 19:25–27). Наверняка, она пребывала среди учеников после воскресения (Деян 1:14). Это не позволяет думать, что Иисус из Назарета полностью и окончательно вступил в Свою новую семью, состоящую из учеников, и решительно порвал с семьей во главе с матерью, в которой Он родился.

В любом случае остается фактом, что Мария, особенно в так называемых Евангелиях детства (Матфея и Луки), занимает видное место и что на основе этих текстов на протяжении столетий расцветала «мариологическая» рефлексия. У этой науки немало достижений, но не редки были и крайности, нарушавшие «христологическую концентрацию» христианской веры. Вместе с тем даже в связи с упомянутыми Евангелиями у критиков возникает немало недоумений, и они относятся к ним с недоверием.

Прежде всего уже сам «литературный жанр» рассказов о зачатии, рождении и детстве Иисуса, с которых начинают Матфей и Лука, ставит немало проблем. Их тексты не вполне однотипны, так же как и дальнейшее изложение. После напряженной завязки, где описаны впечатляющие чудесные события, Матфей и Лука словно забывают о том, что рассказали в начале, или не придают этому большого значения. Марк же сразу приступает к повествованию о жизни взрослого Иисуса от крещения до смерти на кресте и, далее, до воскресения. То же самое, по-своему, делает Иоанн, хотя его Евангелие начинается с потрясающего Пролога о предсуществовании и воплощении Христа как Логоса Бога.

Отличающиеся особым жанром «Евангелия детства» передают те «предания», что существенно отличаются от «преданий» о публичном служении Иисуса и о Его страданиях и смерти. Почти все свидетели событий, связанных с рождеством Иисуса (Захария, Елисавета, Иоанн Креститель, Иосиф, Анна, Симеон), или умерли, или, вероятно, не участвовали в формировании «преданий» о самом первом периоде его исторического существования, сообщенных Матфеем и Лукой. Напротив, очевидцев служения взрослого Иисуса нашлось достаточно. Некоторые из них стали главами и выдающимися руководителями первоначальной Церкви и поэтому могут быть ответственны за источники, которые перетекли в Евангелия. Исследователь, разумеется, может даже выдвинуть гипотезу, что к появлению источников о детстве Иисуса причастна Мария, поскольку в первые годы существования Церкви она жила в Иерусалиме (Деян 1:14). Однако эту гипотезу опровергают противоречия между Матфеем и Лукой в ряде ключевых пунктов. Так, если у Матфея в 1-й и 2-й главах основная роль отведена Иосифу, то у Луки (тоже 1–2) на первом плане находится фигура Марии. Согласно Матфею, весть о девственном зачатии у Марии принимает Иосиф, согласно Луке – только Мария. В повествовании о детстве Лука (1:39–56) излагает два цикла рассказов о благовещении и рождестве – Иоанна Крестителя и Иисуса. Пункт, где эти циклы пересекаются, связан с родством Марии и Елисаветы, став источником легенд о «посещении». Пересечение циклов – в принципе независимых – было создано, по всей видимости, самим Лукой.

Следовательно, в самом деле нужно с осторожностью принимать «Евангелия детства» как прямой источник «исторической» информации, в частности того же типа, что и «исторические» рассказы о страданиях и смерти Иисуса. С достаточной очевидностью обнаруживается, что здесь перед нами – скорее «богословские» построения Матфея и Луки, нежели воспоминания Марии или, возможно, откровения самого Иисуса. Допустимо считать, что «Евангелия детства» скорее порождены христианской рефлексией о спасительной миссии умершего и воскресшего Христа, воспринимаемого в свете Ветхого Завета (но также во всей своей потрясающей новизне).

Мы помним, что Иисус, после того, как спросил учеников: «За кого почитают Меня люди?», – задал им последующий вопрос: «А вы за кого почитаете Меня?» (Мк 8:27–30; Лк 9:18–21; Мф 16:13–20). И сами приверженцы Иисуса, бывшие с ним с самого начала и до смерти и воскресения, должны снова и снова серьезнейшим образом задавать себе примерно такой вопрос: «кто» в своей «полноте» этот Иисус из Назарета, коль скоро мы веруем «в Того, Кто воскресил из мертвых Иисуса (Христа), Господа нашего, Который предан за грехи наши и воскрес для оправдания нашего» (Рим 4:24–25)?

В этой перспективе основные «предания» о пасхальном воскресении Христа, слитые воедино в Евангелиях, и самые древние формулы веры можно тесно связать с рассказами о зачатии и рождении Иисуса. Прочитаем и сравним, например, два отрывка из текстов Павла и Луки. Бог возвестил благую весть

чрез пророков Своих, в святых писаниях, о Сыне (υἱοῦ) Своем, Который родился от семени Давидова по плоти и открылся Сыном Божиим (υἱοῦ Θεοῦ) в силе (δυνάμει), по духу святыни (πεῦμα ἁγιωσύνης), чрез воскресение из мертвых, о Иисусе Христе Господе нашем (Рим 1:3–4).

И сказал ей Ангел: «…Зачнешь во чреве, и родишь Сына, и наречешь Ему имя: Иисус; Он будет велик и наречется Сыном Всевышнего (υἱὸς ὑψίστου); и даст Ему Господь Бог престол Давида, отца Его; и будет царствовать над домом Иакова вовеки, и царству Его не будет конца». Мария же сказала Ангелу: «Как будет это, когда Я мужа не знаю?» Ангел сказал Ей в ответ: «Дух Святый (πνεῦμα ἃγιου) найдет на Тебя, и сила Всевышнего осенит (δύνάμις ὑψίστου) осенит Тебя; посему и рождаемое Святое наречется Сыном Божиим (γυιὸς Θεοῦ) (Лк 1:31–35).

Первой целью Павла (Рим 1:3–4) было засвидетельствовать, что Иисус – воскресший Мессия из рода Давидова. Вместе с тем в этом начале Послания к римлянам апостол приводит исповедание веры иудео-христианской направленности, где древняя христология представляет воскресшего Иисуса в прославленном состоянии, обладающим преобразующей силой Святого Духа. В его исповедании появляется также тринитарная структура Пасхального события: исповедаются Бог и Отец Иисуса Христа и Бог Его Сын, умерший и воскресший в силе Святого Духа.

Исходя именно из этих соображений, следует воспринимать основное «богословское положение», тщательно проработанное в «Евангелиях детства»: «полноту», т. е. «полную реальность» Иисуса Христа, проявившуюся, разумеется, в воскресении, хотя Сын Божий в силе Святого Духа является «реальностью» уже с момента своего зачатия. След, так сказать, «обратного» действия Пасхального события или, точнее, расширение предписанного горизонта, в котором должно воспринимать излучение этого события, чувствуется в использовании Лукой «божественного пассива», когда ангел приветствует Марию словом κεχαρητομήνη. То, что он величает Марию «благодати полная», позволяет предположить, что в ней уже совершилось окончательное вмешательство Бога, верного своим обетованиям. Произошло сошествие Духа для обновления лица земли, того Духа Божиего, который как бы взорвется в Пасхальном событии воскресения Христа. Но Он снисходит еще при зачатии Иисуса в лоне Девы. Поэтому Лука пишет, что ангел сказал Марии: «Дух Святый найдет на Тебя, и сила Всевышнего осенит Тебя» (1:35).

Прослеживая отдельные моменты зарождения текстов Нового Завета, можно в более широких масштабах обрисовать формирование христологии, когда первоначальная христианская вера всё больше сдвигалась в глубину троичности Бога, проявившейся во всей полноте в пасхальном событии. Синоптические Евангелия объявляют о богосыновстве Иисуса и о сошествии Духа уже в момент крещения в Иордане (Мк 1:9-13; Мф 3:13–17; Лк 3:21–22; ср. Ин 1:33); Евангелия детства Матфея и Луки начинаются с зачатия Иисуса Марией. Иоанн в Прологе к своему Евангелию доходит до вечности, воспринимаемой как предсуществование, как взаимосвязь Иисуса – Логоса и Бога (Θεὸς) с «Богом» (ὁ Θεὸς) – своим Отцом. Но у Павла тоже присутствуют достаточно ясные элементы христологии, связанной с тринитарным предсуществованием: они разбросаны по разным посланиям и впоследствии вошли в павлово предание (2 Кор 1:20–22; 13:13; Гал 1:1–5; 4:4–6; Рим 8:15–16).

Разумеется, над всем этим нужно усердно размышлять, так как, начиная с удивительных явлений, в частности с нежданной возможности увидеть воскресшего[204], можно по-новому и с большей глубиной понять опыт, пережитый вместе с Иисусом во время его служения в Палестине, переосмыслить Его речи и деяния. Нужно размышлять, дабы проникнуться глобальным смыслом этого опыта, связав воскресение со страстями и смертью Иисуса. Нужно размышлять, чтобы «богословски» и «событийно» понять общественную жизнь Иисуса, являвшего Собой Бога, открывшегося теперь как Троица. Горизонт, где всё это можно охватить, должен непрерывно расширяться от своего центра – Пасхального события.

Размышлять нужно еще и потому, что в процессе формирования Евангелий, начинающемся в самой древней версии с возвещения о смерти и воскресении Христа (1 Кор 15:3–4; Деян 2:23, 32; 3:14–15; 4:10; 10:39–40), участвует и Дева Мария. При таком положении вещей не удивительно, что рассказ о Марии становится особенно ярким тогда, когда благодаря «развитию наоборот» intellectus fidei[205] или, если угодно, посредством возращения назад от исходной хронологической точки повествуется обо всей жизни Иисуса от ее земного начала.

Выдвигая эти гипотезы, мы не настаиваем на том, что понимание события «Иисус Назарянин» эволюционировало по прямой линии. Генезис рефлексии происходил, разумеется, более сложным и неоднозначным образом, чем можно себе представить. Допустимо предполагать нечто большее, чем «герменевтическая» или «хронологическая схема», если есть желание изобрести гипотезу о развертывании процесса понимания веры, который позднее запечатлели евангелисты. Ход истории догматов тоже по-своему указывает на расширение перспективы исходя из центра, оттуда, где произошло и остается событие смерти и воскресения Христа. В этом случае взгляд так же динамично возвращается назад, к вечности, называемой предсуществованием: так в процессе выработки тринитарных и христологических догматов «домостроительство» возвышается до «теологии»[206].

В размышлениях над происхождением и последующим развитием христианства совершенно необходимо обращаться к книгам Священного Писания Израиля. Только при этом условии удастся прийти к особенному видению Бога, Его намерений и действий на благо не только Своего народа, но теперь уже всего человечества. Тем самым открывается видение дел Божиих для всего человечества «во» Иисусе, приходит понимание, что этот «человек» принадлежит Богу от вечности и в вечности, как никакой другой человек. Он принадлежит непосредственно Богу, принимая плоть и земное существование, бытие, зачатое в Его матери Марии, рождение от нее, взросление и жизнь до начала служения в Галилее, страдание и смерть на кресте в Иерусалиме и там же – воскресение.

Как можно было возвестить об этой неслыханной жизни, невыразимо сочетавшей в себе небо и землю, вечность и время, Бога и человека, если рано или поздно не включить в нее Марию?

Евангелия представляют собой четкий ответ на этот бурный поток вопросов: так складывается новый «литературный жанр» – жанр Евангелий, где сочетаются несколько подтипов текстов, но все они передают потрясающую «благую новость»: возвещают о полном спасении человека, всех людей. Среди подтипов этого уникального «жанра» особое место занимают «Евангелия детства» Матфея и Луки. Немногие оспаривают тот факт, что эти авторы превратили их в подходящее введение к последующему рассказу о речах и делах Иисуса во время его публичного служения, начиная от крещения у Иоанна. Согласно Матфею и Луке, они должны соответствовать своего рода герменевтическому ключу, способному раскрыть глобальное значение события «Христос».

Лука засвидетельствовал, что «уже многие начали составлять повествования (διήγησιν) о совершенно известных между нами событиях, как передали (παρέδοσαν) нам то бывшие с самого начала очевидцами (αὐτόπται) и служителями Слова» (1:1–2).

Следовательно, на первом этапе служения существовали многочисленные очевидцы, ставшие хранителями «преданий». Впоследствии эти «предания» были перенесены в Евангелия, которые теперь у нас в руках.

Если предположить, что Матфей и Лука не знали тексты друг друга, то каждое совпадение в их «Евангелиях детства» наводит на мысль, что они не были «придуманы»: авторы, скорее, переосмысливали ранее сложившиеся «предания». В пользу этого говорят, например, рождество Иисуса во время правления Ирода Великого, имя Мария (Мк 6:3; Мф 13:55), имена Иосиф и Мария (Лк 3:23; 4:22).

Известно, что в Евангелии от Иоанна Мария упоминается в весьма значимых эпизодах – в Кане Галилейской и у креста, т. е. в начале «знаков», поданных Иисусом, и в конце его земной жизни. Однако Иоанн не называет ее по имени, а ограничивается выражениями «Матерь Иисуса», «Матерь», «Мать» (2:1, 3, 5, 12; 19:25–27). Говорилось также о θεολογοῦμενα – «богословских» идеях, перенесенных в повествования, написанные именно с такой целью, как, например, девственное зачатие Иисуса Марией. Проводится и различие между фактом девственного зачатия и его христологической интерпретацией. О девственном зачатии не упоминалось в первоначальной проповеди не только потому, что первая христианская керигма основана на провозвестии об умершем и воскресшем Христе и не могла быть иной. Невозможно вообразить, чтобы это чудесное зачатие было сразу включено в апостольскую проповедь также и потому, «что рождение Иисуса стало бы тогда предметом насмешек и клеветы»[207].

С другой стороны, как сказал не благочестивый фанатик, а изощренный экзегет, если хорошо вдуматься в проблему, то «труднее объяснить девственное зачатие как теологическое изобретение, нежели как факт»[208].

Были также выдвинуты более или менее обстоятельные гипотезы относительно происхождения материалов, легших в основу «Евангелий детства». Но, раз была заявлена вера в воскресение, то как можно было рассказать о зарождении земной жизни Иисуса в Марии, не рассказав о Духе Божием, силою Которого воплотившийся Иисус жил, действовал, проповедовал, страдал и умирал? Как можно было изобразить событие, произошедшее через действие Бога «во» Иисусе после того, как Он был прославлен победой над смертью, и как рассказать Его земную жизнь с самого начала, если теперь Он восседает «одесную Бога»?

Авторы Нового Завета считали воскресение и предшествующую жизнь Иисуса-человека надвременны м эсхатологическим событием, концом старого мира и началом мира нового. Поэтому воскресение и человеческое рождение Иисуса связаны и обуславливают друг друга. Апостол Павел понял и четко провозгласил, что христианская вера целиком созидается (или рушится) через воскресение: «Если Христос не воскрес, то и проповедь наша тщетна, тщетна и вера ваша» (1 Кор 15:14).

Но Иисус воистину воскрес, только если Он воскрес в теле, в том самом теле, которое получил от Своей матери Марии, пусть даже это тело вернулось к жизни преображенным действием δύναμις – творческой силы Духа Божиего.

Может быть, здесь мы оказываемся в сфере принципиально недоказуемого человеческими средствами и невыразимого человеческими словами? И не вынуждены ли мы говорить о вере или, если угодно, предоставлять место вере, памятуя о том, что она обязательно связана с чудом? Если Христос действительно воскрес и это событие являет собой «новое творение» (раздел 8), как удивляться тому, что с самого начала, т. е. с момента своего зачатия, Иисус принадлежит Богу? И что Бог пребывает с Ним уникальным, ни чем не сравнимым образом и что благодаря «эффекту вовлечения» милосердная божественная сила охватывает и Марию, женщину, предызбранную стать Ему матерью?

У Пролога к Иоаннову Евангелию, о котором мы уже упоминали, имеется аналог – тонкий луч над бездной света, указывающий на нее в начале Первого послания Иоанна:

О том, что было от начала, что мы слышали, что видели своими очами, что рассматривали и что осязали руки наши, о Слове жизни, – ибо жизнь явилась, и мы видели и свидетельствуем, и возвещаем вам сию вечную жизнь, которая была у Отца и явилась нам, – о том, что мы видели и слышали, возвещаем вам, чтобы и вы имели общение с нами; а наше общение – с Отцом и Сыном Его Иисусом Христом (1:1–3).

Это означает, что полезный и всё еще необходимый историко-критический метод сам по себе, один, не в состоянии обнаружить что-либо существенное относительно воскресения, подобно тому, что он выяснил о зачатии и рождении Иисуса Марией. Замечено, что в огромном большинстве повествований о выдающихся личностях древнего Средиземноморья чудесное присутствовало с самого начала. Неоднократно подчеркивалось также, что «Иисус опередил многих этих персонажей, ибо об отдельных фактах его жизни можно утверждать с достаточной определенностью или, по крайней мере, с высокой степенью вероятности»[209].

Если, например, оценивать успешность наставлений Иисуса, его искусства спора о Писании с фарисеями, книжниками и иерусалимскими властями, то есть основания предположить, что его религиозное обучение в родительской семье было весьма основательным и включало как минимум чтение Библии на древнееврейском языке. Действительно, Иисус был «первенцем», и поэтому вполне вероятно, что Он пользовался особым вниманием Марии и Иосифа, своего законного отца; по-видимому, у Него была и возможность учиться в назаретской синагоге.

Разумеется, даже после самого серьезного и тщательного изучения поддающихся проверке свидетельств о матери Иисуса остаются открытыми и даже неразрешимыми многие «исторические» проблемы. И все-таки то, что можно сказать о Деве Марии, не является лишь «богословским» выводом – плодом размышлений после воскресения. Во всяком случае остается непреложным факт: Иисус – сын Марии, и это немало. В Новом Завете сохранились несомненные вспышки иллюминации этой темы, и можно предположить, что в его глубинах содержатся истоки грандиозного крещендо прославления Марии. После создания Евангелий на протяжении столетий прилагались усилия к тому, чтобы стало реальностью пророческое предвидение, которое Лука вложил в уста Матери Иисуса – Магнификат (Величание): «Отныне будут ублажать Меня все роды» (1:48).

8.3. Об «Истории влияний» евангельской Марии

Идея о том, что Иисус был зачат Марией при сошествии Святого Духа и действительно был ее сыном, несомненно служила доказательством реальной человеческой природы и уникальности Иисуса Назарянина как Христа, Господа и Сына Божиего. Благодаря Марии, Его матери, сохранилась реальность воплощения, т. е. истинность «плотской основы спасения» (caro cardo salutis), как провозглашает своим полным энергии языком Тертуллиан. Можно добавить, что Иисус еще во чреве Марии начал изменять мышление женщины, преображая биологическое материнство и культурную угнетенность в свободный и осознанный выбор самоотдачи. Это свершилось в результате благословения, поставившего неотвратимую покорность женщины на путь к освобождению. Благодаря Иисусу также и в Марии были устранены издавна утвердившаяся несовместимость между божественным и человеческим и окрашенное презрением к женщине разделение между божественным и женским, часто практиковавшееся в религии Израиля.

С другой стороны, сколько образов единственной Девы Марии написано в молитвах, в литературе, в пластических искусствах, в музыке! Уже вера в девственное зачатие

отдала женщине центральную роль в христианстве, и теперь мы более чем когда-либо обязаны оценить значение этого факта. Оставив в стороне как протестантский минимализм, так и католическое преувеличение в контексте мариологии, никто из нас не может отрицать, что во все века, когда ни одна женщина не могла стать служителем Церкви, именно в храмах как символ возвышались статуи Девы. Если согласно законам Церкви женщина не могла руководить церемониями, воплощающими евхаристическое присутствие Иисуса, то никто не может отрицать, что согласно закону Бога женщина, а не мужчина осуществила историческое присутствие Иисуса на земле[210].

Так пусть же сохранит хотя бы «богословский» смысл и пусть получит благотворный отклик среди женщин рассказ Луки, в котором Елисавета, встречая Марию, беременную Иисусом, исполнившись Духа Божиего и как женщина приветствуя женщину, воскликнула громким голосом: «Благословенна Ты между женами, и благословен плод чрева (κοιλία) Твоего!» (Лк 1:42). И дитя, которым была беременна Елисавета, Иоанн, взыграл радостно в лоне или, точнее, во чреве (κοιλία) ее (Лк 1:44). Откровенный реализм, с которым Елисавета в своей краткой реплике повторяет слово «чрево» – в первый раз, обращаясь к Марии, во второй к самой себе, сопровождается грандиозным апеллятивом «Матерь Господа моего (ἡ μήτηερ τοῦ κυρίου μου)» (Лк 1:43).

Когда Лука писал эти слова, он знал, что Иисус, сын Марии, воскрес и прославлен, что Он восседает одесную Бога, но знал и то, что слово «Господь» (κύριος), вложенное в уста Елисаветы, нужно для того, чтобы указать, что Он равен Богу.

По поводу встречи Марии и Елисаветы стоит, наверное, привести мнение одной феминистски, хотя оно и искажает богословский смысл, вложенный в этот эпизод евангелистом (см. раздел 7.3). С точки зрения этой исследовательницы, эпизод представляет собой «символическую парадигму» для тех, кто ищет теологическое отражение своей освободительной борьбы, в частности с целью выработать феминистское понимание христологии и тем самым метафорически перестроить традиционно «маскулинистский» дискурс Иисуса Христа[211]. С помощью этой неуклюжей феминистской натяжки не удастся погасить воодушевление, которое вызывает упомянутый рассказ Луки. Не умалит честь, воздаваемую евангелисту, и самая страстная обвинительная речь по поводу позиции Луки – независимо от того, благосклонна она к женщинам или нет и какие цели преследует.

Лука рассказывает также, что некая не названная по имени женщина, воодушевленная речами Иисуса Назарянина, выкрикивает высшее благословение Его матери Марии: «Блаженно чрево (κοιλία), носившее Тебя, и сосцы (μαστοί), Тебя питавшие!» (Лк 11:27). Так что не только в «Евангелиях детства» звучат хвалебные слова в адрес Марии. Небесный посланник, обратившийся к Марии, как сообщает Лука, с удивительным апеллятивом «благодати полная», открывая ей этим, что она стала «объектом» невообразимой, беспредельной божественной благодати, конечно, знал, что говорит.

Согласно тонкому замечанию одной исследовательницы, среди самых прекрасных молитв, представленных во всей Библии, немало таких, что расцвели на устах женщин: нередко в них вплетены библейские призывы, богословская мудрость, доверие и преданность Богу и своей безграничной любви. Из Ветхого Завета стоит вспомнить о молитвах Анны, матери Самуила (1 Цар 1:9-18; 2:1-10), Эсфири (Есф 4: З), Юдифи (Иф 9:2-14), Сарры, будущей жены Товии (Тов 3:11–15). В Новом Завете можно вспомнить о сирофиникиянке (Мк 7:24–29), о Марии из Вифании, сестре Лазаря (Ин 11:32–33), и о не названной грешнице, о которой рассказывает Лука, и о ее пылкой молчаливой молитве, выраженной в жестах и слезах. Это евангелист милосердия, но также, как сказала другая исследовательница, «лучший “друг” женщин, описывающий их “предельно прогрессивно” и “почти современно”, наделяя их “новой идентичностью и новой социальной ролью”»[212].

Эта же ученая дама, воздавшая хвалу Луке, не смущаясь тем, что противоречит себе самой, не может воздержаться от замечаний насчет «андроцентризма» Луки, не говоря уже о «динамичном угнетении» женщин в его Евангелии, якобы гораздо более сильном, нежели освободительная направленность. В конечном счете Лука оказывается не столько союзником женщин, сколько их «страшным противником». Своей «инсинуацией» о девственном зачатии Иисуса Лука, следуя Матфею, представил Марию неким «питательным “сосудом”». Действительно, по Матфею, как и утверждает эта феминистка, Мария «совершенно пассивна»: «Пассивность Марии служит для минимизации привилегированного положения, приобретенного ею как матерью Иисуса. Образцом высшей справедливости здесь является Иосиф»[213].

Лука же, напротив, считает Марию образцом послушного и созерцательного ученичества, и у него решающее значение имеет не биологическое материнство, а благословение за веру, как благословенны все те, кто слушает слово и соблюдает его (Лк 11:28). Однако, согласно той же исследовательнице, Лука в своем Евангелии все-таки поощряет молчание женщин, в отличие от Матфея, отстаивающего в этом вопросе большее равноправие. У него, вроде бы, нет ни одного эпизода, где было бы показано освобождение женщины, угнетенной и страдающей от недостатка самоуважения, чувства вины, мазохизма, угроз со стороны других. Поэтому Евангелие от Луки является лучшим источником для изучения того развития, в ходе которого воображение и благочестие христиан сосредоточилось на образе Марии – «персонажа, во многих отношениях действующего подобно богине: приспособление христианства к женскому измерению божественного ‹…›, оказавшего как позитивное, так и негативное влияние на духовность, на осознание женщинами их возможной политической власти»[214].

Что сказать об этих обвинениях? Чего, к примеру, должна была ожидать феминистка XX века, выстраивая длинный ряд изъянов, содержащихся в Евангелиях, в частности в Евангелии от Луки? В добросовестном исследовании следует строго и серьезно доказать обоснованность этих обвинений, столь же поверхностных, как и неточных. С другой стороны, есть немало феминисток, которые, как, например, уже упоминалось (раздел 8.1), вовсе не усмотрев в Марии самый возвышенный пример всех женских добродетелей, достойный одобрения и, больше того, прославления, не только не считают ее идеалом, недостижимым для женщин из плоти и крови, но объявляют помехой для эгалитаристских устремлений, в частности внутри Церкви. Выставление Марии как «парадигмы» всех верующих затемнило ее образ как женщины, она была спиритуализирована в ущерб телесности, особенно в глазах феминисток, заинтересованных в возвышении телесного начала и сексуальности женщин. Современная теология даже попыталась уравновесить роль Девы Марии в народном благочестии. Но, по мнению некоторых феминисток, из Марии нельзя создать действительно возвышенный образ, вдохновляющий на борьбу за равноправие, так как ее реальный образ узаконивает андроцентрическую ориентацию патриархальной власти и постулируемое специфическое призвание женщины.

И всё же, согласно Священному Писанию христиан, среди всех женщин от самых униженных до самых прославленных возвышается Мария, «раба Господня» и «мать Иисуса», т. е. Того, кто «уничижил Себя Самого, приняв образ раба (Флп 2:7), и не для того пришел, чтобы Ему служили, но чтобы послужить и отдать душу [жизнь] Свою для искупления многих» (Мф 20:28).

Мария – та женщина, которая, согласно Луке с его «Величанием», может засвидетельствовать, что в ней «уже» начался эсхатологический переворот, когда осуществляется «Божие царство», новый мир, где Господь «явил силу мышцы Своей; рассеял надменных помышлениями сердца их; низложил сильных с престолов и вознес смиренных; алчущих исполнил благ, а богатящихся отпустил ни с чем» (Лк 1:51–53).

Не смущаясь противоречить себе самой, только что упомянутая феминистка, относящаяся к Луке без особенной признательности, должна была согласиться, пусть очень своеобразно, что «Магнификат» – это

великая песнь освобождения, личного и социального, морального и экономического, из всех апостольских писаний, это революционный, вызывающий, победоносный документ. Она хвалит освободительные действия Бога на благо той, о которой идет речь [т. е. Марии]. Они являются образцом всех действий Бога в пользу маргинализованных и эксплуатируемых. ‹…› Песнь Марии обладает большой ценностью для женщин и других угнетенных благодаря видению их реальной свободы от несправедливой системы – от угнетения со стороны политических руководителей «на престолах», наглецов и богачей. В прославляемом новом социальном порядке будет пища для голодных. В социально-экономическую и политическую реальность вступит Божие царство. Внимание сосредоточивается на величии, святости и милосердии Бога, который обещал солидарность страдающим и верен этому обещанию. Бог «возвеличен», потому что свершает перемены сейчас, в истории.

Отбросив эту либерационистскую, уподобляющуюся марксизму (см. раздел 2.1) герменевтику и обратившись к филологии и истории, можно предположить, что в «Магнификате» просматривается один источник: песнь общего характера, первоначально относившаяся ко всем бедным и угнетенным в Израиле, дошедшая до Луки из иудео-христианской среды. В той же среде возникли и другие его песни: Благословен Захарии (1:67–79), Слава в вышних Богу, звучащая из уст ангелов (2:14) над Марией, Иосифом и Младенцем, лежащим в яслях (2:16), наконец Ныне отпущающе Симеона (2:28–32). Вначале все эти песни, сложенные бедными иудео-христианами (anawim), близкими к грекоязычной иерусалимской общине, были выражением радости от спасения, совершившегося в Иисусе Христе. Лука перенес их в свое «Евангелие детства», и они стали выражением радости по поводу зачатия и рождения Иисуса и Иоанна Крестителя. При этом Лука следовал расширительной «логике» и поставил ударение на событии «Христос». После смерти и воскресения Иисуса оно привлекало всё больше внимания и требовалось вернуться к началу его общественного служения после крещения и еще дальше – к самым первым событиям истории Иисуса, где его земная жизнь пересеклась с жизнью Иоанна Крестителя. В перспективе «истории спасения» самым характерным в Евангелии от Луки были именно эти чрезвычайные события, обладающие чудотворной силой, и поэтому они снова и снова источали невиданную радость спасения, совершившегося в Пасхальном событии воскресения Христа. Воспроизводя эти песни, Лука адаптировал их к новому контексту своего «Евангелия детства» и успешно гармонизировал. «Магнификат» во многих отношениях походит на псалмы типа «хвалений» и тесно связан с ветхозаветными призывами. Персонажи, в чьи уста Лука вложил эти песни, отражают религиозные настроения «бедняков Израиля» (anawim), к которым он причисляет также и Деву Марию. В этом статусе Мария повинуется божественному призыву, соглашается стать «рабой Господней», верует в исполнение обетования, оплодотворяющее ее лоно силой Духа, соглашается зачать и произвести на свет Мессию, став таким образом «благодати полной».

Если в «Магнификате» Лука отдает Марии главную роль, определяя ее как субъект частым употреблением в начальных стихах личных местоимений первого лица, то даже здесь он не упускает из виду, что это первенство – всецело Божий дар. Но почему, когда Мария сама указывает на абсолютный примат божественной инициативы, она говорит об этом в форме аориста, т. е. в прошедшем времени? Почему Мария, как мы знаем, уже беременная Иисусом, провозглашает в своем «Магнификате», что Всемогущий Бог уже призрел (ἐπέβλεσεν) на смирение рабы своей, уже явил (ἐποίησεν) силу мышцы своей, уже рассеял (διεσκόρπισεν) надменных, низложил (καθεῖλεν) сильных и, вознеся (ὕψοσεν) смиренных и исполнив (ἐνέπλησεν) благ алчущих, богатящихся отпустил (ἐξαπέστειλεν) ни с чем (Лк 1:51–53)?

Присоединяясь к оригинальной гипотезе, можно представить, что Мария у Луки употребляет прошедшее время глаголов исключительно как намек на время спасения, которое уже наступило со смертью и воскресением Иисуса (Деян 2:33; 5:31). Не было ли это высшим явлением мышцы Божией, ибо тогда Бог рассеял царей и князей, сильных и гордых, которые злоумышляли против Его Христа (Деян 4:24–27)? Конечно, прошедшее время отражает точку зрения верующих после смерти и воскресения. Тем не менее страдания на кресте и победа над смертью особым образом начались уже при зачатии и рождении Мессии. Убожество яслей, куда новорожденного Иисуса положила его мать Мария, является прообразом позорного креста, эшафота рабов, где Он испустил дух.

Но тем самым Мария, бедная среди «бедняков Израиля», смогла, согласно Луке, уже в «Магнификате» предвосхитить как прошлое то, что свершилось в триумфе воскресения. Тем самым Марии было позволено разглядеть день спасения праведных и осуждения неправедных, день, когда после неведомого никому промежутка времени наступит в полноте и благодати «Божие Царство», возвещенное и начавшееся «во» Иисусе и особым образом – в ней самой, в женщине «благословенной между женами».

Так значит, попытка построить идентичность женщины-христианки по образу Марии обречена на неудачу? Напротив, несмотря на то что евангельский образ Марии порой понимали неправильно или гиперболизировали, приуменьшали или искажали, на протяжении двух тысячелетий женщины, сумевшие найти себя в ней, не чувствовали, что ею они унижены или оскорблены. В самом деле, скольким из них удалось воспринять, оценить и в какой-то мере оживить в себе уникальную историю Марии? Евангельская Мария полагается на Бога, как служанка или, точнее, как «раба», верящая в его доброту (Лк 1:38). Она сносит оскорбительное подозрение обрученного с нею мужчины (Мф 1:18–19). Из чувства солидарности она помогает другой женщине (Лк 1:39–56); рожает в нужде и заброшенности (Лк 2:6–7); разделяет горькую долю мигрантов (Мф 2:13–23); тревожится о сыне, когда он стал подростком, и думает, что сын потерялся (Лк 2:44–50), а когда он становится взрослым, то приводит ее в еще большее замешательство и она не понимает его поведения (Мк 3:31–35 и пар.; Лк 2:34–35; Ин 2:4). Наконец, словно меч поражает душу Марии (Лк 2:35) – поражает приговор к смерти, и смерти крестной, ее родного сына Иисуса (Мк 15:22–41).

И эта женщина, эта мать – с легкой руки некоторых феминисток – не соединяет в себе самое благородное, самое «христианское», самое универсальное из всех возможных женских идентичностей?

Глава девятая

Христианское евангелие. Павел, женщина и «новая тварь»

9.1. «Уловленный» Христом и посланный на служение

Однако самые громкие обвинения за проявления женоненавистничества (и, следовательно, за маргинализацию женщин, продолжавшуюся и даже усиливавшуюся в Церкви с момента ее возникновения) не возведены ни на Евангелия вообще и ни на Иисуса Назарянина в частности. Прежде всего, обвинения феминисток направлены против апостола Павла, чье влияние они считают наиболее пагубным. В развернутых против него cahiers de doléances наибольшую агрессивность проявляют, естественно, радикалки, хотя уколы позволяют себе и умеренные, или даже «христианские», феминистки.

Так, по словам Мэри Дейли, Павел является не меньше, чем «самым шовинистическим мужчиной всех времен»[215].

И умеренным феминисткам трудно защитить Павла от обвинений в том, что он был одним из самых мрачных мастеров системы подавления в патриархальной религии. Не стоит тратить время и силы, например, на отделение подлинных павловых текстов от «второпавлинистских», приписывая только последним бесстыдные суждения, высказанные против женщин:

Главное то, что в течение почти двух тысяч лет эти отрывки использовались для навязывания иерархии полов: они представляют собой узаконенную точку зрения. Непристойно оправдывать давно умершего автора и упрекать женщин за недостаток эрудиции вместо того, чтобы заняться устранением вопиющей несправедливости, которую по-прежнему учреждает религия. Обвинения в адрес женщин содержатся не только в нескольких отрывках, а во всем сексистском мировоззрении[216].

Действительно, если обратиться к «истории влияний» (нем. Wirkungsgeschichte), то можно смело заявить, что женоненавистничество с его богатым набором предрассудков и разрушительными последствиями в этой «истории» бьет ключом и что на протяжении веков оно обильно пропитало сознание христиан, причем не только служителей Церкви.

Заявим также, что нередко женоненавистничество прикрывается авторитетом и престижем апостола Павла. Нет необходимости вылавливать из выраженных феминистками мнений самые ожесточенные, дабы понять, что утверждения вроде следующего недалеки от истины: «Павлинистская литература составляет в Новом Завете основу, на которой оспариваются требования женщин в Церкви»[217]; мышление Павла, выразившееся в его посланиях, «полно изломов и антиномий, обусловивших всю последующую христианскую идеологию»[218].

Следовательно, для Павла, как и для всего античного мира, верно такое утверждение: «нужно согласиться с очевидностью: великие мужи говорят о женщинах плохо, великие философы и самые признанные ученые освятили самые ложные и пренебрежительные идеи относительно женского начала»[219].

Значит, великого «апостола язычников» нельзя считать и «апостолом женщин»? Но все-таки, может быть, Павел неповинен в том, что позднее было названо «подчиненностью» женщин «согласно откровению» и на что были обречены женщины в условиях патриархата, присущего западной культуре, сформированной христианством?

Есть немало обстоятельств, позволяющих подозревать, что Павел – не суровый женоненавистник, страдающий сексофобией, каким его желают выказать. Можно поставить вопрос, хотя бы в качестве рабочей гипотезы, не имеет ли здесь место – уже в который раз – абсолютизация того или иного стиха, не подвергшегося критической проверке посредством «герменевтического круга» корректной интерпретации? Попробуем выйти из порочной схемы, созданной желанием выставить Павла злобным сторонником привилегий мужчин и, следовательно, подходящим объектом насмешек неистовых феминисток (ср. раздел 1.3).

Возьмем, на первый взгляд, один из самых неблагоприятных для апостола примеров. В «паренетическом», т. е. состоящем из предписаний и советов (ср. гл. 11), фрагменте приписываемого ему текста он требует от женщин-христианок, чтобы они во время молитвы были

в приличном одеянии, со стыдливостью и целомудрием, украшали себя не плетением волос, не золотом, не жемчугом, не многоценною одеждою, но добрыми делами, как прилично женам, посвящающим себя благочестию (θεοσέβειαν). Жена да учится в безмолвии, со всякою покорностью (ὑποταγῇ).

А учить жене не позволяю, ни властвовать над мужем, но быть в безмолвии. Ибо прежде создан Адам, а потом Ева; и не Адам прельщен, но жена, прельстившись, впала в преступление; впрочем, спасется через чадородие, если пребудет в вере (πίστει) и любви (ἀγάπη) и в святости (ἁγιασμό) с целомудрием (1 Тим 2:9-15).

Здесь Павел (или кто-то от его имени) требует от женщины послушания и покорности мужчине; безмолвия и сдержанности на людях; требует, чтобы она не стремилась стать наставницей какого бы то ни было мужчины; чтобы не украшала себя пышной прической и броскими драгоценностями, была скромна в одежде и поведении, рожала детей. Короче, Павел желает, чтобы женщина полностью посвятила себя дому и Церкви. О ссылке на Адама и Еву и на Книгу Бытия вообще мы говорили ранее (раздел 8.5). Сейчас же мы констатируем, что текст такого рода представляет собой почти полный перечень тех положений, за которые феминистки и другие оппоненты подвергают Павла и павлинизм суровому осуждению за посягательство на достоинство женщины. Вполне естественно, что феминистки, причем не только радикальные, не упускают такой удобный случай для нападок. Одна «умеренная» феминистка в частности комментирует апостола таким образом:

Подобное изображение идеальной женщины было привычным компонентом греко-римской мужской риторики при персонифицированном описании добродетельной женщины (ср. 1 Пет 3:3–5). Автор требует от женщин вести себя так, дабы не оскорблять находящихся у власти мужчин и соответствовать господствующей языческой культуре. ‹…› В течение веков Церковь использовала этот отрывок с целью воспрепятствовать религиозному лидерству женщин и еще раз подтвердить, что единственная допустимая для них роль – быть женами и матерями[220].

Именно такого рода тексты, как Послание к Тимофею, используемые без разбора и оговорок, немало способствовали усвоению западной культурой тяжких предрассудков относительно низкого состояния женщины и ее обязанности подчиняться мужчине. Подобным образом складывалась целая «школа» – и не только в святоотеческую эпоху, но на протяжении всего Средневековья и даже в Новое время.

Следует принять во внимание более или менее обоснованные мотивы дурного мнения феминисток о Павле. Однако отнесемся хотя бы с минимальной научной добросовестностью к учению, выраженному в безусловно подлинных произведениях апостола, при этом мы не будем пренебрегать и произведениями, так или иначе приписываемыми Павлу (в частности, т. н. пастырскими посланиями, к которым относится и Послание Тимофею): может, обнаружится что-нибудь необычное.

Только что процитированная исследовательница-феминистка отметила, что сам факт, что автор (1 Тим 2:9-15) посвятил свое время и силы принуждению женщин-христианок к молчанию, указывает на следующее: женщины тогда вели себя активно, причем окружающие это одобряли; и не Павел, а, вероятно, кто-то из его окружения, «украсивший» себя его именем и авторитетом, попытался изменить поведение женщин, дабы удержать их от лидерства, т. е. от руководства христианскими общинами. С момента возникновения новой веры женщины не только проповедовали, но и пророчествовали, а также публично учили. Реальная религиозная практика первоначального христианства, как свидетельствуют другие фрагменты Нового Завета, например, 1 Кор 11 и Рим 16, заставляет думать, что женщины выполняли разнообразные функции, в том числе весьма важные.

Вскоре мы рассмотрим как раз те фрагменты из Посланий, на которые ссылается ученая феминистка. Но сейчас отметим, что уже само присутствие в конце фрагмента 1 Тим 2:9-15 слов «вера», «любовь», «святость», вызывает, по крайней мере, подозрения, что в тексте, приписываемом Павлу, ощущается стремление выйти за грубо женоненавистнический горизонт. Сделав это маленькое замечание, можно предположить, что Павел (или – что более вероятно – один из его учеников) не безоговорочно и не вполне соглашался с оценкой женщин, распространенной в культурной и религиозной среде, откуда он происходил.

Разумеется, нам не следует удивляться, что Павел в своих аутентичных текстах, вообще говоря, не демонстрирует желания с пылом профессионального революционера разбивать культурные, социальные и политические структуры, сложившиеся в античном мире, включая патриархат – для него были важны лишь религиозные материи. Даже не будучи слишком благожелательным по отношению к Павлу, можно искренне поддержать другую «умеренную» феминистку и признать, что его послания остаются частью «священного Писания», поскольку Павел «считал, что Предание вверено как мужчинам, так и женщинам».

Каково же это «Предание», столь важное и ценное для доказательства принадлежности Павла к новозаветному канону даже с точки зрения строгой, но явно великодушной феминистки? Апостол реально доверил всем верующим – и женщинам не менее, чем мужчинам – послание от Бога, которое принял сам. Автор его не он: послание исходит от самого Иисуса Христа, воскресшего после смерти на кресте и теперь сидящего во славе одесную Отца. Главное содержание этого предания, или παράδοσις, есть керигма, Евангелие, которое Павел возвещает и ради которого он живет и борется: «Евангелие-Христа» – это то же самое, что и «Евангелие-Бога»[221]. Именно эту «благую весть» Павел ставит превыше всего.

Остальное – то, что из этого следует или должно следовать, а, значит, и подробные наставления, выведенные из этого «Евангелия», – он пытается изложить применительно к конкретным ситуациям – авторитетно и настойчиво, как и надлежит «апостолу», к тому призванному и на то посланному. Нередко он даже позволяет нам догадаться, что не все практические приложения этого «Евангелия» можно описать ясно и четко – он лишь предпринимает попытку. Иногда даже кажется, что Павел испытывает неудобство и не решается формулировать слишком мелкие следствия, особенно в такие моменты, когда возникает необходимость занять определенную, даже окончательную позицию и когда апостол полагает, что отходит от сущности новой веры и от подлинного блага для мужчин и женщин, ведомых им к «познанию» Христа.

Верно, Павел в конце концов опускается до деталей и помимо прочего занимается определением ролей и поведенческих стандартов мужчин и женщин. Но его принуждают к этому настоятельные потребности служения и просьбы обращенных им людей. Порой видно, что он осознаёт, что выражает лишь мнения, собранные в определенных исторических условиях, которые когда-нибудь изменятся и уйдут вместе с образом мира сего (1 Кор 7:31; 13:12; 2 Кор 5:7). Не будем забывать: его утверждения о женщинах нужно рассматривать как усилие установить связь между сущностью Евангелия и повседневной жизнью.

Более, чем любой другой автор Нового Завета, Павел прямо или косвенно выражает идеи и предписания, касающиеся женщин. Если сегодня возникла задача установить, какова была его подлинная позиция по данному вопросу, то не следует пытаться решить ее посредством защиты репутации такой персоны, как Павел. Речь скорее идет об очищении свидетельства Павла, а оно искажается с целью отвергнуть его мысли о женщинах, поскольку они якобы отмечены печатью обскурантизма. Нужно попытаться понять эти мысли, дабы избежать их использования для узаконения состояний и поведенческих норм, которые не должны больше пользоваться сенью его авторитета. Ревностный Павел нуждается не в защите, а в правильном понимании.

Он, несомненно, не претендует быть равным Иисусу – носителю Откровения, которое есть Бог, и сам он для-Бога, с-Богом, в-Боге. Он требует правильного поведения как «раб Иисуса Христа, призванный Апостол, избранный к благовестию Божию ‹…›, чтобы во имя Бога покорять вере все народы» (Рим 1:1,5).

Павел был писателем и писателем выдающимся, но – «по воле обстоятельств»[222]. Окказиональность его Посланий соответствует окказиональности его мышления, суть которого тем не менее раскрывается с удивительной логичностью.

Теология Павла в посланиях отражает его мысли, выраженные на креативном языке, часто магматическом, иногда заостренном, почти всегда содержащем мотивацию и аргументы. Уместно добавить, что Павел «пользовался услугами сотрудников и секретарей, и поэтому невозможно четко определить манеру письма самого апостола и под этим углом зрения исследовать все послания»[223]. Вероятно, также и по этой причине в его текстах не всё всегда понятно, ясно и прозрачно. Не случайно автор 2 Пет 3:15–16 предупреждал, что в посланиях Павла «есть нечто неудобовразумительное, что невежды и неутвержденные… превращают».

Ткань павловых текстов, разумеется, не та, которую можно потребовать от профессора систематической или нравственной теологии. Но Павла следует рассматривать и как уникального «апостола», и как великого «богослова», даже если его богословие всегда ситуативно и пребывает в становлении. Карл Барт, комментируя вступление к Посланию к римлянам, писал:

Не увлеченная собственным творчеством гениальность (Zündel), а связанный своим поручением посланник берет здесь слово. Не господин, а раб, министр своего царя. Кем бы и чем бы ни был Павел, содержание его посланничества в конечном счете не в нем, а в непреодолимой инаковости, недостижимой дали над ним. Он не может осознавать свое апостольское призвание как эпизод собственного жизненного развития. «Апостольское призвание – парадоксальный факт, который не идентичен самому апостолу ни в один из моментов его жизни» (Кьеркегор)[224].

Но можно уточнить, что «Павел писал как миссионер и пастырь, а не в облачении университетского теолога. Или точнее, он писал как теолог, который был миссионером и пастырем»[225]. Павел, «уловленный» (κατελέμφθεν) и призванный на служение Христом, как признаёт он сам (Флп 3:12), не может не считать своим долгом всецело посвятить себя доверенной ему задаче. Реальность Бога и Христа осуществляет власть над ним и тем самым непосредственно и неудержимо воздействует на него и косвенно на его общину. Он не только возвещает благовестие, но и пытается его разъяснить, не только свидетельствует о нем, но и стремится дать ему обоснование. Он всецело занят созданием «сотериологической и унивесалистской герменевтики образа Иисуса как Христа»[226], но для этого он обязан провозглашать Евангелие, приспосабливать его к конкретным условиям и конкретным адресатам.

Это означает, что одна и та же проблема в различных условиях может иметь разные решения: Павел хорошо различает, что предписано Христом и что добавляет он сам.

9.2. Обращение Эроса. Сексуальность, «тело» и «плоть»

О детстве, отрочестве и юности Павла мы знаем немного. У нас нет текстов об этих периодах его жизни, хотя бы отдаленно сопоставимых с «Исповедью» св. Августина. Отдельные попытки поисков в этом направлении с целью обнаружить в его текстах, к примеру, следы фрустрации в сексуальной сфере представляются скорее рискованными, чем удачными. Опираться на фантазии – наивно и фривольно и уж во всяком случае бесполезно. Будем придерживаться аутентичных текстов Павла, не упуская из виду, насколько возможно, возникающие сложные экзегетические проблемы (их немало), а также вглядываясь и в приписываемые Павлу фрагменты, возможно, ему не принадлежащие – ведь они составляют часть новозаветного канона, т. е. Священного Писания христиан.

Исследуя в хронологическом порядке corpus paulinum[227], замечаем, что со временем всё более обостряется чувство ответственности апостола за созданные им «Церкви». Не случайно совесть пастыря особенно болит, когда он касается обширной и сложной казуистики сексуального поведения, брака и девственности. Это проблемы, которым можно дать более или менее точное обобщенное наименование «обращение эроса». Оно относится к сфере, для которой Павел, особенно как апостол язычников, не находил удачных, заранее приготовленных и точных наставлений. Перед нами – самое начало разработки установок и правил в этом отношении, первые попытки их создания.

Какова была практика и теория эроса в языческом античном мире – мы увидим позднее (разделы 11.1–2). Сейчас поднимем данные на первый взгляд второстепенные, а именно – языковые. На них мы уже ссылались, но к ним стоит вернуться: они вскрывают озадаченность Ветхого и Нового Завета, с которой тот мир переживал и осмыслял сексуальность: словарь, относящийся к эротике, и родственная ему лексика еще до всех канонических текстов Нового Завета упорно изгонялась уже из греческого перевода еврейской Библии. Единственное исключение – стихи Притч 4:6 и Прем 3:9; Прем 8:2 – относится к обеим этим книгам (написанным, правда, по-гречески).

Итак, ради адекватного понимания того, что хочет сказать нам Павел по поводу сексуальности, следует идти через его антропологию в частности и его теологию вообще. Для этого в первую очередь мы должны ответить на вопрос: что для Павла означало слово «человек» и что оно означает в свете творения, но еще важнее – в свете спасения, полученного «во» Христе.

Мы не принимаем радикальный тезис Фейербаха о том, что теология – это просто-напросто антропология, и даже положение, по-своему сформулированное Бультманом, согласно которому всякое утверждение о Боге есть одновременно утверждение о человеке и наоборот. Но всё же приходится согласиться с мнением, что «тот, кто стремится постигнуть богословский диалог Павла с адресатами его посланий, не сможет должным образом оценить теологию Павла, если он не в состоянии понять его антропологию»[228].

В какой степени это утверждение соответствует действительности, можно попытаться понять, раскрыв смысл некоторых важных терминов. Особенно важны в мышлении Павла слова «тело» (σῶμα) и родственное ему «плоть» (σάρξ). Ограничимся этими двумя терминами и просто назовем другие, тоже релевантные для антропологии Павла, но не столь значимые в нашем исследовании: «ум», «разум» (νούς), «сердце» (καρδία), «душа» (ψυχή) и «дух» (πνεῦμα).

Относительно термина «тело» (σῶμα) выше мы отмечали, что его значение – проблема, которую нельзя решить легко и быстро. Ошибочно обращаться к современному дуализму картезианского типа, рассматривающему, с одной стороны, тело как материю, физическую реальность, а с другой, душу как нематериальную, духовную сущность. Вообще говоря, восприятие человеческого существа как разделенного на части присуще греческой культуре; напротив, сохранение его единства – и особенно под определенным углом зрения – свойственно иудейскому мышлению. Известно, что в древнееврейском языке нет точного эквивалента греческому σῶμα. Недостаточно заявить, что для иудея человек не «имеет» тела, но он «есть» тело – с таким утверждением мог бы в принципе согласиться и грек. Важно, что термин «тело» (σῶμα) занимает очень важное место в словаре Павла и, в силу этого, – в его видении сотворенного человечества и человечества искупленного. Из этого термина он выводит самые существенные следствия.

Напомним акценты, расставленные в свете библейской антропологии при рассмотрении темы творения (раздел 3.2–3): они полезны и даже необходимы и для понимания Павла. Для него тоже человек создан «по образу и подобию Божию», но тем самым он создан и как «личность», а, значит, как мужчина и женщина. Поэтому разделение полов – это неизбежная положительная «присущая человеку» характеристика, позволяющая человеческой личности занять свое место в тотальности творения в качестве его части и в то же время развить социальное измерение бытия человека, живущего и умножающегося через взаимоотношения мужчины и женщины. С точки зрения Павла, нельзя исключить из порядка творения, нельзя прекратить в этом сценарии совместное существование и сотрудничество мужского и женского начала. Согласно божественному замыслу, земной мужчина обладает телом с половыми признаками и поэтому образует плодоносное единство с женщиной. Всё это дает возможность актуализации эроса.

Ключевой термин павловой антропологии, очень характерный для рассматриваемого дискурса, отражает человеческое бытие с другой «точки зрения» – а именно, с точки зрения «плоти» (σάρξ). С ним связано больше проблем, чем с «телом». Значение этого термина отражает, с одной стороны, нейтральность физической материи, а с другой, негативный драматический антагонизм по отношению к Богу. Игнорирование четкого разграничения у Павла нейтрального и морального употребления слова «плоть» сбивало и продолжает сбивать с толку экзегетов. Еврейский термин, эквивалентный «плоти» и соответствующей греческому σάρξ у Павла – basar. Он отражает хрупкость и смертность и вместе с тем присущую человеку испорченность, доводящую его даже до вражды с Богом и мятежа против Бога и Его Духа святости.

Если человеческая личность не только «тело», но и «плоть», то она полна греха и порока. В такой перспективе «я» человека может, согласно Павлу, в большей степени выражаться словами «я – тело», нежели «у меня есть тело», но также и словами «я – плоть» в большей степени, чем «у меня есть плоть». Но не потому, что «плоть» в своей сущности испорчена, греховна, а потому, что она уязвима для греховных соблазнов. «Я» человека – это «желающее я» (ср. гл. 5), и это верно как для «плоти», так и для «тела», но «тело» создано при рождении, тогда как «плоть» – творение, падшее когда-то в глубинах истории, и поэтому поддающееся дурным искушениям.

Несомненно, язык Павла – текуч и «полноводен», и не всегда легко распознать его смысловые нюансы. Иной раз в нем появляются формулы, которые можно посчитать пояснительными. Например, неслучайно различие между выражениями «жить «во плоти» (ἐν σαρκὶ) и жить «по плоти» (κατὰ σάρκα) (2 Кор 10:3). Первое обозначает необходимое условие человеческого существования, второе указывает на дурные нравственные качества поведения человека. Но эти же формулы не всегда имеют в точности такие значения (ср. Рим 7–8). Различение и наложение друг на друга слов «тело» и «плоть» порождают немало двусмысленностей в экзегезе и, следовательно, в теологии. Здесь стоит вспомнить об интерпретациях этих терминов в протестантском мире – от Лютера до Бультмана.

Однако, не упуская из виду сложность антропологии Павла, нельзя недооценивать ее плодотворность. Она, как уже отмечалось, не сводится к категориям «тело» и «плоть». С другой стороны, присущий человеку «телесный» и «плотский» характер тесно связан с учением о сотворении и, значит, с Книгой Бытия. Но равным образом и даже в значительно большей степени это двойное измерение Павел утверждает и прославляет в учении о спасении, т. е. в «благовестии» Христовом. В реальном состоянии сотворенного человечества, израненного в Адаме и Еве, для Павла надо всем возвышается преизбыточествующее состояние «во» Христе, т. е. благодать примирения. В сущности, силою Христа, родившегося от женщины, умершего и воскресшего ради людей, Павел избегает не только всякого дуализма между человеком и миром (а также внутри человека), но также дуализма между сотворенным и спасенным человечеством. Космос и история, личность и общество, мужское и женское не разделены, но различны и вместе с тем коррелированны и участвуют – каждая реальность по-своему – в муках «нового творения». Оно «уже» рождается «во» Христе с неописуемыми стенаниями в ожидании окончательного преображения, которое неизбежно произойдет и с телами.

Для Павла вселенная вещей, живых существ, людей – всё, что сотворено Богом, подверглось порче (φθορά) и суете (ματαιότης) по вине человека и начались они с человека. Началу спасения и, следовательно, «новой твари», создаваемой Богом, соответствует «новый человек» (2 Кор 3:9-10; Кол 3:9-10; Еф 2:15; 4:23–24). Они суть Христос, распятый и воскресший, который, излучая свой Дух, сообщает δύναμις, силу, преобразующую обновленное существование, упраздняя смерть и грех, устраняя рабство и разделения, порождая умиротворение и сопричастность. Поэтому Павел возвещает, что Христос есть Тот, кто посредством плоти своей, в Себе самом сотворил эту новую жизнь для всех людей, иудеев и эллинов, обрезанных и необрезанных (Гал 6:15–16). Но, даруя всем «свободу славы детей Божиих», Христос освобождает от порчи и суеты не только людей, но «всю тварь», весь космос (Рим 8:18–25).

В этом грандиозном сценарии сохраненное Павлом древнее библейское разделение «тела» и «плоти» подчеркивает исходную благую природу мира и человека, позитивный характер воссозданных «во» Христе материи и духа вплоть до сексуальных проявлений, а значит, и до разделения на мужское и женское начало. Павел не отвергает и не может отвергать благотворный характер сексуальности и отношений полов как таковых – а это не раз случалось в истории христианства, когда, что хуже всего, усиливались пессимистические взгляды на женское начало в отличие от мужского.

Павлинистское различение «тела» и «плоти» можно понимать как предостережение от катастрофического дуализма гностиков, но также и от наивных оптимистических иллюзий. Апостол поручает человеку захватывающий труд над созиданием «новой твари» и возлагает на него ответственность. С точки зрения Павла, человеческая личность богата и хрупка: она богата огромным потенциалом добра, хрупка огромной вероятностью зла. Бытие в «теле» и бытие во «плоти» свидетельствуют о необходимости и одновременно о риске человеческого существования в условиях разделения полов, о счастье исполнения бьющих ключом позитивных желаний и о саморазрушительных последствиях удовлетворения желаний негативных (которых тоже предостаточно), т. е. об осуществлении эроса в добре или во зле.

Не является ли эрос силой, вырывающейся под воздействием динамики бытия личности мужского или женского пола, под воздействием различия и вытекающего из него притяжения полов? Но не становится ли тот же эрос множеством разрушительных форм не-осуществления и, следовательно, саморазрушения человека?

В силу этого полезно разобрать некоторые тексты Павла, пусть даже с минимальным использованием филологического аппарата – с целью понять их непредвзято и адекватно.

9.3. Индикатив и императив: обратитесь ко Христу, воздерживайтесь от блуда!

В Первом послании фессалоникийцам, самом древнем дошедшем до нас христианском документе, написанном самое позднее в 50–52 гг., Павел обращается к своим новообращенным с такими словами:

Воля Божия есть освящение (ἁγιασμὸς) ваше, чтобы вы воздерживались от блуда (πορνείας); чтобы каждый из вас умел соблюдать свой сосуд в святости и чести, а не в страсти похотения (ἐπιθυμίας), как и язычники (τὰ ἔθνη), не знающие Бога; чтобы вы ни в чем не поступали с братом своим противозаконно и корыстолюбиво: потому что Господь – мститель за всё это, как и прежде мы говорили вам и свидетельствовали. Ибо призвал нас Бог не к нечистоте (ἀκαθαρσία), но к святости (ἁγιασμῶ). Итак, непокорный непокорен не человеку, но Богу, Который и дал нам Духа Своего Святого (1 Фес 4:3–8).

Не впечатляет ли это увещевание Павла, где он с такой энергией указывает на отличие от образа жизни язычников правил тех, кто обратился от идолов к Богу живому (1 Фес 1:9)? Отстаивая собственный авторитет апостола (1 Фес 2:7), Павел сразу же приступает к теме сексуальной морали, безоговорочно противопоставляя освящение (ἁγιασμός) излишествам и эксцессам языческой привычки к блуду (πορνεία) и нечистоте (ἀκαθαρσία). Несомненно, Павел воспроизводит здесь утвердившуюся в иудейском сознании связь между языческими культами и половой распущенностью (Ос 6:10; Иер 3:2, 9; 4 Цар 9:22). Но теперь он знает, что воля Божия более требовательна и передается она духом Христа. Никакое послабление, никакая распущенность не должны затронуть и тем более заразить того, кто омыт, искуплен, оправдан кровью Христовой. Распутство язычников – это своего рода идолопоклонство: оно представляет собой поклонение эросу и потому его невозможно совместить с поклонением Богу-«ревнителю» иудеев и христиан. Людям, принадлежащим к культуре, где в какой-то степени допускалось понятие «вины» и совершенно отсутствовала идея «греха», Павел осмеливается провозгласить, что человек, преображенный Духом Христовым, принадлежит Христу, принадлежит всем своим существом, а значит, и телом.

Поэтому в 51–52 гг. Павел увещевает новообращенных из Галатии, как мужчин, так и женщин:

Я говорю: поступайте по духу, и вы не будете исполнять вожделений (ἐπιθυμίαν) плоти (σαρκὸς); ибо плоть (σὰρξ) желает противного духу, а дух – противного плоти: они друг другу противятся, так что вы не то делаете, что хотели бы. Если же вы духом водитесь, то вы не под законом. Дела плоти известны; они суть: прелюбодеяние (πορνεία), блуд (ἀκαθαρσία), нечистота, непотребство, идолослужение, волшебство, вражда, ссоры, зависть, гнев, распри, разногласия, (соблазны), ереси, ненависть, убийства, пьянство, бесчинство и тому подобное. Плод же духа: любовь, радость, мир, долготерпение, благость, милосердие, вера, кротость, воздержание. На таковых нет закона. Но те, которые Христовы, распяли плоть со страстями и похотями. Если мы живем по духу, то по духу и поступать должны (Гал 5:16–25).

Несколько позднее, в 54–58 гг., в Первом послании коринфянам Павел объясняет, почему он не принимает никакого компромисса между признанием Христа господином жизни верующего и подчинением, так сказать, дикой эротике:

Тело же (σῶμα) не для блуда (πορνεία), но для Господа, и Господь для тела. ‹…› Разве не знаете, что тела (σῶματα) ваши суть члены Христовы? Итак отниму ли члены у Христа, чтобы сделать их членами блудницы (πόρνης)? Да не будет! Или не знаете, что совокупляющийся с блудницею становится одно тело (ἓν σῶμα) с нею? Ибо сказано: «два будут одна плоть» (σάρκα μίαν). А соединяющийся с Господом есть один дух (с Господом). Бегайте блуда (πορνείαν): всякий грех (ἁμάρτημα), какой делает человек (ἄνθροπος), есть вне тела (σῶμα), а блудник грешит против собственного тала. Не знаете ли, что тела ваши суть храм живущего в вас Святого Духа, Которого имеете вы от Бога, и вы не свои? Ибо вы куплены дорогою ценою. Посему прославляйте Бога и в телах (σώματι) ваших (1 Кор 6:13, 15–20).

Здесь мы вновь встречаем категорию павловой антропологии «тело» – отзвук Книги Бытия и ее учения о превращении супружеской четы в «одну плоть», вновь видим предостережение от образа жизни, недопустимого для христианина, каковым является грех блуда. Но разве не поражает резкость, горячность этого убедительного порицания? Павел требует непорочного, неукоснительно строгого поведения от прозелитов, ибо для него предельно ясно, что с принадлежностью ко Христу несовместимы блуд (πορνεία) и нечистота (ἀκαθαρσία), равно как и любое аморальное поведение в сексуальной сфере. Павел считал единение тел в его высшей стадии настолько захватывающим, серьезным, волнующим, что оно, с точки зрения его антропологии, вместе с телом вовлекает саму личность с ее обладающей половыми признаками идентичностью, становясь целостным единством, открытым для общения и нуждающимся во взаимности. Эрос, выраженный в плотском соединении, уже проявился в Книге Бытия, а теперь Павел переосмысливает его теологически, т. е. в новом сияющем свете умершего и воскресшего Христа. Причем он переосмысливает эрос радикально и требовательно – его слова не допускают искажений или моральных компромиссов. Связь, приближающая личность христианина ко Христу, есть плод его искупления, как для раба – освобождение, приобретенное за выкуп. Только на этот раз выкуп – это смерть, смерть на кресте, выкуп, который ни с чем не может сравниться, ибо выплатить его побудила христова любовь (ἀγάπη) к нам.

Среди исследователей Нового Завета, начиная с Бультмана, при описании связей между теологией или, точнее, сотериологией и этикой стало привычным прибегать к традиционным понятиям «индикатива» и «императива», т. е. повествовательного и повелительного наклонения. Это «условный знак», указывающий на то, что содержательные утверждения о спасении связываются с указаниями относительно внешних форм поведения. В павловых посланиях нет разделения текста на две части, при котором в первом разделе говорилось бы, например, о керигме, христологии, эсхатологии, а во втором излагались бы практические советы, вытекающие из первого раздела и непосредственно относящиеся к адресатам послания. Тексты Павла обычно гораздо сложнее, разнообразнее, и порой довольно запутанны. При этом отмечалось, что подобный стиль, к тому же характерный не только для Павла, у него не случаен и не является внешним отражением миссионерских проповедей в раннем христианстве.

Тем не менее схема дискурса, строго соблюдаемая или насыщенная бесчисленными модуляциями, подчиняется следующему требованию: нужно указать как на определяющий факт, что окончательное спасительное деяние Бога «в» Иисусе Христе и исходящее из его Духа, является основанием, предпосылкой и смыслом поведения христианина в любой момент времени и в любого рода деятельности. Одни и те же утверждения Павел формулирует иногда в повествовательном, а иногда в повелительном наклонении. Это означает, что императив не просто прилагается к индикативу, а оба наклонения составляют «две стороны одной медали». Если появился индикатив, то должен быть и императив. Где нет индикатива, там нет и императива. Иначе говоря, христианская этика является следствием христианской догматики: та и другая охватывают всё бытие, но только без исключений, без скидок.

Поэтому не вызывает удивления, что в текстах, на которые мы недавно ссылались (1 Фес 4:3–8; Гал 5:16–25; 1 Кор 6:18–20) – но, разумеется, не только в них – последовательность рассуждений Павла явно или неявно разворачивается по схеме «индикатив-императив». Аналогично, нет ничего странного в том, что Павел не ограничивается осуждением развращенности женщин, а также посещений мужчинами проституток. В соответствии с той же «логикой» он считает правильными, законными, святыми только те сексуальные связи, что основаны на взаимной самоотдаче мужчины и женщины. Такой связью является только брак, когда соединение тел становится диалогом личностей в рамках всеохватывающих и окончательных обязательств.

От этого утверждения один шаг до решительного отрицания института развода, в чем Павел идет по стопам Иисуса. Той же коринфской общине он пишет так:

Вступившим в брак не я повелеваю, а Господь: жене не разводиться с мужем, – если же разведется, то должна оставаться безбрачною или примириться с мужем своим, – и мужу не оставлять жены своей. Прочим же я говорю, а не Господь: если какой брат имеет жену неверующую и она согласна жить с ним, то он не должен оставлять ее; и жена, которая имеет мужа неверующего и он согласен жить с нею, не должна оставлять его; ибо неверующий муж освящается женою (верующею), и жена неверующая освящается мужем (верующим) (1 Кор 7:10–14).

Здесь независимо от синоптических Евангелий, но в созвучии с «преданием» об Иисусе «воспоминаний» Павел поддерживает противостояние Иисуса иудейской практике, в частности, запрет развода (ср. гл. 6 и раздел 7.2). Одновременно он формулирует три своих дополнения. Первые два относятся к поведению жены: «жене не разводиться с мужем»; «если же разведется, то должна оставаться безбрачною или примириться с мужем своим». Третье дополнение относится к мужу: «мужу не оставлять жены своей». Все три пункта Павел излагает как предписание и относит его к Господу. При передаче «предания об Иисусе» о разводе апостол оформляет его аналогично Матфею. Далее он должен высказаться по поводу супружеских проблем и найти для них конкретное решение.

Иисус, предписав мужу отказаться от права разводиться с женой, не обязывает явным образом жену, расставшуюся с мужем, вернуться к нему. Не обязывает, но, по-видимому, желает, чтобы жена возобновила отношения с супругом. Но слова, приписанные синоптиками Иисусу, не являются «предписанием» в прямом смысле слова, а скорее «толкованием» заповеди «не прелюбодействуй» (Исх 20:14; Втор 5:18). Согласно этому толкованию закона Пятикнижия Иисусом, тот, кто разводится с женой и отделяется от супруги, «прелюбодействует» (μοιχᾶται) (Мк 10:11–12; Мф 5:31–31; Лк 16:18). Но тем самым Иисус берет на Себя не власть над Законом, а просто право применять Закон. Относительно развода «Павел поступает таким же образом: и Павел, и Иисус – иудеи, живущие в иудейской среде. Христианства еще не существует: точкой отсчета является иудейский Закон, толкуемый в точном соответствии с этой культурой»[229].

Разнообразие и проблематичность источников требуют серьезного осмысления подобных замечаний. В любом случае трудно согласиться с тем, что Павел и Иисус всегда двигались в одном направлении, но как раз в связи с разводом это было так. Ясно, что Павел верен тому, что он узнал из «предания» об Иисусе Назарянине. Но этот Иисус теперь – воскресший «один Господь у всех» (Κύριος πάντων) (Рим 10:12). Так почему Павел – его апостол, посланный на служение, – не должен был утверждать, что Иисусово «толкование» закона Пятикнижия о разводе стало отныне «предписанием» для тех, кто избрал Иисуса «господом» своей собственной жизни? Могла ли быть для Павла несущественной ссылка Иисуса на сотворение, на Быт 1:24, 27 и, следовательно, на Пятикнижие, когда Он хотел обосновать требование к человеку не разлучать того, что сочетал Бог (Мк 10:6–9)?

На самом деле с точки зрения иудаизма «казус» Павла отличается от «казуса» Иисуса. Иисус и Павел иудеи, это очевидно, но в то же время очевидно, если не сказать банально, что Иисус – не «христианин». Но верно ли, что в связи с Павлом – автором Первого послания коринфянам – еще нельзя говорить о «христианстве»? Это зависит от того, что понимать под «христианством» и, соответственно, под иудаизмом. Воскресение Христа (1 Кор 15; ср. 1 Фес 4:14), евхаристия (1 Кор 11:23–26), возможность для язычников стать «новой тварью», начавшейся во Христе, умонастроение Павла, нашедшее отражение в Первом послании коринфянам, а также в более ранних письмах, в частности в Первом послании фессалоникийцам и в Посланиях галатам и филиппийцам, не говоря уже о последующем Послании римлянам, – разве всё это пребывало внутри иудаизма, не содержало ничего «христианского», пусть in statu nascenti? Разве Павел, думая и действуя в свете распятого и воскресшего Христа, а значит, в постоянном полном драматизма и возвышенном напряжении, не мог говорить хотя бы о начале разрыва с иудаизмом?

Примерно с 46 г., когда Павел отправился в миссионерские путешествия, он провозглашает «благовестие», сопровождая его полемикой с иудаизмом. Только несколько лет спустя в Послании галатам он пишет собственной рукой «большими буквами»: «Я не желаю хвалиться, разве только крестом Господа нашего Иисуса Христа, которым для меня мир распят, а я для мира. Ибо во Христе Иисусе ничего не значит ни обрезание, ни необрезание, а новая тварь (καινὴ κτίσις)» (6:14–15).

Как уже отмечалось ранее, выражение «новая тварь» Павел повторит позднее, во Втором послании коринфянам (5:17), которое один исследователь назвал «самым удивительным текстом Нового Завета»[230].

В этом послании Павел воспроизводит, вероятно, одну из самых чеканных формулировок своей проповеди. Для него «новой тварью» и, соответственно, «новым Адамом» (1 Кор 15:45) стал после воскресения Христос. Но к этой цели Христос подошел через всё свое существование, завершившееся страданиями и смертью. Когда Павел интуитивно понял, что всё существование Христа было «мертвостью» (2 Кор 4:10), сделавшей Его «новой тварью» (2 Кор 5:17), он смог воспринять Христа как архетип своего собственного существования. Он сознавал, что «немощен» (ἀσθενής) (1 Кор 9:22), хотя в его распоряжении была «преизбыточная сила» (ὑπερβολὴ τῆς δυνάμεος) (2 Кор 4:7) «премудрости» Христа (1 Кор 1:24–25), которая и в дальних краях, самых разных и часто враждебных, позволила создать общины преображенных, «обращенных» мужчин и женщин (2 Кор 3:2–3). Но интуиция подобная павловой могла проснуться у всех верующих.

Крест Христов и собственные страдания становятся орудиями откровения, когда они принимаются с открытой душой в доверии и в вере. Если результаты такого предприятия, как осуществленная Павлом евангелизация, намного превосходят использованные скудные средства, то можно ли не почувствовать в этом действие Бога?

9.4. «Нет мужеского пола, ни женского» (Гал 3:28). Манифест евангельского освобождения

Внешне обращение к Христову благовестию не могло не казаться угрозой сложившемуся порядку. Носители новой веры были убеждены, что они дали жизнь общине, где социально-политические, классовые, расовые различия и расслоения должны отойти в сторону. «Во» Христе стало возможно молиться единому Богу как отцу и поэтому признать всех братьями и сестрами. Нетрудно было догадаться, что это подрывало также и патриархальные устои древней системы мира. В то же время, как заметила одна исследовательница-феминистка, именно потому, что христианское послание, казалось бы, обещало новую свободу в сообществе равных, оно стало привлекательным для женщин, как и для рабов[231].

Ощущение, что Евангелие способно опрокинуть укоренившиеся семейные структуры, имело основания. Между людьми устанавливалась неслыханная ранее прочная связь: не «полис», как в греческом мире, не право, как в Римской империи, не кровь, как в иудаизме, а связь через веру и крещение, которое могло сплотить всех, установив поистине всеобщее братство. Именно благодаря таким настроениям Павел провозгласил обращенным в Галатии: «Все вы сыны Божии по вере в Иисуса Христа; все вы, во Христа крестившиеся, во Христа облеклись» (3:26–27). И сразу после такого предисловия Павел добавляет, что на этом основании «нет уже иудея, ни (οὐδὲ) язычника; нет раба, ни (οὐδὲ) свободного; нет мужеского пола, и (καὶ) женского (3:28)». Вот исключительный манифест евангельского освобождения или, как однажды было сказано, «громкое эгалитарное заявление о христианской жизни, подрывное, по крайней мере, в потенции»[232].

«Нет мужеского пола, и (καὶ) женского»: легко догадаться, что высказывание напоминает или даже точно воспроизводит выражение из Книги Бытия (1:27), из «первого рассказа о сотворении», где говорится о человеке, которого сотворил Бог «по образу Своему», сотворил именно как «мужчину и женщину».

Здесь надо отметить, что Павел написал «мужского пола» (ἄρσην), а не «мужчины» (ἀνήρ), «женского пола» (θῆλυ), а не «женщину» (γυνή). В то же время в тексте, который с определенной вероятностью можно считать гимном или исповеданием веры при крещении, это высказывание представлено по-другому, нежели в стихе, непосредственно ему предшествующем. Несомненно, «если учитывать огромное число табу ‹…›, то легко понять, насколько смелый шаг совершали крестившиеся, чтобы их преодолеть»[233].

Однако выражение «нет мужеского пола, и (καὶ) женского» не содержит противопоставления, в отличие от выражений «нет уже иудея, ни (οὐδὲ) язычника» и «нет раба, ни (οὐδὲ) свободного». Как ясно свидетельствует греческий оригинал, повторяющуюся дизъюнкцию с «ни» (οὐδὲ) Павел заменяет конъюнкцией с «и» (καὶ), которая разграничивает, но одновременно и объединяет «мужское и женское»[234]. Поэтому общий смысл стиха Гал 3:28 не сводится к устранению внутри новой христианской общины всех различий и признаков прежней социальной системы, превзойденной отныне новым миром Христа.

На беспредельном горизонте, открытом «новой тварью», где, как известно, Христос, уничтожив смерть и грех, устранил разделения и порабощение и установил примирение и согласие, на первом плане стоит первое противопоставление – между иудеем и эллином (язычником). Но в целом упоминается три вида разделений – «национальное», «культурное» и «религиозное»: 1) «национальное» разделение, так как признанная и находящаяся под защитой в Римской империи «нация» Израиль противопоставляется грекам – «нации», господствующей со времен державы Александра Великого; 2) «культурное» разделение, поскольку культура, основанная на Торе и неразрывно связанная с религией, противостоит культуре, которая распространяется посредством греческого языка и связана с язычеством как своим происхождением, так и своими произведениями; 3) «религиозное» разделение, ибо народ, имеющий статус «народа Божиего» в плане спасения, противостоит языческим народам, находящимся вне этого плана.

Второе разделение в Гал 3:28 касается рабов и свободных, т. е. двух классов, противостоящих друг другу в социально-политическом и экономическом аспекте: в социально-политическом аспекте только свободные обладают всеми правами, тогда как рабы вообще не имеют никаких прав; в экономическом аспекте свободным людям доступны государственная служба, торговля, управление сельскохозяйственными работами, тогда как рабы в принципе лишены всех прав и являются собственностью других людей.

В отличие от противопоставления иудея и грека (язычника), раба и свободного, в третьем противопоставлении – «нет больше мужчины и женщины» – присутствует «эсхатологическая» новизна, которая появляется в связи с упоминанием о «новой твари», «уже» пришедшей во Христе, хотя «еще не» совершившейся во всей полноте. С точки зрения Павла, эти противопоставления нельзя определить, исходя, так сказать, из абстрактного «естественного права» – они включены в переходное время между «уже» и «еще не», в состояние, испорченное грехом, но движущееся к всеобщему примирению.

В то же время два первых разделения – «иудей – грек» и «раб – свободный» – существенно отличаются от третьего – «мужчина и женщина». Слова «нет уже» относятся ко всем трем, недаром в греческом тексте они повторяются три раза. Однако, если в противопоставлении «иудей – грек» и «раб – свободный» отрицание «нет уже» включает отрицание «не» или «ни» (οὐδὲ), то в разделении «мужчина и женщина» отрицание содержит союз «и» (καὶ). Причина здесь в том, что последнее разделение означает, что единство в различии мужского и женского начала не отменяется, а преображается (ср. раздел 3.2).

В самом деле, «нет уже» воспроизводит порядок первоначального творения, а «мужской пол и женский» сохраняется в обновленном творении «во» Христе Иисусе, тот и другой пол несводимы друг к другу, они находятся в своеобразной корреляции. Иудей и грек, раб и свободный принадлежат не к порядку творения, «хорошему весьма» и затем падшему, а к последствиям этого падения. Человечеству, состоящему из мужчин и женщин, не предназначено идти тем же путем, на котором будут устранены национальные, культурные, религиозные противоречия (между «иудеями и эллинами») и противоречия социально-политические и экономические (между «рабами и свободными»); это произойдет в «последнее время», и оно уже ворвалось в историю.

Вспоминается пророчество из Книги Бытия, обращенное к женщине: «К мужу твоему влечение твое, и он будет господствовать над тобою» (3:16). Осуществленная «во» Христе «эсхатологическая» новизна предполагает, чтобы больше не было порожденного грехом господства мужчины над женщиной, потому что для христианина у него нет никакого оправдания и тем более законного обоснования. Оно идет либо от иудаизма, либо от греко-римского мира.

Павел знает, что власть повсюду целиком находится в руках мужчин, а не женщин; отдельные исключения имеют место – они хорошо известны, потому что редки. Его современникам казалось само собой разумеющимся, что как в публичной, так и в частной жизни мужчины должны господствовать над женщинами, даже если иной раз этого не происходит. Возможно, в I в. христианской эры в греко-римском мире существовал своего рода «феминизм». Тем не менее, подчиненное положение женщины навсегда осталось общепринятой юридической нормой, санкционированной обычаем как «ограниченная правоспособность».

Стих Гал 3:28 интерпретируется на этом историческом фоне, тогда как его смысл вытекает из общей направленности послания Павла: подчеркнуть приобретенную верой и крещением необычайную новизну общения всех и каждого «в» прославленном Господе, который готов участвовать в наследии, обетованном семени Аврамову, ибо, как провозглашает апостол, «все вы одно (εἷς) во Христе Иисусе» (Гал 3:28).

Следует по достоинству оценить смелость и силу этого «одно», выраженного в греческом оригинале числительным εἷς мужского рода, как будто речь идет об одном лице. Павел хочет сказать, что благодаря существованию верующих «во Христе Иисусе» достигается не «одно», а «один», т. е. настолько прочное соединение со Христом, что теперь можно говорить о нем не как о чем-то нейтральном, а как о новом бытии, об одном «общинном» субъекте, пусть и состоящем из множества индивидов. Дело не в антропологическом уравнивании или слиянии, а в «экклесиологическом» единстве, основанном, как представляется, на более радикальном единстве «христологическом».

В связи с этим положением обозначается еще одна павлова категория, о которой нельзя не упомянуть, – хорошо известное Церкви «тело» Христово. Это подтверждает фрагмент из более позднего Послания эфесянам, вероятно, «павлинистского», т. е. принадлежащего не Павлу, а одному из его учеников. Обращаясь к христианам, обращенным из язычников, автор говорит:

А теперь во Христе Иисусе вы, бывшие некогда далеко, стали близки Кровию Христовою. Ибо Он есть мир наш, соделавший из обоих одно (ἓν) и разрушивший стоявшую посреди преграду, упразднив вражду плотию Своею, а закон заповедей учением, дабы из двух создать в Себе Самом одного нового человека (ἄνθροπον), устрояя мир, и в одном теле (σώματι) примирить обоих с Богом посредством креста, убив вражду на нем (Еф 2:13–16).

Можно заметить, что здесь говорится об особенном единстве, которое установил Христос между иудеями и язычниками как «одно», т. е. как нечто среднего рода (ἓν). С другой стороны, здесь подтверждается, что эта умиротворенная реальность созидается как «один новый человек» (ἄνθροπος) во Христе, а Он в самой своей личности есть «мир наш». Подлинный смысл павловой мысли раскрывается, если средствами языка учения о Троице говорить о настоящей, конкретной, не «корпоративной» личности, хотя и созданной спасительной миссией Христа. Взаимопроникновение всех в каждого и каждого во всех не только не ведет к распаду особости каждой отдельной личности, но, гарантируя индивидуальный характер каждого, парадоксальным образом способствует максимальной открытости одних другим вплоть до самых глубоких слоев внутреннего мира (см. разделы 11.8–9). Входя в сферу действия воскресшего Господа и его Духа, «жизни Подателя», люди индивидуализируются, но одновременно соединяются в головокружительном единении, дабы создать невиданное, потрясающее единство in persona Christi[235].

Именно поэтому Павел заявил в Гал 3:28, что в новой жизни верующих и крещеных будет «мужской пол и женский». Он не желает смягчить и тем более устранить сложность и богатство мужской и женской человеческой природы. Он просто хочет по-новому понять всё в полноте ἔσχατον'а – последней и окончательной фазы истории мира, куда войдут те, кто принят в царство умершего и воскресшего Господа и свободен, потому что освобожден Христом.

Христианская свобода – не самодержавная власть «располагать собой», которую в реальности имели не все люди, а лишь мужчины – полноправные жители греческого полиса или Римской империи, но не женщины, не дети, не рабы. Христианская свобода – это «свобода от» и «свобода для»: свобода от греха, от Закона, от смерти; свобода для Бога, для другого человека, для всех людей, наконец, это освобождение и агапическая любовь.

Свобода, для которой освобождает Христос, – это освобождение от всех форм рабства, но не анархия, опьяненная самой собой и в конечном счете разрушительная.

Павел даже не мечтает отменить созданное при сотворении гендерное различие, записанное в Быт 1:27 (см. раздел 3.2). Если вдуматься, Павел не отстаивает и простого равенства мужчины и женщины «перед Богом». Еще меньше он хочет освятить притязания на превосходство мужчины над женщиной. Он отвергает не правильное использование различий, а злоупотребление ими, противоречащее радостной вести об освобождении от зла и о преображении вселенной. Если вместе с событием «Христос» в мир вторглось последнее время, то нужно жить в деятельном ожидании нового неба и новой земли. В этом «промежуточном времени» мужское начало остается мужским и женское женским: различия между ними «стали относительными, но не были устранены»[236].

Взаимность мужского и женского не равнозначна взаимозаменяемости. Но при этом различие, обусловленное половой принадлежностью каждой личности и всех личностей вообще, не препятствует облечься в воскресшего Господа, т. е. стать в полном смысле слова Им преображенным существом и тем самым причастником радикально новой, предельно полной реальности, которая достигается «во» Христе Иисусе.

Следовательно, нужно отбросить безапелляционное заявление о том, что даже с учетом Гал 3:28 «нет никаких причин считать Павла апологетом феминистской теологии и нет никаких оснований рассматривать ход событий после Павла как плачевное падение с высоты прежней женской свободы»[237].

Но в какой-то степени можно согласиться, что «в тексте Павла присутствует немалая доля утопии. Но присутствует и сила именно христианской утопии»[238].

Чуть позже мы увидим, как эта «утопия» поплатилась за некоторую свою двусмысленность. И все-таки она стала зародышем преобразования, ферментом будущего – не больше, но и не меньше. Разумеется, в перипетиях истории новая маскулинность и новая фемининность, воссозданные «по Богу в праведности и святости истины» (Еф 4:24), находились в непрерывном становлении и подвергались испытаниям. Их конкретное воплощение зависело и всегда будет зависеть от свободы и ответственности отдельных лиц, мужчин и женщин.

С точки зрения Павла, отныне мера человечности – это мера не мужская и не женская и даже не «мужчины и женщины» из Книги Бытия. Если в Торе строгие нормы были установлены теологически, то в Евангелии они пере-устновлены христологически. Из этого следует, что «мужское и женское» бытие, принадлежавшее к порядку изначально хорошего, но затем падшего творения, становится теперь «во» Христе примиренной с Богом «новой тварью».

Эта «новая тварь» сейчас, в «уже» того времени, в котором нам дано жить, по-прежнему стенает, как при родах (Рим 8:22) и «еще не» достигла своего совершенства, но однажды, несомненно, станет участницей – в своей мужской и женской природе – окончательного преображения в новое небо и новую землю.

9.5. Неоднозначная свобода. О длинных волосах, подстриженной голове, покрывале и не только

Если мы зададим себе вопрос: подтвердил, смягчил или опроверг Павел идеи, так энергично провозглашенные им в Гал 3:28, – то можно ответить, что смысл этого стиха воспроизведен снова в 1 Кор 12:13 и еще раз в Кол 3:11, однако с некоторыми существенными изменениями.

Христианам Коринфа Павел пишет: «Ибо все мы одним Духом крестились в одно тело, иудеи или эллины, рабы или свободные, и все напоены одним Духом».

В Послании колоссянам (скорей всего, оно написано не самим апостолом, а одним из его учеников), сохранившим, можно считать, существо учения Павла, утверждается: «нет ни эллина, ни иудея, ни обрезания, ни необрезания, варвара, скифа, раба, свободного, но все и во всем Христос» (3:11).

В 1 Кор 12:13 упомянуты – уже в положительном смысле – только два из трех разделений Гал 3:28: рабы – свободные, иудеи – греки, но отсутствует пара «мужчины и женщины». В Кол 3:11 к противопоставлениям Гал 3:28 добавлены другие (обрезание – необрезание, варвар – скиф), но опять отсутствуют «мужчина и женщина». В обоих текстах (1 Кор и Кол) утверждается учение о новом человечестве, где разделения и конфликты, унаследованные от искажения «первого творения» будут преодолены во всеохватывающем радостном «новом творении». Но почему в этих текстах не повторяется «нет мужеского пола, ни [и] женского»? Может быть, после стиха Гал 3:28 (и до написания 1 Кор 12:13) Павел решил, что призыв к коринфянам перейти к «освобожденному» образу жизни, воплощающему новизну Евангелия и отличающемуся от их культурной среды, может быть воспринят неоднозначно? Или же о чем-то подобном задумался автор Послания колоссянам? Может, христианская свобода подверглась опасности тяжких злоупотреблений и смущала многих новообращенных?

Павел предвидел такую возможность уже тогда, когда писал христианам Галатии: «Стойте в свободе, которую даровал нам Христос, и не подвергайтесь опять игу рабства. ‹…› К свободе призваны вы, братия, только бы свобода (ваша) не была поводом к угождению плоти (σαρκί); но любовию (ἀγάπη) служите друг другу» (5:1, 13).

Значит, Павел должен был увещевать христиан Коринфа, за которых опасался больше, чем за галат, а позднее он (или кто-то от его имени) предупреждал христиан из Колосс?

К сожалению, речь шла не только об опасности. В самом деле, Павел должен был признать, чтобы свобода могла превратиться в предлог для жизни «по плоти», а не «по духу», и дегенерировать в распутство при попустительстве единоверцев. Не было никакой уверенности, что пасомые не впадут в соблазн «ветхого человека» – тем более те, кто много лет были язычниками. И действительно, в Коринфе не только некоторые новообращенные, как мы знаем, посещали проституток (раздел 9.3), но были и такие, которые, хотя и называли себя «братьями», совершали поступки, считающиеся инцестом (1 Кор 5:1–2), были «блудники, или лихоимцы, или идолослужители, или злоречивые, или пьяницы» (1 Кор 5:11).

В общем, христианская община Коринфа весьма драматическим образом пребывала в расстройстве. Среди разных причин растерянности и беспокойства, которых немало в тексте Павла, упоминается случай с человеком, появившемся на церковном собрании с неподобающей прической: возник вопрос о мужчине с длинными волосами и о женщине с подстриженной головой и без покрывала (1 Кор 11:3–6). Не было ли это настоящим скандалом? По обычаю того времени мужчины носили коротко стриженные волосы, женщины – длинные волосы, собранные и заплетенные над головой. В греко-эллинистической среде мужчину с длинными волосами принимали за пассивного гомосексуала, женщину с подстриженными волосами – за активную лесбиянку[239].

Узнав о случаях подобного скандального поведения некоторых своих обращенных, Павел обращается к ним с увещеванием, позволяющем помимо прочего понять, почему, по всей вероятности, в 1 Кор 12–13 упоминаются только два из трех разделений в Гал 3:28 (рабы – свободные, иудеи – эллины) и отсутствует третье (мужской пол – женский пол).

Безусловно, коринфские новообращенные пришли в замешательство также из-за того, что Павел им объяснил: вступление в мир «новой твари», созданной Христом, для иудеев означает преодоление Торы и освобождение от обязанности выполнять ее предписания. Но и для иудеев, и для обратившихся язычников из этого следовало решительное избавление от «ветхого человека» с навязанными ему ограничениями.

Однако в ходе миссии Павла некоторые люди покинули, так сказать, «засеянное им поле» и выдвинули требования, например, такого рода: «Всё мне позволительно (1 Кор 6:12; 10:23); всякий грех, какой делает человек, вне тела (1 Кор 6:18); пища для чрева и чрево для пищи» (1 Кор 6:13).

Одним из практических следствий, вытекающих из этих требований, является свобода удовлетворять любой сексуальный импульс (1 Кор 5:1–8; 6:12–20) и есть любую пищу (1 Кор 8-10). Разве со Христом не открылась наконец для всех огромное пространство свободы?

По мнению некоторых ученых, эти притязания исходили от группы коринфских «гностиков», отличавшихся нравственным безразличием ко всему материальному и телесному[240]. Другие исследователи полагают, что здесь имеются в виду «духовные христиане», которые через Аполлоса, ученого помощника Павла, распространяли среди христиан Коринфа учение Филона Александрийского о различии небесного и земного человека. Эти неофиты могли утверждать, что, находясь на низшем уровне порядка вещей, тело, по самой своей природе предрасположенное к разврату, может совершать лишь незначительные действия, не имеющие морального значения. Всё это относится как к сексу, так и к пище. Можно пользоваться любой женщиной, даже проституткой, и можно есть всё что съедобно, в том числе мясо, приносимое в жертву идолам – так называемое идоложертвенное. Таким образом, по мнению этих людей, никакое распутство не относится к подлинному «я» и тем более не оскверняет его на высшем, духовном уровне человека, уже освобожденного Христом и исполненного Духа.

В своих проповедях и поучениях Павел не отрицает новизну христианской свободы, но стремится уточнить ее истинный смысл, причем также и в конкретных ситуациях. С точки зрения Павла, коринфские неофиты извратили свободу, принесенную Христом, злоупотребив ею и сойдя с «дороги свободы» в сторону разврата. Согласно прежней формулировке, можно сказать, что «индикатив» «Христос освободил вас» был превращен в «императив» «делай то, что тебе нравится»! Но свобода, понимаемая как своеволие и распущенность, ложна: она не больше, а меньше, бесконечно меньше истинной освобождающей свободы. При ближайшем рассмотрении свобода в виде распущенности есть рабство, подчинение власти дурных наклонностей, тирании «похотей сердец» (Рим 1:24). И вот этому рабству постыдно отдались неофиты из Коринфа, изменив власти Христа, которой они доверились в вере и крещении. Тем самым оказалась сомнительной серьезность их обращения: положение усугублялось тем, что зараза могла распространиться на всю общину.

Выступление Павла против беспорядочной сексуальной жизни, безусловно, коренилось в иудейской традиции. Однако там не было привычным делом столь открыто и резко порицать не только мужскую, но и женскую гомосексуальную практику, как это делает Павел (см. Рим 1:26–27). Подобная практика, пусть и не встречала широкого одобрения, всё же часто принималась, а иногда даже восхвалялась (см. раздел 11.2). Напротив, Павел уверен, что для людей, преодолевших язычество или иудейское законничество, гностицизм или спиритуализм, – если Христос есть воистину их Господь, в Которого они веруют, – истинной свободой не является и не может являться головокружительная безответственность и возможность делать всё, что хочется. Наоборот, свобода является и должна являться освобождением от всего ветхого мира с его бесчисленными рабскими похотями, дабы достигнуть по-настоящему вольного существования. Оно будет способно к раскрытию в агапической любви, т. е.

в жизни «для-других» в подражание Христу, в деятельном посвящении себя пользе и созиданию тела Христова, каковым является Церковь (разделы 11.4–5).

После возникших в Коринфе проблем нужно было заставить понять и осуществить в жизни этих неофитов двойное действие – «совлечение» «ветхого человека» и построение «нового человека». То и другое должно произойти в уникальной форме мужского и женского бытия, в истинной свободе, но не в распущенности. Из Книги Бытия Павел знал, что различие полов несомненно является частью божественного плана для человечества. Из этого он делал вывод, что мужское должно и выглядеть мужским, а женское – женским, включая одежду и форму волос.

Но не преувеличил ли Павел значение культурно обусловленных норм, касающихся одежды и прически людей, приходивших на богослужебные собрания? Не ошибся ли он, слишком возмущаясь каким-нибудь длинноволосым мужчиной, который был или только казался гомосексуалом, или какой-нибудь женщиной со стриженой головой и без покрывала, которая была или только казалась лесбиянкой?

Свое «исправительное поучение» Павел развивает в 1 Кор 2-16, приводя несколько аргументов. Первый и самый важных из них он заимствует из Книги Бытия, где, как мы знаем, говорится о Боге, сотворившем мужчину и женщину. Но традиционная иудейская экзегетика, истолковывая Быт 2:21–22, считает Адама индивидом мужского пола; Бог создал Еву из ребра, извлеченного из тела Адама. Следовательно, вначале был сотворен мужчина, а затем женщина. При этом создание женщины из части мужчины как будто свидетельствует о более низком положении женщины и ее подчиненности мужчине: созданный первым стоит выше, и созданный вторым должен ему подчиняться.

В отличие от сказанного в отношении Иисуса (гл. 7), для формирования правильного представления о мужчине и женщине нужно, согласно Павлу, исходить не только из образа Адама, но и из образа Евы. Тем не менее, восприятие или, точнее, общая герменевтика повествования из Бытия теперь, на его взгляд, определяется новой «точкой зрения» – той, что открыта пришествием Христа. Библейский символ происхождения человека – архетипическую чету Адама и Евы (раздел 3.2) апостол переосмысливает и пытается по-новому уравновесить не с целью установления строгой симметрии, а, скорее, с целью лучшей корреляции «мужчины и женщины» друг с другом: они различны, но теперь структурно вместе так, как прежде невозможно было вообразить. Павел умеет усваивать традиционную иудейскую герменевтику, но одновременно пытается преобразовать ее в свете «нового творения», созданного событием «Христос». И он приступает к такому истолкованию Книги Бытия, которое, с одной стороны, воспрепятствовало бы делать привычные выводы в пользу мужчин и, с другой, смогло бы призвать мужчин и женщин к достойному поведению на церковных собраниях, дабы верующие собирались на богослужениях на лучшее, а не на худшее (1 Кор 11:17).

Вот что пишет Павел:

Хочу также, чтобы вы знали, что всякому мужу глава Христос, жене глава – муж, а Христу глава – Бог. Всякий муж, молящийся или пророчествующий с покрытою головою, постыжает свою голову. И всякая жена, молящаяся или пророчествующая с открытою головою, постыжает свою голову; ибо это то же, как если бы она была обритая. Ибо, если жена не хочет покрываться, то пусть и стрижется; а если жене стыдно быть остриженной или обритой, пусть покрывается. Итак муж не должен покрывать голову, потому что он есть образ и слава Божия; а жена есть слава мужа. Ибо не муж от жены, но жена от мужа; и не муж создан для жены, но жена для мужа. Посему и жена должна иметь на голове своей знак власти над нею, для Ангелов. ‹…› Рассудите сами, прилично ли жене молиться Богу с непокрытою головою? Не сама ли природа (ἡ φύσις αυτὴ) учит вас, что, если муж растит волосы, то это – бесчестье для него; но если жена растит волосы для нее это честь: так как волосы даны ей вместо покрывала (1 Кор 11:3-10, 15–15).

Всё ли написанное здесь ясно и убедительно? Некоторые феминистки считают этот текст самым бессвязным, нелогичным и даже непонятным из всех текстов, оставленных Павлом.

Трудно понять, знал ли он в точности, что произошло в Коринфе. Несомненно, Павел больше занимался проблемами, связанными с женщинами. Он не разъяснил принципов взаимоотношений между мужчиной и женщиной, мужем и женой, но дал понять, что мужчина ближе к Богу, чем женщина. Предписание о том, что мужчина не должен покрывать голову, ибо он есть образ и подобие Бога, основано на странном понимании Быт 1:27, где на самом деле утверждается, что всё человечество, состоящее из мужчин и женщин, было сотворено по образу и подобию Божию. Ранее Павел сказал, что женщина создана от мужчины и для мужчины, а потом добавил, что женщина имеет власть над своей главой: разве это не противоречие? Согласно Павлу, сама природа (ἠ φύσις αυτὴ) учит, что для мужчины растить волосы – бесчестье, тогда как для женщины это слава. Почему же? Потому что волосы даны ей как покрывало. Значит, оно для женщины – «естественно», дар природы?

Как отметила одна исследовательница-феминистка, покрывало – это весьма символичный предмет одежды: оно указывает на производное и зависимое состояние женщины. Павел это вполне осознает (см. Еф 5:22–24; 1 Тим 2:11–15). Конечно, для Павла участие женщин в богослужении имело такое же функциональное значение, как и участие мужчин. Право женщин молиться и проповедовать играло, с точки зрения апостола, важнейшую роль в религиозной практике, поскольку было вверено им Святым Духом и не могло быть оспорено. Приходится удивляться, что в последующие века в Церкви восторжествовало не положение о функциональном равенстве женщины с мужчинами в отправлении культа, а положение о покрывале – как намек на ее униженность и обязанность подчиняться мужчине? Наконец, как заявляет по поводу 1 Кор 11 другой ученый, логика, которая лежит в основе речи Павла, «в лучшем случае запутанна, в худшем просто противоречива. Необычны лексика, раздраженный тон»[241].

Процитировав чуть выше фрагмент 1 Кор 3-10, 13–15, мы опустили стихи 11–12, что было сделано намеренно – во-первых, для лучшего восприятия речи Павла, не слишком гладкой и не сразу понятной, а во-вторых, и прежде всего, – для привлечения внимания к пропущенным стихам. Постараемся теперь ярче высветить глубинные намерения апостола.

В этих стихах, вставленных отдельным фрагментом в его аргументацию, Павел тщательно подбирает выражения, во избежание искажений в том, о чем он настойчиво убеждал уже не раз: «Впрочем, ни муж без жены, ни жена без мужа, в Господе. Ибо, как жена от мужа, так и муж чрез жену; всё же – от Бога».

Чтобы лучше понять этот отрывок, можно перефразировать его вторую часть следующим образом: «как, согласно рассказу о сотворении в Быт 2:21–22, женщина происходит от мужчины, так и мужчина происходит от женщины, которая его рожает».

Павел пытается не столько отвергнуть или перевернуть иудейскую экзегезу, основанною, как казалось, на Книге Бытия и отдающую хронологический приоритет мужчине, сколько по-новому уравновесить традиционное понимание корреляции «мужчины и женщины». Он ищет средний путь между иудейскими установлениями, слишком тесно связанными с господством мужчин, и свободомыслящим «феминизмом», который, помимо прочего, предпринимает рискованную попытку ввести в Церковь Христову если не безудержную анархию, то, как минимум, стиль эллинистических культов.

С целью избежать неблагоприятных для женщин следствий, извлекаемых из священного текста, Павел приводит благоразумное на первый взгляд замечание: рождение всех людей, мужчин и женщин, от женщины – неоспоримый факт. Но даже этот факт представляет собой «изобретение», относящееся к божественному плану творения! Разве не верно, в сущности, заключение Павла: «всё же – от Бога»? Конечно, на первый взгляд может казаться чрезмерным восторг одного ученого, вызванный стихами 1 Кор 11:11–12, о которых он говорит, что они были «первой и единственной в Новом Завете явной защитой полного равенства женщин»[242].

Но разве все мы не рождаемся от женщин? Этот факт кажется банальным, но он не имеет никакого значения для ниспровержения спеси мужчин, вообразивших себе «естественное» превосходство мужского начала. Тот же Иисус из Назарета, о котором Павел знает, что Он – Христос, Господь, Сын Божий, разве и Он не «родился от жены»? А если родился, разве нельзя извлечь из этого довод для доказательства того, что повеление женщинам молчать в Церкви не могло выйти из-под пера Павла?

Мы не принимаем этих, наверное, слишком доброжелательных уверений. Однако мы погрешим против истины, если будем утверждать, что Павел, пользуясь библейскими свидетельствами о сотворении и желая показать, как именно женщина должна подчиняться мужчине, «изменил духовному наследию Бытия, негативно повлияв на последующую эволюцию христианства как в практическом, так и в теоретическом плане (особенно стоит подумать о заявлении, что только в мужчине отражен истинный образ Бога)»[243].

Разумеется, недостаточно отметить, что высказывания Павла о Быт 2–3 вовсе не главные в его проповеди. Сейчас мы понимаем, что поведение «Церквей Божиих», которого Павел требовал от всех христианских общин и в соответствии с которым у мужчин голова должна быть непокрытой, а женщины должны носить покрывало, было всего лишь обычаем, заимствованным у синагогальных собраний. Павел чувствовал пастырскую ответственность и старался не допустить, чтобы христианские собрания, и так уже чересчур неспокойные, переворачивались вверх дном из-за бурных столкновений и неудержимых восторгов. Он стремился обеспечить им мир и спокойствие.

Сегодня можно испытывать горечь из-за навязанных женщинам требований молчать и носить покрывало. Не только потому, что эти требования стали одним из приемов унижения женщин, но еще и потому, что они повредили достоинству Павла в глазах женщин.

Однако навсегда останется правдой, что, с точки зрения Павла, женщины, как и мужчины, в новом тесном союзе с Богом, воплотившимся в личности и трудах Христа, и особенно благодаря его страданиям, смерти и воскресению облечены отныне немыслимым прежде достоинством. Кто подобно Павлу мог провозгласить «обновленную жизнь» (Рим 6:4), открывшуюся теперь для всех в Иисусе Христе? «Итак, кто во Христе, тот новая тварь (καινή κτίσις); древнее прошло, теперь всё новое. Всё же от Бога» (2 Кор 5:17–18).

Если в этой перспективе снисходительное отношение Павла к обычаям и установлениям рассматривать, руководствуясь желанием это отношение понять, то несмотря ни на что оно окажется лишенным абсолютизации, не говоря уже о фанатизме. Явно контрастируя с образцами, предлагаемыми господствующей культурой, стремящейся всё обратить на пользу мужчин, «Павел подчеркивает абсолютно взаимный характер прав и обязанностей как мужчин, так и женщин»[244].

Павел соглашается с господствующим принципом подчиненного положения женщин, но не сохраняет его в прежнем виде: он пытается лишить его содержания изнутри, перетолковывая с точки зрения «новой твари», начало которой положил Господь Иисус, вынуждающий перестроить все виды отношений между людьми и затем воплотить в жизнь в обновленном виде.

И если в этой перспективе Павел по-прежнему требует подчинения женщины мужчине, в действительности он с той же энергией и настойчивостью требует того же от мужчины по отношению к женщине и поэтому призывает к взаимному обмену, поддержке, созиданию.

9.6. У каждого свой дар. Павел и казуистика брака и девственности

Павел (или, по мнению некоторых ученых, один из его учеников) требует в Еф 5:22–23, чтобы жены повиновались своим мужьям, но именно «как Господу, как Церковь повинуется Христу». В то же время и мужья должны любить своих жен, «как и Христос возлюбил Церковь и предал Себя за нее».

Этой формуле предшествует общий призыв, придающий значение и ценность аргументации Павла на тему поведения жены по отношению к мужу и мужа по отношению к жене. Оно предполагает полную взаимность: супруги должны вести себя, «повинуясь друг другу в страхе (ἐν φόβω) Божием» (Еф 5:21).

В Послании галатам Павел выразил то же требование другими словами: «Любовью (διὰ τῆς ἀγάπης) служите друг другу, ибо весь закон в одном слове заключается: “люби ближнего твоего, как самого себя”» (5:13–14).

Служение друг другу есть не что иное, как взаимное подчинение мужчины и женщины, и все, чего требует новая любовь, установленная Христом, – это агапа, расположение и милосердие (см. раздел 11.5). Павел повторяет в Гал 5:14 слова из Ветхого Завета (Лев 19:18) просто потому, что Иисус уже осуществил свое «люби ближнего твоего, как самого себя», тесно связав эту заповедь с другими словами из Писания Израиля, из shemá: «Люби Господа, Бога твоего, всем сердцем твоим, и всею душою твоею, и всеми силами твоими» (Втор 6:5; 12:29–30; Мф 22:37–40; Лк 10:27).

Так Иисус установил «абсолютный принцип» нового закона, объявленного Им самим.

Христианская норма взаимного служения и взаимного подчинения в отношениях между мужчиной и женщиной осознается, принимается и исполняется в свете этого высшего принципа агапы. «Так, как и», настойчиво утверждаемое в стихах Еф 5:22–23, имеет не только сравнительное, но и причинное значение: если женщина призвана повиноваться мужу, то «как» означает «подобно», но также и «потому что», т. е. «по причине» того, что Церковь повинуется Христу. Другими словами, универсальный принцип, которым должны вдохновляться христиане, установлен не человеческим поведением или человеческими нормами, а введен новым порядком искупления, порядком агапы. Вот почему и муж должен любить жену, почитать ее, питать и оберегать «подобно» Христу и в тоже время – потому, что Иисус так поступает с Церковью. В самом деле, Христос соединился с Церковью, а она сложилась в силу Его слова, Его действия и прежде всего в силу Его безусловного и полного самопожертвования на кресте в столь тесных и нерушимых узах, что Он сам смог назвать Себя не больше не меньше как «супругом» Церкви.

В этой связи уместно вспомнить, что в противоположность пророческим текстам Ветхого Завета, на которые мы ссылались выше (раздел 4.2), в Новом Завете Бог никогда не выступает как супруг. Если в литературе тоже нет текстов, где символика супруга прилагалась бы к Мессии, то в Новом Завете она прилагается к Иисусу Христу и только к Нему: «мужской архетип супруга теперь переместился на личность Христа»[245].

Несомненно, на основе логий, т. е. речей Иисуса, которые запомнили и передали их авторы, причем, вероятно, в простой иносказательной форме, Евангелия дают свое толкование, где слово «бракосочетание» (γάμος) и символ «жених» (νυμφίος) являются указанием на Иисуса Христа. У синоптиков мы встречаем: притчу о женихе, в присутствии которого нельзя поститься, но, когда его не будет рядом, можно поститься (Мк 2:19–20); притчу о брачном пире в редакции Матфея (22:1-10); притчу о десяти девах, ожидающих жениха у Матфея (25:1-13). В четвертом Евангелии приводятся слова Иоанна Крестителя, объявляющего, что Христос – не он: «но я послан пред Ним». О себе он говорит, что он, «друг жениха, стоящий и внимающий ему, радостью радуется, слыша голос жениха» (Ин 3:28–29).

Также в четвертом Евангелии согласно рассказу о браке в Кане, имеющему большой символический смысл, вместо жениха, не позаботившегося о вине, Иисус чудесным образом подает гостям вино Нового Завета, заменяя им воду законнических омовений (Ин 2:3-11). Если теперь мы обратимся к текстам Павла, то обнаружим, что в них воспроизводится тематика Ветхого Завета, но она понимается и актуализируется по-новому, «в» Иисусе.

В перспективе Евангелия, в порядке благодати, установленной христологическим событием, связь мужа с женой символизирует прежде всего связь Христа с Церковью (2 Кор 11:2). Но из этого следует и новая общинная связь мужа с женой в человеческой супружеской чете, сущей и живущей «во Христе», и иллюстрирует «великую тайну» (τὸ μυστήριον τοῦτο μέγα) отношений Христа с Церковью (Еф 5:32). Как связь Христа с Церковью, так и супружеские узы мужчины с женщиной отныне вечны и должны осуществляться по образу этого высшего примера со всеми присущими ей признаками физической и духовной, личной и взаимной близости. «Одна плоть» первоначального замысла Бога после падения вследствие греха теперь обновляется в эсхатологической истине, ничего не утратив из своего земного характера, но сохраняя свою вновь обретенную святость. Агапа – вот новое слово, которое будет означать «христологическое сосредоточение», где теперь осуществляется полное обращение эроса в супружескую чету мужчины и женщины (см. раздел 11.5). Речь идет о программе, невыполнимой человеческими силами, но, как и всё христианское, обязательной и осуществимой силой Духа Христова.

Вероятно, в таком свете можно глубже проанализировать и решительный запрет на развод, провозглашенный Павлом, следовавшим по стопам Христа (раздел 8.3). В то же время, как мы отмечали ранее (раздел 8.2), понятнее, почему он не мог недооценивать сексуальную активность как таковую. Его положительная оценка сопровождается реалистическим подходом к бурной и неупорядоченной силе желания и необходимости управлять ею. Он хорошо знает, что если сексуальные импульсы не удерживать в должных рамках, то они приведут к деградации индивидов, исказят человеческие отношения, уничтожат личную ответственность. Если его уважение к половой связи в супружестве «представляет собой в высшей степени прогрессивную для той эпохи позицию»[246], то истины ради следует добавить, что несмотря на кажущуюся простоту высказанный им принцип – «хорошо человеку не касаться женщины» (1 Кор 7:1) – недостаточно ясен. Можно вообразить, что эти слова не выражают личное мнение Павла, а являются цитатой из письма, присланного ему коринфянами. В таком случае выражение из 1 Кор 7:1 должно было бы выглядеть так: «Что касается того, о чем вы мне написали: “хорошо человеку не касаться женщины”»…

Следующее за этими словами рассуждение Павла тоже нелегко истолковать, и не случайно экзегеты не пришли к единому мнению относительно его слов: «но в избежание блуда каждый имей свою жену, и каждая имей своего мужа» (1 Кор 7:2).

Говорил ли здесь апостол обо всех христианах или о тех, которых «женили» (ἐγγύεσις) или «выдавали замуж» (ἔκδοσις)? Ответив пункт за пунктом на вопросы коринфян о христианском браке, бракосочетании христиан и язычников, девицах, невестах, вдовах, четко подтвердив, что, «если и женишься, не согрешишь; и если девица выйдет замуж, не согрешит» (1 Кор 7:28), Павел заканчивает свои разъяснения словами: «Посему выдающий замуж свою девицу поступает хорошо; а не выдающий поступает лучше» (1 Кор 7:38). На самом деле Павел, вероятно, намеревался заявить, что «не согрешает женящийся, поступая так, как требует желание, но укрощение этого желания лучше всего»[247].

Да, Павел признает превосходство полового воздержания и прямо называет его Божиим даром в ожидании конца времен. Но и супружество он столь же ясно объявляет Божиим даром, коль скоро говорит: «Желаю, чтобы все люди были, как и я; но каждый имеет свое дарование (χάρισμα) от Бога, один так, другой иначе» (1 Кор 7:7).

Если вдуматься, то «дарованием» (χάρισμα) может быть и половое влечение, приводящее к браку, и поэтому супружество тоже представляет собой «дарование». Благодаря новой христианской практике, основанной на новом понимании личности и ее существования, возникает своеобразное толкование и поддержание целомудрия и в брачных отношениях, и, если возможно, при полном воздержании как мужчин, так и женщин. Но почему нельзя полностью и безусловно посвятить себя Христу и через Христа Богу в Духе не только при условии безбрачия или девственности, но также и в супружеской жизни? Если для всех людей предпочтительнее агапическая любовь (разделы 11.4–5), то на самом деле и брак – следствие реального призвания, «харизмы», безвозмездно приобретаемой каждым.

При этом сексуальность вовсе не обесценивается. Релятивизация, сопряженная с обезбоживанием сексуальности в напряженной эсхатологической перспективе, позволяет резюмировать смысл многочисленных высказываний Павла на эту тему и лежащей в их основе позиции. Тем самым апостол солидаризируется со словом и примером Иисуса, который раньше него объявил преходящим «образ мира сего» и действовал соответственно этому объявлению, предвосхищая своими действиями будущее воскресение, когда «ни [не] женятся, ни [не] выходят замуж» (Мф 22:30).

Вопрос, который последователь Христа может и должен поставить, это не абстрактный вопрос вступать в брак или не вступать, делать или не делать себя «евнухом ради царства небесного». Дело скорее в том, чтобы разобраться в своем «призвании», узнать, какова твоя «харизма» для ориентации в жизни, пользуясь свободой и принимая ответственность в тех или иных условиях жизни (ср. раздел 8.2). Признавая неоспоримым приоритет агапы, можно утверждать, что у каждого свой дар. При таком положении вещей «те, кто изображает мораль Павла как принципиально враждебную сексуальности, говорят глупости»[248].

Если на личность и труды Павла взглянуть беспристрастно и внимательно, то легко понять, насколько рискованно и даже явно ошибочно вменять ему в вину ожесточенную сексофобию. И даже когда он усиленно увещевает, как в случае им же основанных молодых и энергичных общин, несправедливо обвинять его в патологическом «комплексе предрассудков и страхов невротического характера»[249].

Обвинять Павла в том, что он испытывает horror feminae[250], невежественно. Вопрос, был ли он женат, к этому не относится. Говорят, и это правда, что Павел никогда не вспоминает о своей матери. Но он нигде не упоминает и о своем отце, хотя и ссылается на некоторых своих родственников (συγγενεῖς) (Рим 16:7, 11). С другой стороны, когда он говорит о Сыне Божием, «который родился от жены» (Гал 4:4), он тоже не называет имени матери Иисуса. В 2 Тим 1:3 – при условии, что автором Послания является сам Павел, – можно заметить едва заметный след благодарного воспоминания апостола о своей матери: она могла передать ему наследие веры отцов. В 1 Тим 5:2 тоже проглядывает почтение Павла к матери и к сестрам, которые, возможно, у него были. Недаром автор послания – Павел или кто-то из его учеников – советует не укорять, а увещевать «стариц, как матерей; молодых, как сестер, со всякою чистотою».

Принимая как исторический факт подчиненное положение женщины по отношению к мужчине, можно безо всяких сомнений утверждать: возвещая благую весть, Павел объявил, что «во» Христе это подчинение преодолено. И поэтому он, можно сказать, работал, засучив рукава, над практическим преобразованием увиденного им окаменевшего состояния нравов, действовал изнутри со страстью и упорством, с умеренностью и осторожностью. Для него не подлежит сомнению, что Тора вместе со всеми священными книгами, свидетельствующими об ожидании, становящемся всё сильнее, созданная в эпоху обетований, достигла эпохи исполнения. Завет Бога с Израилем стал «прежним», теперь есть «новый». Этот новый договор написан смертью и воскресением Христа. Так благодаря Христу появилась «новая тварь» – не как событие, совершившееся в несколько мгновений, а как «процесс», разворачивающийся между «уже» и «еще не», как некая динамика, реальная в своем становлении, но загадочная и трудная для понимания. «Уже» – это пришедший Христос, «еще не» – это Христос в своей полноте, который явится, когда Христос с Богом и своим Духом будет всё во всех. Это глубокое «эсхатологическое» измерение мысли и действий Павла пронизывает ответы апостола на вопросы о женщине и мужчине на всех этапах его миссионерского служения. Павел стремится найти переход между «статус кво» и феерическим прогрессом, между уходом в спиритуализм и отважным мятежным духом, и он нашел этот переход в виде ответственной покорности ходу вещей в мире и неукротимого труда ради прихода нового человечества.

Значит, Павла, «апостола язычников», нельзя называть «апостолом женщин»? Решения этой проблемы честно и долго искали на тернистом пути изучения эпистолярного наследия Павла с учетом того, что, как свидетельствуют те же документы, вся его жизнь была без остатка отдана Христу. Но с другой стороны, о скольких женщинах вспоминает Павел в посланиях, заведомо написанных им самим? Еводия, Мария, Персида, Приска (или в уменьшительной форме Прискилла), Синтихия, Трифена, Трифоса, Фива, Хлоя, Юлия, Юния и другие, упоминающиеся без указания имени.

Кем были для Павла все эти женщины – усердными помощницами, гостеприимными подругами, великодушными благотворительницами? Как все эти неназванные женщины, входившие в основанные Павлом общины, свободные и рабыни, богатые и бедные, юные и пожилые, могли искать, слушать, принимать Его, следовать за ним, помогать ему, если бы он не испытывал к ним искренней симпатии, глубокой благодарности, неизменного уважения? За скольких женщин не только в безмолвной молитве, но и в публичной проповеди он благодарил Бога, помня, что они были рядом с ним в провозвестии благой вести, в строительстве Церкви? Разве их было меньше, чем мужчин – тех женщин, что разделили дар узнать и полюбить Христа, служить Ему и его образу, пребывающему в их «братьях» и «сестрах»?

Но великая фигура Павла заключена не только в том, что мы наблюдали до сих пор. В дальнейшем мы снова приблизимся к нему: о нем нужно будет сказать еще много необычайного (разделы 11.4–5).

9.7. Позиция первоначальной церкви

Естественно, вся первоначальная Церковь, как и Павел, должна была определить свою позицию по проблемам, связанным с сексуальностью, браком, девством. Необходимость очеловечить эрос коренилась в обращении (μετάνοια) античного мира, начавшемся «во» Христе. Не без оснований после апостольской эпохи Церковь должна была выработать собственную παιδεία[251] – форму посвящения в ученичество, а также новый ἔθος[252], которого требовала вера. Эта подготовка охватывала и в то же время превосходила пространство катехумената и была нацелена на принятие трех таинств – крещения, миропомазания и евхаристии. Постепенно выстраивался «маршрут» в двух направлениях: один состоял в относительно краткой, ограниченной подготовке (для уже electi и illuminati[253]), другой предполагал более длительное и полное образование – для audientes[254]. Из этого процесса, разумеется, исключались многоженцы, сожители, люди, запятнанные тяжкими преступлениями, – вплоть до их полного исправления. Доктринальное, моральное и литургическое обучение должно было сочетаться с решительным изменением образа жизни, который должен был практически соответствовать следованию за Христом.

Известная исследовательница-феминистка Шюсслер Фьоренца согласна, что требование дисциплины, уже просматривающееся у Павла, заставляло послепавловскую традицию четко определить и значительно усилить разного рода ограничения, что трансформировало свободу и равное достоинство «во» Христе между мужчинами и женщинами в отношения подчинения внутри семьи. У женщин постепенно отнимают ответственные функции на богослужениях и в управлении общиной, ограничивают их служение в Церкви оказанием той или иной помощи (причем исключительно для женщин). Дальнейшее развитие привело к отстранению всех женщин от любых церковных должностей и таким образом к «патриархализации» Церкви.

Однако реальный вклад женщин в первоначальное христианское миссионерское движение остается малоизвестен вследствие недостатка источников, если не говорить о возможном уничтожении оставшихся документов по «андроцентрическим» соображениям. Деяния апостолов и Послания Павла позволяют признать, что женщины занимали видное положение среди самых авторитетных руководителей и миссионеров первых христианских общин. Если, строго говоря, мы не можем назвать их «апостолами», подобными Двенадцати, то всё же мы знаем, что женщины были среди соработников Павла: они учили, пророчествовали, принимали участие в проповеди благой вести; управляли домашними общинами и в качестве высоких «покровительниц» использовали свое влияние на пользу миссионерам и христианам вообще (1 Кор 16:15–19; Рим 16:5-15). Если сравнить руководящие функции этих женщин и последующее служение диаконис, то поражает факт, что первоначально власть и задачи женщин не ограничивались заботой только о женщинах и детях и не сводились к специфически «женским» занятиям.

На основании заслуживающих доверия результатов исследований можно утверждать, что в послеапостольский период и на протяжении всего I столетия в различных христианских общинах не существовало единой формы иерархии – она еще только складывалась. Вначале более или менее параллельно формировались две немного различающиеся между собой модели: помимо общин, основанных или так или иначе связанных с Павлом, были еще иерусалимские и палестинские общины иудео-христианского происхождения. Уже в конце I в. и особенно в начале II в. обе эти модели были использованы в создании единой иерархической структуры, которая основывалась на учении апостолов и складывалась в тесной связи с литургией. На службах крещения и евхаристии, проходивших по всё более усложнявшимся правилам, функции членов общины разделялись.

Во II–III вв. по мере всё большей дифференциации ролей священнослужителей и мирян шла еще более явная дифференциация функций мужчин и женщин. Появились различия в обрядах Восточной и Западной Церквей. Что же касается женщин, водораздел образовался между Церковью и еретическими сектами, в частности гностиками и монтанистами. Решающим представляется различие в ординации наложением рук (χειροτονία) (рукоположении), распространявшейся на три степени священства – епископ, пресвитер, диакон, и в простом назначении (χειροτεσία), предназначенном для исполняющих церковные служения мирян. Женщинам не было позволено крестить. Некоторые женщины получали особый статус, связанный только с правом проповедовать, и без возложения рук. На Востоке, но никогда на Западе, отмечались отдельные случаи рукоположения женщин для исполнения некоторых служений; они именовались диаконисами.

Если мы позволим себе сформулировать какое-то заключение, пусть даже приблизительное, то можно утверждать, что христианская Церковь была, вероятно, единственной религиозной ассоциацией древнего мира, предназначенной не только для одного пола, а для обоих, однако женщины в ней не получали руководящих должностей. Это была нонконформистская позиция, в отличие от господствующей культуры. В первые три столетия, когда Церковь не была признана официально и внешне выглядела как одно из многих религиозных движений, никто не мог бы сказать, были ли женщины отстранены от руководящих функций в жизни общин и в отправлении культа, тем более, что они, по всей вероятности, среди христиан составляли большинство. Подводя итоги, можно обоснованно предположить, что сопротивление выдвижению женщин на ведущие должности в церковной иерархии «шло не извне, от давления культуры окружающей среды, а изнутри, от нападок на традицию, считавшуюся присущей самой природе христианских общин. Определяющим считался выбор Иисусом апостольской корпорации, ставший прообразом любого ординированного служения»[255].

Глава десятая

«Жена, облеченная в солнце» и «Великая блудница». Неоднозначность женского (и мужского) в апокилипсисе

10.1. Ослепительное сияние «Жены, облеченной в солнце»

Из бесчисленных проблем, поставленных толкованием «Откровения святого Иоанна Богослова», одна из важнейших – проблема его адресатов. Было бы упрощением представлять его автора «носителем» идей социальной среды, которые якобы единственно и выражены в его книге. Возможно, более целесообразно говорить о нескольких уровнях пространства коммуникации с не строгими, а скорее ассиметричными взаимосвязями, позволяющими автору такого своеобразного текста, как Апокалипсис, не только обращаться к другим, но и получать от них какие-то сведения и отклики. Автор и адресаты в этой книге как бы совмещены согласно модальностям, которые меняются и отбираются от текста к тексту, от фрагмента к фрагменту. Кто из последователей Христа в состоянии понять Апокалипсис целиком и расшифровать если не все, то по меньшей мере некоторые из его фантасмагорических видений? С другой стороны, сумел ли автор замыслить и организовать этот пространный и приводящий в замешательство лес символов, мало сказать необычайных, не помогая их восприятию, не сделав их сколько-нибудь понятными и не дав ключ к раскрытию смысла его писаний?[256]

Часто вспоминаются изумленные или растерянные высказывания некоторых из самых авторитетных читателей Апокалипсиса. Среди них встречаем, например, святых Иеронима и Августина, по мнению которых в этой книге

столько же слов, сколько тайн (sacramenta). Многое говорится прикровенно (obscure), чтобы дать упражнение уму читателя, и немного в ней [книге] есть такого, что своею ясностью (ex quorum manifestatione) дает возможность привести к уразумению остальное, пускай и с трудом (indagentur cum labore); хотя бы потому, что книга повторяет одно и то же так многоразлично, что кажется, будто она говорит всё новое и новое, между тем как при исследовании обнаруживается, что говорится разными словами то же самое[257].

Уже несколько десятков лет говорят об особом «литературном жанре» – жанре Апокалипсиса, где отражается своеобразная форма религиозной метальности; к нему относится широкая гамма других древних текстов. Любопытно, что греческое слово ἀποκάλυψις, переводимое обычно как «откровение», в данном случае означает нечто большее, чем раскрытие истины или снятие покрова. Ряд фрагментов автор умышленно сделал недоступными для исследования, и ученые не без усилий ищут в них хотя бы предположительные черты, соответствующие общей парадигме. В то же время они пытаются связать эти тексты с различными религиозными движениями и направлениями, сколько-нибудь близкими им своими идеями. Их колыбель – так называемый междузаветный иудаизм, начавшийся, как представляется, в IV в. до н. э., а его основные памятники – это апокрифы «Первая книга Еноха», или «Эфиопский Енох» (откуда возник апеллятив «енохово предание»), «Четвертая книга Ездры» и «Вторая книга Варуха». Иногда утверждается, что Книга пророка Даниила, входящая в Ветхий Завет, тоже вполне апокалиптическое произведение, но по этому поводу высказано немало обоснованных возражений. Помимо иоаннова Апокалипсиса, представляющего собой весьма своеобразный документ среди подобных ему, предшествующих и последующих, к христианской традиции относится ряд апокалиптических отрывков, входящих в канон Нового Завета, а также тексты, не включенные в него.

Присущие апокалиптике идеи касаются, по сути, имманентного присутствия в мире зла, его источника и особенно его решительного устранения на завершающей фазе истории; при этом соотношение «праведники – злодеи» либо отождествляется с соотношением «Израиль – языческие народы», либо охватывает всё человечество. С высокой степенью точности можно определить «богословско-литературную схему», опирающуюся на четыре момента или, лучше сказать, разворачивающуюся в четырех «измерениях»: убеждение в том, что мир дошел до крайней степени испорченности; ожидание в связи с этим окончательного божественного вмешательства, которое, сопровождаясь катастрофическими событиями, приведет к радикальному изменению положения; результатом божественного вмешательства будет поражение злодеев и победа над злом; верующие извлекут из этого события величайшее благо и смогут наконец зажить райской жизнью в обновленном мире.

Все эти «измерения» нашли отражение в иоанновом Апокалипсисе, но, следовало бы добавить, – не в чистом виде. Как отмечалось выше, в этом «апокалиптическом жанре» присутствуют пророческие, «премудростные», псевдоэпиграфические, эпистолярные, аллегорические черты. Поэтому лучше говорить о принадлежности новозаветного Апокалипсиса к «аполиптическому жанру» в более сложной, гибридной форме и степени или, если можно так выразиться, к «жанру-метису».

Апокалипсис предстает как обращение к нескольким христианским общинам Малой Азии с центром в Эфесе. Перечисление семи городов в начале книги (Откр 1:11) явно символично. Оно позволяет предположить, что у Апокалипсиса более обширный адресат, т. е. что он адресован всем верующим во Христа. В Апокалипсисе число 7 означает также совершенство, но в данном случае оно свидетельствует об исторической конкретности деяний Бога «во» Христе.

Число 7 лежит в основе архитектонической логики этой книги Нового Завета. Действительно, в ней четыре раза указывается на семь равных повествовательных элементов, которые затем раскрываются один за другим и трижды прямо нумеруются от одного до семи. Поскольку речь идет о семи действиях или вмешательствах, семерку в Апокалипсисе можно определить как «семикратное действие». Автор рассказывает, что Христос дал ему послание семи Церквам Малой Азии (2:1–3:22), потом снял печати со свитка, лежавшего справа от Бога, и огласил его содержание. Субъект этих семикратных действий – Христос-Агнец. Субъект (косвенный) двух других – Бог, так как его служители понуждают две группы из семи ангелов вострубить из семи труб (8:2-11:15) и излить на землю семь чаш гнева Божиего (16:2-21). Как можно понять из этих признаков, семерки Апокалипсиса чем-то отличаются от рассказа, построенного по схеме «шесть плюс один», который часто встречается в литературе древнего Востока. Так, в Книге Бытия к шести «дням» творческого труда Бога присоединяется седьмой день, когда Господь «совершил… дела Свои, которые Он делал, и почил… от всех дел Своих… И благословил Бог седьмой день, и освятил его, ибо в оный почил от всех дел Своих, которые Бог творил и созидал» (Быт 2:2–4).

В этой схеме, отражающей еврейскую неделю, завершающуюся субботним отдыхом, вершина, самый важный элемент этого крещендо – седьмой. В семёрках Апокалипсиса, напротив, седьмой элемент всегда выглядит самым размытым и неуловимым.

Основная цель автора – внушить веру и умиротворение среди драматических трудностей и преследований, дабы верующие во Христа не позволяли себя унижать, не шли на компромиссы, не поддавались соблазнам синкретического язычества, связанного с идолопоклонством, как и идолопоклонства официального имперского культа. Ведущая «риторическая» стратегия сопровождается дискредитацией врага, выстраивается альтернатива господствующей общественной, политической, культурной системе. Сопротивляться ей способна только воинствующая вера, сопряженная с образом жизни, подобающим приверженцам Иисуса Христа. Процесс уничтожения врага разворачивается с великолепной творческой выразительностью, одной из самых мощных во всемирной литературе: на фоне типично библейского живописания зла изображено торжество альтернативного мира, пронизанного светом Христа, умершего как невинный агнец на закланье, но теперь воскресшего и восседающего на Божием престоле.

Как не раз отмечалось в прошлом, Апокалипсис – не детальное описание будущего в духе Нострадамуса. Это иносказательное, но принципиально верное подтверждение непреходящей сущности данного в «откровении» христианского видения «истории спасения»: Мессия «вошел» в историю Израиля; Он «входит» в жизнь Церкви на ее долгом пути, который в целом остается непостижимым, но не лишенным смысла; Он «войдет» во славе в момент завершения истории и навсегда останется его неисповедимым «тогда».

Демонизирующий враждебный мир и беспощадно обличающий разложившуюся и разлагающую подданных власть, с одной стороны, и прославляющий имманентное вере бесстрашное, вплоть до мученической смерти, свидетельство, с другой, Апокалипсис является книгой на все времена и особенно необходимой во время бедствий. Отвергаемый и искажаемый на протяжении веков, питающий псевдорелигиозное шарлатанство и кровавый милленаризм, Апокалипсис как «откровение Иисуса Христа» (1:1) является в сущности «прославлением Его Пасхи, литургическим гимном и провозвестием грядущего воскресения, центральным событием истории спасения, обручальным кольцом начала и конца, необходимым переходом от проклятия греха к благословению жизни с Богом»[258].

Исторически он возник в размытых временных границах между эпохой правления Нерона и Домициана, т. е. между 68 и 96 гг. н. э. Он воспринимается через проем его характерного «литературного жанра», в него можно проникнуть с помощью тонко отточенных ключей интерпретации, деликатно, без нажима. Но Апокалипсис не сразу и не полностью раскрывает свои сокровища.

Мы не удивимся, например, если обнаружим, что в этой книге, написанной «провидцем» Иоанном во благо христианской надежде, сияет то же самое будущее, которое по-своему возвестил Лука устами Марии (см. раздел 8.3): Господь «рассеял надменных помышлениями сердца их; низложил сильных с престолов и вознес смиренных; алчущих исполнил благ и богатящихся отпустил ни с чем» (Лк 1:51–53).

Не раз отмечалось, что апокалиптика становится эсхатологией. Мы позволим себе добавить, что и эсхатология становится апокалиптикой. Интерпретация истории, начавшаяся в Книге Бытия и сделавшая решающий поворот с явлением Иисуса, проецируется на свою последнюю главу о конечном преображении всех вещей в этой последней книге христианской Библии. Иоанн говорит:

Увидел я новое небо и новую землю; ибо прежнее небо и прежняя земля миновали, и моря уже нет. И я, Иоанн, увидел святой город Иерусалим, новый, сходящий от Бога с неба ‹…›. И услышал я громкий голос с неба, говорящий: Се, скиния Бога с человеками, и Он будет обитать с ними; они будут Его народом, и Сам Бог с ними будет Богом их. И отрет Бог всякую слезу с очей их, и смерти не будет уже; ни плача, ни вопля, ни болезни уже не будет; ибо прежнее прошло (Откр 21:1–4).

Этот потрясающий горизонт нарисован в Апокалипсисе столь мастерски, что там нашлось место и для блистательного прославления женственности. Вне какой-либо связи с античным миром и с иудаизмом здесь сияет «великое знамение» (σημεῖον μέγα)

жена, облеченная в солнце; под ногами ее луна, и на главе ее венец из двенадцати звезд. Она имела во чреве и кричала от болей и мук рождения. И другое знамение явилось на небе: вот, большой красный дракон с семью головами и десятью рогами, и на головах его семь диадим; хвост его увлек с неба третью часть звезд и поверг их на землю. Дракон сей стал пред женою, которой надлежало родить, дабы, когда она родит, пожрать ее младенца. И родила она младенца мужеского пола, которому надлежит пасти все народы жезлом железным; и восхищено было ее дитя к Богу и престолу Его (Откр 12:1–5).

Было бы просто безумием подходить к этим стихам с непомерной претензией вскрыть все проблемы, связанные с их герменевтикой. Уместнее попытаться понять значение доминирующих в этом фрагменте слов «жена, облеченная в солнце», рассматривая их загадку в соответствии со спецификой данной работы и в связи с ее ранее затронутыми подтемами. Если следовать за связующей нитью исследований, посвященных женщине в Библии, и соединить их различные аспекты, то, возможно, не покажется произвольным утверждение, что в стихах Откр 12:1–5 содержится филигранное объяснение того, как исполнилось обетование, данное Богом первой женщине – Еве – согласно Книге Бытия: «Вражду положу между тобою и между женою, и между семенем твоим и между семенем ее: оно будет поражать тебя в голову, а ты будешь жалить его в пяту» (Быт 3:15).

Здесь мы имеем дело с «пред-сказанием», которое с христианской точки зрения может выглядеть как «протоевангелие» или радостное предвестие не только будущих столкновений, но и спасительной конечной победы. Суть всего – в драматической вражде между семенем змея и семенем жены. Греческий перевод Семидесяти толковников как будто подводит к идее, что будущий триумф принадлежит не столько потомкам женщины вообще, сколько именно «сыну» женщины в частности. Тем самым открывается путь для мессианской герменевтики, и она будет руководствоваться именно Апокалипсисом и, как следствие, творениями Отцов Церкви.

Для автора Апокалипсиса «младенец мужеского пола», рожденный женщиной, – это, несомненно, Мессия, тем более, что он объявлен предназначенным «пасти все народы жезлом железным», как было возвещено в Ветхом Завете (Ис 66:7; Пс 2:9). В этих текстах сына-Мессию можно рассматривать либо как отдельную личность, либо как «корпоративного» главу нового «народа Божиего» – Израиля. Напротив, в Апокалипсисе слова «младенец мужеского пола» указывают на Иисуса, на того Христа, который именуется «Сыном человеческим» (Дан 7:13) и который победил смерть, ибо воскрес и вознесся на небо. А женщина-Церковь бежит в «пустынь», т. е. удаляется от преследующего ее мира, и насыщается жизнью, исходящей от Бога.

Так мы приближаемся к символике женского и мужского начала, явно присутствующей в приведенных выше стихах. Для целей нашего исследования нужно вспомнить, что до Апокалипсиса, уже в Ветхом Завете, эта символика использовалась как указание на отношения, связывающие Бога с сообществом Израиля (раздел 4.2). Мы знаем также, что в библейской религии образ Бога лишен каких-либо человеческих признаков и поэтому пребывает вне сферы пола: не может быть никаких оснований приписывать Богу мужские черты, а некоему другому божественному лицу женские. Тем не менее, в Ветхом Завете присутствует символика женственности и мужественности, позволяющая отнести к Богу демифологизированные и преображенные звания «супруга» и «отца», а к сообществу Израиля – звания «супруги» и «матери».

Известно также, что в Новом Завете сохраняется и даже значительно усиливается отцовский символ – вплоть до того, что Бог становится «Отцом» в прямом смысле слова (Мф 23:9) и даже с обращением «Авва» (Мк 14:36; ср. Гал 4:6; Рим 8:15). При этом в Новом Завете «супруг» [ «муж»] теперь уже не Бог[-Отец], а только Иисус Христос (см. разделы 4.2, 9.6), тогда как община его приверженцев, выступающая в качестве нового искупленного человечества, по отношению к Нему становится «женой» (2 Кор 11:2). Отрицательная роль первой женщины, Евы, сменяется положительной ролью общины нового союза, скрепленного кровью Христовой, и эта община выступает перед Ним «женою», «славною… не имеющею пятна, или порока, или чего-либо подобного, [она] свята и непорочна» (Еф 5:27).

Среди стольких необычайных аспектов Апокалипсиса вообще и его 12-й главы в частности есть еще следующий: тексты из Ветхого Завета в книге во множестве пересказываются, но никогда не цитируются. Как отмечал один исследователь, чтобы понять, например, описание «жены, облеченной в солнце» достаточно было бы обратиться к связанным с ней текстам ветхозаветного предания. Но тот же ученый добавляет, что «женщина, облеченная в солнце, – новый образ»[259].

Итак, среди роскошной и сложной символики Апокалипсиса, переполненной ветхо– и новозаветными мотивами, «жена, облеченная в солнце» представляет новое сообщество, новый Израиль. Следовательно, она являет собой Церковь, не пребывающую в первозданной непорочности, в которой на заре истории пребывала Ева, но озаренную солнцем праведности и святости, и это солнце есть Бог.

Этой Церкви радуется сам Господь, как супруг радуется супруге, сияющей своей красотой в день свадьбы. Двенадцать звезд венца на голове женщины – знаки победы и превосходства. Они напоминают о прошлом, о древних двенадцати коленах, образовавших народ Израиля, а из более поздних времен – о двенадцати апостолах, избранных Иисусом Христом для основания мессианской общины, которая есть Церковь (Откр 21:12–14; Быт 37:9). Не менее загадочный, но поддающийся расшифровке символ – луна под ногами той, кого теперь можно назвать женой-Церковью. Он может быть указанием на то, что новая община искупленных согласно исполняющемуся божественному плану господствует над самой переменчивостью времен, ибо в силу спасения, свершившегося во Христе, она отныне принадлежит Богу – совершенно, всецело и навеки.

Но здесь можно выдвинуть гипотезу или по меньшей мере нельзя исключить в принципе, что, по предположению святоотеческой экзегезы, Апокалипсис, повествуя о «великом знамении», побуждает вспомнить не только о Церкви, но вместе с ней и о Деве Марии, давшей плоть и кровь Мессии. В сущности жена-Церковь есть только развитие во времени и среди людей того, что произошло в утробе Марии. Именно родив Иисуса, прозванного Христом, в Нем она породила тех, которые Им, его страстями, смертью и воскресением предназначены к спасению, к божественной жизни. «Великое знамение» в образе «жены, облеченной в солнце» указывает на реальность Церкви, т. е. на мессианское сообщество, а это предполагает, по крайней мере в зародыше, реальность Марии.

С другой стороны, Мария как исторический персонаж может также отображать реальность древнего народа Божиего, Израиля, как показал еще Лука, вложив в уста Девы Марии «Магнификат» с такими словами: «Воспринял Израиля, отрока Своего, воспомянув милость, как говорил отцам нашим к Аврааму и семени его до века» (1:54–55).

В мозаике библейских воспоминаний, каковой представляется «Магнификат», эти строки являются завершающими, и здесь Лука, по всей видимости, заставляет Деву Марию говорить от имени всего Божиего народа, Израиля. Ведь Мария – мать Иисуса из Назарета, Мессии, провозглашающая и исполняющая обещания, данные Богом Израилю, – и в Нем благословятся все племена земные. Но если в Иисусе исполняется ожидание Израиля, то через Марию Иисус приходит в мир. И независимо от того, является она или нет представителем всех смиренных, согласно выдвинутой ранее гипотезе (раздел 8.3), устами Марии говорит весь Израиль.

Древний Израиль, новый Израиль или мессианский народ, который есть Церковь, и наконец Марию можно представить как три кольца, которые, каждое по-разному, но навеки слиты воедино. Этот образ используется в Апокалипсисе, указывая на многозначную символику женской фигуры, уже действовавшей в старом завете, но в сиянии Христа особенно захватывающе прославленной в новом. Однажды великий и смиренный Франциск Ассизский в утонченной умной молитве, слушая Священное Писание, воззвал: «Мария, Дева, которая создала Церковь!»[260].

10.2. «Великая блудница», упоенная кровью

Позитивная интерпретация «великого знамения» в образе «жены, облеченной в солнце» вызвала немало возражений со стороны феминисток. Одна из них, например, заявила, что в Откр 12:1–6 есть явные свидетельства маскулинизма и патриархальности и еще больше возмутительных заявлений в других частях иоанновой книги. Из-за убогого представления о женщинах, сложившегося у ее автора, все женские символы Апокалипсиса отражают «андроцентрическую культуру I в.: женщины изображены карикатурно как девственницы, блудницы или матери. ‹…› Стереотипные женские образы в книге не отражают весь спектр подлинной женственности ни времен Иоанна, ни нашего времени»[261].

Действительно, в запутанном лабиринте Апокалипсиса, куда легче войти, чем оттуда выйти с каким-либо бесспорным герменевтическим успехом, устроен целый парад отнюдь не восхитительных женщин. Вот, к примеру, Иезавель, выдающая себя за пророчицу и соблазняющая верующих во Христа, уча их «любодействовать и есть идоложертвенное» (Откр 2:20).

Другой женский образ, абсолютно отрицательный, – «великая блудница» (πόρνης τῆς μεγάλης), о которой сказано, что «с нею блудодействовали цари земные, и вином ее блудодеяния упивались живущие на земле» (17:2; ср. 19:2).

У этой «блудницы», представшей в видении Иоанну, «на челе… написано имя: тайна, Вавилон великий, мать блудницам и мерзостям земным. ‹…› Жена упоена была кровью святых и кровью свидетелей Иисусовых» (17:5–6).

Но что скрывается за этим образом? Одни исследователи полагают, что это Вавилон, другие – что Рим, третьи – что это даже Иерусалим, либо все три города вместе (или два из них). Этот вопрос вызывает другой, более общего характера: Апокалипсис – это антиримский или антииудейский пасквиль? Некоторые исследователи склоняются к антиримской версии.

Вероятно, опрометчиво видеть в «великой блуднице» абстрактное изображение демонических черт власти. Автор Апокалипсиса любит «видения», а не «абстракции». Тогда нужно подумать о конкретной власти, идолопоклоннической и кровавой, о том, как ее пережил автор Апокалипсиса. Мог ли Иоанн без причины не ссылаться на действующую страшную политико-религиозную «власть», на устраиваемые именно римской властью гонения и казни? И все-таки утверждалось также, что

ошибочно идентифицировать Вавилон с конкретной человеческой властью, в частности с Римской империей: апокалиптический символ имеет гораздо более широкий смысл, и, применительно к исторической ситуацию конкретного человека в конкретное время, этот символ может иметь огромное множество приложений[262].

Тем не менее одна феминистка заявила, что когда в Апокалипсисе появляются символические женские фигуры, то, даже если указывается на конкретный город, понятно, зачем нужны образы этих опасных, вселяющих страх женщин, чьи отвратительные черты автор описывает, пожалуй, с особенным удовольствием. Сегодня всё это не может не представлять проблемы для женщин, тем более, если, как в случае «великой блудницы», было сказано, что «десять рогов… на звере, сии возненавидят блудницу, и разорят ее, и обнажат, и плоть ее съедят, и сожгут ее в огне» (17:16).

Блудница она или нет, но такие речи о женщине, которую считают блудницей, вызывают страх: «Трагично, что ликование, которое вызывают у автора истязание, сжигание и поедание тела женщины – даже если всё это метафора, – заключает в себе мысль, будто порой женщины этого заслуживают»[263].

Однако другая феминистка, часто цитируемая здесь, Элизабет Шюсслер Фьоренца, к счастью, не доходит до подобной вульгарности. Оставаясь на своей «освободительной» позиции, эта исследовательница более терпимо отнеслась к Апокалипсису. Она использовала методы риторического анализа

как средство выяснения того, каким образом библейские тексты и толкования участвуют в создании и утверждении нравственной и богословской ценности угнетения или освобождения, а также социально-политического поведения. ‹…› Следует учитывать не только идеологические извращения, но также социально-политические условия, в которых были написаны канонические тексты, в том числе Апокалипсис, не говоря уже об их ученых интерпретациях[264].

К апокалиптическому языку, по ее мнению, нужно подходить не как к предсказательно-описательному, а, скорее, как к мифологически-образному. Провозгласив это довольно поспешно или, честно говоря, восприняв эту проблему безответственно и поверхностно, та же Шюсслер Фьоренца говорит, что прочтение в риторическом ключе не требует отнесения литературного жанра Апокалипсиса к жанру «апокалипсиса», или «открытого письма», или раннехристианского пророческого.

При написании 12-й главы Иоанн использовал традиционный мифологический язык. Он действительно знал миф о небесной царице с божественным младенцем, широко распространенный в его время. Различные варианты этого мифа существовали в Вавилоне, Египте, Греции, Малой Азии, некоторые его формы практиковались в римском культе императоров. Рим[265] чтили как владычицу неба, а в Малой Азии – как мать богов. Памятуя об этом культе, автор Апокалипсиса представил «жену, облеченную в солнце»

в образе врага – Вавилона, под которым имеется в виду скорее всего Рим с его союзниками, что явствует из 17-й и 18-й глав. Иоанн перетолковывает этот древний миф в понятиях иудейских ожиданий. Упоминание о родовых схватках не связано с греко-римским мифом, а навеяно пророческим изображением Израиля-Сиона в мессианские времена (Ис 26:16–18; 54:1; 66:7–9) в подобии женщины, готовящейся родить (Мих 4:9-10)[266].

Как полагает Шюсслер Фьоренца, символ «жены, облеченной в солнце» пластичен и многозначен, он выступает как «антитип» образа «Вавилона великого» и прототип того самого нового Иерусалима, сходящего с небес, как невеста, украшенная для мужа своего (Откр 19:7 сл.; 21:2, 9 сл.): «как небесный и эсхатологический образ “жена” означает не только защиту и спасение Божиего народа, но и будущее обновленного мира»[267].

Младенец – это, несомненно, Иисус, прославленный и получивший власть над мессианским царством. Рождение Мессии означает не только историческое рождение Иисуса, но и его славимое возведение на престол в качестве «первенца из мертвых» и «начала нового творения». Величественная фигура женщины из Откр 12, которую можно воспринимать либо как Израиль-Сион, либо как небесную Церковь, либо как Марию, историческую мать Иисуса, в любом случае оказывается «многозначной мифологической символизацией сверхличностных божественных реальностей»[268].

Согласно Шюсслер Фьоренца, автор Апокалипсиса, безусловно, не лишен женоненавистнических настроений. Это проявляется, например, в словах о 144 тысячах мужчин, «которые не осквернились с женами» (14:4).

Однако маловероятно, что в данном случае допустимо буквальное прочтение текста. Нигде в Апокалипсисе нет призывов к безбрачию. В его риторической ткани понятия из сексуальной сферы используются метафорически. Прибегая к ним, Иоанн говорит об идолопоклонстве в имперском культе, и поэтому выглядит правдоподобным, что в рамках метафорического языка Вавилон/Рим, т. е. «мать блудницам» (17:5), замещается противоположной фигурой «жены, облеченной в солнце» из 12-й главы или жены Агнца – нового Иерусалима (19:7; 21:2).

Весьма уместно заявление не раз упомянутой Шюсслер Фьоренца, что Иоанн использует женские образы в качестве символов, с одной стороны, убийственной реальности земной власти, но с другой, и как символы жизнеутверждающей реальности обновленного Божиего мира. Следовательно, женские образы Апокалипсиса понимаются совершенно неверно, если они соотносятся с реальным поведением конкретных женщин. Как мы видели (раздел 4.2), еврейские пророки обращались к образам невесты, жены, блудницы либо когда говорили об Иерусалиме и Израиле, либо когда описывали другие народы и их столицы. Хотя феминистски настроенные аналитики не раз заявляли о наличии в Апокалипсисе «сексуальной порнографии», его автор, по мнению Шюсслер Фьоренца, больше полагался на язык пророков.

Как образ агнца соответствует реальному историческому лицу – Иисусу Христу, а не животному, так и «жена, облеченная в солнце» или «великая блудница» символизируют город – место, где развивается человеческая культура и действуют политические институты. Они никак не указывают на то, что автор якобы имел в виду реальных женщин.

Верная своим «освободительным» убеждениям, приводящим к откровенному упрощенчеству, Шюсслер Фьоренца не особенно удачно твердит, что «центральная и специфическая тема Апокалипсиса – вопрос о власти и справедливости»[269].

Не лишенные ораторского искусства высказывания Иоанна о страданиях и мученичестве побуждают читателей Апокалипсиса удалиться от агрессивности и ненависти к врагам и направить эти чувства против себя самих. Огорчительно, что использование метафор сексуального характера не усилило освободительную борьбу против римского угнетения и его религиозного узаконения:

В Апокалипсисе центр тяжести перемещается с высокопарной риторики на справедливость, чтобы потом сконцентрировать ее на полярности гендеров. Читатели отклоняют приглашение к политическому сопротивлению силам зла и понимают книгу как дуалистически-моралистический трактат о гендерах и сексуальности. Альтернатива между Вавилонским царством и качественно новым Божиим миром заменяется альтернативой между сексуальной чистотой и нечистотой, метафорически обозначенными невестой и соблазнительницей, женой и блудницей[270].

В общем, нашей ученой феминистке не нравится, что автор Апокалипсиса не пытается поджечь бикфордов шнур революции, но она не принимает в расчет малое число приверженцев новой веры перед лицом мощи Римском империи и особенно решительное повеление Иисуса любить врагов и прощать гонителей: к сожалению, Иоанн для нее не Спартак. Проецируя чувства ненависти и мести на громадный экран космоса, Апокалипсис приписывает эти чувства Богу и Христу. Подобно тому как шизофреник с помощью буйной фантазии способен переносить собственные экзистенциальные страдания на ужас всего бытия, так якобы и Апокалипсис предлагал христианам Малой Азии «бежать от мира»[271].

Хотя по поводу такого феминистского прочтения этой книги можно высказать серьезные замечания, всё же следует принять во внимание тонкую оценку, данную женской символике Апокалипсиса г-жой Шюсслер Фьоренца. В то же время, как мы отмечали выше, и в Ветхом и в Новом Завете эта символика имеет порой положительный, а не отрицательный смысл.

Двойственный характер имеет в Библии не только женская, но и мужская символика. Так, наряду с размышлениями Павла об Адаме и Христе (Рим 5:12–20), следует вспомнить, что в Апокалипсисе центральным эсхатологическим событием выглядит бракосочетание Агнца Христа, изображенное как «новое небо и новая земля; ибо прежнее небо и прежняя земля миновали, и моря уже нет» (21:1; ср. Ис 65:17). На этом впечатляющем фоне, «сияющем, наполненном изысканной красотой»[272], в Апокалипсисе воспеваются женская грация и великолепие супружества. Но также предметом восхищения оказываются такие проявления женского начала, как родовые муки и чадородие, пронизывающие весь сверкающий сценарий домостроительства спасения. Эта картина поражает мощью и великолепием заключенной в ней христологии и экклесиологии, но также – почему бы нет? – мариологии.

Эта реальность, сотканная из образов, завершающихся «великим знамением» женщины, представляет собой как прежнее сообщество Израиля, то есть Божиего народа во плоти, так и новое сообщество Церкви, то есть Божиего народа в Духе, и, наконец, Деву Марию, дочь Израилеву, от которой родился Христос, а в Нем и с Ним род искупленных. Все эти лица и образы, каждый по-своему, в финале иоаннова Апокалипсиса как будто опять тянутся к фигуре женщины, украшенной, как невеста. Эта женщина-невеста – самое возвышенное утверждение и прославление женственности. Вместе с Духом она говорит Господу: «Прииди!», дабы после этого возвращения всё стало таким, каким было в начале, и тем самым окончательно преобразилось в новое небо и новую землю. И на этот призыв Господь отвечает: «Се, гряду скоро!» (22:17, 20).

Грандиозный «рассказ», каковым является вся Библия, начиная с Книги Бытия, заканчивается в своей христианской версии парадоксальным финалом в Апокалипсисе. Вовсе не случайно, но созвучно истине Библии то, что ее заключительные слова – это исполненное веры и надежды восклицание женщины, и ответом на него становится энергичное и умиротворяющее обетование мужчины – прославленного Спасителя. Горизонт будущего открывается между «уже» решающей победоносной битвы распятого и воскресшего Христа и «еще не» его окончательной победы над злом и смертью. В этом бесконечном пространстве разворачивается история свободы подвергшихся испытаниям людей, происходит встреча сына света с сынами тьмы, в этом пространстве было и будет много поражений, страданий, преследований. Победа обеспечена, но она придет только на последней, конечной фазе истории, словно подведение итогов. Она несомненно будет – но неведомо, как и когда это произойдет.

Между тем разворачивается священная война женщин и солидарных с ними мужчин за нейтрализацию, уничтожение или, по меньшей мере, ослабление яда женоненавистничества и его пагубного воздействия. Эта война будет долгой, она принесет неожиданные результаты, не всегда всем угодные. Но из-за этого не стоит падать духом и безропотно покоряться своей участи. Однажды, как любая мирская вещь, исчезнет и женоненавистничество. Останется «агапе», потому что только эта форма любви «никогда не перестает» (1 Кор 13:8).

А «до времени» остается история с ее тяготами и страданиями, выпавшая на долю как женщин, так и мужчин, еще не вполне примирившихся друг с другом, но от века призванных к примирению.

Глава одиннадцатая

«Сжатое повторение» рассуждений об эросе, «агапе» и личности

11.1. Язык любви. Словарь среди перипетий и конфликтов

Первоначальное христианство не могло не определить своего отношения к проблемам секса и брака, безбрачия и девственности. В сущности, речь шла о том, чтобы «обратить» также и эрос. От сексуально окрашенной любви между женщиной и мужчиной, сотворенной вместе с людьми в Эдеме, но опустившейся до беспорядочной эротики, требовалось перейти к эросу, искупленному в «новой твари», начало которой было положено умершим и воскресшим Христом.

Призывы Евангелия и последовавшее за ним устремленность к христианской жизни не могли не охватить всю личность, супружескую чету, всё мужское и женское человечество в его различных способах существования. В этой устремленности невозможно найти каких-либо попыток узаконить принижение, отталкивание, отрицание эроса. Эрос был и остается «благословением», издавна и навсегда вписанным в безусловно благой порядок творения (Быт 1:28), а потому и сам по себе был хорош среди всего, что «хорошо весьма» (1:31), даже если в реальной человеческой истории он тоже стал нуждаться в «искуплении». С приходом благодати, принесенной Христом, эрос вновь утверждается как положительное начало, более того – в своей изначальной святости, будучи выкупленным из рабства у греха (которому был целиком подчинен), освобожден и вылеплен для свободы агапы. Эрос не должен привести к безумным страстям, в конце концов становясь саморазрушительным. Как всякое человеческое проявление, он доверен человеку, более того он дарован ему как одна из самых ценных единосущных с ним способностей. Поэтому эрос следует воспитать или, лучше сказать, обратить на то, чтобы из человека сделать человека, чтобы личность стала личностью – в соответствии с новизной христианской агапы, новой любви, осуществленной и проповеданной Христом.

Не будет дерзостью утверждение: согласно Писанию в том смысле, в каком мы понимаем его сегодня – и об этом уже говорилось, – таким и становится положение человека. Но остается еще вопрос, от ответа на который невозможно уклониться даже в таком ограниченном сочинении, как наше: почему на протяжении двух тысячелетий христианства никогда, как представляется, не было – или в крайнем случае бывало очень редко – такого понимания эроса «в-себе» и в его отношении к агапе?

Пусть опять в сжатом виде, но всё же необходимо хотя бы попытаться ответить на этот серьезный и тяжелый вопрос. В том месте исследования, до которого мы добрались, кажется уместным еще раз обдумать результаты и подвести итоги пройденного пути. Можно ли в противном случае считать плодотворным и даже просто честным диалог с критиками вообще и с феминистками в частности?

Как уже отмечалось, существительное ἔρως и глагол ἐρᾶν первоначально не были библейскими и не только потому, что это греческие, а не еврейские слова, но и потому, что они имели сильный языческий привкус. Вместе с другими словами с тем же корнем их сознательно исключали из греческого перевода Библии. Исключение составляют только две книги – Притчи (4:6) и Премудрость Соломона (3:9; 6:18), причем последняя в оригинале была написана по-гречески. В Новом Завете таких исключений нет, и это, конечно, немаловажно.

Греки использовали четыре существительных и четыре глагола для обозначения того, что выражается существительным «любовь» и глаголом «любить»: ἐρως и ἐρᾶν, φιλία и φιλεῖν, ἀγάπη и ἀγαπᾶν, στοργή и στέργειν. Особенно характерны для древнегреческой культуры слова ἔρως и ἐρᾶν – существительное и глагол, относящиеся прежде всего к сексуальной сфере. Обозначая физическое влечение, страстное желание, они широко используются в литературных сочинениях и в философском теоретизировании. Далее мы увидим, что думал по этому поводу среди прочих мыслителей Платон, а пока приведем довольно важное свидетельство из античной Греции, свидетельство Эпикура, для которого эрос – «страстное желание сексуальных наслаждений, сопровождающееся исступлением и муками»[273].

Φιλία и φιλεῖν означают дружбу, сердечную эмоциональную привязанность, выражающуюся в искреннем диалоге, взаимопомощи, заботе друг о друге. Этот вид любви требует взаимности, и обычно она предполагает социальное и культурное равенство, что выражается в известной латинской поговорке: «Аmicitia pares invenit aut facit»[274].

Στοργή и στέργειν выражают спонтанное чувство солидарности, присущее людям, связанным кровными узами, членам одной семьи, например, родителям и детям, или соединенным общим социальным либо историческим происхождением – членам одной этнической общности или жителям одного города. Эти слова означают также уважение и привязанность к таким объектам, как родной город или родная страна.

Слова ἀγάπη и ἀγαπᾶν употреблялись очень редко. Как правило, они означают благорасположение, благосклонность, добросердечность, высокую оценку как результат сознательного свободного и бескорыстного выбора. Эти чувства сближают разных по своему положению личностей – управляющих и управляемых, благодетелей и облагодетельствованных.

Оставаясь в рамках внебиблейского греческого языка, нужно учесть, что основное значение ἀγάπη и ἀγαπᾶν исключает неудержимую эмоциональность эроса и трепетную сердечность филии, оно объединяет целую гамму «оттенков» значений: быть чем-то довольным, принимать, приветствовать с подобающими почестями; одобрительно смотреть на кого-то или на что-то; предпочитать кого-либо, уважать более, чем кого-то другого. Если эрос может «бродить» там и сям в поисках удобного случая побыстрее удовлетворить желание, то агапа – это любовь, которая избирает и чтит свой объект. Эрос представляет собой желание, полное напряженной динамики: его вызывает, привлекает, соблазняет тот или иной объект. Агапическая любовь исходит от субъекта как выбор, решение, свободный акт. Ἐρως и ἐρᾶν могут подняться с низменного вульгарного уровня до возвышенного, даже божественного. Напротив, ἀγάπη и ἀγαπᾶν направлены от сильного к слабому, от великого к малому и могут поднять низкое до высокого. Предвосхищая то, о чем подробно будет сказано далее (в разделе 11.6), отметим, что по крайней мере в этом вопросе Андерс Нюгрен (Nygren) передал самую суть: в античной языческой Греции эрос был в общем и целом любовью «восходящей», агапа – любовью «расширяющейся». Первая ищет удовлетворения в жажде жизни и наслаждении, вторая располагает к благодеяниям и щедрости. От Гомера до Плотина, через Платона и Аристотеля, во всей древнегреческой литературе остаются семантически слабыми и редко встречаются слова ἀγάπη – ἀγαπᾶν: это особенно очевидно по сравнению с частым употреблением слов ἔρως – ἔρᾶν, φιλία – φιλεῖν и даже στοργή и στέργειν.

Что касается Библии, то Ветхий Завет и – в своей особенной манере – Новый Завет от начала до конца обнаруживают отличное знание всей гаммы проявлений человеческой любви от самых благородных до самых простецких. К любви безусловно относится и половое влечение, полное пылкой страсти, присущее человеческой природе, стремящейся соединиться с любимым существом, обладать им вплоть до акта предельной интимной физической близости, доставляющей высшее наслаждение.

Тогда почему во всей Библии, переведенной с древнееврейского языка на греческий и названной Септуагинта, наблюдается такая строгая и упорная языковая цензура в отношении эроса и всех однокоренных слов? Удивительно не только то, что этот греческий перевод Библии тщательно избегает существительного ἔρως и глагола ἐρᾶν, но и то, что в нем используются слова αγάπη и αγαπᾶν даже тогда, когда речь явным образом идет об «эротической» любви, как например в книге Осии, где любовная символика присутствует при описании отношений между Богом и его народом, между YHWH и Израилем, и, что еще удивительнее, в Песни песней (см. гл. 5). Как уже говорилось, исключений очень мало, и они относятся к поздним книгам – Притчей (4:6) и Премудрости (3:9; 6:18), причем вторая, повторим, была изначально написана по-гречески. К этому вопросу мы вернемся далее, когда в связи с этой темой поговорим об Оригене (разделы 11.4–5).

Какова же причина подобного принципиального решения, принятого «семьюдесятью толковниками» в отношении греческого языка, решения, последовательно и без колебаний подтвержденного авторами Нового Завета? Единственный приемлемый ответ таков: в Библии на греческом языке переводчики хотели говорить о любви во всех ее формах, о ее истоках, воздействиях и признаках, но говорить совершенно иначе и даже в противоположном ключе, нежели в том, в котором ее переживали и понимали язычники – носители классической и эллинистической греческой культуры.

Септуагинта представляет собой беспрецедентное в языческой древности явление и даже основополагающее для западной цивилизации событие. Блистательную характеристику этому событию дал Э. Левинас: «Что такое Европа? Это Библия и греки»[275].

Быть может, лучше говорить о честном договоре, заключенном с Библией всем Западом, а не только Европой. Стоит также добавить, что наряду с Библией и греками среди кредиторов Европы и Запада – в плане их культурной идентичности – есть еще Рим[276]. Также верно, что отношения между иудаизмом и эллинизмом не были однонаправленными: они были сложными, меняясь во времени (фактически имело место взаимовлияние). Не кажется лишним подчеркнуть, что Септуагинта сама по себе была чрезвычайно важным вкладом иудаизма в формирование западной культуры. И она была не единственным, а одним из целого ряда переводов, выполненных в III–II вв. до н. э. Для их изучения нужно ознакомиться не только с различными книгами Библии, но и с отдельными литературными фрагментами этих книг, где нашла отражение та или иная техника перевода. По мнению некоторых исследователей, произошла определенная семитизация греческого языка, а по мнению других, напротив, в священные тексты евреев проник греческий дух. Существует и такая точка зрения, что перед нами здесь нечто большее, чем перевод, а именно «теологический комментарий» и даже «автономное литературное произведение, сложившееся вокруг нового созвездия смыслов, присущих греческой системе мышления»[277].

В Септуагинте ряд греческих слов иногда используются в их исходном семитском значении, а иногда – в греческом. Порой они включаются в новые семантические поля, порой уступают место неологизмам. Избирательный словарь создается не только с целью как можно точнее передать исходное значение, но также, причем в большей степени, с целью избежать засорения текста понятиями чуждых религий. Иудеям, жившим в средиземноморском и ближневосточном мире, заполненном обольстительным множеством культур и религий, любой ценой нужно было отделить и утвердить своеобразный, самобытный характер их религии – веры Израиля. Среду, в которой возникла Септуагинта, возможно, весьма удачно характеризует всего лишь топоним: Александрия Египетская.

Еврейская диаспора складывалась в Александрии главным образом начиная с эпохи Птолемеев (с 282 г. до н. э.). Помимо прочего, она была привлекательной для еврейского сообщества еще и потому, что представляла собой один из самых блестящих центров античного Средиземноморья. Вполне вероятно, что наряду с Септуагинтой в этом городе была написана – сразу по-гречески – Премудрость Соломона. Здесь писал свои трактаты Филон Александрийский. Но именно потому, что Книга Премудрости была написана не по-еврейски, иудеи не считают ее «канонической» (тем не менее, она входит в состав священных текстов израильской Библии).

Если значение Библии, переложенной на греческий, несомненно, прежде всего для древнееврейской цивилизации, то не менее важна ее роль как связующего звена между тем, что христиане называют Ветхим Заветом, и Заветом Новым. Септуагинту широко использовали все новозаветные авторы от синоптиков до Павла и Иоанна, так же как в дальнейшем отцы ранней Церкви (далее мы увидим, как это проявилось в частности у Оригена; разделы 11.5–6). Влияние греческого перевода Ветхого Завета дало о себе знать не только в многочисленных цитатах из древних текстов Писания, но и в формах выражения и оборотах речи, сыгравших решающую роль в формировании специфического языкового стиля Нового Завета.

В то же время содержащееся в Ветхом Завете «старое вино» трансформировалось в «новое вино» Нового Завета до такой степени по-христиански, что его нельзя не признать истинной «новой тварью». Только в качестве примера стоит задуматься над такими словами, как «Христос» (Χριστός), «Царство Божие» (βασιλεία τοῦ Θεοῦ), «оправдание» (δικαιοσύνη), «благодать» (χάρις), «святость» (ἀγιοσύνη), «грех» (ἀμαρτία), «плоть» (σάρξ), «крещение» (βάπτισμα), «церковь» (ἐκκλησία), «апостол» (ἀπόστολος) и особенно «любовь» (ἀγάπη).

Как и переводчики Библии на греческий язык, так и авторы Нового Завета знали об «эросе», но отказались смешивать его с тем, что о нем думали и как его переживали другие. Для них существовали Бог Израиля (открывший Себя теперь как Бог Иисуса Христа) и человек в определенных исторических условиях. Они существенно различны, но парадоксальным образом соединены посредством свободного акта творения и высочайшего события спасения. Поэтому к эротике, торжествовавшей в домах, на улицах, в храмах в театрах, в термах, в лупанарах средиземноморского мира, последователи Иисуса повернулись спиной. Это был принципиальный отказ, проявившийся даже в лингвистическом запрете: в языке Септуагинты (т. е. Ветхого Завета на греческом) и в языке новообращенных, писавших (и слушавших) Новый Завет, языческий словарь эротики был отгорожен стеной молчания. Нужно правильно понять внутреннюю необходимость для авторов Нового Завета думать и говорить о любви во всех ее формах, в том числе об эросе, на основе их собственных установок: прямого бескомпромиссного противостояния как языческой практике эроса в повседневной жизни и в эзотерических мистериях, так и языческому толкованию эротики – народным в мифологии и утонченным в философии, особенно в эпикурействе, но также и в платонизме. Они знали, что имеют дело с врагом – языческим эросом, знали, как он коварен, и потому должны были, избегая его, заставить его умолкнуть.

В библейском мире Ветхого и Нового Завета полностью отсутствовал смешанный с «религиозностью» эротизм, который путали с нею. Ему христиане решительно противостояли, отбрасывали его вместе с храмовой проституцией и ритуалами, прославляющими плодовитость, распространенными, несмотря на все различия, среди народов Средиземноморья и Востока. Как мы знаем (раздел 3.2), эрос, согласно Библии, эрос, со-сотворенный Богом одновременно с людьми, – не священное, а земное, мирское явление, не божественное и не демоническое, но человеческое, личностное. Человек, охваченный «эротической» любовью, прославляемой всем Ветхим Заветом, преследует «объект» с беспредельной горячностью желания и страсти, он верен ей до самоотречения: это исключительная любовь, ревностная и верная – даже после случаев измены «объекта».

В Ветхом Завете эта форма любви свойственна не только человеку, но и Богу, который замыслил ее и следует ей в рамках союза-завета, хотя и нарушенного, но остающегося вечным (гл. 4). Тогда можно понять, почему не только иудаизм в переведенной Библии, но и авторы Нового Завета, составляя свои тексты, предусмотрительно и упорно избежали эротической лексики и предпочли ей агапическую. Этот первоначально тусклый, простой язык они сочли наиболее соответствующим их культуре и выразили на нем свои идеи; они считали его пригодным и для описания своей практической деятельности. Как эллинизированные евреи – авторы перевода Септуагинта, так и христиане – авторы Нового Завета усматривали в человеческой любви захватывающую силу, страсть, ревность. Но те и другие знали также любовь, проявляющуюся как выбор, доброта, милосердие: они осмеливались называть любовью бытие и деяния их Бога – Творца и Спасителя, живого, всевышнего, «огня поядающего».

В данной работе мы с самого начала считали уместным использовать слово «эрос» с тем, чтобы сегодня было понятно, что речь идет о сексуально окрашенной любви мужчины и женщины. О ней, как уже отмечалось, немало, не поверхностно и даже мудро говорится в священных текстах иудеев и христиан. Представлялось полезным говорить об эросе также и для сопоставления библейской и языческой концепции любви в свете христианской новизны агапы. Действительно, семя благой вести вначале было посеяно и принято в языческом античном мире – там оно проросло и было понято. С того времени весть передавалась из поколения в поколение, дойдя до нас. Противостояние христианского и языческого понимания эроса, естественно, представляло собой длительный и сложный процесс, меняясь в зависимости от времени и места. Оно имело как преемственность, так и разрывы. История данного противостояния не написана раз и навсегда, развиваясь в русле традиции или обновления по уже проверенным или вновь изобретаемым методикам, преследуя цель дать всякий раз лучший ответ как на старые споры, так и на новые проблемы.

Тем не менее, при всех ограничениях, в которых мы отдаем себе отчет, здесь нужно осветить одну проблему (среди многих), punctum dolens[278] – различие и даже непримиримый конфликт между языческой и христианской концепциями эроса как раз с точки зрения идеи агапы, развернутой в Ветхом и особенно в Новом Завете.

Христианство – отнюдь не только богослужение, или нравственные нормы. Это вера, включающая в себя интеллектуальное измерение, это вероучение, а поэтому и – теология в ее внутреннем взаимодействии с литургией и этикой. В ходе исторического развития зародившееся и оформившееся христианство в определенный момент неизбежно вступило в диалог с античной философией. Спустя несколько столетий взаимного безразличия христианство и философия в силу уникального процесса самопознания и осознавая в себе способность выразить истину о природе и человеческой судьбе, должны были встретиться, вступить в дискуссию и повлиять друг на друга.

Первая возможность для такого рода диалога появилась после обращения в новую веру интеллектуалов, принадлежавших к различным философским школам. Некоторые из них, как например Иустин и Аристид, продолжали считать себя философами и после того, как стали христианами, будучи убежденными, что христианство – это и есть новая и истинная философия. Имели место, разумеется, и столкновения, иногда бурные. Но в конце концов и на Востоке и на Западе возобладал взаимный интерес. Благодаря в частности Клименту Александрийскому, Оригену, Григорию Нисскому сформировался позитивный взгляд на философию язычников как на помощницу, способную не только защитить христианскую веру, но и дать инструменты для ее понимания. Оставалась задача отделить зерна от плевел во время жатвы на чужой ниве. Какая языческая философия и в какой степени совместима с христианской верой и даже полезна для нее? Какое языческое умозрение благоприятствует, а не вредит пониманию с его помощью Священного Писания? В этой перспективе проблема ересей и толкования догматов древней Церкви требовала также пролить свет на соотношение эротической и агапической любви.

11.2. Платон, или «безразличие» сексуального объекта эроса

Почти во всех своих вариантах греческая идея эроса в сущности состояла в том, чтобы подчеркнуть принципиальное единство всех вещей, включая всю Вселенную с камнями и растениями, животными и людьми, даймонами и богами. Поэтому во все эпохи греки рассматривали эрос-Эрот как божественную энергию, божество или, подобно Платону, как даймона – полубога-получеловека. Ему в различных формах воздавался культ, посвящались праздники, к Эроту обращались с прошениями. Эрос, следовательно, был не только сексуальной практикой, но также опытом, образом и символом соприкосновения со священным. Греки представляли себе эрос как космическую энергию, которой владеет человек и которая владеет человеком. В то же время это – и сам бог Эрот, один из многих богов либо, по крайней мере, полубог или даймон (гений) наряду с другими даймонами. В своем «космоцентрическом» и «сакральном» горизонте древний грек ценил возвышенную мудрость (σοφία) и с ее помощью строил теории любви (φιλοσοφία). Правда, очень часто выше всего на свете он ставил эрос, побеждавший любую мудрость, превосходивший все чувства, ниспровергавший идеалы умеренности и гармонии, поднимавший человека в высшие сферы и низводящий на нечеловеческий уровень. Даже боги были подвластны тирании эроса. Его сила, подчиняющая ум и волю, прославлялась как высшее благо. Восторженная покорность его власти открывала путь божественному началу, позволяла приблизиться к божественному и даже в экстазе слиться с ним. Короче, эрос был религией.

Среди всех греческих мыслителей самые захватывающие размышления об эросе подарил миру Платон в одном из своих восхитительных диалогов – в Пире, принадлежащем к величайшим шедеврам культуры всех времен и оказавшим сильнейшее влияние на цивилизацию. Платон писал об эросе и в других своих произведениях, в частности в Хармиде, Лисиде, Федре. Но особенно притягателен Пир: его очарованию поддавались даже Отцы Церкви. Они, собственно, никогда не скрывали своего восхищения Платоном, порой даже благоговея перед ним. Отцы Церкви считали его одним из величайших философов, очень близким к христианству, предощущавшим самые характерные и возвышенные его истины. В патристике «praeparatio evangelii[279]» для язычников стала синонимом философии Платона. Это означало также, что окультуривание христианской веры в античном мире в значительной степени совпадало с усвоением платонизма и его наследия в форме медиа– и неоплатонизма. Даже когда Отцы Церкви пытались вырваться из колдовских чар сочинений Платона, они оставались в широко раскинутых сетях его построений.

Что касается нашей темы, то, рассмотрев идеи Платона и Плотина, мы обратимся к узловым моментам позиции Оригена.

Суть предлагаемой здесь гипотезы, в пользу которой мы представим необходимые аргументы, заключается в следующем. В различных аспектах огромное влияние Платона и прежде всего его Пира на Отцов Церкви в культурном плане привело скорее – и это нужно особенно подчеркнуть – к благородной «эллинизации» эроса, а не к решительной и полной «христианизации» его трактовки, в частности в греческой философии, с которой христианство очень скоро было вынуждено вступить в контакт. Через многие посредствующие звенья она оказала громадное историческое влияние (Wirkungsgeschichte) на восточное христианское богословие, так же как и на западное, проникла в катехизисы и этику, в аскетику и даже в мистику. Подобно основной и решающей функции мифа философия Платона тоже может и порой должна «рассказывать». Это как раз то, что нужно делать сейчас, поскольку мы заговорили об эросе. Только тогда, ухватив нить захватывающего «сценария» «рассказов о рассказах», с безупречным мастерством воплощенного Платоном в Пире, мы увидим, что один из приглашенных на пир, Агафон, так восхваляет совершенства бога Эрота:

Избавляя нас от отчужденности и призывая к сплоченности, он устраивает всякие собрания, вроде сегодняшнего, и становится нашим предводителем на празднествах, в хороводах и при жертвоприношениях. Кротости любитель, грубости гонитель, он приязнью богат и неприязнью небогат. К добрым терпимый, мудрецами чтимый, богами любимый; воздыханье незадачливых, достоянье удачливых; отец роскоши, изящества и неги, радостей, страстей и желаний; благородных опекающий, а негодных презирающий, он в страхах и в мученьях, и в помыслах и в томленьях, лучший наставник, помощник, спаситель и спутник, украшение богов и людей[280].

Если тут же прочитать о признаках агапической любви, перечисленных Павлом в Первом послании коринфянам, то сразу бросается в глаза различие между этими двумя текстами, платоновским и павловым, – резкое, как скрежет, различие между двумя культурными и религиозными мирами, разнородными и несовместимыми. Вот атрибуты того вида любви, о котором говорит Павел:

любовь долготерпит, милосердствует, любовь не завидует, любовь не превозносится, не гордится, не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла, не радуется неправде, а сорадуется истине; всё покрывает, всему верит, всего надеется, всё переносит (1 Кор 13:4–7) (см. ниже раздел 11.7).

Что же общего у любви, обозначенной греками как «эрос», с любовью, проповеданной Павлом христианам Коринфа и названной «агапой»? Этот вопрос мы рассмотрим позже, но уже сейчас можно кратко ответить, что между языческим эросом и христианской агапой в целом нет ничего общего. Но тут мы осмеливаемся спросить: не содержится ли в павловом тексте пусть скрытая полемика относительно эроса? Ведь именно Коринф, космополитический и распущенный приморский город, был одним из мест, где в античную эпоху процветали самый одиозный культ и самое непристойное поведение. Оставив пока в стороне этот вопрос (к нему мы вернемся в дальнейшем), обратимся к платоновскому Пиру.

Просматривая его, отметим, что до Агафона там говорят Федр, Павсаний, Эриксимах, Аристофан. Затем вступает Сократ, вспоминающий о своей встрече с Диотимой, за ним рассуждает Алкивиад. Само количество этих речей, даже не говоря об их содержании, свидетельствует о многочисленных оттенках греческой идеи эроса. Не выходя за пределы Пира, можно указать, например, на различие между пандемическим (πανδήμιος), или пошлым, Эротом и Эротом ураническим (οὐράνιος), или небесным. Первый связан с пандемической, всенародной Афродитой, второй – с уранической, небесной, о чем говорит Павсаний (Пир, 179c-184c), а также с небесным, космическим Эротом, о котором говорит Эриксимах (Пир, 186a-188e).

Среди множества сложных проблем истолкования платоновского текста не последнее место занимает проблема «литературного жанра» речей только что названных персонажей. Так, речи Сократа и Алкивиада можно, на наш взгляд, целиком отнести к категории «энкомиев» – «похвальных слов», «панегириков». По своему происхождению «энкомий» – это хвалебная песнь, посвященная какому-либо известному деятелю. Ее исполняли по случаю празднеств, процессий или пиров в связи с победами на гимнастических играх. Энкомии сочиняли знаменитые авторы – Симонид, Пиндар, Бакхилид. Сочиняли также энкомии в прозе – еще более пышные и хвалебные. Софисты, в частности Горгий (известен его Энкомий о Елене), превратив этот жанр в своего рода упражнение для обучения риторике, часто писали энкомии на мифологические, литературные и даже на откровенно эксцентричные темы. Платон, например, приводит энкомий о соли и ее пользе (Пир, 177b). Такие блистательные авторы, как Лукиан и Синезий, сочинили, соответственно, Энкомий о мухе и Энкомий о лысине. Остались в памяти энкомии Исократа, автора первого прозаического панегирика, посвященного современнику, а также Ксенофонта и Теопомпа. В эллинистическую и римскую эпохи переживали расцвет энкомии, обращенные к императорам и правителям. Составление энкомий было одним из основных упражнений для учеников в школах риторики.

Возвращаясь к повествованию в Пире, читаем, что Федр, во время трапезы часто возражавший Эриксимаху, вдруг задает вопрос: «Не стыдно ли,.. что, сочиняя другим богам и гимны и пэаны, Эроту, такому могучему и великому богу, ни один из поэтов – а их было множество – не написал даже похвального слова?» (177a-b).

По предложению Сократа все присутствующие соглашаются произнести по очереди собственное похвальное слово богу Эроту (отметим, что в Пире греки впервые составляют энкомий в честь этого бога). Когда круг замыкается на Сократе, заявляющем, что не знает ничего другого, кроме «дел любви» (τά ἐρωτικά), тон беседы меняется. Ораторы, ранее пребывавшие в состоянии воодушевления, огорчаются словами Сократа, хотя явным образом он возражает лишь против только что произнесенного Агафоном «энкомия», высоко оцененного всеми гостями. В свойственном ему стиле «майевтики» Сократ прибегает к неагрессивному, но абсолютно надежному диалектическому средству. После всё более напористых вопросов Сократа и всё более растерянных своих ответов Агафон вынужден был признать, что его объяснение природы Эрота неверно. Это была в сущности обольстительная пиротехническая игра красивыми словами без всякого четко обоснованного, доказательного содержания. Со своей стороны, Сократ замечает, что на самом деле любовь как эрос нельзя понять исходя из «субъекта», т. е. любящего, но можно понять, лишь исходя из «объекта», т. е. любимого.

И тут, продолжает рассказ Платон, Сократ вспомнил, как он однажды встретил «пророчицу» по имени Диотима. Как удачно было сказано, через Диотиму разворачивается сократическая «мистагогия», и с ее помощью Платон смог изложить, какова, по его мнению, подлинная сущность Эрота. Эта «подруга иноземка» внушила Сократу, что Эрот не «великий бог» и не может им быть, но является и должен являться чем-то высшим, нежели человек, но низшим, нежели боги. Эрот – нечто среднее (μεταξύ) между богом и смертным – даймон (δαίμον), который вместе со всеми даймонами заполняет огромный свод, отделяющий божественный мир от человеческого. В самом деле, добавляет Сократ, «он наполняет ее [силу] собой, так что им связуется все. ‹…› Бог не смешивается с человеком; но всякое сношение и беседа богов с людьми как бодрствующими, так и спящими производится через него» (Пир, 202e-203a).

Согласно рассказанному Диотимой мифу, Эрот – сын Пении (Πενία, бедность) и Пороса (Πόρος, обычно переводится как «богатство», но буквально означает «средство»). Вследствие своего положения даймона – посредника между божественным и человеческим, уродливым и прекрасным, дурным и благим – Эрот обладает безграничной динамикой желания и потому любовью к «тому-чего-нет»: ведь, в самом деле, влечет «то-чего-нет». Следовательно, эрос-Эрот есть желание получить то, отсутствие чего мы ощущаем и чем стремимся обладать. А чего мы желаем более, нежели прекрасного, которое есть добро, и добра, которое прекрасно? Поскольку это можно постичь не с точки зрения субъекта, т. е. того, кто любит, а только с точки зрения объекта, т. е. того, кого мы любим, то Эрот – это «бог прекрасного, ибо на безобразное он не воздействует» (Пир, 197b; ср. 201a).

Нелегко сделать так, чтобы Эрот насытился. С неубывающим усердием Эрот, продолжает Сократ излагать объяснение, переданное ему Диотимой, не обладая тем, что становится всё более прекрасным и благим, неустанно ищет его и доходит до самой вершины красоты, не достигая ее. С неутихающим напряжением он стремится к бесконечному океану доброй красоты и прекрасной доброты, которая не изменяется, не исчезает, не возрастает, не уменьшается, а пребывает всегда, сама по себе, с собой, для себя в абсолютной чистоте идеи, в постоянном и неподвижном созерцании безусловно, абсолютно блаженных сущностей. Когда желание полностью удовлетворено, когда достигнуты красота в-себе и доброта в-себе, тогда и достигается счастье. Иначе достичь его невозможно никому из людей.

Таково «откровение» Диотимы, рассказанное Сократом и изложенное Платоном в Пире. Остальные участники диалога тоже, разумеется, представляют Платона, о чем свидетельствуют его собственные идеи, высказанные в «масках» выведенных им на сцену персонажей. С другой стороны, ни Платон, ни тем более его Пир не исчерпали всей совокупности идей греков относительно эроса-Эрота. Ошибочно утверждение, будто платоновская концепция эроса является объединяющим полным синтезом всей греческой культуры, если не сказать – всего античного мира.

Но относительно сократической аргументации, построенной именно Платоном, нужно подчеркнуть, что он сумел постигнуть сущность любви исходя из рефлексии о любимом «объекте», а не о любящем «субъекте». Именно вследствие перемещения анализа с «субъекта» на «объект» платоновский эрос-Эрот стал «безразличен» в отношении изначального «объекта», который порождает его восходящий динамизм. Верно, для такого грека, как Платон, Эрот устремляется только к красоте, но при ближайшем рассмотрении оказывается, что речь идет об идеальной красоте, даже если она отражается на самой низкой ступеньке реальности. Однако с платоновской точки зрения, Эрот не является действительным носителем идеальной красоты: для Платона, и не для него одного, объект любви – сама красота, а не конкретный человек, обладающий этой красотой.

Но может быть, реальный человек не обязательно должен быть женского или мужского пола? Если рассматривать природу эроса-Эрота не с позиции «субъекта», а с позиции «объекта»-любимца и его красоты и если этот самый объект относится к мужскому или женскому полу, то не следует ли из этого, что для Эрота в конечном счете безразлично, устремляться ли ему к мужчине или женщине, к девушке или юноше, лишь бы это был тот, кто каким-то образом заключает в себе отражение идеальной красоты?

То, что наш вопрос не инсинуация, подтверждает весь текст Пира от начала до конца. Платон прямо заявляет, что для Эрота пол возлюбленной/возлюбленного не имеет значения. Эрот принципиально не отвергает «правильную любовь к детям» (τό ὀρθῶς παιδεραστεῖν) (211b). Конечно, эрос, направленный на мальчиков или юношей, «обращен» на их доблести – тем самым взрослый получает педагогическую возможность учить возлюбленного мудрости. С точки зрения Платона, реально практикуемый педерастический эрос нельзя считать добродетельным, поскольку он меняет мудрость на то, что ею не является и являться не может: это всё равно что менять бронзовое оружие на золотое (Пир 218c-219a). И все-таки, согласно Платону, через (διά) «правильную любовь к юношам» легко перейти к другой любви, если возвысить ее, поднимаясь «выше, словно по ступенькам – от одного к двум, от двух ко всем прекрасным телам, от прекрасных тел к прекрасным занятиям, от прекрасных занятий к прекрасным наукам, с намерением от наук перейти наконец к той науке, которая есть наука не иного чего, а того самого прекрасного» (211c).

Можно заключить, что в сущности, «в соответствии с наиболее распространенной теорией платонического эроса, любовь – это эмоциональное единение двух мужчин, стремящихся вместе вести философскую жизнь»[281].

В Федре (238a) Платон говорит, что Эрот способен перевернуть человека, угнетая его рассудок, и прямо заявляет, что гомосексуальный эрос, если он выражается в конкретных эротических актах, не должен считаться «ни красивым, ни достойным подражания».

Напротив, красота должна находиться «вместе с рассудительностью на чистом и священном престоле» (Федр, 254b).

У Платона физический эрос вообще если и не отвергается, то при самом благоприятном отношении допускается только как низшая, самая пошлая ступень или – самое большее – как символ настоящей любви. Кое-где Платон упоминает также о дружеских отношениях между мужьями и женами («Законы», 836b-842a). Известно, что в его школе учились и женщины – Ластения (член литературной академии «Аркадия») и Аксиотея из Флиунта. Как гласит предание, в этой школе они носили мужскую одежду. Не особенно фантазируя, можно предположить, что эти ученицы Платона одевались по-мужски, чтобы засвидетельствовать о своей способности учиться у мужчин мужским предметам. Во всяком случае, по убеждению Платона, у мужчин «любовь к юношам превосходит любовь к женщинам именно потому, что она способна освободиться от плотской страсти и достигнуть познавательного и морального назначения любви»[282].

Преобладание «познавательного и морального назначения» Эрота со всей очевидностью предстает в парадигматической фигуре Сократа – такой, как она показана в Пире. Платон твердо защищает его нравственную чистоту, вкладывая в уста прекрасного Алкивиада на последних страницах диалога апологию Сократа (218c-219d). Сократа, этого «даймонического» человека, Платон заставляет блистать как настоящего ἐρωτικός, образцового «любовника», в котором, можно сказать, воплотился сам Эрот, ибо его высший идеал и напряженная практическая деятельность состоят в трансцендировании сексуальности и в упражнении в добродетели.

Очевидно, что платоновский Сократ в действительности не любит ни одного конкретного человеческого индивида. Пользуясь притягательностью чьей-либо красоты, он непрерывно стремится к более высокому познанию – познанию истины, которое есть не что иное, как познание добра и, следовательно, также «прекрасного самого по себе, прозрачного, чистого, беспримесного, не обремененного человеческой плотью, красками и всяким другим бренным вздором» (Пир, 211e). Только совершенной красоте «выпало на долю быть наиболее зримой и привлекательной» (Федр, 250d).

В этой типично платоновской перспективе, но по своей сущности характерной для всей греческой культуры, красота есть мера всех вещей. Красота – это излучение света бытия, самораскрытие бытия. Она выразитель его наивысшей плотности (Единое), его идеальной постижимости (Истина), предельной желательности (Добро) и далее вниз до его самого низкого уровня, менее достойного, т. е. до вещей частных, чувственных, но все-таки в каком-то смысле прекрасно-хороших и поэтому тоже желанных. Как таковые они способны вызвать повторное восхождение к прекрасно-хорошему в-себе.

В образе Сократа из Пира просматривается убеждение Платона, что красота есть то, что придает желанию движение и побуждает действовать Эрота, заставляющего овладеть тем чего нет, но в чем ощущается потребность – прекрасным, которое хорошо, и хорошим, которое прекрасно. Поэтому Платон решил ступить на путь «философа», что дословно означает «любовника мудрости», и на путь «философии» – «любви к мудрости». Соответственно, как видно из другого большого платоновского диалога Государство, задача пайдейи, греческой воспитательно-образовательной программы, состоит в том, чтобы «научить человека господствовать в человеке. Различие между человеком как естественной индивидуальностью и высшим человечеством, образующим подлинное я, является основой гуманизма любого рода»[283].

Платоновскую концепцию эроса можно поэтому назвать «гуманистической» – это и есть ее средоточие. Для человека античной Греции в той мере, в которой он получил слово у Платона и в его области референции, каковой является Сократ, истинная любовь начиналась с физической, но вела (или должна была вести) за ее пределы, начиналась с индивидуального, но превосходила (или должна была превосходить) индивидуальное. Конкретный человек в качестве «объекта» любви безразличен не только с точки зрения своей половой принадлежности, но, более того, он безразличен сам по себе. Он заключен в самом себе, поскольку представляет собой случай, преходящий момент, короче, только «средство», которое нужно отбросить и превзойти насколько возможно скорее, если желаешь ступить на «лестницу любви».

Проблемы, поставленные многообразным пониманием греками эроса перед библейской религией вообще и перед христианством в частности, не сводились к утверждению Эрота в качестве божественной или полубожественной космической энергии. Так, для Платона отдельный человек, который ест, пьет и носит одежду, чувствует и мыслит, любит и ненавидит, не является и не может являться «целью» для другого отдельного человека – во всяком случае достойной целью достойного человека, – как полагали в библейской и христианской культурной среде. В частности, что происходит, согласно усвоенной греками «языческой» понятийной системе, с сексуально окрашенным эросом в супружеской паре? Ведь для платоновского эроса-Эрота желать одного конкретного человека и тем более замыкаться на нем по меньшей мере унизительно. Это заявление удивляет и даже шокирует, но дело обстоит именно так. Было бы преувеличением говорить о horror personae[284], но можно утверждать – конечно, слишком обобщая, – что не только платоновская, а вообще греческая концепция эроса не принимала в расчет отдельного человека – личность. В античной греческой культуре существовал индивид, а не личность, или, если сказать великодушнее, еще не существовало личности. И в этих понятийных рамках женщину ценили гораздо меньше, чем мужчину.

В Древней Греции и в культурах, ставших ее историческим наследием, с эросом произошло примерно то же, что с логосом – Словом. В отношении Слова в первую очередь заинтересовались его значением, которое стремились понять, а не фактом его провозглашения и не его к ним обращением. Как заметил Рудольф Бультман, интерес античного грека состоял прежде всего в рассмотрении состояния вещей. Грек стремился, двигаясь от самого себя, понять мир. Ему не нужно было слышать – он хотел видеть. Логос – не призыв, он заставляет видеть. То, что логос делает это, произнося слова, имеет второстепенное значение, его может и вообще не быть. Логос означает слово, но одновременно и смысл. В логосе важно его многозначное содержание, а не то, что он произнесен. По своей природе логос не является вопрошанием, это следует сразу же исключить. Так, слушающий речь философа должен соглашаться не с ним, а с логосом. Отсюда вытекает, что «в конечном счете слушают не “тебя”, а самого себя, и подлинное собственное бытие есть бытие в логосе»[285].

Следовательно, в отношениях между людьми «другой – это не мой “ближний”, а, напротив, он подчинен, как и я, требованию идеи. Я выслушиваю не его требование, но требование идеи и должен стать другим по отношению к телосу (τέλοσ – здесь: завершение) идеи. В данном случае “я” и “ты” в принципе не различаются».

Подобное понимание логоса преобладало в античной Греции во все времена. Такой подход к логосу был характерен и для эроса. В подобном культурном горизонте располагается и довольно характерная концепция Платона. Если в процессе анализа идеи логоса обнаруживается, что человек в той культуре не рассматривался во взаимоотношениях «я» и «ты», то этот факт следует распространить и на эрос – его понимание тоже пренебрегает требованием взаимности отношений «я» и «ты».

Аристотель более, чем эрос, восхвалял филию (φιλία). Эта любовь-дружба, дружественность, основанная на благосклонности, а не на желании и похоти, не только необходима, но и прекрасна. Для философа δικαιωσύνη, т. е. правосудность, уважение к закону и равенству [перед ним], – «часто кажется величайшей из добродетелей, и ей дивятся больше, чем “свету вечерней и утренней звезды”» (Никомахова этика, V, 1, 1129b). Но при этом, по мнению Аристотеля, дружба выше правосудности, так как «когда [граждане] дружественны, они не нуждаются в правосудности, в то время как, будучи правосудными, они всё же нуждаются еще и в дружественности; из правосудных же [отношений] наиболее правосудное считается дружеским» (Никомахова этика, VIII, 1, 1155a).

В эросе Аристотель видел не только антропологическую силу, но, прежде всего, – космологический принцип. Он расширил эрос, превратив его в «двигатель» процесса, в ходе которого все элементы вселенной, от физических тел до психических состояний, «желают» перейти от потенции к действию, от материи к форме, от изменчивости к постоянству, от множественности к единому, и происходит это потому, что все они «желают» Бога. Аристотелевский Бог не любит и не может любить, иначе он бы нуждался в ком-то или в чем-то, что он любит, и, значит, не был бы Богом. Этот Бог самодостаточен, он только и может быть самодостаточным, не нуждающимся ни в чем и ни в ком: он может думать единственно о себе самом, может быть исключительно «мыслью о мысли». И в этом высшем, граничащем с аутизмом одиночестве Бог Аристотеля «движет, как предмет любви (κινεῖ δὴ ᾡς ἐρώμενον)» (Метафизика, XII, 7, 1072b).

Этим движением он упорядочивает вселенную, будучи первопричиной, от которой возникает и кончается, к которой простирается рождение и исчезновение всех живущих и даже сам космический процесс в его циклах вечного возвращения к Тому, что уже было.

Невозможно отрицать грандиозность этого видения божественного и космического. Но при этом остается непреложным, что, говоря словами Данте, «любовь движет миром и звездами».

Можно и согласиться с тем, что часто вменяли в вину Аристотелю: «его Бог – истинный бог профессоров»[286].

11.3. Плотин: «нисходящая» и «восходящая» динамика эроса

Более чем через пятьсот лет после смерти Платона греческая мысль совершила удивительный скачок. Ее необычайный «ученик» – Плотин (205–270) – заявил о том, что существует нечто божественное, что выше самого Бога и находится вне бытия или, лучше сказать, есть то, что есть и чего одновременно нет (ἔστι καὶ οὐκ ἔστι)[287]. Это нечто, которое собственно не есть «нечто», поскольку нельзя сказать, что оно «есть», не является в силу этого «чем-либо божественным», но, может быть, оно есть «нечто божественное помимо Бога». О нем лучше сказать, что его скорее нет, чем оно есть, это – «почти нечто», и о нем лучше сказать «не это» и назвать его «Единым»[288]. Это Единое, говорит Плотин, которое, строго говоря есть ничто всего, «другое по отношению ко всему» (ἔτερον πάντων), не обладает самосознанием, но имеет некое знание о своей силе (ὀῖον συναίστεσιν τῆς δυνάμεος)[289]. Однако, продолжает философ, оно наполнено любовью (ἐράσμιον) и является эросом в себе (ὁ αυτὸς καὶ αυτοῦ), ибо может извлечь красоту только из себя и к себе[290].

В этих блестках светлой метафизики видно, что ни один философ после Платона, углубившись в размышления об эросе, не смог ярче Плотина отразил связь эроса с красотой и красоты с миром божественного. Так стремление соединить эрос, красоту и божественное от Платона перешло к Плотину, а от последнего к Проклу. Но было и другое направление, где волна платоновского эроса, тоже пришедшая от великого ученика Сократа, докатилась, как мы увидим далее, до Оригена, а затем от этих двух мыслителей ее при посредничестве Прокла принял Псевдодионисий Ареопагит.

Единому Плотина внутренне присущи «эрос и эрос-к-себе». Но любить себя в себе означает также любить себя в своих действиях. От Единого происходит тотальность вещей, которые как истекающие из него также им любимы. Таким образом, Единое не только «эротическое» первоначало в себе и для себя, но и косвенно, опосредованно – «эротическое» первоначало того, что проистекает от Единого. Поскольку все вещи проистекают от Единого, вследствие этого оно любит себя во всех вещах, Единое становится «эротической» желанной и любимой целью того, что, исходя из него, к нему же устремляется. Конечно, мимолетным взглядом на едва блеснувший отсвет из плотиновской вселенной невозможно уловить полное очарование, которое та излучает. С другой стороны, нелегко проникнуть в тонко и тщательно выстроенный спекулятивный дискурс и тем более как-то приспособить его для собственного удобства. В этом дискурсе Единое определено как прародитель, отец богов, истинная вещь, вещь вещей, вещь истины, чистейшая, высочайшая, совершеннейшая, простейшая, изначальная и т. д. и т. п. Нелегко сразу понять, насколько приемлема парадоксальность, с которой Плотин изображает свое Единое. Ведь о нем он говорит, что одно есть бытие и одновременное ничто, с ним ничего не происходит и не может произойти, но вместе с тем оно включает бесконечное число атрибутов, но не является ничем из того, что о нем можно сказать. Однако при ближайшем рассмотрении единство Единого в себе и всех сущностей с Единым может быть описано только в виде парадокса или, по крайней мере, может быть определено только парадоксальным образом. На самом деле Плотин скорее намекает, чем утверждает и, пускаясь в длинные утонченные рассуждения, доказывает, что Единое одновременно есть и не есть, поскольку в сущности оно само по себе невыразимо и посему его никогда не удастся описать адекватно.

Однако при вдумчивом чтении Эннеад возникает множество вопросов к Плотину. Уместно, например, спросить, как может Единое, не обладающее самосознанием, осознавать свою силу. Правда, Плотин обезопасил себя, добавив, что этой силой Единое обладает потому, что она внутренне присуща Единому, которое изливается на реальность (δύναται οὐσίαν). Но тогда, если у Единого есть только квазисамосознание, то как могут сущевствовать вместе эрос и эрос-к-себе (извлекающий красоту из самого себя и в себе) и любить только себя даже в своих действиях? Может быть, это Единое – гигантский Нарцисс, существующий в квазисамосознании, так как он просто-напросто опьянен самим собой? И как может быть совершенным вечное неподвижное блаженство, если оно лишено полноценного самосознания? Разве составляет высшее наслаждение для Единого быть эросом и эросом к себе без подлинного самосознания и находиться в состоянии не невозможного эк-стаза, но эн-стаза от самого себя и к себе и, следовательно, в состоянии некоего сверхчеловеческого и более чем божественного восторга (μανία)? И будет ли эта μανία соотноситься с бытием личности, или с небытием личности, или, самое большее, с бытием Единого как квазиличности?

Чуть позже мы вернемся к этим вопросам, хотя бы потому, что ответы, которые можно получить относительно Единого у Плотина, нашли отражение в его же концепции человека. Мы также поразмыслим о punctum dolens[291], которую представляет собой принятие платонизма и его наследия в процессе христианского intellectus fidei[292]. После обзора взгляда на эрос у Платона интересно рассмотреть позицию Плотина, поскольку он тоже занимался темой «женщина и любовь», в частности проблематикой эротической и агапической любви, а также личности. Полезно проанализировать в христианском культурном контексте значение этих терминов, важнейших в платоновской традиции и связанное с ними наследие Плотина. В этой же связи после Плотина мы обратимся к Оригену – первому мыслителю, который заговорил о христианском Боге как об агапэ и вместе с тем эросе и заговорил, как мы увидим, именно в духе платонизма, пересаженного на христианскую почву. Исторические последствия этого предприятия оказались весьма внушительны, но, на наш взгляд, они не вполне соответствуют новозаветному откровению.

Плотин развертывает свою мысль в удивительной, утонченной, элитарной манере – не только спекулятивной, но также этической и мистической. Он утверждает, что человек способен подняться до Единого, очистив себя и возвысившись над познанием внешних реальностей и даже над самопознанием и достигнув высшей точки экстаза. Сам Плотин горячо стремился к этому божественному Единому и любил его всей своей душой. Как рассказывает его ученик Порфирий, он даже, «следуя по пути, указанному Платоном в Пире, созерцал этого бога (ἐκεῖνος ὀ θεός), не имеющего ни формы, ни сущности ‹…›. Конечная цель этого созерцания заключалась для него в предельной близости к богу, который выше всех вещей ‹…›. Он достигал этого состояния четыре раза с помощью неописуемых действий (достигал реально)»[293].

Плотину удалось привлечь к своему проекту обновленной человеческой жизни также и женщин (у него были жена и дочь) – так что, в отличие от Платона, женщинам он уделял много времени. В этом отношении Плотин был открыт, имея тут преимущество перед Платоном. Он не давал моральных рекомендаций типа платоновских насчет гомосексуальной практики. В то же время он не переставал осуждать бренность земной любви, подобной любви к призракам, так как, по его убеждению, испытывающие такую любовь люди не любят того, что действительно достойно этого чувства: нашего блага, к которому в глубине души мы стремимся. Короче говоря, Плотин полагает, что любовь к смертному и преходящему не может быть возвышенным порождением нашего эроса.

Он воспринял от Платона, что человеческий эрос не должен замыкаться на земной красоте, но должен устремляться выше. Но, в отличие от Платона, Плотин был убежден, что эрос должен быть направлен не на идею высшего прекрасно-хорошего, а на Единое, в которое человек стремится погрузиться как в любовный «мистический союз». В этом «мистическом союзе» ничто не отказывается вне человеческого «я», поскольку «я», возвысившись над «непереносимым» соединением с телом, становится частью Единого и в то же время всем Единым. В «мистическом союзе» душа со своим «я» превращается в объект эроса Единого и тем самым Единое любит самое себя и одновременно душу, возвысившуюся над самой собой. Таким образом душа, воспарившая к Единому, становится этим Единым.

При всем восхищении, которого достойны рассуждения Плотина, нужно отметить, что он никогда не говорит о Едином с позиций собственной личности. Значит, он говорит в безличных выражениях? Если угодно, и это уже отмечалось, Плотин дает понять, что Единое носит квазиличностный характер, так как оно пребывает «вне личности».

Но можно спросить: бытие «вне личности» сохраняет в Едином какие-то черты личности и если сохраняет, то в чем? Разумеется, для Плотина человеческое «я», поднимаясь силой эроса к Единому, не смешивается с ним в духе пантеизма. Но именно возвышаясь до Единого, «я» не может не потерпеть в конце концов крушения своей личности. Если Единое действительно «вне личности», то как может человек, двигаясь к нему, рано или поздно не исчерпать всего себя до конца, не растворить свою личность в ничто? Как уже отмечалось деперсонализацию человеческой души можно считать главной неплатонической чертой мышления Плотина. Но так же верно и то, что, согласно его построениям, чем больше душа и «я» человека приближаются к вершине «эротического» восхождения, тем ближе оказываются они к исчезновению собственной индивидуальности.

Уже у Платона человек должен жить так, чтобы утратить себя самого, даже не поднимаясь к Единому согласно учению Плотина, а достигая мира идей. Уже у Платона существует не личность, а индивидуальность человека – до тех пор, пока он пребывает на земле и, следовательно, в состоянии несовершенства (см. раздел 11.2). Погружение в экстаз происходит в эросе и в индивидуальном бессмертии, но к нему не нужно стремиться – его нужно преодолеть. По сравнению с Платоном у Плотина человеческая индивидуальность имеет еще меньшую ценность. Но, как говорит сам Плотин, ввиду того, что в «бегстве от одиночества в одиночество», в экстазе «мистического союза» достигается Единое, у того, что осталось от человека, нет больше

разума (λόγος) и мышления (νόησις) и тем не менее полностью остается он сам (ὄλος αυτὸς), если допустимо такое выражение. Захваченный или восхищенный, он молча входит в одиночество (ἐν ἐρήμο) и в то состояние, которое не знает тревог, и более не отдаляется от бытия Единого, но действует внутри его, оставаясь абсолютно замкнутым, тождественным своей неподвижности[294].

Плотин воспринял дуализм Платона через тексты Платона. И он мог утверждать, что душа способна на эротическую любовь, которая позволяет добиться «мистического союза» с Единым, но, достигнув этой цели, она не обретает, а теряет самое себя. В результате оба они, Платон и Плотин,

не особенно принимали во внимание ценность отдельной человеческой личности и сомневались, стоит ли отводить ей значительное место в их системах. В платоновском мире Идей личность совершенно игнорируется ‹…›. Исходную платоновскую систему делает столь трудной для восприятия именно ее безличностный характер и безжизненность мира Идей[295].

Значит, не только у Платона, как утверждалось ранее, но, как мы теперь видим, и у Плотина дело доходит до приводящей в замешательство недооценки человеческой индивидуальности, до полного провала персонализма.

И все-таки Платон и Плотин, каждый по-своему, показали, что эрос – достойный предмет для рефлексии. На первый взгляд может показаться странным, что у них обоих присутствует тонкий и развернутый анализ эроса, а также интерес к агапической любви. Не так давно это вызвало решительную полемику между Ристом и Нюгреном. К последнему мы вернемся в дальнейшем (раздел 11.4), а сейчас вспомним, что, как мы видели, эрос для Платона по своей природе имеет «даймонический» характер, т. е. является посредником между мирским и божественным и поэтому он не только приносит с собой лишения, но и парадоксальным образом полноту. Эрос у Платона – это динамика, заставляющая подниматься выше и выше к прекрасно-хорошему. Но есть ли основания утверждать, что эротическая динамика изливается от более прекрасно-хорошего к менее прекрасно-хорошему? Можно ли филологическими методами доказать, что платоновский эрос является как «восходящим», так и «нисходящим»?

Получить ответ на такого рода вопросы можно, например, из речей Демиурга к платоновском Тимее. Нельзя, разумеется, смешивать производительные и подражательные труды Демиурга с подлинно творческим деянием библейского Бога, приведшего мир к бытию из ничто (см. раздел 3.1). Но, может быть, верно, что для Платона мотивом, побудившим к действию мастера и отца вселенной Демиурга, была его bonum diffusivum – «излившаяся доброта»? Демиург, о котором Платон говорит в Тимее, «сплетает смертное с бессмертным» и, значит, предстает благим, «а тот, кто благ,.. не испытывает зависти» (Тимей, 29e; ср. Федр, 274a).

Поскольку Демиург благ и независтлив, он хочет, чтобы все вещи стали как можно более подобными ему и, следовательно, хочет, чтобы они были хороши. Но можно ли после такого утверждения заключить, что платоновским Демиургом движет именно «изливающийся» эрос?

Здесь нужно сделать еще один шаг вперед и попытаться, если возможно, обнаружить связь между учением о Демиурге в Тимее и учением об эросе-Эроте в Пире. Платон нигде в явном виде не утверждает, что Демиург испытывает любовь-эрос и под воздействием этого эроса творит добрые дела. В то же время нельзя забывать, что Платон как политеист признает множество богов и считает этих богов пылко влюбленными и щедрыми на добро. В Федре он заявляет, что Зевс, верховный правитель неба, «на крылатой колеснице едет первым, всё упорядочивая и обо всем заботясь (διακοσμῶν ἐπιμελούμενος). За ним следует воинство богов и гениев, выстроенное в одиннадцать отрядов» (246e).

В Государстве, отвергая буквальное прочтение мифологических рассказов, где слишком часто сообщается о малодостойном или вовсе не достойном поведении богов, Платон утверждает, что от них может исходить и действительно исходит только добро. Развивая в этом диалоге спор о том, что достойно богов и что можно, а что нельзя им приписать, особенно рассказывая молодым людям о мифологии, Платон вкладывает в уста Сократа слова о том, что они не должны верить, будто боги причиняют людям несчастья.

Ребенок не в состоянии судить, где содержится иносказание, а где нет, и мнения, воспринятые им в таком раннем возрасте, обычно становятся неизгладимыми и неизменными. Вот почему, пожалуй, более всего надо добиваться, чтобы первые мифы, услышанные детьми, самым заботливым образом были направлены к добродетели. ‹…› Для зла надо искать какие-то иные причины, только не бога (τον θεόν). ‹…› Когда говорят, что бог, будучи благим, становится для кого-нибудь источником зла, с этим всячески надо бороться: никто… не должен говорить об этом ‹…› Это был бы один из законов. ‹…› Бог – причина не всего, а только блага (Государство, II, 378d-e; 379b-c).

Все действия и явления, которые Платон безоговорочно относит к божественному (θεῖον) и к Демиургу, – благие. «Божественное же, прекрасно (καλόν), мудро (σοφόν), доблестно (ἀγαθόν) и так далее» (Федр 246e). Распространяется ли это и на Эрота, которого Платон в Пире не называет богом, а лишь полубогом, даймоном (гением)?

Как мы видели выше (раздел 11.2), Платон в Пире возлагает на Сократа задачу опровергнуть чрезмерные восхваления, возносимые его сотрапезниками по поводу превосходных качеств бога Эрота, заключающего в себе всё красивое и доброе. Между тем платоновский Сократ в рассказе об «откровении», полученном от Диотимы, именует Эрота даймоном, т. е. полубогом, а не богом, и приписывает его природе, промежуточной между природой божественной и человеческой, как положительные, так и отрицательные свойства. С точки зрения Платона, даймонам присуща неоднозначность, и поэтому он считает их способными не только на зло, но и на добро. Так, в Законах Платон рассказывает: бог Кронос, «будучи человеколюбив, поставил тогда над нами лучший род, род даймонов. Сами они с необычайной легкостью, не затрудняя людей, заботились о них и доставляли им мир, совестливость, благоустроенность и изобилие справедливости, что делало человеческие племена свободными от раздоров и счастливыми» (Законы, IV, 713d-e).

Платон отстаивал положительную сущность божественного и богов, положительную сущность Демиурга, частично положительную сущность стоящих ниже них даймонов. На основе этого обширного и тщательно проработанного учения Платона можно было построить и развить идею о положительной сущности эроса-Эрота, отнеся ее при соответствующих изменениях, например, к Единому, что и сделал Плотин. «Теплое течение» эроса, согревающее произведения Платона, столкнулось, естественно, с «холодными течениями», отклоняющими или сдерживающими его. В различного рода теоретизировании, которому подверглось платоновское наследие, одним из главных препятствий для восторженно положительной оценки эроса стало общепринятое употребление слов эрос и эротика, с которыми не всегда связывались благородные идеи, не говоря уже о практических действиях. Поэтому эти слова вместо того, чтобы выражать прекрасно и доброе, слишком часто обозначали неподобающие и отвратительные воззрения и поступки.

Возвращаясь к Плотину, отметим, что применительно к Единому он говорит не только об эросе, н о также об «эросе и эросе-к-себе» и к удивлению читателей употребляет еще и глагол ἀγαπᾶν. Действительно, он утверждает, что Единое «находится, можно сказать, в теснейшей близости с самим собой, как будто оно охватывает само себя (οἷον ἑαυτὸν ἀγαπήσας) и свое чистое великолепие, поскольку оно любит (ἠγάπησε); его существование происходит из него самого, ибо он неподвижен, и то, что он любит больше (το ἀγαπη τότατον), присуще его уму» («Эннеады», VI, 8, 16).

Можно ли из подобного текста заключить, что само Единое и стремящуюся к нему душу Плотин рассматривает не только в понятиях эроса, но и в понятиях агапы? При ближайшем рассмотрении оказывается, что можно. Но при этом Плотин дает понять, что между понятийными системами эроса и агапы существует непреодолимое различие. Очевидно, что Плотин не делает никаких усилий, чтобы прояснить свою манеру изложения. Он просто отбрасывает все трудности, связанные с использованием лексики, ранее не употреблявшейся ни в философском, ни в повседневном языке: в своих трудах он широко использует лексику, описывающую любовную страсть, а также добросердечие и великодушие.

Плотин полагал тотальность сущностей, включая божественные, целиком вовлеченнной в динамику, нисходящую сверху вниз, чтобы затем подняться снизу вверх. Таким образом он строит нечто, названное «александрийской схемой мира». Прямо цитируя Гераклита, Плотин рассуждает «о жизни внизу и о жизни наверху (ὀδόν τε ἄνω κάτω)» и тем самым изображает эманацию, «нисхождение» мира от Единого до мельчайших частиц материи и одновременно «восхождение» к божественному состоянию всего бытия, т. е. возвращение его к Единому. Единое, которое есть «эрос и эрос-к-себе», любящий себя самого, любит также свои действия, но в этих действиях оно любит опять же себя. Единое не может поднять свой эрос над собой, ибо над ним нет ничего, и не может поместить его под собой, ибо то, что ниже него, не является частью его. Это означает, что всё, что от Единого, что изливается из него, не любимо и не может быть любимо в нем и им как раз по этим причинам. Их мы уже называли в связи с аристотелевским Богом. Если Единое, т. е. «эрос и эрос-к-себе», выходит из своих пределов к тому, что не есть оно само, это означает, что Единое желает чего-то ниже него и тем самым опускается до утраты себя самого. Но в видении Плотина ничего этого произойти не может. Единое – это всего лишь совершенный «аутист».

Согласно Плотину, душа человека должна быть предметом любви Единого в «мистическом союзе», где Единое любит себя самого и эту душу. Но постоянно утверждается, что Единое в любви к душе, возвышающейся до него, любит в ней тоже себя самого. Поэтому у Плотина Единое, любящее только себя во всех вещах, не заботится о них – ведь они не суть само Единое. Отсюда следует, что «в мистическом союзе Единое любит человеческую душу с того момента, когда душа перестает быть душой».

Как мы убедились, плотиновский Демиург не испытывает любви к слепленному им миру, но только устраивает мир для некоего добра. Это добро представляет собой самую возвышенную форму эроса, описанного в Пире и Федре, и каким-то образом делает благими все вещи. Однако идея передачи добра отсутствует в пояснении, данном Плотином относительно восхождения эроса-Эрота. Если к этому добавить восхищение трансцендентностью Единого, то будет понятно, почему Единое Плотина не заботится и не может заботиться о реальных вещах даже в том смысле, в котором заботился о них платоновский Демиург, желая, чтобы они как можно более уподобились ему.

Иногда высказывалось предположение, что Плотин мог знать о христианском понимании агапы. Однако известно, что он осуждал и презирал гностиков и всех тех, кто призывал некоего спасителя помочь им избавиться от бед, в которые попали они сами. Мы знаем, что иногда Плотин приближался к агапе: он приписывал эросу нечто от агапы, и это позволяет считать, что философ не всегда резко отделял эрос от агапы.

Отцы Церкви были очарованы платонизмом. И это понятно: они обнаружили удивительные совпадения между, как они считали, самой возвышенной философской спекуляцией язычников и христианской верой (см. раздел 11.1). Платон и те, кто истолковывал и развивал его суждения, пророчески предвидели воплощение и самопожертвование Бога патриархов и Иисуса Христа. Почему бы не воспользоваться их трудами, когда стали очевидны их высокий теоретический уровень и авторитет Платона и его учеников? Почему бы не предложить убедительное доктринальное обоснование Символа веры, чтобы достойно отразить нападки мыслителей-язычников, не говоря уже о таких еретиках, как гностики, с осторожностью используя при случае их собственное оружие?

Появилась возможность, проявив немного изобретательности, приставить к «лестнице Иакова» «лестницу эроса-Эрота», задуманную Платоном и усовершенствованную медиа– и неоплатониками: можно было воспользоваться случаем и вписать сюда exitus a Deo и reditus in Deum[296]или что-то другими словами о происхождении от Бога и восхождении твари к Богу, т. е. о сотворении и домостроительстве спасения. Они предоставляют возможность «слияния» с Богом и, следовательно, «обожения» человека.

11.4. Платонизм и библейская экзегетика: ориген

Теперь, после Платона и Плотина, обратимся к Оригену, чьи труды совершенно необходимы для нашего исследования.

Мы извлекли из Библии то, что в разных ее книгах говорится о женщине и о любви; попытались «подвести итог» нашего исследования, углубившись, в частности, в такие темы, как эрос, агапа и личность, представленные на ее страницах, и изложив их в том виде, к каком мы можем воспринять из сегодня. Теперь, в каким-то смысле сделав выводы из выполенной работы, предполагаем, что среди многочисленных трудностей раскрытия библейского послания на эти темы, длившегося на протяжении столетий, «болевую точку» представляет собой встреча христианства с античной греческой философией, особенно с платонизмом. Эта встреча стала одним из интереснейших приключений западной мысли, но также и одной из самых грозных опасностей на почти двухтысячелетнем пути самопознания христианской веры. Одна из таких опасностей угадывается в трудах Оригена.

Климент Александрийский, Ориген, тоже из Александрии, а позднее Марий Викторин, Августин – вот лишь некоторые из великих христианских учителей, не отвергавших Платона – каждый, разумеется, на свой лад – равно как и его наследие, переосмысленное и переформулированное в так называемом медиа– и неоплатонизме. Теперь мы обращаемся к Оригену по той причине, что влияние его трудов или, если угодно, его «судьбы» было огромным и продолжительным. В последние полвека научный интерес к ним настолько возрос, что у Оригена сейчас найдется мало «соперников» в истории христианства. Его размышления необходимо рассмотреть прежде всего потому, что он стал первым, кто посчитал возможным совместить понятийную систему эроса с понятийной системой агапы.

Наш первый вопрос будет поэтому таким: каким образом для Оригена стало возможным утверждать о языковой взаимозаменяемости и смысловой равнозначности эроса и агапы? Столь дерзкое решение имело необычайные историческое последствия, но сейчас мы осмеливаемся утверждать, что оно определенно не способствовало пониманию подлинного смыла агапы, о которой говорится в Священном Писании Ветхого и в еще большей степени Нового Завета.

Вероятно, стоит отметить, что, когда мы обращаемся к учению об эросе Плотина, то перескакиваем примерно через пять столетий, отделяющих его от Платона; в эти пять столетий греческая философская рефлексия, естественно, не пребывала в состоянии летаргии. Поэтому представим – как уже часто были вынуждены делать – хотя бы эскиз эволюции платоновской традиции. Это необходимо не только для более точной ретроспективы спекулятивных построений Плотина, но прежде всего как введение к краткому описанию философии Оригена; ведь эта философия является, вообще говоря, узловым пунктом в процессе усвоения понятий эроса и агапы в истории христианской мысли.

Ориген родился и получил образование в Александрии Египетской, испытав ее могучий духовный и интеллектуальный потенциал. То был один из крупнейших городов древнего мира, главный посреднический центр в торговле между Востоком и Западом в эллинистическую и римскую эпохи, плавильный котел народов и религий. Там бурно развивались естественнонаучные, математические, филологические, исторические, философские исследования. В Александрии находилась первая и крупнейшая публичная библиотека античного мира. Во II–IV вв. н. э. там предпринимались самые значительные попытки обновления греческой философии.

В платоновский Афинской академии вначале в основном велись дискуссии относительно правильной интерпретации текстов основателя, но не оставались без внимания и другие течения философской мысли. Начиная с середины I в. н. э., затем в эпоху Плотина и Оригена и наконец в период поздней античности наследие Платона прошло через две фазы развития – медиаплатонизм и неоплатонизм. Самые прославленные представители первого – Плутарх, Апулей из Мадавры, Максим Тирский. Александрия наряду с Афинами, Пергамом, Эфесом, Смирной представляла собой один из самых влиятельных центров платоновского наследия также и в эпоху неоплатонизма. Помимо схоластического изучения произведений Платона, философы обсуждали важнейшие поставленные им проблемы, среди которых были и теологические. Нельзя забывать, что именно Платон ввел в философский оборот термин теология (Государство, II, 379a). Сохраняя почтительное отношение к религии, к божественному, к традиционным культам, неоплатоники шли дальше платоновских начал, глубоко осмысливали идею божественного, Бога, πρῶτος θεός. В этом направлении они стремились подчеркнуть трансцендентность Бога, но при этом соединить его с миром становления и материи. Высшее божество должно выходить далеко за пределы чувственного и даже постижимого, пребывать в измерении, превосходящем всё в мире, в совершенном, вечном, добром, прекрасном бытии. Более того, божество это, как мы наблюдали у Плотина, стремится превзойти и само божественное, само бытие, чтобы превратиться в немыслимое и невыразимое. Авторитет платонизма изливался из философских школ в самые широкие культурные слои, вводя в оборот термины, идеи, формулы, ценности, внедряя их в культуру и формируя таким образом саму forma mentis[297] интеллектуальной элиты.

В этом плавильном котле античного Средиземноморья, на пересечении культур и народов, каковым являлась Александрия Египетская, между 183 и 187 г. родился Ориген – два десятилетия спустя после Плотина, тоже египтянина, но, вероятно, родом из Ликополя. Существует авторитетное мнение, согласно которому «сейчас уже нельзя сомневаться в том, что Ориген был знаком с Плотином и что некоторое время в Александрии он был учеником Аммония Саккаса»[298].

Другие, столь же авторитетные исследователи ставят этот якобы непреложный факт под сомнение. В любом случае оба философа, пусть в разное время, принадлежали к александрийской школе неоплатоника Аммония Саккаса. Для нас интересно то, что Ориген и Плотин, почти современники, многим были обязаны платонизму, хотя каждый из них шел своим путем и преследовал свои цели, отличные от целей другого и даже противоположные им. Можно утверждать, что Ориген и Плотин представляют два направления платонизма, распространившихся во II–III вв. В целом они несовместимы друг с другом, но между ними существуют отдельные сходные черты.

Банально напоминать, что Плотин был язычником, а Ориген христианином. Но это позволяет подчеркнуть, что для первого абсолютное первенство занимала философия, понимаемая как образ жизни, тогда как для второго первенство и в жизни и в мышлении принадлежало не философии, а Священному Писанию.

Согласно Оригену, в Писании, которое есть слово Божие и слово Христа, ничто не случайно, ничто не бесполезно: каждое слово, каждая фраза имеет свой глубокий смысл, свою ценность, и всё должно быть исследовано и понято как в буквальном значении, так и – что важнее – в духовном. Как во Христе сочетаются человеческое и божественное начала, так и в Священном Писании, где всё подобно отзвуку речей Христа, есть буквальный смысл и есть духовный, причем духовный смысл несравненно важнее. Буквальный смысл относиться к земным реальностям, к солнцу, с которым мы можем соприкоснуться непосредственно – духовный смысл относится к небесным реальностям, которых мы можем достичь, но лишь постепенно. Первый, буквальный смысл доступен всем, даже необразованным, «простым» христианам; второй, духовный смысл, самый возвышенный и самый глубокий, достижим только для христиан, достигших высоких степеней в познании – для «совершенных».

При этом нужно обратить внимание на то, что, когда Ориген говорит о «наших Писаниях», «наших книгах», о том, что «у нас», о «списках в наших Церквах», он имеет в виду греческий перевод Ветхого Завета Семидесяти толковников (Септуагинту) в противоположность «Писаниям иудеев», «еврейским спискам», «спискам иудеев», тому, что «у евреев». Ориген слишком хорошо знает, что греческий Ветхий Завет происходит от еврейского оригинала, но в нем, наряду с книгами, отсутствующими в иудейском Писании, есть немало отличий от еврейской версии, а также от переводов на другие языки. Когда Ориген читает, цитирует, комментирует Священное Писание, он неизменно придерживается греческой Библии, используемой в Церквах, даже если Септуагинта отличается от еврейской Библии. Эту его позицию можно, вероятно, объяснить так: во всем Писании говорит Христос, но если Христос открыто явлен только в Новом Завете, написанном по-гречески, то это может означать, что только в Писании, переведенном на греческий, говорит Христос.

Ориген не читал по-древнееврейски, но не поэтому он не стремился понять – хотя мог бы, – чем именно различаются греческий и еврейский тексты, сравнив, например, варианты прочтения, представленные свидетелями работы Семидесяти. Для Оригена боговдохновенное Священное Писание – это греческая Библия, которой пользовались во Вселенской Церкви. Что касается Ветхого Завета, то Септуагинта есть и останется словом Божиим и именно этот текст следует почитать и толковать как таковое во всех его аспектах – вплоть до мельчайших деталей, до каждого слова. Если Ориген по поводу хотя бы одного глагола или существительного – или в крайнем случае двух – в греческой Септуагинте не мог утверждать, что это не слово Божие, то почему он обязан был думать, что слово Божие, в частности Ветхий Завет, – это исходный текст, написанный на родном языке агиографа – еврейском, а не греческом? Немного позднее мы увидим, каким образом этот «риторический» вопрос позволяет понять, как и почему Ориген разрешил проблему значения в системе понятий эроса и агапы. Но пока нужно сделать еще один шаг вперед.

Среди многих мотивов, лежащих в основе всей герменевтики Оригена и направляющих его экзегетическую практику, не последнее место занимает стремление структурировать общее видение реальности на двух уровнях – чувственном и умопостигаемом. Очевидно, что это чисто платоновская схема. Но при этом необходимо помнить, что платонизм является основой, а не вспомогательным инструментом теоретических предпосылок и гигантской практической работы в области экзегетики, теологии и апологетики, выполненной Оригеном. Можно согласиться с тем, что Ориген демонстрирует более близкое знакомство со стоицизмом, нежели с платонизмом. Но чтобы ответить на поставленный вопрос, достаточно признать, что Ориген в сфере эпистемологии придерживается платоновского дуализма, досконально знает произведения Платона, ясно об этом заявляет и пользуется платоновскими текстами с почтительным восхищением. Видение реальности в двух планах, чувственном и умопостигаемом, как уже говорилось, сложилось у него вследствие естественного «предпонимания». Как представляется, Ориген никогда не считал, что «предпонимание» может быть «предрассудком», но всегда был уверен, что оно не нуждается в каком-либо оправдании. Последовательное применение такого герменевтического подхода сыграло определяющую роль во всей его интеллектуальной работе.

Знание Оригеном Платона не походило на платонизм из популярной в его время эклектической mélange[299]. Как заметил авторитетный исследователь, «Платон для Оригена – вершина греческой мысли и человеческой мысли вообще за пределами откровения, по крайней мере в той форме, которую предлагал ему “медиаплатонизм”»[300].

Однако это утверждение неточно. В произведениях Оригена имеется примерно пятьдесят прямых цитат из Платона: 15 из Федра, 11 из Государства, 7 из Тимея, по 3 из Апологии Сократа, Законов, Филеба, по одной из Горгия, Теэтета и Пира (одна из этих цитат заслуживает специального исследования). Следует уделить внимание также многочисленным аллюзиям на тексты и отдельные аспекты учения Платона – здесь это, разумеется, невозможно. Пока лишь отметим, что явные ссылки на Платона в значительном количестве присутствуют в трактате Против Цельса, и причины этого обнаружить нетрудно.

Вначале, полемизируя с Цельсом, Ориген перепутал его с одним из двух знакомых ему философов-эпикурейцев с тем же именем. В ходе дискуссии он заметил, что его оппонент часто с большим почтением цитирует Платона, и предположил, что тот либо маскирует свою действительную принадлежность к другой школе, либо, сочиняя свое антихристианское произведение, уже отказался от учений, которых придерживался прежде. В какой-то момент дальнейшие ссылки на Платона заставили его признать, что Цельс – последователь великого греческого философа является всего лишь тезкой того Цельса, которого он посчитал эпикурейцем. Тогда Ориген удвоил свое усердие, дабы не упустить счастливый случай преподать уроки платонизма убежденному страстному платонику. В трактате Против Цельса Ориген не ограничивается демонстрацией своих глубоких познаний в платоновских текстах, но упоминает и некоторых медиаплатоников – Аристандра, Мойрагена, Плутарха. Предисловие к Толкованию на Песнь песней, к которому мы обратимся далее, он составил в виде шести разделов, т. е. аналогично введениям неоплатоников в трактаты Аристотеля – тогда это была довольно распространенная схема.

Ориген настолько проникся платонизмом, что находились ученые мужи, утверждавшие, что он, в сущности, не христианский мыслитель, а скорее философ-медиаплатоник. Это утверждение, пусть неплохо обоснованное, конечно, ошибочно. На самом деле, в противоположность предположениям Хуго Коха (Koch) и Ханса Йонаса (Jonas), своеобразный вклад Оригена в философию заключался не в том, чтобы предложить решения трех важнейших проблем платоновский традиции: отношение между умопостигаемыми сущностями; отношение между чувственным и умопостигаемым; способ постижения первоначала. На примере Оригена можно глубоко проникнуть в общую схему преемственности и разрыва с платонизмом, как это делают Рауль Мортли (Mortley) и Корнелия де Фогель (Vogel). С другой стороны, было бы чрезмерным упрощением превращать Оригена всего лишь в источник знаний о греческой философии.

Теолог и экзегет, экзегет и теолог, мистический теолог – ни одно из этих в общем верных определений само по себе не характеризует оригинальную, многогранную личность Оригена. Основой его curriculum vitae et studiorum[301] была твердая, сверкающая как алмаз христианская вера. Она вдохновила его на упорный экзегетический труд огромных масштабов не только по меркам древности, на уверенную в себе и одновременно пунктуальную апологетику, на смелые и в то же время утонченные богословские исследования. И эта вера впоследствии вдохновит его, сына мученика, с бесстрашием перенести последний приступ преследований и мучений, которые вскоре приведут его к смерти.

Именно сложность и уникальность этого удивительного человека, находившегося, как верно было сказано, «постоянно под знаком гениальности»[302], позволяют судить о его отношении к философии, которое первоначально, в полном соответствии с намерениями Оригена, было чисто инструментальным. Для Оригена философия была единственно средством и никогда целью его интеллектуального творчества и преподавательской деятельности. Как с понятным воодушевлением рассказывает один из его любимых учеников Григорий Чудотворец,

как изощренный знаток, находящийся в курсе всего и всё испытавший за свою долгую близость к философскому знанию, он стоял высоко и твердо и со своей вершины протягивал спасающую руку другим, словно вытаскивал из воды тонущих. Он тщательно отбирал и предлагал нам всё то, что истинно и полезно для всякого философа, и отбрасывал ложное, особенно если оно касалось сострадания и милосердия[303].

Оставив в стороне его личную осознанную иерархию ценностей, зададимся вопросом: какое место занимала в его сознании философия, прежде всего платоновская, причем даже помимо ее критического осмысления?

До Оригена подозрительности александрийских верующих по отношению к философии противостоял Климент Александрийский, самоотверженно пытавшийся разогнать страх, который они испытывали «как дети перед пугалами (μορμολύκεια)»[304].

В те времена было немало христиан, полагавших, что философия не способна принести никакой пользы вере и поэтому она считалась сомнительным занятием. Для Климента, как и для Оригена, философия не сводилась к вопросу о том, какие языковые средства лучше использовать, чтобы языческая интеллигенция[305] поняла проповедь и обратилась. Климент был совершенно искренне убежден, что для греков философия сыграла ту же роль, что для евреев Закон. Сам Логос сошел к нам для того, чтобы «весь мир стал Афинами и Элладой»[306].

Вспоминая своих учителей, Ориген цитирует слова Пантена, а не Климента. Правда, он вообще неохотно ссылался на христианских авторов – своих предшественников. Совпадений в суждениях Оригена и Климента меньше, чем разногласий. Оба они занимались философией и теологией, и в их построениях обнаруживаются как сходство, так и расхождения, в частности, в трактовке двух уровней христиан по схеме «простых» и «усовершенствовавшихся» с точки зрения учения об «уподоблении» (‛ομοιόσις) Богу и «обожении» (θεοποιήσις). Ориген никогда не ценил философию так высоко и не пользовался ею так активно, как Климент. Он искренне чтил философию и, считая ее лишь вспомогательным средством, всё же утверждал, что без философии было бы невозможно раскрыть тайны Священного Писания. Разве не сказал Платон, что «тот, кто не углубился в философию, не сможет компетентно ни о чем сказать» (Федр 53)?

Особого рассмотрения заслуживает понимание Климентом агапы. По этому поводу весомо высказался Андерс Нюгрен[307]. Он утверждал, что в конечном счете понятие агапы у Климента скорее всего соответствует тому, что Платон называл «небесным эросом». Подход Нюгрена в целом мы рассмотрим далее (раздел 11.6). Здесь же ограничимся замечанием, что Климент был склонен понимать агапу с позиций теоцентризма: он считал, что она исходит от Бога и ведет к Богу. Поэтому неверно утверждение Нюгрена, будто с его точки зрения любовь Бога к человеку находится на втором плане, после любви человека к Богу. Для Климента агапа – не желание, не пылкая страсть к любимому, она противостоит порокам и выражается в кротости, доброте, постоянстве. Агапу можно определить как «единодушие в предметах, касающихся разума, образа жизни и обычаев. Она заключается в сопричастности жизни, в преизбытке дружбы и привязанности в сочетании с благоразумной заботой о нуждах других»[308].

Подобное определение может покоробить. Где здесь парадоксальная трактовка агапы Павлом, где позор и безумие любви Бога, высшим проявлением которой стал крест Христов? Где любовь к врагам, грешникам, падшим? Климент считает человека чем-то божественным, утонченным, подобным Богу. Только подобное может любить подобное, и Бог не мог бы любить человека, если бы не находил в нем чего-то подобного Себе. В этом отношении у Климента обнаруживается столь сильное влияние Платона, что он задает вопрос: «возможно ли, чтобы нечто достойное любви не было любимо?»[309].

Представляется, что примерно так же мыслил и Ориген. Очевидно, что он ценил философию, но ценил по-своему. По мнению Оригена, философия может быть помощницей христиан, способствуя не только их интеллектуальному развитию, но и духовному росту, и без предоставляемых ею методов и средств он бы замедлился.

Философия действительно необходима для аллегорической интерпретации Священного Писания. Но метод интерпретации, применявшийся Оригеном, основывается не непосредственно на философии – в частности, не на трудах Платона.

Этот метод восходит к Филону Александрийскому, которого он считал в каком-то смысле своим предшественником, невзирая на различие религиозной принадлежности – христианской у Оригена, языческой у Филона. Но каким образом и в какой степени платонизм через посредство Филона усвоил Ориген?

11.5. Эрос и агапа: неверно понятый ориген

Для того чтобы понять основы учения столь многогранного и плодовитого христианского мыслителя, как Ориген, необходимо углубиться в его неутомимую работу над библейскими текстами. Это условие распространяется и на исследования по нашей теме. Размышления Оригена об эросе и агапе следует увязать с его экзегетикой и, что более важно, – с теми фрагментами его произведений, которые он посвятил Песни песней. К этой библейской «поэмке» (см. гл. 5) он еще в юном возрасте составил небольшой Комментарий в двух книгах, и об этом событии стоит упомянуть отдельно.

Какие мотивы могли побудить его почти в отроческом возрасте обратиться к этой библейской книжечке? Единственный сохранившийся ее фрагмент позволяет понять, что еще юный Ориген почувствовал всю сложность картины, изображенной в Песни, и это обстоятельство не лишено смысла. Он снова обратился к этой книге около 240 г., находясь уже в более чем зрелом возрасте. Тогда он продиктовал большой Комментарий в десяти книгах, из которого благодаря Эпитоме (краткому изложению), подписанной именем Прокопия из Газы, до нас дошли некоторые фрагменты. Сохранился также сокращенный и упрощенный, но всё же ценный латинский перевод, выполненный Руфином Аквилейским в самом начале V в.

Наконец, Ориген вернулся к Песни песней в третий раз в двух Гомилиях, из которых сохранился всего один фрагмент, но также, к счастью, полный латинский перевод, сделанный Иеронимом в 383 г. и посвященный папе Дамасию. Эти Гомилии, или Tractatus, как их назвал Иероним, Ориген «написал на простом языке, словно для младенцев с молоком на губах».

Это, в самом деле, не пространные тексты, столь характерные для Оригена. Как сказал Иероним, они выглядят как вкусный кусочек от кушанья, т. е. от большого Комментария к Песни песней, где тот, кто превзошел всех в толковании других книг Писания, превзошел самого себя.

Преисполненный вдохновения Ориген объясняет нам в Гомилиях, что «трудно найти человека, который, просмотрев все песни, собранные в Писаниях, был способен возвыситься до Песни песней».

Безусловно, мало найдется людей, способных подняться на высоты Песни подобно Оригену, и мы в этом еще убедимся. Но вместе с восхищением, которого он заслуживает, разве нельзя нам хладнокровно оценить результаты, достигнутые им в герменевтике? В большом Комментарии к Песни, написанном в соответствии с его общим экзегетическим методом, к двум принятым у Оригена уровням интерпретации добавлен третий или, точнее, один из двух обычных уровней разделен на два. Первый уровень экзегезы Оригена – буквальный, и на нем главные персонажи Песни именуются «супругом» и «супругой». Второй уровень, «духовный», включает два «подуровня»: христологический и такой, который можно назвать психологическим. На первом из них персонаж-мужчина интерпретируется как Христос, персонаж-женщина – как Церковь. На втором центральные персонажи библейского текста означают божественный Логос и человеческую душу. Еще Ипполит комментировал Песнь, полагая в «муже» и «жене» Христа и Церковь. Таким образом интерпретация, согласно которой главные действующие лица Песни понимаются как Логос и душа, представляет собой абсолютно новый подход, введенный в историю христианской экзегетики Оригеном.

Если в большом Комментарии к Песни несколько уровней прочтения выдерживаются на протяжении всего текста, то в Гомилиях применяется более простой метод, предполагающий один уровень прочтения – духовный: рядом с «супругом» Христом попеременно оказываются то Церковь, то верующая душа. Отсюда можно сделать вывод, что, согласно Оригену, в Библии имеются фрагменты, которые нельзя понимать буквально, и Песнь – один из них. Другой вывод состоит в том, что, по его убеждению, христологический и психологический смысл могут правильно понять только «совершенные» христиане или «гностики» [ «познавшие»], проникшие в глубину тайн священных писаний.

Ориген предостерегал от того, чтобы Песнь песней попала в руки «простецов», т. е. неподготовленных верующих, еще слишком привязанных к «чувственным» и «материальным» вещам и мало или вовсе не расположенным к «умопостигаемым» и «духовным» реальностям. По его мнению, ради сохранения самого Писания «простецов» нужно питать молоком, как детей (ср. Евр 5:12–14). Но почему Песнь песней – слишком тяжелая пища, которую можно давать только «совершенным»? Ответ Оригена: Песнь – опасный текст, и его не следует особенно рекомендовать.

И все-таки, почему книга из Священного Писания, слово Божие должно беспокоить и причинять вред? В Гомилиях о Песни Ориген задает нам просветительские вопросы и дает на них ответы, разъясняющие его позицию. Если этот священный текст воспринимать буквально и

не понимать духовно, то не окажется ли он выдумкой, сказкой (лат. fabulae)? И если в нем не заключено нечто тайное (aliquid… secreti), не окажется ли он недостойным Бога? Поэтому необходимо, чтобы тот, кто умеет понимать Писание духовно, или даже тот, кто не умеет, но желает научиться, должен приложить все силы, чтобы не жить по плоти и крови, чтобы стать достойным духовных тайн и, если говорить совсем смело, достойным духовного желания или духовной любви (cupidine vel amore) – ибо есть и духовная любовь. Как есть пища материальная и пища духовная, питье материальное и питье духовное, Так есть плотская любовь, исходящая от сатаны, и духовная любовь, берущая начало от Бога, и никто не может быть охвачен той и другой любовью: если любишь плоть, не постигнешь любовь духа. Если же презришь все материальные блага, не только плоть и кровь, но и деньги, имущество, даже само небо и саму землю – пускай пропадут и они – если всё, что пленяло твою душу станет для тебя ничем и тебя не будет удерживать любовь ни к какому пороку, тогда ты сможешь постичь духовную любовь. Всё это я сказал потому, что мне представился случай что-то сказать о духовной любви.

Как легко видеть, в Гомилиях Ориген говорит о Песни песней, которая, если понимать ее буквально, а не духовно, могла бы показаться простым «драматическим действом», т. е. представлением fabularum, недостойным Бога. Такой она была бы, если воспринимать ее только в буквальном смысле, а не в «потаенном». Буквальный смысл Песни – любовь во плоти, «потаенный» смысл – любовь в духе: только такая любовь может быть достойна Бога, а какая-то плотская любовь (quidam amor) исходит от сатаны. Итак, к Песни песней нужно подходить «духовно», иначе она станет недостойной Бога и вредоносной для души.

«Литературный жанр» Песни наводит на мысль о свадебном песнопении, или эпитоламе (см. гл. 5). Но разве в ней, спросим мы вместе с Оригеном, как бы за сценой не действуют и, может быть, не разговаривают друг с другом, помимо «супруга» и «супруги» также и другие персонажи? Ориген заявляет, что не может точно указать, кто эти другие персонажи. Но он предполагает, что, с одной стороны, это – девушки, сопровождающие «супругу», и с другой, – товарищи «супруга». Согласно Гомилиям, в Песни в четырех чинах выступают «два отдельных персонажа, мужчина и женщина, и два обменивающихся репликами хора – супруга поет вместе с девушками, муж вместе с товарищами» («Пролог», I, 1). Драматическое действие и эпитолама, сценические картины и персонажи в Песни посвящены любви. Но какой любви?

Вот здесь наконец мы сталкиваемся с проблемой греческой терминологии эроса и агапы в том виде, в каком ее понимает и толкует Ориген. Можно и, наверное, нужно удивляться тому, что, рассуждая о любовном лексиконе, Ориген не обращается к 1 Кор 13, к павлову восхвалению агапы, как это было сделано в нашей книге (раздел 9.5–6). В греческом Прологе к большому Комментарию к Песни Ориген изъясняется так: «Многие греческие мудрецы на тему эроса (περί ἔρωτος λόγου) [говорили, что… ]; однако Священное Писание, хорошо знающее о склонности людей предаваться пороку, ради самых немощных именует эрос агапой (τόν ἔρωτα… ἀγάπην καλεῖ) ‹…›. Но очень редко Писание говорит нам об эросе».

Таким образом, с точки зрения Оригена, отсутствие слова эрос и родственных ему, полное в Новом Завете и почти полное в Ветхом, было мотивировано – это мнение просматривалось и ранее – стремлением агиографов уберечь «самых немощных» (ἀσθενεστέρους) от падения в бесстыдство, если бы они обнаружили, что на страницах Писания говорится об эротической, или «плотской», любви. Восприятие Песни песней только на буквальном уровне стало бы неверным и даже вредным, поскольку оно возбудило бы у простецов то, что, следуя Платону, можно назвать вульгарным эросом. Агапическая лексика в Ветхом и Новом Завете, используемая в самых разнообразных текстах, созданных на протяжении многих веков, служит своего рода защитным покровом для соблюдения благопристойности, заботливо наброшенным, дабы предохранить слово Божие от непристойных двусмысленностей и не позволить превратить его в камень преткновения на пути добродетели.

Слова эрос и агапа отличаются друг от друга только разным резонансом, который они вызывают у непосвященных: агапическая лексика звучит пристойно и целомудренно, лексика, связанная с эросом, производит не столь чистое и достойное впечатление. По убеждению Оригена, «[та любовь], которая у мудрых мира сего называлась эрос, в более достойном словаре была названа (Священным Писанием) агапа (qui apud sapientes saeculi cupido seu amor dicitur, honestiore vocabulo caritatem vel dilectionem nominasse)».

Руфин Аквилейский в своем переводе позволил себе заполнить пропуски в ранее приведенном фрагменте этого текста, в том числе там, где говорилось: «многие» (πολλοί) греческие мудрецы, исследуя природу любви, написали о ней много и по-разному, иногда «в форме диалогов (etiam dialogorum stilo), стараясь показать, что именно сила любви (vim amoris) ведет душу к запредельной высоте небес (ad fastigia coeli celsa)»[310].

Кто же, как не Платон, среди греческих мудрецов исследовал любовь-эрос «в форме диалогов», более всего в Пире и Федре? Не Платон ли отождествил эрос с «восходящей» динамикой, ведущей человека на высочайшую вершину созерцания прекрасного и хорошего в себе (раздел 11.2), при котором множество христиан, включая Оригена, сумели прочитать у Платона о своем Боге?

Вопреки утверждениям Нюгрена у Оригена отсутствует «синтез» противоположных «оснований» христианского и эллинистического понимания любви, при котором достигается «абсолютное отождествление платоновского принципа эроса и христианского принципа агапы»[311].

Подводя итоги, М. Симонетти заявляет, что Ориген, напротив, «обработал данные из Писания и включил их в платоновскую интеллектуальную структуру, частично опосредованную иудео-эллинизмом (Филон). Его задачей было противостояние не только греческой философии, но также гностицизму и христианским течениям азиатского происхождения»[312].

Что касается темы любви, то, как следует из Комментария к Песни песней, у Оригена речь идет о слиянии платонизма и библейской экзегезы. При этом просматривается полная семантическая идентичность значений, понятных, по его мнению, из эротической терминологии Платона, с одной стороны, и из агапической терминологии Библии, с другой. Поэтому Ориген заключает: «Все написанное об агапе принимай как сказанное об эросе, ничуть не заботясь о самих словах; оба они обладают достоинством (eadem namque in utroque virtus ostenditur)». Но он этим не вполне удовлетворен и добавляет, что само Писание, «хотя и в редких случаях, но говорит о любви, используя слово эрос, оно это допускает и к этому побуждает (invitat atque incitat)».

Где же эти редкие случаи, когда Писание пользуется лексикой эроса, но при этом не заражает эротическими чувствами? Как отлично известно Оригену, этого нет в Новом Завете, а в Ветхом такая лексика встречается только три раза – в Книге притчей (4:6) и в Книге премудрости (3:9; 8:2).

Следует уточнить, что, как сейчас принято считать, в Книге притчей содержится материал, формировавшийся на протяжении столетий, и в своем нынешнем виде она возникла не ранее II в. до Р. Х. Перевод Семидесяти толковников значительно отличается от масоретского текста и содержит существенные дополнения. Конечной точкой двух традиций следует поэтому считать два текста – еврейский и греческий, а самой древней и «историчной» традицией – греческую. Книга премудрости, напротив, является последним, самым поздним произведением в Ветхом Завете, она написана непосредственно по-гречески неким евреем из диаспоры, жившим в окружении греческого языка и знавшим греческую философскую терминологию, особенно присущую стоикам. Этот автор, имя которого нам неизвестно, жил, вероятно, в космополитической Александрии и принадлежал к последнему поколению перед пришествием Христа. Но, в совершенстве владея греческим, он мыслил не в греческом духе – его духовной родиной всегда была религиозная традиция Израиля. Здесь необходимо напомнить, что Книга премудрости не вошла в Библию Израиля как раз потому, что была написана не по-древнееврейски. Христианские Церкви поместили ее в число боговдохновенных, или «канонических» книг; одной из первых среди этих Церквей была Католическая, включившая Премудрость в Библию наряду с другими «второканоническими» книгами.

Первый из двух библейских стихов, на которые ссылается Ориген (оба они из учительных книг), таков: «Не оставляй ее, и она будет охранять тебя; люби ее (ἐράσθετι αυτῆς), и она будет оберегать тебя» (Притч 4:6). Второй – «Я полюбил (εφίλεσα) ее [премудрость] и взыскал от юности моей, я пожелал взять ее в невесту себе, и стал любителем (ἐραστής ἐγενόμεν) красоты ее» (Прем 8:2).

Насколько известно, среди древних христианских авторов Ориген был первым, кто процитировал Притч 4:6 и Прем 8:2. Это он сделал в своих трактатах, но почти никогда не делал в проповедях, за исключением двух Гомилий о Песни, где Притч 4:6 приводится дважды. Это «очевидный знак того, как он должен был сознавать возможность неправильного понимания и замешательства, которые могли вызвать [эти отрывки] у плохо подготовленных слушателей»[313].

Правды ради надо сказать, что оценка Оригеном этих двух стихов связана также с интерпретацией премудрости, о которой повествует Библия. Он относит Премудрость ко Христу и самого Христа именует Премудростью Божией. В связи с этим следует вспомнить размышления Платона о красоте как о начале, приводящем в действие динамику эроса-Эрота, о чем говорится в Пире (раздел 11.2). Тогда становится понятен смысл риторического вопроса, поставленного Оригеном в Комментарии к Евангелию от Иоанна: «Что сказать о Премудрости, которую сотворил Бог в начале пути своего накануне дел своих (Притч 8:22), которыми Отец был доволен, радуясь их многоразличной умопостигаемой красоте, доступной лишь умным очам, красоте, побуждающей к любви (эросу) и заключающей в себе божественную небесную красоту»?

Как отмечалось выше, еще Климент соединил платоновский эрос с агапой и одновременно с идеей познания. Но именно Ориген стал утверждать, что Христос есть сама Премудрость и поэтому Премудрость заключается в том, что Христос есть красота, и поэтому красота заключается в том, что сам Христос-Премудрость оправдывает чрезмерное восхищение Оригена стихами Притч 4:6 и Прем 8:2. А ведь совмещение эроса с красотой – характерно именно для Платона, как мы это видели в его Пире. Если, согласно Оригену, язык эроса оправдан в христианской жизни в силу многообразной связи между Христом, мудростью и красотой, то, значит, Ориген устанавливает эту связь во всей ее глобальности также и в силу связи между эросом и красотой, исходящей от Платона.

При рассмотрении трудов Плотина (раздел 11.4) мы обратили внимание на то, как этот философ воспринял от Платона и развил динамизм связи эроса с красотой и, следовательно, с божественным началом. Историк христианства Вернер Байервальтес (Beierwaltes), на которого мы уже ссылались, точно проследил движение платоновской волны не только от Платона до Плотина, но также до Прокла, а затем до Псевдодионисия Ареопагита. Теперь пройдем по этому следу и выясним, каким образом линия, соединявшая Платона, Плотина и Прокла, дошла до Псевдодионисия, не миновав прежде и Оригена. Ведь это Ориген, как мы видели, предоставил христианское гражданство платоновской связи между эросом и красотой и тем самым довел эту связь до божественного начала во Христе. Такое взаимопроникновение продолжится у Псевдодионисия. Он переосмыслит его вместе с философией созерцания Прокла, и результаты его размышлений волнами дойдут до Максима Исповедника и Иоанна Скота Эриугены, потом до Николая Кузанского, Марсилио Фичино и далее до Эдит Штайн.

Вернувшись к нашей основной теме, еще раз подчеркнем, что Ориген сумел приручить язык эроса и в смысловом плане уравнять его с библейским и христианским языком агапы благодаря Платону. Так же благодаря этому греческому мудрецу и философу, посвятившему себя более всего эросу, он смог выстроить триаду «Христос-премудрость-красота», утвердив ее на совершенном смешении божественного и человеческого у Христа.

Как мы убедились, боговдохновенное Писание для Оригена – это Библия на греческом языке, используемая во Вселенской Церкви, и в ней, по его мнению, ценна каждая, даже мельчайшая, деталь. Но в этой греческой Библии для обозначения любви обычно не используется лексика из области ἔρως/ἐρᾶν, и только в отношении премудрости один раз было сказано «люби ее» (ἐράσθετι αὐτῆς), а во второй раз повествователь говорит, что влюблен в нее (ἐραστής). На таком вот ничтожном основании Ориген отваживается на свои экзегетические выводы и предпринимает рискованную инициативу, опираясь на собственное «предпонимание» Платона. Для него не представлял трудностей тот факт, что в Священном Писании наблюдается огромная количественная диспропорция между употреблением слов из области ἀγάπη/ἀγαπᾶν (и даже φιλία/φιλεῖν) и очень редким появлением слов из лексической группы ἔρως/ἐρᾶν. Наоборот, он приложил большие интеллектуальные и эмоциональные усилия, чтобы выставить на передний план еле заметные следы эротической лексики в Писании, словно не замечая хрупкости, если не сказать объективной несостоятельности своего толкования.

В Прологе Комментария к Песни Ориген согласно переводу Руфина Аквилейского (этот фрагмент мы перевели заново) совершенно невозмутимо заявляет: «Неважно, говорится ли, что Бог любим эротической любовью (utrum amari dicatur) или агапической (aut diligi), и я не собираюсь кого-либо обвинять за то, что он, следуя Иоанну, называет Бога ἀγάπη (caritatem) или называет Его ἔρως (amorem)».

Вместе с этим решением Ориген берет на себя огромную ответственность, впервые безоговорочно определив, что Бог Иисуса Христа есть эрос, тогда как в 1 Ин 4:8 сказано, что этот Бог есть агапа. Тем самым Александриец идет дальше Нового Завета (см. разделы 11.7–8), позволяя себе это с отвагой, за которую ему будут благодарны потомки, но мы сегодня оцениваем этот ход невысоко, принимая его с сожалением, если не отвергая вообще. Поддержку своего тезиса Ориген усиленно стремится найти еще в одном соображении. Не привлекая библейских цитат, он добавляет: «Помню сверх того, как один святой по имени Игнатий сказал о Христе: “Мой эрос распят” (ὀ ἐμός ἔρως ἐσταύροται) – и я не считаю, что за это он достоин осуждения».

В 1918 г. Адольф фон Гарнак заявил, что здесь Александриец впал в заблуждение. Игнатий Антиохийский (о нем Ориген упоминает в одном из писем, написанных между 110 и 130 гг.), когда его везли в Рим, где он принял мученическую смерть, в своем письме римлянам не утверждал, что Христос – это его эрос и что якобы был распят его эрос-Христос. При анализе всего высказывания в его непосредственном контексте можно установить, что слово эрос означает там страсть, плотскую похоть, которая для Игнатия, стоящего на пороге мученичества, теперь распята в нем самом. Полная подлинная фраза из письма Игнатия римлянам выглядит так: «Пишу вам живой, желая (ἐρῶν) умереть. Мое желание (ἔρως) – распятие, и не пылает во мне больше пожар любви к материальному миру (ὁ εμὸς ἔρως εσταύροται, καὶ οὐκ ἔστιν ἐν ἐμοὶ πῦρ φιλοϋλον)».

Едва ли по поводу Игнатия Адольф фон Гарнак ошибся. Подводя итог рассмотренному выше, констатируем, что Ориген удовлетворился малым числом аргументов, найденных в Библии Семидесяти толковников, которую он, кстати, мудро подверг христологической герменевтике. Но к ней он приложил не библейский и по меньшей мере двусмысленный текст Игнатия Антиохийского, и мы вновь настойчиво задаем вопрос с целью добраться до сути ответа: достаточно ли всего этого, чтобы объяснить новаторское решение Оригена семантически уравнять лексику ἀγάπη/ ἀγαπᾶν с лексикой ἔρως/ἐρᾶν?

Прошло три или четыре столетия после появления греческого перевода еврейской Библии и примерно полтора столетия после последней редакции текстов, включенных в канон Нового Завета. Может быть, устойчивость мощных ограничений и запретов, наложенных авторами входящих в них произведений в отношении эротической лексики, запретов, с которыми были согласны как иудеи, так и христиане вплоть до времени Оригена объясняется какими-то другими причинами, им указанными, но в явном виде не описанными?

Оригеном постоянно владела неудержимая воля к ортодоксии. Он постоянно противостоял языческим философским системам, всегда боролся с гордыней учителей-гностиков, посвятил себя неутомимому изучению и преподаванию Писания и подчеркивал при этом совместимость и преемственность наставления Ветхого и Нового Завета, твердо придерживаясь правил ecclesiastica praedicatio[314]. Он сознавал, что если ошибается в проблемах любви, то ошибается во всем вероучении и в жизни. Значительный поворот в подходе к словарю любви он произвел без тревог и сомнений, но со слабой и, вообще говоря, зыбкой аргументацией. Есть ли достаточная вероятность в том, что он сделал это с чистой совестью и вдохновлялся какими-то другими мотивами, помимо им изложенных?

Пытаясь понять установленную Оригеном связь между Христом, мудростью и красотой, полезно обратиться к Платону. На этом пути уместно также вспомнить, что в платонизме, а затем в медиа– и неоплатонизме было выработано и достигло расцвета облагороженное понимание эроса. Нам хотелось подчеркнуть, что речь идет о великом наследии, которое с умозрительной мощью и удивительной систематичностью было прославлено Плотином. Если даже не принимать во внимание, что Ориген желал подчиниться строжайшей христианской ортодоксии своего времени и своей Александрии, но что при этом он сознательно, хотя и неосмотрительно подчинился платонизму, то по крайне мере можно сделать такое предположение: он сознавал положительное значение усвоенного из платоновской традиции понимания эроса как «восходящей» и «нисходящей» динамики, не только «жаждущей», но и «изливающейся». Ориген, естественно, не смог сделать из эроса полный эквивалент агапы, но смог, как мы убедились, установить семантическое равенство и терминологическую взаимозаменяемость ἀγάπη/ἀγαπᾶν и ἔρως/ἐρᾶν при небольшом изменении их значений.

Для Оригена христианский Бог – это Личность, тогда как для платоников бог, тот самый «первобог» не имел ничего общего с тем, что можно было бы определить как личность. Вспомним, что Единое у Плотина находится вне субъектности и, следовательно, вне всего личного, даже если оно «действует так, что это предполагает наличие в нем аналога активного отношения между божественным и остальной вселенной»[315].

Ориген, по-видимому, помнил о платоновском Демимиурге, когда утверждал, что вовсе не ошибочно называть христианского Бога эросом. Это утверждение поддержал Рист, в своей критике Нюгрена, полагавшего, что эрос у Оригена всегда и только «восходит»[316]. Несомненно, Ориген как христианин веровал в любовь или, точнее, в личного Бога-агапу. В то же время его вдохновляли в этой связи произведения Филона, обычно рассуждавшего о Логосе в терминах платоновского Пира. Ориген, безусловно, знал и использовал труды Филона и мог найти в них фрагменты, навеянные Пиром. Но в Гомилиях и в Комментариях к Песни песней, повествуя о «супруге» как символе Логоса, он мог следовать христианскому преданию, не обращаясь к Филону.

Христианский Бог не только субъект, являющийся личностью и в этом качестве испытывающий личную агапическую любовь, но и трансцендентность. В платоновской традиции божественное пребывает «вне бытия» (ἐπέκεινα τῆς οὐσίας). Это выражение применительно к христианскому Богу использовал еще Климент. Ориген последовал ему, но нельзя исключить, что он заимствовал эту формулу у философского синкретизма своего времени. В одном полемическом фрагменте своего труда, направленного против платоника Цельса, Ориген лишь намекает на нее, здесь же, как и в других местах, он непосредственно ее приводит. Однако обычно, когда он прибегает к Иоаннову именованию Бога любовью (агапой), оно, как представляется, не противоречит платоновскому богу «вне бытия». Платон утверждал, что «творца и родителя этой Вселенной нелегко отыскать, а если мы его и найдем, о нем нельзя будет всем рассказывать» (Тимей, 28с).

Эта максима, утверждающая непостижимость божественной сущности, передавалась от одного философа к другому и широко распространилась в медиаплатонизме, из которого спустя некоторое время ее охотно заимствовали христиане. Известно также, что христианские авторы от Иустина до Климента Александрийского и даже вплоть до Кирилла и Феодорита постоянно цитировали одни и те же платоновские тексты, извлеченные из кратких изложений философов-медиаплатоников. Ориген не был исключением из этой традиции: в числе бесчисленных атрибутов Бога он называл как его непостижимость, так и благость, а следовательно, агапическую любовь или, точнее, говорил, что она и есть Бог. Будучи представителем апофатического богословия, он однако не отвергал указанных философами божественных атрибутов, которые обнаруживал в тексте Библии. Среди этих философов первое место занимали платоники.

Можно предположить, что Ориген, извлек платоновскую формулу о божественном как находящемся «вне бытия» (ἐπέκεινα τῆς οὐσίας) из синкретической философии своего времени. Без всяких натяжек он, вероятно, думал, что эрос – если считать, что он в соответствии с идеями Платона находится на предельной высоте, – изливается (bonum diffusivum) и может представлять собой то, что пребывает вне и выше бытия. Но если это так, то мы столкнемся с проблемами, поставленными Платоном и вслед за ним Плотином: платоновы темы – это толчок, побудивший Демиурга создать вещи, и «нисходящий» характер эроса наряду с «восходящим»; темы Плотина – переосмысление наследия Платона применительно к Единому как эросу к себе и в себе, причем «к себе» в его действиях и поэтому как к динамике, помещающей эрос в замкнутый круг «восхождения» и «нисхождения» всего космоса сущностей.

Добравшись до этого пункта, мы можем опустить антропологический поворот размышлений Оригена, создающего симбиоз Священного Писания и платонизма, языка эроса и языка агапы. Мы оказываемся возле «испытательного стенда» антропологии, где пересматриваются все договоры, заключенные с библейской герменевтикой и с философскими мудростями. При всем восхищении Александрийцем и полном его понимании создается впечатление, что кое в чем он все-таки повинен: он не избежал заражения дуалистической установкой платонизма и вытекающей из нее подозрительностью к сотворенной вселенной, и можно даже сказать – ее обесценивания.

Не следует, естественно, делать из оригеновского платонизма козла отпущения за все его ошибки: достаточно сослаться на логичность, с которой Александриец разрабатывает антропологические темы, что, кстати, свойственно большой части святоотеческого наследия. Достаточно вспомнить хотя бы его размышления о теле, воздержании, браке и особенно о женщине.

По меньшей мере необходимо признать противоречивость суждений Оригена по поводу женщины. С одной стороны, в них отразились предрассудки, определяемые как «маскулинистские», вовсе не чуждые эпохе, в которой он жил. В то же время в этих суждениях есть оценки, отвергающие привычные схемы на основе библейских свидетельств.

В трудах Оригена в отношении женщины, вообще говоря, часто используются такие слова, как приниженность, негативность, слабость, плоть, грех, похотливость; в отношении же мужчины – превосходство, сила, позитивность, доблесть, воздержание, ум. Можно долго перечислять стереотипы такого рода, но можно также привести в защиту Оригена удивительные похвалы, адресованные женщине: в вере и духовной жизни она, по его разумению, значит совсем не меньше чем мужчина. Но тут Ориген в целом не возвышался над культурой своего времени. Священное Писание может ему помочь, но теоретические предпосылки, с которыми он его читал и интерпретировал, не поколебали его глубоких убеждений. Поэтому Ориген не достиг, на наш взгляд, согласия с новозаветной идеей агапы, которую мы рассмотрим позднее (разделы 11.7–8). Парадоксальное следствие, выводимое из произведенного Оригеном семантического уравнивания эроса и агапы, состоит в слиянии или, точнее, в смешении этих понятий, что позволяет говорить о любви как о даре Творца, пребывавшем в человеческом существе с самого начала: он заключен в разумной душе и начинает проявляться при достижении половой зрелости. Поэтому эрос-агапе охватывает и тело, и разум и выражается при их созревании, т. е. лишь после выхода из детства, когда человек начинает различать добро и зло, когда naturalis amor[317], представляющая собой движение души, еще не в состоянии вызвать incendium[318] в членах и плотское сладострастие, возбудить бурную страсть. Вследствие этого, согласно Оригену, в детском возрасте не руководимое мудрыми наставниками чтение произведений на тему эротической любви не приносит ни пользы, ни вреда и не способно направить естественное рвение к лучшему, которое есть Христос-Премудрость. Вот почему нельзя давать в руки подросткам и юношам Песнь песней, так же как нельзя давать ее в руки простецам.

Итак, круг замыкается: у Оригена библейское и христологическое слияние-смешение эроса и Агапы происходит в области антропологии – в нем участвуют тело, ум, дух. В плену этого ложного понимания эроса и агапы человек пребывает с подросткового до зрелого возраста.

Аналогично, верующий может возвыситься с уровня «начинающего» до уровня «совершенного» и дойти до уровня Христа-Премудрости, до жизни в Святом Духе. Тогда, по мысли Александрийца, будет не только позволено, «но прямо предписано самим словом Писания обратиться к эросу, не опасаясь затруднить понимание».

В одном «репрезентативном» тексте Ориген делает вывод: «Не думай, что ‹…› тело создано для половой связи. Если хочешь узнать главную цель, для которой создано тело, слушай: [тело создано] для того, чтобы быть храмом для Господа и чтобы душа, чистая, благословенная и усердно чтущая Святого Духа, стала служительницей Духа, который в тебе».

По поводу термина агапа можно утверждать то, что о нем говорит один очень известный словарь. Начиная с послеапостолького времени (от себя добавим: до Оригена) он обозначал «любовь к человеку Бога и Христа, братское милосердие христиан; использовался преимущественно взамен слов эрос по причине нежелательных ассоциаций, связанных с этим последним, и филия, означающего равенство между друзьями»[319].

После Оригена уже так не будет – вследствие произведенного им смешения платонизма и библейской экзегезы, пущенного в оборот в христианской ойкумене на Востоке и Западе. Это позволяет отнести к нему, несколько изменив, чеканную формулировку Марсилио Фичино о Псевдодионисии Ареопагите: «Origenes: christianus simulque platonicus»[320][321]. Но так было и в культурной сфере, где эта, безусловно благородная, «эллинизация» идеи агапы превзошла радикальную «христианизацию» идеи эроса в том виде, в каком она была выработана греческими мыслителями, в частности в платоновской традиции.

Нужно также учитывать, что возвышенный Платоном языческий эрос-Эрот, ставший началом и концом вселенной у Аристотеля и подвергнутый позднее мистическому испытанию Плотином, привел к довольно беспорядочной сексуальности в повседневной жизни. Она совершала свои радетельные ритуалы на празднествах, вспоминала пикантные истории из мифологии, распространяла священную проституцию в храмах. Однако эрос всегда был и оставался природным импульсом, он укреплял людей в этой жизни, кончающейся смертью, и вместе с тем был изначальной элементарной формой религиозности, в которой чувственная дрожь в своей наивысшей стадии становилась экстатическим наслаждением.

Но любовь, понимаемая по-библейски и по-христиански, во всем своем многообразии, а значит, и как эрос заключает в себе и межличностные отношения и, значит, связь между «я» и «ты». В этом случае также и действие направляется этим восприятием, т. е. осознанием себя как «я» – иначе невозможно видеть в другом другого, в ближнем ближнего каждому. Христианская любовь несовместима с вневременной идеей человека, она обращена к конкретному человеку, к человеку в истории, обращена к человеческой личности. Если синтезировать общий смысл многообразных трактовок любви греческими философами, не искажая пеструю греческую концепцию любви и сопоставляя ее с христианской, вспомним следующее.

Христианская любовь направлена на личность как личность – греки любили личность как предмет. Строго говоря, их любовь никогда не была любовью к личности, но только к вещи. Она устремлялась не к духу, а к материи, руководствуясь старыми и опасными девизами. В языческой любви личность в принципе играет столь малую роль, что редко встречающаяся тяга к ней стоит на самой низкой ступени иерархически расположенных форм эроса. Любовь к личности должна сразу возвыситься до более широкой любви, удаленной от конкретной личности, до абсолютной реальности и безличного характера Идеи. Любовь как самоотдача и самопожертвование ради другой личности просто немыслима. Не только жертвы Ахилла ради Патрокла, но и Алкестиды ради Адмета и Кодра ради афинян были бы абсурдны, если бы к ним не побуждала любовь к славе[322].

Здесь стоит вспомнить слова Тертуллиана о том, что общего у Афин и Иерусалима, между портиком сада Академии и портиком храма Соломона. Вероятно, такой резкий христианин, как он, мог бы сразу ответить, что ничего общего между ними нет: есть или языческий эрос без личности или библейская, а особенно новозаветная, агапа с личностью. Но данную проблему следует тщательно рассмотреть, а для этого нужно оценить достоинства и ограниченность трудов Андерса Нюгрена об эросе и агапе.

11.6. Проблематика агапы в новое и новейшее время

Для откровенного и органичного рассмотрения темы эроса и его соотношения с агапой, а значит, и с личностью, необходимо прежде исследовать современный подход к проблематике агапы.

Нужно признать: человеком, который откликнулся на безотлагательную потребность избавить от «вавилонского греха» двусмысленности христианскую идею агапы, стал, несомненно, Андерс Нюгрен. Его книга Эрос и Агапа, несмотря на присущие ей слабости, является своего рода классикой христианской мысли. Главное положение Нюгрена, на которого мы уже не раз ссылались, сводится к следующему: существует неустранимое противостояние между христианской идеей, обозначаемой, так сказать, «техническим термином» агапа, и греческой идеей эроса, которой она противостояла с самого начала. Более того, если, согласно Нюгрену, классическое изложение идеи эроса дал Платон, то парадигматическое определение агапы мы находим у Павла. Вопреки всем историческим изменениям, которые претерпела христианская агапа, в частности вступая в контакт с античной концепцией любви, отраженной в платонизме, она всегда отличалась характерными признаками, представленными Нюгреном в виде точной, тщательно проработанной схемы. Именно они отличают христианскую агапу от греческого эроса, обнаруживая их противостояние без какой-либо возможности посредничества или компромисса.

Греческий языческий эрос – это: желание; эгоцентрическое стремление к самоутверждению; не спонтанность, а мотивированность, заданность красотой и, следовательно, качеством или ценностью предмета любви; в его самой благородной форме – тяготение к возвышенному; завоевание собственного бессмертия и самоосвобождения. В принципе это путь человека к божественному и, как следствие, это любовь, где Бог или божество – только объект, созданный по образу человека.

Напротив, христианская агапа, согласно Нюгрену, это милосердие; великодушная самоотдача; самоотверженность, ищущая пользы не для себя, а для другого; не путь человека к божественному, а путь Бога к человеку, ибо прежде всего сам Бог есть агапа; как следствие, это дар Бога человеку и в человеке; самопожертвование, понуждающее отдать свою собственную жизнь, чтобы получить возможность обрести ее; любовь, не мотивированная ценностью объекта, но спонтанная, свободная, возвышенная, бьющая ключом, как вышедший из берегов поток, обращенная и на «добрых», и на «злых».

Эту концепцию, изложенную здесь в весьма общих выражениях, Нюгрен развивает и аргументирует в своей сложной и утонченной книге, пока единственной, которая, насколько нам известно, осмелилась охватить и памятники греческой мысли (от мистерий через Платона до Плотина и Прокла), и Новый Завет (от синоптиков через Павла до Иоанна), и древних христианских мыслителямей (от апологетов и гностиков до Августина) и затем – Средние века до Возрождения с трудами Марсилио Фичино. Внушительный том Эроса и Агапы завершается тем, что Нюгрен называет «коперниковой революцией», совершенной Лютером. Тот, согласно Нюгрену, первым в истории христианства постиг решительный теоцентризм павловой агапы во всей его чистоте и тем самым разбил синтез эроса и агапы на основе идеи милосердия, порожденной гением Августина и потому сделавшейся непреложной для католической традиции.

Пункт за пунктом разобрать монументальное произведение Нюгрена – задача необыкновенно трудоемкая, хотя уже раздалось немало критических голосов. С течением времени предпринимались попытки углубить рассмотрение представленных им отдельных тем, но у Нюгрена оставался гигантский объем его магматической материи. Сегодня выводы этого произведения проверяются новыми научными данными, но оно сохранило привлекательность неожиданного открытия, привлекая также и логичностью – при нечеткой общей структуре с избыточными деталями. Вместе с тем книга скомпонована, можно сказать, геометрически, и это помогает ей оставаться красноречивым и провокационным вызовом, заслуживающим того, чтобы возвращаться к нему снова и снова.

Но действительно ли платоновская интерпретация эроса, как утверждает Нюгрен, отражает взгляды, характерные для всей античной Греции?

В предыдущем разделе мы убедились, что эрос в понимании этого слова греками не всегда означал побуждение к возвышенному: он мог носить и эгоцентрический характер, выражая стремление человека к самоосвобождению. Мы видели сложность интеллектуальных построений Платона, а также его последователей, развивавших мышление об эросе в сторону агапы. Вероятно, по отдельным признакам эроса, понимаемого, согласно платоновской трактовке, как благое и плодотворное излияние, такие выдающиеся христианские мыслители, как Климент Александрийский и Ориген, без достаточных на то оснований разглядели в нем нечто близкое к христианскому понятию агапы. Ориген пришел поэтому к мысли, что Бога, христианского Бога допустимо именовать как агапой, так и эросом.

На вопрос о том, совпадает ли такая точка зрения с новозаветным откровением, мы попытаемся ответить в следующих разделах. Но является ли идея любви, выражаемая типично христиански термином агапа, абсолютно новой в истории мировой культуры? Как достаточно подробно будет рассмотрено позднее (разделы 11.7–8), Бог христианства, безусловно, не есть «Бог эроса», но – «Бог любви (ἀγάπη)» (2 Кор 13:11). Изначальная и последовательно нормативная формула агапы – не та, которую Нюгрен, добрый лютеранин, вдохновившись словами Павла, заключил во взрывчатую и символическую формулу «агапа креста». По мнению Нюгрена, греческое понятие эроса вступило в неразрешимое противоречие, в непримиримый конфликт с понятием агапы, присущим «переоценке всех ценностей», которая, как полагал Ницше, и есть христианство. Разного рода попытки согласования эроса с агапой, довольно эффективные или неумелые и даже пагубные, предпринимавшиеся христианскими авторами, за исключением Лютера, – все они были, продолжает Нюгрен, отражением того, что Гарнак назвал «эллинизацией христианства».

История идеи любви, однако, не сводится к удивительной, но всё таки «территориально ограниченной» судьбе встречи-столкновения древнегреческой мысли и христианства. Сейчас, на исходе Новейшего времени, в период постмодернизма и так называемой глобализации, нужно взглянуть и на другие великие мировые религии и на разнообразные культуры. Нужно учесть и тот факт, что А. Нюгрен – не «парвеню», не историк-импровизатор теологии и философии. В книге Эрос и Агапа, являющейся его самым значительным произведением, он излагает результаты своего замечательного интеллектуального путешествия. Судьба его произведения не ограничилась рамками протестантизма (где ею, воспользовался, к примеру, Пауль Тиллих) – с ней полемизировал и Карл Барт в своей Церковной догматике (Kirchliche Dogmatik)[323].

Наряду с книгой Андерса Нюгрена Барт ссылается и на работу Хайнриха Шольца[324]. Конечно, признаёт Барт, Нюгрену как представителю теологической школы Лундского университета удалось проницательнее и точнее разглядеть исторические контуры проблемы. Более критичный, чем Шольц, Нюгрен, по мнению Барта, распознал и осветил «амальгаму» христианской любви с другой формой любви – языческой. Он постиг и объяснил внутреннее противоречие, присущее средневековому «милосердию» (caritas). Для Нюгрена, странным образом, речь идет при этом об истории, завершившейся в тот момент, когда Лютер порвал с caritas, желая утвердить ценность агапы. Однако, вопрошает Барт, не из самой ли сущности борьбы между эросом и агапой следует, что она никогда не закончится? Барт в итоге отдает предпочтение Шольцу вследствие того, что, по утверждению Нюгрена, все пути Божии в борьбе между эросом и агапой необходимо связывать с Лютером! Шольц по крайней мере оставляет читателя перед неразрешимым противостоянием. Со своей стороны, Барт «вполголоса» добавляет, что – как практически делает Шольц – даже приверженцы любви-эроса или caritas являются объектами христианской любви, действующей в экуменических и миссионерских масштабах.

Шольц задается вопросом о «точках совпадения», тогда как Барт предпочитает спрашивать об «исходных точках» движения эроса и агапы, в отличие от Нюгрена, который объявил эти две формы любви несовместимыми, не имевшими ничего общего с самого начала. Барт стремился найти общий атрибут эроса и агапы, дабы потом обрести точку, где они расходятся. Иначе как могло случиться, что эрос и агапа могли быть созвучны друг другу, могли пересекаться, смешиваться, перепутываться? Как агапа прорвала окружение эроса? Согласно Барту, теперь и в эротической и в агапаческой любви на карту поставлен человек. Христианин он или нет, но именно человек любит в двух различных формах – эротической или агнапической. Эрос и агапа – это исторически сформировавшиеся установки, характерные для природы человека: речь идет о возможной, относительно случайной предрасположенности. В виде эроса или агапы проявляется одна и та же человеческая природа, ее сущность – через существование, но различным образом. Барт, этот «рыцарь чести Бога», провозглашает: Бог не перестает быть творцом, а человек творением, будь то в сфере эроса или в сфере агапы.

Также согласно Барту, теперь точкой отсчета становится тот факт, что та и другая любовь проявляются в связи с человеческой природой: агапа соответствует ей, эрос вступает с ней в противоречие; это как «да» и «нет». Первая возникает тогда, когда человек делает то, что праведно с точки зрения его природы, второй, напротив, возникает в случае, если человек совершает противоположное его природе, поступает неправедно. Человек верен себе в любви, если он верен Богу. Именно с этим решением за или против Бога приходит новизна агапической любви, где человек соответствует своему бытию в Боге от своего начала и до конца, тогда как эротическая любовь противоречит бытию в Боге. В агапе человек живет по воле Бога и с Богом в свободе. В эросе он предпочитает существовать по своей воле, в себе и для себя, отказываясь от сосуществования с Богом, от своего вечного «визави», от своего вечного «перед Ним».

По утверждению Барта, эрос – это любовь, представляющая собой спор с Богом, стремление располагать самим собой, грандиозную попытку распоряжаться собой абсолютно: это тотальная любовь к себе, эгоцентрическая любовь, эгоизм. Эрос и агапа, заключает Барт в духе Августина, обе они, тот и другая в своем роде, являются любовью, но эрос есть любовь к себе большая, чем к кому-либо другому, агапа есть любовь к Богу, большая, чем к кому-либо другому. Человек есть со-человек: он ориентирован на встречу с другим, он есть «я» вместе с «ты». Без «я» и «ты» он не существует как человек. Следовательно, человек может быть верен и неверен своей со-человечности, если он верен или неверен самому себе, если он соответствует тому, что он есть. Итак, агапа – это соответствие, эрос – противоречие. В агапической любви воздается честь присущей человеку со-человечности: ты видишь другого, а другой видит тебя. Здесь диалог, взаимное присутствие, самоотдача не как самоутрата, но как встреча с другим, самоотдача без всяких требований от другого, без взаимности, без просьбы о ней, самоотдача совершенно безвозмездная. Другой любим, потому что он – другой, человеческое существо, подобный, ближний, брат. Человек, любящий «эротической» любовью, напротив, думает о себе, а не о другом, он действует вне отношений с Богом. В соединении, которое он ищет и как будто находит, рождается одиночество, никогда не покидающее того, кто любит «эротической» любовью. Эта любовь представляет собой отрицание человечности – это любовь без любви. Поэтому, утверждает Барт, необходимо принять решение в пользу той или другой любви.

Представляется, что Барт мыслит в категориях догматической теологии: как по каталожным ящичкам, он раскладывает проблемы эроса и агапы, выстраивая их шеренгой против категорий Нюгрена. В связи с эросом и агапой Барт не аргументирует непосредственно исходя из текстов, скажем, Нового Завета, но вырабатывает решение, опираясь на творение своей богословской зрелости, – плывя в потоке Церковной догматики. Барт помещает вопрос об эросе и агапе внутрь своей специфической богословской диалектики связи Бог – человек. Для него христианская любовь – это благодать, а значит, нечто новое по отношению к человеческой природе: она не включена в нее, но лишь для нее возможна; она может снизойти и поэтому есть плод животворящей силы Пресвятого Духа, результат нового действия Бога – Творца и Властелина человека. Там, где царит любовь-агапа, не может быть любви-эроса. Агапа превосходит эрос не только своей ценностью, но и силой. Агапа не может стать эросом, и эрос не может стать агапой. Любовь, исходящая от Бога не может сказать «да» любви-эросу, но только себе самой, поскольку она принадлежит Богу. Бог принимает человека и возлагает на Себя заботу о нем, в том числе и заботу о человеке, любящем любовью-эросом, понимая эту любовь лучше, чем она понимает себя.

Карл Барт не принимает решения Нюгрена еще и потому, что оно далеко отстоит от «диалектической теологии», основоположником которой был сам Барт. Нюгрен представлялся ему слишком верным последователем Шлейермахера вследствие того, что считал религию априорной или трансцендентной. По мнению Нюгрена, религиозной опыт необходим «трансцендентально», а духовная и интеллектуальная жизнь как единое целое зависят от априорной категории «вечности». Эта «вечность» реализуется в религиях, и все они являются «откровением вечности». Отсюда, согласно Нюгрену, всего один шаг до поиска «основных мотивов», придавших христианской религии характер религии исторической. По мысли Нюгрена, история – это драма, в ходе которой встречаются и сталкиваются друг с другом основные идеи и «мотивы», духовные потенции и движущие силы, формирующие в каждой религии ее особенности и характерный облик. В христианстве все существенные элементы сосредоточены, безусловно, в Иисусе Христе, но ее «основные мотивы» – это νόμος [закон,] ἔρως и ἀγάπη. Агапа – основной христианский «мотив». Исторически все существенные элементы христианской религии реализовывались порой в пространстве закона (νόμος). В католицизме это происходило «эгоцентрически», так как там charitas представляет собой синтез закона и агапы, тогда как в протестантском евангелизме был осуществлен «теоцентрический» подход, в частности, через раскрытие агапы во всей ее чистоте благодаря трудам Лютера.

Насколько можно понять, этого недостаточно для опровержения суровой критики со стороны Барта. В его глазах Нюгрен представал чересчур зараженным либеральной теологией, благородным отцом которой был Шлейермахер, а Барт со времен своего Послания к Римлянам вел с ней отважную и решительную борьбу. Но у Нюгрена, на наш взгляд, присутствует также априоризм иного рода, но не менее значимый – не «трансцендентальный», а, так сказать, «исторический». Одно из самых основательных критических замечаний в адрес Нюгрена относится не столько к неразрешимому противостоянию языческой греческой концепции эроса и христианской концепции агапы, сколько к самонадеянной попытке решить проблему, возложив бремя доказательства преимущественно на апостола Павла и на его учение о «любви креста». Так что Нюгрен в конце концов предлагает новую версию лютеранского оправдания только верой, основанной на учении Павла, но вступающей в непреодолимое противоречие с позицией католичества, предполагающего оправдание также и делами. Эту позицию Нюгрен обнаруживает уже в августиновском синтезе caritas и, следовательно, в усвоении этой доктрины католицизмом. Энергично взывая к чистоте павловой агапы, Нюгрен в каком-то смысле предпринимает попытку, аналогичную лютеровской. В полемику с католицизмом он вовлекает не столько непосредственно πίστις, веру, сколько ἀγάπη, любовь. Практически агапа у него сама становится верой, и в этом качестве оказывается определяющим «этическим принципом христианской жизни»[325].

Суровый лютеранский настрой Нюгрена привел к откровенной и чрезмерной недооценке, если не к полному игнорированию Священного Писания израильской религии, именуемого христианами Ветхим Заветом. Когда речь заходит о новозаветной идее агапы, то с точки зрения чисто научного подхода, как можно, к примеру, оставлять в стороне свидетельство пророков (см. раздел 4.2)? Вероятно, из-за явного недостатка экзегетических и богословских познаний он должен был в своей манере отдать долг протестантизму, начиная с какого-нибудь Землера (Johann Semler) или Шлейермахера и вплоть до самого Бультмана: долг, связанный с ползучим маркионизмом и, соответственно, с угасанием Бога Авраама, Моисея и пророков, который всё же стал потом Богом, названным Отцом Иисуса Назарянина.

Другая слабая сторона аргументации Нюгрена связана с недостатком доказательств, которые можно было почерпнуть из литературных и философских произведений, созданных в античной Греции. Достаточно вспомнить хотя бы учение о любви, предложенное Аристотелем. Помимо всего того, что узнали о нем средневековые философы и теологи, он добрался до анализа своеобразия бескорыстной любви – например, благодетелей к опекаемым и в каком-то смысле поэтов и художников к своим творениям. Это не новозаветная агапа в прямом смысле слова, но, как объясняет сам Аристотель, «естественная вещь». После него стоик Сенека был способен не только заботиться об общем благе и помогать отдельным людям, но даже «приходить на помощь врагам»[326]. Сходное учение присутствует также как в эллинистическом, так и в раввинистическом иудаизме.

В любом случае еще остаются оригинальные требования благовестия Иисуса. Как известно и как мы подробнее рассмотрим далее (раздел 11.5), Он доходит до прямого требования любить врагов и молиться за них (Лк 6:27–28; Мф 5:44). Эта неслыханная заповедь была радикализацией предшествующих, довольно ограниченных наставлений. В Иисусе Назарянине любовь к врагам сопряжена с возвещением «Царства Божиего» и имеет своеобразную мотивацию: возможность назваться «сынами Божиими», сочетающуюся с бескорыстным и безграничным Божьим милосердием (Лк 6:35–36; Мф 5:45). Тем самым слово Иисуса «представляет собой первый случай в истории, когда идея любви к врагу стала явной нормой для общины – общины его учеников»[327].

У Нюгрена подобной экзегетики Нового Завета, причем даже павловых текстов, остается только желать. Разумеется, он отлично знает и использует иоанново определение Бога как любви-агапы (1 Ин 4:8, 16). Но всё же Нюгрен не упустил возможности заявить, что Павел глубже проник в выраженную Иоанном христианскую идею агапы, поскольку, по его мнению, в четвертом Евангелии не провозглашается любовь к врагам. На самом же деле как раз Нюгрен не обратил внимания на целый ряд мест этого Евангелия, относящихся к «новой заповеди», данной Иисусом (Ин 13:1, 34–35; 14:15–25; 15:9-17). Как можно исключить пусть даже скрытое присутствие у Иоанна заповеди любви к врагам, если Христос в его Евангелии утверждает, что нужно любить так, как (ὥσπερ) Он возлюбил?

Новый Завет как в целом, так и в отдельных свидетельствах представляет собой слишком сложный комплекс, чтобы сводить его к широкой, но всё же единственной категории агапы. Равным образом и описание окультуривания Евангелия в истории христианства, как она представлена в работе Нюгрена, выглядит умело и выразительно составленным перечнем: по сути это всего лишь каталог ошибок и искажений, которых сумел избежать один лишь Лютер. Удивительно, однако, что такой убежденный лютеранин, как Нюгрен, довел дело до разделения и даже противопоставления Лютера и Августина…

Противоречие, вклинившееся между эросом и агапой, не позволило Нюгрену уловить утверждающее и освобождающее воздействие агапической любви на эротическую. Иначе для чего Осия, а затем Павел, не говоря уже о других, использовали образ эроса в качестве аллегории божественной агапы? Почему эрос, кроме рассказов о первоначальном и падшем творении, не должен был присутствовать в рассказе об творении, искупленном через агапу креста Христова?

После высокой оценки и прославления агапы нашему, весьма дисциплинированному, автору не удалось ощутить значимость догматов о Троице и о Христе. Да, он вполне правомерно подчеркнул огромную важность догматов о сотворении и воскрешении плоти. Но понимание этих догматов должно было вызвать более благожелательное отношение к эротической любви. Эрос составлял часть благого Божиего творения, но затем был осквернен грехом. Но разве он не имеет ничего общего с «новой тварью», явившейся в пасхальном событии Христа, с которым, в сущности, сопряжено всеобщее воскрешение плоти?

Зажженная Нюгреном искра привела к появлению большого и всё возрастающего числа исследований и публикаций. Она, конечно, стала не единственным импульсом, но начиная с 1930-х годов заметен явный прогресс в исследованиях концепции любви в Ветхом и Новом Завете, а также в анализе исторического развития богословской и философской мысли на протяжении двух тысяч лет христианства. Тайная и явная история воздействия или просто восприятия Эроса и Агапы Нигрена продолжается.

Три года назад в великий день 25 декабря 2005 г. впервые в истории папа Бенедикт XVI в первой своей энциклике «Deus caritas est» уделил пристальное внимание проблеме «“эрос” и “агапа” – различие и единство» (§§ 3–8), упомянув также длительную философско-богословскую дискуссию по этой проблеме, развернувшуюся в ХХ столетии. С этим вопросом папа связал тему «личности» и посредством «внутренней динамики» свел указанную проблематику к библейской вере и ко Христу (§§ 6–7).

От исследований Нюгрена осталось ценное наследство: раскрытие вовсе не очевидных свойств агапы, своеобразия, уникальности, радикализма этой формы любви, проявляющейся в самоотречении, бескорыстии, самоотверженности, в парадоксальном посвящении себя другим вплоть до самопожертвования. Помимо всех прочих важных вопросов, касающихся связанных с агапой идей и их истории, на первый план теперь выходит res, сама любовь как «предмет»: что означает любовь как агапа и как эрос; возможно ли и каким образом возможно реализовывать любовь во всех ее формах, в частности любовь отцовскую и материнскую, сыновнюю и братскую, любовь мужчины и женщины (т. е. сексуально окрашенную), любовь-дружбу и любовь как солидарность между людьми, любовь по справедливости и любовь по милосердию; любовь Бога к человеку, испытанную в исторических судьбах Израиля и раскрытую в книгах Священного Писания, и любовь, ставшую плотью в Иисусе Христе, о которой повествует Новый Завет; наконец, любовь пережитую и осуществленную в заповеданных Иисусом творческих действиях, особенно в героизме свидетельствовавших об этой любви святых. Исследователи, естественно, не настолько самонадеянны, чтобы рассчитывать на полное и окончательное решение всех этих проблем. Тем не менее, впечатляющий объем новых понятий, непрерывно вводимых в научный оборот, и сегодня подтверждает сказанное Нюгреном, а именно, что вопрос о христианской любви, об агапе по-прежнему остается одним из центральных и в то же время одним из самых запущенных.

Эта небрежность, имеющая немало причин, рано или поздно пройдет, уступив место заинтересованным и глубоким исследованиям. Поэтому будет уместно предположить, что агапа и в какой-то форме эрос останутся предметом беспокойства и вопросов quamdiu in hac vita vivimus[328], пока существует на земле хотя бы одно человеческое существо.

11.7. Агапа по апостолу Павлу. «Энкомий» в 1 Кор 13

Пришло время с предельной тщательностью и определенностью спросить себя, что, собственно, означает агапа в Новом Завете.

Ее, конечно, интерпретируют по-разному. Однако, если мы, оставив в стороне схематизм Нюгрена, соединим многочисленные отрывки из Нового Завета в один коллаж или, если угодно, создадим их более-менее убедительный синтез и начнем рассуждать, то сделаем следующий вывод. Без чрезмерных претензий на филологическую строгость и герменевтическую утонченность скажем, что под агапой следует понимать альтруистическую форму любви, наполненную не страстью и не эгоизмом, а доброжелательностью и стремлением к добру для других.

В первом приближении можно утверждать, что источник агапы заключен в Боге, который прежде возлюбил нас и предал за нас Сына Своего, чтобы примирить с Собой грешников и сделать их детьми Божиими и избранными. Эта любовь-агапа, пребывавшая вначале у Бога, у Отца, образует саму природу Бога и в силу этого пребывает в Сыне, который любит Отца так же, как Он любим. Как и Отец, Сын любит людей, за которых Он Себя предал.

Но агапа есть также любовь Святого Духа, изливающаяся в сердца христиан, дабы исполнилось в них главное предписание Закона – любовь к Богу и ближнему. Агапа, или любовь не только к братьям, но и к врагам, является необходимым следствием и доказательством истинной любви к Богу. Любовь-агапа есть новая заповедь, данная Иисусом Христом, и ее непрестанно проповедовали Его ученики. Павел любит своих учеников и обращенных так же, как этой любовью был возлюблен он. Эта любовь бескорыстна, поэтому ее можно называть милосердием; в ней заключены смирение и искренность, забвение самого себя, братское служение и самоотдача, и о ней нужно свидетельствовать должными делами: нужно, соблюдая Божии заповеди, побуждать свою веру действовать. Агапическая любовь покрывает грехи и становится «совокупностью совершенства» (Кол 3:14). Человек, наполненный Божией любовью, ничего не боится. Пребывание в истине дарует познание, открывает сердца людей для «совершенного разумения, для познания тайны Бога и Отца и Христа, в котором сокрыты все сокровища премудрости и ведения» (Кол 2:2–3; Еф 3:17–19; 1 Кор 8:1–3; 13:8-12). Когда в душе человека обитает Христос и вся Троица, агапа питает жизнь «теологальными добродетелями» и царствует над ней. Лишь любовь никогда не пройдет и превратится в видение Бога, когда Он ниспошлет своим избранным блага, обещанные любящим Его.

Мы не можем не задать вопрос: не ослабляет ли хорошо сплетенная сеть элементов этого краткого изложения, на первый взгляд приемлемого и гармоничного, взрывную новизну агапы? И при этом не объясняет, какое место по отношению к ней занимают другие известные нам формы любви – эротическая, т. е. сексуально окрашенная, «филия», или любовь-дружба, отцовская и материнская, сыновья и братская и какая-нибудь еще.

Пытаясь найти ответ на этот заведомо непростой вопрос, нужно учесть, что решающей отправной точкой, уникальной парадигмой для понимания особой формы любви, именуемой в христианстве агапой, является свидетельство апостола Павла в 1 Кор 13, определенное глубоким специалистом как «сжатый шифр всей тайны христианства, начиная с его самых сокровенных теологических основ и до самых осязаемых этических следствий»[329].

1 Кор 13 представляет собой уникум не только среди всех новозаветных текстов, но и среди произведений самого апостола. Как известно, в этом фрагменте Павел раскрыл одну из основных тем своих размышлений, если только, по словам Лютера, не определяющую тему, связанную с «оправданием верой, а не делами Закона» (Гал 2:16; Рим 3:20–21; Флп 3:9).

Павел не составил аналогичного текста, посвященного например, «оправданию» (δικαιοσύνη), или «вере» (πίστις), или «надежде» (ἐλπίς), которые вместе с агапой образуют триаду добродетелей, впоследствии названных «теологальными». Восхищение агапой, нашедшее отражение в 1 Кор 13, как будто развенчивает категоричность принципа «только верой», заменяя его в каком-то смысле принципом «только милосердной любовью»[330]. Более того, заявляя, что «если имею… всю веру, так что могу и горы переставлять», Павел словно бы оспаривает одну из самых известных логий, или речений Иисуса: «Если вы будете иметь веру с горчичное зерно и скажете горе сей: “перейди отсюда туда”, и она перейдет; и ничего не будет невозможного для вас» (Мф 17:20; ср. Мк 11:22–23).

Если мы подсчитаем, как во всем Новом Завете и только в посланиях Павла (оставляем в стороне деликатный вопрос о подлинности отдельных текстов) представлена лексическая группа «агапа», то обнаружим следующее. Существительное ἀγάπη во всем Новом Завете встречается 116 раз, у Павла – 78; прилагательное ἀγαπητός – 27 и 61 раз; глагол ἀγαπᾶν – 32 и 143. Уже из этого сравнения очевидно, что Павел как один из авторов Нового Завета чаще других обращался к семантическому полю ἀγάπη, представленному во всех его посланиях.

Существительное ἀγάπη полнее всего представлено в 1 Кор 13, где оно повторяется 9 раз. Отметим, что существительное φιλία (дружба, дружеская любовь) вообще отсутствует в павловых текстах[331]. Глагол φιλεῖν у Павла появляется только 2 раза (1 Кор 16:22; Тит 3:4), тогда как в остальных текстах Нового Завета 25 раз. В Послании Титу (3:4) используется сложное слово φιλαντροπία, представляющее собой ἄπαξ λεγώμενον, т. е. уникальный случай для Нового Завета. О φιλαδελφία (братолюбии) говорится в 1 Фес 4:9 и в Рим 12:10, а в текстах, вне собственно павловых, – в Евр 13:1; 1 Пет 1:22 и 2 Пет 1:7 (2 раза). Итак, можно еще раз повторить, что в Новом Завете и, в частности, в эпистолярном наследии Павла идея, заключенная в слове ἀγάπη и в однокоренных словах, не имеет ничего общего с лексикой ἔρως'а, распространенной в греческом и эллинистическом мире, где лексика агапы была представлена скудно, со значением понятным немногим.

Интерпретация 1 Кор 13 развивалась в двух противоположных направлениях, особенно остро столкнувшихся друг с другом в недавних исследованиях. Сторонники одного из них считают, что раздел об агапе является интерполяцией, своего рода «эрратическим валуном» в рассуждениях о харизмах («дарах»). Представители другого направления не сомневаются, что в этом отрывке изъясняется автобиографическое «я» Павла, и полагают, что речь здесь идет о его отношениях с адресатами Послания. В поддержку первых исследователей, рассматривающих 1 Кор 13 как чужеродный элемент в Послании, приводятся следующие аргументы: эта глава представляет собой разрыв в аргументации относительно даров, начавшейся в 1 Кор 12:29 и продолжающейся в 1 Кор 14; в 13-й главе чувствуется новизна языка; нет признаков богословского, христологического и пневматологического подхода к агапе; у христианских авторов первых веков отсутствуют ссылки на 1 Кор 13.

Однако утверждение об интерполяции стихов с 1 Кор 12:31 до 1 Кор 13:13 не выдерживает критики. При ближайшем рассмотрении этот раздел не контрастирует с рассуждениями Павла о дарах, а гармонично сочетается с ними и предстает вполне убедительным. Он привносит решающий критерий, поскольку соответствует переходу от первой части рассуждений преимущественно описательного и керигматического характера (1 Кор 12:1-30) ко второй (1 Кор 14:1-10), где преобладает «параклетический», или увещевательный, стиль. Фактически без 1 Кор 12:31–13:13 исчез бы решающий принцип – принцип агапы, на основе которого коринфская община должна была различать дары. По поводу семантической новизны, отличающей 1 Кор 13, нужно заметить, что для «энкомия» такого рода (о чем здесь речь, мы уточним чуть позже) естественны более возвышенные язык и стиль, чем для его непосредственного контекста. Что же касается argumentum ex silentio[332], т. е. указания на отсутствие цитат у христианских авторов первых веков, то оно явно работает в пользу гипотезы об интерполяции.

И всё же принадлежность перикопы об агапе к письменному наследию Павла имеет надежные основания. Первым подтверждением того, что автором пассажа об агапе является апостол Павел, является повторение структуры изложения, представленной в Рим 12:3-21. Там за метафорой тела и членов и перечнем даров (12:3–8) следует отрывок, посвященный агапической любви и написанный в увещевательном стиле (12:9-21). С другой стороны, в раздел об идолослужении и поедании мяса, принесенного в жертву идолам (1 Кор 8:1-10:33) включено длинное автобиографическое отступление (9:1-27). На первый взгляд, оно кажется чужеродным элементом, но на самом деле это пример, которому должны подражать адресаты Послания.

Относительно местоимения «я» в 1 Кор 13:1–3, 11–12 можно сказать, что это «я» настолько размыто, что его можно отнести к любому верующему, если не вообще ко всем. Это «я» еще более неопределенно, чем в Рим 7:7-25, где семантическое поле ограничено отношением к Торе, к Закону, на который даются ссылки, что позволяет считать данный отрывок примером из жизни автора. Если в 1 Кор 13:1–3, 11–12 первое лицо единственного числа заменить вторым или третьим или первым лицом множественного числа, положение не изменится – нужно было лишь позаботиться, чтобы ослабло восхваление агапы, отодвинутой на второй план безличным «я». Внутри отношения между «я» и агапой личное, естественно, отступает. В павловых текстах «я» не окрашено ярче, нежели агапа. Субъект раздела – не «я» Павла или кого-то другого, а персонифицированная агапа. В 1 Кор 12:31–13:13 используется множество риторических фигур; основная из них – «просопопея», или персонификация агапы, которая в стихах 4–7 представлена как действующее лицо.

Таким образом нельзя согласиться ни с утверждением об интерполяции 1 Кор 12:31–13:13, ни с предположением об автобиографическом характере этого текста, равно как и 1 Кор 9:1-27. Скорее фрагмент об агапе представляет собой, как было сказано, «отступление», содержащее в виде «бесконечного вопроса» необходимый ответ на «определенный вопрос» о дарах в общине коринфян. Существует мнение, что первоначально глава 1 Кор 13 могла находиться в другой части Послания. Она могла быть и самостоятельным сочинением, входившим прежде в иудейское предание, либо протохристианским писанием; возможно, Павел написал этот фрагмент отдельно и затем включил его в Первое послание коринфянам.

К какому же «литературному жанру» относится это «отступление»? Высказывались предположения, что это, может быть, гимн, псалом, назидательный псалом, аретология, диатриба, дидактические увещание, паренетическое увещание. Однако в данном случае нельзя говорить собственно о гимне, псалме или назидательном псалме, так как в 1 Кор 13 нет свойственных этим жанрам приемов. Аретология, или прославление какой-либо добродетели, не вписываются в рамки павлова фрагмента, даже если в нем присутствуют параллели с греческой и прежде всего иудео-эллинистической литературой. В 1 Кор 13 агапа не обладает отличительными признаками добродетели – она сама излучает множество добродетелей, противостоящих порокам. Нельзя, разумеется, игнорировать некоторые элементы, присущие стилю диатрибы и сводимые к вышеупомянутой риторической фигуре «просопопеи», или олицетворению. Они используются в перечне пороков и добродетелей, но в них отсутствуют типовые признаки диатрибы – обращение к воображаемому собеседнику и короткие вопросы и ответы.

Применительно к 1 Кор 13 можно говорить также и о паренесисе в техническом смысле. Паренесис – это одна из форм нравственной похвалы в адрес некоторых практических сторон жизни, широко распространенная в павловых посланиях и особенно часто появляющаяся в их окончаниях (1 Фес 4:1–5:22; Гал 5:1–6:10; Рим 12:1-15:13; Кол 3:1–4:6; Еф 4:1–6:20). Поскольку паренетические наставления Павла представляют собой следы греческой и в особенности иудейской традиции, отпечаток личности автора в них остается в глубине. Это распространяется на «каталоги» добродетелей и пороков, а также на «домашние кодексы» (ученые часто обозначают их немецким термином Haustafeln – домашние доски). В 1 Кор 13 есть блистательные призывы, которые можно назвать паренетическими, например: «Стремитесь к великим дарам! И я вам покажу наилучший путь из всех. И: достигайте любви!» Этими призывами Павел заканчивает 1 Кор 13 и начинает 1 Кор 14 и с их помощью оформляет «энкомий» агапы.

Стилистика и структура 1 Кор 13 позволяют считать, что павлов фрагмент об агапе – действительно настоящий «энкомий». Здесь на память приходят именно литературный жанр «энкомия» и платоновский Пир как одна из наиболее характерных риторических форм греческой и эллинистической античной культуры, ярко выраженные в речах об эросе участников известнейшего диалога. Мы отнюдь не желаем внушить мысль, что Павел знал Пир Платона и в 1 Кор 13 хотел ему возразить, противопоставив эросу агапу. Но, может быть, неудивительно, что при явной, непримиримой противоположности позиций Павел выбрал «энкомий» в качестве риторической формы для агапы, так же как Платон сделал это для эроса?

Следует уточнить, что «энкомий» – «литературный жанр», родственный положительному варианту эпидиктического, или доказательного, жанра. Основная вербальная форма павлова текста именно такова, как в этой главе, будучи характерной также для эпидиктического жанра, причем не в прошлом, как в судебных речах, и не в будущем, как при формулировке решений. О 1 Кор 13 говорят также как об обвинительной речи (англ. deprecatory speech) в том смысле, что ее целью было осудить адресатов Послания за их привычку искать и использовать дары. Это может быть верно только в отношении намерений, лежащих в основе «энкомия», но не на уровне реального содержания. Сам по себе он не осуждает и не упрекает адресатов Послания, оценивая их привычку пользоваться дарами, а лишь указывает на предлагаемый им идеал или, точнее, демонстрирует его.

Кому в античном мире пришло бы на ум сложить «энкомий» агапе? Как мы отмечали (раздел 11.2), там появлялось достаточно сочинений такого рода на различные и порой экстравагантные темы. Но как «энкомий» агапе может выдержать сравнение с привычными и хорошо известными восхвалениями, например, героизма, дружбы, не говоря уже об эросе, которые мы видели у Платона? Краткий «энкомий» содержится в александрийском иудейском памятнике II в. до н. э. Письмо Аристеи. Там автор, правда, с меньшей силой убеждения, нежели Павел, говорит об агапе как о

Божьем даре: если обладаешь им, то с ним тебе принадлежат все блага… По отношению к кому – в самом деле – следует показывать себя великодушным? Все думают, что это следует делать по отношению к тем, кто относится к нам дружелюбно. Но я утверждаю, что великодушную щедрость нужно проявлять к нашим врагам с целью напомнить им об их долге в наших же собственных интересах[333].

Павел не только сочиняет «энкомий» агапе поразительной литературной силы, но делает это с целью представить эту особенную форму любви как «образец» той жизни, к которой совершенно необходимо стремиться, «лучшей жизни», «превосходнейшего пути» (καθ ὑπερβολήν ὁδόν) (1 Кор 12:31). Нужно добавить, что Павел стал первым христианином, использовавшим «энкомий» – литературный жанр, который ждала счастливая судьба в древней христианской литературе. Раздел 1 Кор 12:31–13:13 технически очень точно можно определить как «энкомий» эпидиктического, или доказательного, типа, направленный на то, чтобы побудить следовать ему, во-первых, естественно, адресатов Послания, но, во-вторых, и всех христиан. Как может «я», выступающее речь в павловом «энкомии», не привлечь (по крайней мере, с точки зрения апостола), всех верующих во Христа? Кому из них удастся уклониться от его силы убеждения, от острого меча таких, например, утверждений:

Если я говорю языками человеческими и ангельскими, а любви (ἀγάπη) не имею, то я – медь звенящая или кимвал звучащий. Если имею дар пророчества, и знаю все тайны, и имею всякое познание и всю веру, так что могу и горы переставлять, а не имею любви, – то я ничто. И если я раздам всё имение мое и отдам тело мое на сожжение, а любви не имею, – нет мне в том никакой пользы (1 Кор 13:1–3).

Даже в самом выборе риторической формы «энкомия» раскрывается взрывная сила павлова текста. В то же время апостол отнюдь не был малообразован: у него

творческая плавность мысли сочетается с находчивостью наставника и свободой, которой он пользуется, прибегая к различным риторическим приемам. Уверенное, свидетельствующее о большом опыте их применение может быть результатом лишь длительной учебы и практики. Не может быть сомнений в том, что Павел рос в социально привилегированном классе общества, что он получил исключительно хорошее образование[334].

Но почему Павел пожелал составить «энкомий» именно об агапе, а не о вере или надежде, о которых уже упоминалось, и даже не о пророчестве, играющем среди даров выдающуюся роль и стоящем выше глоссолалии, т. е. «говорения языками»?

Разобраться в этой проблеме нам поможет анализ эпистолярного контекста и риторико-литературных форм, в которые Павел вкладывает семантическое поле агапы. Если рассмотреть хронологическую последовательность сочинений апостола, не оставляя в тени их эволюцию, то обнаруживается, что первый контекст, куда Павел помещает тему агапы, – это благодарения во вступительных частях Посланий. В них он вскрывает относительное, или межличностное, измерение агапы главным образом с целью добиться сочувствия и поддержки у своих читателей-адресатов. Так можно воспринимать самое раннее из дошедших до нас Посланий Павла – Первое послание фессалоникийцам (1:3), где фигурирует та же триада, которую мы видели в 1 Кор 13:13: вера, любовь-агапа и надежда.

Второй контекст, где уделяется значительное место агапе, – так называемые «керигматические» разделы писем, т. е. призванные донести до читателей саму сердцевину павлова «евангелия». С этой точки зрения для Павла характерно то, что он привлекает внимание к божественному – христологическому и пневматологическому, т. е. через снисхождение Духа – происхождению агапической любви. Выражения «любовь (ἀγάπη) Божия», «Христова», «Духа Святого» понимаются в смысле субъектного, а не объектного притяжательного падежа: любовь к нам Бога-Отца, Христа, Святого Духа главенствует над нашей любовью к Ним[335]. На той же длине волны употребляется глагол ἀγαπᾶν в форме аориста с явными или подразумеваемыми субъектами – Богом, или Христом. В большинстве случаев событие, к которому обращается Павел, – крест Христов: парадоксальный символ, откровение и действие любви Христа и «во» Христе, любовь Бога к нам. Тот же глагол ἀγαπᾶν Павел употребляет и по отношению к агапе «тех, кто любит» Бога, но в таких случаях речь идет о менее значительном обратном движении по сравнению с той любовью-агапой, которую изливает на людей Бог.

Третий контекст широкого использования лексики агапы – чисто «параклетические», или увещевательные, фрагменты эпистолярного наследия Павла. Так что есть основания утверждать о наличии у него определенной «агапической» этики, сконцентрированной вокруг понятия агапы. Поэтому в этих фрагментах есть цитаты о любви из Ветхого Завета, например, из Лев 19:18 в Рим 13:8-10 и Гал 5:13–14: «люби ближнего твоего, как самого себя».

Всё это демонстрирует не только тесную связь павловой этики с благой вестью Христа, но также его горячую преданность Писанию Израиля в версии Семидесяти. Среди цитат у него часто встречаются фразы с глаголом ἀγαπᾶν. Агапа занимает выдающееся место в Павловом перечне добродетелей. От агапы как фундаментального «параклетического» принципа развертывается несколько увещаний. Агапа, по его мнению, обладает не только измерением in intra, т. е. внутри христианской общины, но и in extra, т. е. в отношении всех людей в любых человеческих отношениях.

Четвертый и последний типично эпистолярный контекст, где присутствует агапа, – заключительные, как постскриптум, фрагменты, посвященные конечному спасению.

И всё же «энкомий» агапе в Первом послании коринфянам поистине «исключительный»: он занимает ни с чем не сравнимое место, автономное по отношению как к комплексу Посланий, так и к обычным риторико-литературным приемам Павла. Он не имеет явно «керигматического» значения: действительно, в нем нет точных богословских указаний. Не является он и прямо увещательным. В сложившихся к нашему времени классификациях показано, как, начиная с этого фрагмента, агапа стала основой связи между «керигматическими» и этическими разделами: любовь Христа и Бога-Отца является главным побудительным мотивом, заставляющим верующих запечатлеть эту любовь во всех своих отношениях с другими людьми. Поэтому помимо 1 Кор 13:13, где Павел ставит любовь-агапу выше веры и надежды, сама вера не остается только «теоретической», но определяется как «действующая любовью» (πίστις δι 'ἀγάπης ἐνεργουμένη) (Гал 5:6).

Для адекватного понимания Павлова «энкомия» в адрес агапы нужно разрешить принципиальный вопрос: «кто кого любит?». Другими словами, кто есть любящий любовью-агапой «субъект» и кто любимый «объект»? Быть может, апостол превозносит агапическую любовь верующих к Богу, ко Христу, к Духу? Или это межличностная любовь верующих друг к другу? Или, в конце концов, это любовь, которая побуждает того или иного человека, верующего или неверующего, взять ее за образец во всех сферах человеческой деятельности?

Наш «энкомий» позволяет с большой вероятностью предположить, что здесь имеется в виду агапа Бога, Христа и Святого духа к верующим и что она в свою очередь становится основанием любви верующих друг к другу и к любому человеку. Иными словами, павлов «энкомий» включает в круговой динамике небо и землю, Бога и человека, Бога-Троицу, проявляющего и отдающего Себя «во» Христе, и в то же время верующего, привлеченного mysterium salutis[336], привлеченного этим «спасительным прославлением», олицетворенным в агапе – высшей форме любви, обозначенной термином, имеющим абсолютное значение.

В том же Первом послании коринфянам перед «отступлением» 1 Кор 13 Павел хочет узнать, должен ли он прийти к ним «с жезлом… или с любовью (ἀγάπη) и духом кротости» (4:21).

Предвосхищаемое здесь абсолютное значение слова агапа обнаруживается также в лапидарной сентенции, сформулированной Павлом при обсуждении вопроса о яствах, принесенных в жертву идолам, о так называемом идоложертвенном: «Знание надмевает [гордится, чванится], а любовь назидает» (8:1).

Как легко видеть, в этих двух отрывках агапа названа безотносительно к пояснению «кто кого любит», без указаний на «субъект» и «объект». Ранее в посланиях Павла эта абсолютная форма встречалась в 1 Фес 1:3; 5:8, тогда как в 1 Фес 3:6, 12 слово агапа употреблено применительно к общине.

Полный, широкий контекст 1 Кор 12–14 сам по себе требует коллективного, или межличностного, понимания агапы, поскольку она является критерием различения даров. Но агапа в «энкомии» 1 Кор 13 требует выхода за пределы межличностного, коллективного измерения.

Об агапе сказано, что она способна указать главный путь и цель всех верующих, даже если необходимые условия для ее достижения очень тяжелы и, может быть, человеческими силами недостижимы. Также верно, что признаки агапы, перечисленные в 1 Кор 4–7 (долготерпение, милосердие, отсутствие зависти, самомнения и гордыни, мягкость, альтруизм, сдержанность, доброжелательность, неприязнь к неправде, любовь к истине, великодушие, полнота веры и надежды, стойкость), непреодолимо заставляют думать об Иисусе Назарянине и даже словно делают эту любовь «синонимом Христа». В этом «энкомии» слово любовь можно было бы без опасений заменить именем Иисуса Назарянина, и черты, названные в описании Павла, абсолютно соответствовали бы тому, что Он говорил и делал на протяжении всей Своей жизни до последнего Своего дара, которым было отдание Себя в страстях, в смерти, и смерти крестной. Во всем этом поистине трудно усомниться.

Своеобразие и величие агапы раскрыты у Павла через Христа и «во» Христе. Силой этой любви сам Павел был возлюблен Христом, когда пребывал еще далеко от Христа, и эта любовь подняла его из смерти в жизнь. Но прежде была земная жизнь Христа, целиком вылепленная из агапы – вплоть до страшной смерти на кресте. Полнота этой любви (Гал 2:20) составила всё то, что Закон был в состоянии требовать от Христа. Но, всецело подчиняясь тем самым Закону, Христос стал един с Законом: сам Христос стал Законом, Законом агапы. Только в этой перспективе мы можем понять, что вкладывает Павел в свое утверждение: «Уже не я живу, но живет во мне Христос» (Гал 2:20).

Для Павла переход из смерти в жизнь – это новое бытие, это бытие во Христе и Христа «в нем». Жизненный путь Христа до самой смерти, и смерти крестной, как образец и уникальная любовь увлекает за собой Павла и каждого христианина: «Когда Павел любит, он есть Христос, поскольку он осуществляет в мире сущность бытия Христа. Но это верно для всех настоящих верующих. Поэтому они, соединенные верой, суть Христос. Они “облеклись во Христа”, и все “одно во Христе Иисусе” (Гал 3:27–28)»[337].

Можно спросить, есть ли в «энкомии» 1 Кор 13 явные ссылки не только на Христа, но и на Бога-Отца и Святого Духа, короче – ссылки тринитарного характера? До написания этого фрагмента уже существовали указания на тринитарное измерение агапы (1 Фес 1:3–5) и они появятся также в дальнейшем (2 Кор 13:13; Гал 2:20 и особенно Рим 5–8). На фоне «энкомия» развертывается, с одной стороны, объяснение конкретного тяжелого положения в коринфской общине, а с другой, утверждается, как первое и последнее основание – исходящая от Бога любовь-агапа, действенно открывшись в проповеди и жертве Христа, распространяется в истории человечества посредством Духа Божия и Христа. Итак, словно на одной стороне медали там показаны распри в многочисленной и беспокойной общине новообращенных в Коринфе, а на другой – изложено «христологическое средоточие» и тринитарное расширение паулинистского богословия. Веры и надежды недостаточно для того, чтобы не порвалась единая ткань общины. Заблуждения в отношении веры (1 Кор 1–4) и надежды (1 Кор 15) привели к болезненным разделениям. Поэтому, храня веру и надежду, нельзя пренебрегать агапой, т. е. той формой любви, которая позволяет превзойти расколы и разногласия и восстановить церковное единение, являющееся одновременно единением с троичным Богом.

Но разве Христос – не Сын Бога-Отца, и Дух Божий – не Дух Христов? Если атрибуты Агапы, изложенные в 1 Кор 13, столь нераздельно присущи Христу, что слиты с Ним и с его историческим существованием, то со словом агапа можно без затруднений и с полным правом связывать имя Христа, равно как и «имена» Бога Отца и Духа Святого. Может быть, Отец – не Бог любви-агапы и Дух – не Дух агапы?

Признаки агапы в 1 Кор 13 одновременно христологические и тринитарные, так что всякий, на кого изливается агапа, приобщается к любви того же свойства и силы, в которой пребывает, живет и действует Бог во Христе через Святого Духа. Следовательно, агапа находится в сердцевине христианской веры. Ее существование и природа познаются не по плоти и крови – они суть предмет веры. Не случайно Иоанн возвестил: «Мы познали любовь, которую имеет к нам Бог, и уверовали в нее» (1 Ин 4:16).

Со своей стороны, Павел в «энкомии» 1 Кор 13 отважился объявить, что, даже если обладать верой, способной передвигать горы, если раздать всё свое богатство и свое тело отдать на сожжение, но не иметь любви, то это значит быть ничем (οὐθέν). Примем это «ничто» всерьез: «не иметь» агапы приобретает значение «не быть», «иметь» агапу – значение «быть», иметь «больше» агапы – «больше» быть. В таком случае, переделывая декартово cogito ergo sum, следовало бы сказать amo ergo sum [люблю, значит существую]. В христианском видении, где Бог, согласно учению Павла и Иоанна, воспринимается как агапа, было бы также полезно уточнить: cogitor [обо мне мыслят], а также amor [меня любят] ergo sum. Аз есмь, потому что мыслю, но аз есмь еще и потому, что люблю.

Если во Христе открывается, что Бог есть любовь и Он первым полюбил меня, чтобы я мог существовать и существовал, мысля и прежде всего любя, то это значит, что я существую в полноте, потому что я мыслю, будучи объектом мысли, но в еще большей мере потому, что я люблю, будучи объектом любви. Но если Бог, и один лишь Бог, как говорит Иоанн, «есть» любовь, то это равнозначно утверждению, что только Бог, собственно, и «есть». Более чем тысячелетняя рефлексия о Боге и бытии (esse, εἷναι, Sein), берущая начало в Исх 3:14 [Аз есмь Сущий] могла и даже должна была привести к этому бытию или, лучше сказать, к этому «есть», которое есть Бог и которое равнозначно бытию агапы. В любом случае, оставаясь в пределах Нового Завета и четко выраженных мыслей Павла, можно считать имеющей законную силу формулу, приравнивающую любовь к бытию: только любящий агапической любовью «есть», не любящий этой любовью «не есть». Именно в силу этой полноты бытия

любовь никогда не перестает, хотя и пророчества прекратятся, и языки умолкнут, и знание упразднится. Ибо мы отчасти знаем и отчасти пророчествуем; когда же настанет совершенное, тогда то, что отчасти, прекратится. ‹…› Теперь мы видим как бы сквозь тусклое стекло, гадательно, тогда же лицом к лицу; теперь знаю я отчасти, а тогда познаю, подобно как я познан. А теперь пребывают сии три: вера, надежда, любовь; но любовь из них больше (1 Кор 13:8-13).

В этой типично эсхатологической перспективе полнота бытия, которую заключает в себе агапа, «уже» представляет собой осуществление того, что «еще не» раскрылось полностью. Если агапа в самом начале пришла от Бога и в конце к Богу возвратится, то, значит, она принадлежит к вечности, которая вторгается во время. Она есть предвосхищение того, что в конце времени совершится в том «царстве», где каждый будет всецело самим собой именно потому, что будет в благословенном единении с другими, когда «будет Бог все во всем» (1 Кор 15:28).

11.8. Между небом и землей. Агапа как форма любви, спасающая и преображающая эрос и все другие формы любви

На основе рассмотренного до сих пор мы можем сделать следующий шаг вперед. Как особым образом отмечалось в связи с «энкомием» в 1 Кор 13, использование слова ἀγάπη в Новом Завете оказалось способно взять на себя безграничную полисемию, изобилие значений. Если действительно есть уникальное, автономное, даже персонифицированное величие, если «оно есть абсолют, определяющий христианина»[338], тогда агапа в состоянии охватить и пронизать до самых глубин все конкретных формы проявления любви и, в сущности, все нравственные требования Евангелия, глашатаем которого сделался Павел.

Для обоснования этого утверждения требуется распутать некоторые узлы. Первый из них состоит в ответе на вопрос: имеет ли проповедь Павла об агапе определяющее значение для всего Нового Завета (даже не говоря о Ветхом)? Теперь, после знакомства с предыдущим разделом, напрашивается вопрос о том, какое место по отношению к агапе занимают другие формы любви, начиная от эроса, или сексуально окрашенной любви, и до φιλία, т. е. дружелюбия, от отцовской или материнской любви до сыновней или братской и т. д. Ответ, пусть очень краткий, на столь важный и решающий для нас вопрос об агапе может исходить только от Иисуса Назарянина. Разве Евангелие, вдохновившее Павла и других авторов Нового Завета, это не то самое «Евангелие Иисуса Христа, Сына Божия», как объявил Марк (1:1), – самое раннее из четырех канонических Евангелий? И какое место в этом Евангелии занимает керигма, изначальное благовестие о любви, центр которого – Царство Божие и в котором сжато изложено, как мы знаем (раздел 7.2), всё, что Иисус делал и чему учил от начала (Деян 1:1)?

В его фрагментах, посвященных любви, на переднем плане – тот факт, что Иисус Назарянин в созвучии с Торой религии Израиля торжественно провозгласил, что Его благовестие соответствует заповедям, первая из которых такова: «возлюби (ἀγαπήσεις) Господа Бога твоего» (Мк 12:30; ср. Мф 22:37; Лк 10:27). Но Иисус добавил, что есть вторая заповедь подобная ей: «возлюби (ἀγαπήσεις) ближнего твоего, как самого себя» (Мк 12:31; ср. Мф 22:39; Лк 10:27). На этих двух заповедях «утверждается весь закон и пророки» (Мф 22:40), и кроме этих заповедей «большей… заповеди (ἐντολὴ) нет» (Мк 12:31).

Таким образом на библейском «горизонте» любовь – это заповедь, предписанная Богом, и, соблюдая ее, человек лишь отвечает на любовь Бога к нему. В то же время необходима любовь к ближнему, и эта вторая заповедь в конечном счете сливается с первой. Две заповеди настолько глубоко проникают одна в другую, что их можно воспринимать как одну. И об этом говорит Павел:

Весь закон в одном слове (ἐν ἑνί λόγω) заключается: «люби ближнего твоего, как самого себя» (Гал 5:14).

Не оставайтесь должными никому ничем, кроме взаимной любви (ἀγαπᾶν); ибо любящий (ἀγαπῶν) другого исполнил (πεπλήρωκεν) закон. Ибо заповеди: «не прелюбодействуй», «не убивай», «не кради», «не лжесвидетельствуй», «не пожелай чужого» и все другие заключаются (ἀνακεφαλαιοῦται) в сем слове: «люби ближнего твоего, как самого себя». Любовь не делает ближнему зла; итак, любовь есть исполнение (πλήρωμα) закона (Рим 13:8-10).

К этой теме возвращается и Иоанн: «Кто говорит: “я люблю (ἀγαπῶ) Бога”, а брата своего ненавидит, тот лжец; ибо не любящий (μὴ ἀγαπῶν) брата своего, которого видит, как может любить (ἀγαπᾶν) Бога, Которого не видит? И мы имеем от Него такую заповедь, чтобы любящий Бога любил (ἀγαπᾶ) и брата своего» (1 Ин 4:20–21).

В Послании Иакова сказано: «Если вы исполняете закон царский, по Писанию: “возлюби ближнего твоего, как себя самого”, хорошо делаете» (Иак 2:8). Поэтому «блажен человек, который переносит искушение, потому что, быв испытан, он получит венец жизни, который обещал Господь любящим (ἀγαπῶσιν) Его (1:12).

В Первом послании Петра дается такое наставление: «Послушанием истине чрез Духа очистивши души ваши к нелицемерному братолюбию (φιλαδελφίαν), постоянно любите друг друга от чистого сердца (1:22). ‹…› Более же всего имейте усердную любовь друг ко другу, потому что любовь покрывает множество грехов» (4:8).

В Послании евреям звучит призыв: «будем внимательны друг ко другу, поощряя к любви и добрым делам» (10:24).

Наконец, автор Апокалипсиса обращается ко Христу, «возлюбившему нас и омывшему нас от грехов наших Кровию Своею и соделавшему нас царями и священниками Богу и Отцу Своему» (Откр 1:5–6).

Подобные апостольские свидетельства являются отзвуком ipsissima verba[339], т. е. слов самого Иисуса Назарянина. Иисус, своим поразительным «Я говорю вам» провозглашая собственную верховную власть, подтверждал Тору, но при этом существенно усиливал вторую заповедь: требуется любовь не только к ближним, но даже к врагам:

Вы слышали, что сказано: «люби ближнего твоего и ненавидь врага твоего». А Я говорю вам: любите врагов ваших, благословляйте проклинающих вас, благотворите ненавидящим вас и молитесь за обижающих вас и гонящих вас, да будете сынами Отца вашего Небесного; ибо Он повелевает солнцу Своему восходить над злыми и добрыми и посылает дождь на праведных и неправедных. Ибо, если вы будете любить любящих вас, какая вам награда? Не то же ли делают и мытари? И если вы приветствуете только братьев ваших, что особенного делаете? Не так же ли поступают и язычники? (Мф 5:43–47; ср. Лк 6:27–28).

Иисус Назарянин так решительно соединяет вторую заповедь с первой, т. е. любовь к ближнему с любовью к Богу, что повелевает своим верным без всяких условий прощать людей, причиняющих им зло, и это прощение составляет необходимое предварительное условие того, чтобы получить прощение от Бога: «Если вы будете прощать людям согрешения их, то простит и вам Отец ваш Небесный; а если не будете прощать людям согрешения их, то и Отец вам не простит вам согрешений ваших» (Мф 5:14–15).

Lex agendi, lex supplicandi: действующий закон становится молитвенным правилом. Иисус Назарянин помещает новый закон о прощении, отныне действующий в силу возвещения Евангелия Царства, в одно из прошений молитвы «Отче наш»: «Прости нам долги наши, как и мы прощаем должникам нашим» (Мф 6:12).

Последователей Иисуса, которые не любят ближнего делами, не прощают, но, наоборот, ненавидят врагов и отказываются их прощать, следует призывать к тому, о чем испрашивается в этой молитве, преподанной нам Иисусом. Все нуждаются в прощении и все могут быть великодушно прощены. Но закрывающие сердца для ближних и даже для врагов тем самым распахивают перед собой врата Божиего суда. Очевидно, что Иисус был убежден, что взывающая к Нему община только тогда действительно принадлежит Ему, когда ее члены не перестают подавать и принимать прощение не только в отношениях между собой, но и в отношении своих врагов.

Любовь к ближнему в том виде, в каком ее воспринимал, ей учил и ее осуществлял Иисус Назарянин, столь требовательна еще и потому, что теперь она изменилась в плане определения и восприятия этого ближнего. Как показывает притча о добром самарянине (Лк 10:30–37), Иисус буквально принуждает решительно пересмотреть традиционную иудейскую точку зрения, согласно которой ближний и степень его близости, как и всё вокруг, определяются исходя из «я» человека, соблюдающего Закон. Для Иисуса Назарянина, напротив, ближний уже не тот человек, что близок мне, но, как рассказывается в притче, тот, кто попал в руки разбойников, был ограблен, избит и теперь лежит полумертвый на земле. Следовательно, ближний для меня любой человек (Лк 10:30: ἄνθρωπος τις), но особенно покинутый, нуждающийся, несчастный: к нему нужно приблизиться, чтобы помочь ему и позаботиться о нем. Поэтому для Иисуса Назарянина «любить» ближнего» означает «сострадать» до такой степени, чтобы «становиться ближним» и, следовательно, своими делами сближаться не только и не столько с тем, кто близок мне, но прежде всего с тем, кто – неважно, рядом он или (что важнее) очень далеко – нуждается во мне, в моей помощи. Можно добавить, что это та самая нравственная позиция, в соответствии с которой Бог заботиться о человеке, и поэтому в ней, если угодно, заключена сущность христианства, proprium christianum[340], следуя которому люди становятся учениками Иисуса Назарянина и исполняют волю небесного Отца. Они поступают как его дети, Им благословленные, и в конце будут достойны принять Царство, уготованное им от создания мира (Мф 25:34).

Нельзя совершать насилие над текстами, превращая их в филологически невежественную стряпню, а нужно истолковывать их в духе последовательной герменевтики, памятуя, что с благой вестью Иисуса Назарянина соединены свидетельства Павла, Иоанна и всего Нового Завета. Также закономерно и даже обязательно учитывать, что предвестником всех этих свидетельств – разумеется, в своем особом качестве – была Тора. В ней требование любить Бога (Втор 6:5) и ближнего (Лев 19:18) не только присутствует, но образует мощный каркас, где предписывается: «Святы будьте, ибо свят Я Господь, Бог ваш» (Лев 19:2; ср. 11:44; 20:7).

Повеление быть «святыми» подтверждено и доведено до совершенства в возвещении «Царства Божиего» и в связанных с ним требованиях любви к Богу и ближнему, вновь провозглашенных и усиленных Иисусом из Назарета: «итак, будьте совершенны (τέλειοι), как совершен (τέλειος) Отец ваш Небесный» (Мф 5:48).

«Святость», предписанная Торой и преобразованная Иисусом из Назарета в «совершенство», означает следование Божией воле. В благовестии Иисуса Назарянина она определяется двумя заповедями о любви к Богу и ближнему, слитыми воедино в произведениях Павла, Иоанна и других авторов Нового Завета. Это ветхозаветное наставление о любви, решительно усиленное в Новом Завете, в концентрическом виде выражается словом агапа и его производными. Не случайно в Послании колоссянам, связывая «совершенство» и «агапу», Павел призывает: «Более же всего облекитесь в любовь, которая есть совокупность совершенства» (3:14).

Таким образом, слово агапа обозначает, можно сказать, «революцию» в христиански понимаемой любви. Ее имя – «лучшая часть», «самая непостижимая», представляет собой всеобъемлющую «форму» любви, которая пропитывает любую другую ее «форму», сохраняя особенности этой «формы» и вместе с тем возрождая саму любовь ее в подлинном первозданном смысле.

Можно сразу же возразить, что агапа означает скорее «жертвенную» любовь, полную доброжелательности, милосердия, сострадания, доходящих до самопожертвования, любовь, не мотивированную достоинствами ее «объекта», предполагающую свободное и бескорыстное благорасположение «субъекта», который любит, изливая доброту и прощение на всех – добрых и злых, праведных и неправедных в подражание той любви, которой любит Бог «во» Иисусе Христе. Безусловно, сама по себе агапа – это необязательно любовь страстная, пламенная, неистовая, героическая в большей степени, чем другие: это не более искренняя φιλία, или дружелюбие, не более великодушная στοργή, или солидарность, – это не предельная форма любви и даже не более сильная, чем другие. Агапа может быть такой, но не только такой. Недостаточно в самом деле произнести слово агапа, чтобы воодушевиться, воображая, будто понял и высказал все. Недостаточно прочитать стих Писания и, найдя существительное ἀγάπη или глагол ἀγᾶπαν, решить, что уже понятно какая любовь имеется в виду. Лексическое семейство ἀγάπη используется в Новом Завете по-разному и в разных значениях, в большинстве случаев эти слова родственны secundum analogiam[341], они близки по значению, но не тождественны.

Иногда, хотя лишь изредка, это обнаруживается со всей очевидностью. Так, в Новом Завете глагол ἀγαπᾶν употребляется и в негативном смысле. Например, в четвертом Евангелии сказано, что «люди более возлюбили (ἀγάπεσαν) тьму, нежели свет» (Ин 3:19). В другом тексте Иоанн так увещевает христиан: Не любите (μέ ἀγαπᾶτε) мира, ни того, что в мире (1 Ин 2:15).

Следовательно, по крайней мере глагол ἀγᾶπαν может соотноситься с чем-то негативным, злым. Но, как правило, в Новом Завете лексическое семейство агапы имеет положительное значение, оно связано с благом во всем его многообразии. Впрочем, в реальной жизни любовь в ее различных формах не всегда проявляется без слабостей, мук, развращенности, измен. В результате «семантического обращения» слова агапа в христианской речевой практике христиане стали по-новому понимать и проявлять все варианты любви: они испытали влияние любви, проповеданной и осуществленной Иисусом Назарянином.

Если агапа – это изначальная форма любви, где Бог присутствует и любит «во» Иисусе, то она может быть реализована только как χάρις и δύναμις, т. е. как благоволение и преобразующая сила, проникающая в глубину души и распространяющаяся на всё вокруг как спасение, искупление, оправдание и примирение с Богом «во» Христе.

Поэтому, чтобы понять смысл агапы, необходимо всякий раз выяснять «кто кого любит», т. е. кто есть «субъект» и «объект» данной формы любви. Но, чтобы определить, о какой форме любви идет речь и, следовательно, какая именно любовь «обратилась» благодаря агапе, нужно установить также и «предикат» – природу этой любви. Помнится, в платоновском Пире Сократ заметил, что эрос нельзя постигнуть исходя из «субъекта», т. е. любящего, но можно постигнуть исходя из «объекта» – любимого человека или предмета. Это не так в отношении агапы – любви, заключающей в себе благоволение и способной «обратить» все формы любви. Дабы постигнуть агапу, о которой повествует Новый Завет, нужно исследовать не только кто любит и кто любим, но и какой любовью любит любящий и любим ее объект: «субъект», «предикат» и «объект» – все они, каждый по-своему, охвачены любовью, которая есть ἀγάπη.

Поясним это рассуждение на примере эроса. Как мы уже отмечали, к эросу в том виде, в каком его понимали и практиковали в античном языческом мире, израильская религия питала такое глубокое отвращение, что оно распространилось даже на само это слово и его производные – оно было исключено из еврейской Библии. То же самое произошло с Новым Заветом. Это непреодолимое лингвистическое отвращение сохранилось, и сохранились соответствующие ограничения в Библии на греческом языке. Если принять во внимание то, что мы знаем об употреблении Павлом слова агапа, особенно в его абсолютном значении, то легко обнаружить, что в Новом Завете под словами ἀγάπη и ἀγᾶπαν подразумеваются – и парадоксальным образом сочетаются в них – различные формы любви и среди них – эрос.

Возьмем Послание эфесянам, где присутствует широкий и отчетливый «паренесис». В этом обращении ко всем христианам, т. е. к людям, научившимся у Христа, слушающим Его и познавшим пребывающую в Нем истину (αλήθεια), Павел требует от них «новой жизни», а для этого необходимо «отложить прежний образ жизни ветхого человека, истлевающего в обольстительных похотях, а обновиться духом ума вашего и облечься в нового человека, созданного по Богу в праведности и святости истины» (Еф 4:22–24).

Разумеется, созидать Церковь помогали все христиане, и она, естественно, состояла из мужчин и женщин. Поэтому все ее члены, помимо прочено, обязаны «поступать достойно звания, в которое вы призваны, со всяким смиренномудрием и долготерпением, снисходя друг ко другу любовью, стараясь сохранять единство духа в союзе мира» (Еф 4:1–3).

Далее следует ряд детальных рекомендаций, где автор Послания предостерегает его адресатов от лжи, гнева, краж, непристойных речей, кощунств, разврата, пьянства и, наоборот, побуждает к праведности, сострадательности, милосердию, готовности прощать друг друга.

Мотивацию правильного и образцового поведения для всех христиан Павел или кто-то вместо него указывает в следующем призыве: «Подражайте (μιμηταὶ) Богу, как чада возлюбленные (ἀγαπετά), и живите в любви, как (καθὼς) и Христос возлюбил (ἐγάπησεν) нас в приношение и жертву Богу, в благоухание приятное» (Еф 5:1–2).

С другой стороны, из 1 Кор 13: 4–7 мы знаем, под воздействием энергии агапы любовь во всех формах может и должна стать «долготерпеливой, милосердной, независтливой, не превозносящейся, уважительной, бескорыстной, кроткой, готовой прощать, не радующейся неправде, сорадующейся истине, способной всё покрывать, всего надеяться, всё переносить».

В рамках «паренесиса» Послания эфесянам всеобъемлющее обращение, которого требует новизна христианского существования, распространяется также на семейную и бытовую мораль. Наряду с наставлениями относительно нового образа жизни, обращенными к родителям и детям, господам и рабам, там есть и предписания насчет супружеской жизни: «Так должны мужья любить (ἀγαπᾶν) своих жен, как свои тела: любящий (ἀγαπῶν) свою жену любит (ἀγαπᾷ) самого себя. ‹…› Так каждый из вас да любит (ἀγαπᾶτω) свою жену, как самого себя» (Еф 5:28, 33).

Аналогичным образом построено и Послание эфесянам Здесь тоже в виде паренесиса перед общим рассуждением о новой жизни в умершем и воскресшем Христе даются мотивированные советы: «Итак, облекитесь, как избранные Божии, святые и возлюбленные, в милосердие, благость, смиренномудрие, кротость, долготерпение, снисходя друг другу и прощая взаимно, если кто на кого имеет жалобу: как Христос простил вас, так и вы. Более же всего облекитесь в любовь, которая есть совокупность совершенства» (Кол 3:12–14).

После этих и иных наставлений Павел переходит к их применению в семейной жизни: «Мужья, любите (ἀγαπᾶτε) своих жен и не будьте к ним суровы» (3:19). И только после этого он обращается к детям и родителям, рабам и господам (3:18–25; 4:1).

Теперь зададимся вопросам: о какой форме любви говорится в этих фрагментах Послания эфесянам и Послания колоссянам? В обоих посланиях речь идет о не дифференцированной агапе, заключающейся в благожелательности, милосердии, сострадании, самопожертвовании. Так что же, это одинаково значимо как для любви мужей и жен, так и для любви родителей и детей, господ и рабов? Или нужно предположить, что существуют различные, непреодолимо различные межличностные отношения и вследствие этого есть различные модальности любви, но все их можно наполнить агапой и вылепить заново в духе этой любви по образу любви Бога и Христа? Любящий «субъект», любимый «объект» и «предикат» любви или, говоря конкретно, взаимная любовь мужа и жены, возможно, существенно не отличается по своему характеру от любви, которой отец и мать любят свое дитя или господин любит раба и наоборот?

Действительно, в Послании эфесянам и в Послании колоссянам ко всем обращен призыв подражать Богу и жить в любви-агапе или облечься в нее (Еф 5:1–2; Кол 3:12–14), но эти общие наставления тем или иным образом сводятся к конкретным советам, в которых речь идет об отношениях мужей и жен (Еф 5:25–32; Кол 3:19), родителей и детей (Еф 6:1–4; Кол 3:20–21), рабов и господ (Еф 6:5–9; Кол 3:22-4:1). Однако среди этих практических наставлений в новой христианской любви разве не заслуживает особенно пристального внимания тот факт, что агапическая лексика употребляется применительно к мужьям и женам, в то время как в отношении родителей и детей, господ и рабов она отсутствует?

В Послании эфесянам о мужьях и женах говорится обстоятельно:

Так должны мужья любить своих жен, как свои тела: любящий свою жену любит самого себя. Ибо никто никогда не имел ненависти к своей плоти, но питает и греет ее, как Господь Церковь; потому что мы члены тела Его, от плоти Его и от костей Его. Посему оставит человек отца своего и мать и прилепится к жене своей, и будут двое одна плоть. ‹…› Так каждый из вас да любит (ἀγαπᾶτο) жену свою, как самого себя, а жена да убоится[342] (своего) мужа (Еф 5:28–31, 33; ср Кол 3:19).

Итак, кто и кого должен любить агапической любовью? На этот вопрос нужно ответить без тени сомнения, что все христиане должны любить любовью-агапой всех людей на земле. Но когда речь идет о любви между мужчиной и женщиной, мужем и женой, то можно ли считать, что это общее наставление о любви предполагает в агапе также и эрос? Иначе почему когда-то написал автор Книги Бытия, повторил Иисус Назарянин и вновь озвучил Павел, что вступающие в брак мужчина и женщина становятся «одной плотью»? Муж исполняет долг любить жену и жена исполняет долг любить мужа тогда и только тогда, когда этот взаимный долг (!) любви включает и чисто «эротическую» любовь. Когда мужчина и женщина – супруги-христиане, их эротическую любовь животворит агапа, как наставляют в этом апостольские писания, но при этом опущено уточнение, что речь идет действительно об «эростической» любви, опущено по необходимости. Как же по-другому мужчина и женщина как супружеская чета (именно христианская), могут исполнить «новую заповедь», данную Христом: «Как (καθὼς) Я возлюбил вас, так и вы да любите (ἠγάπησα) друг друга» (Ин 13:34)?

У Иоанна наставляющий Христос хотел, вероятно, либо исключить целую гамму форм человеческой любви, либо заключить их в целительные и преобразующие объятия, дабы все вместе они соответствовали новизне его любви, способной дойти до полной самоотдачи в кенозисе (κένωσις), т. е. в предельном смирении перед смертью, и смертью крестной?

Можно призвать всех христиан так, как это делает Иоанн: «Возлюбленные (ἀγαπετοί)! Будем любить (ἀγαπῶμεν) друг друга, потому что любовь от Бога, и всякий любящий (ἀγαπῶν) рожден от Бога и знает Бога. Кто не любит (μὴ ἀγαπῶν), тот не познал Бога, потому что Бог есть любовь. ‹…› Если так возлюбил (ἠγάπησεν) нас Бог, то и мы должны любить друг друга» (1 Ин 4:7–8, 11). Когда же дело касается конкретных случаев (casistica), Павел добавляет: «Мужья, любите (ἀγαπᾶτε) своих жен, как (καθὼς) и Христос возлюбил (ἠγάπησεν) Церковь и предал Себя за нее» (Еф 5:25).

Это означает только то, что, обратившись ко Христу, супруги по-прежнему любят друг друга «эротической» любовью. Но именно любя «эротической» любовью, они участвуют в новой жизни, воссозданной в них Духом Бога и Христа.

Одна феминистка заявила, что, хотя Павел упоминает о половой жизни супругов, но всё заканчивается самоконтролем и воздержанием, т. е., к браку он относится исключительно негативно – как к способу полового воздержания. О любви и продолжении рода он не говорит никогда. «Действительно, секс внутри брака при всей своей взаимности характеризуется в малопривлекательных выражениях: это нечто “должное” и “допустимое” для супругов ‹…› каждый из них имеет “власть” над телом другого, находясь в браке они “связаны законом” (1 Кор 7:27, 39)»[343].

Исследовательница, разумеется, отдает себе отчет в том, что Павел должен был ответить на ряд поставленных ему вопросов. Коринфяне спрашивали его об интимных отношениях в браке, и комментарии Павла непосредственно следуют за отступлением на тему сексуальной распущенности (см. раздел 9.3). Отсутствие интереса у Павла к продолжению рода вызвана главным образом его убеждением в близости конца света. В то же время исследовательница признает, что «озабоченность» Павла о муже объясняется тем, что это является частью природы супружества, и этой темы нельзя было избежать. Он советовал целибат как более соответствующим эсхатологическому времени. В конце своего рассуждения Павел вообще предписывает браку статус глубокой святости, передающейся детям и способной освятить даже неверующую жену или неверующего мужа (1Кор 7:14). Павел считает брак крайне серьезным предприятием. Он предполагает настолько преданную заботу о супруге, что она сопоставима со служением Господу (1 Кор 7:32–35). Поразительно, что Павел говорит это без малейшего намека на критику.

Жаль, что ученая-феминистка не связала рассуждения Павла о сексуальности и супружестве с «энкомием» агапе (1 Кор 13) и ее свойствами, т. е. с той формой сильной и непрестанной любви, которая может и даже должна придать крепость и нежность супружескому эросу. Данная всем верующим заповедь любить, «как» любил Христос, несмотря на непреодолимое различие, устанавливает аналогию между Ним и его последователями и в то же время порождает реальное множество полифонических проникновений во все формы любви. В них реально развивается и диверсифицируется человеческая любовь по критериям «кто любит кого» и тип любви, которой любят. У Павла, Иоанна и в Новом Завете в целом используются существительное ἀγάπη и глагол ἀγαπᾶν, что свидетельствует о намерении проложить путь к обновленному существованию и наметить глобальную программу, освобождающую и спасающую все виды любви.

Не хочется превращать при этом все виды любви в анархическое хаотическое нагромождение, освященное этикеткой агапы. Помимо прочего, в Первом послании коринфянам твердая и четкая позиция Павла в отношении πορνία, т. е. разного рода разврата от гомосексуальности до проституции, представляет собой наставление для христиан всех времен (см. раздел 8.5). Несколько преувеличивая, но не искажая положение вещей, мы осмеливаемся утверждать, что при ближайшем рассмотрении в Новом Завете не обнаруживается абстрактных упрощенных и упрощающих схем типа «жертвенная любовь» и «жаждущая любовь», «восходящая» и «нисходящая любовь», «страстная любовь» и «любовь эгоцентрическая».

Агапа принимает различные формы. В принципе она совместима с любой конкретной формой любви – отцовской, материнской, сыновней, братской, дружеской и т. д., совместима и с любовью «эротической». Не случайно, что у Павла или у Иоанна, как и во всем Новом Завете, эрос и филия нигде не изображаются как нечто низшее по сравнению с агапой. Агапа не противопоставляется эросу, как об этом говорит Нюгрен. Агапа противостоит только языческому эросу, в котором как Ветхий, так и Новый Завет усматривают «обожествление» или «демонизацию», гнушаются мифологией и развратом и даже отказываются от присущего этому эросу языка. Но для христиан «эротическая» любовь была и остается даром искупленного творения, благословленным благословением агапы. «Я знаю и уверен в Господе Иисусе, что нет ничего (οὐδέν) в себе самом (δι'ἑαυτοῦ) нечистого», решительно и энергично провозглашает Павел (Рим 14:14). Почему же эрос должен быть нечист «в себе самом»? Утверждать такое было бы просто богохульством. Под разными небесами человек, пусть даже «падший» несет в себе отпечаток изначального творения – образ Божий. Дарованное Богом искупление во Христе через Духа Святого сохраняется и действует в мире до конца веков. Может ли быть иначе?

«В начале» существовал эрос со-сотворенный вместе с людьми и их разделением на мужское и женское начало (гл.3–5). Но теперь изначального, всегда наполненного гармонией и ликованием, восторгом и счастьем, увы, больше нет. Несомненно, теперь нас ждет не невинный эрос в саду наслаждений, а сомнительный эрос в диком поле, в который превратился наш мир. Эрос, как и все прочие формы любви – каждая по-своему, повсюду стал причудливым и неверным, беспорядочным и извращенным, деспотическим и насильственным. Эрос, или сексуально окрашенная любовь мужчины и женщины и, соответственно супружеской четы, далеко не всегда проявляется как восхищение, воспетое в Песни песней (гл. 5). Но говорить ему «нет» – дело мрачных пессимистов.

Агапа – это не разрушительное противодействие эросу, целиком зараженному силами зла, навеки обосновавшемуся в сердцах людей. Это совсем другое: агапа представляет собой удивительную форму любви, которая вбирает в себя, украшает и возвышает все виды любви и отношений, наполненных любовью, – дружбу, солидарность и в конце концов эрос. Она оживляет человека и включает его в спасительную динамику воплощения. Здесь не прозвучит диссонансом принцип: gratia non distruit, sed sanat et perfecit naturam[344].

Спасение целиком охватывает суровую и трагическую историю. Предопределенное от самых истоков, начавшееся в народе обетования, в Израиле Божием, эсхатологически осуществленное во Христе, родившемся, жившем, умершем и воскресшем, это спасение не может не охватывать и не увлекать за собой также и любовь во всех ее видах и формах. Ко всеохватывающему «домостроительству» искупления принадлежит и эрос – как форма сексуального влечения и желания, чувственности и страсти, наслаждения и нежности. Но, как и всякое явление, эрос нуждается в исцелении и восстановлении в первоначальном достоинстве силой благодати: иначе говоря, он нуждается в новой жизни, исходящей от аапы. В этом свете можно понять, почему «не любящий (μὴ ἀγαπῶν) брата пребывает в смерти» (1 Ин 3:14).

11.9. Быть личностью значит стать ею в агапе

Агапическая любовь, безвозмездно нисходящая свыше как вольный поток из океана Божией любви «во» Иисусе, стремится обратить и обновить всё человечество. Человечество состоит из существ женского пола и существ мужского пола, из сексуально дифференцированных личностей, чье самое ценное богатство – способность любить в многоразличных формах. Среди этих форм особым образом выделяется эротическая любовь.

Эрос непосредственно связан с признаками пола, находящего в центре эволюционного процесса и напоминающего о преемственности или, если угодно, о нашем родстве с высшими животными. В пространстве христианской веры эрос также может оказаться, выражаясь метафорически, сыном и бедности, и богатства. Он сын бедности, когда является желанием, когда у него нет того, в чем он нуждается и что он желает получить. Он сын богатства, поскольку становится динамикой, толкающей женщину и мужчину реализовать самих себя, выйдя за пределы себя и завязав отношения с кем-то другим, отличным/отличной от тебя самого, но желанным/желанной, чтобы соединиться с ним/с ней. С другой стороны, Библия, как мы видели, в своей особенной манере свидетельствует о силе и благородстве эроса, привлекающего и соединяющего мужчину и женщину и образующего из них любовную чету, дабы они стали «одной плотью», которая есть единение личностей и благодаря своей плодотворности рождает новых личностей. Как иначе могла бы длиться жизнь, человеческая жизнь, призванная совершенствовать мир, – ведь людям поручено владеть землей и обустраивать ее (Быт 1:28).

Размышляя над первыми страницами Книги Бытия, мы установили некоторые характерные черты библейской религии, которые можем теперь вспомнить, и с большим основанием утверждать, что они далеки и даже противоположны античной языческой культуре. Христианство в самом начале быстро свело с ней счеты (раздел 3.2). В Бытии наряду с постулированием «тварной природы» человека, созданного трансцендентным и личным Богом, о нем говорится как о единстве и взаимодействии мужской и женской личностей. Женская личность отличается от мужской и вместе с тем и поэтому соотносится с мужской личностью (как верно и обратное применительно к мужской личности).

Таким образом, идея личности не была произвольно втиснута в библейские стихи извне – там она проросла из семени и расцвела в ожидании, когда можно будет расти дальше и достигнуть философской спелости. Стоит задуматься и о прямом объявлении о том, что мужчина и женщина сотворены «по образу Божию» (Быт 1:27), тот и другая, и они оба вместе – что кажется удивительным – стали шедевром Бога, вершиной всего божественного деяния. И сотворены они не для каких-то других существ, а для самих себя (раздел 3.3). Только в человеке-женщине и в человеке-мужчине в качестве индивидов и в качестве любящей четы Бог может увидеть отражение Себя самого и поэтому может говорить с ними и установить отношения дружбы и союза. Но это означает, что женщина и мужчина сотворены совместно как личности. Если бы они не были личностями в полном смысле слова, то как бы они были способны услышать слова Бога и повиноваться обращенному к ним Его слову?

Человечество во все времена состояло и будет до конца времен состоять из совокупности личностей со всеми их особенностями и взаимной дополнительностью как мужчин и женщин, стоящих перед Верховной Личностью, которая есть Бог, и имеющих определенные отношения с Ним (раздел 3.3). Об этом Библия рассказывает в истории, начинающейся с символических образов Адама и Евы и через патриархов, царей, пророков и мудрецов Израиля движущейся как бы к своему завершению – в Иисусе. В Нем в мир врывается новое, всепоглощающее, освободительное откровение агапы – любви-благости, любви-милосердия (разделы 4.5, 7). Но с этой историей связано также то, что в святоотеческую эпоху началось изучение и разъяснение понятия личность, начались попытки исследовать ее своеобразие и внутреннюю структуру, сохраняя ее тотальность и открывая ее другому-вне-ее и миру.

Сейчас у последователей Христа больше нет стремления понять, что такое человек вообще, – эту проблему, можно сказать, всеми силами штурмовали греческие мыслители. Точная формулировка вопроса такова: что есть данный человек, этот отдельный человеческий индивид – я, ты, она, он, и что он есть по отношению ко всему, к целому, т. е. к бытию и к существам (τὸ ὄν, τὰ πάντα). Как это ни удивительно, но такого вопроса прежде никогда не задавали. Можно даже указать, что такие гении рефлексии, как Платон и Аристотель, тоже не смогли поставить этот вопрос или во всяком случае отвергли его как безрассудный. Почему? Потому, что им не достало библейской и христианской парадоксальности, присущей понятию существования, основанному на вере в сотворение трансцендентным и личным Богом, способным, не принижая себя, но путем самореализации стать другом и союзником человека. С другой стороны, уже ощущаются негативные последствия того, что понятие личности не используется, например, при анализе платоновской идеи эроса.

Полезно также уточнить, что эксплицитное рассмотрение проблемы личности христиане должны были начать в связи с возникновением острых вопросов по поводу природы и сущности их Бога. Речь шла о проблематичном характере их монотеизма, который выявился на диспутах сначала о Троице и затем о Христе. Что следовало понимать под личностью на широко распахнутом горизонте ветхозаветной и христианской идеи о сотворении и при внимательном анализе сотериологических следствий избранных доктрин? Предпринимались попытки понять, каким образом «имя Отца и Сына и Святого Духа» (Мф 28:19) может обозначать «единую божественную природы в трех лицах» и как Христос является «одной личностью в двух природах». Были приложены гигантские усилия к «онтологизации» керигмы и интерпретации в этом направлении первоначального провозвестия веры.

Действительно, в отношении бытия (εἶναι, esse, Sein) керигма была превращена в догмат, и в замкнутом герменевтическом пространстве бытие теперь всегда мыслилась в связи с Богом, человеком и миром, а значит, совершенно иначе, чем у греческих философов. «Сакральный космоцентризм» греческой мысли был решительно изменен: из него извлекли то, что было названо «метафизической триадой» Бога, человека и мира. В едином космосе больше не стало солидарности богов или божественного (τό θεῖον), людей, животных и неодушевленных предметов. Между Богом и миром вклинился непреодолимый χωρισμός, т. е. решительное разделение, а человек был вознесен на вершину мира и поставлен перед Богом. В связи с этим следовало ясно определить бытие человеческой личности, прославив ее верховное положение и даже превосходство над всей вселенной. Ее внутреннее духовное содержание обогатилось как никогда прежде.

На этом пути христианские мыслители стали утверждать, что человеческое бытие представляет собой, в сущности, не душу, более-менее произвольно связанную с телом (как говорили платоники), не тело, случайно наделенное разумом (как утверждали последователи Аристотеля), но личность, обладающую «этой плотью, этими костями, этой душой, которые суть начала, характеризующие человека (has carnes et haec ossa et hanc animam, quae sunt individuantia hominem)»[345].

Тотальность тела и души была объявлена реально существующей в forma essendi, как ее называет Боэций, или в actus essendi, как предпочитает говорить Фома Аквинский, – в «форме» или «акте бытия», принадлежащем именно душе, которая существует как таковая и дана индивиду как целостность, вследствие чего он и представляет собой неразрывное целое. Пребывающая в теле душа, для которого она создается при рождении, заставляет тело существовать именно как тело, а не как нагромождение клеток и органов; душа существует, потому что она духовна и, следовательно, бессмертна. При смерти тела душа не становится тенью в некоем потустороннем мире и тем более не превращается в ничто. Она живет в Боге, в ожидании при окончательном воскресении вновь соединиться с телом, которое, преобразится и станет прославленным телом. Тогда целостная личность достигнет невообразимой ныне полноты.

Но тело включает половую обусловленность – женское или мужское начало. В той мере, в которой человеческая личность есть тело, она существует только как человеческий индивид женского или мужского пола. Ни то, ни другое начало не погибают в себе, в собственной самодостаточности. Половая обусловленность погружения личности в материю и время предполагает способность к вертикальной трансценденции, т. е. устремление к божественному и вечному, но в то же время и к горизонтальной, т. е. межличностной. В огромном пространстве межличностной трансценденции именно различие между мужским и женским началом несет с собой взаимообусловленность в структурной онтологической диалогичности, благодаря которой в парадоксе бытия различия обретают собственную идентичность.

Антропология, коренящаяся в христианском учении об искупленном творении, противостоит любым атакам на онтологическое существование и идентичность каждого человеческого индивида, любому соскальзыванию в безличное, любому утверждению о случайном уходе в ничто, при согласии с которым в ничто превратилось бы и наше краткое появления на сцене этого мира. Своеобразие человеческого индивида, подтвержденное в его бытии в качестве личности мужского или женского пола, с одной стороны, соответствует его историческому бытию на земле, а с другой, его вечному предназначению согласно ясному намерению Бога. Бог вообще не мыслит и не хочет человека в-себе и для-себя. Он единственно мыслит и хочет человека в Нем и для Него, человека как личность от начала и навсегда, от создания мира и для вечности, как женщину и как мужчину и поэтому не как чистого духа без структурной связи с другим человеком.

Однако следует честно признать, что в истории христианской мысли определенные направления в понимании человеческой личности были как бы заблокированы и потому не принесли плодов. Вспомним, к примеру, положения об относительном измерении личности, которое было признано конститутивным лишь для имманентной реальности троичного Бога. Только личности Отца, Сына и Святого Духа мыслились в понятиях отношений или, точнее, как реальные взаимные отношения. Они, и только они, были объявлены непреложно одним, находящимся в отношении к другому в чистой относительности их «перикоресиса», или вечного взаимопроникновения, и каждая из этих личностей тождественна единой божественной сущности, от которой неотделима. Однако дело не дошло до утверждения относительности как структурной характеристики также и человеческой личности, причем с учетом сексуальной обусловленности женского и мужского начала.

От Августина через Фому Аквинского и до нашего времени личность в христианской теологии мыслилась как нечто безотносительное, почти как вселенная, замкнутая в себе самой. Но разве нет единения в различии в «единосущной Троице», или в Боге-в-себе, что обусловливает и приводит в действие раскрывающуюся в истории «Троицу домостроительства», или Бога-для-нас? С точки зрения христианской веры непостижимо творение, искупление, освящение (следовательно, немыслима также история как необратимый и осмысленный процесс) без единого и в то же время троичного Бога, т. е. без личностей Отца, Сына и Святого Духа, различных и соединенных в той истории спасения, которая представляет собой земное толкование вечного внутрибожественного динамизма.

А человек? Почему не согласиться с тем, что относительность, пребывающая на божественном уровне, не может каким-то образом проявляется и на уровне человека? Руководствуясь благородной целью спасти бесконечное качественное различие между Богом и человеком, теологи не осмелились помыслить и сказать, что бытие человеческой личности может, по аналогии с личностью Бога, соответствовать бытию-в-отношении. Отношение или, что предпочтительнее, открытость другому-вне-меня, мыслится как появляющаяся у человека-личности чистая возможность, как модальность, сопровождающая его существование, отличное от «индивидуального существования рационального характера». «Самооткровение» и «внутренняя связь» Бога-Троицы, в котором каждая из трех Личностей является «сосуществующим отношением», не освободили раз и навсегда категорию отношения от предполагаемого неотвратимого и, так сказать, более низкого онтологического состояния «акциденции».

Остается подозрение, что теоретический запрет допустить конститутивную относительность человеческой природы немало содействовало тому, что человек, рассматриваемый христианской мыслью как личность, был оставлен в одиночестве самодостаточной монады. Но если страх провести аналогию между человеком и Богом, рассматривая их личности как отношения, оказался таким парализующим, то в какой степени законно или, лучше сказать, обязательно спросить себя, где тот человек, сотворенный «по образу и подобию» Бога не только Единого, но и Троичного?

Если человеческая личность мыслится как сущностно безотносительная, то как можно помыслить, что конкретная сексуальная обусловленность бытия личности женского пола и личности мужского пола изначально «хороша весьма», что означает позитивную корреляцию и плодоносную взаимность личности равного достоинства? Вследствие господствующего спекулятивного запрета невозможно даже считать эрос проявлением сексуально окрашенной любви, Божиим даром и благословением при сотворении мира, с которым Бог примирился «во» Христе через посредство Духа. Недооценка в теории не может не нанести серьезного ущерба практике, а ошибочную практику нельзя исправить без хорошей теории. Как же тогда можно было настаивать, что образование супружеской пары равнозначно созданию единства, благодаря которому две личности – мужчина и женщина – становятся самими собой, образуя «одну плоть», и что всё это происходит «по образу и подобию Божию»?

Прогресс неоценимого значения достигается тогда, когда строго учитывается οἰκονομία, или история спасения. За пределами разреженной атмосферы великой схоластики и зыбучих песков философии снова чувствуется «огнь поядающий» Бога Авраама, Исаака и Иакова, Бога и Отца Иисуса Назарянина. В этих историко-спасительных рамках обновленным центром становится пришествие Христа. Символ веры был переосмыслен на новом пространстве, и в своей основе он стал «христоцентрическим». Так появилась насущная необходимость соединить значение понятия личность, выработанное в тринитарном и христологическом мышлении, с его значением в антропологическом мышлении. Откровение больше не воспринимается как совокупность не подлежащих изменению доктрин, оно признано прежде всего как состоящее «из слов и дел, внутренне связанных друг с другом» («Dei verbum», 2: EV 1/873), которые завершаются и достигают совершенства «во» Христе. Поэтому стало возможно понять, что Христос своей проповедью и самими своими деяниями, более всего своими страстями, смертью и воскресением, не только передал откровение, но Он сам есть откровение, так же как и новое творение, сошедшее в мир.

Для богословского мышления, обращенного к пришествию Христа, должно стать ясно как день, что к проблеме личности нужно подойти с той же серьезностью, что и к проблеме Христа. Проводимое серьезно и последовательно в «христологическом» ключе, такое исследование сможет заглянуть в глубину измерений личности в Боге, но равным образом в столь же уникальные измерения личности в человеке. Если Христос есть икона, образ Бога невидимого (Кол 1:15; 2 Кор 4:4), то Он первенец из творений, созданных по образу и подобию Божиему. Следовательно, бытие личности Христа представляет собой как совершенный образ личности Бога, так и совершенный прообраз личности человека. Применив к проблеме личности схоластическое выражение, скажем, что «первый аналог» – Бог, но именно поэтому это Христос, так как Он – Бог и человек.

В той мере, в которой этот парадоксальный характер личности Христа проливает свет на проблему и подтверждает, что структура личности человека подобна структуре личности Бога, из этого вытекает, что аналогия между persona Dei и persona hominis[346], установленная, утверждаемая и измеряемая persona Christi, может и должна включать единосущную относительность. В свете христоцентрически воспринятого откровения обнаруживается, что Бог был бы слишком мало божественен, если был бы «единым» в смысле «одним в одиночестве», если бы Он не был Троицей в Отце, Сыне и Духе: в Боге личность либо троична, либо ее нет. Равным образом – без смешения и изменения, без деления и отделения – Иисус Христос является божественной Личностью, обретшей плоть, существующей в-себе и для-себя и в то же время вне-себя. Он так же и действует в тотальном ἔκ-στασις (восторге), устремленном к абсолютному Другому – к Богу и вместе с тем к тварному другому – к человеку. Здесь будет весьма кстати вспомнить блестящее определение Христа как бытия-для-других, данное Дитрихом Бонхёффером в книге Сопротивление и покорность.

Если же, как мы теперь знаем, агапа – это типично христианское имя Бога, то это же имя, плохо и неуклюже переводимое как любовь, может обозначать изначальную личностную относительность троичного Бога не только ad intra, но и ad extra, т. е. как во внутрибожественной имманентности, так и исторической икономии искупленного творения. Поскольку агапа означает и выражает безвозмездно дарованную свободу бытия личности как внутреннего отношения и самоотдачи, то она лежит в основе относительности личности Бога в Боге, а также личности Бога по отношению к своему творению. Поскольку Бог есть агапа внутри-себя, Он также есть агапа вовне-себя. Если агапа обозначает Отца, Сына и Святого Духа как личностей, которые сообщаются друг с другом в вечном перикоресисе и именно поэтому сообщаются с человеком в исторической икономии спасения, и если вследствие этого агапа может также обозначать всю уникальную относительность бытия личности Христа, то в этот момент сам Христос открывается как воплотившаяся для нас агапа и, значит, как агапа-Бог, но одновременно и как агапа-человек.

Если это так, то почему агапа не должна быть самым подлинным, самым высоким свойством личности человека, человека созданного и затем вос-созданного по образу и подобию Христа, Сына Божиего, ставшего человеком? Личность дается человеку лишь в конкретных социально окрашенных условиях женского и мужского бытия. Человеческая личность может быть реализована полностью только в агапе, переживаемой личностью женской природы и личностью мужской природы, причем не одиноким индивидом, но в агапе, переживаемой в единении личностей любящей пары.

Исходя из этого можно считать, что в рассмотренных выше текстах Павла говорится – как о возможности и цели – о подражании Богу и Христу, если христиане следуют агапе – как отдельные женщины и мужчины, так и состоящие в супружестве. Разве не увлекает их за собой динамика благодати искупленного творения вместе с их половой принадлежностью и даже с их «эротической» любовью? Силою агапы реальная сексуальная активность мужской и женской природы способна перенести бремя и славу бытия и раскрыть щедрость Бога в человеке. Немного парафразируя, мы можем уверенно применить к сегодняшнему дню заявление Фомы Аквинского о том, что «Persona mulieris et persona viri significant id quod est perfectissimum in tota natura»[347].

Ценность человека абсолютно несопоставима с ценностью какого-либо предмета или иного существа, и эта ценность заключается в бытии и становлении личности, реализующей себя в агапе. Кант выразил суть персоналистической направленности христианства, когда провозгласил, что человек – всегда цель и никогда не средство. В наше время даже Гадамер признал, что вековые усилия оставили свой след на идее личности и на самом этом слове: они рассматриваются теперь не только как отличные от идеи предмета или вещи и обозначающих их слов, но и противоположны им. Это произошло не без влияния теологической идеи о творении и познании соответствия, которое устанавливается между сотворенной душой и сотворенными вещами – при всем их принципиальном различии. Но достоинство конкретного человеческого существа, которое есть личность, явно действует и переживается в истории – вплоть до различия и взаимосвязи женского и мужского начала.

Исключительное своеобразие человека как личности не может ограничиваться и замыкаться в одиночестве «я», в самодостаточной или, хуже того, тиранической субъективности и не может открыться и расшириться только в диалоге «я – ты», но обязательно должно присоединиться к многоголосию и единению «мы». Сложная структурированная тотальность, каковой и является для этого личность, теперь открыта. И именно эта неотчуждаемая идентичность парадоксальным образом позволяет личности раскрыться для общения и единения.

«Я», если это «я» всерьез, не допускает слияния с другим-в-себе или растворения в нем. И все-таки, где бы ни находилась личность, т. е. это самое «я», расположенное к общению, там не может не существовать «ты». Как может существовать «я» вне соотношения с «ты», не перед лицом «ты»? Но там, где есть «я» и есть «ты», не может не быть «нас». «Я» человека, созвучная взаимность «я» и «ты», а значит, «нас» мужчины и женщины являются отражением «я» самого Бога, Того, кто первый сказал о Себе «Я есмь» (Исх 3:14). «Я» без «ты», без «мы», которое находится исключительно перед самим собой и бежит от «Ты» Бога, – это «точечное я», представляющее собой не только философскую абстракцию, но, что хуже, последствие опасного этического положения. Аутизм такого индивидуалистического «я» гораздо вреднее аутизма как психического заболевания.

Если присутствует субъектность, то – именно потому, что это субъектность, – личность, которая есть «я», становится поэтому самораскрытием и в конце концов самоотречением. Как предвидел Ришар Сен-Викторский, подтвердил Фома Аквинский и теоретически гениально обосновал Гегель, личность существует в-себе и для-себя потому, что она существует вне-себя: она отдает себя, чтобы обладать собой. Личность по сути эк-статична: есть просто динамичность и есть динамичность в отношении другого (altro-da-sé), чтобы стать собой (divenire-sé), и происходит это в познавательной деятельности, но еще больше в состоянии любви, особенно любви-агапы.

Это становление личности, чтобы быть собой (per-essere-sé), и становление по отношению к другому (per l'altro-da-sé), уже было включено в порядок творения и поэтому оно ослаблено и изранено, оно сбилось с пути в этом падшем творении. Оно нуждается в спасении, исцелении, восстановлении, укреплении, когда сотворенные люди будут освобождены и преображены «во» Иисусе Христе благодаря тому, что Он агапическая личность по преимуществу. В конечном счете личность, находящаяся в процессе становления, сможет избежать крушения и обращения в ничто, сможет преобразовать наше одинокое, «точечное» «я» в объединяющее «я» бытия-для-других, бытия в агапе исключительно благодаря Христу.

Любовь в форме агапы – не филантропический размах, свойственный современной субъективности, и не защита в уединении в своем «я», пока смерть не разобьет его на куски. Эта форма любви не присваивает себе мир и не ненавидит мир, не укрывается в садистском тираническом безразличии или в мазохистском рабском. Эта любовь изливается тогда, когда всё бытие мыслится как возможное, порожденное свободным актом творения и обновленная еще более свободным событием спасения. «Агапическую» любовь может испытывать только личность, и это составляет необходимое условие для того, чтобы личность стала личностью во всей полноте. Эта любовь не вызывает ни головокружения от всевластия, ни растворения «я» во всем окружающем. Без этой формы любви удается, самое большее, поставить себе на службу сцепление необходимостей или, самое меньшее, трусливое избавление от ненасытной пустоты. «Агапическая» любовь, напротив, требует активных и ответственных отношений с другим, препятствующих самоутверждению, вызывает стремление к самоотдаче, к возвышенным чувствам и тем самым предохраняет от саморазрушения.

Когда другой признан обладающим абсолютным значением и абсолютной ценностью, он именуется Богом; отсюда вытекает потребность признать себя предоставленным самому себе и в то же время предоставляющим себя другому, который именуется ближним. Любовь к себе как к личности не может уклоняться от любви как к личности к другому, потому что в тот же самый момент она вместе с любящим и с другим вступает в отношение со справедливостью. Только личности могут быть несправедливыми или справедливыми, эгоистичными или бескорыстными. Только личности могут задавать вопросы и просить, жаловаться или удивляться, ненавидеть или любить. Только личности становятся тем, чем они являются, и, любя абсолютно, они становятся абсолютом, любя беспредельно, становятся ближним.

После сказанного выше можно с уверенностью утверждать, что агапа не предполагает ослабления и тем более устранения эроса – она стремится к его обращению, к его полнокровной и светлой жизни. Любовь-агапа, которую впервые осуществил и которой впервые научил Иисус, представляет собой дар и одновременно – парадоксальным образом – «новую заповедь», нацеленную на восстановление доброго Божиего творения, склонившегося ко злу вследствие извращенного использования свободы человека. Агапа свойственна всякому человеку, даже падшему, по мере бескорыстной и беспредельной Божией благосклонности к людям, реализованной «во» Христе, в его воплощении вплоть до страстей и крестной смерти и в его воскресении. В пространстве, очерченном пришествием Христа, агапа открывается как дарованная возможность преобразить любую форму любви, в том числе эрос, в любовь личности к личности, «субъекта» к «субъекту», и никогда «субъекта» к «объекту», если «объект» – человек. Агапа не терпит, чтобы другую личность, какую угодно личность считали вещью в своем распоряжении и относились к ней как к вещи. Любовь-агапа – это бытие-для-других, не исключающее взаимоотношений между равными, но предполагающее также бескорыстное служение очень разным людям, в том числе тем, кто сам по себе не вызывает симпатии, а особенно бедным, несчастным и даже злым.

Итак, агапа далека, невероятно далека от языческого античного мира и от соблазнительной магии платоновского Пира. Если эрос будет пронизан агапой, то женщина и мужчина вернутся к состоянию, которое было «в начале», и их отношения возвысятся не до уподобления друг другу, а приведут к полному слиянию. Агапа в высшей степени персонализирована. Образуя любящую чету, мужчина и женщина становятся теми, кто они есть, т. е. обретают самих себя в единении, заданном эротической страстью и преображенном энергией агапы. Безусловно, эта «метанойя» (μετάνοια), это превращение эроса в действие агапы – не простое дело, оно не совершается раз навсегда, но возобновляется снова и снова для каждого человека, который приходит в этот мир и, принимая возвещенное ему Евангелие, живет в вере.

Христианский эрос – не ностальгия и не поиск первоначальной полноты, утерянной при разделении полов, но встреча мужчины и женщины, при которой другой/другая не используется как преходящий случай или подвернувшаяся возможность для получения удовольствия. Это скорее ориентир для установления диалога между личностями разного пола в единстве тела и души. Он помогает сплотить их еще крепче, реализовать в дружбе и в верном, непреложном союзе. Двое, открываясь друг другу и познавая друг друга, отдаваясь и принимая, в еще большей мере становятся личностями, образуя любящее единство. Этот диалог настолько труден и настолько взыскателен, что для его углубления и совершенствования требуется целая жизнь. Следовательно, как верно было сказано, для мужчины

женщина больше не женщина вообще, не космическое женское начало, не вечная женственность, а конкретное «ты», определить которое мне помогают ее качества, отличные от мужской человеческой природы. Так же происходит и с мужчиной для женщины. Всякое подчинение взаимно в том смысле, что свобода одного отдается другому. Каждому приходится преодолевать инстинкт обладания, замыкающий его в одиночестве и ведущий к смерти. Человек при таком способе существования, которое более не является господством, или презрением, а общением, оказывается и двойственным, и единым благодаря взаимному уважению, взаимным похвалам, взаимной нежности. «Мы носим эти сокровища в глиняных сосудах», но наши пути в ночи никогда не заставят нас забыть о проблеске зари, о пасхальной искре истинной любви[348].

Что большее и лучшее, чем мощная и справедливая идея личности, можно противопоставить дегуманизации человека самим человеком? Когда утверждается, что человек – это личность, что и женщины и мужчины – личности, мы можем ощутить себя обязанными относиться друг ко другу и к любому человеку как к личности. Агапа, являющаяся реальным обозначением самого Бога, действенно открывшаяся и актуализованная в явлении Христа, вошедшая во вселенную и в историю, может даже казаться возмутительной и безумной, тогда как на самом деле она есть сила и мудрость Бога, стремящаяся разжечь огонь на земле (Лк 12:49).

Ничто и никто не потушит этот пожар. Ибо агапа заведомо никогда не ослабеет. Вот почему идея личности, происходящая из плодоносного прошлого христианской веры, укрепившаяся, полная жизни и соединенная с идеей агапы, неуклонно устремляется в будущее.

Глава двенадцатая

«Межвременье». Феминизм, история и ответственность

Несколько лет назад радикальная феминистка Мэри Дейли с дерзкой уверенностью заявила:

История антифеминизма в иудео-христианском наследии уже рассказана; постыдные фрагменты из Ветхого и Нового Завета хорошо известны. Мне нет необходимости ссылаться на женоненавистничество Отцов Церкви, в частности на Тертуллиана, характеризовавшего женщин в выражениях типа «вы двери дьявола», или на Августина, считавшего, что женщина не создана по образу Божиему. Я также могу опустить ссылки на Фому Аквинского и его многочисленных комментаторов и учеников, называвших женщин «несостоявшимися мужчинами». Могу не вспоминать замечание Мартина Лютера, что Бог сотворил Адама господином всех живых созданий, но потом Ева всё испортила. Могу обойти молчанием тот факт, что Джон Нокс составил Первый трубный глас против чудовищного полчища женщин. В конце концов это старая история[349].

С тех пор как были написаны эти слова, много воды утекло под мостами научных дискуссий – но не впустую, если учесть, что были найдены новые пути в изучении Библии, а также зародились «феминистские», «женские», «гендерные» исследования. Эти дисциплины теперь переживают расцвет: умножаются «рабочие площадки» на международном уровне, растет число научных центров, кафедр, книг, книжных серий, словарей, журналов, специальных библиотек. Речь идет о таком всестороннем и глубоком развитии, что сейчас невозможно проследить за всеми публикациями, выходящими непрерывным потоком. Однако, подводя итоги, можно сказать, что иной раз появляется «беспорядочная продукция, которая по причине своей пристрастности и наличия лакун содержит лишь самые начальные результаты и затрудняет в дальнейшем формирование общей картины»[350].

Тем временем созрел и критический дух. Даже со стороны женщин послышались многочисленные предостережения относительно легковесных, непродуманных, фантастичных штудий и истерических псевдореконструкций. Исследовательница подобных проблем свидетельствует: «Поскольку женщины оказались лишены своей собственной истории, соблазнительно воссоздать такую историю в духе нынешних устремлений – именно этому посвящены некоторые книги, причем благие намерения их авторов не вызывают сомнений»[351].

Такой призыв нацелен не только на разрушение всё еще распространенного старого мифа, например того, что уже много лет назад Бахофен (Bachofen) назвал матриархатом. Напротив, подобные известные (или, если угодно, пресловутые) пассажи из Ветхого и Нового Завета, считающиеся антифеминистскими, если их подвергнуть внимательному и строгому герменевтическому анализу, не окажутся столь «постыдными», каковыми их нередко чересчур поспешно объявляли (и продолжают объявлять). Пусть даже в общих чертах, но при условии добросовестности всё это можно проверить.

В самом деле, иудаизм, с одной стороны, и христианство, с другой, с их священными текстами не способствовали ли довольно активно подавлению женщин? Рассматривая потрясающую взрывную новизну, принесенную Иисусом Назарянином, мы должны по меньшей мере признать, что, пока этой новизне не изменили, ее постепенно усваивали и применяли в конкретных исторических ситуациях. Вполне правдоподобно, что христианство, стремясь защититься от «разрушительной эмансипации», сразу же должно было опуститься до компромисса в отношении женщин: оно стало «консервативным» до такой степени, что по сравнению с некоторыми областями эллинистического мира могло казаться просто «реакционным». Некоторые черты жизни ранней Церкви свидетельствовали, что она идет по стопам Иисуса, тогда как другие черты не могли не соответствовать общественным условиям, в которых она находилась. Освободительный потенциал Евангелия постоянно сталкивался с «системой» или, что правильнее, с культурой, где ему предстояло перебродить, и нередко благовестие казалось замутненным. Евангелию требовалось время, чтобы показать свою дееспособность.

Начиная с первых веков христианам нередко приходилось защищаться от обвинения, что они исповедуют религию простолюдинов и недалеких женщин (иногда это случается и теперь). Вместе с тем часто повторялось, что в женщинах по сравнению с мужчинами сильнее развито чувство конкретного (и это правда), что они проявляют большую способность к сопротивлению невзгодам, тверже противостоят даже крайне тяжелым ситуациям, сильнее ненавидят и отвергают насилие, отважнее смотрят в будущее, горше оплакивают утраченную жизнь. Разве не преувеличена для мужчины, но близка к женщине характеристика: «testimonium animae naturaliter christianae[352]»?

Удерживаемые от рукоположения, исключенные из церковной иерархии,

особенно в период от истоков до победы христианства, женщины проявляли свою власть исключительно в передаче веры. Более, чем мужчины свободные от социально-политического принуждения, от религиозных и культурных традиций античного города, они как будто сделали шаг вперед по сравнению с мужчинами из их семей. Влияние женщин в семье и в домашнем хозяйстве способствовало обращению родственников, и они играли главную роль в распространении веры[353].

Можно ли предположить, что принадлежавшая женщинам «власть в передаче веры», столь сильная в раннем христианстве, впоследствии не уменьшилась? Вот, кстати, прекрасная тема для исследования, и если удастся, – для большого коллектива. Оказывается, множество женщин пользовалось признанием за поддержку христианской веры, которая никогда их не оскорбляла и не унижала. Но если все-таки, невзирая на Библию и вопреки Библии, в Церкви сохранялось господство мужчин, причем на протяжении всей истории западного мира от греко-римских истоков через Средневековье и до наших дней, то фактически это означает, что de mulieris dignitate еще предстоит написать очень много.

Эта задача возлагается, конечно, на женщин и в первую очередь именно на феминисток, в частности христианских. Эти наши «сестры», даже доходя иногда до эксцессов, не обязательно неправы, если они

глубоко осознают зло, которое Церковь со своей теологией, своим языком и своими структурами причинила женщинам, оставив им строго ограниченное «место». Они полны решимости радикально изменить Церковь. Они отказываются уходить: возможно, они более революционны, чем те, которые уходят. Они не хотят пропускать мимо ушей освободительное послание, которое нам возвестила Церковь, рассуждая о царстве мира, справедливости и равенства, и которое восторжествует в будущем, но, как гласит Евангелие, зарождается уже теперь среди нас[354].

Однако успех феминизма в вырывании плевел женоненавистничества будет, на наш взгляд, отсрочен или, хуже того, сведен на нет, если женщины и мужчины друг друга не услышат и с полной ответственностью не помогут друг другу в диалоге, где с самого начала все участники будут готовы прислушаться к мудрости, заключенной в библейском тексте и особенно в Евангелии Христа.

В весьма подходящее время появилось авторитетное приглашение к сотрудничеству:

В конечном счете каждый человек, мужчина и женщина, предназначен существовать «ради другого». В такой перспективе то, что зовется «женственностью», представляет собой нечто большее, чем просто свойство женского пола. Это слово означает глубоко человеческую способность жить для другого и благодаря другому. Поэтому продвижение женщины вглубь общества должно рассматриваться и приветствоваться как его гуманизация через ценности, открытые благодаря женщинам. Любая перспектива, предполагающая борьбу полов, есть лишь опасная иллюзия: она приведет к сегрегации и конкуренции между мужчинами и женщинами и к утверждению солипсизма, подпитываемого ложным пониманием свободы[355].

Для женщин мужчины не являются и не должны являться врагами, которых нужно победить, и для мужчин женщины не являются и не должны являться противницами, которых нужно подчинить: «Отношение мужчина-женщина не может рассчитывать на достойное место в условиях противостояния – недоверчивого и оборонительного. Необходимо, чтобы это отношение переживалось в мире и счастье разделенной любви»[356].

Ни риторика о равенстве, ни антропология нетерпимой подчиненности или банальной дополнительности не смогут подменить жизненную антропологию взаимности в различии, если женщины и мужчины не будут противостоять друг другу и обогатятся знанием о «личности», вытекающим из верного понимания Священного Писания. Слово Божие несет освобождение всем или никому. Исходя не только из интерпретации библейского текста, но и из собственного пастырского опыта, «последний из западных Отцов Церкви», св. Григорий Двоеслов провозглашал:

Священное Писание несравненно превосходит всякую науку и всякое учение ‹…›, ибо каким-то образом возрастает вместе с читающими его (quod aliquod modo cum legentibus crescit): ‹…› оно превосходит всякую науку и всякое учение своим способом выражения (ipso etiam locutionis suae more transcendit), ибо в одном и том же выражении, развивая повествование, совершает чудо (dum narrat textum, prodit mysterium) и, рассказывая о прошлых событиях, возвещает новые; и, не меняя стиль и язык, одними и теми же словами умеет описать произошедшее и то, что должно произойти.[357]

Если Священное Писание некоторым образом возрастает вместе с читающими его, то и эти последние возрастают вместе с Писанием по мере его чтения. С этой точки зрения великая Книга, состоящая из множества книг (Библия), не имеет и не может иметь завершения: она всегда остается «открытой» книгой. Но если это верно для Библии, то не должно ли это быть бесконечно более верно для скромной книжки о Библии, как та, что читатель сейчас держит в руках? Священную страницу никогда не нужно откладывать в сторону: к ней нужно возвращаться, чтобы понять и понять еще раз, по-новому. Ей нужно задавать вопросы, но необходимо также позволять ей спрашивать и внимать, внимательно слушать вопросы.

Несомненно, Бога можно искать или не искать. Если угодно, Его можно искать, не отождествляя себя непосредственно с Библией. К Нему ведет много путей, и, по крайней мере, столько же удаляет от Него. Есть еще мистический путь, например, путь людей, желающих идти по следам Бога, оставленным мистически настроенными писательницами. Эти необычные женщины как будто владели тайной слова, которое давало место Богу, и Он оказывался рядом с той женщиной, которая пишет, и с той, которая читает.

Значит ли это, что, Бог – это опыт женщин? А почему бы и нет? Благое древо узнается по плодам добрым. Надежда может быть вознаграждена, особенно если не пытаться из принципа захлопывать дверь перед носом мужчин. Одна феминистка написала, что типичный женский опыт сам по себе свойствен не исключительно женщинам: «Характерное свойство женщин – не исключать другого; так раскрывается один из смыслов бытия, который заключается в возможности быть другим, без разделений, как в отношениях женщины со своей матерью и с ее способностью быть матерью»[358].

Итак, существует феминизм, осознавший отличие женщин таким образом, что положил конец мужской односторонности мира. Но вместе с тем он «породил свободный смысл того, чем может стать женщина для самой себя в отношении с другими женщинами и мужчинами независимо от социальной принадлежности своей идентичности»[359].

Вот подтверждение того, что «власть в передаче веры», традиционно присущая женщинам, не уменьшилась и сегодня, если после рассмотрения вопроса, возможно ли сегодня сохранить «слово Божие», та же исследовательница-феминистка заключает: «Не знаю, что лучше – сохранять его или нет, – но у нас оно есть, и я не верю, что мы сможем обойтись без него, по многим причинам, среди которых – моя собственная мать. И поэтому я верю, что никто не лишит меня его смысловой силы и никто не ограничит его в том или ином отношении»[360].

Женская мистика могла бы стать «теологией», разумеется, не академической, и еще больше не официальной, но «теологией на родном языке», и это позволило бы ей освободиться от невозможного. «Родной язык» – это то, чему мы учимся, когда приходим в мир, чтобы прийти в мир и сделать так, чтобы мир пришел к нам, это «символическая матрица “новой твари”, и, когда пишут на нем, он становится “священным” писанием самого настоящего женского откровения Бога»[361].

Значит ли это, что женщины и матери спасли и продолжают спасать Бога? Кажется, от некоторых женщин-мистиков XIII в. мы восприняли «беременность Богом». Если, с одной стороны, утверждается, что мы должны предоставить пространство мужчинам, а с другой, выдвигается требование, значит, верно, что женщины должны «создавать и представлять человечество, которое знает, что главное – не то, что мы можем произвести и чем можем владеть, но только то, чего мы ждем и получаем»[362]?

Поэтому нужно говорить о «Боге женщин», чтобы продолжить обсуждение – цитируем далее – «специфической женской точки зрения: для нее должна быть сохранена свобода быть вне системы господства ради решительной асимметрии. Эта асимметрия ставит женщину в зависимость от того, чего ничто и никто не может сделать своим, изгоняет всякую иерархию и субординацию»[363].

Но не является ли «теология на родном языке» целиком и полностью «отрицательной теологией» или реальным бегством в иллюзорную мистику? И если Бог, который здесь подразумевается, не Бог-Отец, не Сын, не Святой Дух, но «нечто», которое, как говорится, ни то ни другое, то разве это христианский Бог, Бог «во» Иисусе Христе?

«Власть в передаче веры», традиционно присущая женщинам, по крайне мере в истории Запада, никогда не была лишена хотя бы косвенных жизненно необходимых контактов со Священным Писанием. Мы говорим о Нем, и, несомненно, еще и сегодня есть немало женщин и мужчин, собственной кровью свидетельствующих, что Он жив. Может произвести впечатление, но явно легковесно и ошибочно мнение такого рода: «Единственный неоспоримый факт состоит в том, что в противоположность тому, как поступают все люди, Иисус не воспринимал неосознанно и естественно ценности, на которых основывалась его культура, но усвоил ее корни, глубокие и тайные, и опрокинул их вверх дном, заявив, что теперь они бесполезны»[364].

Если говорить о культуре применительно к миру древних евреев, откуда происходил Иисус Назарянин и где Он трудился, то полезно уточнить, что Иисус не был ее прямым и полным отрицанием, а скорее ее самым прекрасным ее цветком и великим плодом, хотя и выходил за пределы ее канонов и ограничений. Верно, новизна того, что говорил и делал Иисус поражает, ведь Он словно покидал тот мир, который был его миром, но Он не порывал с ним и привел его к завершению, оставаясь в живой связи с этим миром (см. гл. 6–7). Иисус есть иудаизм, который превзошел себя самого.

Но если Он остался в одиночестве, трагическом одиночестве на кресте, как и в истории, которая за этим последовала, то духовный огонь, принесенный Им людям, провозглашенные Им смысл и ценность бытия женщин и мужчин оказались жизнеспособными. Здесь мы не будем обращаться к феномену святости, в частности женской, никогда не исчезавшей среди христианского народа: данная тема наряду со многими другими выходит за пределы проблематики, которую мы пытались осветить в этой книге. Сам факт, что по-прежнему живет волнующее, спорящее, всегда юное возвещение Евангелия Иисуса Назарянина, что живут «бунтарские воспоминания» о Нем и, самое главное, живет надежда, освобождающая и питающая миллионы женщин и мужчин, – всё это продолжает свидетельствовать в пользу «стимула Христа» (Э. Блох).

Иудеи рождаются от матери-иудейки. Мусульмане рождаются от отца-мусульманина. Лишь Тертуллиан, понял, что «fiunt, non nascuntur christiani», то есть христианами становятся, а не рождаются. Но это означает также, что христианство начинается снова с каждым младенцем, приходящим в этот мир, с каждым новым поколением, появляющимся в истории, когда в юном сердце расцветает вера, возникает потребность креститься и принимается образ жизни, который из этого следует. Вероятно, это можно выразить парадоксом: мы никогда не сможем считать себя полными «христианами».

Поэтому более нетерпимо (если когда-либо было терпимо), что сохраняются предрассудки, наносятся оскорбления и обиды людям, любому лицу, а значит, и женщине, которая вместе со своими сестрами составляет более половины людей на земле и на небе. Может быть, если посмотреть острым взглядом, окажется, что сегодня, самая насущная и драматическая антропологическая проблема уже не женоненавистничество, а дегуманизация человеческого существования как такового. Вот самое серьезное и имеющее самое далеко идущие последствия явление: фронт борьбы – не просто восстановление справедливого и плодотворного равновесия в отношениях полов, а сама сексуальная дифференциация, сведенная к «гендеру» или к более-менее случайным социокультурным условиям, находящимся под грубой и безграничной властью свободы (раздел 1.2).

Чем станет природа человеческой личности, в особенности своеобразие «женской» и «мужской» личности, когда буйствуют лишенные разумного начала эволюционные процессы во вселенной и в жизни, когда решительное обмирщение глумится над собственной историей, где нет больше «откуда» и «куда», а есть лишь хаотичное нагромождение точечных событий, воспринимаемых «культурным» зрением? Многие ли отдают себе отчет в том, что утрата четкого различия полов или, что еще хуже, произвольное желание по собственному усмотрению слепить сексуальность человеческого индивида без «тормозов» консерватизма не ведет к прогрессу, а угрожает человеческому началу в человеке? Сегодня мы присутствуем при разнузданном безумстве всемогущества технологии в парадоксальном браке культа тела с презрением к телу, телу, сведенному к поверхности, без внутреннего содержания и в конце концов – без «души». Но разве не удивительно, если не иррационально, что при развитии экологического сознания, при наличии заявленной воли взять в свои руки физическую судьбу нашей земли, происходит массовое истребление людей, «культура» окончательно отрывается от «природы», а построение персональной идентичности пренебрегает онтологическим различием мужского и женского, которое не только принадлежит культуре, но неразрывно связано с биологией, физиологией, психологией?

Эта книга завершается раздумьями перед громадой сформулированных вопросов. Легко догадаться, что за многое нужно поблагодарить многих людей, в особенности женщин. Со всеми своими неустранимыми лакунами, далеко не исчерпывающими разъяснениями она надеется стать лишь маленьким вкладом в «длительную революцию», которую необходимо длить дальше с отвагой и ответственностью. Это нужно, чтобы выразить признательность всем женщинам на всей планете, за то, что они переносят каждый день в такое время как наше, когда не сокращается, а густеет ежедневная хроника насилий, ужасов, несчастий.

Библиографические аббревиатуры

GLNT = Grande lessico del Nuovo Testamento. Brescia, 1965-1988

GLAT = Grande lessico dell'Antico Testamento. Brescia, 1988-2010

GCS = Die griechischen christlichen Schriftsteller der ersten drei Jahrhunderte,

Berlin-Leipzig, 1897ss.

ThWAT = Theologisches Wörterbuch zum Alten Testament. Stuttgart, 1973-2000

ThWNT = Theologisches Wörterbuch zum Neuen Testament. Stuttgart, 1933-1973

Отзывы на книгу

Andrea Milano

Donna e amore nella Bibbia. Eros, agape, persona

(Edizioni Dehoniane Bologna, 2008)

«Работа редкой филологической и исторической точности, которая дает представление о том, насколько западная цивилизация – в такой судьбоносной и центральной теме – обязана Ветхому Израилю и христианству» – книжная премия «Капри – Сан-Микеле» – 2009, в области истории и антропологии (из мотивировки жюри).

«Перед нами – впечатляющее исследование, дающее строгое сопоставление текстов и помогающее преодолеть недоразумения, которые стали возникать при сопряжении христианского богословия и платонизма» – кардинал Джанфранко Равази, «Il Sole 24Ore», 4.1.2009, n. 3, р. 32.

«Важный вклад одного из первостепенных – и продуктивных – итальянских теологов, которому остается пожелать лишь самый широкий круг читателей» – Р. Пенна, «Il Regno», 54, 2, vol. 1049 (2009), р. 44.

«У автора – явный дар представлять самые сложные проблемы со всей ясностью и уравновешенностью, смело передвигаясь от экзегетики до литературной критики, от истории философии до патристики» – М. Мьеле, «Sapienza», а. LXII (2009), n. 1, p. 109.

«Композиция этого исследования, имеющего широчайшие горизонты, построена на самой изощренной технике историко-критического анализа библейских, святоотеческих и философских текстов, с той крепко сшитой аргументационной тканью, где глубина зондирования сочетается с умением теоретического синтеза» – Ф. Донадио, «Archivio di Storia della Cultura», n. 22 (2009), p. 305.

«Книга ставит на первый план категорию “персонализма”, который через Священное Писание, включив в себя проблематику эроса и агапы, становится ценным лейтмотивом, позволяющим понять также и самые справедливые вопросы современного феминизма» – М. Пиццигини, «La Settimana», n. 44, 7.12.2008, p. 11.

«Особенно интересным мне представляется анализ понятия агапа и его развития внутри христианской веры, когда иудейско-христианский призыв смешался со многовековой философской мыслью – как в области межличностных отношений и так в институциях» – П. Вандзан, «La Civiltà Cattolica», 2010, I, р. 257.

«В этой книге пересеклись предметы актуального интереса, касающиеся любви и женщины, но освещенные с глубоких философских и богословских позиций» – К. Таддеи Ферретти, «Rassegna di teologia», 51 (2010), р. 487.

Andrea Milano

Donna e amore nella Bibbia

L'idea del libro Donna e amore nella Bibbia – Eros, agape, persona (Edizioni Dehoniane Bologna, 2008) è nata grazie a una vicenda che incrocia proprio la Russia. Cercando di aggiornare la bibliografa di un saggio prima che fosse pubblicato a Mosca in un prestigioso Annuario (Adam i Eva, n. 13, Mosca, 2007), mi sono chiesto se non era il caso di indagare maggiormente un grappolo di problemi che piщ si studiano e piщ intrigano moltiplicandosi a dismisura. Affollandosi le domande, bisognava accrescere l'impegno e il rigore della ricerca.

La dignitа nativa della donna, la sua uguaglianza e insieme la sua differenza dall'uomo o, in altre parole, i diritti dell'essere umano femminile e quelli dell'essere umano maschile, non sono apprezzati e vissuti sempre e dappertutto come traguardi saldamente raggiunti: restano ancora da conquistare in troppe parti di questa nostra terra turbata da mille confitti e grondante di tanto sangue innocente. Ma le culture e le religioni hanno ancora qualcosa di giovane e di valido da proclamare e mettere in atto a proposito di relazioni migliori da stabilire fra uomo e donna? Soprattutto, com'и stato insinuato da parte di circoli femministi, il Libro sacro degli ebrei e dei cristiani, la Bibbia, avrа contribuito nei secoli a soggiogare e tener sottomessa la donna? Il femminismo contemporaneo, in tutte le sue diverse sfaccettature, ha avuto sempre e completamente torto? E che cosa di proprio e distintivo ha a che fare la donna in rapporto all'amore in una religione come quella cristiana che assume l'amore come il primo e incondizionato comandamento, che ingloba e supera i dieci comandamenti? Giа, ma che cosa intende la Bibbia per amore? E, inoltre, sull'amore sappiamo davvero tutto o c'и ancora qualcosa da scoprire dopo tanti millenni, dalla prima comparsa dell'homo sapiens e dopo una ventina di secoli di una storia pur sempre segnata dal cristianesimo?

Adesso, con questa traduzione, anche i lettori di lingua russa potranno giudicare se e fno a che punto questo libro riesce a fornire qualche risposta seria, nuova e pertinente a tali interrogativi. Non sarebbe di poco conto e non privo di conseguenze fare qualche passo in avanti nella comprensione di questa 'cosa' chiamata tanto spesso e semplicisticamente 'amore', sempre inseguita e spesso inafferrabile, che seduce e tormenta la massima parte degli uomini come delle donne, celebrata nella letteratura, nella musica, nell'arte di tutti i tempi e di tutti i luoghi. Eppure, quando tra il III e il II secolo a. C., nel tradurre i testi sacri d'Israele, i cosiddetti Settanta, passano dall'uso della lingua ebraica a quello della lingua greca, essi compiono una stupefacente scelta di modalità espressiva: intendendo riferirsi a qualsiasi forma di amore, operano una netta presa di distanza dal linguaggio dell'eros a favore di un uso quasi totalitario del linguaggio dell'agape. Perché mai si bandisce drasticamente dalla Bibbia tradotta in lingua greca la terminologia dell'eros? A loro volta anche i seguaci di Cristo, nel primo secolo della loro storia, senza eccezioni, scrivendo essi pure dei testi in lingua greca, dai Vangeli alle lettere di Paolo sino all'Apocalisse, a proposito dell'amore fanno propria la stessa decisione che fu dei Settanta. Questo libro lo verifcherà puntualmente sondando i testi della Bibbia che, in un'ottica cristiana, si chiamano Antico e Nuovo Testamento e in tal modo cercherà di venire a capo della intricata questione del perché e del come sia i Settanta sia gli autori del Nuovo Testamento rifutano drasticamente il linguaggio dell'eros, preferendogli quello dell'agape.

Dovrebbe sorprendere non poco che a tale proposito un dibattito si sia aperto soltanto intorno agli anni '30 del secolo XX. Questo libro interviene nella controversia, senza dubbio non ancora esaurita, con una sua proposta e nella consapevolezza che qualsiasi conclusione 'scientifca' è anche gravida di conseguenze pratiche: per intenderci, non è indifferente agli orientamenti etici e pertanto spirituali almeno di tutti quelli che si dicono cristiani.

Certo, oso avvertire: questo non è un libro 'leggero'. Mi auguro tuttavia che, dopo aver seguito lunghe e talvolta ardue investigazioni, almeno qualche lettore sia lieto dell'attenzione profusa nel cimentarsi a scoprire insieme con l'autore quanto sia complesso il discorso su quel fenomeno all'apparenza così semplice com'è l' 'amore', come vi siano implicati l'uomo e, a proprio modo, la donna, e soprattutto quante ricchezze siano ancora da esplorare in quel libro che è una sorta di biblioteca antica e veneranda chiamata Bibbia e dalla quale può ancora giungerci acqua limpida e fresca purché le si consenta di sgorgare.

Ora, ecco anche perché sono molto lieto di questa traduzione in russo. Attraverso un intreccio di avvenimenti, la Russia amata fn dall'adolescenza, soprattutto quella dei grandi romanzieri, dei grandi musicisti e, perché no, del grande cinema è per me diventata pure la Russia di uomini e donne in carne e ossa con i quali ci si può considerare amici e con cui si può intensamente collaborare. In questo passaggio dalla Russia di ieri a quella di oggi non posso non evidenziare anche gli incontri più che cordiali con alcuni esponenti della Chiesa della Santa Russia, la Chiesa dei martiri, la Chiesa di un popolo che ha resistito per lunghi, tragici anni a un progetto di annientamento sanguinario e oggi vive una stagione di fervido slancio rinnovatore. Come sempre, il coraggio dei testimoni e il sangue dei martiri sono seme dei cristiani.

Примечания

1

Milano А. Eva e le sue fglie. Sulla misoginia nella Bibbia // Misoginia. La donna vista e malvista nella cultura occidentale / a cura di A. Milano. Roma: Dehoniane, 1992, pp. 25-122.

2

Милано А. О женщине и женоненавистничестве в Библии / пер. М. Г. Талалая // Адам и Ева. Альманах гендерной истории, № 13. М., 2007. С. 97–136.

3

См.: D. Trotta, «Il Mattino», 5.12.2008; M. Pizzighini, «Settimana», n. 44 (7.12.2008), p. 11; R. G. Ravasi, «Il Sole 24Ore», 4.1.2009, n. 3, p. 32; R. Penna, «Il Regno», n. 54, 2, vol. 1049 (2009), pp. 43–44; «New Testament Abstracts», n. 53 (2009) p. 420; F. Donadio, «Archivio di storia della cultura», n. XXII (2009), pp. 305–320; M. Miele, «Sapienza», LXII (2009), n. 1, pp. 109–111; P. V anzan, «La Civiltà Cattolica», 2010, I, quaderno 3831, pp. 257–265; C. Taddei Ferretti, «Rassegna di Teologia», n. 51 (2010) pp. 487–497; A. Nicolani, in «V etera Christianorum», n. 48 (2011), pp. 383–400. Досье в журнале «Sapienza», LXIV (2011), n. 1, pp. 99-158, La persona, l'amore e la donna nella Bibbia, включило в себя следующие интервью: G. Castello (pp. 99-106), F. Donadio (pp. 106–113), R. Gallinaro (pp. 113–133), P. Giustiniani (pp. 133–150), C. Militello (pp. 151–154), E. Prinzivalli (154–158).

4

С удовольствием перечислю имена докладчиков на конференции в Неаполе в 2008 г.: С. Андросов, М. Бёмиг, Н. Валентини, С. Гардзонио, С. Грачотти, Р. Де Лоренцо, А. Дель Аста, Г. Космолинская, Н. Котрелёв, Э. Сгамбати, М. Талалай, Е. Токарева, Дж. Чильяно (см. наш конференциальный сборник «Italia-Russia, incontri culturali e religiosi fra '700 e '900» [Италия – Россия: религиозные и культурные встречи в XVIII–XX вв.], a cura di A. Milano. Napoli: Istituto Italiano per gli Studi Filosofci, 2009 – в него вошли также статьи А. Джустино, С. Каприо и А. Юдина). На «ответной» конференции в Москве 2009 г., сборник которой готовится к печати, участвовали: О. Воскобойников, А. Вяземцева, С. Гардзонио, С. Грачотти, Р. Де Лоренцо, Ф. Донадио, А. Зубов, П. Иццо, Н. Котрелёв, А. Милано, Т. Мусатова, А. Нестеров, Т. Нестерова, Т. Павлова, А. Пентковский, Э. Сгамбати, М. Талалай, Г. Тромбетти, Дж. Чильяно, А. Юдин, М. Юсим, З. Яхимович.

5

См.: Frye N. Il Grande Codice. La Bibbia come letteratura. Torino, 1986; Pelletier A.– M. La Bibbia e l'Occidente. Letture bibliche alle sorgenti della cultura occidentale. Bologna, 1999; Milano A. La Chiesa per l'Europa tra presente, passato e futuro // Rassegna di Teologia, v. 45 (2004), n. 6. Р. 805–832.

6

Milano A. Eva e le sue fglie. Sulla misoginia nella Bibbia // Idem (ed.). Misoginia. La donna vista e malvista nella cultura occidentale. Roma, 1992. P. 25–122.

7

Бог есть любовь (лат.).

8

проблеме личности (лат.).

9

Sartori L. La persona nella storia della teologia // Faccoltà teologica dell' Italia Settentrionale, Sezione di Padova (ed.). Persona e personalismo. Aspetti Filosofci e teologici. Padova, 1992. P. 129–183 (в особенности с. 132–133).

10

путем любви (лат.)

11

Об истории библейской экзегезы см. классическую работу: De Lubac H. Exégèse médiévale. Les quatres sens de l'Écriture. Vo l. 1–4. Paris, 1959–1964.

12

О феминистской интерпретации Библии и о феминистской теологии вообще см.: Aubert J.– M. La donna. Antifemminismo e cristianesimo. Assisi, 1976; Schelkle K. H. Der Geist und die Braut. Frauen in der Bibel. Düsseldorf, 1977; Alonso Diaz J. Antifeminismo y feminismo en la Biblia. Madrid, 1978. Halkes C. Gott hat nicht nur starke Söhne. Grundzüge einer feministischen Theologie. Gütersloh, 1980.

13

Из обширной литературы укажем лишь несколько работ: Edmondson L. H. Feminism in Russia 1900–1910. London, 1984; Idem et al. (ed.). Women and Society in Russia and the Soviet Union. Cambridge, 1992; Rendall J. The Origins of Modern Feminism: Women in Britain, France, and United State, 1780–1860. Houndmills, 1985; Bridenthal R., Koonz C., Stuard S. (ed). Becoming Visible: Women in European History. Boston, 1987; Anderson B. S., Zinnser J. P. (ed.). A History of Their Own: Women in Europe from Prehistory to the Present. New York, 1988–1990; Montreynaud F. Le XXe siècle des femmes. Paris, 1989; Fayet-Scribe S. Associations féminines et catholicisme. De la charité à l'action sociale (XIXe-XXe). Paris, 1990; Duby G., Perrot M.(ed.). Storia delle donne in Occidente. Vol. 1–5. Roma; Bari, 1990–1992; Stites R. The Women's Liberation Movement in Russia: Feminism, Nihilism, and Bolscevism, 1860–1930. Princeton (N. J.), 1990; Anderson B. S., Zinsser J. P. Le donne in Europa. Vol. 1–2. Roma; Bari, 1992.

14

бунт женщин (фр.).

15

Pretorius I. Alla ricerca della conditio feminina. Per una ecumene delle donne // Concilium, vol. 27 (1991), n. 6. Общее мнение выразил уже Ж. Зиммель в работе: Simmel G. La femme / Philosophie de la modernité. Paris, 1989, p. 10: «Мужской пол выступает в качестве человека вообще».

16

Zappone K. La «natura speciale della donna»: un orizzonte diverso per l'antropologia teologica // Concilium, vol. 27 (1991), n. 6. P. 124 (878).

17

См. Schüssler Fiorenza E. In memoria di lei. Una ricostruzione femminista delle origini cristiane. Torino, 1990. P. 108.

18

Congregazione per la dottrina della fede. La collaborazione dell'uomo e della donna nella Chiesa e nel mondo. Lettera ai vescovi della Chiesa cattolica [Конгрегация вероисповедания Святого Престола. Сотрудничество мужчины и женщины в Церкви и в мире. Послание епископам Католической Церкви], 31 maggio 2004, n. 2.

19

Oakley A. Sex, Gender and Society. New York, 1972. Цит по: Schüssler Fiorenza E. Gesù fglio di Miriam, profeta della Sofa. Questioni critiche di cristologia femminista. Torino, 1996. P. 63, nota 22.

20

Schüssler Fiorenza E. Gesù fglio di Miriam, profeta della Sofa… P. 57–58.

21

Smith D. E. Facts and Femininity: Exploring the Relations of Ruling. New York, 1993. P. 159. Цит по: Schüssler Fiorenza E. Gesù fglio di Miriam, profeta della Sofa… P. 53, 260 и прим. 1.

22

О женской идентичности, утвердившейся в католической традиции и вместе с тем переосмысленной в новом духе, см. энциклику Mulieris dignitatem [Достоинство женщины], 1988 г., и Послание женщинам папы Иоанна Павла II, написанное по случаю Всемирной ассамблеи в Пекине в 1999 г. Глубоко продуманную позицию относительно теории «гендера» понтифик сформулировал в 2004 г. в упомянутом в прим. 10 Послании епископам Католической Церкви о сотрудничестве мужчины и женщины в Церкви и мире от имени Конгрегации вероучения. Оно было подписано кардиналом Йозефом Ратцингером, тогда префектом Конгрегации, и ее секретарем архиепископом Анджело Амато.

23

См. Milano A. Quale verità. Per una critica della ragione teologica. Bologna, 1999. P. 52–65.

24

В античной философии и морали «гибрис» – нарушение божественной воли в сочетании с желанием обожествления, за которым следует возмездие. (Здесь и далее подстрочные примечания А. Д. Бакулова).

25

Документ Папской библейской комиссии (Pontifcia Commissione biblica) «L'interpretazione della Bibbia nella Chiesa» (15 aprile 1993, I, E2) среди «контекстуальных подходов» выделяет «феминистский подход» и различает три вида феминистской библейской герменевтики – «радикальную», «умеренную» и «критическую». Однако мы в настоящей работе различаем лишь «радикальное» и «умеренное» феминистское прочтение Библии. Причина этого не только в том, что так представляется более простым и понятным, но и в том, что в самой феминистской библейской герменевтике, определяемой как «умеренная», есть множество различий, причем непрерывно меняющихся. Так, «умеренное» феминистское иудейское прочтение существенно отличается от «умеренного» христианского, а последнее по способам и выводам не всегда совпадает у феминисток-католичек и протестанток. На эту тему см., например, Newsom C. A., Ringe S. H. (ed.). La Bibbia delle donne. Un Commentario, 1: Da Genesi a Neemia. Torino, 1996. P. 13–15 («Introduzione»).

26

Библия женщины (англ.).

27

Cady Stanton E. and The Revising Committee. The Woman's Bible. Vol. 1–2. New York, 1895–1898; Welter B. (ed.). The Original Feminist Attack on the Bible. New York, 1974.

28

Этот вопрос задала не Мириам, его задали «люди из народа» (см. Числ 11:35–12:2).

29

Crook Brackenbury M. Women and Religion. Boston, 1964.

30

За первым «феминистским» произведением «The Church and the Second Sex» (New York, 1968) последовали работы: Daly M. Beyond God the Father: Toward a Philosophy of Women's Liberation. Boston, 1973; Gyn/Ecology: The Metaethics of Radical Feminism. Boston, 1978 и Pure Lust: Elemental Feminist Philosophy. Boston, 1984, где непрерывно усиливались экстремистские тенденции. Об авторе-феминистке см.: Hunt M, Gibellini R. (edd.) La sfda del femminismo alla teologia. Brescia, 1980.

31

Ringe S. H. Quando le donne interpretano la Bibbia // Newsom, Ringe (ed.). La Bibbia delle donne… Р. 19.

32

Schüssler Fiorenza. In memoria di lei… Р. 7, 10–11.

33

Farley M. A. La coscienza femminista e l'interpretazione delle Scritture // Russel (ed.). Interpretazione femminista della Bibbia… Р. 67–68.

34

Doob Sakenfeld K. Gli usi femministi dei testi biblici // Russel (ed.). Interpretazione femminista della Bibbia. Р. 73; Bartolomei M. C. Le donne di fronte alla Bibbia. Linee di ermeneutica biblica femminista // Credere oggi, vol. 12 (1992), n. 2. Р. 71.

35

Op. cit.

36

Newsom, Ringe (ed.). La Bibbia delle donne… Р.11 («Introduzione»).

37

Bartolomei. Le donne di fronte alla Bibbia… P. 75–76.

38

Op. cit. P. 73.

39

Bartolomei. «Introduzione» // Bellenzier M. T., Cavallo O. Le donne dicono Dio. Quale Dio dicono le donne? E Dio dice le donne? Atti del decimo convegno di studio Progetto Donna (Milano, 26 novembre 1994). Milano, 1995. P. 14.

40

Op. cit. P. 15.

41

Op. cit. P. 16.

42

Среди обширной литературы на эту тему см., в частности, следующие работы общего характера: Bleicher J. L'ermeneutica contemporanea. Bologna, 1986; Gusdorf G. Storia dell'ermeneutica. Roma; Bari, 1989; Mura M. Ermeneutica e verità. Storia e problemi della flosofa dell'interpretazione. Roma, 1990. Также может быть полезна наша книга: Milano А. Quale verità… Р. 67–90.

43

Рус. пер.: Хайдеггер М. Бытие и время. СПб., 2002. С. 152.

44

с доказательствами, подобными геометрическим (лат.).

45

порочного (лат.).

46

Там же, с. 153. См. на эту тему: Hoy D. C. Il circolo ermeneutico. Letteratura, storia ed ermeneutica flosofca. Bologna, 1990.

47

См. на эту тему: Milano A. Rivelazione ed ermeneutica. Karl Barth, Rudolf Bultmann, Italo Mancini. Urbino, 1988. P. 66s, 95-110.

48

Thomas Aquinas. Super Evangelium S. Matthaei XXVII, 1 (n. 2321). Torino, 1951.

49

сама по себе (лат.).

50

собственное место (лат.).

51

место в жизни (нем.).

52

Bartolomei M. C. Le donne e la Bibbia. Una scoperta reciproca. Introduzione all'edizione italiana // Walter K. (ed.). Donne alla riscoperta della Bibbia. Brescia, 1988. P. 5.

53

См. в этой связи: Milano A. La profezia del laico. Il cristiano come uditore, studioso e testimone della Parola // Forme del cristianesimo. Roma, 1992. P. 47–72.

54

По поводу суфражизма Кейди Стентон см.: Schüssler Fiorenza E. Gesù fglio di Miriam, profeta della Sofa. Questioni critiche di cristologia femminista. Torino, 1996. P. 139.

55

Bartolomei. Le donne e la Bibbia… Р. 6.

56

Idem. Il soggetto e la parola dell'altro. A proposito della interpretazione femminista della Bibbia // Annali di storia dell'esegesi, 7/1: Antropologia e pensiero moderno. In memoria di E. M. Forni. Atti del Convegno internazionale, Fondazione Collegio San Carlo, Modena 15–17 settembre 1988. Bologna, 1990.

57

Bartolomei M. C. Dio e il paradigma della differenza. Sottrarsi o essere sottratto? // Guerriero E., Tarzia A. (ed.). L'ombra di Dio. L'Ineffabile e i suoi nomi. Atti del primo Convegno teologico, Cinisello, 15–17 giugno 1990. Cinisello Balsamo, 1991.

58

См. Schüssler Fiorenza E. In memoria di lei… 1990.

59

Op. cit. Р. 82.

60

Op. cit. Р. 52.

61

Op. cit.

62

Russel L. M. «Introduzione: la liberazione della Parola» // Idem (ed.). Interpretazione femminista della Bibbia. Assisi, 1991.

63

Среди самых известных произведений «теологии освобождения» см.: Gutiérrez G. Hacia una teologìa de la liberaciòn. Montevideo, 1969; Idem. Teologìa de la liberaciòn. Salamanca, 1994; Boff L. Gesù Cristo liberatore. Assisi, 1973; Idem. Teologia della cattività e della liberazione. Brescia, 1977; Idem (с участием C. Boff). Da libertação. O sentido teològico das libertações socio-historicas. Petropolis, 1979; Idem (с участием C. Boff). Come fare teologia della liberazione. Assisi, 1986; Sobrino J. Jesus en América Latina. Santander, 1982; Idem. Cristologìa desde América Latina. México, 1977; Ellacurìa I., Sobrino J. (ed.). Mysterium liberationis. I concetti fondamentali della teologia della liberazione. Roma; Assisi 1992. О «теологии освобождения» см.: Lehmann K.(ed.). Comisiòn Teològica Internacional: Teologìa de la liberaciòn. Madrid, 1978; Scannone J. C. La teologia della liberazione // Neufeld K. H. (ed.). Problemi e prospettive di Teologia dogmatica. Brescia, 1983. P. 393–424.

64

универсальным ключом (лат.).

65

отмычкой (фр.).

66

Schüssler Fiorenza. In memoria di lei… Р. 57.

67

Op. cit. Р. 59.

68

Op. cit. Р. 82.

69

Op. cit. Р. 58.

70

Idem. La volontà di scegliere o di respingere: la prosecuzione del nostro lavoro critico // Russel (ed.). Interpretazione femminista della Bibbia… P. 177–195.

71

Bartolomei. Le donne e la Bibbia… P. 6.

72

достоинстве женщины (лат.).

73

Mattioli A. Le realtà sessuali nella Bibbia. Storia e dottrina. Casale Monferrato, 1987. P. 9.

74

универсальный ключ (лат.).

75

Von Rad G. Teologia dell'Antico Testamento, vol. II. Brescia, 1973. P. 384–395, 399.

76

Augustinus. In Ep. Io. ad Parth. 2,1: PL, v. 35, col. 1989.

77

Hugues de Saint-Victor. De arca Dei II, 8: PL, v. 176, col. 642.

78

Ringe S. H. Quando le donne interpretano la Bibbia // Newson, Ringe (ed.). La Bibbia delle donne… P. 22.

79

Di Carlo D. Presentazione // Op. cit. Р. 8.

80

См.: Marböck J. Weisheit im Wandel. Untersuchungen zur Weisheistheologie bei Ben Sira. Bonn, 1971; Middentrop T. Die Stellung Jesu Ben Siras zwischen Judentum und Hellenismus. Leiden, 1973; Von Rad G. La sapienza in Israele. Torino, 1975. P. 216–234; Gilbert M. Ben Sira et la femme // Revue Théologique de Louvain. Vol. 7 (1976). Р. 426–442; Minissale A. Siracide. Roma, 1980; Trenchard W. C. Ben Sira's View of Woman. A Literary Analysis. Chicago, 1982; Mckenzie R. A. F. Sirach. Wilmington, 1983; Murphy R. E. L'albero della vita. Un'esplorazione della letteratura sapienziale. Brescia, 1993; Morla Asensio V. Libri sapienziali e altri scritti. Introduzione allo studio della Bibbia. Brescia, 1997; Bonora A. Siracide // Bonora A., Priotto M. (ed.), Libri sapienziali e altri scritti. Leumann, 1997 P. 85–98; Childs B. S. Teologia Biblica. Antico e Nuovo Testamento. Casale Monferrato, 1998. P. 128–140; Mies F. (ed.) Toute la sagesse du monde. Hommage à M. Gilbert. Namur, 1999.

81

Ясное и объективное описание современных методов изучения Библии можно найти в в документе Папской библейской комиссии «L'interpretazione della Bibbia nella Chiesa» (15 aprile 1993), опубликованной в: Enchiridion Biblicum. Documenti della Chiesa sulla sacra Scrittura. Bologna, 2004, nn. 1264–1560. См. также Ghiberti G., Mosetto F. (ed.). Pontifcia commissione biblica. L'interpretazione della Bibbia nella Chiesa. Leumann, 1998.

82

последнюю по порядку, но не по значению (англ.)

83

Введением в изучение Книги Бытия в контексте всего Пятикнижия могут служить работы: Westermann C. Genesis. Biblischer Kommentar, I. Neukirchen, 1974; Negretti N., Westermann C., Von Rad G. Gli inizi della nostra storia. Torino, 1974; Schmid H. H. Der sogennante Yahwist. Beobachtungen und Fragen zur Pentateuchforschung. Zürich, 1976; Weimar P. Untersuchungen zur Redaktionsgeschichte des Pentateuch. Berlin, 1977; Coats G. W. Genesis with an Introduction to Narrative Literature. Grand Rapids, 1983; Whybray R. N. The Making of the Pentateuch. A Methodological Study. Sheffeld, 1987; De Pury A. (ed.). Le Pentateutique en question. Les origines et la composition des premièrs livres de la Bible à lalumière des recherches récentes. Genève, 1991; Fabris R. et al. Introduzione generale alla Bibbia. Leumann, 1994; Whybray R. N. Introduction to the Pentateuch. Grand Rapids, 1995; Zenger E. et al. Einleitung in das Alte Testament. Stuttgart, 2006.

84

Gibert P. Bibbia, miti e racconti dell'inizio. Brescia, 1993. P. 27.

85

Bernhardt K.– H. Bara', III // GLAT, I (1988), p. 1574 [= ThWAT I (1973), 774].

86

Ricoeur Р. Pensare la creazione // Lacocque A., Ricoeur P. Come pensa la Bibbia. Studi esegetici ed ermeneutici. Brescia, 2002. P. 53.

87

просто (фр.).

88

Теоретические обоснования этого суждения можно найти в работах: Cassirer E. Filosofa delle forme simboliche, 1: Il linguaggio; 2: Il pensiero mitico; 3: Fenomenologia della conoscenza (1923–1929). Firenze, 1961–1966 [рус. пер.: Кассирер Э. Философия символических форм. В 3 тт. М; СПб.: Университетская книга, 2002]; Gadamer H. G. Verità e metodo. Lineamenti di un'ermeneutica flosofca. Milano, 1983 [рус. пер.: Гадамер Г.-Г. Истина и метод. М.: Прогресс, 1988]. В связи с рассматриваемой темой полезно также воспользоваться нашей книгой: Milano A. Quale verità… P. 67–90, 206–211.

89

Gibert P. Bibbia, miti e racconti dell'inizio. Brescia, 1993. P. 58.

90

Baldermann I. Introduzione alla Bibbia. Bologna, 1992. P. 148.

91

Von Rad G. Genesi. Brescia, 1978. Р. 10.

92

Для более глубокого понимания еврейской лексики в Быт 1–3, помимо уже цитировавшейся работы Bernhardt. Bara', см., например, следующие: Maass F. 'Adam. Ib., I (1988). P. 159–186 [= T h WAT I (1973), р. 81–94]; Plöger J. G. Adamâ, Op. cit., р. 187–209 [= ThWAT, Op. cit., р. 95–105]; Bratsiotis N. P. Basar. Op. cit., р. 1731–1766 [= ThWAT I (1973), р. 850–867]; Idem. 'Îs, 'issaâ. Op. cit., р. 469–498 [= ThWAT I, р. 238–252]; Preuss D. Dama, d'mût // GLAT II (2002), p. 286–298 [= ThWAT II (1977), р. 267–278]; Seebass H. Nefes // GLAT V (2005), p. 955–983 [= ThWNT V (1986), р. 532–555]. Полезно обратиться также к публикации Sсhmidt W. H. Br' creare // Ienni E., Westermann C. Dizionario Teologico dell'Antico Testamento. Torino, 1978. P. 292–295 (= DTAT); Wildberger H. Sélem Immagine. Op. cit. Р. 500–506.

93

Ricoeur. Pensare la creazione… Р. 59.

94

См.: Аристотель. Категории, VII, 8A, 30–31; 8B, 21; Никомахова этика, I, 4, 1906A, 21–22; Августин. О граде Божием, XI, 10, 1; О Троице, V, 4, 5. По данной теме полезно обратиться к нашей работе Milano A. Persona in teologia. Alle origini del signifcato di persona nel cristianesimo antico. Roma, 1996. P. 273–280.

95

Augustinus. De bono coniugali [О благе супружества], 1, 1: PL, v. 40, col. 374.

96

Mattioli A. Le realtà sessuali nella Bibbia… P. 85.

97

Maass. 'Adam, I… Р. 178 [= ThWAT I, р. 90].

98

начало (лат.)

99

Barth K. Kirchliche Dogmatik. III, 2. Zürich, 1950. S. 35.

100

Von Rad. Genesi… Р. 71. См. также: Brüggemann W. Teologia dell'Antico Testamento. Testimonianza, dibattimento, perorazione. Brescia, 2002 P. 587–639, 687–692; Idem. Genesi. Torino; Brescia, 2002. P. 53–54. По библейской теме человека как «образа Божия» см. также: Jònsson G. A. The Image of God: Genesis 1:26–28 // Century of Old Testament Research. Lund, 1968; Barthelemy J. D. Dio e la sua immagine. Milano, 1975; Seibel W. L'uomo come immagine soprannaturale di Dio e lo stato originale dell'uomo // La storia della salvezza prima di Cristo (= Mysterium salutis, II/2). Brescia, 1970. P. 537–588; Käsemann E. Prospettive paoline. Brescia, 1972. P. 11–53; Dion E. P. Rassemblance et image de Dieu, 2: L'Ancien Testament. Les textes sacerdotaux // Dictionnaire de la Bible. Supplément, X. 1981. P. 375–403; Hamann A.– G. L'homme image de Dieu. Essai d'une anthropologie chrétienne dans l'Église des cinq premières siècles. Paris, 1987; Børresen K. E. (ed.). A immagine di Dio. Modelli di genere nella tradizione giudaica e cristiana. Roma, 2001.

101

Niditch S. Genesi // Newsom, Ringe. La Bibbia delle donne… P. 32.

102

достоинству женщины (лат.).

103

Op. cit. Р. 34. Анализ всего рассказа о рае и изгнании из него см., помимо прочего, в работах: Vo n Rad. Genesi… Р. 88–128; Beauchamp Р. L'Uno e l'altro Testamento, 2, Compiere le Scritture. Milano, 2001. Р. 105–152.

104

Bratsiotis. 'Îs, 'isˇsˇa. Р. 482–483 [= ThWAT I, р. 242–243].

105

тайна беззакония (лат.).

106

человек, падший в бездну (лат.).

107

Теологическая проблема «ассиметричной корреляции», существующей между Богом и человеком, входящая в более широкий круг вопросов об аналогии в словах «сказать Бог», рассматривается в книге: Milano А. Quale verità…, p. 163–213 (в особенности с. 187).

108

Так, в Новом Завете слово diathéke встречается 8 раз в Павловых посланиях: 1 Кор 11:25; 2 Кор 3:6-14; Гал 3:15–17; 4:24 (см. также Еф 2:12). В 2 Кор 3:6 Павел употребляет словосочетание «новый завет» (kainé diathéke), а, наряду с евхаристическим текстом, произносимым Иисусом в 1 Кор 11:25, в 2 Кор 3:14 имеется выражение «ветхий завет» (palaià diathéke). См. об этом: Quell G., Behm J. Diathéke // GLNT II (1966), col. 1017–1093 [= ThWNT II (1935), p. 107–138].

109

См. Milano A. K. Barth (1886–1968) // Fisichella R. (ed.). Storia della Teologia. Da Vitus Pichler a Henri de Lubac. Vol. 3. Bologna; Roma, 1996. P. 337–441.

110

Ricoeur P. Sentinella dell'imminenza // Lacocque A., Ricoeur P. Come pensa la Bibbia… P. 174.

111

Sicre Díaz J. L. I profeti. Roma, 1993. P. 485.

112

В синодальном переводе Библии – «оставленным» и «Мое благоволение к нему», так как имеется в виду Сион.

113

Ackerman S. Isaia // Newsom, Ringe. La Bibbia delle donne… Р. 100.

114

O'Connor K. M. Geremia // Op. cit. Р. 118.

115

См. Быт 18:18; 22:18; 26:4; 28:14; Иер 4:2; Сир 44:21; Деян 3:25; Гал 3:8. На эту тему см., помимо прочего, Rodrìguez Carmona A. La religione ebraica. Storia e teologia. Cinisello Balsamo, 2005. P. 33.

116

Militello C. La Chiesa. Il «Corpo crismato». Trattato di ecclesiologia. Bologna, 2003. P. 203, 205.

117

В синодальном переводе Библии – «крепка, как смерть, любовь».

118

О сложных, острых и до сих пор не решенных проблемах, связанных с Песней песней, см. в частности: Lys D. Le plus beau chant de la création. Paris, 1968; Loretz O. Althebräisches Liebeslied. Neukirchen, 1971; Il Cantico dei cantici. Targum e antiche interpretazioni ebraiche. Roma, 1976, 1987; Trible P. Marriage, Sex and Violence: Ancient Israelite Rhetoric of Sexuality. Philadelphia, 1978 (в особенности с. 144–165); Gollwitzer E. Il poema biblico dell'amore tra uomo e donna. Il Cantico dei cantici (введение, новый перевод с древнееврейского и комментарий Garrone D.). Torino, 1979; Krinetski G. Kommentar zu Hohelied. Frankfurt a. M., 1981; Tournay R. J. Quand Dieu parle aux hommes le langage de l'amour. Paris, 1982; Haag H. Das heutige erständnis des Hohenliedes in der katholischen Exegese // Mélanges bibliques et orientaux en l'honneur de M. Mathias Delcor. Neukirchen-Vluyn, 1985. P. 209–219; Yannaras C. Variazioni sul Cantico dei cantici. Milano, 1992; Garbini G. (ed.). Cantico dei cantici. Brescia, 1993 [оригинал, перевод, примечания и комментарий].

119

В этом переводе мы частично воспроизводим текст Garbini (ed.). Cantico dei cantici… Впрочем, первый фрагмент там переведен так: «Tutto il corso del tempo non è degno del giorno in cui questo libro è stato dato a Israele». [Все течение времени недостойно того дня, в который эта книга была дана Израилю.]

120

наказы (фр.).

121

Ricoer. La metafora nuziale… Р. 268.

122

Ravasi G. Il Cantico dei cantici. Milano, 1985. Р. 9; Idem. Il Cantico dei cantici. Commento e attualizzazione. Milano, 1992. Р. 646–647.

123

Seebass H. Nefes // GLAT V (2005), p. 955–983; здесь с. 966 [= ThWAT V(1986), p. 532–555, здесь c. 541].

124

Бог Авраама, Бог Исаака, Бог Иакова независтлив (парафраз лат. поговорки).

125

Weems R. J. Cantico dei cantici // Newsom, Ringe (ed.). La Bibbia delle donne… Р. 90.

126

Gollwitzer. Il poema biblico dell'amore tra uomo. Р. 80. См. также, помимо прочего, Sanmartín Ascaso J. «dôd» // GLAT II (2002), 179 [= ThWAT II(1977), p. 167]; Barbiero. Cantico dei Cantici… P. 418.

127

Lacocque A. La Sulamita // Lacocque, Ricоеur. Come pensa la Bibbia… Р. 256, 262. С одной стороны, автор напоминает, что в Септуагинте суффикс jah передается не как теофорный элемент, т. е. заключающий в себе имя Бога, а как местоимение ед. ч. женского рода autês, и с этим были согласны многие древние комментаторы. С другой стороны, выражение «пламень YH[WH] может быть также превосходной степенью, но в бунтарском языке автора-женщины оно прямо указывает на то, что человеческая любовь отражает любовь Бога». На эту тему мудро высказался кардинал Равази: Ravasi G. Il Cantico dei cantici, Bologna, 2002. P. 660–662.

128

Weems. Cantico dei cantici… Р. 85.

129

Garbini (ed.). Cantico dei cantici… Р. 188.

130

Ravasi. Il Cantico dei cantici (1985)… Р. 9.

131

Weems. Cantico dei cantici… Р. 86.

132

в практике Cинагоги

133

в практике Церкви (лат.)

134

Ravasi. Il Cantico dei cantici (1985)… Р. 10.

135

Gollwitzter. Il poema biblico dell'amore tra uomo e donna… Р. 77.

136

Ceronetti G Il Cantico dei Cantici. Milano, 1986. P. 125.

137

Garbini (ed.). Cantico dei cantici… Р. 312. Трудно согласиться с другими суждениями этого ученого: например, о тройственном характере образа женщины в Песни (супруга, свободная женщина, блудница) (с. 313); о намеренной двусмысленности идеи любви, которая иногда соответствует греческому богу Эроту, а иногда богине Астарте-Афродите, так как в древнееврейском слово ahabah (любовь) женского рода («любовь мужского рода, когда она является предметом желания женщины, но женского рода, если проявляется в своей божественной природе» – с. 314); о платоновском понимании любви, выраженном в Федре и Пире (с. 314–315), якобы присущем автору Песни (с. 314–316); о платоновском «стремлении человека к прекрасному, т. е. к любви», которое в Песни «становится сущностью самого божества» (с. 320); об отсутствии различия между греческим эросом и христианской агапой (с. 339).

138

Lacocque. La Sulamita… Р. 262.

139

Ricоеur. La metafora nuziale… Р. 265–271.

140

Op. cit. Р. 269.

141

Op. cit. Р. 271.

142

в зачаточном состоянии (лат.).

143

Op. cit. Р. 265.

144

Широкий и в то же время аналитический дискурс об аналогии развернут в нашей книге Milano A. Quale verità… P. 163–214.

145

Ravasi. Il Cantico dei cantici (1992)… Р. 625.

146

Weems. Cantico dei cantici… Р. 94.

147

Строгий, ясный, хотя и краткий обзор см. в работах: Fischer I. Donne nell'Antico Testamento // Valerio A. (ed.). Donne e Bibbia. Storia ed esegesi. Bologna, 2006. P. 161–196. Среди публикаций этой исследовательницы см. также: Rut (Herders Theologischer Kommentar zum Alten Testament). Freiburg, 2001; Rut als Figur des Lebens. Ein Einspruch gegen die Konstruktion des Zusammenhangs «Frau und Tod» // Jahrbuch für Biblische Theologie (JBTh), vol. 19 (2004). Р. 103–120.

148

Romneywegner J. Levitico // Newsom, Ringe (ed.). La Bibbia delle donne… P. 10. Синтетическое рассмотрение понятия «иудаизм» и его развития во времени до появления Нового Завета см. Dunn J. D. G. Gli albori del cristianesimo, 1: Fede e Gesù storico. Brescia, 2006. P. 271–325.

149

Mattioli A. Le realtà sessuali nella Bibbia… P. 75; см. с. 34–40.

150

Romneywegner. Levitico, p. 80; см. также с. 90.

151

De Vaux R. Le istituzioni dell'Antico Testamento. Torino, 1964. P. 49.

152

Oepke A. Gynè // Theologisches Wörterbuch zum Neuen Testament. B. 1 (1933). S. 781.

153

смей знать (лат.)

154

Об истории критики нового времени и, в частности, историко-критического метода в исследовании библейской экзегезы см., в частности: Zimmermann H. Metodologia del Nuovo Testamento. Esposizione del metodo storico-critico. Torino, 1971; Grech P., Segalla G. Metodologia per lo studio della teologia del Nuovo Testamento. Torino, 1978; Kümmel W. G. L'exégèse scientifque au XXe: le Nouveau Testament // Le monde contemporain et la Bible (La Bible de tous les temps, 8). Paris, 1985. P. 473–515; Corsani B. Esegesi. Come interpretare un testo biblico. Torino, 1985.

155

См. Milano A. K. Barth (1886–1968), R. Bultmann (1884–1976) // Fisichella R. (ed.). Storia della Teologia… P. 475–557.

156

Dunn. Gli albori del cristianesimo… Р. 24.

157

См. Milano A. Quale verità… P. 67–90.

158

Meier J. P. Un ebreo marginale. Ripensare il Gesù storico. Brescia, 2002. P. 67–90.

159

Op. cit. Р. 27.

160

Schrage W. Etica del Nuovo Testamento. Brescia, 1999. P. 114.

161

Pesce M (ed.). Le parole dimenticate di Gesù (Fondazione Lorenzo Valla). Farigliano, 2004. P. 503.

162

Иосиф Флавий. Иудейские древности, 15, 259. См. Schrage. Etica del Nuovo Testamento… Р. 94–97; Dunn. Gli albori del cristianesimo… Р. 616 и прим. 1.

163

Dunn. Gli albori del cristianesimo… Р. 603.

164

Theissen G., Merz A. Il Gesù storico. Un manuale. Brescia, 2006. P. 277.

165

Schüssler Fiorenza. In memoria di lei… Р. 7.

166

Op. cit. Р. 129.

167

Евсевий Кесарийский. Подготовка к Евангелию, VIII, 11, n. 40.

168

Иосиф Флавий. Иудейские древности II, 8, 2. [Флавiй I. О древности iудейскаго народа: Противъ Апiона. М.: 1990. Репринт изд. 1895 г.]. С. 115.

169

Op. cit.

170

Schüssler Fiorenza. In memoria di lei… Р. 129, 243.

171

Neusner J. Method and Meaning in Ancient Judaism. Missoula (Montana), 1979. P. 100; Schüssler Fiorenza. In memoria di lei… Р. 138.

172

Dunn. Gli albori del cristianesimo… Р. 576–577.

173

Meier. Un ebreo marginale… Р. 339.

174

Schüssler Fiorenza. Gesù fglio di Miriam, profeta della Sofa… P. 125–132.

175

Op. cit. Р. 89.

176

Op. cit. Р. 124.

177

Op. cit. Р. 25.

178

Основополагающее значение категории «Царство Божие» при рассмотрении так называемого «исторического Иисуса» исследуется, в частности, в работах: Weiss J. La predicazione di Gesù sul regno di Dio. Napoli, 1993 (первое изд.: 1900) (ср. Basiléus // GLNT II (1966), col. 133–212 [= ThWNT I (1933), p. 562–595]; Schnackenburg R. Signoria e regno di Dio. Uno studio di teologia biblica. Bologna, 1971; Jeremias J. Teologia del Nuovo Testamento, I. Brescia, 1972. Р. 116–129; Chilton B. D. God in Strength. Jesus' Announcement of the Kingdom. Linz, 1979; Gray J. The Biblical Doctrine of the Reign of God. Edinburgh, 1979; Schlosser J. Le règne de Dieu dans les diФес de Jésus. Vol. 1–2. Paris, 1980; Fusco V. Parola e Regno. Brescia, 1980; Basiléia // Exegetisches Wörterbuch zum Neuen Testament I (1980). Р. 481–498; Règne de Dieu // Dictionnaire de la Bible. Supplément 10 (1981). P. 1–199; Nordsieck R. Reich Gottes – Hoffnung der Welt. Das Zentrum der BoФес chaft Jesu. Neukirchen-Vluyn, 1980; Merklein H. Jesu Botschaft von der Gottesherrschaft. Stuttgart, 1983.

179

одинаковый смысл одинаковому высказыванию (лат.).

180

Theissen, Merz. Il Gesù storico… Р. 281.

181

Militello C. In dialogo con J. J. Murphy, O'Connor // Murphy J. J. et al. Paolo e le donne. Assisi, 2006. P. 74.

182

Op. cit.

183

Barbaglio G. La vicenda storica di Gesù a partire dalle fonti più antiche // Penna R. (ed.). Le origini del cristianesimo. Una guida. Roma, 2004. P. 84.

184

Schüssler Fiorenza. Gesù fglio di Miriam, profeta della Sofa… Р.132. Эта исследовательница другую свою книгу назвала «But She Said: Feminist Practices of Biblical Interpretation» [Но она сказала. Феминистская практика интерпретации Библии]. Boston, 1992. (В названии – фраза из рассказа о сирофиникиянке в Мк 7:28: «Но она сказала Ему в ответ»).

185

Tolbert M. A. Marco // Newsom, Ringe. La Bibbia delle donne… Р. 37.

186

Pesch R. Il Vangelo di Marco. Brescia, 1980. P. 481. Относительно экзегезы всего фрагмента см. с. 467–496, а также: Mateos J., Camacho F. Il Vangelo di Marco. Analisi linguistica e commento esegetico. Assisi, 1997. P. 454–469; Tolbert. Marco… Р. 37–39.

187

Schüssler Fiorenza. In memoria di lei… Р. 149.

188

Dunn. Gli albori del cristianesimo… Р. 844. Cр. Op. cit. P. 610–614; Theissen, Merz. Il Gesù storico… Р. 450–452.

189

Dunn. Gli albori del cristianesimo… Р. 575.

190

Schüssler Fiorenza. In memoria di lei… Р.174, 181. Ср. Idem. et al. Discipleship of Equals: A Critical Feminist Ekklesialogy of Liberation. New York, 1993.

191

См. Milano A. Padre // Nuovo Dizionario di Teologia. Roma, 1977. P. 1067–1096.

192

Schüssler Fiorenza. In memoria di lei… Р. 115.

193

Op. cit. Р. 72.

194

Op. cit. Р. 75.

195

Militello. In dialogo con J. J. Murphy… Р. 68.

196

Schrage. Etica del Nuovo Testamento… Р. 114.

197

Meier. Un ebreo marginale… Р. 122–123.

198

Schüssler Fiorenza. Gesù fglio di Miriam, profeta della Sofa… P. 224–225.

199

Op. cit. Р. 225.

200

См. Conzelman H. «Chairo, charis» // GLNT XV(1988), col. 514, 578–579 [=ThWNT IX (1973), р. 357, 382].

201

Jeremias J. Teologia del Nuovo Testamento… P. 22.

202

О богословской проблематике предопределения, понимаемого как парадокс благодати и свободы см. Milano A. Quale verità… P. 315–340.

203

Великая матерь (лат.)

204

Ср., например, употребление глаголов epháne, ephaneróte в Мк 16:9, 12, 14; óphte в Лк 24:34 и в 1 Кор 15:5–8.

205

осознания веры (лат.).

206

См. Milano A. Persona in teologia. Alle origini del signifcato dipersona nel cristianesimo antico. Roma, 1996. P. 143–152.

207

Brown R. La concezione verginale e la risurrezione corporea di Gesù (1973). Brescia, 1977. P. 87.

208

Ibid. P. 175.

209

Meier. Un ebreo marginale… Р. 236.

210

Brown. La concezione verginale e la risurrezione corporea di Gesù… Р. 95.

211

Schüssler Fiorenza. Gesù fglio di Miriam, profeta della Sofa… Р. 260.

212

Schaberg J. Luca // Newsom, Ringe (ed.). La Bibbia delle donne… Р. 51.

213

Levine A.– J. Matteo // Op. cit. P. 66.

214

Schaberg. Luca… Р. 66.

215

Daly M. Al di là di Dio Padre. Roma, 1990. P. 9.

216

Op. cit. Р. 9.

217

Byrne B. Paolo e la donna cristiana. Cinisello Balsamo, 1991. P. 11.

218

Gramaglia P. A. Tertulliano, De virginibus velandis. La condizione femminile nelle prime comunità cristiane. Roma, 1984. P. 92.

219

Sissa G. Filosofe del genere: Platone, Aristotele e la differenza dei sessi // Schmitt Pantel P. (ed.). Storia delle donne in Occidente, 1: L'Antichità (1990). Roma; Bari, 1997. P. 64.

220

Dewey J. Prima lettera a Timoteo // Newsom, Ringe. La Bibbia delle donne… Р. 200–201.

221

Op. cit.

222

См. на эту тему: Barbaglio G. Рensare dell'apostolo Paolo, Bologna, 2004. P. 69–86; Penna. Paolo di Tarso, l'imprevisto // Idem. Le origini del cristianesimo… Р. 137–144.

223

Murphy-O'Connor J. Vita di Paolo. Brescia, 2003. P. 267–268.

224

Barth K. L'Epistola ai Romani. Milano, 1962. P. 3.

225

Dunn J. D. G. La teologia dell'apostolo Paolo (1998). Brescia, 1999. Р. 76.

226

Penna. Paolo di Tarso, l'imprevisto… Р. 148.

227

собрание творений Павла (лат.).

228

Dunn. La teologia dell'apostolo Paolо… Р. 74.

229

Pesce M. (ed.). Le parole dimenticate di Gesù. Farigliano, 2004. P. 503; см. также p. 502–504 (Commento 2 a 1Cor 7:10).

230

Murphy-O'Connor. Vita di Paolo… Р. 347.

231

Schüssler Fiorenza. In memoria di lei… Р. 291.

232

Byrne. Paolo e la donna cristiana… Р. 14.

233

Theissen G. La religione dei primi cristiani, Una teoria sulle origini del cristianesimo. Torino, 2004. P. 178.

234

В русском переводе это различие не отражено ни в синодальном тексте, ни в Радостной вести (М.: Рос. библейское об-во, 2001, пер. Н. В. Кузнецовой). В современном французском переводе (TOB) оно передается: ni – et.

235

в личности Христа (лат.).

236

Dunn. La teologia dell'apostolo Paolo… Р. 574.

237

Fatum L. Immagine di Dio e gloria dell'uomo // Børresen K. E. A immagine di Dio. Genova, 1992. P. 136.

238

Penna R. Il DNA del cristianesimo. L'identità cristiana allo stato nascente. Cinisello Balsamo, 2004. Р. 252.

239

Murphy-O'Connor. Vita di Paolo… Р. 325. О плащанице см. также: Marcheselli-Casale C. (ed.). Le Lettere pastorali, p. 183–185; Keener C. S. Uomo e Donna // Hawthorne G. F., Martin R. P., Reid D. G. (ed.). Dizionario di Paolo e delle sue lettere, col. 1576–1592, в особенности col. 1579–1582.

240

Wendland H.– D. Le lettere ai Corinti. Brescia, 1976. P. 100–102; Barrett C. K. La Prima lettera ai Corinti. Bologna, 1979. P. 184–186.

241

Scroggs R. Paul and the Eschatological Woman // Journal of the American Academy of Religion, v. 40 (1972). Р. 297.

242

Murphy-O'Connor. Vita di Paolo… Р. 325.

243

Byrne. Paolo e la donna cristiana… Р. 90. Относительно экзегезы 1 Кор 11:2-16 см. также Wendland. Le lettere ai Corinti… Р. 172–181; Barrett. La Prima lettera ai Corinti… Р. 306–320.

244

Byrne. Paolo e la donna cristiana… Р. 43.

245

См. Grelot. La donna nel Nuovo Testamento… Р. 16–17. О символике супружества вообще и о ее применении ко Христу и к Церкви в частности см.: Infante R. L'Amico dello Sposo: Giovanni Battista. Napoli, 1984; Penna R. I ritratti originali di Gesù il Cristo: inizi e sviluppi della cristologia neotestamentaria, 2: Gli sviluppi. Cinisello Balsamo, 1999. P. 508–514.

246

Dunn. La teologia dell'apostolo Paolo… Р. 141.

247

Grelot. La donna nel Nuovo Testamento. Р. 41.

248

Op. cit. Р. 42.

249

Byrne. Paolo e la donna cristiana… Р. 142.

250

ужас перед женщинами (лат.).

251

воспитание, обучение (греч.).

252

обычай (греч.).

253

избранных и просвещенных (лат.).

254

слушателей (лат.).

255

Cattaneo E. Introduzione generale // Idem (ed.). I ministeri nella Chiesa antica. Testi patristici dei primi tre secoli. Milano, 1997. P. 199.

256

Первые попытки поставить этот вопрос были предприняты в таких работах, как: Russel D. S. L'apocalittica Giudaica. Brescia, 1991; Koch K. Diffcoltà dell'apocalittica. Scritto polemico su di un settore trascurato della scienza biblica. Brescia, 1977; Schmitals W. L'apocalittica. Introduzione e interpretazione. Brescia, 1976.

257

Августин. О Граде Божием, XX, 17.

258

Doglio G. Introduzione all'Apocalisse giovannea // Ghiberti G. et al. Opera giovannea (Logos, 7). Leumann, 2006. Р. 155.

259

Maggioni B. La donna, il drago, il Messia. Milano, 1996. P. 404.

260

Francesco d'Assisi. Saluto alla beata Vergine Maria // Fonti francescane. Scritti e biografe di San Francesco d'Assisi. Assisi, 1977. P. 259.

261

Garret S. R. Apocalisse // Newton. Ringe (ed). La Bibbia delle donne… Р. 239.

262

Doglio. Introduzione all' Apocalisse giovannea… Р. 177.

263

Op. cit. Р. 246.

264

Schüssler Fiorenza E. Apocalisse. Visione di un mondo giusto. Brescia, 1994. P. 13–15.

265

итал. и лат.: Roma (женск. род)

266

Op. cit. Р. 44–45, 101–103.

267

Op. cit. Р. 45.

268

Op. cit. Р. 102.

269

Op. cit. Р. 145.

270

Op. cit. Р. 161–162.

271

Op. cit. Р. 154–155.

272

Penna. I ritratti originali di Gesù il Cristo, II… Р. 512.

273

Usener H. Epicurea. Leipzig, 1887. Fr. 483.

274

«Дружба любит равенство или создает его» (лат.).

275

Levinas E. Nell'ora delle nazioni. Milano, 2000. P. 153.

276

Milano A. La Chiesa per l'Europa tra presente, passato e futuro // Rassegna di Teologia, v. 45 (2004), n. 6. Р. 805–832.

277

Fernández Marcos N. La Bibbia dei Settanta. Brescia, 2000. P. 37.

278

болевую точку (лат.)

279

подготовка Евангелия (лат.).

280

Платон. Пир, 197d-e. [Автор цитирует «Диалоги» в собственном переводе. Здесь Платон и Аристотель цитируются по изд.: Платон. Собрание сочинений в 4-х тт. М.: Мысль, 1990–1993; Аристотель. Сочинения в 4-х тт. М.: Мысль, 1975–1983. – Прим. пер.]

281

Rist J. M. Eros e Psyche. Studi sulla Filosofa di Platone, Plotino e Origene. Milano, 1995. P. 134.

282

Robin L. La teoria platonica dell'amore. Milano, 1973. P. 216. О гомосексуальном эросе у Платона см. также Kelsen H. L'amor platonico. Bologna, 1985. P. 96, где, в частности о Пире, утверждается: «Эта бессмертная поэма – то ли апология гомосексуального эроса, то ли защита гомосексуальной любви от распространенных обвинений, прежде всего в ее антисоциальности. Эти обвинения в диалоге не упоминаются, но имплицитно предполагаются».

283

Jäger W. Paideia, II. Firenze, 1954. P. 234–235; Reale G. Eros demone mediatore, p. 226.

284

ужасе перед личностью (лат.).

285

Bultmann R. Il concetto di parola di Dio nel Nuovo Testamento // Credere e comprendere. Brescia, 1977. P. 294.

286

Rist. Eros e Psyche. Studi sulla Filosofa di Platone, Plotino e Origene… Р. 31. См. также: Milano A. Quale verità… (особенно с. 299).

287

Плотин. Эннеады, V, 5, 9.

288

Op. cit. V, 3, 14; 5, 6.

289

Op. cit. V, 6, 6; III, 9, 9; V, 1, 7.

290

Op. cit. VI, 8, 15.

291

болевой точке (лат.).

292

понимания веры (лат.).

293

Porfrio. Vita di Plotino. Milano, 2002. P. 23.

294

Плотин. Эннеады, VI, 9, 11.

295

Rist. Eros e Psyche… Р. 143.

296

от Бога изошедший, к Богу возвратившийся (лат.).

297

способ мышления (лат.).

298

Lilla S. Dionigi l'Areopagita e il platonismo cristiano. Brescia, 2005. P. 30.

299

мешанины (фр.).

300

Crouzel H., Prinzivalli E. Origene // NDAPC, col. 3665–3680.

301

здесь: жизненного пути и исследований (лат.).

302

Prinzivalli E. (ed.). Il Commentario a Giovanni di Origine: il testo e i suoi contesti. Villa Verucchio, 2005. P. 5.

303

Gregorio il Taumaturgo. Discorso a Origene, a cura di H. Crouzel (SCh 10). Р. 172–173.

304

Климент Александрийский. Строматы, VI, 10,80. Об отношении Климента к философии см., в частности, Moreschini C. Storia della Filosofa patristica. Brescia, 2004. P. 100–128 (в особенности c. 101–106).

305

Crouzel. Origene… Р. 234.

306

Климент Александрийский. Protr. XI, 112, 1.

307

Nygren А. Eros e agape. La nozione cristiana di amore e le sue trasformazioni (1930). Bologna, 1971. Р. 359.

308

Климент Александрийский. Строматы, II,41,2.

309

Климент Александрийский. Paed. I, III,8,1.

310

Origenis commentarius in Canticum canticorum. Hrsg. von W. A. Baerens // Origenes Werke (GCS), VIII, 1925. Prologus, 68.

311

Nygren. Eros e agape… Р. 390.

312

Simonetti M. Dio (Padre) // Monaci Castagno (ed.). Origene. Dizionario. La cultura, il pensiero, le opere, Roma 2000. Р. 118.

313

Cocchini F. L'eros in Origene ovvero una dottrina sull'ardore // Pricoco S. (ed.). Eros diffcile. Milano, 1998. P. 61.

314

церковной проповеди (лат.).

315

Rist. Eros e Psyche… Р. 255.

316

Op. cit. Р. 57, 107, 268.

317

естественная любовь (лат.).

318

пожар (лат.).

319

Lampe G. W. A Patristic Greek Lexicon. Oxford, 1961. P. 7.

320

Ориген: христианин и равным образом платоник (лат.).

321

Beierwaltes W. Platonismo nel cristianesimo (1998). Milano, 2000. P. 97.

322

Calogero G. Il Simposio di Platone, versione e saggio introduttivo. Bari, 1946. P. 69–70.

323

Barth K. Kirchliche Dogmatik. IV/2. Zürich, 1955. P. 69–70.

324

Scholz H. Eros und Caritas. Halle, 1926.

325

Nygren. Eros e agape… Р.3.

326

Аристотель. Никомахова этика, IX, 7, 1067b-1168a. Аристотель первым обогатил терминологию агапы понятием бескорыстной любви. В Средние века Фома Аквинский, проводя различие между amicitia, amor, dilectio, caritas, неоднократно ссылался на Стагирита.

327

Penna. I ritratti originali di Gesù il Cristo… Р. 89.

328

пока мы живем в этой жизни (лат.).

329

Penna. Solo l'amore non avrà mai fne… Р. 239.

330

Pitta A. La via migliore // Moreschini G. (ed.). Il ministero del vescovo nella vita della Chiesa: fgura e fgure. Treviso, 2002. P. 28.

331

В тексте Нового Завета это слово употреблено только один раз, в Иак 4:4, причем в негативном смысле: «Не знаете ли, что дружба (philía) с миром есть вражда против Бога».

332

аргумента об умолчании (лат.).

333

Pelletier H. Lettre d'Aristée á Philocrate. Paris, 1962.

334

Murphy-O'Connor. Vita di Paolo… Р. 359.

335

Для русского языка это разъяснение несущественно.

336

тайной спасения (лат.).

337

Op. cit. Р. 234.

338

Penna. Solo l'amore non avrà mai fne… Р. 230.

339

доподлинных слов (лат.).

340

подлинно христианское начало (лат.).

341

по аналогии, по подобию (лат.).

342

В цитируемом итальянском переводе Библии – «да почитает» (sia rispettosa).

343

Bassler J. M. Prima lettera ai Corinzi // Newsom, Ringe (ed). La Bibbia delle donne… P. 139.

344

благодать не разрушает, но исцеляет и совершенствует природу (лат.).

345

Фома Аквинский. Сумма теологии, I, qu. 29, a.4.

346

личностью Бога, личностью человека (лат.)

347

Личность женщины и личность мужчины отражают самое совершенное во всей вселенной (лат.).

348

Clément O. Rifessioni sull'uomo. Milano, 1973. P. 84–85, 101.

349

Daly M. Al di là di Dio Padre. Roma, 1990. P. 7.

350

Alexandre M. Immagini di donne ai primi tempi della cristianità // Duby G., Perrot M. (ed.). Storia delle donne in Occidente, 1: L'Antichità, a cura di P. Schmitt Pantel. Roma; Bari, 1997. Р. 472.

351

Schmitt Pantel P. Ieri e oggi // Op. cit. P. 518.

352

свидетельство поистине христианской души (лат.).

353

Schmitt Pantel P. Ieri e oggi // Op. cit. P. 518.

354

Carr A. Grazia che trasforma. Brescia, 1991. P. 28.

355

Congregazione per la dottrina della fede [Конгрегация вероучения Святого престола]. La collaborazione dell'uomo e della donna nella Chiesa e nel mondo. Lettera ai vescovi della Chiesa cattolica, 31 maggio 2004, n. 14.

356

Gregorius Magnus. Moralia in Iob. 20,1: PL, v. 76, col. 135 B. 139.

357

Muraro L. Il Dio delle donne. Milano, 2003. P. 112.

358

Op. cit.

359

Op. cit. P. 25.

360

Op. cit. P. 164–165.

361

Op. cit. P. 61.

362

Op. cit. P. 152–153.

363

Op. cit. P. 153.

364

Magli I. Gesù di Nazaret. Milano, 2004. P. 197.

Content

Андреа Милано
Женщина и любовь в Библии. Эрос, агапа, личность

Предисловие ко второму русскому изданию

Предисловие к русскому изданию

Предисловие

Глава первая Феминизм, библия и герменевтика

1.1. Критика и борьба с «андроцентрической» и «патриархальной» культурой

1.2. Женщина и мужчина между «различием» и «гендером»

1.3. Библия между феминизмом «радикальным» и «умеренным»

1.4. О герменевтических принципах

Глава вторая Библия и освобождение женщины

2.1. Как избавить библию от патриархата?

2.2. Феминистская экзегеза как «герменевтика освобождения»

2.3. Внутри стиха. Библия как «История спасения»

Глава третья Как было в начале. Женщина и мужчина «по образу и подобию Божию»

3.1. Библейская ли мудрость: «Тот, кто говорит “женщина”, говорит “порок”»?

3.2. Гимн творению. Человек как единство в различии и взаимозависимости женской и мужской личностей

3.3. «По образу и подобию божию». Герменевтический ключ к библейской антропологии

3.4. Потерянный рай, или об истории человека

Глава четвертая Женщина и эрос у пророков

4.1. Горизонты «Завета»

4.2. Символика эроса у пророков

Глава пятая Возвышенный «контрапункт»: Песнь песней

5.1. «Крепок, как смерть, эрос» (Песн 8:6)

5.2. Существует ли примат эроса в женской субъектности?

5.3. Парадокс «неопределенного определения» и аналогия между эросом человеческим и божественным

Глава шестая Женщина в иудаизме: освященная субъектность

Глава седьмая Иисус Назарянин, женщина и «Царство Божие»

7.1. Краткое предисловие об историко-критическом методе

7.2. Женщины в мире Иисуса

7.3. Как Иисус принимал заботу о нем женщин

7.4. «Патриархальна» ли любовь между равными?

Глава восьмая Дева Мария, «благословенная между женами»

8.1. «Мать Иисуса» и «раба Господня»

8.2. «Научные» исследования и «теологическая» герменевтика. Гипотезы о Марии в «евангелиях детства» Иисуса

8.3. Об «Истории влияний» евангельской Марии

Глава девятая Христианское евангелие. Павел, женщина и «новая тварь»

9.1. «Уловленный» Христом и посланный на служение

9.2. Обращение Эроса. Сексуальность, «тело» и «плоть»

9.3. Индикатив и императив: обратитесь ко Христу, воздерживайтесь от блуда!

9.4. «Нет мужеского пола, ни женского» (Гал 3:28). Манифест евангельского освобождения

9.5. Неоднозначная свобода. О длинных волосах, подстриженной голове, покрывале и не только

9.6. У каждого свой дар. Павел и казуистика брака и девственности

9.7. Позиция первоначальной церкви

Глава десятая «Жена, облеченная в солнце» и «Великая блудница». Неоднозначность женского (и мужского) в апокилипсисе

10.1. Ослепительное сияние «Жены, облеченной в солнце»

10.2. «Великая блудница», упоенная кровью

Глава одиннадцатая «Сжатое повторение» рассуждений об эросе, «агапе» и личности

11.1. Язык любви. Словарь среди перипетий и конфликтов

11.2. Платон, или «безразличие» сексуального объекта эроса

11.3. Плотин: «нисходящая» и «восходящая» динамика эроса

11.4. Платонизм и библейская экзегетика: ориген

11.5. Эрос и агапа: неверно понятый ориген

11.6. Проблематика агапы в новое и новейшее время

11.7. Агапа по апостолу Павлу. «Энкомий» в 1 Кор 13

11.8. Между небом и землей. Агапа как форма любви, спасающая и преображающая эрос и все другие формы любви

11.9. Быть личностью значит стать ею в агапе

Глава двенадцатая «Межвременье». Феминизм, история и ответственность

Библиографические аббревиатуры

Отзывы на книгу Andrea Milano Donna e amore nella Bibbia. Eros, agape, persona (Edizioni Dehoniane Bologna, 2008)

Примечания