Борис Николаевич Сопельняк

Саркофаг

Операция „Оверлорд“

Повести

Саркофаг

Чернобыльский разлом

Глава 1

Ночь была тихой, звездной и прохладной. Еще горели в окнах огни, еще не разошлись влюбленные парочки, еще сидели на скамейках припозднившиеся старушки – все было, как вчера, позавчера, как три-четыре дня назад. Но именно эта ночь с двадцать пятого на двадцать шестое апреля 1986 года стала тем водоразделом, который расколол жизнь многих людей на далеко не равные части. Много лет назад в наш обиход вошли понятия «До войны» и «После войны», теперь в наши сердца и души навсегда вошли слова «До Чернобыля» и «После Чернобыля».

Преувеличения здесь нет: трагедия Чернобыля стала небывалым испытанием не только для сотен тысяч людей, но и для всей страны. Когда над четвертым блоком атомной электростанции поднялся огромный огненный столб, а небо засветилось каким-то жутким, нездешним светом, многие жители города атомщиков Припяти спали. Одни выскочили на балконы и наивно-восторженно любовались заревом, другие, даря прощальный поцелуй однокласснику, мельком подумали: «Опять экспериментируют. Как-то там мой отец?», третьи занимали боевые посты и, включив сирены красно-белых машин, мчались на пожар.

Одним из первых сигнал тревоги дал младший инспектор Владимир Палагеч. Позже, уже в больничной палате, он рассказал, как все было:

«С 25 на 26 апреля я осуществлял контроль за противопожарным режимом на АЭС. В момент, предшествовавший взрыву, находился неподалеку от машинного зала. После взрыва сразу связался с дежурным по части и сообщил, что горит кровля на четвертом блоке.

Первой сигнал тревоги получила часть № 2. Начальники караулов Владимир Правик и Виктор Кибенок в считанные секунды подняли людей».

Вот как, уже в больнице, описывал эту ночь один из пожарных Владимир Прищепа:

«26 апреля я находился на дежурстве по охране АЭС. Дневное дежурство прошло без происшествий, а ночью, когда я прилег отдохнуть, объявили боевую тревогу. Мы быстро оделись – и по машинам! Из автомобиля я увидел пламя на АЭС. С нами сел начальник караула лейтенант Правик. Он по рации передал вызов № 3, по которому машины Киевской области должны были мчаться сюда для тушения пожара.

Когда подъехали к АЭС, оказалось, что поблизости нет гидранта. Ребята пошли искать гидрант, а я по пожарной лестнице полез на крышу машинного зала. Взобравшись на крышу, увидел, что перекрытия разрушены: одни упали вниз, а другие кое-как болтались. Спускаясь вниз, прямо на лестнице встретил майора Телятникова, и там же ему обо всем доложил. Он велел выставить боевой пост и дежурить на крыше машинного зала. Я позвал Леонида Шаврея, и мы до самого утра дежурили на крыше. Потом мне стало плохо, я кое-как сполз вниз и побрел в медпункт».

Андрей Половинкин в своей объяснительной записке был еще более краток:

«На место аварии мы прибыли через три-четыре минуты. На крышу энергоблока я поднимался два раза, чтобы передать приказ начальника части, как там действовать. Я-то что, поднялся – спустился, а вот лейтенант Правик был там все время. Он знал, что получит сильное радиационное поражение, но обошел всю крышу и организовал тушение пожара. Пока мог, я тоже тушил, в потом меня увезли в больницу».

Эти объяснительные записки когда-нибудь окажутся в музеях, их будут изучать как бесценные документы, как свидетельства подвига наших современников, а сейчас, когда они в моих руках, я не могу не процитировать еще несколько записок. В них много общего, но две детали просто необходимо отметить: ни в одной из них нет слова «подвиг» или «героизм» и, как это ни печально, у всех одинаковый конец – нас забрала «скорая помощь».

Иван Шаврей: «Во время аварии я нес службу в расположении части. Выехали по тревоге. Когда поднялись на крышу машинного зала, встретили ребят из 6-й части, они были в плохом состоянии. Мы помогли им добраться до механической лестницы, а сами отправились к очагу загорания, где были до самого конца, пока не потушили огонь на крыше. После выполнения задания мы были в очень плохом состоянии, но все-таки спустились вниз, где нас подобрала „скорая помощь“».

Александр Петровский: «Мы были на крыше минут пятнадцать-двадцать, но этого хватило, чтобы задавить огонь. Как спустился вниз, не помню, а когда пришел в себя, обнаружил, что всех нас забирает „скорая“».

В объяснительной записке Владимира Прищепы упоминается майор Телятников. Как он здесь оказался, да еще в таком виде – в тапочках и домашней клетчатой рубашке? Ведь у него отпуск, он должен быть на черноморском пляже! Но к Черному морю Леонид Петрович не поехал, он решил отдыхать на берегах Припяти. Как начальник части, о пожаре он должен был узнать первым, но его решили не беспокоить – все-таки отпускник. Майор Телятников сам прервал отпуск: увидев зарево, он вызвал машину и помчался на АЭС.

Тревожно, очень тревожно было у него на душе.

«Если горит гудрон или какие-нибудь перекрытия, ничего, управимся, – думал он. – Но это не гудрон, ох, не гудрон, уж больно странное свечение. Такого я никогда не видел, а уж пожаров в мой жизни было – не сосчитать. Чует мое сердце, что дело тут не в огне, что беда случилась с реактором».

Выскочив из машины, он побежал к станции кратчайшим путем. Все пожарные столпились со стороны огня, а Леонид Петрович выскочил с другой, немо-черной. Взглянул – и окаменел! Сбылись самые скверные предчувствия: перед ним зияла разрушенная взрывом стена четвертого блока и обнаженный, какой-то голый, реактор, в котором многие тонны ядерного топлива. А это – смерть, невидимая, неощутимая, неотвратимая смерть!

Первая мысль: «Немедленно увести людей. И как можно дальше! Но на крыше четвертого блока бушевал огонь. Если он перекинется на крышу третьего, то пострадает и этот реактор, тогда размеры катастрофы будут просто чудовищными. Нет, тушить! Ценой жизни подчиненных, но тушить!»

Майор Телятников бросился к наружной лестнице и поднялся на крышу машинного зала. Под ногами булькающее месиво из кипящего битума, а он даже без сапог, а в каких-то нелепых домашних тапочках. Едкий дым, смрад, чад, шатающиеся от слабости люди…

«Они еще не знают самого страшного, они не подозревают, что еле держатся на ногах не оттого, что наглотались дыма, – подумал он. – А может, знают? Может, все понимают и все равно не покидают боевых постов?»

Вот скорчился от боли сержант Тишура. К нему бросился лейтенант Кибенок и не дал рухнуть в кипящий битум. Потом зашатался сержант Ващук – кто-то подхватил и его. Обоих оттащили подальше от огня и спустили вниз. А Кибенок остался! Его шатало, качало, бросало из стороны в сторону, но он продолжал сражаться с черно-синим огнем.

Леонид Петрович видел, что лейтенант все время находится в самом опасном месте – над реактором, видел, что он не подпускает туда своих подчиненных, значит, понимает, откуда исходит главная угроза, понимает, что рискует жизнью, но не хочет подставлять под удар смертельной радиации молодых ребят.

Через несколько дней, уже в больничной палате, Леонид Петрович скажет о Викторе Кибенке:

– Он был среди нас самым выносливым, самым крепким и самым мужественным. Но не выносливость и не могучее здоровье, а какая-то неведомая сила дольше, чем кому бы то ни было, позволяла ему держаться на ногах. Вместе с Правиком они сражались до последнего, победного, пока не закончили борьбу с огнем.

Три часа сражался лейтенант Кибенок с пожаром, три часа находился на простреливаемой жесткой радиацией крыше. И лишь когда огонь задавили и оставались небольшие костерки, уже в полубессознательном состоянии Виктор с трудом добрался до лестницы, спустился вниз и потерял сознание. Первое, что он спросил, придя в себя:

– Как там, затушили?

– Затушили, – услышал в ответ и провалился в небытие.

Крыша уже не полыхала ярким пламенем, а курилась едким дымом. Все облегченно вздохнули. Все, но не майор Телятников. Леонид Петрович слишком хорошо знал повадки огня: наверняка он где-то затаился и ищет щель, сквозь которую можно пробиться наружу. Так и есть! Спустившись в машинное отделение, Леонид Петрович заметил огромные, многотонные емкости с машинным маслом.

«Вот она, идеальная пища для огня! – мелькнула тревожная мысль. – Если он где-то остался, наверняка прибежит сюда».

И точно, откуда-то снизу подбирался ярко-желтый ручеек, на глазах превращавшийся в раскаленную реку. На ее пути стали пожарные расчеты! Сменяя друг друга, люди бились с огнем, пока не задавили его окончательно.

А по дороге в Киев мчались «скорые» с обгоревшими и облученными пожарными. На аэродроме ждали самолеты, которые должны были доставить их в Москву. Начались переливания крови, трансплантации костного мозга, антибактериальная и другая терапия. Лечились ребята так же стойко, как боролись с огнем. Душой и своеобразным мотором этого коллектива был Виктор Кибенок. Он отрывал себя от постели, ходил по палатам, навещал друзей, шутил, смеялся, рассказывал анекдоты.

9 мая, в День Победы, Виктор снова всех навестил, поздравил с праздником, был, как всегда, весел и, озорно улыбаясь, повторял свое любимое присловье:

– Держитесь ближе к жизни, ребята!

А через несколько часов его не стало…

Глава 2

– Приказа не будет, – потирая то место, где еще вчера были брови, сказал капитан Придатко. – Нужны добровольцы. Стоп! Не спешите делать шаг вперед, – предупредительно поднял он руку, когда весь строй качнулся. – Дело предстоит серьезное. Риск немалый.

– Здесь он везде немалый, – заметил лейтенант Григораш.

– Верно, лейтенант. Да и профессия у нас такая – рисковать. Все с пожара, а мы – на пожар. Короче говоря, дело такое: я нашел машину Кибенка.

Строй дрогнул и напрягся.

– Да, ребята, я нашел боевую машину Кибенка. Мы каждый день называем на поверках имена наших товарищей, которые шагнули в огонь двадцать шестого апреля. Они шагнули не только в огонь, они шагнули в бессмертие. Их уже нет. Но они с нами. Всегда!

Капитан закашлялся и потер горло. Голос заметно сел и осип. Это характерно для всех, кто работает в Чернобыле: первый выброс был с большим количеством йода, который ударил по щитовидным железам, что сразу же сказалось на голосовых связках.

– В общем, боевую машину надо вытащить, – продолжал капитан. – Это дело нашей чести, чести пожарных! Когда-нибудь машину Кибенка поставят на пьедестал, как сорок лет назад ставили танки, пушки и «катюши».

Строй загудел!

– Правильно, командир. Нам скоро уезжать, а новички машину могут не найти.

– Все пойдем!

– А сколько там рентген? – поинтересовался Григораш.

– То-то и оно, что много. «Урал» Кибенка стоит почти у самого реактора, – поскреб давнишнюю щетину капитан. – К тому же он увяз в песке, а передние колеса заклинило между рельсами.

– Значит, кто-то должен сесть за руль и вывернуть колеса? – уточнил Григораш.

– Да, кто-то должен забраться в кабину и сесть за руль.

Наступила пауза.

– Я тут кое-что прикинул, – продолжал капитан. – Работать надо группами по три-четыре человека. Находиться в зоне жесткого облучения не более минуты. Отработала одна группа – ее сменяет другая, потом – третья и так далее. Облучение будет в пределах нормы. А за минуту можно сделать много. Короче говоря, тренироваться надо в чистой зоне, тренироваться до тех пор, пока все операции не доведем до автоматизма. Подумайте… Приказа нам никто не отдавал, а работы предостаточно и без машины Кибенка. Так что это дело чисто добровольное.

Первым прочистил горло Олег Григораш.

– Начальником караула прошу назначить меня, – настойчиво просипел он.

– Нет, меня! – прокашлял его сосед.

– Тихо, хлопцы. Начкаром буду я! – повысил голос Григораш. – Кибенок был моим другом. Мы вместе учились. Наши койки стояли в одном кубрике: моя через две от койки Виктора. И в футбол мы играли в одной команде.

Капитан посмотрел на высокого, чернобрового лейтенанта и неожиданно спросил.

– Женат?

– Да.

– Дети есть?

– Дочь, – расплылся в улыбке Олег. – Ей уже месяц. Правда, имя еще не придумал. Когда уезжал в Чернобыль, ей было восемь дней. Всего один раз и видел. Но это ничего не значит! – нахмурился лейтенант, поняв, почему этим интересуется командир.

Григораш это понял с ходу, а я – много месяцев спустя, когда у парней, получивших большие дозу облучения, стали рождаться всевозможные уродцы. Не зря же в верхах было принято не подлежащее огласке решение: всем беременным женщинам сделать аборты. Как ни грустно это звучит, но это указание выполнили далеко не все – вот и стали появляться в тех краях один за другим инвалиды детства. К этой теме я еще вернусь, но несколько позже…

– Ладно, будешь начкаром, – махнул рукой капитан.

И тут у него снова перехватило горло, но как-то иначе, не по-чернобыльски: он вспомнил своего пятилетнего Вальку. До чего же шустрый парнишка! Да и дело пожарное любит, в отца пошел и в деда, так и норовит удрать с отцом на дежурство и посидеть за рулем краснобокой машины.

«Лейтенанта надо бы оставить, – подумал он, – дочурка может осиротеть. Но и не брать нельзя – всю жизнь этот бравый парень будет казниться. А как смотреть в глаза подчиненных?!»

Чернобыль жестко и беспощадно расставил людей по местам, здесь храбрый становится еще храбрее, а велеречивый трус проявляется мгновенно, нашелся в их отряде и такой. С каким презрением смотрели на него бойцы, возвращаясь после работы у реактора! Здесь дело ясное, с этим парнем придется расстаться.

Но как быть с теми, кого в добровольцы брать не стоит, кого надо поберечь для другой работы? Дело в том, что медики скрупулезно следят за тем, кто сколько получил рентген, и как только цифра приближается к отметке в двадцать пять рентген, человека отправляют за пределы тридцатикилометровой зоны. У многих до этой отметки осталось совсем немного, а работы невпроворот…

Когда отряд добровольцев был сформирован, начались тренировки. Загнали один «Урал» в песок, набросали балок, нарыли ям. Водитель и трое бойцов садятся в бронетранспортер. Полный газ, и бэтээр несется к «Уралу». Удар по тормозам – и бойцы выскакивают наружу. Один разматывает трос, другой набрасывает его крюк бампера, третий прыгает в кабину. Ревет мотор, из-под колес летят камни, и машина вылезает из песка. Но…на это ушло десять минут. Много, недопустимо много.

Два дня тренировались экипажи, пока не научились укладываться в одну минуту.

– Всем отдыхать. Завтра утром едем за машиной, – буднично сказал капитан и отправился в свою палатку.

А утром принесли листовки. Одну из них я сохранил. Семь строк стихов, простых, бесхитростных, но какие точные там есть слова:

Начкар перед строем сказал тяжело:

– Хоть риск и смертелен, но все же…

Запнулся, как будто бы горло свело:

– Если не мы, то кто же?

«Если не мы, то кто же?..» Эти слова могут стать эпиграфом ко всему, что делают люди в районе Чернобыльской АЭС. Здесь нет волокиты, нет бесконечных согласований, нет оглядки на начальство, здесь люди умеют брать ответственность на себя, здесь без раздумий подставят плечо, вынесут из опасной зоны, отдадут свой респиратор, но при одном-единственном условии: если ты рядом, если не прячешься за спины, если занят делом, а не деятельным ничегонеделанием.

За две недели командировки я побывал на АЭС, под четвертым блоком и над ним, ходил по пустынным улицам Припяти, и эта листовка всегда была со мной. Если не мы, то кто же?.. Здорово сказано, по-мужски! И вообще, мне кажется, что в Чернобыле собрался цвет мужского населения страны. Я еще расскажу об этих людях, я назову их имена, так как уверен, что они заслуживают того, чтобы о них знала вся страна.

На часах десять вечера, а еще светло. Не спится. Встаю и в сотый раз иду попить. Воды здесь пьют много, так много, что некоторые шутники, как говорится, на голубом глазу, стали уверять, что если собрать все пустые бутылки, ими можно завалить реактор.

– Не спится? – открывая очередную бутылку «нарзана», просипел какой-то парень.

– Вам, я смотрю, тоже?

– Горло першит. Как только лягу, начинаю кашлять, да так сильно, что прямо слезы из глаз.

– Пройдет, – просипел я. – По себе знаю. Вы тут недавно?

– Пятый день.

– На десятый кашлять перестанете, зато воды станете пить еще больше.

– Спасибо, что утешили, – криво улыбнулся парень и вдруг ни с того ни с сего предложил: – Хотите посмотреть очевидное – невероятное?

– По телевизору, что ли? Так эта передача вроде бы днем.

– Какая там передача! – поморщился он. – Это не по телеку, а по жизни.

Я кивнул, и незнакомец позвал за собой. Идти пришлось недалеко. Прямо за дорогой аккуратная деревенька. Население эвакуировано, скот вывезен, а куры, гуси и утки остались. Аисты, кстати, тоже. Они уже вывели птенцов и живут себе поживают, как ни в чем не бывало.

Как известно, домашняя птица, где бы ни бродила днем, вечером возвращается в свой сарай или курятник. Так вот у этих, если так можно выразиться, стад появились весьма необычные пастухи. Ни за что не догадаетесь, о ком идет речь! Я тоже не сразу поверил, хотя видел все это метров с двадцати. Не буду томить: как оказалось, в каждом дворе теперь живет…лиса. Она ревниво оберегает свое стадо, не подпускает к нему товарок, завтракает, обедает и ужинает расчетливо и экономно, не уничтожая птиц сверх меры. Собак в селах нет, их или вывезли или отстреляли, так как, сбиваясь в стаи, они стали опасны – вот лисы и чувствуют себя полновластными хозяйками покинутых деревень.

– Ну что? – восхищенно похохатывал парень. – Чем не очевидное – невероятное? А ведь расскажи – никто не поверит!

– Поверят, – успокоил я. – Скажете, что был свидетель… Ну что, теперь на боковую?

– Ага, – зевнул он. – Спокойной ночи.

Только улеглись, только заснули – тревога! Грохот сапог, рев двигателей, звон колоколов! Все чего-то кричат, куда-то бегут, а с ними и я. Через несколько минут, раздирая сиренами воздух, пожарные машины уже несутся в сторону АЭС. Неужели снова взрыв, неужели что-то горит? Нет, машины свернули на проселок. Оказывается, загорелся лес. Огонь может отрезать дорогу, а если он перепрыгнет через бетонку, под угрозой окажется Чернобыль.

Едкий дым, треск падающих деревьев, стук топоров, визг пил, клацанье лопат… Часа через три очаг окружили мертвой зоной пустоты.

Дорогу отстояли. А на рассвете подъехали другие расчеты и огонь задавили окончательно. Задавить-то задавили, но последствия этого лесного пожара дали себя знать буквально через день-другой. Дело в том, что сосновый бор, в котором была построена АЭС, стал своеобразным хранилищем радиоактивного стронция.

Внешне вроде бы ничего не изменилось, разве что иголки стали красноватыми, а кора оранжево-желтой, но на самом деле приближаться к этому лесу смертельно опасно. А когда разыгрался пожар и деревья загорелись, как свечки, дым буквально пропитался радиоактивной золой, и ветер разнес ее на многие километры. Это тут же отметили соответствующие службы в соседних областях, и даже в Скандинавии.

Но мы об этом ничего не знали и, довольные хорошо сделанной работой, отправились на базу.

– Отбой, – устало выдохнул командир. – К реактору поедем завтра.

Глава 3

День прошел спокойно, а рано утром бронетранспортер и две машины с запасными экипажами отправились в путь. Он, кстати, короток, но наша небольшая колонна растянулась на целый километр. Я сидел в последней машине и ничего не понимал: водитель то отставал от передней машины на несколько сотен метров, то вообще останавливался и ждал, когда уляжется пыль.

– В чем дело? – не выдержал я. – Почему так странно едем?

– Потому, – терпеливо объяснял капитан, – что самое страшное здесь не радиоактивное излучение, а пыль, несущая заряд радиоактивности. Она проникает везде и всюду, поэтому… поэтому меня следует отстранить от руководства операцией, – хлопнул он себя по лбу. – Вместо того чтобы ждать, когда осядет пыль от передней машины, надо было пустить между нами самую обычную поливалку. Балда! – не стесняясь подчиненных, заявил он. – Как вижу, возражений от членов экипажа не поступало, значит, так оно и есть.

– Да ладно вам, – пожалел его водитель. – Приедем на полчаса позже – только и делов.

– Делов, – покосился в его сторону капитан. – Во-первых, не делов, а… – тут он махнул рукой и замечание делать почему-то не стал. – Короче говоря, работы у нас столько, что дорога каждая минута. Так что поливалка нам бы не помешала, – никак не мог простить себе оплошности капитан, – а я об этом не подумал.

Чем ближе к АЭС, тем жарче. Странное дело, температура везде вроде бы одинаковая, но в районе АЭС, как в печке. Потом-то я понял, в чем дело: и кажущаяся жара, и обильный пот, и вздутые желваки – все это у тех, кто идет сюда впервые. Потом привыкаешь, по себе знаю. Главное, первый выход из люка, первое прикосновение к зараженной земле, первый шаг к реактору.

Один опытный человек сказал: «Если видишь лужу, обязательно обойдешь. А тут не видишь ни одной и в то же время знаешь, что все время ходишь по лужам». В этом я тоже убедился, когда вернулся после одного из посещений АЭС: на правом сапоге дозиметр показывал одну дозу облучения, а на левом – совсем другую, в пять раз большую. Значит, попал в ту самую лужу, иначе говоря, на что-то наступил. Увидеть это «что-то», почувствовать или ощутить невозможно.

Около третьего блока наша колонна остановилась.

– Дальше пойдет бэтээр, – сказал капитан. – В нем безопаснее. Работаем ровно минуту – и назад. Санек, – обернулся он к водителю бронированной машины, – теперь все в твоих руках. Бей по газам так, чтобы слышали даже в Киеве. Чем быстрее подъедешь и чем быстрее отъедешь, тем меньше ребята облучатся. Все, включаю секундомер!

Побледневший Санек так даванул на газ, что бэтээр сорвался с места, как спринтер с низкого старта. Бросок вперед. Люк настежь. Прыжок на землю. Рывок к машине Кибенка. Трос – на буксирный крюк.

– Все назад! – глухо, через респиратор, кричит капитан.

– В запасе десять секунд. Я успею открыть дверцу, – просит Григораш.

– Действуй.

Рывок – дверца не открывается. Еще рывок! Бесполезно.

– Заклинило?

– Да.

– Давай помогу, – подбежал кто-то.

– Пять секунд! – снова кричит капитан.

Рывок. Еще рывок. Скрежет. Звон.

– Порядок, открыл! – воскликнул Григораш.

– К бэтээру, бегом!

Когда командир нажал на кнопку хронометра, оказалось, что работали шестьдесят три секунды.

– Заметил, как вывернуты колеса? – спросил капитан.

– Заметил, – тяжело выдохнул Григораш. – Может, попробуем волоком, не трогая руля? В кабине черт-те сколько рентген.

– Не получится, машина очень тяжелая. Спокойно, Олег, за минуту ничего страшного не случится, все зависит от времени пребывания в зоне облучения.

Ни со второй, ни с третьей попытки вытащить машину не удалось, так глубоко она увязла. К тому же мешали рельсы, да и руль никак не вывернуть в нужную сторону. Но вот в кабину прыгнул сержант Олефир.

– Попробуй враскачку! – крикнул он водителю бэтээра. – Вперед – назад, вперед – назад…

Тот молча кивнул и так нажал на газ, что мотор зазвенел от натуги. Ура, машина качнулась! Сержант поймал момент и вывернул руль. Бэтээр напрягся, чуточку подпрыгнул, и вот машина пошла, пошла, пошла…

Ее поставили под чудом уцелевшим деревом. Из самой опасной зоны боевую машину Кибенка вытащили, но она сама являлась таким серьезным источником радиации, что некоторое время побудет в отстое.

– А потом мы ее дезактивируем, отмоем, отчистим и поставим на пьедестал, – удовлетворенно улыбаясь, сказал капитан. – Думаю, что красный «Урал» с надписью на дверце «Припять» будет хорошим памятником нашим павшим товарищам.

Обожженное радиацией дерево. Опаленная боевая машина. И десять бойцов пожарной охраны с обнаженными головами. Пилотки снять можно, респираторы – ни в коем случае. Потом кто-то достал из кармана листовку и прикрепил к лобовому стеклу боевой машины Кибенка. «Если не мы, то кто же?..» Эти слова видны издалека. Они видны и слышны здесь всюду, даже если и не написаны. Но как хочется, чтобы на всю страну прозвучали заключительные слова этой стихотворной листовки:

Перед рассветом развеялся дым

Смертельно тяжелого боя.

Давайте встанем и помолчим,

О подвиге этом помня.

Глава 4

Большое поле на окраине Чернобыля стало и складом, и аэродромом. Никогда не забуду, как меня привезли на это поле, сказали: «Ждите, за вами придут» и оставили одного. Некоторое время я наблюдал, как один за другим приземлялись вертолеты, которые сбрасывали на аварийный реактор мешки с песком, бором и доломитом, а также тяжеленные свинцовые бруски. Считалось, что они снизят уровень выделяемой реактором радиации.

Когда за мной наконец пришли, я чуть было не расхохотался: Пат и Паташон! Старший, с погонами капитана, двухметровый детина, а рядом молоденький, кажущийся чуть ли не подростком, лейтенантик.

– Капитан Кармазин, – козырнул Пат. – Григорий, – как-то нараспев, добавил он и протянул руку, в которую легко бы поместился астраханский арбуз.

– Лейтенант Макеев, – козырнул Паташон, но, соблюдая приличия, руку подавать не стал: как известно, младший не должен этого делать первым.

– Мне сказали, что вы хотите слетать с нами на радиационную разведку, – забавно растягивая гласные, начал издалека капитан. – Спрашивается, зачем?

– Как это, зачем? – почувствовав подвох, обиделся я. – Чтобы рассказать об этом людям. А то ведь, знаете, многие нашему пишущему брату не верят: вы, мол, все выдумываете, а сами реактора в глаза не видели.

– Так вы хотите увидеть жерло взорвавшегося реактора?

– Ну да.

– Это опасно.

– Но вы-то над ним летаете.

– Лета-а-ем, – чуть ли не запел он. – Но мы-то по долгу службы, а вам на кой черт подставляться?!

Тут я наконец понял, что такое неожиданное растягивание гласных – это своеобразная форма заикания, и перестал обращать на это внимание. Как перестал реагировать и на то, что капитан меня явно подначивает.

– А вы расскажите, что после таких полетов болит, – сделав наивное лицо, бросил я, – может быть, испугаете, и я с вами не полечу.

– Ладно, – миролюбиво улыбнулся капитан, – побазарили, и хватит. Но работа-то и в самом деле непростая. Однажды мне пришлось висеть над реактором двенадцать минут. Дело прошлое, но ощущение было такое, будто снизу палит зенитная батарея. И хотя сиденья облицованы свинцом, хотя приборы показывали допустимую дозу облучения, все равно становилось как-то не по себе. Это мне-то, боевому летчику, знающему, почем фунт лиха, а каково молодым, необстрелянным пацанам, вроде Пашки Макеева.

Лейтенант обиженно поджал губы, но сдержался и промолчал.

– Я ведь сюда прямиком из Афганистана, – продолжал капитан. – Нас перебросили в течение суток. А до этого сделал пятьсот двадцать боевых вылетов, четыре раза был сбит, падал на землю в горящем вертолете, короче говоря, хорошо знаю, что значит быть на волосок от смерти, но такого мандража, как здесь, не испытывал. Никто вроде не стреляет, повсюду тишь да гладь, а сердце екает. Со временем, конечно, привык, научился следить не только за приборами, показывающими высоту и скорость, но и за стрелкой дозиметра. Здесь этот прибор – главный. Иной раз приходится попадать в зону, где излучение исчисляется не десятками, а тысячами рентген в час, но если проскочить ее за несколько секунд, само собой, сделав свою работу, то при пересчете на часы получится ерундовая цифра. Правда, эти цифры не растворяются и не исчезают сами по себе, в организме они накапливаются или, как мы говорим, плюсуются.

– А загар? – спросил я. – Загар у вас афганский или местный, чернобыльский?

– Местный, – отмахнулся он. – Вы сами-то в зеркало давно заглядывали?

– А что? – встревоженно переспросил я. – Я уже тоже… того?

– Того-того, – усмехнулся капитан. – Мы здесь все того, – потер он бронзово-смуглые щеки. – Да вы не тушуйтесь, радиационный загар это еще не признак лучевой болезни, хотя, как говорят врачи, первый звонок, означающий, что пора отсюда сматывать удочки. Ну что, испугал? – с лукавой усмешкой заглянул мне в глаза капитан. – Полетите? А то еще не поздно отказаться.

– Нет-нет, – шагнул я к вертолету. – Летим! Главное, чтобы, как говорят авиаторы, количество взлетов равнялось количеству посадок. Это вы гарантируете?

– На девяносто девять процентов! – хохотнул капитан.

– Что так? От кого же зависит оставшийся один процент?

– От Бога, – с каким-то особенным нажимом сказал капитан. – Наши девяносто девять – ничто, по сравнению с этим, одним-единственным процентом.

Минута – и мы в воздухе. Колосятся поля, привольно раскинулись поселки, змеятся дороги. А вот и река. Припять здесь практически не течет: берега обвалованы, некоторые участки перекрыты дамбами. Еще минута – и под нами АЭС. Недостроенный пятый блок, административно-бытовой корпус, стройные сооружения первого и второго блоков. Чуть дальше третий блок. Труба в ажурном переплете и… в каких-то тридцати метрах четвертый блок.

Честно говоря, к этой встрече я готовился серьезно, беседовал со специалистами, читал всевозможные отчеты, изучал фотографии, поэтому хорошо знал, что реактор разрушен, что он раскален, что время от времени, как действующий вулкан, делает опасные выбросы. Черт его знает, в какой момент он вздумает плеваться?! Тогда нам крышка. Но мы кружим вокруг реактора, и я, как ни в чем не бывало, фотографирую разрушенную крышу, разбитые стены и даже жерло кратера – именно так выглядят внутренности взорвавшегося реактора.

Все тихо, буднично, спокойно…Но в том-то и коварство! Стоило вертолету приблизиться еще не пару метров, как стрелка дозиметра, приближаясь к опасной черте, стремительно пошла вправо.

– Не шали, – процедил сквозь зубы капитан и увел машину чуть в сторону. – Вот так-то, – улыбнулся он двинувшейся влево стрелке.

Как позже выяснилось, эти рискованные игры со стрелкой продолжались двадцать три минуты.

– Задание выполнено, – доложил земле капитан и попросил разрешения на посадку.

Посадку нам разрешили, но почему-то в другом месте, где базируются огромные Ми-26. Эти вертолеты заняты совсем другой работой. Я уже говорил, что самое опасное в районе АЭС – это радиоактивная пыль. Если улицы и дороги можно поливать, то, как быть с крышами АЭС и двором промышленной базы, который завален бетонными плитами, блоками и другими строительными материалами? Выход был найден. Ученые-химики разработали и быстро изготовили специальную жидкость: попадая на любую поверхность, она превращается в тонкую, необычайно прочную пленку, которая намертво схватывает и пыль, и песок, и все остальное. Распыляют эту жидкость вертолеты.

И надо же так случиться, что командира Ми-26 не допустили к полету медики, он схватил такую внушительную дозу радиации, что его немедленно отправили в Киев. А чтобы машина не простаивала без дела, командиром назначили капитана Кармазина, благо, в том же Афганистане он не одну сотню часов налетал именно на этом вертолете.

Как вы понимаете, в этой ситуации я не мог не использовать своих добрых отношений с командиром и попросился в полет.

– Ладно, – переглянулся он другими членами экипажа, – одно место в кабине найдется. Если хотите…

Я захотел.

Шесть большущих автоцистерн заканчивали заправку гигантского вертолета той самой жидкостью. Капитан Кармазин занял левое кресло, а в правое сел старший лейтенант Сугробин.

Я пристроился на откидной скамеечке между ними. Обзор великолепный!

Заработали двигатели, стремительно закружились лопасти, машина вздрогнула, напряглась, но оторваться от земли не смогла. Оно и понятно, ведь в баках около двадцати тонн бурды – так летчики называют жидкость, настоящее название которой невозможно выговорить. Командир прибавил оборотов, лопасти слились в стремительно вращающийся диск – и машина как-то нехотя поползла в небо.

Двенадцать минут полета – и мы у четвертого блока. На этот раз подошли так близко, что, кажется, протяни руку – и дотронешься до реактора. Но наша цель не четвертый блок, а крыша третьего, двор промбазы и берег Припяти. Командир заложил крутой вираж, обошел все цели и увел машину в сторону, как я понял, на стартовую позицию.

– Штурман, включить насосы! – приказал майор.

– Есть, включить насосы.

– Руководитель полетов, – запросил командир по радио. – Разрешите работу?

– Разрешаю.

– Командир, скорость семьдесят, высота шестьдесят, – доложил Сугробин.

– Понял. Штурман, слив!

– Есть, слив! – отозвался штурман и нажал на какой-то рычаг.

Вертолет как-то странно дернулся, и тут же из его брюха сперва брызнул, а потом потянулся ярко-коричневый шлейф. Шестьдесят метров – это ниже крыши третьего блока, высота которого семьдесят, а труба вообще где-то над нами. Внизу столбы, провода, мачты линии электропередач, и хвост шлейфа, казалось, задевает за них. Не дай бог, чихнет мотор или заденут за что-то лопасти. На этой высоте мягкую посадку не сделать, а о вынужденной лучше не думать, на таком расстоянии от реактора это верная смерть.

Да-а, от искусства командира здесь зависит все: и успех работы, и жизнь экипажа.

– Командир, работу закончил, – доложил штурман.

– Добро. Выход из зоны! – выдохнул командир и передал управление Сугробину.

– Так вот и работаем, – вытирая мокрый от пота лоб, улыбнулся старлей. – Туда – сюда, туда – сюда, десять вылетов в день. По расписанию летаем, как в «Аэрофлоте». Вот наш командир и нахватался этих чертовых рентген. Спасибо, что капитан Кармазин подменил майора Зотова.

– Так велели, – отмахнулся капитан. – Но имей в виду, что это разовая акция. Так что готовься занять левое кресло. Постельный режим майору Зотову, судя по всему, прописан надолго.

– Скажите, командир, – вмешался я в разговор. – А вам приходилось видеть результаты своего труда?

– Не понял.

– Ну, эту пленку… Она надежная?

– Говорят, надежная. Но я не видел. И не увижу. Для этого надо пройтись по крыше третьего блока или прогуляться по берегу Припяти. А там… Нет, это невозможно, за несколько минут сгоришь от радиации.

– Извините, командир, – вмешался в разговор штурман, – но одно такое местечко есть. Я бы и сам прогулялся, но туда не пустят.

– Что за местечко?

– Припять. Мы уже обрабатывали улицы и площади этого города.

– Ну что ты! Кто же туда пустит?! А впрочем, – скосил глаза за борт командир, – если не можем пройтись по городу, давайте хоть над ним полетаем, не пачкая улицы бурдой.

Вертолет изменил курс, и через две минуты мы оказались над светлым, уютным и прекрасно спланированным городом. Широкие проспекты, прямые улицы, просторные площади… И ни души, ни одной живой души. Город без людей, без несущихся машин, без какого-либо движения – картина угнетающая.

– А вы знаете, – сделав вид, что хочет закурить, вальяжно откинулся в кресле штурман, – что о Припяти уже ходят анекдоты?

– Анекдоты? О Припяти? – усомнился командир.

– Да еще какие, научно-фантастические! – хохотнул штурман.

– Ну-ка, ну-ка, – снимая шлемофон, уселся поудобнее капитан. – Поделись!

– Дело происходит в этих местах, но не сейчас, а полтораста лет спустя, – важно начал штурман. – Летит по небу аппарат, вроде нашего, только двигатель тарахтит не так громко, а заклепки дребезжат не так противно. За штурвалом сидит бодренький старичок, а рядом с ним любимый внучек.

Глянул внучек за борт, пожал плечами и спрашивает деда: «Дедуля, что это под нами за пустыня? Одни пески. Неужели Сахара разрослась до таких размеров?» – «Нет, внучек, – отвечает дед, – это не Сахара. Эта пустыня называется Чернобыльской». И дед погладил любимого внука по головке.

Летят дальше. «А это что за развалины? – спрашивает внучек. – И ни птиц не видно, ни людей, ни каких-нибудь животных». – «Эти развалины – когда-то красивый и уютный город Припять. Здесь жили твой прапрадед и твоя прапрабабка». И дед погладил любимого внука по головке. Пролетели еще немного – и внук увидел что-то зияюще-черное, курящееся едким дымом. «Дедуля, а это, что это за подобие вулкана?» – всплеснул руками умница-внучек. «Это то, с чего все началось, – горько вздохнул старик. – Здесь была атомная электростанция, на которой работали твои предки и которая ни с того ни с сего взорвалась». И дед погладил любимого внука по второй головке.

– Чего-чего? По второй головке? – вскинулся командир. – Это что же значит?

– А значит это то, что с годами могут произойти такие мутации, что у детей появятся и вторые головки, и третьи ножки и четвертые ручки. Отдаленные или, как говорят ученые, отложенные последствия облучения никто толком не изучал, но то, что они отрицательно влияют на наследственность и разрушают генетику человека, ни у кого не вызывает сомнений.

– Большой ты, штурман, весельчак! – крякнул с досады командир. – Нет бы что-нибудь про Чапаева или из жизни не очень строгих девушек, так нет же, влепил про светлое будущее. Нет уж, человечество просто так не сдастся и какое-нибудь противоядие от ядерной заразы найдет. Я в это верю… Хотя и сильно сомневаюсь, – после паузы добавил он.

– А я тоже, – подал голос Сугробин.

– Что – тоже? – не понял командир.

– Тоже анекдот знаю… И не такой мрачный.

– Ну, если не мрачный, то давай, излагай.

– Дело происходит в Москве, – пряча улыбку, начал Сугробин. – На Центральном рынке. Торгует какая-то бабка яблоками и при этом довольно необычно завлекает покупателей. «Кому яблочки, кому свеженькие, кому чернобыльские!» – напевает она. «Ты что, бабка, рехнулась? – остановился около нее мужичок. – Какой дурак станет покупать чернобыльские яблоки! От них тут же концы отдашь». – «Ну, дурак не дурак, – усмехнулась бабка, – а от покупателей отбоя нет». – «И что, помногу берут?» – «Еще как берут: кто жене, кто теще».

– А кто начальнику, – добавил штурман.

– Да уж, кое-кому я бы этих яблок отвалил полный самосвал, – сквозь зубы процедил командир и, заложив вираж, направил вертолет на базу.

Глава 5

Близился вечер, полетов в тот день больше не планировалось, поэтому капитан Кармазин пригласил меня в свою палатку и предложил, как он выразился, смыть с себя стронций.

– Тот, который снаружи, смоете под душем, – бросил он мне мочалку, – а тот который внутри, красным вином.

Надо ли говорить, что после напряженного дня попавший внутрь стронций мы смывали особенно тщательно и обильно. Дошло до того, что мы выпили на «ты» и стали обращаться друг к другу по имени.

Откуда-то взялась гитара, и осмелевший лейтенант Макеев запел. Какой же прекрасный оказался у него голос, нечто среднее между тенором и баритоном! Самое удивительное, пел он не популярную молодежную «попсу», а романсы: и «Утро туманное», и «Не искушай меня без нужды», и «Я помню чудное мгновенье».

Пашка трепетно перебирал струны, тщательно артикулировал и точно попадал в ноты.

– Ну, друг Макеев, тебе бы надо не в авиацию, а в консерваторию, – не удержался я от похвалы.

– А я там был, – как о чем-то само собой разумеющемся ответил тот и заиграл что-то испанское.

– Как это? – поперхнулся я. – Натворил что-то непотребное и тебя выгнали?

– Никто меня не выгонял Я сам ушел, – продолжал он перебирать струны.

– Не может быть, – не поверил я. – Первый раз слышу, чтобы из консерватории кто-нибудь ушел по собственному желанию.

– А что оставалось делать? Голос-то я потерял. Раньше у меня был приличный тенор, но после…

Тут Пашка всхлипнул, но быстро взял себя в руки.

– Помните Медного всадника? Так вот я попал почти в такое же наводнение. Осень, вода ледяная, а я бреду по пояс в невской воде и на руках несу самое дорогое – любимую девушку. Она и ног не замочила, а я простудился и потерял голос. Консерваторию пришлось бросить. А потом меня призвали в армию и направили в авиационное училище. Так я стал вертолетчиком. И очень этим доволен! – с нажимом закончил он.

– А… – открыл я было рот, но Григорий показал здоровенный кулак, и я умолк.

– А девушка, хотите спросить? – Павел взял какой-то сумасшедший аккорд. – Девушка стала довольно приличной скрипачкой и замужней дамой. Встречаться со мной она сочла неприличным. Господи! – как-то очень по-взрослому вздохнул он. – Как давно это было! Все это чепуха и чушь собачья. То, что за спиной, – не существует! Такой я придумал себе девиз, в соответствии с ним и живу. Но третьего дня со мной произошло нечто неожиданное: в местной газете я прочитал тронувшие меня стихи и буквально за час положил их на музыку. Хотите послушать?

Мы с готовностью кивнули, и Павел запел. Сначала там было что-то про природу, про прекрасный город Припять – это я забыл, но несколько строк, про пожар и про погибших ребят, запомнил…

А двадцать шестого, чуть дальше за полночь,

Такое случилось, что страшно сказать,

Взорвался реактор четвертого блока,

И город живой нужно срочно спасать.

В самом конце песня набирала такую силу, что звучала, как многоголосый реквием!

Мы вывезли город – шоферы, сержанты,

Никто не скулил, честно вынес свой крест.

Нальем по одной за героев пожарных,

За город родной и за сказочный лес.

Глава 6

Надо же так случиться, что, побывав над реактором, на следующий день я по иронии судьбы оказался под ним. То, что на территории АЭС работают шахтеры, мне было известно, но что именно делают и зачем, никто толком не знал. На эти вопросы ответил министр угольной промышленности тех лет Николай Сургай.

– Уже третьего мая первый шахтерский десант высадился в Чернобыле, – рассказывал Николай Сафонович. – Задачу перед нами поставили сверхсложную: из района третьего блока пробить штрек под фундамент четвертого, выбрать несколько тысяч кубометров грунта и расчистить нишу для сооружения фундамента для будущего саркофага или, как его называют, могильника, который закроет взорвавшийся реактор.

– Как я понял, штрек должен пройти под фундаментом третьего блока. Это не опасно?

– Не очень. Мы зарылись так глубоко, что обеспечили безопасность и зданию, и себе. Сначала вырыли большой котлован, и из него, с помощью проходческого щита, пошли вперед. Через неделю поставили первые тюбинги, а на сегодняшний день пройдено сто тридцать пять метров штрека и работы ведутся прямо под аварийным реактором. Больше того, треть подушки, так мы называем фундамент, уже готова. А ведь это очень сложное сооружение. Дело в том, что подушка – отнюдь не монолитная плита, а своеобразный холодильник. Как он устроен? Покажем. Как раз сейчас на работу едет очередная смена, так что приглашаю.

Такого я еще не видел, хотя в шахтах был не один десяток раз. Горняки одеты в ослепительно-белые костюмы, белые шапочки и даже респираторы тоже белые. По опыту знаю, что работающие здесь ликвидаторы не любят, когда к ним пристают с вопросами люди, не побывавшие вместе с ними в зоне, не оказавшиеся под одним огнем. Не удивляйтесь, этот фронтовой термин здесь в ходу, и в условиях Чернобыля вполне уместен: огонь в районе АЭС хоть и не свинцовый, но разит не менее беспощадно. Так что пока тряслись в облицованном свинцовыми плитами автобусе, я помалкивал…

Остановились во внутреннем дворе АЭС и дальше двинулись пешком. Миновали первый блок, второй, а вот и стена третьего. Все чаще встречаются дозиметристы, которые чуть ли не ежеминутно измеряют уровень радиации, здесь он на порядок выше, нежели за пределами зоны.

Дощатый трап ведет в глубокий котлован. А там невероятная суета. Размахивает ковшом экскаватор, с натугой упирается в отвал бульдозер, будто игрушку, поднимает огромное бетонное кольцо сверхмощный кран. Здесь же снуют десятки людей в белых костюмах. Все мокрые, потные, рубахи хоть выжимай.

– Поберегись! – раздался крик.

Я прижался к стене. А из штрека, казалось прямо на меня, летела вагонетка. Ее толкали два взмокших, перепачканных парня. С быстротой молнии они вывалили песок, бульдозер отгреб его в сторону, а экскаватор выбросил из котлована. На все ушло пять-шесть секунд, в течение которых ребята выпили по бутылке воды и снова нырнули в штрек. Я отклеился от стены, бросился за ними и тут же треснулся головой об какую-то перекладину. Когда погасли полетевшие из глаз искры, я наконец увидел, что штрек очень низкий и все люди ходят по нему, согнувшись в три погибели.

Не успел освоить этот метод передвижения, как снова раздался крик «Поберегись!», и я едва увернулся от летевшей прямо в мой лоб вагонетки. Только пролетела вагонетка, как, новое дело, пришлось вжиматься в стену, чтобы дать дорогу каким-то трубам, которые со скрежетом тащили по рельсам.

– Что это? – спросил я.

– Потом, – ответил Сергей Компанец, которому поручили быть моим проводником в этом царстве белых теней.

Но вот слабо освещенный штрек закончился, и мы оказались в просторной нише. Даже разогнуться можно.

– Где мы? – поинтересовался я.

– Прямо под аварийным реактором.

– Вы серьезно? – усомнился я.

– Серьезнее не бывает, – улыбнулся Сергей. – А что, страшновато?

– Если честно, да.

– Не волнуйтесь. Здесь чисто. До днища реактора несколько метров земли и вот эта бетонная плита.

– Та самая, которая является фундаментом всего здания? А вдруг не выдержит? Вдруг реактор провалится и всех нас раздавит?

– Если бы саркофаг, который будет весить сотни тысяч тонн, поставили на эту плиту, она, конечно бы, не выдержала, на такую тяжесть плита просто не рассчитана. Чтобы не случилось того, чего вы так опасаетесь, мы и делаем эту самую подушку. Вот она, прямо перед вами. Видите, она пронизана трубами, мы их называем регистрами. По этим трубам потечет жидкий аммиак, так что подушка будет и фундаментом, и холодильником. А охладить реактор – одна из главных задач.

Грохочет отбойный молоток, клацают лопаты, глухо тюкают топоры, вспыхивают огни сварки, постукивают на стыках колеса вагонеток… Дышать все труднее. Я тоже стал мокрый, а белый костюм заметно потемнел.

– Нормальное дело, – успокоил меня Сергей. – Это из-за отсутствия вентиляции.

– А почему ее нет?

– Чтобы вместе с воздухом не втащить сюда радиоактивную пыль. Работать, конечно, трудновато, поэтому смена у нас всего три часа.

– Больше не выдержать?

– Выдержать можно, но упадет производительность. А здесь дорога каждая минута и так же дорог каждый куб земли, поэтому мы работаем круглосуточно, без праздников и выходных.

– А почему сейчас в простое?

– Это не простой. Технология такая. Мы давно могли бы выгрести землю из-под плиты фундамента, но тогда она повиснет над пустотой и треснет, а то и переломится пополам. Чтобы этого не случилось, шахтеры делают заходки по шесть метров, а следом идут арматурщики, монтажники регистров и бетонщики. Как только соберут регистры и зальют бетоном выбранную нишу под самый потолок, шахтеры идут дальше. Поэтому проходческая техника у нас образца 1930 года: отбойный молоток, кирка, лопата и вагонетка.

– А не тяжело после кнопок и рычагов современного комбайна?

– Ничего. Шахтеры народ привычный. Мы можем и на кнопки нажимать, а если надо, возьмем лопату.

Этот разговор происходил прямо под центром реактора, там даже метка стояла, что-то вроде мишени. И вдруг у меня мелькнула авантюрно-дерзкая мысль!

– А можно попросить сувенир?

– Смотря какой.

– Уникальный.

– Что значит уникальный? Лопату – пожалуйста, вагонетку – нельзя, – хохотнул Сергей.

– Лопата – материальная ценность. А этот сувенир не будет стоить ни копейки.

– Тогда гребите его лопатой, – сострил Сергей.

– Мне нужна не лопата, а отбойный молоток. Всего на несколько секунд, – добавил я, заметив удивление в глазах Сергея. – Можно я отколю кусочек бетона и возьму горсть земли из-под центра взорвавшегося реактора? Ведь через полчаса от этой ниши не останется и следа, все будет залито бетоном, а у меня сохранится обломок старого фундамента, до которого никто и никогда не доберется.

– Идея, мягко говоря, странная, – озадаченно посмотрел на меня Сергей. – Но раз вы так хотите… К тому же сейчас этот сувенир не стоит ни гроша, зато лет через сто за ним будут гоняться коллекционеры со всего мира, и ваши потомки сказочно разбогатеют. Валяйте, – пожал он плечами. – Надеюсь, насквозь эту плиту вы не пробьете и до днища реактора не доберетесь.

Я схватил отбойный молоток – и через минуту кусок бетона и горсть земли, завернутые в мешковину, были у меня в кармане.

– А что, неплохой сувенир, – окончательно одобрил мой выбор Сергей. – Чтобы его заполучить, надо побывать под реактором. Так что этот кусок бетона будет чем-то вроде удостоверения, свидетельствующего о том, что вы побывали там, где мало кто был. Тем более, из москвичей, – почему-то добавил он.

Полтора часа провел я в этой необычной шахте, не выкатил ни одной вагонетки, не брал в руки лопату, но устал дьявольски. А каково ребятам!

Когда закончилась смена и мы выбрались наружу, я искренне пожал руки Виктору Мелкозерову, Владимиру Доронкину, Юрию Чукаеву и Валерию Комову. Эти парни приехали в Чернобыль из самых разных концов страны, они опытнейшие мастера своего дела, их с нетерпением ждут на родных шахтах, но они знают, сейчас они нужны здесь, на переднем крае борьбы за жизнь, поэтому работают, в лучшем смысле слова, по-стахановски.

– Вы не думайте, что попасть сюда так просто, – сказал на прощание Сергей. – На нашей шахте очередь. Так что ребята считают дни, когда я вернусь, чтобы заменить меня в этом штреке.

А потом я видел, как у шахтеров организовано, говоря официальным языком, моральное и материальное поощрение. Когда смена выбралась из штрека и все ребята помылись, переоделись и сытно пообедали, к ним пришел министр. Николай Сафонович, его заместители и начальники главков всегда рядом, их штаб в Чернобыле, там же они и живут. Надо ли говорить, как четко и оперативно решаются возникающие проблемы, если руководители в двадцати минутах езды от штрека, а если надо, спускаются под землю и решения принимают на месте.

Отличившихся, а отличились практически все, министр поздравил, вручил грамоты, ценные подарки, объявил, что всем причитается денежная премия и, пожимая руки, сказал, что каждый из них – кандидат на представление к знаку «Шахтерская слава». Надо было видеть, как до смерти уставшие шахтеры подтянулись и приободрились, ведь эта награда у горняков одна из самых почетных.

Глава 7

Прощаясь с шахтерами, я думал, что прощаюсь и с АЭС, но так случилось, что через несколько часов я снова оказался на атомной электростанции. Еще в день приезда в Чернобыль я обратил внимание на дорожную стрелку-указатель «Пионерлагерь „Сказочный“». Я знал, что там живут рабочие, инженеры и техники, обслуживающие АЭС, хотел с ними познакомиться, но дел было так много, что эту поездку отложил на потом.

И вот это «потом» наконец-то наступило… Ухоженная территория, напоенный хвойным ароматом воздух, неторопливо прогуливающиеся люди. Даже не верится, что в получасе езды отсюда исторгающий смерть реактор, что случилась беда, так или иначе затронувшая миллионы людей.

На самом видном месте – доска объявлений. Коротенькие записки, кто-то кого-то ищет, сообщает, где он сам. Так получилось, что во время эвакуации из Припяти не все смогли сообщить свои новые адреса: кто-то был на работе, кто-то в отпуске или в командировке. И вот теперь люди ищут друг друга.

А рядом с записками письма. Одни предлагают материальную помощь, другие – жилье на лето, третьи предлагают свои услуги в ликвидации последствий аварии. Ветеран войны из Таджикистана Аронкул Химкулов пишет, что выслал деньги и просит их получить в почтовом отделении Чернобыля. Девятилетний ленинградец Гена Варазин неровно, но от души, нацарапал всего две сточки: «Я еще маленький и ничем не могу помочь. Зато на даче у нас просторно. Приезжайте к нам на лето!» Одна юная одесситка просит принять ее на работу телефонисткой. «Ведь без связи не обойтись!» – восклицает она.

Жители Челябинска, Барнаула, Сочи и многих других городов предлагают свои квартиры, дачи, садовые участки. Молодой человек из литовского города Снечкуса, подписавшийся только именем Юрис, совсем краток: «У меня первая группа крови, резус-фактор отрицательный. Хочу помочь хотя бы этим».

А потом я встретился с собиравшимися на работу атомщиками, которые обслуживают реактор первого блока. Я думал, что придется долго уговаривать, чтобы взяли меня с собой, но вопрос решился мгновенно.

– Садись, – пригласили меня в автобус. – Только потом не говори, что привезли тебя силой.

Я хотел понимающе бодро улыбнуться, но улыбка получилась какой-то натянутой, а перед самой ступенькой я вдруг споткнулся.

– Плохая примета, – односложно бросил кто-то.

– Хуже не бывает, – подхватил водитель. – Или на гвоздь наедем, или откажут тормоза и врежемся прямо в четвертый блок.

– Я тебе врежусь! – начальственно пробасил человек с заднего сиденья. – Так врежу, что проглотишь респиратор! Шутники хреновы, – продолжал он более миролюбиво. – Забыли, как двадцать шестого драпали чуть ли не до самого Киева и как потели, когда заставили выйти на работу? То-то же… Теперь-то, конечно, привыкли, а первый день дался непросто, – обернулся он ко мне. – Представляете, нам надо было обслуживать точно такой же реактор, какой только что взорвался. А ну, как и наш? И что тогда? Одно дело, когда не знаешь, что сидишь на пороховой бочке, и совсем другое, когда залезаешь на нее сознательно.

Тем временем облицованный свинцом автобус на всех парах несся по уже знакомой дороге. Миновали порыжевший от выбросов лес, проскочили по мосту, а вот и административно-бытовой корпус. Знакомая проходная – и через несколько минут я оказался в просторном, светлом зале, где размещен центральный щит управления. Картину я увидел, прямо скажем, необычную. Один парень, обливаясь потом, что есть духу крутил педали велотренажера, а другой из последних сил подтягивался на перекладине.

– Ну и ну, – удивился я. – Это что же, производственная гимнастика?

– Ага, – кивнул велосипедист.

– В нашем деле без спорта нельзя, – переводя дыхание, подхватил гимнаст. – Сидишь целый день в кресле и не сводишь глаз с датчиков и стрелок. И растолстеть можно, и внимание ослабевает. Вот мы и установили тренажеры.

Начальник смены Владимир Игнатенко начал было с карандашом в руках отвечать на мои вопросы, что здесь и где расположено, как работает реактор, что показывают многочисленные стрелки, а потом вдруг отбросил карандаш и резко встал.

– Лучше один раз увидеть, чем семь услышать. Так? Пойдемте к реактору, и я все покажу на месте. Он точно такой же, как и четвертый, только установлен несколько иначе.

Длинные коридоры, извилистые переходы, крутые лестницы, массивные стальные двери, узкий трап, ведущий куда-то вниз, и вот мы в огромном, пустом зале. Совершенно пустом, если не считать какой-то диковинной машины, упирающейся в самый потолок. Оказывается, это разгрузочно-загрузочная машина, с помощью которой, причем управляя ею дистанционно, с безопасного расстояния и из безопасного места, загружают реактор топливом.

Я обратил внимание на длинные-предлинные стержни, которые висят вдоль стен – это и есть то самое топливо. Правильное название этих стержней – тепловыделяющие сборки, или, попросту, тэвээски.

Вокруг стерильная чистота, ничего лишнего и ничего таинственного, вызывающего восхищенный трепет.

Потом мы долго ходили по наборно-многоцветной крыше реактора, и Владимир Михайлович терпеливо объяснял, что какой квадрат означает и почему он выкрашен в тот или иной цвет. В общем-то, ничего сложного, даже гуманитарию понятно, что к чему. Но когда я спросил увлеченно читающего лекцию специалиста, что же произошло с реактором четвертого блока, почему он вдруг взбунтовался, Владимир Михайлович сразу помрачнел.

– Разбираемся… Проблема в том, что в помещение четвертого блока невозможно войти, излучение там настолько сильное, что человек не выдержит и минуты. Но когда реактор утихомирится, мы обязательно разберемся! Ведь запущен он был в декабре 1984-го, почти полтора года работал как часы…

И вдруг Владимир Михайлович что есть силы топнул по крыше реактора, и его голос зазвенел:

– Эта чертова кастрюля унесла не один десяток жизней наших товарищей. Какие это были люди! Если б вы знали, какие это были люди и какие классные специалисты! Видимо, атомная энергетика – еще не до конца прочитанная книга, ее надо читать и читать. А за науку приходится платить, к сожалению, иногда и жизнью. Одно могу сказать, если бы ни самопожертвование операторов, инженеров и техников, сделавших все, что от них зависело и заплативших за это своей жизнью, размеры бедствия были бы гораздо больше.

Потом мы побывали у щита управления вторым блоком и даже третьим, он так близко от четвертого, что находиться долго там не рекомендуется. Когда Владимир Михайлович взглянул на дозиметр и сказал, что пора уходить, я буквально взмолился.

– Минутку, – попросил я, – всего одну минутку.

– Зачем? Вы же все видели.

– Хочу потрогать стену.

– Какую еще стену? – не понял он.

– Ту самую, которая отделяет третий блок от четвертого. Ведь это же стена жизни. Вернее, стена, которая отделяет смерть, поселившуюся там, судя по всему, надолго.

Владимир Михайлович как-то особенно внимательно заглянул мне в глаза, подумал и резко схватил за руку.

– Я вас понял. Одобряю. Пошли! Только быстро.

Стена была теплая и, как мне показалось, тоньше папиросной бумаги. С той стороны – смерть, неотвратимая, беспощадная, мучительная смерть. А с этой – жизнь, жизнь в самом высоком смысле этого слова. Но ведь она состоит из многих и многих жизней самых обыкновенных людей, тех, что оставили свои очаги, дома, семьи и вступили в схватку со смертью. Так или иначе, но они ее победят! А мы этих людей назовем героями, ведь за наше право жить они заплатили своими молодыми жизнями.

Глава 8

– Дежурный наряд для несения службы в Припятском городском отделе внутренних дел построен, – доложил капитан милиции Стоцкий.

– Состав наряда? – уточнил командир.

– Лейтенант Яковлев – дозиметрист, старшина Киричек – постовой, рядовой Дубилей – водитель бронетранспортера, капитан Стоцкий – старший наряда.

– Одежду, обувь, мегафон, аптечку, респираторы, запас горючего – все проверили?

– Так точно.

– Тогда счастливо… Повнимательнее там, особенно у пристани и на улице Дружбы народов. Без дозиметриста – ни шагу!

– Есть. В машину! – скомандовал капитан.

Когда бэтээр набрал скорость и понесся как гоночный автомобиль, капитан спросил:

– Кто-нибудь в Припяти бывал?

Оказалось, что никто, кроме дозиметриста.

– У меня там семь контрольных точек, – сказал он. – Уровень радиации не везде одинаковый, на Спортивной меньше, а на улице Дружбы народов гораздо больше.

– Почему?

– Тут и близость к АЭС, и степень выброса, и интенсивность дезактивации – причин много, в том числе и не до конца понятных.

– Внимание, последний КПП, – заметил капитан. – Теперь мы одни, впереди – ни души.

Поворот, крутой подъем, мост…

– Здесь нажми, – бросил дозиметрист водителю, – а то стрелка понеслась вправо. На мосту и сразу за мостом большой выброс радиоактивной дряни.

– Задраить люк! – приказал капитан.

Да, выброс здесь действительно серьезный, стрелка дозиметра уперлась в последнее деление, и прибор зашкалило. Минута неимоверной тряски – и стрелка поползла влево. Визг тормозов, резкий разворот, и бэтээр остановился около здания Припятского горотдела милиции.

Мы выпрыгнули на асфальт, размяли ноги и вошли в помещение дежурной части. Чистота, порядок, ни разбросанных бумаг, ни опрокинутых стульев, иначе говоря, никаких следов торопливой эвакуации или панического бегства. На стене рельефная карта города и его цифровая характеристика. Территория – 5,7 кв. км, население – 45 тыс. человек, улиц – 11, их общая протяженность – 12 км, сберкасс – 3, ресторанов, баров, кафе – 10, домов культуры, кинотеатров, танцплощадок – 3, общежитий – 23, медвытрезвителей – 2.

Цифровая характеристика города, безусловно, могла бы быть полнее, но, как я понял, это те цифры, которые милицию интересуют прежде всего.

В вестибюле – цветные фотографии участковых инспекторов, которые отвечают за те или иные объекты. Многие из них сейчас в госпиталях.

– Я готов, – доложил дозиметрист. – Вперед?

– Вперед!

Мы вышли на улицу Леси Украинки и не спеша двинулись по странновато искрящемуся асфальту. Сзади потихоньку катил бэтээр.

– Зачем? – поинтересовался я.

– Чтобы было куда бежать, если наткнемся на сильно зараженный участок, – ответил капитан.

– Вы серьезно?

– Абсолютно! Поправьте респиратор и, что бы ни случилось, не вздумайте снимать. Это приказ!

Чисто вымытая, с зелеными газонами и раскидистыми деревьями улица вела к лесу. Он здесь тоже порыжевший, значит, как здесь говорят, грязный. У светофора повернули на проспект Строителей.

– Секундочку, – попросил я, останавливаясь на перекрестке.

– Что случилось?

– Хочу сфотографировать светофор.

– Вы что, никогда не видели светофора? – съязвил капитан.

– Такого не видел не только я, такого не видел никто.

– И что же в нем особенного?

– Вы только посмотрите на эту странную картину: ни одной машины, ни одного пешехода, а он исправно переключается с зеленого на желтый, а потом на красный. Как он работает? Город-то обесточен. И кому дает дорогу, кого просит задержаться?

Несколько недель спустя, когда я уже был в Москве и проходил углубленный медосмотр, врач поинтересовался, вижу ли я сны, и если да, то какие?

– Меня преследует светофор, – честно признался я. – Причем неисправный.

– Что значит, неисправный?

– Каждую ночь он вспыхивает в голове, но почему-то без зеленого глаза. Он все время предупреждает и запрещает, предупреждает и запрещает… К чему бы это?

– К тому, что надо лечиться, – вздохнул врач.

Месяца через два светофор погас, так и не пытаясь зажечь на моем пути зеленый свет. Но это было позже, значительно позже… А пока что мы шли по проспекту Строителей и любовались недавними новостройками: одна сторона проспекта уже застроена, а на другой – котлованы, стены в три-четыре этажа, замершие краны, брошенные бульдозеры.

Идем дальше. Проверяем, насколько надежно заколочены подъезды, смотрим, нет ли выбитых окон. Есть! Два окна на четвертом этаже. Но они не выбиты, а просто распахнуты. Беззаботно полощутся занавески в веселый горошек, на балконе после стирки развевается детская маечка. А по соседству, вне всяких сомнений, жил рыбак: вся лоджия увешана вяленым судаком.

– Стоп! – поднял руку дозиметрист. – Здесь моя точка. Надо произвести замер.

Он тщательно измерил уровень радиации на асфальте, на земле и даже в метре от нее. Разница большая, на земле уровень радиации гораздо выше.

– Порядок, – удовлетворенно вздохнул дозиметрист. – Сегодня на несколько делений меньше, чем два дня назад.

На улице Героев Сталинграда всполошился старшина Киричек.

– Открыта дверь почтового отделения!

Действительно, наружная дверь нараспашку, но внутренняя заперта надежно.

– А как со сберкассами, банками, ювелирными магазинами? – поинтересовался я. – Не было желающих их посетить, пока на весь город три милиционера?

– Не было. А если и были, то до Припяти не добрались. Вы в угрозыске спросите, там наши коллеги работают днем и ночью, а раз работают так напряженно, значит, дел немало.

Около торгового центра дозиметрист снова достал свои приборы, и снова на асфальте одно, а на газоне совсем другое.

– Почему? – спросил я.

– С асфальта радиоактивную пыль смыли, а на земле и в траве ее видимо-невидимо. Сейчас проведем эксперимент, – оживился лейтенант. – Коля, лопату! – попросил он. – Итак, измеряем уровень радиации на газоне. Засекли? Теперь вместе с травой снимаем верхний слой земли. Много не надо, сантиметров пятнадцать, не больше… Так, хорошо. Смотрим на прибор. Ну что скажете? В десять раз меньше! – победно воскликнул дозиметрист.

– И что из этого следует? – не понял я.

– А то, что бороться с радиацией можно, и город мы очистим, снимем верхний слой земли – и все дела!

На просторной площади наше внимание привлек сиротливо стоящий «запорожец».

– Может, угоним и покатаемся по городу? – с показной серьезностью предложил старшина.

– Ага, и прямо на нем в госпиталь, – мгновенно отреагировал лейтенант и засунул в открытое окно свой дозиметр. – Видишь, что там творится? «Запорожец» буквально набит радиоактивной пылью.

– Тогда угонять не будем, – передумал старшина. – Повезло мужику, вернется, а машина на месте.

– Вернется, – вздохнул капитан. – Когда-то он вернется? Вот что, хлопцы, – деловито продолжал он, – давайте-ка проверим пару квартир. Тебе, я думаю, будет интересно, – обратился он к дозиметристу. – Если такая чертовщина в машине, то что же тогда творится в квартирах?! Окна-то во многих открыты…

– Отличная мысль. Я готов!

– Я, конечно, тоже готов, – ворчливо заметил старшина. – Только как бывший участковый я против того, чтобы взламывать двери. Войдем только в те квартиры, двери которых открыты.

– Вот что значит участковый с Доски почета! – хохотнул капитан. – Он всегда стоит на страже интересов трудящихся своего района.

Как оказалось, незакрытых дверей в Припяти много, ведь эвакуация проходила в бешеном темпе, и свои жилища люди покидали торопливо.

В одной квартире посреди большой комнаты мы увидели накрытый стол: вина, коньяки, изъеденная плесенью ветчина, засохший пирог, расплывшийся торт. В другой – полная ванна белья: замочить его хозяйка замочила, а постирать не успела. В третьей, как видно, танцевали, на проигрывателе стоит пластинка с замершей где-то посередине иглой.

И что самое ужасное, во всех квартирах жуткая вонь. Мы не сразу поняли ее происхождение, и лишь когда заглянули в холодильник, все стало ясно. Город давно обесточен, холодильники не работают, а мясо, масло, рыба и тому подобное были практически в каждом холодильнике. Продукты испортились, завелись какие-то мерзкие черви – и все это источало ту самую вонь.

– Ну что, чего ты там намерял? – поинтересовался капитан, когда мы, зажимая носы, вышли на улицу.

– Как ни странно, ничего страшного, – не без доли удивления ответил дозиметрист. – В квартирах уровень радиации гораздо ниже, чем на улице, причем даже в тех, где открыты окна. Это очень интересно, и я сегодня же доложу об этом специалистам из НИИ. А теперь – к причалу! – заторопился он. – Там у меня самая интересная точка.

Как оказалось, причал чуть ли не в двух шагах. Но когда мы сделали эти шаги, стрелка дозиметра стремительно двинулась вправо.

– Назад! – воскликнул лейтенант.

– Две минуты, – попросил я. – Всего две. Сбегаю на пристань – и обратно. Всего один снимок.

– Валяй! – разрешил капитан. – Но только мигом, одна нога здесь, другая там. И наоборот.

У меня сто двадцать секунд, до причала тридцать метров, а я не могу сделать ни шага. Время шло, а я стоял. Стоял и не мог проглотить застрявший в горле комок. Стыдно в этом признаться, но я ничего не мог с собой поделать. А виной тому красная детская коляска. Совсем маленькая, та, в которой ребят возят сидя.

Площадь перед причалом, обвалованные берега, дебаркадер с надписью «Припять» и в самом дальнем углу – крохотная детская коляска. Я представил, как торопились в день эвакуации люди, какая здесь была давка. Кто-то тащит чемодан, кто-то узел с одеждой, а молодая мать захватила лишь самое дорогое – ребенка. Она никак не может скатить по сходням коляску, вещь-то нужная, ребенок уже подрос, на руках не натаскаешься. Но не пробиться! Тогда мать выхватывает ребенка, прижимает его к груди и вдавливается в толпу. А никому не нужная коляска катится в сторону.

Долго ей здесь стоять, очень долго… Вот ведь беда-то какая! Как больно она хлестнула по людям. Сорок пять тысяч жителей были эвакуированы из Припяти, люди уезжали, не взяв с собой самого необходимого, ведь им сказали, что они уезжают всего на три дня. Многие остались без денег, без документов, без смены белья, без теплой одежды.

Три дня превратились сначала в три недели, потом в месяц и не исключено, что превратятся в годы. Но вот что характерно, никто не брюзжит, не ворчит, не закатывает истерик. Люди понимают, – случилась беда, и переносят ее достойно. Правда, не все. Я знаю имена дезертиров и трусов, которые драпали из города, набив служебные машины гарнитурами, продуктами и барахлом. Их разыскивали по всей стране, потому что они забивались в самые темные норы, но находили и наказывали по всей строгости закона.

Находились мерзавцы и похлеще дезертиров. Откуда-то из глубин преступной мути всплыли выродки, которые на всеобщей беде пытались нажиться. Вот факты, проверенные, запротоколированные факты, которые сообщил начальник отдела УБХСС МВД Украины подполковник милиции Николай Красножон, с ним я встречался незадолго до поездки в Припять.

– На складах, базах и в магазинах Припяти товаров лежит на многие миллионы рублей. Все это можно было вывезти, но возникли непредвиденные трудности, так как материально ответственные лица исчезли из города и разбежались по всей стране, многих до сих пор не можем найти. Немало работы у милиции и в местах расселения эвакуированных из Припяти людей, там тоже нашлись хапуги и проныры, пытавшиеся сколотить капитал на постигшем людей несчастье. Например, руководители Иванковского молочного комбината припрятали двадцать пять ящиков масла, а в продаже его нет. В кафе «Кринички» обнаружено излишков продовольствия на несколько тысяч рублей, а людям нечего есть. В Бородянском и Иванковском районах была попытка хищения двухсот тонн бензина, а машины простаивают из-за недостатка горючего.

– И что дальше? Какова судьба этих отморозков? Их задержали?

– Конечно, задержали. Их дела уже в суде и, думаю, они получат по заслугам.

– А что это за история с прохиндеями, которые торговали гуманитарной помощью? Об этом ходит немало слухов.

– Были и такие, – хрустнул сломанным карандашом подполковник. – В Бородянском районе мы буквально за руку схватили продавца, который должен был бесплатно раздавать эвакуированным людям трусы, майки и рубашки, а он ими торговал. Такой же случай был в Страхолесье. Буфетчик получил тысячу банок консервов, чтобы раздать людям, а он их продавал. Нашлись деляги, которые припрятывали муку, чтобы продавать ее по завышенным ценам, а в селах не из чего печь хлеб. По этим фактам тоже возбуждены уголовные дела.

– Не сидят без дела и работники угрозыска, – подключился к беседе полковник милиции Виталий Гора. – Дело в том, что появились гастролеры, которые пытаются проникнуть в нашу округу из других областей. Неохраняемые магазины, квартиры, склады – все это привлекает наиболее рисковых представителей воровского мира. Мы их перехватываем на въезде в зону, и до Припяти и Чернобыля стараемся не допустить. Но, судя по тому, что случаи воровства, грабежа и даже изнасилований зафиксированы, сеть, которую мы поставили, с дырками.

– Говорят, что было немало случаев мародерства, а милиция, задерживая преступников, расстреливала их на месте.

– Нелепейший слух! Со всей ответственностью заявляю, что сотрудники милиции ни в кого не стреляли. А слух родился, скорее всего, вот почему. Время от времени жители эвакуированных сел, минуя КПП, пробираются в свои дома, то огород прополоть, то из погреба что-нибудь достать. Возится он потихоньку в огороде, а тут вдруг стрельба, да такая, что селянин со всех ног удирает в лес. Соседям, само собой, рассказывает, что видел людей с ружьями в руках. Людей с ружьями он видел, но не более того. А эти люди – охотники. Дело в том, что мы были вынуждены обратиться в общество охотников, чтобы прислали снайперов для отстрела одичавших собак, сбиваясь в стаи, они стали очень опасны.

Я вспомнил эти беседы, шагая по улицам Припяти, на первый взгляд, совершенно беззащитным. Но это только на первый взгляд, на самом деле эвакуированные жители города могут быть спокойны – эта беззащитность кажущаяся, так как город находится под надежной охраной.

Закончив обход нескольких улиц и произведя контрольные замеры радиоактивности, наша группа вернулась в здание горотдела. Вроде бы ничего особенного не делали, а устали неимоверно. Старшина достал из бэтээра термос с крепко заваренным чаем, и мы с удовольствием растянулись в пустующих креслах.

– Скажите, капитан, – потягивая отдающий мятой чай, спросил я, – а где хозяева этого дома? Где люди, которые здесь служили?

– Одни в госпиталях, другие в Полесске, третьи там, откуда не возвращаются, – печально вздохнув, ответил капитан Стоцкий, – ведь сотрудники милиции уходили из города последними. Когда колонна автобусов скрылась за мостом, они проверили квартиры, пляжи и близлежащий лес, потом опечатали магазины, сберкассы и банки, а на это, как вы понимаете, ушло много времени. Короче говоря, кое-кто получил серьезные дозы радиации. А те, кто здоровы, находятся в Полесске, там размещен своеобразный филиал Припятского горотдела милиции.

А вскоре, как раз к тому моменту, когда опустел термос, приехала смена. Наш наряд город сдал, другой – принял. Мы нырнули в бэтээр и помчались в Чернобыль. Все изрядно устали, намяли ноги, хотелось побыстрее принять душ и переодеться, но у моста дозиметрист, вместо ожидаемого «Нажми!», коротко бросил.

– Стоп!

Я заметил, как ошалело помчалась стрелка дозиметра вправо, крикнул: «Куда?», но лейтенант Яковлев уже выскочил из бронетранспортера.

– Здесь редко измеряют, – спокойно сказал он, – а ездят часто… Ну вот, так я и думал, – удовлетворенно заметил лейтенант, следя за бегом стрелки. – Общий фон – куда ни шло, а по земле лучше не ходить. Придется верхний слой снимать. А теперь нажми! – бросил он водителю, влезая в бэтээр.

И – все! Удивительное дело, ведь лейтенанту Яковлеву никто не приказывал выпрыгивать из бронетранспортера, да еще в том месте, которое все стараются проскочить побыстрее. Никто не требовал замера уровня радиации на земле, а между тем все знают, что выброс здесь такой мощный, что лес около дороги пришлось вырубить, так как он тоже стал опасным. Лейтенант Яковлев сам себе приказал проверить очевидную истину: раз земля заражена сильно, значит, надо убрать верхний слой.

Часа через полтора я слышал, как это предложение лейтенанта обсуждалось руководством. Думаю, что теперь дорога на Припять станет безопаснее.

Глава 9

А моя дорога лежала в Полесск. Пока что Припятский городской отдел милиции размещен в школе. Одни классы переоборудованы в спальни, другие – в лаборатории, третьи – в служебные кабинеты. Вначале я встретился с заместителем начальника Припятского горотдела капитаном Стельмахом. Наша беседа проходила в одном из таких классов под пристальным оком Ушинского, Макаренко и Сухомлинского. Капитан вымотан до предела, лицо черное, глаза красные, губы в трещинах.

– Трудновато? – посочувствовал я.

– Ничего, выдюжим. Быстрее бы личный состав собрать. Многие еще лечатся. Как ни странно, довольно много добровольцев, заявления идут со всей Украины. Но мы хотим сохранить костяк горотдела. И название! – повысил он голос. – Ведь из боя мы вышли с честью.

– Как же все это случилось? – осторожно спросил я, понимая, что вспоминать пережитое – дело непростое.

– Как? – переспросил Анатолий Петрович и устремил взгляд куда-то за окно, за лес, к родной Припяти. Ему, выпускнику Киевского политехнического института, работнику АЭС, а потом сотруднику милиции, эти воспоминания особенно трудны. – Той ночью многие из нас были на дежурстве, – заметно волнуясь, начал он. – А через пятнадцать минут после взрыва подняли по тревоге и тех, кто был дома. Пожарные тут же умчались тушить огонь, умчались – и не вернулись. Какие это были ребята! – сжал он виски. – Мы подозревали, что взрыв на АЭС – это необычный взрыв, а когда по улицам забегали дозиметристы, все стало ясно.

Решения об эвакуации еще не было, но мы чувствовали, что оно будет, и начали готовить личный состав. Прежде всего выставили усиленные наряды ГАИ, чтобы никого не пропускать в город. Как потом оказалось, наши люди стояли в самых опасных местах, у поворота с трассы на АЭС и у моста. Довольно быстро их стало пошатывать, усилилось сердцебиение, кружилась голова. Чтобы хоть как-то им помочь, мы чуть было не сделали глупость – выдали противогазы. Представляете, какая поднялась бы в городе паника, если бы среди ничего не подозревающих жителей появились милиционеры в противогазах?! Слава богу, ребята сами сообразили, что к чему, и ни один из них противогаза не надел.

Когда ничего не знаешь и ходишь по улицам незащищенным – это одно, а когда все знаешь, имеешь средство защиты и сознательно отказываешься им воспользоваться – это совсем другое. Золотые у нас ребята, в те трудные часы не дрогнул ни один!

Колоссальным испытанием была организация эвакуации. Оповестить всех жильцов, обойти квартиры, не забыть купальщиков, рыбаков и грибников, успокоить женщин и детей, уговорить стариков, которые не хотели трогаться с места – были и такие, что запирались и не открывали двери, разработать безопасные и в то же время скоростные маршруты движения – все это легло на плечи милиции.

Когда скрылся последний автобус, мы еще раз обшарили город, убедились, что он пуст, и поняли, что настал наш черед. Дело прошлое, но уезжали со слезами на глазах. Уже на выезде из города, когда позади остался последний дом, мне вдруг ударило в голову, что я не проверил своих сотрудников по списку. Начал проверять – и чуть было не шлепнулся в обморок! Одного человека не хватает. Мы потеряли Шундика, старшину Шундика. Кинулись к нему домой – закрыто. В горотдел – пусто.

И вдруг с заднего двора горотдела донесся собачий лай. Прибежали – и не поверили своим глазам. В вольерах у нас было двенадцать служебно-розыскных собак, в том числе и Вега старшины Шундика. Глядим, а Иван моет, чистит и скоблит собак.

– Ты что, рехнулся? – заорали мы на него. – Дорога каждая минута, а ты с собаками. Что ты там делаешь?

– Дезактивирую, – продолжая свое дело, ответил он. – Собак надо вывезти.

До собак ли тут, подумал я, но когда увидел его глаза, понял, что лучше не возражать. Когда грузили собак, я заметил, что Вега еле шла. Иван взял ее на руки – мокрую, скулящую, протиснулся в автобус, взгромоздился на сиденье, но Вегу с рук так и не спустил…

– Потом я попал в госпиталь, – открывая бутылку нарзана, закончил капитан.

– А Вега? Что с Вегой? Что с Иваном?

Капитан Стельмах отвернулся, довольно долго смотрел на стену, а потом сказал, скучно сказал и как-то вымученно.

– С Иваном все в порядке. Он только что из госпиталя.

Про Вегу капитан не сказал ни слова.

– Иван во дворе. Вон он, на скамеечке, – кивнул за окно Стельмах.

Я вышел во двор. Кто-то чистит мотоцикл, кто-то моет машину, кто-то возится в моторе – все что-то делают, все при деле, лишь один старшина Шундик отрешенно сидел под деревом. Он явно не знал, куда деть свои жилистые, крестьянские руки: то засовывал их под себя, то клал на колени, то пристально разглядывал царапины и ссадины.

– Здровеньки булы, – поприветствовал я его по-украински, надеясь вызвать улыбку.

– Булы, – вздохнул он и продолжал по-русски: – Все мы были когда-то здоровы.

– А что, теперь есть проблемы? Я слышал, вы только что из госпиталя. Что там сказали?

– Раз отпустили, значит, буду жить.

– А как идет служба?

– Нормально. Хожу, езжу, патрулирую.

– Вместе с Вегой?

Иван вздрогнул, а лицо передернула гримаса боли! Но он взял себя в руки.

– Нет Веги, – каким-то серым голосом сказал он.

– Как это, нет? – не понял я. – Вы же ее вынесли.

– Вынес. И других собак вывез.

– Ну! И что дальше?

– А дальше… Дальше врачи вынесли приговор. Обречена была Вега! – сорвался на крик Иван. – Пока мы бегали по кустам да искали грибников и рыбаков, она нахваталась этих чертовых рентген. Я-то что, помылся, переоделся – и как огурчик. А шкуру-то не снимешь. Мыл я ее, мыл, все порошки извел, чистая вроде собака, а поднесешь дозиметр – зашкаливает. Шататься она стала. И нюх потеряла. Идет-идет, а потом вдруг заспотыкается, закрутится на месте, сядет да как завоет, что, мол, со мной такое? Всю душу выворачивает!

Стесняясь набежавших слез, Иван вскочил со скамейки, подбежал к парню, который мыл машину, выхватил у него шланг и окатил голову холодной водой.

– У вас закурить не найдется? – хлопая себя по карманам, подошел он к скамейке.

– Не курю, – виновато развел я руками.

– Господи, я же тоже бросил, – хлопнул он себя по лбу. – Уже два года, как бросил. Вега помогла, она от дыма чихала, причем как-то уморительно и сериями раз по двадцать. Ребята заливаются от хохота, другие собаки воют как над покойником, а мне ее стало жалко. Все, сказал я себе, выбирай: или курево, или собака. Я выбрал собаку и больше не курил.

– Вы сказали, что Вега стала шататься и потеряла нюх, – вернул я Ивана на землю.

– Потеряла. Все потеряла… Врач говорит, не мучай ты ни себя, ни собаку, сделаю, дескать, ей укольчик – и все дела. Но я не дал и послал его куда подальше вместе с его укольчиком. Опять мыл, скоблил – не помогает. Тогда я решил ее постричь, наголо. Но не успел, меня забрали в госпиталь. А вернулся – Веги и след простыл. Я туда-сюда, расспрашиваю встречных и поперечных, не видели ли, мол, мою Вегу – никто ничего не знает. Эх! – ударил он себя по колену. – Час назад сказали, что Вегу усыпили. Других собак – тоже, чтобы не страдали. А машинку я достал, электрическую. Если бы чуть раньше, глядишь, постриг бы Вегу – и она бы жила…Как же теперь быть-то, а? – как-то по-детски всхлипнул Иван.

Я молчал… Да и что я мог ему сказать? Я прекрасно понимал состояние Ивана, ведь собака для настоящего проводника – это не просто животное, это друг, это ребенок, это существо, преданность и верность которого не знает границ. Сколько вложено в такую собаку сил, терпения и ума! А сколько жертв пришлось принести! Пустяк вроде бы – покормить. Но ведь ни от кого другого, кроме хозяина, она ничего не возьмет. Так что где бы ты ни был – в отпуске, командировке, на собственной свадьбе или похоронах друга, а два раза в день явись с бачком каши.

Опускался вечер. Стихла возня во дворе школы. Тихо переговаривались струны гитары, и так же тихо хриплые мужские голоса бережно несли песню. Эту песню о прекрасном юном городе, о городе науки и любви, о городе, который всю жизнь будет сниться по ночам, сочинили три сотрудника милиции, и она стала своеобразным гимном всех, кто хотя бы один день жил в Припяти.

Тебя мы всегда беззаветно любили,

Как первенца сильного, наша ЧАЭС,

Навеки с тобой, губы сладко твердили,

Наш город родной, наша речка и лес.

А двадцать шестого, чуть дальше за полночь

Такое случилось, что страшно сказать,

Взорвался реактор четвертого блока

И город живой нужно срочно спасать.

Сержант, здесь твой пост,

Будь геройски спокоен,

Ребенка возьми, помоги той жене,

Чей муж по колено в горящем гудроне

Брандспойт еле держит в смертельном огне.

А в самом конце песня набирала силу. Последнюю строфу пели как клятву!

Стряхну я с погон этот стронций смертельный

И вспомню тебя, дорогая моя.

Начнем все сначала, как с первого вздоха

Как с первого колышка, Припять моя!

Я хотел было сказать, что эта песня мне знакома, что сочинил ее летчик, что зовут его Павел Макеев. Но потом подумал, что слова этой песни хорошо известны, они были опубликованы в местной газете. А мелодия – не та, что сочинил лейтенант Макеев, а совсем другая. Ничего удивительного, если где-то в другом месте ее запоют на какую-нибудь популярную мелодию, вроде песни о трех танкистах.

Такая вот песня… Бесхитростные, простые слова, но сколько в них силы, правды и любви. В который раз убеждаешься в правоте фронтовиков: без многого можно обойтись на поле боя, но не без песни. Чуть свободная минутка, чуть отмякла душа – и сердце просит песни.

А на следующий день я узнал, что в Полесском райотделе милиции есть три служебных собаки, хозяева которых в госпиталях. Как ни пытались передать их другим проводникам, ничего не получалось – чужих собаки к себе не подпускали. У меня родилась идея познакомить с ними Ивана, чем черт не шутит, а вдруг он подберет ключик к одной из собак. Ивану я ничего не сказал, и он не знал, зачем я пригласил его в Полесск. Лишь когда подошли к вольерам, я, как бы между прочим, бросил, что здесь находятся три собаки, с которыми никто не может установить контакт. А интересы службы требуют, чтобы псы не прохлаждались в вольерах, а работали на земле.

Иван напрягся! Он-то знал, что это глубокое заблуждение, будто человек выбирает собаку, чаще бывает наоборот, или собака на всю жизнь выбирает себе хозяина, или ничего путного из их псевдодружбы не получится.

Два здоровенных кобеля, роняя с клыков пену, бросились на сетку, едва Иван подошел к дверце. Он пытался поговорить, подкормить – в ответ лишь грозный лай и злобный хрип. Так же злобно вела себя и Пальма, но ее выдавал хвост, лаять-то она лаяла, но при этом не стегала себя по бокам, а извинительно виляла хвостом. Надоело ей, видно, взаперти, да и без хозяина, без настоящего дела, когда стрелой летишь по следу, что за жизнь?!

Рядом висел поводок. Иван на секунду зажмурился, решительно открыл дверцу и пристегнул поводок к ошейнику. Мгновение! Но как чувствуют его собаки, враг пришел, охотник пообщаться или хозяин. Пальма замерла и взъерошила загривок! Стройная, легкая, прекрасного черно-серого окраса, она без труда могла взлететь на грудь, а там недалеко и до горла, но раздался строгий голос: «Рядом!».

Пальма все поняла – это хозяин. Она послушно выскочила из вольера и с визгом начала носиться на длинном поводке – уж очень засиделась в тесном закутке.

Иван дал ей побегать, проверил реакцию на команды: «Голос! Ко мне! Сидеть!» – и устало опустился на траву. Он еще не верил в удачу, не верил, что жизнь повернулась к нему светлой стороной, но в глазах уже загорелся азартный огонек, опущенные плечи распрямились, а руки привычно крепко сжимали поводок. Уголком глаза он все время следил за Пальмой. А та побегала, побегала, потом подошла к хозяину, аккуратно подобрав хвост, села рядом и… лизнула его в ухо.

Порядок, обрадовался я! Теперь им жить и работать вместе.

Глава 10

Еще вчера я куда-то бежал, ехал, летел, но настало утро, когда пришлось расставаться с Чернобылем и чернобыльцами. Странное дело, но было грустно, здесь так крепко прикипаешь к прекрасным людям и их большим делам, что расставаться трудно. Но вот позади крепкие рукопожатия, дружеские объятия – и машина мчится в сторону Иванкова. Здесь последнее переодевание, оставляешь то, что носил в Чернобыле, достаешь из пластикового мешка свою одежду, садишься в другую машину – и в Киев.

Посты ГАИ проскочили без проблем, а вот строгие дозиметристы взялись за нас основательно. Их задача, не пропускать автомобили с малейшими следами радиоактивности, а наша машина была грязновата.

Пришлось ее довольно долго мыть, не помогло даже то, что она принадлежала ГАИ, и за рулем сидел лейтенант милиции. Когда дозиметристы дали добро, мы помчались со скоростью гоночного автомобиля, благо, что дорога в сторону Киева совершенно пустынна.

На следующий день я встретился с заместителем председателя Киевского облисполкома Юрием Каплиным. Вопрос я задал всего один, но он для чернобыльцев самый главный.

– Что будет с поселками и деревнями, что будет с колхозами, совхозами и коллективами промышленных предприятий, эвакуированными из тридцатикилометровой зоны?

– Стратегия решения этого вопроса такова, – ответил Юрий Петрович. – Мы делаем все возможное, чтобы сохранить трудовые коллективы. Если, скажем, эвакуируется колхоз «Первомайский» и размещается на землях колхоза «Октябрьский», то это означает, что колхозу нарезаются новые угодья, что он будет иметь свое правление, свой инвентарь и непременно сохранит свои бригады и звенья.

Если эвакуируются лесхозы, то в безопасном районе им выделяются необходимые для нормальной деятельности участки. То же и с промышленными предприятиями: мы находим сходные по выпускаемым изделиям заводы и размещаем на их территории эвакуированные. Все это, разумеется, на то время, пока зараженную зону не приведут в порядок. А работы идут интенсивно. В ближайшее время будет заселено несколько десятков поселков, откуда временно эвакуировали население, угроза миновала, проведена дезактивация, и жить там можно, не опасаясь за здоровье.

– Несколько десятков погоду не делают, – заметил я. – Ведь эвакуированы десятки тысяч человек. Где будут жить чернобыльцы?

– Могу назвать точную цифру: эвакуировано 89 460 человек. О них мы тоже позаботились. Уже сейчас семь с половиной тысяч квартир выделено в Киеве и пятьсот в Чернигове. Десять тысяч мест нашли в общежитиях. Еще один источник жилья – пустующие дома, которые принадлежат частным лицам, живущим в городских квартирах. Мы выкупили эти дома и безвозмездно передали эвакуированным из Чернобыльской зоны.

Кроме того, к первому октября будет построено семь тысяч домов усадебного типа. Эти поселки будут строиться со всеми удобствами, в том числе с больницами, школами, детскими садами и домами культуры. Все области Украины включились в это благородное дело. Принцип работы такой: каждая область присылает в отведенное место свою технику, материалы, людей и сдает поселок под ключ. Киевская область не очень большая, но под эти городки и села мы нашли такие земли, которые будут по душе «полещукам» – так у нас называют людей из эвакуированных районов. Там много лесов и все усадьбы жмутся к этим лесам.

– И какое у этих поселков будущее? Ведь рано или поздно люди вернутся в свои родные дома.

– Освобождающееся жилье отдадим молодым. Думаю, это будет хорошим стимулом для выпускников вузов, техникумов и ПТУ, которые зачастую не едут на село из-за отсутствия полноценного жилья и того, что мы называем соцкультбытом. Что касается работников АЭС, то для них строится городок в Страхолесье – есть такое живописное местечко на берегу Киевского водохранилища.

– Планы, что и говорить, грандиозные, – не без доли скептицизма заметил я. – Но реальны ли они? Не получится ли так, как в хорошо известной пословице: гладко было на бумаге, если б только не овраги, а по ним ходить?

– А вы приезжайте месяца через три-четыре, – приглашающе улыбнулся Юрий Петрович, – и все увидите своими глазами. Думаю, что на овраги мне ссылаться не придется. По рукам?

– По рукам, – несколько легкомысленно согласился я, не отдавая себе отчета в том, что второй раз попасть в Чернобыль будет куда труднее.

Четыре месяца я не был в этих местах, а когда вспомнил об обещании приехать снова, на дыбы встали врачи. Дело в том, что все возвращающиеся из Чернобыля проходили углубленное медицинское обследование, не миновал этой участи и я. Как оказалось, рентген я получил немало, но до критической отметки, когда в Чернобыль уже не пускают, оставался небольшой зазор. Но стоило мне заявить о желании отправиться в те края снова, как врачи совершенно логично заявили:

– Зазор у вас, конечно, есть. Но откуда вы знаете, сколько получите на этот раз? Если схватите столько, сколько уже имеете, то последствия могут быть самыми серьезными.

Я пообещал быть осторожным, не геройствовать и без нужды на рожон не лезть. С тем меня и отпустили.

И вот я снова мчусь по хорошо знакомой дороге. Если в мае, подъезжая к Чернобылю и особенно Припяти, я волновался из-за того, смогу ли работать, не поглядывая поминутно на дозиметр, то теперь волнение было совсем другого рода: что я увижу, что сделано за сто двадцать дней и ночей, встречусь ли со старыми друзьями? С друзьями встретиться, к сожалению, не удалось, сделав свое дело, они разъехались по домам, а им на смену пришли другие, не менее мужественные люди.

Никогда не забыть, как яростно и азартно работали шахтеры, монтажники и бетонщики, сооружавшие фундамент для саркофага. Мы тогда думали, что саркофаг – это своеобразный колпак, который накроет все здание четвертого блока. Когда я сказал об этом заместителю начальника управления строительства № 605 Виктору Хапренко, тот откровенно рассмеялся.

– Какой там колпак?! Обыкновенная лестница с двенадцатиметровыми ступенями. Впрочем, правильно надо говорить не лестница, а каскад.

– Как это – лестница? – не понял я. – И зачем такие ступени? Кто по ним будет ходить?

– Ну, это же так просто, – схватил карандаш Виктор Никитович. Потом передумал, отшвырнул его в сторону и решительно встал из-за стола. – Поехали. На месте будет виднее.

Автобус не спеша катил по ровной, широкой дороге. Время от времени он притормаживал и брал попутчиков. И это на той дороге, по которой совсем недавно мы летали пулей, чтобы быстрее проскочить опасную зону! Но больше всего меня поразило то, что с нами не было дозиметристов.

– А зачем они нужны? – спокойно отреагировал на мое замечание шофер. – Фон вполне приемлемый, опасных зон практически нет, так что ездим и даже ходим без особой опаски за здоровье.

Вот и труба, возвышающаяся над аварийным блоком. Сейчас покажутся развалины с зияющим кратером реактора.

– Стоп! А где же развалины? – воскликнул я.

– Никаких развалин здесь нет и в помине. И вообще о чем это вы, о каких развалинах? – явно подшучивая надо мной, улыбнулся Виктор Никитович.

Мы выпрыгнули из автобуса и подошли – тут я, хотите верьте, хотите не верьте, прямо-таки остолбенел – к зданию четвертого блока. Тому самому зданию, на крыше которого во время пожара гибли люди, и около которого нельзя было находиться дольше одной минуты. Виктор Никитович здоровался с людьми, о чем-то расспрашивал, а те спокойно, не оглядываясь по сторонам, отвечали. А потом он задал вопрос, от которого я онемел:

– Не хотите ли подняться в это здание?

– В это? – придя в себя, выдавил я. – Неужели я похож на сумасшедшего? Ведь это четвертый блок, там же тысячи рентген!

– Ну, как знаете, – лукаво прищурился Виктор Никитович. – А то ведь сверху саркофаг как на ладони. Картина, я вам скажу, потрясающая. Но до смотрового окна триста двадцать пять ступенек. И без отдыха! Никаких тысяч рентген там давно нет, но кое-какой фон все же сохранился, так что задерживаться не рекомендуется.

– Вам бы дипломатом быть, – проворчал я, на всякий случай убирая под рубашку фотоаппарат.

– Это еще почему? – всплеснул он руками.

– Уговаривать умеете. Да с таким подходцем, что отказать просто невозможно.

Сперва я ступени считал, но в конце первой сотни сбился. В середине второй пришло второе дыхание, и до меня наконец дошло, где я нахожусь. Сказал бы кто-нибудь в мае, что в сентябре я буду ходить внутри четвертого блока, ни за что бы не поверил, а этого провидца счел бы сумасшедшим. Я же помню, как на облицованном свинцом вертолете мы пролетали в тридцати метрах от здания, и вертолет так простреливало, что зашкаливало дозиметры. А сейчас мы деловито пыхтим на лестнице, и не снаружи, а внутри блока, и единственная наша забота не потерять ритм и не сбить дыхание.

– За этой стеной – реактор, – остановился Виктор Никитович. – Там действительно тысячи рентген, а здесь, вот, смотрите, дозиметристы написали мелом, сколько здесь рентген.

– Всего три сотых, – изумился я.

– А как эту стену делали! Из укрытия выскакивает человек с лопатой раствора, шлеп! – и назад. За ним выбегает парень с кирпичом, бац! – и в укрытие. Считали каждую секунду, иначе, без всякого преувеличения, смерть.

– Эти, что ли, кирпичи? – показал я на груду серовато-черных брусков.

– Они самые. Остались про запас.

– Ну-ка, попробую, как с ними бегать.

На вид брусок пористый и кажется легким, но когда я взял его в руки, пришлось поднатужиться, кирпич тянет килограммов на двадцать. Как работали, как бегали ребята с такой тяжестью по шатким лесам, не ухом, а сердцем слыша тиканье секундомера, представить можно, но сделать то, что сделали они, может далеко не каждый.

И снова покрытые пластиком ступени – это для того, чтобы легче мыть, снова бегущие навстречу и обгоняющие нас люди.

– Все, пришли, – выдохнул Виктор Никитович, – останавливаясь около небольшого, затянутого толстым стеклом, оконца.

Я глянул вниз и обомлел! Где-то под нами сверкающая алюминием крыша машинного зала, а чуть в сторонке какое-то странное перекрытие из огромных труб.

– Под этими трубами кратер реактора, – буднично заметил Виктор Никитович. – А правее – саркофаг.

– Вот это, похожее на гигантскую лестницу сооружение, и есть саркофаг? – недоверчиво уточнил я.

– А что, не нравится? – ревниво осведомился он.

– Почему же, нравится… Но я представлял себе нечто циклопическое, вроде огромной половинки глобуса, накрывшей весь блок сверху.

– Оно и есть циклопическое, если иметь в виду нечто грандиозное, то, что по силам мифическим титанам. Но наши ребята оказались и мудрее, и сильнее мифических героев. Прежде всего нашего противника надо было перехитрить, ведь близко к себе он не подпускал, убивая все живое на довольно приличном расстоянии. Но мы придумали, как приблизиться к нему, если так можно выразиться, на расстояние вытянутой руки и при этом остаться в живых – соорудили так называемую биологическую стену.

– Биологическую? – не понял я. – Это что же, стена из чего-то живого?

– Биологическую – это значит, защищающую от прямого жесткого облучения, – чуть ли не по слогам начал вдалбливать мне Виктор Никитович. – А делали ее так: в восьмидесяти метрах от реактора, прямо на рельсах забетонировали железнодорожные платформы со специальными металлоконструкциями. Это была по-настоящему героическая работа! Спрятаться негде, бетон застывает быстро, а в зоне разрешено находиться не более трех минут. И ведь сделали.

Стена хоть и невысокая, всего пять метров, но от кинжального огня реактора спрятаться можно. Тогда же, за двадцать дней, вместо шести месяцев по норме, собрали невиданный доселе подъемный кран с вылетом стрелы в сто пятьдесят метров, без него мы не подняли бы наверх ни одной железяки.

– Замечательно. Стену, за которой можно спрятаться, сделали. И что же дальше?

– Дальше начали сооружать первую ступень каскада, а это бетонная стена шириной семьдесят и высотой двенадцать метров. Потом взялись за вторую, она нам далась труднее, потому что чем ближе к реактору, тем больше проблем. Но сделали и ее… Общая высота каскада или, если вам угодно, саркофага, пятьдесят три метра, и состоит он из пяти ступеней, в которые уложено триста тысяч тонн бетона и семь тысяч тонн металла.

– Теперь все ясно. С трех сторон реактор окружен сохранившимися стенами здания, а с четвертой – монолитным железобетонным каскадом, который заменил разрушенную взрывом стену. Но как закрыть реактор сверху? Или это не нужно?

– Еще как нужно! Ведь после строительства саркофага реактор превратился в своеобразный фонтан. Не имея возможности расползаться в стороны, мощнейшее излучение устремилось вверх, а оттуда – во все стороны света. С крышей возни было не меньше, чем с саркофагом. Вначале укрепили пострадавшие от взрыва верхние части стен четвертого блока, надев на них опорные конструкции – мы их называем зубами. На эти зубы уложили мощные балки перекрытий, а уже на них – двадцать семь сорокаметровых труб метрового диаметра.

– Вижу, вижу, – прильнул я к окну. – Значит, можно считать, что крыша готова?

– Не совсем. На трубы надо уложить либо свинец, либо бетон, либо то и другое вместе. В этом вопросе ясности пока что нет, насколько мне известно, идут лабораторные испытания. Вопрос вопросов здесь в том, что плотно закрывать реактор нельзя, он должен дышать. Неслучайно мы подняли крышу на двадцать метров выше реактора, из этой пустоты мощные насосы отсасывают воздух, гонят его в фильтры и только потом в вентиляционную трубу.

– А что это за флаг? Как он оказался на самой верхушке трубы?

– Ну, это особая история… Труба была очень грязная, ее просто необходимо было очистить от радиоактивного мусора. Это сделали курсанты пожарно-технических училищ. Отчаянные ребята! Когда работа была закончена, они так расхрабрились, поймали такой кураж, что в знак победы укрепили на трубе красный флаг.

Конечно же я загорелся и начал расспрашивать, как найти этих ребят.

– Не знаю, – развел руками Виктор Никитович. – Как говорится, не мое ведомство.

Но я не сдавался. На след вышел довольно быстро, но потом произошла заминка. Впрочем, об этом чуть позже… А в тот день, после долгих уговоров, руководитель работ по монтажу перекрытий над реактором Никифор Страшевский разрешил мне побывать на том самом гигантском кране, который в самом прямом смысле слова является руками Никифора Ксенофонтовича.

– Не забывайте, что кран стоит у самой стены блока, – внушал он мне. – Фон там более чем приличный. Но кабина рассчитана на тысячу рентген, так что ребята там в безопасности. Быстро бегать умеете? – неожиданно спросил он.

Понимая, к чему он клонит, я утвердительно кивнул.

– Постарайтесь побить личный рекорд, – без тени улыбки сказал он и взял микрофон: – На кране, как слышимость? Хорошо? Хорошо, что хорошо. Бойко, открой дверь, сейчас к тебе прибежит один сумасшедший. На старт! – скомандовал он мне.

Дожидаться команды «Марш!» я не стал и, грохоча сапогами, помчался к подъемному крану. Не знаю, побил ли я личный рекорд, но двести метров промелькнули как один миг. Массивная, похожая на дверцу старинных сейфов, дверь кабины была приоткрыта. Я нырнул в безопасную прохладу и оказался перед экранами двух телевизоров. Главный инженер Владимир Бойко и крановщик Валерий Иванякин торопливо поздоровались и снова прильнули к тускло светящимся экранам.

– Ксенофонтыч, – бросил в микрофон Бойко, – наводи. Мне плохо видно. Не иначе, как дождь залил телекамеру.

– Хорошо. Давай чуть вправо. Еще, еще…Стоп! Теперь вниз. Еще вниз.

– Понял. Валера, что у тебя?

– Надо бы опустить.

– Добро. Могу только на метр.

– Этого хватит. Действуй.

– Стоп! – раздался голос Страшевского.

Вскоре я понял суть этой ювелирной работы. Владимиру Бойко нужно было установить огромную балку перекрытия весом более ста пятидесяти тонн. Эта махина раскачивается на высоте шестидесяти метров, и опустить ее нужно точно на зуб. Но ни зуба, ни балки Бойко не видит, их видит с помощью телекамер, установленных на стреле крана и на крыше блока, руководитель работ Страшевский. Он-то и подает команды Бойко, а тот их дублирует крановщику, который все эти «виры» и «майны» должен выполнять с точностью до миллиметра.

Есть, балка на месте! Но как снять удерживающие ее тросы или, говоря языком профессионалов, расстропить? Человека туда не пошлешь, ведь все это происходит над жерлом реактора. К тому же один трос перехлестнуло ветром, и он зацепился за выступ зуба. На экране хорошо видно петлю, ее надо распутать. Но как? Для этого нужны руки, а у Бойко только длиннющая штанга, раскачивающаяся где-то в поднебесье. И все же он ухитрился зацепить трос и сбросить его с выступа.

– Ура-а! – взорвалась тесная кабина от радостного крика.

– Такого я еще не видел, – изумленно выдохнул я, пожимая руки ребятам. – Одно могу сказать: если бы в свое время луноходом управляли вы, проблем с этим аппаратом было бы куда меньше.

Назад я бежал по лужам, так как зарядил нудный осенний дождь. Но работа не прекращалась ни на минуту, работа спокойная, не суетливая и очень, очень ответственная.

Глава 11

А моя дорога лежала в Припять. Если не считать милицейского наряда из трех человек, четыре месяца назад город был абсолютно пустой. Теперь в городе людно. Откуда-то появились даже кошки и собаки. Они держатся довольно далеко от людей, не решаясь подойти ближе, видимо, вынужденная свобода отучила их от человеческого тепла.

Но больше всего меня поразили свиньи. Да-да, самые обыкновенные свиньи, невесть откуда взявшиеся в городе. Впрочем, обыкновенными их не назовешь, они совершенно облезлые, кожа какого-то синюшного оттенка и внешне они похожи скорее на гончих собак, нежели на раздобревших хрюшек. Где они бродили все это время, как выжили в зоне жесткого облучения и зачем объявились в городе? Ответить на эти вопросы не смогли даже в милиции.

– А может, это и не свиньи, – пряча улыбку, заметил молодой сержант. – Может, это какой-то гибрид под названием собако-свиньи?

– Будет чепуху-то молоть, – остановил его пожилой старшина. – Такого в природе не бывает.

– Не бывает?! – завелся сержант. – А хочешь, докажу?

– Докажу, докажу, – проворчал старшина. – Ну что ты докажешь? Что?

– То, что это гибрид, что, пока нас тут не было, собаки вступили в преступную половую связь со свиньями и те нарожали черт знает кого, – на голубом глазу продолжал сержант.

– Тьфу ты, балабол несчастный! – крякнул с досады старшина. – Кто о чем, а он о связях. Жениться тебе надо, тогда и мысли будут другие.

– За этим дело не станет, – отмахнулся сержант, – а вот про свиней я тебе докажу. Скажи мне, Егорыч, только как на духу, вернее, как на допросе у прокурора: ты хоть раз видел, чтобы деревенские собаки бежали за тобой, когда ты ехал на мотоцикле или даже на машине?

– Конечно, видел. И не раз. Эти дурные псы считают своим долгом облаять каждую машину, каждый мотоцикл, проезжающие по деревне.

– Ага, значит, этот, как ты говоришь, долг, чисто собачья привычка?

– Ну, не лошадиная же, – усмехнулся старшина.

– А свиньи за тобой бегали?

– С ума сошел, что ли? Какая же свинья побежит за мотоциклом?! Она что, дурная? В грязи-то валяться лучше. А если вздумает, то за машиной или мотоциклом и трех метров не продержится.

– Все слышали, что он сказал? – победно уточнил сержант. – А теперь пошли на улицу.

Когда мы высыпали на крыльцо, сержант деловито сел в «уазик» и поехал в сторону леса. Вначале все шло спокойно. Но вдруг из-за деревьев выскочили три поджарых, похожих на гончих собак, свиньи и со злобным хрюканьем припустились за машиной, норовя вцепиться в колеса. Сержант прибавил ходу – свиньи не отставали. Он начал вилять из стороны в сторону – свиньи не отпускали машину ни на шаг. И только когда он врубил четвертую скорость, свиньи, удовлетворенно хрюкая, притормозили и свернули в лес.

– Ну что скажете? – останавливаясь у крыльца, спросил сержант.

Обалдевшие от такого зрелища, мы молчали.

– То-то же, – удовлетворенно потирая руки, усмехнулся сержант. – Не будете спорить. Радиация – она и есть радиация, даже свиньи с ума посходили.

Что касается людей, то когда я увидел, чем они заняты, то подумал, что без радиации здесь тоже не обошлось. Так как жить постоянно в Припяти пока что невозможно, власти решили пойти навстречу, как тогда говорили, пожеланиям трудящихся и разрешили забрать из квартир наиболее ценные вещи. Надо было видеть, как эти трудящиеся тащили в специально отведенное помещение пальто, шубы, костюмы, сапоги и домашнюю утварь, как азартно спорили с дозиметристами, измерявшими уровень зараженности каждой шубы, каждой кофты и каждого сапога.

– Я отчищу, я отмою, я отстираю! – кричали они.

Им объясняли, что никакое мыло радиацию не отмоет, что никакая химчистка рентгены не отчистит, но они стояли на своем. А наиболее предприимчивые совали дозиметристам деньги, чтобы те выдали соответствующую справку. Дозиметристы смотрели на них, как на сумасшедших.

– Вам что, жить надоело? – поражались они. – Ведь лучевая болезнь практически не лечится. Одно дело заболеть, работая у реактора, и совсем другое – из-за этого барахла.

Обзывая дозиметристов последними словами, энергичные тетки, вы не поверите, тут же начинали торговать своими вещами. Наибольшим спросом пользовались шубы, дубленки и меховые жакеты – их буквально рвали из рук, так дешево они стоили. Куда их потом девать, никто не задумывался, раз дешево, надо покупать.

Куда солиднее вели себя мужчины, они толпились около ворот гаражей, ожидая, когда власти разрешат их открыть. Какой-то местный чиновник, важно вышагивая перед толпой, объяснял, какие машины можно будет забрать, а какие оставить на площадке отстоя, оказывается, учитываться будет не только степень зараженности машины, но и ее возраст.

Надо было видеть, как одни счастливчики уезжали из города на своих «москвичах» и «жигулях», а другие их оставляли, наивно веря в то, что когда-нибудь им выплатят компенсацию.

– Более четырнадцати тысяч человек побывало в своих квартирах, – рассказывал дежурный по горотделу милиции лейтенант Гутовский. – И все хоть что-нибудь, да вывезли в свои новые дома. Были, конечно, и ссоры, и скандалы, ведь многие просто не понимают, что любимая дубленка может быть опасна для здоровья. Но в целом к нашей работе люди относятся с пониманием.

– Когда много народу, гораздо легче затеряться паршивой овце. Случались ли кражи, не доходило ли до мародерства? – поинтересовался я.

– Четыре месяца назад в Припяти об этом не было и речи, – вступил в разговор сотрудник угрозыска капитан Кравченко. – Город, как вы знаете, был закрыт, а желающих в него попасть мы отлавливали на дальних подступах. Теперь – другое дело, теперь Припять нормальный город, в котором достаточно и жулья, и всякой другой нечисти.

– Это свои, вернее, те, которые уже были у вас на учете, или приблудные из других регионов?

– Приблудные. Именно приблудные! – стукнул он кулаком по столу. – Раньше у нас таких не было. И, знаете, кто занимается этим грязным делом? Ни за что не поверите – шофера. Те самые шофера, которых присылают сюда различные организации, чтобы помочь припятцам вывезти свое имущество. Схема у них простая: пока люди упаковывают вещи в своих квартирах, эти выродки упаковывают вещи в чужих квартирах. Недавно мы задержали двух типов, совершивших шесть квартирных краж. Они не гнушались ничем, тащили телевизоры, фотоаппараты, одежду, детские вещи и даже кухонные полотенца.

Арестовали и других деятелей, которые забирались в магазины и на склады. Эти воровали сигареты, конфеты, продукты, магнитофоны, телефонные аппараты и музыкальные инструменты. Самое ужасное, они ухитрились все это бесконтрольно вывезти за пределы тридцатикилометровой зоны. Я подчеркиваю, бесконтрольно! Мы их поймали, но все украденное они уже реализовали. Между тем уровень зараженности и сигарет, и всего остального был гораздо выше нормы. Вы понимаете, чем это чревато?!

– Еще бы! Это понятно каждому нормальному человеку. А ваши клиенты, они что, совсем недочеловеки?

– Видимо, да. Но поражает и другое. Вся страна направляет сюда лучших из лучших, во всех коллективах борются за право работать на ликвидации Чернобыльской аварии, а руководители некоторых предприятий направляют сюда отбросы. Почти все арестованные жулики или имеют судимости, или задерживались милицией за всевозможные проступки. Думаю, что после суда над преступниками в адрес этих горе-начальников будут направлены частные определения.

– Я здесь всего месяц, – продолжает подполковник милиции Владимир Момот, – и столкнулся с поразительным фактом. Просматривая сводки за май – июнь, я не обнаружил ни одного случая пьянства и тем более самогоноварения. Теперь же, неведомо каким образом, образовался и этот нарыв. Сначала сотрудники ГАИ обратили внимание на то, что на дорогах заметно увеличилось количество аварий, причем почти все совершены пьяными водителями. Между тем в тридцатикилометровую зону не ввозится ни одной бутылки спиртного.

– Так уж и ни одной? – усомнился я.

– На законном основании, то есть по накладным, ни одной. Возник вопрос: откуда здесь так много спиртного? Пришлось заняться этой проблемой вплотную. И вот что мы выяснили: оказалось, что во многих селах действуют подпольные винокурни. На сегодняшний день мы выявили шестнадцать очагов самогоноварения, конфисковали десятки самогонных аппаратов, сотни литров самогона и многие тонны закваски.

Двадцать четыре человека привлечены к различным видам ответственности. Когда мы беседовали с односельчанами задержанных, выяснилось, что подпольный промысел самогонщиков ни для кого не был секретом, более того, многие охотно пользовались их продукцией. А ведь она производилась в пределах тридцатикилометровой зоны, из материалов, которые либо выращены, либо приобретены в этой зоне, значит, эта самогонка не просто отрава, а отрава с радиоактивными хвостами. Так что проблемы со здоровьем всем этим выпивохам обеспечены.

…Дни шли, а я все не мог разыскать курсантов пожарно-технических училищ, которые работали на трубе. Сложность была в том, что здесь никто не работает постоянно, отработав положенное время или выполнив какое-то конкретное задание, люди уезжают домой. Так было и здесь, одни об операции на трубе ничего не знали, так как только что прибыли в Чернобыль, другие что-то слышали, но кто работал наверху, понятия не имели, третьи знали все, но уже уехали из зоны.

И только на третий день, подключив к поискам милицию, я нашел человека, который знал все. К сожалению, он знал куда больше, чем мне хотелось, именно майор внутренней службы Вячеслав Шпак сообщил огорчительную весть о том, что все курсанты, работавшие на трубе, разъехались по домам.

– Что же мне теперь делать? – расстроенно вопрошал я. – Где их искать?

– Я же сказал, разъехались по домам. А живут они в самых разных городах и селах Украины. Так что искать бесполезно, не найдете. Но вы не переживайте, – пожалел меня майор, – ваша беда поправима.

– Да? Как? – оживился я.

– Одним из разработчиков, а потом и руководителем этой операции был я. Так что, если хотите, могу рассказать во всех подробностях.

– Хочу, еще как хочу! – выхватил я блокнот.

– Так вот, – куда-то вдаль устремив взгляд, начал Вячеслав Михайлович. – Как известно, крыша четвертого блока возвышается на семьдесят шесть метров. От нее начинается вентиляционная труба, которая поднимается еще на семьдесят четыре метра. То есть если считать от земли, то высота трубы сто пятьдесят метров.

Еще при строительстве АЭС на трубе сделали несколько кольцевых площадок, которые необходимы для технических нужд. Эти площадки – что-то вроде балкончиков из металлических прутьев. Так вот, во время взрыва на эти балкончики выбросило довольно много радиоактивного вещества. Короче говоря, труба фонила так сильно, что не давала возможности работать на уже очищенной крыше.

Кран на эту высоту не достанет, а если бы и доставал, то как убрать этот треклятый мусор? Значит, нужны люди. Посылать туда кого-либо в приказном порядке мы не имели права, уж очень там жесткое излучение. Выход один: бросить клич и искать добровольцев. Как раз в это время у нас работали пожарные из Луганска. Узнав, что для опасной работы нужны добровольцы, двадцать человек шагнули вперед. Но когда их обследовали врачи, всем пришлось, если так можно выразиться, сделать шаг назад – у ребят уже были почти что предельные дозы облучения.

И тогда родилась идея обратиться в пожарно-технические училища, и для проведения этой операции пригласить спортсменов-разрядников, причем не борцов или штангистов, а парней, умеющих бегать по вертикали и не боящихся высоты. Пожарно-прикладной вид спорта воспитывает именно эти качества, поэтому мы позвали «прикладников».

Через день курсанты из Харькова и Львова были в Чернобыле. Любо-дорого было на них смотреть, ребята легкие, быстрые, цепкие, с такими чертиками в глазах, что я сразу понял, если эту работу не сделают они, ее не сделает никто.

Как в каждом серьезном деле, так и здесь, кто-то должен быть первым. У нас первому предстояла серьезнейшая задача провести радиационную разведку на всех площадках. Мы уже подсчитали, что дольше 25 минут на трубе находиться нельзя, поэтому договорились так: на 23-й минуте я включаю сирену. Это значит, что надо все бросать и как можно быстрее – вниз. Замечу, что скобы, по которым предстояло бегать, в радиационном смысле слова, тоже грязные.

На разведку пошел харьковчанин Виктор Сорокин. Одели его, как полагается, в свинцовые трусы и такую же рубашку, сверху – защитный спецкостюм, на руки – свинцовые перчатки, на глаза – черные очки. Само собой разумеется, снабдили дозиметром и рацией, чтобы он передавал данные о радиационной обстановке на разных уровнях.

Как истинный спортсмен, перед стартом Виктор слегка размялся, освоился в 20-килограммовом костюме и по команде начал штурмовать трубу. Как же красиво он шел, я бы даже сказал, не шел, а летел!

Мы знали, что отметка 94 метра самая грязная, и, не скрою, опасались не только за здоровье, но и за жизнь нашего разведчика. Но Виктор ее проскочил с ходу, правда, сообщить ничего не смог, из-за сильной радиации рация вышла из строя. На отметке 101 метр радиация была чуть меньше, на 113 – еще меньше, на уровнях 125 и 137 метров радиоактивного мусора совсем мало, а на самой верхней, 150-метровой отметке, его практически не было. Чтобы можно было поднимать инструмент, Виктор привязал веревку – и вниз. Ушло на эту необычную разведку 22 минуты.

Теперь картина прояснилась. На самой верхней, пятой, площадке можно работать двадцать пять минут, на четвертой – двадцать, на третьей – пятнадцать, на второй – десять, а на самой нижней и самой грязной – всего семь минут. После долгих размышлений решили, что работать ребята будут парами, наверху может случиться всякое, поэтому необходима страховка. Не дай бог, травма или какие-то другие непредвиденные обстоятельства, худо-бедно, но один другому поможет.

Так как на 150-метровой отметке мусора практически не было, мы решили ее не штурмовать, а на 137-метровую высоту первыми помчались Роман Кожухов и Виктор Горбенко. Они работали так слаженно и лихо, что расчистили не только свою, но и часть нижней площадки. Комья бетона, графита и прочей гадости ребята сбрасывали прямо в жерло реактора. Когда спустились, то, на секунду задержав следующую пару, объяснили, что штыковыми лопатами работать неудобно.

Анатолий Фролов и Виктор Зубарев схватили совковые и помчались наверх. На пятнадцатой минуте сломались черенки лопат, но курсанты свое дело сделали, они брали куски радиоактивного мусора руками и сбрасывали их в пасть реактора.

Чем ближе к реактору, тем больше мусора, поэтому на следующих площадках работали по две, а то и по три пары. На самую нижнюю, где можно было находиться не более семи минут, пошли майор Судницын и курсант Авраменко. Эти семь минут казались нам вечностью, ведь все хорошо знали, какой там высокий уровень радиации, да и кратер реактора совсем рядом.

Но вот взвыла сирена, и последняя пара скатилась вниз. Все, дело сделано! Тогда же в знак победы на 150-метровую высоту был поднят красный флаг. Как ждали его все чернобыльцы! Ведь за наших ребят болели все, кто в тот день был у четвертого блока, находились в Припяти, расчищали дороги или стояли у пультов работающих реакторов. Думаю, что ни один спортсмен, какую бы ни взял высоту, какой бы ни поднял вес, не удостаивался такой благодарности и такого восхищения, какое выпало на долю курсантов.

А ведь аплодировали им не инфантильные подростки, а немало повидавшие во время работы на АЭС мужчины! Я не знаю, какие вручат курсантам кубки и грамоты, но бесспорно, что они мастера спорта, причем в самом высоком смысле этого слова, ведь их забег на 150-метровую трубу четвертого блока уникален и, смею вас уверить, неповторим.

Глава 12

Четыре месяца назад я рассказывал о том, что все области Украины обязались построить поселки для людей, которые были эвакуированы из тридцатикилометровой зоны. И вот я в одном из таких поселков. Называется он Сукачи, и построили его кировоградцы, причем всего за три месяца, и все дома сдали под ключ. Сто восемьдесят кирпичных коттеджей, магазин, медпункт, баня, быткомбинат, почта, словом, все, что нужно для нормальной жизни – вот что такое Сукачи.

– По документам в нашем поселке 730 человек, – заглядывая в толстенный гроссбух, рассказывал председатель сельсовета Василий Тарасенко, – хотя на самом деле около восьмисот просто еще не все прописались. В основном это жители двух сел Чернобыльского района – Ладыжичи и Теремцы. Мы даже расселили людей так, чтобы старые соседи оказались рядом, чтобы и стар, и млад поскорее забыли о свалившейся на них беде. В поселке более сотни детей, есть и родившиеся на новом месте, прекрасные, здоровые малыши. Да что там говорить, давайте походим по улицам, познакомимся с людьми, заглянем в любой, понравившийся вам дом, – предложил Василий Аркадьевич.

Я ухватился за это предложение и вскоре облюбовал довольно большой, двухэтажный дом.

– Сюда можно? – на всякий случай спросил я.

– А чего ж нельзя?! – сбил кепку на затылок председатель.

Я постучал в калитку. Тишина. Постучал сильнее. И тут же заливистым лаем отозвался рыжий щенок. Потом, сладко потягиваясь, показался котенок.

– Хозяева, – позвал Василий Аркадьевич, – принимайте гостей!

– Проходите, проходите, – вышла из сарая хозяйка. – Я с коровой вожусь. Извините, не слышала.

– Мама, кто там? – раздался певучий голос, и на крыльцо вышла ладная молодица.

– Принимай, Галина, гостей, – молодцевато расправив плечи, поздоровался председатель.

– Ну, надо же, как кстати! – всплеснула руками молодая хозяйка. – Ты ж, Василь, в сельсовете недавно, а ветеринарный врач давний. Посмотри Зорьку, а? Сипит она что-то, может, что с легкими? Мама, проводите Василя к Зорьке, а я покажу дом.

Да, показать есть что. Пять комнат, просторная кухня, множество кладовок и чуланчиков, просторный подвал, курятник, сарай.

– Вы не поверите, но кировоградцы не только построили дом, но даже его обставили и оставили необходимую утварь. Вот этот стол, стулья, кастрюли, ножи, ложки, вилки, чашки и даже будильник – все подарили строители, – рассказывала Галина. – А в сарае дрова, уголь, несколько кур, петух, живите, мол, хозяева, не тужите.

– А какая у вас семья? – поинтересовался я.

– Мама, муж, трое детей и я. Младшему, Толику, всего три месяца. Вот он, бутуз какой, да?! – с любовной гордостью показала она малыша.

– С работой проблем нет?

– Ну что вы! Муж работает трактористом, а я пока что сижу с маленьким. Как только подрастет, опять займусь полеводством, я ведь бригадирствовала, девчата ждут не дождутся.

– По родным Ладыжичам не скучаете?

– Как не скучать?! Конечно, скучаю. Но раз уж так случилось, надо обживаться на новом месте. Поселок наш, сами видите, каких поискать! А остальное в наших руках. Мой старший сын во втором классе, у него уже новые друзья. У первоклассницы Светы тоже новая жизнь на новом месте. Ну а для Толика Сукачи – родина. Нам эти места обживать, а детям жить.

Прибежал из школы Сашка, прилетела Света, они наперебой начали рассказывать о своих успехах, а тут свежих пеленок потребовал Толик, так что Галина забегала, как белка в колесе.

Мы еще немного походили по усадьбе, поговорили о погоде, о видах на урожай и стали прощаться. Со всеми попрощались, только Свету и ее бабушку никак не могли найти. Но когда выходили на улицу, в дальнем углу увидели бабушку и внучку. Тоненькая девочка в распахнутой курточке бережно держала в руках такую же тоненькую яблоньку, а бабушка аккуратно и неторопливо копала ямку.

«Раз люди сажают деревья, значит, жить им тут долго, долго и счастливо, – подумал я. – Ведь придет время, и кому-то надо будет собирать урожай».

Глава 13

…Прошло несколько лет. И вдруг у меня дома раздался телефонный звонок. Странный звонок! Какой-то человек, даже не представившись, с первых же слов ринулся в атаку.

– Все, что вы знаете о причинах трагедии в Чернобыле и о чем писали до сих пор и вы, и ваши коллеги, и всякого рода господа ученые, – ложь. Бессовестная ложь! – гневно кричал он. – А правды кое-кто боится, так боится, что не останавливается перед преступлением. Да-да, перед преступлением! – чуть ли не по слогам выкрикнул он. – Куда девался человек, который еще в 1986-м пытался сказать правду? Только не говорите, что не знаете. А если не знаете, то грош вам цена. Этот человек бесследно исчез! Когда исчезают банкиры или нечистые на руку олигархи – это понятно, но когда пропадают физики-сейсмологи – это уже черт знает что!

– Какие преступления, какие физики? – воспользовавшись секундной паузой, вклинился я в гневный монолог. – Вы, видимо, не туда попали.

– Туда, – саркастически усмехнулся он и назвал мою фамилию. – Еще в 1986-м читал ваши чернобыльские репортажи и, честное слово, диву давался, почему вы не попытались разобраться в причинах трагедии.

– Так ведь о них никто ничего толком не знал. А если и знал, то помалкивал, – после паузы добавил я. – Одним нельзя было говорить, другим – писать, цензура-то была советская, с ней шутки плохи.

– Не все были такими робкими. Один человек, я его хорошо знал, осмелился сказать правду, и не только коллегам. Он составил докладную записку, с которой прорвался к представителям правительственной комиссии. Те прочли и ужаснулись! Выводы, которые сделал о причинах аварии Михаил Петрович Четаев, а именно так звали этого удивительного человека, настолько не укладывались в сложившуюся схему, что от него отмахнулись. Четаев настаивал! Тогда им занялись «искусствоведы в штатском». Михаила Петровича так запугали, что он вернулся в Нальчик, где жил раньше, и, как говорится, лег на дно.

– А вы говорите, пропал…

– Не перебивайте, – не скрывая досады, повысил голос мой собеседник, – а то положу трубку.

Я хотел было сказать, что это не я ему звоню, а он мне, но он, видимо, почувствовал, что изрядно меня заинтриговал, и продолжал вести беседу в присущем ему стиле:

– Но Четаев был не тем человеком, который смиряется с поражением и дрожит от страха при виде личностей, сидящих под портретом Дзержинского. Короче говоря, он поднял голову и заговорил. Больше того, он известил нас, что решил перебраться поближе к столице и поселиться в Подмосковье. Мы ждали его с нетерпением, ведь Михаил Петрович был сейсмологом от Бога. Ждем до сих пор… хотя прошел уже не один год. Мы точно знаем, что из Нальчика он выехал. Выехать-то выехал, а в Москву не приехал. Где он и что с ним, неизвестно. Это – во-первых, – устало вздохнул человек на другом конце провода. – А во-вторых, Чернобыль может повториться. Я не шучу! Я знаю, о чем говорю.

– Да кто же вы?! И почему обо всем этом рассказываете мне, а не кому-то другому? Если хотели меня заинтриговать, считайте, что это вам удалось.

– На это я и рассчитывал, – добродушно усмехнулся мой собеседник. – А заинтриговал вас кандидат геолого-минералогических наук Игорь Николаевич Яницкий. Если хотите продолжить наш коллоквиум, то жду вас послезавтра на Большой Ордынке в здании когда-то сверхсекретного Всесоюзного института минерального сырья.

Так как встреча предстояла неординарная, я навел справки об Игоре Яницком. Оказалось, что он солидный ученый и авторитетнейший в своих кругах человек. Его статьи и монографии печатаются как у нас, так и за рубежом, кроме того, за ним числится несколько патентов на самые серьезные открытия и изобретения.

До его лаборатории я добрался без проблем, но когда по шаткой лестнице спустился в запущенный полуподвал, когда увидел стоящий на подпорках из книг прадедовский письменный стол, когда какой-то молодой человек пригласил присесть и предложил продавленное, с торчащими пружинами кресло, ей-богу, стало не по себе.

– А где Игорь Николаевич? – стараясь не выдавать своей растерянности, спросил я. – Мы условились на одиннадцать.

– Сейчас будет, – не отрываясь от прибора с тускло мерцающим экраном, бросил молодой человек. – На часах десять пятьдесят восемь.

Ровно в одиннадцать, если так можно выразиться, с последним боем курантов, дверь в полуподвал с треском распахнулась, и в лабораторию влетел невысокий, крепко сложенный мужчина предпенсионного возраста. Как это ни странно, ни внушительные залысины, ни большие роговые очки нисколько его не старили, а рука была сухой и крепкой.

– Я не опоздал? – взглянул он на часы. – Не опоздал. А вы давно с грустью и недоумением разглядываете наш антиквариат?

– Да нет, я не разглядываю, я…

– Ладно-ладно, – решительно сгреб он со стола какие-то бумаги. – Не делайте вид, что эта обстановка вас не удручает. Так мы теперь живем, в таком противоестественном состоянии находится вся наша наука. Я-то хоть отвоевал этот подвал, а у других и этого нет. Поэтому молодежь и драпает от нас на Запад. Последний мой ученик, – кивнул он на молодого человека, – как только защитится, тоже рванет за речку. Что скажешь, Сережа, рванешь или будешь корпеть около этих приборов полувековой давности?

– Рвану, – односложно бросил молодой ученый.

– Можешь прямо сейчас, – благословил его Игорь Николаевич. – Но ненадолго. Нам надо поговорить, – взглянул он на меня.

– Вернусь после обеда, – пообещал юноша и выскользнул за дверь.

Игорь Николаевич достал какие-то схемы, графики и таблицы, разложил их на столе и пытливо заглянул мне в глаза.

– Вы кто по образованию, гуманитарий или технарь?

– Гуманитарий.

– Что-нибудь о строении Земли знаете?

– Только то, что она круглая и что правильнее ее было бы назвать планета Вода, так на две трети состоит из океанов и морей.

– Тогда придется начинать с нуля, – вздохнул Игорь Николаевич, разворачивая на столе какой-то чертеж. – Прежде всего запомните, что Земля – не монолит, она состоит из кубов, октаэдров и тетраэдров. Эти гигантские блоки не спаяны друг с другом намертво, они подвижны и, в свою очередь, состоят из более мелких, но тоже огромных глыб. А между этими плитами так называемые разломы, которые на поверхности совершенно не видны. Правда, не видны они, если так можно выразиться, невооруженным глазом, но мы этот глаз вооружили и любой разлом находим без особого труда.

– А я думал, что разломы – это гигантские трещины и глубокие ущелья, – признал я свое невежество.

– Ничего подобного! Разломы заполнены породой, но более мягкой, чем тот материал, из которого состоят блоки. Кстати говоря, все полезные ископаемые, которые мы берем из недр Земли, находятся в тех самых разломах. Теперь понимаете, почему так важно установить их расположение? Как ни странно, но разработать методику поиска разломов помогла…гонка вооружений. Когда Советский Союз всерьез занялся изготовлением атомной бомбы, понадобилось много урана, а он в разломах. Но в каких? И тогда мы разработали методику поиска урановых месторождений по выбросам гелия. Этот инертный и взрывобезопасный газ стал своеобразным индикатором наличия урана, а, следовательно, и разлома. Правда, гелий присутствовал на золоторудных и некоторых других месторождениях. Со временем мы научились понимать язык гелия, и появилась целая отрасль науки – гелиеметрия.

– Если я правильно понял, что лежит в разломе, – вопрос второй, главное, гелий указывает на наличие разлома, то есть на возможность подвижки гигантских плит относительно друг друга.

– Верно! А чем чревата эта подвижка?

– Землетрясениями?

– Точно, землетрясениями. В том числе и медленными. Позже я объясню, что это такое. А пока что должен вас поздравить, – лукаво прищурился Игорь Николаевич, – в науке, которая называется физика Земли, вы делаете определенные успехи. Раз уже дело пошло так ладно, ответьте-ка на такой вопрос: надо ли учитывать при строительстве плотин, атомных электростанций, химических заводов и крупных зданий расположение разломов?

– Конечно. Иначе все полетит к черту!

– Именно, к черту, – как-то особенно внимательно взглянул на меня Игорь Николаевич. – А теперь посмотрите сюда, – пригласил он, расстелив на столе тектоническую карту Советского Союза.

– Карта-то вроде старенькая, – заметил я, указывая на потрепанные углы и затертые изломы.

– Не то слово, – вздохнул Игорь Николаевич, – она составлена в семидесятые годы прошлого века. Но суть не в этом. Суть в том, что эта карта, как никакой другой документ, разоблачает так называемых придворных ученых и тех, кто им покровительствовал. Если взглянуть на этот лист даже без очков и лупы, то сразу бросится в глаза, что вся территория, кроме горных районов, не имеет разломов. А из этого следует, что строить разрешается что угодно и где угодно – это вполне устраивало «отцов» бесчисленных строек коммунизма. Мы-то знали, что разломов великое множество, что карту надо переделывать, что последствия этой слепой политики могут быть катастрофичными, ведь наша планета очень маленькая, устроена очень сложно и не терпит легкомысленного отношения. Обо всем этом мы писали в правительство, завалив Кремль тревожными докладными записками, но от нас отмахнулись, как от назойливых мух.

– Но это же преступно! За эту ложь придется дорого платить.

– Уже платим. А в будущем эта плата может быть еще выше, – швырнул на стол очки Игорь Николаевич. – Первый звонок прозвучал в сентябре 1983 года. Неподалеку от всем известного курортного Трускавца расположен Стебниковский калийный комбинат. Отходами комбината является так называемый жгучий рассол, состоящий из хлористо-фтористых соединений. Он настолько ядовит, что за считанные секунды сжигает все живое. Так вот, для его хранения выбрали два оврага, перекрыли их плотиной и слили туда четыре с половиной миллиона кубометров этого яда.

14 сентября плотину ни с того ни с сего прорвало, и весь рассол хлынул в Днестр. То, что было дальше, можно назвать самой настоящей экологической катастрофой. Река стала мертвой, в ней погибло все, от мальков и взрослых рыб до травы, жучков и паучков. А берега, которые омывала эта, с позволения сказать, вода! Резиновые сапоги, в которых люди забредали в речку, буквально растворялись в этом вонючем рассоле. Стали выяснять причины прорыва дамбы. Первая, как всегда, – диверсия. После долгого расследования люди с Лубянки с досадой и разочарованием вынуждены были признать, что диверсии не было. Вторая – напортачили строители, тоже отпала, правда, частично. А когда к расследованию, хоть и с неохотой, но все же подключили физиков Земли, мы быстро установили, что в соответствии с той дурацкой картой, плотина была построена точнехонько над разломом.

В тот роковой день произошло медленное землетрясение, то есть огромные блоки перемещались относительно друг друга не мгновенно, а медленно. Мы знали, что, как правило, это сопровождается резкими скачками атмосферного давления. Проверили данные метеостанции – точно, скачки были.

– А что же сейсмологи, что сказали они? – полюбопытствовал я.

– В том-то и фокус, что ничего! – победно воскликнул Игорь Николаевич. – Сейсмические станции такого рода землетрясения не регистрируют, не те у них технические возможности. Именно поэтому некоторые специалисты говорят: подумаешь, какое-то там смещение блоков, к тому же медленное, это же не толчок в восемь баллов, ничего страшного в медленном землетрясении нет.

– Не с этим ли явлением связан несчастный случай в Истре? Помните, лет двадцать назад ранним утром рухнуло гигантское куполообразное здание?

– Еще бы не помнить! Я тогда спас от ареста большую группу ученых. В этом сооружении диаметром 236 и высотой 114 метров располагался высоковольтный испытательный стенд. Рухнул он 25 января 1985 года. К счастью, внутри никого не было и ни один человек не погиб. Но прокуратура и КГБ искали виновных, решили, что они как среди конструкторов, так и среди строителей. Когда обратились к нам, я тут же запросил данные метеостанции: конечно же был резкий скачок атмосферного давления. Дальнейшие исследования показали, что всему виной все тот же разлом, все то же медленное землетрясение.

– А что с подозреваемыми, их освободили?

– Их даже не арестовали, настолько неожиданными и убедительными для КГБ были мои доводы.

– А больше такого рода землетрясений не было?

– Как это не было? Были! Главное из них – Чернобыльское. О нем мы еще поговорим, но сперва я расскажу о заложенных минах замедленного действия, которые рано или поздно могут взорваться. Давайте-ка для этого снова вернемся к карте, – надел он очки и вооружился толстым карандашом. – Еще раз напомню, что на ней не обозначено ни одного разлома ни в центральной части России, ни на Украине, ни в Белоруссии.

Нетрудно догадаться, что, исходя из этого, практически все атомные электростанции построены без учета разломов. Между тем в районе некоторых АЭС расположены не просто отдельные, а целые узлы разломов. К числу наиболее активных относятся зоны в районе Калининской, Белоярской, Игналинской, Курской, Ленинградской, Запорожской и Ровенской АЭС.

А с площадкой для Костромской атомной электростанции вообще произошло, черт знает что! Геологи установили, что в этом районе весьма активный разлом, то есть в любой момент он может прийти в движение. Так вот, чиновники от науки, руководствуясь, как они говорят, государственными интересами, заставили геологов изменить маркировку разлома и написать, что он не активный. Это очень и очень опасно, тем более, что в районе Костромской АЭС не один, а целый узел разломов.

– Но это же уголовщина! – не удержался я. – Неужели ученые на это способны, а чиновники, принимающие решения, настолько необразованны, что не понимают, что творят?

– Думаю, что одни все прекрасно понимают, а другим на все наплевать, – обреченно вздохнул Игорь Николаевич. – Иначе разве разместили бы хранилище жидких радиоактивных отходов под Ульяновском? Представьте такую картину, в восьмидесяти километрах от этого страшного захоронения расположен санаторий, для нужд которого пробурены две скважины глубиной триста и тысяча метров, по ним должна поступать вода, предназначенная для больных. Когда мы обследовали этот участок, то увидели, что язык радиоактивных отходов медленно, но верно приближается к скважинам. Да и Волга рядом. Страшно подумать, что может произойти, если огромное количество радиоактивной грязи попадет в реку!

– Так почему же вы молчали? Почему не били в набат? – вскочил я.

– И не молчали, и били, – махнул рукой Игорь Николаевич. – Когда президентом был Горбачев, писали ему, потом – Ельцину, потом поняли, что наши вопли никому не интересны, так как портят радостную картину всеобщего благополучия. То ли до президентов такого рода бумаги не доходят, то ли что еще, но в ответ – молчок. Не думайте, что в ожидании высокопоставленного ответа мы сидели без дела. За это время мы установили, что очень тревожная картина сложилась и под Волгоградом. Как известно, в городе Волжске работает огромный химкомбинат, отходы у него ядовитейшие. Так вот, какие-то деятели не придумали ничего лучшего, как закачивать их в землю, причем так, чтобы сверху был экран непроницаемых пород. Экран-то есть, да вот отходы идут как в тартарары, скважина оказалась в зоне разлома. А рядом Волга, так что вероятность того, что все эти яды попадут в реку, очень большая. Не могу не сказать, что когда это хранилище проектировали, мы были категорически против, но нас никто не послушал, и хранилище заполняют до сих пор.

– И долго так будет продолжаться? – задал я риторический вопрос.

– До тех пор пока не грянет второй Чернобыль! – грохнул кулаком по столу Игорь Николаевич. – А он грянет, непременно грянет, если люди не одумаются и не перестанут считать себя венцом творения, не проклянут того, кто придумал лозунг «Природа не храм, а мастерская, и человек в ней хозяин», не поймут наконец, что каждый наш шаг, каждое непродуманное вторжение в Природу может обернуться гибелью всего живого. Конец света вполне возможен, но его автором будет не Бог, а человек. Все, – взглянул он на часы, – объявляю перерыв на обед, вернее, на чаепитие. Не возражаете?

Я не возражал. Откуда-то из шкафа Игорь Николаевич достал когда-то популярную пачку чая, которую в народе называли «Три слона», с помощью видавшего виды кипятильника вскипятил воду и заварил такой крепкий чай, что я не удержался и спросил, не пивал ли он чифир.

– В многомесячных экспедициях всякое бывало, – уклончиво ответил он.

Пока чаевничали, успели поболтать о погоде, о футболе и конечно же о беспроигрышных выборах в Думу.

– Давайте вернемся к проблеме Чернобыля, – попросил я. – Что же там все-таки произошло? Верны ли выводы отчета, представленного в МАГАТЭ?

– Знаете ли вы, что эта трагедия была предсказана, – начал издалека Игорь Николаевич, – и не знахарками, а учеными? Нет? Я так и думал, – как-то многообещающе потер он руки. – Между тем 26 марта 1986 года, то есть ровно за месяц до взрыва, в газете Новосибирского Академгородка была напечатана информация о предстоящей трагедии. Конечно же ни партийные органы, ни цензура ни за что не пропустили бы этот материал в чистом виде, поэтому авторы его слегка зашифровали: на одной полосе напечатали снимок атомного взрыва, а на обратной, причем точно в районе фотографии, подпись: «Украина. Чернобыль».

До всех, кому положено, предостережение дошло, но, как это часто бывает, от него отмахнулись. А зря! Люди знали, о чем писали. Несколько позже, когда в мои руки попали документы, я понял, что они были правы.

Я уже говорил, что Чернобыльская АЭС расположена в районе целого узла разломов. Предупреждения о том, что под землей идут довольно активные процессы, уже были. Достаточно сказать, что в 1982 году случилась авария на первом блоке АЭС, причем с выбросом радиоактивности на промышленную зону и город Припять. Об этом умолчали, а всю вину свалили на персонал.

Как показал последующий анализ, на сей раз признаки активизации подземных процессов появились еще 10 апреля 1986 года.

– Значит, надвигалось медленнее землетрясение? – догадался я.

– Не такое уж и медленное.

– Но ведь ни одна сейсмическая станция его не зафиксировала.

– Вы в этом уверены? – скептически прищурился Игорь Николаевич. – Это землетрясение было зафиксировано не одной, а тремя станциями! – победно поднял он палец.

– Как это? Их же там не было. Я знаю, я облазил все окрестности Припяти и Чернобыля.

– Плохо искали. Впрочем, если бы и старались, все равно бы ничего не нашли. Дело в том, что эти станции были сверхсекретными и работали по специальной программе контроля американских атомных взрывов. Расположены они были треугольником в поселках Глушковичи, Норинск и Подлубы – это примерно в ста километрах от Чернобыля. Вы не поверите, но сейсмограммы этих станции удалось обнаружить только восемь лет спустя в одном их архивов Алма-Аты – вот куда их запрятали. А нашли их сотрудники Института физики Земли.

– И о чем же говорят эти сейсмограммы? – предчувствуя сенсацию, торопил я собеседника.

– О многом… Но сперва я напомню о роковом стечении обстоятельств. 25 апреля должна была состояться остановка четвертого энергоблока для планово-предупредительного ремонта. Тогда же было решено провести эксперимент, неоднократно проводившийся как на блоках Чернобыльской АЭС, так и на других атомных электростанциях. Суть его в том, что если в связи с остановкой всех механизмов электростанция окажется вдруг обесточенной, то может возникнуть критическая ситуация. Одним из источников резервной электроэнергии может быть ток, который дает генератор отключенного реактора, ведь ротор генератора останавливается не мгновенно. Повторяю, такие опыты проводились неоднократно, но обязательно с действующей защитой реактора, здесь же защиту решили отключить.

– Отключить защиту реактора?! Что за герой-одиночка взял на себя такую ответственность?

– Не было никаких героев. Это решение ни в коей мере не было чьей-то самодеятельностью, все было продумано и рассчитано группой специалистов, а затем утверждено в соответствующих инстанциях. Но как бы то ни было, решение об эксперименте – это первое роковое стечение обстоятельств, – зафиксировал мое внимание Игорь Николаевич. – Второе – три квазициклона, которые шли в это время с юга на север. На снимке, сделанном из космоса, хорошо видно, что в момент взрыва один из циклонов находился точно над Чернобылем. Через пять часов после трагедии циклон сместился на север, и облака понесли продукты взрыва в сторону Прибалтики.

Работа по подготовке эксперимента шла полным ходом. 25 апреля в час ночи персонал приступил к снижению мощности реактора, в тринадцать ноль пять отключили от сети турбогенератор, в четырнадцать ноль-ноль отключили систему аварийного охлаждения реактора. А Норинская сейсмостанция уже регистрировала усиление микросейсмических и электромагнитных воздействий. В двадцать три десять резко сбросили мощность реактора, и началось его интенсивное отравление продуктами распада – йодом и ксеноном. Этого конечно же никто не заметил, но через некоторое время на сейсмограмме в Норинске был зарегистрирован очередной импульс.

– Никакой связи между Норинском и Чернобылем конечно же не было? – утверждающе спросил я. – И о своих наблюдениях сотрудники сейсмостанции персоналу АЭС сообщить не могли?

– Конечно, не могли. Что вы хотите, совершенно разные ведомства! Но вот наступило 26 апреля, – продолжал Игорь Николаевич. – Над четвертым блоком засветился воздух, а откуда-то снизу раздались глухие удары, переходящие в продолжительный гул. Да и люди стали вести себя неадекватно, одни были близки к истерике, кричали на подчиненных и носились вокруг пульта управления, другие, наоборот, становились вялыми и сонливыми.

Подземный гул усиливался, удары раздавались все чаще, нервных срывов все больше, свечение над четвертым блоком достигло высоты семисот метров, причем приобрело голубые, синие и фиолетовые оттенки. В это же время самописцы в Глушковичах и Подлубах тоже начали фиксировать сейсмическую активность. К часу ночи стало ясно, что реактор требует немедленной остановки, и хотя персонал уже не мог объективно оценивать ситуацию, эксперимент все же решили проводить.

За минуту до взрыва находившийся в реакторном зале оператор почувствовал сильную вибрацию, а две тысячи чугунных плит, каждая их которых весила триста пятьдесят килограммов – они составляли биологическую защиту реактора, стали подпрыгивать, будто их кто-то подбрасывал снизу. Через несколько секунд послышался сильный гул со стороны водозаборной станции на пруде-охладителе. Усилилась вибрация агрегатов. Еще мощнее стало многоцветное свечение. Зашатались стены.

За двадцать секунд до взрыва оператор все же нажал на кнопку аварийной защиты, но поглощающие стержни остановились на полпути. В этот момент самописцы отметили главный сейсмический удар!

Нетрудно представить тот ужас, который охватил персонал четвертого блока, они-то были профессионалами и хорошо понимали, что происходит с реактором и что вот-вот последует. Тем более поражает их мужество и, если хотите, последовательное и точное исполнение своего долга. Они должны были записывать в специальный журнал все, что происходит, – и они, вместо того, чтобы бежать куда глаза глядят, вели подробнейшую запись всех событий.

Вот одна из последних их записей, можно сказать, что это письмо с того света, ведь эти люди погибли одними из первых. «1 час 23 мин. 59 сек. Сильные удары. Шатаются стены. Пол ходит ходуном. 1 час 24 мин. 00 сек. Взрыв реактора».

Что было дальше, известно всему миру. Около пятидесяти тонн ядерного топлива испарилось и было выброшено в атмосферу в виде мелких частичек двуокиси урана, высокорадиоактивных радионуклидов йода, плутония, цезия, стронция и других радиоактивных изотопов. Еще около семидесяти тонн разбросано на территории АЭС. Активность выброшенного топлива достигала 15–20 тысяч рентген в час. Чтобы представить значимость этих цифр, напомню, что атомная бомба, сброшенная на Хиросиму, содержала всего лишь несколько килограммов обогащенного урана, а взорвавшийся реактор Чернобыльской АЭС выбросил в атмосферу столько радионуклидов, сколько могли бы дать несколько тысяч атомных бомб.

– Эти цифры кому-нибудь известны? – пораженный их масштабом спросил я. – Или они большой секрет?

– Да нет, – пожал плечами Игорь Николаевич. – Никакого секрета тут нет, специалисты их знают. Другое дело, что они неведомы широкой общественности, но в те времена власти не позволяли их публиковать, чтобы, как они говорили, не вызвать паники. Даже в официальном отчете МАГАТЭ записано так: «Первопричиной аварии явилось крайне маловероятное сочетание нарушений порядка и режима эксплуатации, допущенных персоналом энергоблока». Но это не так, совсем не так! – в который раз грохнул он кулаком по столу. – Специалисты из МАГАТЭ многого не знали и конечно же не подозревали о существовании сверхсекретных станций, сейсмограммы которых напрочь опровергают их выводы.

– Игорь Николаевич, а проблемой лучевой болезни вы не занимались? Ведь удар жесточайшей радиации на себя приняли даже не десятки, а сотни тысяч человек.

– Если честно, то пытался. Но меня, слава богу, вовремя остановили доблестные советские чекисты. Они ведь тогда засекретили все, всех и вся. Даже телефонная связь с Чернобылем была заблокирована. А меня, неспециалиста в области медицины, послали куда подальше – и вся недолга.

Так что никакой информацией о людях, попавших под радиационный удар, я не располагал.

Но одного наш могучий КГБ не учел, он не мог запретить ученым общаться между собой напрямую и обмениваться «закрытой» информацией. Я до сих помню, как потрясла нас реплика одного из ведущих радиобиологов мира академика Ильина. Несколько позже это высказывание вошло в его книгу, так что теперь его можно процитировать:

«Ровно через сутки после аварии, 27 апреля, двумя специальными рейсами „Аэрофлота“ из Киева в клинику Института биофизики, расположенной в 6-й клинической больнице, привезли 115 пострадавших. И когда мы вышли их встречать, мне и профессору Ангелине Константиновне Гуськовой хватило одного взгляда, чтобы понять, что на Чернобыльской АЭС произошло нечто страшное.

Мы никогда не видели такого количества пораженных. Мы не питали иллюзий, что по крайне мере 30 человек еще живы, но уже убиты радиацией. К несчастью, наш прогноз оправдался – 28 человек погибли от переоблучения, не совместимого с жизнью».

Я хорошо помню, как буквально за несколько дней профессор Гуськова стала известна всему Советскому Союзу. Круглыми сутками она не отходила от больных, добывала никому не известные заграничные лекарства, экспериментировала с отечественными. Иногда они помогали, иногда – нет. Но перед тем, как провалиться в небытие, последним человеком, которого видели чернобыльцы, была Ангелина Константиновна.

А Лубянке на это было наплевать, «искусствоведы в штатском» стояли на страже государственной тайны, о которой хорошо знал весь мир. Чего стоит уникальный по своей глупости чудом сохранившийся документ той поры:

«Завтра, то есть 6 мая 1986 года, профессор А. К. Гуськова должна участвовать в конференции врачей за мир и ядерное разоружение. Комиссия считает, что проф. Гуськова не должна принимать в ней участие, чтобы избежать ненужных встреч с иностранными специалистами».

– Не могу не привести еще один документ той поры, – порылся в шкафу Игорь Николаевич. – Вот он, родимый. В рамку бы его надо, и на всеобщее обозрение как образец коммунистического оболванивания народа. Была тогда такая должность – министр атомных электростанций. Так вот 2 мая 1986 года, то есть через неделю после взрыва, когда взорвавшийся реактор убивал все живое вокруг, этот горе-министр выступил с такой речью:

«Несмотря на аварию, коллектив строителей следующей очереди ЧАЭС берет на себя социалистические обязательства приступить в ближайшее время к сооружению пятого блока».

Это – цветики. Но были и ягодки. Несколько профессоров, в том числе крупных ученых в области эпидемиологии рака кроветворной системы, а она к радиации наиболее чувствительна, за правдивую информацию выгнали с работы.

А вы говорите – МАГАТЭ. Надули мы МАГАТЭ по первое число и в области информации о масштабах заболеваний, и в области выявления причин Чернобыльской катастрофы.

Между тем буквально на днях экспертная комиссия из пяти крупнейших специалистов в области сейсмологии подписала заключение о том, что причиной аварии на Чернобыльской АЭС является землетрясение. По мнению этих специалистов, сейсмический очаг был на глубине одного километра, а ближе к поверхности он спровоцировал выброс излишней глубинной энергии Земли. Называется он солитоновым.

Солитоновый выброс – это раскаленная плазма, что-то вроде сотен шаровых молний, рвущихся наверх. Вырвавшись из-под земли, эта сверхэнергия достигает даже космоса. Неслучайно космические корабли ни с того ни с сего начинает трясти, да так сильно, что космонавты набивают шишки. Не дай бог оказаться в этой зоне самолету. Думаю, что причина многих катастроф именно в этом. А если выброс произойдет в море, то не станет и корабля.

Что касается Чернобыля, то ни секунды не сомневаюсь, что там все было именно так. Если же учесть, что шаровые молнии притягиваются ко всему энергоемкому, а реактор более чем энергоемок, то сверхтемпературная энергия ринулась именно к нему. Дальше, как говорится, дело техники. Не буду вас утомлять свидетельскими показаниями выживших в этом кошмаре операторов, техников и других очевидцев трагедии, оказавшихся в центре событий, но их рассказы подтверждают наши выводы.

– А сейчас, спустя столько лет, эта зона активна? – поинтересовался я.

– Да, очень активна. Именно поэтому трещит саркофаг, именно поэтому он будет разрушаться все больше и больше. Так что заделывать дыры и вкладывать деньги в это сооружение не имеет никакого смысла. Надо подумать о том, как разобрать реактор до конца, а остатки вывезти и надежно захоронить.

– Вы думаете, что это возможно, я имею в виду, чисто технически? – усомнился я.

– В принципе возможно все. Но я сказал, что надо подумать, вернее, поставить перед учеными такую задачу. А то ведь, – устало вздохнул он и как-то сразу на целый десяток лет постарел, – а то ведь нечто подобное Чернобылю может произойти и на других АЭС. И тогда наступит день, о котором сказано в Откровении Иоанна Богослова: «И семь Ангелов, имеющие семь труб, приготовились трубить. Третий Ангел вострубил, и упала с неба большая звезда, горящая подобно светильнику, и пала она на третью часть рек и на источники вод. Имя сей звезде полынь. И третья часть вод сделалась полынью, и многие из людей умерли от вод, потому что они стали горьки».

Произнеся эти провидческие слова, Игорь Николаевич встал, потянулся, потом, тяжело ступая, подошел к тускло светящемуся экрану какого-то прибора, потрогал бумагу, на которой самописец вычерчивал островерхие линии, и, недобро усмехнувшись, сказал:

– Москва, между прочим, тоже стоит на разломах. И ее потихоньку потряхивает, – указал он на самописец. – Пока потихоньку! – поднял он указующий перст. – Что будет дальше, известно лишь одному Богу. А может, и черту, – мрачно добавил он.

– То, что Москву потряхивает – это понятно, – подошел я к сейсмографу, – об этом говорят приборы. Но при чем тут Иоанн Богослов? При чем его предсказания? И при чем тут полынь?

– Полынь – по-украински чернобылка, – посмотрел на меня как на школьника-троечника Игорь Николаевич, – по имени которой назван Чернобыль. А вывод из этой трагической истории может быть только один: значит, звонок был, значит, человечество предупреждено. Теперь от нас, и только от нас зависит, прислушаемся ли мы к голосу разума и не сотворим ли своими руками конец света…

Глава 14

…Прошло десять лет. Так случилось, что за это время мне довелось побывать во всех «горячих» точках – от Афганистана до Карабаха и от Баку до Еревана, Сумгаита, Вильнюса и всех остальных. Но самой горячей была, конечно, Чечня. Если во время первой чеченской кампании я был там, где стреляют, то во время второй не слышал ни одного выстрела, а забыть то, что увидел, не могу до сих пор.

Все началось с того, что мне надо было перебраться из Грозного в Гудермес. Иного варианта, как на вертолете, не было. То, что произошло дальше, на правду похоже мало, но ей же ей, правда! Со мной и раньше случалось нечто подобное: скажем, будучи в Якутске, я нос к носу встретился в гостиничном лифте с известным охотоведом, которого знал по одной из экспедиций на Вологодчине. А Владивосток! Вы только представьте, в разгар курортного сезона, на пляже этого прекрасного города я расстелил свое полотенце рядом с человеком, которого знал по Санкт-Петербургу.

Так и теперь. Как только я взобрался в вертолет и пристроился на каком-то ящике, из кабины раздался ворчливый бас со знакомым характерным заиканием, причем не на согласных, а на гласных звуках.

– Ну вот, – донеслось из кабины пилота, – опять он. И когда я от этого проныры избавлюсь?! Ведь спрятался в проклятом Аллахом Грозном, так нет же – нашел! – обрушился на меня какой-то громадный дядька и так принялся тормошить и обнимать, что только ребра трещали.

– Здорово, дружище! Здорово, чертушка! – растягивая гласные, почти пел он. – Как ты сюда попал? Какого лешего тебе тут надо?

И тут я его узнал!

– Гришка, ты ли это? – изумился я. – Ты-то… Ого, вы-то, товарищ подполковник, – покосился я на его погоны, – что здесь делаете?

– Да ладно тебе, – отмахнулся он, – ты-то, вы-то… А делаю я то, что и вся наша братия, – воюю.

– А как наш консерваторец? Ну, Пашка Макеев?

– Капитан Макеев, – сглотнул он ставший сухим воздух, – капитан Макеев погиб.

– Да ты что! – охнул я. – Неужели сбили?

– Сбили… От «стингера» на нашем корыте не увернуться. А вместе с Пашкой сгорело семеро десантников. Кто есть кто, опознать невозможно. Вызвали меня, может, по каким-то вторичным признакам удастся опознать останки капитана Макеева.

Час полета – и мы в Гудермесе. Но то, что нам показали, даже останками назвать нельзя.

– Вот беда-то, – чуть ли не плакал Кармазин. – Я помню, что у Макеева на плече была татуировка – шпиль Петропавловской крепости, так ведь от нее и следа нет.

– Все ясно, – сделал какую-то запись человек в забрызганном кровью халате, – придется всех вместе отправлять в Ростов-на-Дону. Там при окружном госпитале работает спецлаборатория № 124, сотрудники которой занимаются идентификацией трупов погибших солдат и офицеров. А то ведь были случаи, когда родителям отдавали не их сыновей, а кого придется. Вы не поверите, но доходило даже до того, что приходилось раскапывать могилы и отправлять гробы по другому адресу. А вам, товарищ подполковник, – обратился он к Кармазину, – хорошо бы тоже отправиться в Ростов. Ведь никто не знал капитана Макеева так хорошо, как вы, его командир. Ваши показания могут оказать врачам неоценимую помощь.

– Да, конечно, я готов, – согласно кивнул Кармазин. – Только согласую эту поездку с начальством.

Начальство не возражало, и тем же вечером мы оказались в Ростове-на-Дону. Встретил нас подполковник медицинской службы Владимир Щербаков.

– Сегодня день не такой напряженный, – рассказывал он, – всего двадцать пять трупов. А вот вчера было двести двадцать три. Мы их делим на три категории. Первая – пригодные для визуального опознания, мы их называем «белыми», по цвету привязанной бирки. Вторая – условно-пригодные, иначе говоря, «желтые». И, наконец, непригодные для опознания – мы их называем «красными». Я очень сожалею, но восемь тел, которые вы привезли, относятся к «красным». И это ничего не значит! – повысил он голос, когда Кармазин хотел что-то сказать. – «Красных» мы идентифицируем не менее успешно, чем «желтых» или «белых».

– А дальше? Что дальше? – задал наконец свой вопрос Кармазин. – Ну, опознали, ну, установили фамилию, имя и звание. А что дальше?

– С первой группой особых хлопот нет, как правило, их опознают сопровождающие лица, которые их знали по совместной службе. Поэтому быстренько обрабатываем тело, одеваем, запаиваем и отправляем родственникам. С «желтыми» сложнее. У них либо напрочь разрушено лицо, либо вообще нет головы, но на теле есть родинки, рубцы, шрамы от ранее сделанных операций, татуировки, а на костях следы ранних переломов. Если это записано в медицинской книжке, проблем с опознанием нет, а если эти данные не внесены, приходится приглашать сослуживцев, а то и родителей.

– И вы показываете им труп? – ужаснулся я.

– Что вы, что вы! Ни в коем случае. Все снимаем на фото– и видеокамеру. А показываем только детали, но ни в коем случае не обезображенное лицо. Родителям мы прямо говорим: будет лучше, если вы сохраните в сознании образ своего мальчика таким, каким его знали при жизни. И многие родители это понимают. Хотя формально они имеют право посмотреть и на тело. Не скрою, что на это соглашаются немногие.

Но больше всего проблем с «красными». Это обугленные, скелетированные или так разрушенные взрывом, что никаких внешних признаков, позволяющих идентифицировать тело, просто нет. Если при опознании «белых» или «желтых» обязательно присутствует кто-то из знавших этого человека при жизни, то идентифицировать «красного» может только специалист с применением одному ему известных методов исследования. Скажем, по костям можно установить возраст, пол, рост и даже расу человека.

А отпечатки пальцев! Полтора года пролежал у нас один сержантик, который был практически превращен в пепел. Но руки были целы. Тогда мы сняли отпечатки его пальцев и отправили в главный информационный центр МВД. И, что вы думаете, оказалось, что до призыва в армию он проходил по какому-то делу и его дактилоскопировали. Когда сравнили отпечатки, то тут же установили личность погибшего.

– Владимир Владимирович, напрашивается весьма любопытный вывод: не худо бы дактилоскопироваться всем, кто служит или работает в группах риска. Ведь это не только солдаты, но также пожарные, альпинисты, летчики, шахтеры, моряки и многие, многие другие.

– С моей точки зрения, да. Никто не знает, где, когда и как он умрет или погибнет, но чтобы потом было меньше хлопот… Я понимаю всю деликатность этой проблемы, но мы уже разработали специальную карту и даже представили ее московскому руководству. В этой карте отражены характерные признаки военнослужащих, включая зубную формулу, описание родимых пятен, татуировок, рубцов от операций, следов травм, а также обязательное дактилоскопирование.

– А что вы делаете, если тело обуглено, грудная клетка разрушена, отпечатки пальцев снять невозможно, но цела голова?

– На этот случай мы разработали одну, довольно хитрую методику. Дело в том, что череп каждого человека имеет шестнадцать характерных антропометрических точек. Мы берем прижизненную фотографию, отмечаем эти точки и вводим в компьютер. Затем на специальной рентгеновской установке делаем снимки того черепа, который надо опознать. Дальше – дело техники. Компьютер сам находит нужные нам шестнадцать точек, и если они совпадают, то тему можно считать закрытой.

– Хорошо, – вмешался в разговор подполковник Кармазин. – Все это очень интересно, но как быть с Макеевым? Чье из этих восьми тел его? Да и других ребят надо бы опознать.

– Опознаем, – уверенно заявил Владимир Владимирович. – Мне доложили, что кое-какие успехи уже есть. Но… придется вызывать родителей. Только они могут рассказать о каких-то внешних признаках, принадлежащих их сыновьям. У одного парнишки наши сотрудники нашли остатки татуировки на плече, у другого – след раннего перелома руки, у третьего – родинка на шее, у четвертого – спица в когда-то сломанной ключице. Но кто сломал руку и у кого на шее родинка, знать могут только родители.

– Тогда я помчался в штаб, – вскочил Кармазин. – Надо выяснить адрес матери Макеева и немедленно доставить ее в Ростов. Я помню, что Пашка родом из Питера, но точного адреса не знаю.

– Обратитесь к кадровикам, они помогут. Действуйте! – пожал ему руку Щербаков. – Только поделикатнее. Скажите матери, что капитан Макеев ранен, но так как он без сознания, мы не можем определить, Макеев он или не Макеев. А я тем временем, чтобы не травмировать женщину, сниму все, что нужно, на видеокамеру – эти кадры ей и покажем. Ну а вам, – обратился ко мне Щербаков, – чтобы не терять времени даром, я бы посоветовал поговорить с великолепным патологоанатомом из Военно-медицинской академии полковником Роговым. Умнейший и интеллигентнейший человек. Да и дело знает, как никто из нас.

Михаил Васильевич Рогов действительно очень милый и симпатичный человек, словом, типичный петербургский доктор. И хотя он специалист не по живым людям, впечатления это не меняет. Застал я его за обычным делом, он возился с одним из привезенных нами десантников, так что обменяться рукопожатием не удалось.

– А можно поснимать вас за работой? – попросил я, когда увидел, что он готовится к вскрытию грудной клетки.

– Пожалуйста, – пожал он плечами. – Только у вас ничего не получится.

– Почему?

– А потому… Впрочем, когда проявите пленку, убедитесь в этом сами.

Мистика, но он оказался прав! Как Михаил Васильевич одевался, как готовил инструменты, как склонялся над трупом – все это получилось прекрасно, но четыре кадра, сделанные во время вскрытия, оказались засвеченными. Значит, кто-то не хотел, чтобы люди видели все эти кишки, почки и селезенки. Поверьте, что это зрелище не для неподготовленного человека, говорят, что даже студенты-медики поначалу шлепаются в обморок. Но кто же он, тот «кто-то», кто засветил не всю пленку, а именно те четыре кадра? На этот вопрос я до сих пор не могу найти ответа.

А потом я стал свидетелем уникальной саперно-хирургической операции. Проводил ее полковник Рогов, но не один, а с помощью опытного сапера. Начало было довольно банальным, Михаил Васильевич делал то, что делал уже сотни раз. И вдруг увидел, что на спине, чуть пониже шеи, из тела торчит граната от подствольного гранатомета: настоящая, боевая, к тому же неразорвавшаяся. Такие гранаты взрываются, попав во что-то твердое, а тут она вонзилась в мягкие ткани и ждала своего часа. Что делать?

Прибежавшие начальники предложили отнести тело в овраг и вместе с гранатой взорвать, парню, дескать, больно уже не будет. Но доктор поступил иначе. Он выгнал всех из прозекторской, потом вызвал сапера, и они начали колдовать. Доктор делал надрезы, а сапер, смастерив проволочную петельку, миллиметр за миллиметром, извлекал гранату наружу.

Обошлось… Гранату вытащили, отнесли в овраг и взорвали.

Когда все осталось позади, мы присели в тенечке и немного поговорили.

– Зачем вы так рисковали? – допытывался я. – Ведь вы могли погибнуть! Я понимаю, если бы вы вытаскивали гранату из живого человека, но из трупа…Зачем? Парня-то уже нет.

– Вы хотите сказать, что ее надо было взорвать вместе с телом? – посуровел Михаил Васильевич. – Я бы этого никогда и ни под каким предлогом не допустил! Было дело, извлекал я боеприпас и из живого человека. Как-то привезли парнишку с огромной опухолью в районе щеки. Сделали снимок и ахнули! За щекой – граната. Сестрички – врассыпную, а молодой хирург заявил, что в институте они этого не проходили и как к этому делу подступиться, он не знает. Пришлось за скальпель браться мне, патологоанатому, привыкшему к операциям на неживом теле. Ничего, обошлось…

– А вы это «проходили» и зачет по способам извлечения гранат сдавали? – пошутил я.

– Я – выпускник Военно-медицинской академии, – не без гордости заметил он, – а там нас кое-чему научили. Теперь я в этой академии преподаю. В Чечне я уже второй раз. С профессиональной точки зрения, материал здесь конечно же уникальный, но лучше бы его не было. Смотрите, сколько я выудил из тел смертоносного железа, – достал он пачку аккуратно пронумерованных пакетиков. – Вот пули разного калибра. А вот укороченные – для бесшумной стрельбы. Ну а эти – от американской автоматической винтовки М-16 и от израильского автомата «узи». Это значит, что канал снабжения боевиков оружием начинается в Вашингтоне и Тель-Авиве. Каково, а?! Казалось бы, где политика и где патологическая анатомия, а они, оказывается, друг без друга ни шагу.

А бывает и так, что к нам привозят тела, как мы говорим, с подарками. В горячке боя недосуг осмотреть карманы погибших, а там чего только не бывает. Недавно один мой коллега потянул из кармана убитого что-то вроде связки ключей. Лишь в последнее мгновение догадались, что это кольцо гранаты и вызвали сапера, а то пришлось бы мне готовить из своих коллег «груз 200».

– Ну ладно, мне пора в прозекторскую, – поднялся он. – Как у нас говорят, покойники ждать долго не любят.

Странное, очень странное «послевкусие» осталось у меня после встречи с доктором Роговым. Одно дело лечить живых людей и совсем другое – всю жизнь иметь дело с трупами. Что ни говорите, а для этого нужен особый склад психики. Прекрасно понимаю, что найдется немало людей, которые скажут, что я не прав. Пусть так, пусть не прав, но изменить эту точку зрения пока что не могу…

Напомню, что с Григорием Кармазиным мы расстались в тот момент, когда он помчался в штаб выяснять адрес матери капитана Макеева.

С кем тогда связался подполковник Кармазин, на каких генералов надавил, я не знаю, но буквально через сутки в кабинет Щербакова вошла еще молодая, миловидная женщина.

– Ольга Васильевна, – представилась она. – Я мать Павла Макеева. Что с ним? Где он? Он жив? Или меня доставили на военном самолете, чтобы… – зарыдала она.

– Никаких «чтобы», – делано бодро начал Щербаков. – Вертолет капитана Макеева был сбит, но он машину посадил. Возник пожар. Одежда и документы сгорели. Он тоже, скажем так, пострадал. Так как в вертолете были десантники, которые тоже пострадали, у нас возникли проблемы с определением, кто есть кто.

– Я хочу его видеть! – снова зарыдала Ольга Васильевна. – Покажите мне сына. Где он?

– Конечно, покажем, – успокоил ее Щербаков. – Для этого мы вас и пригласили. Но так как ваш сын не у нас – вы же видите, в лаборатории даже коек нет, – а в госпитале, то я снял на видеокамеру кое-какие участки его тела. Если вы узнаете какие-то его родинки, шрамы, татуировки и тому подобное, тут же дайте мне знать. Договорились? Вы готовы?

– Готова, – вытерла она слезы. – Но воду далеко не убирайте, – улыбнулась Ольга Васильевна, – я, видите ли, большая плакса.

И вот она прильнула к экрану компьютера. Иссиня-трупный цвет стал фиолетовым.

– Нет, не то. Родинки не видно. Она у Паши на левом плече. А это какое?

– Правое.

Замелькали кадры – развороченная грудь, оторванная нога. Женщина не шелохнулась.

– Ага, плечо, – встрепенулась она. – А почему нет родинки? И где татуировка? У него вот на этом месте, – показала она на плечо, – был шпиль Петропавловской крепости.

– Потому что на этом плече не было ни родинки, ни татуировки.

– А какой у этого мальчика рост?

– Сто восемьдесят.

– Паша покороче… То есть пониже. Нет, это не он. Давайте следующего.

Я сидел рядом, замерев в оторопи от происходящего. Вы только представьте состояние матери, ищущей хорошо ей известную родинку на обезображенном теле сына. Сколько раз она любовалась крепкими плечами и стройным торсом своего Павлуши, а теперь… теперь разглядывает ползающих по этому торсу мух: на экране они выглядят почему-то особенно мерзко.

– Ну вот, – еще один, и все, – приободрил ее Щербаков.

– А может, его здесь вообще нет? – облегченно вздохнула Ольга Васильевна.

– Все может быть, – поддержал ее Щербаков. – Все, кроме… Вы смотрите, смотрите.

– Стоп! – чуть не подпрыгнула Ольга Васильевна. – Ключица! У него была сломана ключица. На футболе. Туда вставили спицу, а вытащить забыли. Так он с ней и живет.

О том, что было дальше, рассказывать не буду, до сих пор при воспоминании об этой сцене, слезы застилают глаза. Вы только представьте, трое здоровых, видевших огонь и воды, мужиков рыдали, как какие-нибудь деревенские плакальщицы.

И только Ольга Васильевна, ничего не понимая, бегала по кабинету, отпаивая нас теплой водой.

А когда ей сказали правду, она грохнулась на пол и потеряла сознание. Пришлось вызывать «скорую» и доставлять в тот самый госпиталь, где якобы на излечении лежал ее сын. Там ее довольно быстро привели в порядок. Но так как самолет ей был категорически противопоказан, домой Ольгу Васильевну отправили на поезде, и не одну, а в сопровождении опытной медсестры.

Тем временем в Ростове организовали доставку «груза 200», то есть запаянного в цинковый гроб капитана Макеева, в Петербург. Для удобства транспортировки гроб вложили в длинный деревянный ящик и с каким-то отвратительным стуком заколотили.

Провожали Павла трое – подполковник Кармазин, капитан Сугробин и я. Мы попросили немного подождать, подошли к гробу и заглянули в застекленное оконце, специально прорезанное в металле. Удивительно, но Пашка улыбался. Казалось, он вот-вот подмигнет, возьмет гитару и запоет свое любимое «Утро туманное, утро седое», которое так замечательно пел в Чернобыле.

Нет, не запоет! Не запоет капитан Макеев, не запоют и семеро его попутчиков, которых в последний момент погрузили в самолет. Не запоют, встречая их, родители, жены и невесты.

Слезы, стоны и рыдания – вот что ждет неведомо за что погибших русских парней.

На аэродроме нас к самолету не подпустили. Мы едва успели положить цветы на гроб Макеева, как его унесли в чрево транспортного борта. Я тут же двинулся на выход, но подполковник Кармазин схватил меня за руку и строго прошипел:

– Куда? Нельзя!

– Чего, нельзя?

– Нельзя уходить, пока самолет не взлетит и не скроется за горами.

– Это что, такая традиция?

– И традиция, и… На этом аэродроме всякое бывало, – кивнул он на стоящий в стороне полусгоревший самолет.

А потом мы поехали в гостиницу, где я тогда квартировал. Подполковник Кармазин распаковал спортивную сумку, которую таскал самого утра, достал из нее пару бутылок «Посольской», гору консервов, и мы как следует помянули отличного летчика, прекрасного парня и хорошего друга капитана Макеева.

– Вы как хотите, а я завтра же полечу в Питер, – заявил на прощание Кармазин. – Хочу убедиться, что с Пашкой обошлись достойно. И, знаете что, – как-то просветленно улыбнулся он, – обязательно закажу оркестр.

– Точно! – подхватили мы. – Настоящий симфонический оркестр. И чтобы на похоронах сыграли «Утро туманное».

…Через три дня в одной из местных газет была опубликована заметка, в которой пораженный невиданным зрелищем корреспондент рассказывал о том, как на всем известном Волковом кладбище одетые в смокинги и фраки музыканты провожали цинковый гроб не шопеновским траурным маршем, а светло-грустным романсом «Утро туманное, утро седое».

Но больше всего были поражены сами музыканты, когда на их глазах лучшая скрипачка оркестра, лауреат международных конкурсов швырнула скрипку под ноги, бросилась на гроб и запричитала невесть откуда взявшимся бабьим голосом:

– Пашенька, голубчик мой любезный, прости меня, дуру окаянную! А ты, Господи, накажи, так накажи, чтобы день и ночь я плакала и рыдала. Скорблю я, Господи, слезно скорблю о глупости моей несусветной, и тужить буду все отпущенные мне денечки. Ведь знала же я, хорошо знала, как ты, Пашенька, меня любишь, а предала, предала в самое трудное для тебя время. Из-за меня ты потерял голос, а потом из-за моей гордыни – и меня. Прости меня, Пашенька. Христом Богом молю, прости! Я свой грех искуплю, я каждый день буду ходить к тебе, и когда-нибудь да вымолю прощение.

Окаменевшая публика молчала. Оркестранты сначала растерянно переглядывались, а потом откровенно зарыдали, ведь многие помнили Павла по консерватории и знали его как талантливого тенора.

И только Ольга Васильевна не уронила ни слезинки. Она стала белее мела и застыла как соляной столб. И вдруг ее прорвало! Пашкина мать шагнула к гробу, подняла скрипку, погладила обессиленную девушку по голове, как следует ее встряхнула и неожиданно приветливо улыбнулась.

– А я тебя и не узнала. Ты Лариска? Та самая Лариска, которой Паша бредил по ночам?

– Я тоже… бредила, – выдавила девушка. – Но так сложилось, что…

– Ладно, ладно. Как говорится, кто старое помянет… А ходить к Паше мы будем вместе. Не возражаешь?

– Не возражаю, – благодарно улыбнулась девушка.

– Ну, вот и славно, – обняла ее Ольга Васильевна. – Я думаю, Паше это понравится. Ребята, – обернулась она к музыкантам, – а давайте-ка еще раз «Утро туманное». А ты, Лариса, возьми свою скрипку и так сыграй соло, чтобы его услышал даже Паша.

Говорят, что этот знаменитый оркестр никогда не играл так звучно, слаженно и вдохновенно, как в тот день, когда играл для капитана Макеева.

Операция «Оверлорд»

Как горестен устам

Чужой ломоть, как трудно на чужбине

Сходить и восходить по ступеням…

Данте Алигьери. Божественная комедия

Глава 1

Англия. Ставка Верховного главнокомандующего

экспедиционными силами союзников

в Западной Европе. Май 1944 г.

На стенах карты Северо-Западного побережья Франции. На столах – диаграммы, таблицы, схемы, справки. В кабинете сильно накурено, кто-то пытается открыть окно, но ему не разрешают, указав на плакат с лаконичной надписью: «Осторожно, враг подслушивает!».

– Итак, – подвел итоги затянувшегося совещания начальник штаба бригадный генерал Уолтер Беделл Смит, – подготовка вторжения в Нормандию в основном завершена. Для захвата стратегического плацдарма выделено тридцать две дивизии и двенадцать отдельных бригад. На наших аэродромах – одиннадцать тысяч боевых самолетов, в портах – около семи тысяч кораблей, транспортных и десантных судов. Но главное наше оружие не подавляющее превосходство в живой силе и технике, а внезапность. Мы провели целый ряд мероприятий по дезинформации противника и, как нам казалось, достигли успеха.

Гул мгновенно стих. Отложил трубку Эйзенхауэр[1]. Насторожился Монтгомери[2]. Кто-то, забыв прикурить, обжег пальцы, кто-то втиснул в пепельницу сигарету.

– Да, – откашлявшись, продолжил начальник штаба, – теперь у нас нет стопроцентной уверенности, что немцам неизвестен день и час начала операции «Оверлорд»[3].

– Факты? – хрустнул сломанным карандашом Эйзенхауэр. – Какие переброшены дивизии? Сколько? На какой участок?

– Армии Рунштедта и Роммеля стоят на месте[4]. Но, судя по всему, немцы решили использовать против нас живой щит.

– Живой щит? – оживился Монтгомери. – Как в Африке? Ах, Роммель, Роммель, хоть он и хитрая лиса, но я его побил – побил потому, что никогда не прибегал дважды к одному и тому же приему. В Африке он использовал наших пленных. А здесь?

– А здесь русских.

– Русски-и-их?!

– Так точно, сэр. По агентурным данным, немцы начали массовую переброску русских военнопленных из концлагерей Германии, Австрии и даже Польши. Их размещают в районе Атлантического вала; одних используют на строительстве оборонительных сооружений, других переодевают в немецкую военную форму и дают в руки оружие. Им говорят, что дома их ждет верная смерть или в лучшем случае Сибирь, а сражаясь против англо-американских империалистов, они могут стать гражданами Великого рейха.

– И что, есть желающие? – недоверчиво спросил Эйзенхауэр.

– Есть. Прежде всего власовцы. Но и не только они. Правда, желающих взять в руки оружие не так уж много, поэтому чаще всего им дают кирку и лопату. Но они в немецкой форме и их – десятки тысяч.

– Но это же… это значит, что я не могу сбросить ни одной бомбы! – вскочил генерал в форме летчика. – Вот карты, вот точки, которые я должен засыпать фугасами, а там – русские! Они же… от них ничего не останется. Одно дело – убивать немцев и совсем другое – союзников.

– Эти точки – доты, дзоты и опорные пункты обороны бошей, – рассудительно заметил пехотный генерал. – Не превратив их в пыль, вы обрекаете на смерть моих парней.

– Но при чем здесь русские военнопленные?

– Надев немецкую форму и взяв в руки немецкое оружие, они перестают быть военнопленными. С этого момента они соратники нацистов. Не станем же мы жалеть венгров, итальянцев или румын, сражающихся на стороне бошей!

– К тому же Советский Союз не подписал Женевскую конвенцию[5], – заметил начальник штаба. – Сталин считает пленных предателями, и дома их действительно ждет казнь или Сибирь. Надо отдать должное немцам – они очень умело используют этот беспрецедентный случай.

– Но ведь есть и гражданские лица, угнанные в Германию с оккупированных территорий, – снова подал голос летчик. – Я видел кинохронику: они работают на фермах, на строительстве дорог и даже на оборонных заводах. Мы не раз бомбили эти заводы, и конечно же среди жертв были и русские. Нас это беспокоило? Мы об этом говорили? Где была наша совесть тогда и почему проснулась сейчас?

– А как быть с теми, кто ненавидит Сталина и большевистский режим? Они надели немецкую форму, чтобы бороться не против России и своего народа, а против диктатора, – постепенно вступали в разговор всё новые и новые лица.

– Раз они враги Сталина, то и наши враги! И относиться к ним нужно так же, как и к немцам!

– И даже хуже! Они – предатели!

– Но почему? Мы же знаем, как много среди русских раскулаченных, репрессированных и едва не умерших от голода. Есть и поклявшиеся отомстить за арестованных родителей. Они – не преступники и не враги, они – правозащитники.

– Нет, нет и нет! Одно дело – борьба против режима и его главы, и совсем другое – активная поддержка вермахта, который воюет не против режима, а против народа. Недаром же Москва назвала эту войну Отечественной!

– Все это так… Но можете ли вы себе представить батальоны, состоящие из английских или американских пленных, которые бы сражались на стороне бошей? Нет? Я – тоже. Тогда почему на это пошли русские? Как хотите, джентльмены, но я в этом ничего не понимаю и не пойму, пока не поговорю с этими… бывшими русскими.

– Надо попросить Черчилля, чтобы он написал по этому поводу Сталину.

– Ни в коем случае! Это только разозлит «дядюшку Джо»[6]. А за несколько дней до начала «Оверлорда» дразнить его нельзя: он может ослабить натиск на немцев, и те перебросят свои дивизии во Францию, – решительно возразил Эйзенхауэр.

– Тогда – Молотову. Может быть, этот вопрос удастся решить на уровне министров иностранных дел? – предложил Монтгомери. – Сегодня же попрошу Идена, чтобы он связался с нашим послом в Москве.

– Прекрасная мысль. Итак, подводим итог, – поднялся Эйзенхауэр. – Начальнику штаба: прикажите нашей агентуре во Франции и даже в Берлине в кратчайшие сроки выяснить, чем вызвана переброска русских военнопленных в район Атлантического вала. Что это – оживление приостановленных работ или «живой щит»? Это – во-первых. Во-вторых, рад был узнать, что среди моих генералов так много гуманистов. Да, мы занимаемся самым грязным и самым противоестественным делом, какое только существует на свете, – убиваем людей. Уверен, что ни один из нас не поднимет руку на человека только потому, что он немец или японец. Но если он по уши в крови? Если он убил сотни наших соотечественников и теперь на очереди остальные? Что тогда? Выяснять, каковы его идеалы и почему он взял в руки оружие? Можно не успеть. Поэтому мы должны обезвредить бандита! Сложит оружие сам – хорошо, не сложит – убьем. А каково его вероисповедание и кто он по национальности, нам абсолютно все равно: взялся за оружие, значит, враг. Если же враг не сдается, его уничтожают. Так, кажется, говорит «дядюшка Джо»? И в этом он абсолютно прав.

Москва. Кабинет В. М. Молотова

28 мая 1944 г.

– Посол Великобритании Арчибальд Кларк Керр, – доложил секретарь. – По его просьбе.

– Просите, – кивнул Молотов и встал из-за стола.

Посол Великобритании и нарком иностранных дел СССР обменялись любезностями, справились о здоровье друг друга, а потом Керр перешел на официальный тон:

– Выполняя поручение министра иностранных дел Великобритании господина Идена, я обращаюсь к вам со следующим письмом:

«Многоуважаемый господин Молотов. Как я узнал из Лондона, Главный англо-американский Объединенный штаб располагает сведениями, доказывающими, что значительные силы русских вынуждены вместе с немецкой армией сражаться на Западном фронте. Верховное командование экспедиционными войсками союзников считает, что следовало бы сделать заявление с обещанием амнистии этим русским или справедливого к ним отношения при условии, что они при первой же возможности сдадутся союзным войскам. Это обещание не должно распространяться на тех, кто по доброй воле совершил акт предательства, а также на добровольцев, сотрудничающих с войсками СС. Амнистию следует обещать только тем советским гражданам, которые действовали по принуждению. Сила такого заявления заключается в том, что оно побудило бы русских дезертировать из немецкой армии. В результате немцы стали бы с большим недоверием относиться ко всякого рода сотрудничеству с русскими».

Арчибальд Керр захлопнул папку, коротко поклонился и передал ее Молотову.

– Нам кажется, – добавил посол, что такого рода заявление имело бы наибольший эффект, если бы оно исходило от маршала Сталина.

По мере чтения письма гостеприимно-мягкий Молотов все больше напрягался, а когда речь зашла о Сталине, стекла его пенсне сверкнули таким холодом, что посол внутренне содрогнулся.

– Мы подумаем, – бесстрастно кивнул Молотов, брезгливо кладя папку на стол. – И ответим… Желаю здравствовать.

Москва. Кремль. Кабинет И. В. Сталина

29 мая 1944 г.

– Значит, англичане утверждают, что на Западном фронте значительные силы русских сражаются на стороне немецкой армии, – раскуривая трубку, продолжил Сталин начатый разговор. – Спрашивается, что это за «значительные силы»? И самое главное, против кого сражаются? Может быть, мы прозевали открытие второго фронта? Нехорошо, товарищ Молотов, очень нехорошо, – лукаво прищурился он. – Я-то думал, что у нас толковый нарком иностранных дел, а он, оказывается, ничего не знает об активных действиях англо-американских войск в Европе и об их сражениях не только с немцами, но еще и с какими-то «русскими».

– Виноват, – подыграл ему Молотов. – Недоглядел. То ли десант настолько мал, что немцы его не заметили, то ли до Нормандии он вообще не доплыл.

– Три года! – назидательно поднял трубку Сталин. – Три года говорильни, объяснений, посланий – и ни одного солдата на обещанном втором фронте. Сколько жизней, сколько русских людей можно было бы спасти, отвлеки союзники хотя бы малую толику немецких сил с Восточного фронта! Да и сейчас против нас сто семьдесят девять дивизий, а там, на Западе, в три раза меньше. «Значительные силы» – это сколько? Батальон, полк, дивизия?

Пройдясь по кабинету, Сталин остановился напротив Молотова.

– Русские. Что это за русские? Власовцы? О них беспокоятся союзники?

– О них, – кивнул Молотов. – В основном о них.

– О них пусть не беспокоятся. Отношение народа к этим мерзавцам известно. Их ждет суд. Думаю, что гнев народа выльется в справедливый и суровый приговор. Но вы сказали «в основном». Значит, есть кто-то кроме них? Кого еще смогли завербовать эти отщепенцы?

– Там есть простая рабочая сила. Из концлагерей берут самых сильных, дают дополнительный паек и заставляют укреплять Атлантический вал. Кое-кого направляют и на заводы. Есть сведения, что немцы активно ищут квалифицированных рабочих, инженеров и даже ученых.

– Да? – вскинул бровь Сталин. – Хороший признак. Очень хороший признак! Это значит, что Гитлер выдохся: все, резервов нет! Англичанам же ответьте, что советское правительство не видит особой причины делать рекомендованное ими заявление. Рановато. Пусть сперва переплывут Лa-Манш. А там посмотрим…

Москва. Кабинет В. М. Молотова

31 мая 1944 г.

– Чрезвычайному и Полномочному послу Великобритании в СССР господину Арчибальду Кларку Керру, – диктует Молотов стенографисту. – Согласно информации, которой располагает советское руководство, число подобных лиц в немецких вооруженных силах крайне незначительно и специальное обращение к ним не имело бы политического смысла. Руководствуясь этим, советское правительство не видит особой причины делать рекомендованное в Вашем письме заявление ни от имени И. В. Сталина, ни от имени советского правительства.

Глава 2

Германия. Южная Бавария

Концентрационный лагерь Дахау. 1 июня 1944 г.

Этот концлагерь, созданный в 1933 году, вначале предназначался для коммунистов, социал-демократов и других политических противников гитлеровского режима. Но с началом Второй мировой войны сюда отправились эшелоны с военнопленными и участниками Сопротивления. Через Дахау прошло 250 тысяч узников; 70 тысяч из них погибло – одни от непосильного труда, другие расстреляны, третьи стали жертвами варварских экспериментов медиков в эсэсовской форме. Среди погибших – 12 тысяч наших соотечественников.

Раннее утро. По территории лагеря шествует свита эсэсовских бонз во главе с Гиммлером. Комендант лагеря штурмбаннфюрер СС Лемке, следуя на шаг сзади Гиммлера, пытается привлечь его внимание, но рейхсфюрер, не замечая его, думает о чем-то своем. У здания комендатуры он неожиданно останавливается и резко оборачивается к свите.

– Так вот, – шелестяще тихо начинает он, – Дахау создавался как «красный» лагерь, здесь должны были перевоспитываться, а в случае нежелания стать на путь исправления, то и уничтожаться политические противники рейха. С этой задачей администрация лагеря пока что справляется.

При словах «пока что» коменданта лагеря бросило в пот, а его подчиненные смертельно побледнели. Гиммлер заметил эту реакцию, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на презрение.

– Я знаю, – на более высокой ноте продолжил он, – что печи крематория дымят круглые сутки, что иного выхода отсюда, кроме как через эту трубу, у заключенных нет, но… превращать врага в пепел – слишком расточительное занятие! – неожиданно грозно взглянул он на коменданта. – Сейчас, когда немцы с оружием в руках делают все возможное и невозможное, чтобы приблизить долгожданную победу, заключенных надо не уничтожать – неожиданно улыбнулся он, – а заставлять работать на благо Великой Германии.

Комендант открыл было рот, но Гиммлер протестующе поднял руку:

– Знаю. Все знаю. Вы хотите сказать, что они мостят дороги, разбирают завалы, копают ямы, делая вид, что приносят пользу приютившей их стране. Блеф! – сорвался он на фальцет. – Пользы от них на пфенниг, а содержание обходится в сотни марок! Теперь этому пришел конец! Заключенный должен заменить немца у станка, на сборочном конвейере и даже у чертежной доски. Лемке! – ткнул Гиммлер пальцем в грудь коменданта лагеря. – Сколько у вас инженеров?

Лемке судорожно сглотнул воздух.

– А токарей? Фрезеровщиков? Инструментальщиков? Сталеваров?

Лемке опустил голову и полез за блокнотом.

– А-а! – брезгливо отмахнулся Гиммлер. – Знаю я вашу бухгалтерию: десять процентов коммунистов, двадцать – социал-демократов, двадцать семь – евреев… Неделю, целую неделю даю вам на то, чтобы выявить людей, которые смогли бы работать на заводах, в конструкторских бюро и даже в университетах! Создать им приличные условия, откормить и направить на новое место работы. Остальных – на волю, – взмахнул он рукой и, полюбовавшись недоуменными лицами свиты, жестко закончил: – Через трубу!

Гудит мартен, расплавленный металл разливается по формам. Заводской станок, из-под его резца вьется стружка. Сборочный конвейер авиационного завода, рабочие на стапелях. Ряды швейных машинок на фабрике… И везде – люди в полосатых робах.

Лемке в панике. Он мечется по кабинету и орет на вытянувшихся во фрунт подчиненных.

– Рейхсфюрер недоволен! – потрясает он депешей. – Наши люди ленивы. Квалификация – ни к черту! Или они валяют дурака, или как представители низшей расы действительно ни черта не умеют?! Умеют! – неожиданно поправил он себя. – Летают же их самолеты и стреляют их пушки. Значит, саботаж? Саботаж?! Здесь, в сердце Германии?! Нет, этого мы не допустим! Всех на волю, всех в трубу!

Побегав по кабинету и чуточку успокоившись, Лемке рухнул в кресло и глубокомысленно продолжил:

– Да, рейхсфюрер, как всегда, прав: мы должны работать тоньше. Хаусман, – обратился он к эсэсовцу интеллигентного вида, – что можете предложить вы как начальник политического отдела? – с едва заметной неприязнью спросил он.

– Полностью с вами согласен – работать нужно тоньше, – поправил тот очки. – Но и жестче. Мы совсем забыли о таком грозном оружии, как страх за свою жизнь.

– Мы? Забыли? – иронично усмехнулся Лемке и кивнул на дымящуюся трубу крематория.

– Нет-нет, это совсем не то! – энергично возразил Хаусман. – Каждый заключенный постоянно видит круглосуточно идущий дым печей… К такому привыкаешь, как каждый человек привыкает к мысли, что когда-то умрет – в постели или на поле боя, но умрет. А вот если смерть неожиданна, если она пришла и спрашивает: «Ну что, дружок? Я бы оставила пока тебя в покое, но это зависит только от тебя. Правда, для этого нужно поступиться идеалами, нарушить клятву, предать Родину, толкнуть в пропасть друга… Дело-то яйца выеденного не стоит, а ты будешь жить. Сомневаешься? Не веришь? Тогда смотри: вот твой сосед: стоит, дышит, любуется голубым небом. Но он упрям, как и ты, цепляется за идеалы, поэтому я – р-раз! – и превращаю его в ничто».

– Хаусман, – досадливо поморщился Лемке. – Выражайтесь яснее. Не забывайте, что пока вы просиживали штаны в Гейдельберге, мы боролись с врагами рейха.

– Охотно, – не позволил себя сбить выпускник Гейдельбергского университета, но какие-то нотки в голосе выдали беспредельное презрение к лавочнику, ставшему его начальником. – Как известно, в нашей картотеке значатся имена ста девяноста восьми русских офицеров, получивших высшее образование либо в институтах и университетах, либо в военных училищах и академиях. Среди них есть связисты, фортификаторы, инженеры по ремонту и обслуживанию самолетов, танков, артиллерийских систем…

– Но они отказываются работать, – перебил его Лемке. – Не помогли ни карцеры, ни…

– Поможет страх – страх за свою жизнь.

Лемке вздохнул и снова покосился на трубу крематория.

– Если жизнь в чьих-то руках – моих, ваших, господа Бога – это одно; в этом случае на принятие того или иного решения заключенный повлиять не может и поэтому ничего не боится, – продолжил Хаусман. – Но если жизнь в его собственных руках и ответ на вопрос «жить или не жить» зависит от него самого – тогда совсем другое дело. Короче говоря, у меня есть план…

Яркое, солнечное утро. Площадь лагеря. Играет оркестр. Бегает охрана. Лают собаки. Теснятся заключенные. Сто девяносто восемь человек стоят отдельно. Наконец все успокаиваются. На помост поднимается Хаусман.

– Сегодня у нас не поверка, – с подъемом начинает он, – а торжественные проводы ваших товарищей. Великая Германия оказала им высочайшее доверие, разрешив работать на своих фабриках и заводах. Не скрою, администрация лагеря особенно горда тем, что именно из Дахау на заводы придут специалисты, имеющие инженерную квалификацию. Вы можете поздравить своих товарищей с такой удачей – ведь они станут работать на лучших в мире немецких заводах. Само собой разумеется, условия их жизни будут несравнимы с теми, которые мы могли предоставить здесь. Чистая постель, добротная одежда, хорошая пища, а по выходным – танцы с землячками. Что еще нужно мужчине?! Но все это – при условии добросовестной работы на благо Великой Германии. И еще, чтобы весь мир еще раз убедился в том, что Третий рейх – самая демократическая страна обоих полушарий, мы решили сделать так: каждый из отбывающих поставит свою подпись под заявлением с просьбой оказать ему доверие в изготовлении оружия для победоносного вермахта.

Хаусман бойко сбежал с помоста и в сопровождении трех унтершарфюреров двинулся к отдельно стоящей шеренге. На ходу он достал блокнот со списком подлежащих отправке: напротив одних фамилий – черные, напротив других – красные крестики. Тайну этих знаков знал только Хаусман. Магистр философии оставался верен себе: он проводил эксперимент, за чистоту которого отвечал сам.

– Ну что ж, приступим, – бодро продолжил Хаусман. – Номер 920, попрошу вашу подпись и конечно же фото для газеты.

Желтолицый, беззубый старик поднял дрожащую руку и неуверенно расписался.

– Поздравляю! Номер 731, теперь ваш черед.

Когда-то кряжистого крепыша теперь поддерживали соседи. Подернутые свинцовой пеленой глаза его смотрели поверх всех голов.

– Ну что же вы? – поторопил Хаусман.

– Он болен, – сказал сосед.

– Болен? – заглянул в блокнот Хаусман. – Нет-нет, он нужен! Помогите ему… Вот так – карандаш в руку и росчерк. Отличный будет снимок: друг помогает больному товарищу обрести право работать на пороховом заводе. Прекрасно, идем дальше… Номер 610-й.

Худой, изможденный человек не шелохнулся.

– Ну же, смелее, – подбодрил его Хаусман. – Вы же офицер, выпускник артиллерийской академии, вас ждут на пушечном заводе.

– Не дождутся, – разлепил спекшиеся губы 610-й.

Хаусман заглянул в блокнот и загадочно улыбнулся.

– Ну-ну, воля ваша… Бергер! – обернулся он к одному из сопровождающих.

Из-за спины шагнул унтершарфюрер, достал пистолет и выстрелил в лоб 610-го. Шеренга охнула и качнулась.

– Стоять! – рявкнул Хаусман. – Предупреждаю: так будет с каждым, кто откажется от чести служить Великой Германии! 307-й! Подпись. Фото. Хорошо. 212-й! Хорошо, 176-й! Что?.. Бергер!.. Дальше…

Когда от шеренги осталось меньше половины, Хаусман приказал убрать трупы, а живых загнать в машины и увезти. Через полчаса он уже принимал поздравления Лемке.

– Нет, что ни говорите, а университет есть университет, – пожал тот руку Хаусману. – Я бы до такого не додумался: в печь их – и баста. А вы – по науке.

– Какая, к черту, наука?! – вспыхнул Хаусман. – Эти русские спутали все карты!

– Карты?

– Ну да! Видите, – достал он блокнот. – Я заранее наметил, кого для острастки пристрелить, а кого оставить. Красный крестик – жизнь, черный – смерть.

– Стоп, стоп, стоп! – заглянул через его плечо Лемке. – У вас всего… десять черных крестов?

– Вот именно! В блокноте десять, а на деле – сто два. Нет, – искренне огорчился он. – С такой статистикой моя теория нежизнеспособна.

– Абсолютно нежизнеспособна, – холодно бросил Лемке. Потом, многозначительно помолчав, с каким-то особым нажимом, добавил: – С такой статистикой приказ рейхсфюрера не выполнить. А за это… сами знаете, что может быть.

Глава 3

Франция. 6 июня 1944 г.

На немецкие доты, дзоты, орудия и закопанные в землю танки обрушивается невиданной силы огневой шквал! Один за другим пикируют английские и американские самолеты, как горох, сыплются из них многотонные бомбы. А с моря, под прикрытием сплошной стены корабельной артиллерии, подходят к берегу все новые и новые десантные суда.

Немцы ожесточенно сопротивляются, морской пехоте приходится туго, но союзники зацепились за крохотный клочок суши и, постепенно расширяя его, уверенно продвигаются вперед. Вот освобождена крестьянская ферма, поселок, городок…

Жители восторженно встречали мчащиеся на восток колонны союзников. А навстречу, в сопровождении немногочисленной охраны, бодро маршировали пленные немцы. Они улыбались, шутили – еще бы, для них война позади и они живы, а это – главное!

Но среди улыбающихся пленных немало суровых, насупленных лиц. Эти люди держались отдельно, на привалах сбивались в тесные кучки и, самое странное, говорили по-русски.

– Все, братцы, войне конец! Теперь – домой!

– Чему радуешься, обалдуй? Конец не войне, а нам.

– Это точно. Хана нам. Либо «вышка», либо «четвертак».

– А ты что думал?! Предателей – к стенке! Сам ставил, знаю.

– Так это же предателей – власовцев или полицаев…

– Я же говорю – обалдуй. Ты на форму свою посмотри: чья она?

– Ну, немецкая… Так что с того? Я три года полосатую носил, потом пригнали во Францию, сказали, что если не надену мундир и не возьму винтовку, расстреляют на месте.

– За полосатую робу я бы сейчас руку отдал, а то и ногу… А может, не пошлют нас домой? Объясним все честь по чести – союзники же все-таки, авось поймут. Их ребята тоже были в плену.

– Их ребята немецкую форму не надевали. Только мы… Никто, кроме нас! Эх, Рассея, и подохнуть-то твои сыны по-людски не смогли! Черт с ним, я согласен, хоть умру дома – и то хорошо.

– А я – нет! Хрен им, энкавэдэшникам! Ни за что не дамся! Отца сгноили, мать, брата… Руки на себя наложу, но им не дамся!

– Ты, парень, потише. Разные тут шагают. Настучат.

– Сексоты? Здесь? Удавлю собственными руками!

– Охолонь, паря, охолонь… Оглядеться надо… Бог не выдаст – свинья не съест.

Лондон. Кабинет министра иностранных дел

Великобритании Энтони Идена. 21 июля 1944 г.

– Министр военной экономики лорд Селборн, – доложил секретарь.

– Просите, – поднялся из-за стола Иден. – Рад видеть, – встретил он Селборна. – Здоровье? Жена? Дети?

– О’кей, Энтони. Все о’кей! Надеюсь, у вас тоже?

– Как руководитель Управления особых операций вы это знаете и без моих подтверждений, – усмехнулся Иден.

– Энтони! Мои люди собирают сведения о противнике, а не о друзьях.

– Прошу, – предложил Иден кресло у камина. – Так что же вас привело в мой скромный офис?

– Тревога… – озабоченно вздохнул Селборн. – Есть проблема, которая не дает мне покоя ни днем ни ночью. Я – о пленных. О русских пленных, – добавил он с нажимом. – Мои люди сообщают, что русские составляют десять процентов всех военнопленных. Представляете, каждый десятый – русский?! Наш союзник. На допросах эти парни рассказывают одну и ту же печальную историю, как оказались в немецком плену через несколько часов после вторжения вермахта, что оружия у них практически не было, а с винтовкой и шашкой против танков не устоять. Вот доклад одного из моих офицеров. Читайте, – протянул он папку.

– Первый раз держу в руках донесение, адресованное не мне, – пытался пошутить Иден. – С вашего позволения буду читать вслух: «Сэр!» – торжественно начал он, однако, пробежав глазами первые фразы, перешел на скороговорку: – Извините, лорд, но это не интересно, это – тоже… Ага, нашел. «После того как они много месяцев проработали в качестве военнопленных на строительстве дорог и укреплений на территории оккупированной части России, их стали группами, от 50 до 150 человек, посылать во Францию, где они продолжали выполнять ту же работу. Их никто не спрашивал, хотят ли они вступить в немецкую армию, а просто одевали в немецкую форму и снабжали винтовками. Русские считали себя военнопленными и никем иным. С другой стороны, когда их спрашивали, хотят ли они вернуться в Россию, то большинство проявляло равнодушие к этому вопросу или давало отрицательный ответ. Казалось, что никто из них не имел никаких политических убеждений. Многие, очевидно, чувствовали, что, прослужив в немецкой армии, пусть не по своей воле, они попадут в разряд предателей и их, по всей видимости, расстреляют».

Иден вернул письмо. Встал. Прошелся по кабинету.

– Это более чем серьезно. – озабоченно сказал он, снова садясь в кресло. – Как вы знаете, Военный кабинет дал принципиальное согласие отправлять домой всех русских пленных, если это будет соответствовать желанию советского правительства. Я уже сообщил об этом советскому послу Гусеву, выразив надежду, что его правительство захочет выяснить подробности обстоятельств, при которых граждане СССР перешли на службу во вражеские формирования. От имени правительства Его Величества я предложил заключить соглашение, по которому советские власти могли бы на территории Соединенного Королевства вступать в прямой контакт с этими подданными своего государства.

– Ни в коем случае! – хлопнул по столу Селборн. – Выдать русских пленных – значит подписать им смертный приговор. Еще в начале войны Сталин заявил, что в России не может быть военнопленных – лишь мертвые и предатели. И это не пропагандистская оговорка. Сталин последователен. Он убийственно последователен, отказавшись вызволять из плена даже собственного сына! Речь шла об обмене на совершенно не нужного Москве Паулюса[7], но Сталин не согласился. Обмен военнопленными – нормальная практика всех войн, ничего преступного или аморального в этом нет, но Сталин, слепо следуя им же придуманному лозунгу, обрек сына на страдания, возможно, даже на смерть. Можете не сомневаться, что судьба тысяч и тысяч неизвестных ему людей предопределена. Я с этим согласиться не могу и потому вручаю вам официальное письмо, которое прошу рассмотреть незамедлительно и самым внимательным образом.

Селборн встал, протянул Идену письмо, а потом вдруг усмехнулся и отдернул руку:

– Мы с вами англичане и, следовательно, к традициям относимся с особым почтением. Несколько минут назад в этом кабинете родилась прекрасная традиция, и я хочу ее поддержать.

Почувствовав подвох, Иден насторожился:

– Традиция читать вслух вручаемые друг другу деловые послания, – одними уголками рта улыбнулся Селборн, – по-моему, заслуживает самого широкого распространения.

– Очко в вашу пользу, – поднял руки Иден. – К вашим услугам, – отступил он на шаг и приготовился слушать.

– «Мой дорогой Энтони! Я глубоко потрясен решением Кабинета отослать в Россию всех граждан русской национальности, кто попал к нам в плен на полях сражений в Европе. Я намерен обратиться по этому вопросу к премьер-министру, но прежде хотел бы познакомить вас с причинами моего несогласия в надежде, что мы могли бы прийти к соглашению по этому вопросу.

Как вы знаете, в течение последних недель один из моих офицеров опросил ряд русских военнопленных, и в большинстве случаев их истории оказались сходными в своей основе. Сначала, попав в плен, они стали объектом невероятных лишений и жестокого обращения. В основном пленные по несколько дней вообще оставались без пищи. Их помещали в концентрационные лагеря, в ужасающие санитарные условия. Их истязали насекомые, они заражались отвратительными болезнями, а голод выматывал до такой степени, что людоедство стало обычным явлением. Немцы не раз фотографировали эти каннибальские трапезы в пропагандистских целях.

Через несколько дней такого обращения, когда их моральные силы были полностью сломлены, их выстраивали в строй, и немецкий офицер предлагал вступить в немецкие трудовые батальоны, где достаточно пищи, одежда и нормальное обращение. Потом немцы спрашивали каждого в отдельности, согласен тот или нет. Кто отвечал „нет“, того тут же расстреливали. Остальные соглашались, убедившись, что это единственный способ уцелеть. Искренне ваш, лорд Селборн».

Потрясенный Иден взял письмо, положил его на стол и снова вернулся к креслу у камина.

– Что ж, милорд, доверие за доверие, – тихо начал он. – Я скажу, что меня смущает во всей этой истории: мы обсуждаем проблему русских пленных, совсем забыв о наших. Как вы знаете, в немецких лагерях немало и англичан, и американцев. Одни из них попадут в руки русских – на первый взгляд это неплохо, но только на первый. Отношение к ним советских властей напрямую будет зависеть от того, насколько точно мы выполним требования этих же властей по отношению к русским пленным, освобожденным нами. Логично?

Лорд Селборн согласно кивнул.

– Но это не все, – продолжал Иден. – Мы не можем не считаться с тем, как на данную проблему посмотрит Гитлер, а если точнее – Гиммлер. Не спешите, милорд, выслушайте меня до конца, – заметив возмущение Селборна, усадил его в кресло Иден. – Но сперва один вопрос. Согласны ли вы с тем, что принадлежность солдата к той или иной армии определяется формой, которую он носит?

– В принципе да. Но дело не только в форме. Существует такое понятие, как присяга.

– Смею вас уверить, что немало юристов, причем не только в Германии, но и у нас, считают, что дело только в форме. Если стать на эту точку зрения, то все пленные в немецкой форме – полноправные германские солдаты. Объяви мы громогласно, что согласны выдать русских пленных, немцы тут же поднимут вой, что их солдат отправляют на верную смерть. И вот тут-то мы должны подумать о тех англичанах и американцах, которые не попадут в руки русских: боюсь, что подобное объявление немедленно скажется на отношении к ним охраны лагерей. А мы обязаны беспокоиться прежде всего о своих соотечественниках! – жестко закончил Иден.

– Кошмар, – потер лоб Селборн. – Логика в ваших рассуждениях есть, но логика жестокая, я бы сказал, бесчеловечная.

– Возможно, но таковы реалии войны… Поэтому мы должны действовать осторожно, не поднимая шума, зондируя и противника, и союзника. В связи с этим особую ценность приобретает рожденная в этом кабинете традиция, – дождался своего часа и нанес ответный укол Иден. – Если не возражаете, давайте и дальше читать вслух передаваемые из рук в руки послания. Друг другу. Но никому больше.

Англия. Графство Йоркшир. Лагерь Баттервик

Лето 1944 г.

Англия летом – это ухоженные поля, стриженые газоны, на улицах – люди в добротной одежде, у подъездов театров, кафе и ресторанов – беззаботные гуляки.

Основания для веселья у англичан имелись: прекратились бомбежки, снята светомаскировка, союзные войска стремительно продвигаются на восток, только что освобожден Париж. И никто, за исключением узкого круга лиц, не знал, что совсем рядом, в графствах Йоркшир и Сассекс, спешно сооружались лагеря для русских военнопленных. К концу лета в Баттервике, Кемптон Парке, Стадиуме и других находилось 12 тысяч советских граждан, и еженедельно прибывало еще не менее двух тысяч.

Через распахнутые ворота втягивается колонна разношерстно одетых людей. Одни радостно возбуждены, другие понуры. У самых ворот на глазах растет куча тряпья: часть пленных сбрасывает с себя немецкие мундиры, пилотки и даже сапоги. Охрана недоуменно переглядывается, а несколько человек в сторонке, отлично говорящих по-русски, но в идеально сидящей немецкой форме, смеются над раздевающимися:

– Идиоты! Кретины!

– Думают, что гражданские шмотки спасут. А картотека на что?

– Комиссары недорезанные!

Наконец на опрокинутый ящик вскакивает высокий седой человек из колонны.

– Товарищи-и! – перекрывая гул толпы, кричит он. – Действуем, как договорились! С этими, – махнул человек в сторону одетых в немецкую форму, – не смешиваться. Держаться вместе. Родина должна знать, что мы не власовцы и не «немецкие овчарки». Эти мерзавцы надели нацистскую форму, запятнав честь советского человека. Им прощения не будет! Мы же работали на заводах ради куска хлеба. А то, что мы одевались в обноски, оставшиеся от немецких солдат, так это не позор, это наша беда. При первой же возможности мы сбросили ненавистную одежду! В отличие от тех, – снова кивнул он в сторону немецких мундиров, – Родина примет нас как своих верных сыновей и дочерей. Не поддавайтесь на провокации, а от администрации лагеря требуйте немедленного возвращения на Родину!

Когда пленные разошлись, наблюдавший за ними майор Локридж отошел от окна кабинета и обратился к сидящим у стола офицерам:

– Эти фанатики не остановятся ни перед чем. Не удивлюсь, если ночью они нападут на тех, кто в немецкой форме. Поэтому действуем по плану, утвержденному командующим округом. У вас все готово?

– Так точно! – поднялись офицеры.

– Да поможет нам Бог! – склонил голову майор.

* * *

У дощатых бараков и брезентовых палаток неприкаянно бродят небольшие группки пленных. Из динамиков несется русская музыка. Вдруг мелодия обрывается, слышится покашливание, шорох перекладываемых бумаг… А потом – вкрадчивая русская речь с сильным английским акцентом.

– Друзья! Подруги! Наши дорогие союзники! Мы поздравляем вас с освобождением от ужасов немецкого плена и прибытием в Англию! К сожалению, мы не можем предоставить вам заслуженного комфорта, но администрация Баттервика сделает все от нее зависящее, чтобы вы могли набраться сил перед возвращением на Родину. Так как вы долго жили в антисанитарных условиях, мы решили, что всем вам – и тем, кто здесь давно, и вновь прибывшим – не помешает хорошая русская баня.

– Ура-а! – разнеслось среди собравшихся у динамиков.

– Часы, портсигары и другие ценные вещи просим сдать охране, – продолжил голос из динамика. – Мыло и мочалки получите у входа.

– Ура-а! – снова грянули пленные и заспешили к кирпичному зданию, из трубы которого валил густой дым.

Майор Локридж облизнул пересохшие губы, раскурил сигару и плеснул из стоящей на столе бутылки:

– О’кэй! Пока – все по плану. Лейтенант, сколько у нас людей в немецкой форме?

– Две тысячи четыреста, – заглянул в блокнот лейтенант.

– А уже одетых в гражданское, из тех, что прибыли сегодня?

– Пятьсот пятьдесят.

– Надо сделать так, чтобы сразу после бани «немцы» и «гражданские» друг друга не видели. Поэтому обеспечьте выход из бани через заднюю дверь, а обед подайте в палатки.

– Есть! – козырнул лейтенант и побежал выполнять приказ.

А в бане – плеск воды, шум, возбужденная возня. В клубах пара множество изможденных, худых тел. Встречаются и крепыши. За тонкой стеной моются женщины. Они тоже радостно возбуждены и обмениваются солоноватыми шутками с готовыми снести стену мужчинами.

В предбаннике – гора оставленной ими одежды – немецкие мундиры, добротные пиджаки, ситцевые платьица. Солдаты охраны сгребают все это и… заталкивают в жерло раскаленной печки, которая отапливает баню.

Предбанник. Вымывшиеся люди в полнейшем недоумении – их одежда бесследно исчезла. Из динамика снова льется музыка, на ее фоне знакомый голос картаво успокаивает:

– Дорогие друзья! И особенно – подруги! Не волнуйтесь и не беспокойтесь. Ваша одежда подлежит обработке в специальной жаровне – таково требование врачей. Сейчас вам выдадут белье и верхнюю одежду английского образца. Кто хочет, может отказаться, но тогда на обед ему придется идти голышом… Друзья, а в палатках вас ждет не только обед, но и фронтовые сто грамм.

– Ура-а! – снова гремит предбанник.

– А мы что, рыжие?! – заголосили женщины. – Налейте и нам!

Шутя, толкаясь и подначивая друг друга, все начинают одинаково одеваться. И никто, ни один из этих умудренных жизнью людей не чувствует подвоха.

А майор Локридж на радостях наливает и себе, и двум офицерам:

– Все! Теперь они – из одной овчарни. Теперь сам Господь Бог не разберется, кто был за Гитлера, а кто за Сталина. Нам это все равно, наша задача – отправить их в Россию. А кто есть кто, в этом пусть разбирается мистер Берия… На сегодня все свободны. До завтра.

* * *

Из динамиков льется мелодия «Катюши». Как только музыка умолкает, раздается не по-русски картавый голос:

– Объявляется общее построение. Сегодня весь личный состав лагеря будет разбит на команды, каждая из которых получит наряд на работу. Вы знаете, что большинство английских мужчин сражается против нашего общего врага, поэтому нам нужна ваша помощь. Найдется дело и для женщин.

На большой зеленой лужайке, превращенной в плац, – невообразимая толкотня и беготня. Одни строились по росту, другие по алфавиту, третьи по сроку пребывания в лагере. Наконец после энергичного вмешательства охраны образовалось какое-то подобие строя.

Распахнулась дверь, и в сопровождении офицеров появился майор Локридж. Удовлетворенно улыбаясь, он двинулся вдоль шеренги: люди вымыты, выбриты, причесаны, добротно одеты. И вдруг Локридж споткнулся и чуть не грохнулся наземь! Он остановился и в ужасе выпучил глаза!

На левом фланге, четко равняясь направо, замерла шеренга людей, одетых в одни кальсоны. Чуть дальше стояли женщины – без юбок. И те и другие держались невозмутимо, лишь штанины кальсон и полы нижних рубашек полоскались на ветру.

– Что за маскарад?! – потеряв самообладание, сорвался на крик майор. – Кто позволил?!

– Разрешите доложить, – шагнул вперед уже знакомый ему седой человек. – Гвардии подполковник Ковров, – представился он. – Сожалею, что слишком поздно разгадали ваш маневр с мытьем и переодеванием, поэтому иного выхода, – приподнял он кальсоны, – у нас не было. Уничтожив нашу одежду, вы хотели уравнять нас с теми, кто, надев немецкую форму, стал врагом русского народа. Мы этого не допустим! Уж если мы не пошли на это в немецких концлагерях, где за отказ надеть форму расстреливали на месте, то тем более не пойдем на это в гостях у союзников.

– Вы… вы сошли с ума! Для нас вы все равны. Пусть с вами разбираются советские власти!

– Именно поэтому мы просим вернуть нашу одежду. В концлагерях характеристик не выдавали: кто-то боролся с немцами даже там, кто-то послушно работал, а кто-то и воевал на их стороне. Эти, – кивнул он на правый фланг, – постараются затеряться среди честных людей. Как мы докажем, что мы – не они? Иного доказательства, кроме одежды, у нас нет. Поэтому, чтобы отличаться от врагов народа, мы сняли штаны и, понимая, что поставили вас в затруднительное положение, написали официальный протест. Вот, просим передать его вышестоящему начальству, – протянул он вчетверо сложенный лист. – В письме – законное требование вернуть гражданскую одежду. Если оно не будет удовлетворено до первого сентября, мы будем считать себя вправе защищаться от холода теми средствами, которые сочтем нужными.

Майор Локридж взял письмо, скрипнул зубами, но, сдержавшись, изобразил некое подобие улыбки. Он махнул рукой, разрешая всем разойтись.

Ворвавшись в свой кабинет, Локридж схватил телефонную трубку, однако, набрав несколько цифр, задумался и положил трубку на рычаг.

– Обойдемся своими силами! – процедил он и вызвал лейтенанта. – Смит, – барабаня по столу, начал майор, – всем, кто без юбок и штанов, снизить рацион. В конце концов, они едят английский хлеб, а его и британцам-то не хватает.

* * *

Раннее дождливое утро. Майор Локридж вошел в кабинет и сорвал листок календаря. На календаре – 1 сентября.

– Что бунтовщики? – спросил майор у Смита.

– Все то же, – пожал плечами Смит. – Сидят в палатках и поют.

– Пою-ют?! – изумился Локридж. – И о чем же они поют?

– Я не все понял, что-то про мороз.

– Про мороз? Про Санта-Клауса?.. Не рановато ли? Пойдемте-ка послушаем!

Накинув плащи, офицеры вышли под дождь и, обходя лужи, двинулись к палаткам. Низкое серое небо. Нудно барабанил дождь. Слышались хрупкие, переливчатые звуки балалайки и тихий хор, выводящий без слов берущую за душу мелодию.

Осторожно откинув полог, Смит и Локридж вошли в палатку. Их никто не заметил. Сгрудившись у самодельной печурки, люди пели – пели, не разжимая губ. Молоденький балалаечник, зажмурив глаза и уносясь в известные одному ему дали, туда, где стыло замер Енисей, а от колодца, будто белая лебедь, в снегах плыла девушка с коромыслом на плече, выводил широкую и плавную мелодию. На диво слаженный хор басовито, но очень мягко, не перекрывая серебряного звука струны, вторил этой мелодии. Вот балалаечник вскинул руку, мотив на полувздохе оборвался – хор, как бы споткнувшись, замер. Но в то же мгновение балалаечник распахнул еще наполненные домашней синевой глаза, коротко кивнул, и хор снова повел тот же напев, но теперь – со словами. Те звучали едва-едва, шелестяще, просяще робко.

– Ой, мороз, моро-оз, – ломко вел чистый, хрустальный тенор.

– Не моро-озь меня-я, – подставил плечо мягкий, бархатистый бас.

– Не моро-озь меня-я, моего-о коня-я…

Балалаечник завершил куплет замысловатым тремоло и снова кивнул.

– Моего коня-я, белогривого-о, – пророкотали стриженные наголо баритоны.

– У меня жен-на-а, ох, ревнива-я-я! – ликующе сплелись и баритоны, и басы, и теноры.

А потом, словно изумившись этому открытию, хор замер, освободив место укоряюще-нежному сопрано и подпирающему его восторженному тенору:

У меня жена-а

Ох, красавица-а,

Ждет меня домо-ой,

Ждет печалит-ся.

И вдруг, словно студено-бодрящий сибирский ветер сорвал с места палатку, – весь хор – хор, состоящий из людей, многие годы оторванных от дома, перенесших все мыслимые и немыслимые муки, но оставшихся верными своей земле, грянул с неведомой англичанам удалью:

Я верну-сь домо-ой

На закате дня-я,

Обниму жену-у,

Напою коня-я.

На доверчивом шепоте замерла струна. Кто-то всхлипнул. Кто-то зарыдал. А подполковник Ковров коротко бросил:

– Ну, вот… Как будто дома побывали.

Англичане, так и не замеченные увлеченными песней людьми, выскользнули из палатки.

– Хорошая песня… – отряхиваясь у входа в комендатуру, глубокомысленно заметил Локридж. – Лошадей я тоже люблю. И жена у меня ревнивая. Не такая уж красавица, но ревнивая. А у вас?

– Я не женат, – почему-то смутился Смит.

– Ладно. Успеете. Песни песнями, а теперь – общее построение! Хор должен стоять в полагающейся всем одежде. Готовность, – посмотрел он на часы, – через пятнадцать минут.

Ровно через четверть часа майор вышел из кабинета. На превратившейся в большую лужу лужайке топтались промокшие до костей бывшие русские пленные. Когда Локридж увидел, что некоторые из них в штанах и юбках, на его лице заиграла победоносная улыбка.

– Давно бы так, – на ходу бросил он.

– Наши требования остаются в силе, – шагнул вперед подполковник Ковров. – Чтобы уменьшить риск простуды, мы решили, что женщины могут надеть юбки, а брюки – только больные мужчины. Таким образом, полностью одетых в вашу форму – сто человек, остальные четыреста пятьдесят будут стоять до конца.

– До конца-а?! До какого конца?! – вспылил Локридж. – Не забывайте, где вы находитесь! Здесь хозяин я, а не уцелевшие большевистские агитаторы. Смит! – рявкнул он. – Одетых – в барак! А палатки бесштанных – снести!

Лейтенант Смит отшатнулся.

– Вы слышали приказ? – побагровел Локридж. – Снести все до единой! А бунтовщиков – на хлеб и воду!

Через полчаса приказ был выполнен. Дождь заметно усилился, теперь он лил как из ведра. А четыреста пятьдесят русских, прижавшись к стене барака, сидели прямо на земле. Локридж понял, что своими силами ему не справиться, и позвонил командующему военным округом.

Генерал внимательно выслушал и тут же связался с Военным министерством:

– Несмотря на непогоду, русские военнопленные не проявляют никакого намерения пойти на уступки, – докладывал он. – Возможен взрыв массового неподчинения. Жесткий режим не оказывает никакого воздействия. Видимо, они настолько закалились в немецких концлагерях, что мы едва ли сможем их сломить. Они настаивают на приезде кого-нибудь из советского посольства.

* * *

…Все так же низко тучи, все так же сильно льет дождь. Локридж снова беспокоит командующего округом:

– Сэр, хочу напомнить, что сегодня третье сентября. Заключенные по-прежнему под открытым небом. Начались серьезные заболевания. Если так пойдет и дальше, через неделю-другую лагерь Баттервик можно будет ликвидировать.

– А если их загнать в бараки? Силой!

– Во-первых, у меня мало солдат. А во-вторых, русские говорят, что теперь им на все наплевать и они не сдвинутся с места, пока не приедет представитель их посольства.

– Хорошо, Локридж, я вас понял. Думаю, что в ближайшие дни будет принято соответствующее решение. Мое глубокое убеждение: русские здесь не нужны. Чем быстрее отправим их на родину, тем лучше.

– Но что делать мне?

– Ждать. Тем более что бунтуют и в других лагерях, причем по прямо противоположным причинам.

– То есть?

– Ни под каким видом не хотят домой. Ярые антисоветчики требуют, чтобы их отделили от тех, кто верен Советам.

– Отделить – не проблема. Но куда их деть? На острове русские не нужны, в этом я с вами согласен.

– Французы предлагают другой остров, – хохотнул генерал.

– Какой?

– Мадагаскар! Не смейтесь, Локридж, предложение поступило от близкого друга генерала де Голля. Нет-нет, результатов пока что не знаю, предложение изучается в Министерстве иностранных дел.

Глава 4

Лондон. Посольство Советского Союза

в Великобритании. 5 сентября 1944 г.

В кабинете посла СССР Федора Гусева идет бурное совещание. Вокруг большого стола разместились: военный атташе генерал-майор Васильев, его заместитель полковник Горский, помощники, секретари.

– Товарищи! – откашлявшись, начал посол. – Проблема, с которой столкнулось посольство, настолько серьезна, что… я даже не знаю, как сказать… У меня чешутся руки. Да-да, генерал! – заметив улыбку Васильева, посол повысил голос. – У меня чешутся руки! А надо бы, чтобы они чесались у вас – ведь речь идет о ваших подопечных. Точнее, в основном о ваших подопечных, – сбавил он тон и потряс конвертом. – Вот письмо. Письмо от советских граждан! Его писали люди, прошедшие все круги ада в фашистских концлагерях. Уже одно то, что они выжили, подвиг и великое чудо! И вот теперь, здесь, в союзной Великобритании, с ними обращаются, как со скотами. И даже хуже! – загремел посол. – То, что произошло в Баттервике, вам известно. Официальный протест в английский МИД я уже направил, но это… это комариный писк. Никак не пойму, как мог английский офицер так изощренно издеваться над людьми! – трахнул он по столу. – Вот ведь тип, а?! Демократ и гуманист: в газовую камеру, мол, не пошлю, а на хлеб и воду посажу, под проливным дождем на четверо суток оставлю. Подыхайте, союзнички, от воспаления легких!

– Да его надо! Да я его! – вздулись желваки на лице Васильева.

– Ничего вы ему не сделаете, – устало вздохнул Гусев. – Он действовал с благословения начальства… Так вот письмо. – Посол надел очки. – Читаю. «Мы находимся здесь, в лагере для военнопленных, вместе с немцами, с членами Русской освободительной армии[8], другими злостными врагами и предателями. У нас силой забрали гражданскую одежду, и мы носим унижающее человеческое достоинство форму, украшенную ромбовидными заплатами на спине и штанах. С нами обращаются хуже, чем с немцами, и держат под усиленной охраной, как преступников. Условия содержания стали намного хуже. Пища плохая, не дают табака. Нас не слушают, нам не сообщают военных сводок. Мы просим вас, товарищ посол, выяснить наше положение и предпринять шаги по ускорению отправки на Родину, в Советский Союз».

Воцарившаяся тишина была такой напряженной и взрывоопасной – Гусев это видел по лицам, – что он поспешил предоставить слово генералу Васильеву.

– И дернул же меня черт согласиться! – скрипнул зубами Васильев. – У вас на столе мой рапорт: Христом Богом молю, отправьте на фронт! Там я нужнее. Там я знаю, что и как делать. А здесь?! Не могу я этого слышать – ни писем, ни… Полковник Горский, доложите!

Сухощавый, подтянутый полковник раскрыл папку, заглянул в бумаги и ровным голосом начал доклад:

– Из хорошо информированных источников нам стало известно, что в одном из лагерей, расположенном в графстве Сассекс, взбунтовались советские военнопленные. Для переговоров туда был направлен канадский офицер русского происхождения Джордж Юматов, прикрепленный к британскому Военному министерству. Вот что установил Юматов.

Когда администрация лагеря начала составлять списки для первоочередной отправки на Родину, сорок два человека закрылись в бараке; отказались принимать пищу и потребовали, чтобы британское правительство взяло их под свою защиту. Юматову они сказали следующее, – снова заглянул в папку Горский. – «Неважно, останемся ли мы в живых или погибнем – во всяком случае, мы будем вместе и не замараем себя общением с остальными». Всей группой они вступили в немецкую армию, чтобы бороться с коммунизмом, – и боролись успешно. Как только их переправили на Западный фронт, они тут же сдались в плен: у них, мол, счеты с большевистским режимом в России, а не с Англией и Америкой. Когда Юматов предложил им встретиться с кем-нибудь из советского посольства, эти русские заявили, что всякий советский представитель может приблизиться к ним лишь на собственный страх и риск. Так как они посвятили свою жизнь борьбе с коммунистическим чудовищем, то с радостью умрут за возможность отправить на тот свет кого-нибудь из коммунистов.

– И вы хотите, чтобы я общался с этой швалью?! – громыхнул Васильев. – Не-ет, на фронт! Завтра же – на фронт!

– Успокойтесь, генерал, – поднял руки посол. – Вы не хуже меня знаете, что подобные вопросы решаю не я. А что касается рапорта, обещаю ближайшей почтой отправить его в Москву. Кстати, – обернулся он к секретарю, – этой же почтой надо отослать и копию письма, которое я зачитал, и информацию полковника Горского… Так какие же будут предложения? – обратился посол к присутствующим. – Что будем делать?

– Разрешите? – привстал один из секретарей. – Я думаю, надо заявить официальный протест.

– И поговорить с Иденом, – подхватил другой. – На любое письмо, в том числе и на официальный протест, можно так ответить, что черное станет белым и – наоборот.

– А я считаю, что надо добиться разрешения на посещение лагерей, – вступил Горский. – В конце концов, там находятся советские граждане.

– Вот именно! – поддержал генерал Васильев. – Мы, и только мы имеем право решать судьбу бывших пленных. Среди них есть отпетые мерзавцы вроде тех сорока двух, а есть и честные патриоты. Мы должны требовать скорейшей отправки всех, я подчеркиваю, всех до единого бывших пленных в Советский Союз. А там разберутся…

– Согласен, – подвел итог Гусев. – На том и будем стоять. Думаю, Москва нас поддержит.

Это совещание положило начало оживленной и порой довольно резкой переписке.

«Министру иностранных дел Великобритании господину Энтони Идену.

От имени правительства Союза Советских Социалистических Республик настоятельно требую передачи военнопленных и прошу правительство Великобритании как можно скорее подготовить все для их транспортировки.

Посол СССР в Великобритании Ф. Гусев».

«В Военное министерство.

Здесь ничего не сказано о том, что если эти люди не поедут назад в Россию, то куда они денутся? Нам они здесь не нужны.

Энтони Иден».

«Дорогой Энтони.

Мы стоим перед очевидной дилеммой. Если выдадим русским, как они хотят, всех их военнопленных, невзирая на нежелание последних, то мы пошлем некоторых из них на смерть. И хотя, как Вы не раз отмечали, мы не можем во время войны позволить себе быть сентиментальными, признаюсь, я считаю такую перспективу отвратительной и думаю, что общественное мнение испытает то же самое чувство.

Старший министр Министерства обороны П. Дж. Григ».

«Эти люди служили в немецких войсках, и у нас нет иных доказательств, кроме их собственных утверждений, что они это делали против своего желания. Я думаю, что мы не можем быть сентиментальными в этом вопросе.

Кристофер Вернер. Отдел по советским делам Министерства иностранных дел».

«Дорогой Энтони!

Я думаю, что мы рассматривали этот вопрос в Кабинете министров слишком общо… Даже если мы пойдем на компромисс с советским правительством, следует пустить в ход машину всевозможных проволочек. Я думаю, на долю этих людей выпали непосильные испытания.

У. Черчилль».

«Министру военной экономики лорду Селборну.

Я понимаю, что многие из этих людей, очевидно, очень страдали в руках немцев, но факт остается фактом: их присутствие в немецких войсках ослабляло наши силы… С моей точки зрения, эти люди должны объяснить свое присутствие в немецкой армии своим властям, и мы не можем отказать союзникам в праве поступать с их подданными в соответствии с собственными правилами.

Искренне Ваш Э. Иден».

«Премьер-министру Великобритании Уинстону Черчиллю.

В последнее время я неоднократно обдумывал этот трудный вопрос и пришел к заключению, что жизненно необходимо придерживаться твердого решения и отослать русских домой, хотят они этого или нет, и насильно, если понадобится. Они были взяты в плен во время службы в немецких частях, чьи действия во Франции зачастую были отвратительны.

Мы не можем быть постоянно обремененными этими людьми. Отказ вернуть их возможно приведет к серьезным осложнениям в наших отношениях с советским правительством.

К тому же в восточной части Германии и в Польше находится довольно много английских и американских военнопленных, которые, судя по всему, в ближайшее время будут освобождены Красной армией. Очень важно, чтобы с ними хорошо обращались и вернули на родину как можно скорее. Поэтому мы должны во многом положиться на добрую волю советских властей, ибо если будем чинить препятствия возвращению их граждан, я уверен, это подстегнет нежелание Советов помочь нам получить собственных военнопленных.

Энтони Иден».

«Министру иностранных дел Великобритании господину Энтони Идену.

Как нам стало известно, русские люди, находящиеся в английских лагерях, подвергаются усиленной антисоветской пропаганде. Волнения среди них возникают только потому, что англичане допускают разжигание таких беспорядков. Мы настаиваем на том, что Великобритания не должна больше обращаться с этими русскими как с военнопленными.

Кроме того, мы по-прежнему требуем разрешить посещение лагерей офицерам Красной армии, работающим при советском посольстве в Лондоне.

Посол Советского Союза в Великобритании Ф. Гусев».

Вскоре настоятельные требования Федора Гусева увенчались успехом – британские военные власти разрешили советским офицерам посещение лагерей.

Англия. Графство Сарри. Лагерь Кемптон Парк

На довольно большой площади сооружен высокий помост. На помосте – щит с прикрепленной к нему картой боевых действий как на Восточном, так и Западном фронтах. Под бурные аплодисменты и крики «ура!» на помост поднимается полковник Горский.

– Дорогие друзья! Соотечественники! Земляки! – перекрывая шум, начал он. – Вы не представляете, как я рад этой встрече! Если бы вы знали, как трудно было ее организовать! Но мы вместе, и это главное! Прежде всего об обстановке на фронтах.

Горский взял указку и подошел к карте. Он рассказал о боях в Польше, Венгрии, Чехословакии, об освобождении Парижа, о продвижении союзников к Рейну. Стоящие перед ним совершенно по-разному реагировали на эти сообщения.

– Во дают, а! – восхищенно хлопнул соседа по спине молоденький паренек. – Вся Беларусь наша! Моя Гомельщина – тоже! Эх, помочь бы братве! Я же механик-водитель «тридцатьчетверки». С первого дня мечтал на танке въехать в Берлин.

– На танке… В Берлин, – ворчливо заметил сосед. – А доты, а укрепрайоны… Сперва надо дорогу расчистить, а для этого нужен я, летчик-штурмовик.

– Танки, самолеты… Много вы понимаете, – скептически бросил немолодой коренастый усач. – Приехал-уехал, прилетел-улетел – вот что такое ваши танки, самолеты. Пока на землю не ступит нога пехотинца, моя нога, ни город, ни село, нельзя считать освобожденными.

– Это точно, – обнялись все трое.

А чуть в сторонке – совсем другие разговоры:

– Плохо дело. Так и до Берлина дойдут.

– Не дойдут. Кишка тонка. Скоро выдохнутся.

– А все союзники, мать их!.. И чего полезли? Чего им не сиделось за проливом? Их же не трогали.

– Как это «не трогали»? А бомбежки?

– Да ну, разве это бомбежки? Ты бы видел, как бомбили союзники! Я однажды попал под такой налет, «ковер» называется. Ужас!

– Ужас в другом. Слушайте, что говорит полковник. У-у, сука!

– Вы сейчас в Англии, – продолжал между тем Горский, – и, конечно, должны делать то, что велят английские власти. Вы находитесь на их земле и должны быть благодарны за то, что они вырвали вас из рук немцев. А бунтовать и колобродить – это не дело, этим ничего не докажешь. Вы жаловались на «бубновые тузы»: понимаю, не очень-то приятно ходить с такой отметиной. Мы поговорили с комендантом лагеря, и вот результат: в течение трех дней вы получите новую форму коричневого цвета, без всяких «тузов»!

– Ура-а! – загремело вокруг. – Качать полковника!

– Качать коменданта!..

– Товарищи! – снова взял слово Горский. – Родина считает вас полноправными советскими гражданами. Даже тех, кто был вынужден носить фашистскую форму и вступить в немецкую армию.

– Что-о?! – раздались возмущенные голоса. – Даже их? Да здесь до хрена подонков, у которых руки в русской крови!

У Горского передернулось лицо. Он понимал, что лжет, лжет беззастенчиво и нагло. Но что делать? Иного пути, чтобы заманить в страну власовцев и прочую нечисть, просто нет.

– Идет война, а на войне всякое бывает, – продолжал Горский. – Еще и еще раз говорю: Родина ни на кого не держит зла и ждет вас с распростертыми объятиями.

– Ура-а! – закричали одни.

– Черта с два ты нас получишь! – отошли подальше другие.

– Знаем мы смертельные объятия Родины. Объятия в ежовых рукавицах.

– До-мой! До-мой! – скандировала одна часть толпы.

– Будь прокляты большевики! – перекрывала их другая.

Растерянный Горский спустился с помоста. А комендант лагеря развел руками:

– Я же вам говорил. Здесь есть и друзья, и враги. Но это не мое дело. Забирайте всех скопом и разбирайтесь с ними сами.

– Забере-ем! – многозначительно кивнул Горский. – Всех заберем. И разберемся! – жестко закончил он.

Англия. Лагерь Баттервик

Среди группы военнопленных – облаченный в парадный китель генерал Васильев. Едва сдерживая гнев, он рубит короткими фразами:

– О том, что произошло в бане… и потом, знаю. Некрасиво. Жестоко. Но и вы хороши! Надо же до такого додуматься: встать в строй в кальсонах. Я бы не смог! – неожиданно хохотнул он.

– Другого выхода не было. Идея родилась спонтанно, – объяснил подполковник Ковров.

– Как-как? – переспросил Васильев.

– Спонтанно… неожиданно.

– Я так и думал, – кивнул Васильев. – Неожиданно. Но больше никаких неожиданностей! Вы не дома! А дома вас, кстати, ждут. В советском отечестве найдется место для каждого.

– Знаем, какого рода это место… – выступил из-за спины Коврова человек с каким-то значком на мундире.

– Кто такой? – отшатнулся Васильев. – На что намекаешь?

– А то вы сами не знаете, на что я намекаю?! На лагерь я намекаю, на Колыму, на Воркуту, на Соловки.

– При чем здесь Колыма? Там враги народа, а вы – военнопленные.

– Или гражданские лица, угнанные в Германию, – дополнил Ковров.

– Вот именно. Советская власть никогда не преследовала людей без разбора, – втолковывал генерал Васильев. – Мы разберемся: кто виноват перед народом, а кто – нет. А эти немецкие мундиры, – ткнул он в человека со значком, – выбросим в печку.

– И нас вместе с ними, – усмехнулся тот.

На лице генерала заиграли желваки.

– Мундиры мы вам не отдадим, – продолжал смельчак. – И в Союз не поедем. Так и передайте!

– Кто это – мы? – вспылил Васильев.

– Мы – это офицеры и солдаты Русской освободительной армии, – показал храбрец на значок. – И мы хорошо знаем, что нам уготовано.

– Уготовано вам то же, что и всем, – сам того не ведая, проболтался Васильев. – А власовцы ведь тоже разные: многие шли в РОА не по своей воле и не столько воевали, сколько делали вид, что воюют. Так что не переживайте, компетентные органы во всем разберутся.

– Мы не верим ни вам, ни органам! Лучше быть рабом здесь, чем трупом там! – закончил власовец и под одобрительный гул приверженцев отошел в сторону.

Лондон. Посольство Советского Союза

в Великобритании

Кабинет генерала Васильева.

– Ну что ж, поездки в лагеря многое прояснили, – заявляет генерал сидящим за столом офицерам. – Там, как говорится, всякой твари по паре. Самое главное: англичане не прочь избавиться от всех наших граждан, попавших в их руки. Это устраивает и нас. Но я предпринял еще один шаг: на прошлой неделе направил письмо начальнику лагерей для военнопленных генералу Геппу. В письме я настаивал на том, чтобы со всеми советскими подданными обращались так же, как с гражданами других союзных государств. Гепп с готовностью согласился, и я понимаю, почему – это освобождает англичан от неприятной необходимости сортировать пленных. Они ведь по-прежнему склонны считать германскими солдатами всех, кто в немецкой форме.

Сидящие за столом офицеры протестующе загудели.

– Спокойно, товарищи, я еще не закончил, – повысил голос Васильев. – Кроме того, я предложил генералу Геппу, чтобы всех наших людей держали под охраной советских офицеров, а в самих лагерях организовали нечто вроде самоуправления, но на основе наших уставов. Юридические основания для этого есть: Договор о боевом союзе 1940 года. Гепп согласился и с этим. Единственное, о чем он просил, – не выносить смертных приговоров без предварительной консультации с английскими властями. Для других наказаний, предусмотренных советскими законами, таких консультаций не требуется… Ну что скажете? – обратился он к присутствующим.

– Такой победы мы и предположить не могли, – заметил один.

– А где взять офицеров для охраны? – спросил другой.

– И как быть с наказаниями? Ведь для этого нужен военный трибунал.

– И тюрьма.

– Представьте себе, – усмехнулся генерал, – правительство Великобритании берет на себя снабжение лагерей тюремным оборудованием.

– Тогда – другое дело.

– Под действие Договора о боевом союзе подпадают только те, кто служил в Красной армии. А как быть с людьми, которые не надевали военную форму? Я говорю о женщинах, подростках, короче, о рабочих, угнанных в Германию, – уточнил полковник Горский.

– Сложный вопрос, – потер подбородок Васильев. – Но думаю, договоримся. Буду настаивать на том, чтобы действие Договора распространялось на всех! Англичане стали понятливее и куда сговорчивее, чем месяц назад. Не сомневаюсь, что на нужное нам толкование этого пункта они закроют глаза.

Глава 5

Москва. Центральный аэродром. 9 октября 1944 г.

В сопровождении истребителей на посадку заходит английский военно-транспортный самолет. Гремит оркестр. Вдоль строя почетного караула идут Уинстон Черчилль и Энтони Иден.

Кортеж автомобилей едет по Москве. Чистые, ухоженные улицы, оживленные пешеходы, словом, ничего общего с той Москвой, какой она была осенью 1941-го.

Три дня продолжались крайне напряженные переговоры между Сталиным и Черчиллем, Молотовым и Иденом. А одиннадцатого октября Сталин принял приглашение на ужин в английском посольстве.

Банкетный зал посольства Великобритании в Москве. За столом Сталин, Молотов, Черчилль, Иден, Керр и другие официальные лица. Звучат здравицы, тосты за победу, дружбу народов Великобритании и Советского Союза.

Когда официальная часть закончилась и мужчины закурили, Сталин подозвал своего переводчика и сказал:

– Спросите господина Черчилля, приходилось ли ему курить русскую махорку?

Черчилль внимательно выслушал вопрос и расхохотался.

– Если бы я мог курить махорку, – ответил он, – то наверняка без труда переносил бы и русские морозы. А мне они противопоказаны.

– Вот видите, – усмехнулся в усы Сталин, – каждый пользуется тем, к чему привык, и живет в тех условиях, в которых может. Русских это касается больше, чем кого бы то ни было! – помахал он трубкой.

– Конечно, конечно, – не ожидая подвоха, согласился Черчилль. – Русский мороз, русская водка, русская молодка! – снова хохотнул он.

– Вот именно, – лукаво прищурился Сталин. – Между тем под английскими дождями уже не один месяц мается более десяти тысяч русских. У них нет ни махорки, ни водки. А дома всего этого в изобилии. Я уж не говорю о тех, кто ждет не дождется мужей, женихов, отцов и сыновей.

– Вы… о пленных? – чувствуя, что попался в умело расставленные сети, уточнил Черчилль.

– Да, господин Черчилль, о них. Нельзя ли ускорить их доставку на Родину? Люди волнуются, пишут письма… Я был бы вам крайне признателен, если бы мы достигли договоренности об их возвращении.

– Энтони, – позвал Черчилль, – какие у нас проблемы? Почему не отправляем русских на Родину? – сделал он вид, что ему ничего не известно.

Иден все понял и, как мог невинно, ответил:

– Проблема одна, господин премьер-министр: транспорт. Сейчас все наши суда заняты перевозкой войск через канал. Как только…

– Никаких «как только»! – перебил его Черчилль. – Завтра же передайте шифровку, чтобы моряки выделили приличное транспортное судно! Вопрос решен, – с улыбкой обернулся он к Сталину.

– Вы оказали мне большую услугу, устроив это дело, – удовлетворенно кивнул Сталин.

– Надеюсь, вы так же положительно решите вопрос об английских военнопленных, когда Красная армия освободит их из немецких лагерей, – не столько спросил, сколько констатировал Черчилль.

– В этом можете не сомневаться. Даю слово, что к вашим людям будет проявлено всяческое внимание и забота. Под мою личную ответственность! – пустил он облако дыма. – Детали обговорите с Молотовым, – обернулся Сталин к Идену.

Москва. Кабинет народного комиссара

иностранных дел СССР В. М. Молотова.

12 октября 1944 г.

– Вопрос в принципе решен, – говорит Иден Молотову. – В ближайшие дни судно будет готово, и в конце месяца мы могли бы направить в Мурманск первую партию русских военнопленных.

– Сколько человек? – уточнил Молотов.

– Это будет зависеть от размеров судна.

– И больше ни от чего?

– То есть? – вскинул брови Иден.

– Нам известно, что есть определенное количество пленных, их немного, но они есть, которые не хотят возвращаться на Родину. Так?

– Да, господин Молотов, так. С ними немало проблем, – помявшись, продолжил Иден. – Английское общественное мнение, особенно накануне выборов… Мы не можем с этим не считаться.

– Мы вам поможем, – широко улыбнулся Молотов. – Дело в том, что советское правительство хотело бы получить всех без исключения и настаивает на своем праве рассматривать преступную деятельность тех, кто сотрудничал с нацистами в соответствии с нашими законами.

– Безусловно, это ваше право, – ни секунды не колеблясь, согласился Иден. – Так же, как наше право максимально быстро принять под свою опеку английских военнопленных, которых освободит Красная армия.

– В этом можете не сомневаться, – протянул руку Молотов. – Английские и американские солдаты будут у нас самыми дорогими гостями. Их будут лечить лучшие врачи, им будут предоставлены лучшие санатории.

– Мы всегда понимали друг друга, – ответил на пожатие Иден. – Надеюсь, так будет и дальше.

– Надеюсь, – согласно кивнул Молотов. – На то мы и дипломаты. А дипломаты должны понимать прежде всего то, что не говорится вслух.

Англия. Кабинет генерала Гeппа

20 октября 1944 г.

Расхаживая по кабинету и изредка задумываясь, генерал диктует текст телеграммы сидящему за столом адъютанту:

– «Циркулярно. Комендантам лагерей.

Отправка первой партии 31 октября 1944 года. Погрузка в порту Ливерпуля. Транспортное судно „Скифия“ может принять не более 10 тысяч человек. Группа должна состоять из тех, кто желает немедленно отбыть на Родину. Но если их будет менее 10 тысяч, включить и тех, кто хотел бы остаться в Англии. Сопротивление подавлять силой».

* * *

В лагерях Баттервик и Кемптон Парк страшный переполох. Люди бегают из палатки в палатку, из барака в барак, митингуют на площадях. Одни упаковывают пожитки, другие что-то выменивают друг у друга, третьи явно навеселе, четвертые плачут от радости. Но есть и настороженные, злые лица – они держатся особняком, часто бегают в комендатуру, потрясают какими-то бумагами.

В кабинете коменданта Баттервика майора Локриджа почти закончилось затянувшееся совещание.

– Лично я намерен превратить территорию лагеря в площадку для игры в гольф, – процедил майор сидящим за столом офицерам. – Сегодня же здесь не должно быть ни одного русского!

– Но многие хотят остаться, – робко возразил лейтенант Смит. – Они заявляют, что пойдут на крайние меры.

– У нас есть карт-бланш, – холодно бросил Локридж. – Хотя сила нужна, когда нет ума, – усмехнулся майор. – А с этим, – постучал он себя по лбу, – у нас все в норме.

И вот из динамика льется вкрадчивый русский голос:

– Друзья! Подруги! Наши дорогие союзники! Бог услышал ваши молитвы! Мечта сбылась! Вы возвращаетесь домой – к своим невестам, женам, детям и родителям!

– Ура-а! – разнеслось по площади.

– Но среди вас есть люди, которым понравилась Англия. Честно говоря, я их понимаю! На мой взгляд, прекраснее страны, чем наша, просто нет… Командование приняло такое решение: так как лагерь Баттервик ликвидируется, все, кто не желает возвращаться в Россию, будут переведены в Кемптон Парк. Создана специальная комиссия, которая рассмотрит все ваши заявления. Поэтому просим не митинговать и не предъявлять ультиматумов, а спокойно и организованно занять свои места в машинах. Одна колонна пойдет в Ливерпуль, другая – в Кемптон Парк. Не перепутайте машины! – сострил он на прощание.

Сбитые с толку, но охотно поверившие этим словам люди разошлись.

– Ну вот, – удовлетворенно потер руки Локридж. – Наши бузотеры поедут в Кемптон Парк, а бузотеры из Кемптон Парка – сюда. Главное – они в это поверили, но все будет так, как задумали мы. Выезжаем в ночь. Брезент на машинах задраить наглухо. Колоннам двигаться по разным дорогам! – отдал он приказания стоящим навытяжку офицерам.

Ливерпуль. 31 октября 1944 г.

Раннее хмурое утро. На заставленную военной техникой территорию порта втягивается первая колонна. Порт оцеплен войсками. У «Скифии» – усиленные наряды полиции…

Пленные выпрыгивают из машин. Их тут же окружают солдаты, образуя плотный коридор. Первая колонна состоит из тех, кто рвался на Родину, поэтому проблем не возникает. Люди терпеливо ждут у трапа «Скифии» команды на погрузку.

Низкое серое небо. Моросит ледяной дождь. Все начинают нервничать. И вдруг из сгрудившейся толпы слышится тонкий, срывающийся звук балалаечной струны. Знакомый паренек негнущимися от холода пальцами выводит так полюбившуюся ему мелодию песни про мороз. И люди заулыбались, задвигались, послышались смешки, шутки…

Колонны прибывали, а мелодия набирала силу! На палубе стоящего рядом фрегата появился трубач, послушал, понимающе улыбнулся и начал подыгрывать. Следом выскочил тромбонист, потом – саксофонист… И вот уже целый оркестр увлеченно играет пришедшуюся им по сердцу мелодию, причем в маршевом ритме.

Распахнулась кормовая аппарель «Скифии», и первая колонна двинулась в чернеющий зев парохода. Только тут до двух последних дошло, что их обманули!

– Братцы! – закричал кто-то. – Да нас же на убой везут!

– Ну, падлы! Ну, союзнички!

– На пароход не идти! Пробиваться назад!

– Куда? Мы же окружены!

– Всем сесть! Сидеть и не двигаться!

Одни полезли вперед, другие назад, третьи, взявшись за руки, уселись прямо на причале. Крики. Давка. Вопли. Стоны. Какие-то команды. Полицейские и солдаты охраны заметались среди пленных, хватая тех за шиворот, встряхивая и толкая на судно. Мелькали кулаки, дубинки, приклады…

А мелодия все больше и больше набирала силу! Она звучала уже не в маршевой, а трагической тональности.

Кровь. Ссадины. Синяки. Лохмотья порванной одежды. Проклятья. Но люди один за другим проваливались в черную пропасть трюма.

Вдруг после хриплого рева пароходной сирены и прощальных гудков стоящих рядом кораблей установилась такая жуткая тишина, что весь рейд заполнила тоскливо звучащая балалаечная струна…

* * *

Дощатый причал. Островерхие сопки. Из прилипших к земле туч валит густой снег. На ветру полощутся кумачовые транспаранты с неровно намалеванной надписью: «Да здравствует 27-я годовщина Великого Октября!». Оркестрик, состоящий из одетых в черные фуфайки людей, выдувает какой-то марш.

Из «Скифии» вытекает колонна измученных морским переходом людей. Ее тут же деловито окружает конвой с овчарками на поводках. Кто-то отстал, кто-то упал… Автоматчики привычно лениво взбадривают тех ударами прикладов.

Голова колонны втягивается в окруженный колючей проволокой лагерь. Бараки. Вышки с пулеметчиками. Собаки… Круг замкнулся. Так закончился первый акт трагедии советских военнопленных. Родина от них отвернулась. Всех ее сынов – и верных, и блудных – ждало самое горькое и самое мучительное испытание – лагеря и тюрьмы на родной земле. Сажали всех – одних по делу, других для профилактики.

Но самые мерзкие, самые подлые и самые кровавые события, связанные с русскими пленными, развернулись в последние месяцы войны и после ее окончания.

Глава 6

По серо-синему морю идет огромное транспортное судно с американским флагом на мачте.

– Ну вот, кажется, мы и дома, – разглядывает в бинокль выплывающую из-за горизонта статую Свободы бравый капитан. – Как пассажиры?

– Все в порядке, сэр, – отвечает вахтенный офицер. – Отъедаются. Поют. Радуются. Но есть и другие…

– То есть?

– Не понимают, зачем их везут в Америку.

– Держитесь принятой версии: Северная Атлантика неспокойна, напороться на немецкую субмарину проще простого, поэтому домой их отправим через Тихий океан.

Все ближе статуя Свободы, все неистовее гремят джазы. На палубе – плотная толпа русских. Одни искренне радуются, другие недовольно хмурятся…

– Все, братва, свобода-а! – рванул выцветшую тельняшку коренастый морячок. – Здесь меня ни одна сука не достанет!

– Вот ведь занесло, а?! – блаженно щурился молоденький паренек. – Скажу мамане – ни за что не поверит.

– Да-а, Америка, – поправил очки высокий блондин. – Страна контрастов.

– И больших возможностей, – подхватил сосед.

– Эхе-хе, – закряхтел немолодой жилистый мужик. – Америка… А что Америка?! Земля – она везде земля. И чем ее больше, тем нужнее мужик, хозяин, «фермер» по-ихнему, да? Так что не пропадем: пахать, сеять умеем, хвосты быкам накрутим…

– Пахать, сеять, – пожал плечами обладатель очков. – Мы же по-английски ни «бе» ни «ме». Как читать, как с людьми общаться?

– Чудак человек, – усмехнулся «фермер». – Земле «бе» ни к чему. Ей руки нужны, хорошие, работящие руки.

– А голова? – усомнился кто-то.

– Голова нужна везде. Без головы ни каши сварить, ни хлеб взрастить.

Тем временем судно пришвартовалось в порту. Сбросили трапы и на пирс потянулись цепочки русских. Американцы встречали их тепло: улыбки, аплодисменты, сигареты, шоколад, цветы – рук не хватало, чтобы принять все это от раскрывших сердца людей.

Вдруг рапсодия Глена Миллера оборвалась и из динамика полилась величественная мелодия Гимна Советского Союза. Американцы замерли по стойке «смирно». А русские недоуменно переглядывались.

– Дорогие друзья! – раздалось из динамика. – Дорогие наши союзники! Извините за оплошность. Мы не учли, что многие из вас почти с самого начала войны оторваны от Родины, и поставили пластинку, не объявив, что это – новый гимн Советского Союза. Впервые он прозвучал по радио в ночь на первое января сорок четвертого года.

Толпа радостно загудела! Послышались крики с просьбой повторить.

– Слова, слова… Запоминайте слова, – разнеслось в толпе. – Каждая шеренга по строчке!

Над небоскребами Нью-Йорка снова поплыла величавая мелодия гимна. Замерли четкие шеренги бывших пехотинцев, летчиков, танкистов, артиллеристов… Все собраны, подтянуты. Гордо вскинуты головы. При словах: «Славься Отечество наше свободное, дружбы народов надежный оплот» стоящие в одном строю русские и узбеки, грузины и казахи, армяне и азербайджанцы, латыши и украинцы, туркмены и белорусы крепко взялись за руки! Эти люди, как никто в мире, знали, что выжить на войне и вынести все испытания лагерей можно только благодаря дружбе.

– А теперь один вопрос, – донеслось из динамика, – всего один, на который каждый из вас доложен ответить со всей ответственностью.

Шеренги насторожились.

– Мы просим поднять руки тех, кто считает себя гражданином Советского Союза.

Пауза – и лес рук.

– А кто не считает себя подданным СССР?

Ни одной руки.

– Этого и следовало ожидать! А теперь минутку внимания. За воротами – три колонны машин. Одна пойдет в лагерь Форт Дикс – это в штате Нью-Джерси; другая – в Винчестер, штат Вирджиния; и третья – в Руперт, штат Айдахо. Списки у командиров колонн. Счастливого пути!

Грянула музыка, и пленные потянулись к машинам. Они пели, смеялись, обнимались, обменивались рукопожатиями с американцами…

Вот ушла первая колонна крытых «студебеккеров». Растаял дымок за второй. Исчез последний грузовик третьей. И – тишина, будто не было нескольких тысяч русских солдат, будто не совершилось по отношению к ним величайшее предательство, для многих из них означавшее смерть.

США. Вашингтон. Посольство Советского Союза

в Соединенных Штатах Америки

Сидя в кресле и время от времени поглядывая на портрет Сталина, посол СССР в США Андрей Громыко диктует стенографисту:

– «Государственному секретарю Эдварду Стеттиниусу! Нам стало известно, что за несколько месяцев, прошедших со дня высадки во Франции, американские войска освободили из немецких концлагерей 28 тысяч советских военнопленных. Многие из них содержатся в наскоро организованных лагерях на территории Англии и Франции, где им оказывается необходимая медицинская помощь.

Вам, несомненно, известно, что 7 ноября в Мурманск прибыл первый транспорт с русскими пленными, отправленными из Ливерпуля. В то же время вызывает крайнее недоумение, что немалое количество русских военнопленных переправляется непосредственно в Америку. Объяснение, что это делается для их же блага, что морской путь из Англии в Мурманск крайне опасен, что разумнее переправить их в Америку, а затем через Тихий океан, где, кстати, тоже идут боевые действия, не выдерживает никакой критики.

Советское правительство решительно настаивает на том, чтобы все граждане СССР, освобожденные войсками союзников, были бы немедленно отправлены на Родину».

Громыко посмотрел на портрет Сталина, подумал и спросил стенографиста:

– Не жестко? Не слишком категорично?

– Я бы, если не возражаете, вместо «немедленно» предложил бы «в самое ближайшее время».

– Хорошо, – кивнул Громыко. – Разумно. А теперь последний абзац. «Разделяя вашу озабоченность судьбой американских военнопленных, освобожденных Красной армией на территории стран Восточной Европы, заверяю вас, что им будет оказана необходимая медицинская и другая помощь. Что касается их возвращения на Родину, то этот вопрос подлежит самому внимательному изучению. Нам кажется, что в данный момент не следовало бы рисковать жизнью этих людей, так как на всех путях их возможного возвращения домой ведутся активные боевые действия. Искренне ваш, посол СССР в США Андрей Громыко».

США. Вашингтон. Кабинет Государственного

секретаря США Эдварда Стеттиниуса

– Письмо, как видите, довольно жесткое и с весьма прозрачными намеками, – говорит он собравшимся на совещание. – Генерал Брайан, ваше мнение?

– Если позволите, не столько мое, сколько Военной полиции, помощником директора которой я пока что являюсь.

– Разумеется, – кивнул Стеттиниус.

– Последние строки письма я бы рассматривал как ультиматум. Думаю, что наших парней не заполучить, пока не отдадим всех русских.

– Всех? – вскинул брови Генеральный прокурор Роберт Джексон. – Вы хоть понимаете, что это незаконно, что мы нарушаем краеугольные положения иммиграционных законов о депортации, а также договор о выдаче иностранных граждан?!

– А голосование в порту! Ведь это же факт: все, как один, признали себя гражданами СССР, – заметил генерал Брайан. – Несмотря на то что многие из них были взяты в плен в немецкой форме!

– Генера-ал, – поморщился Джексон, – это не по-мужски. Нельзя так беззастенчиво использовать правовую неграмотность несчастных людей. Они совсем не знают наших законов, а мы с вами знаем и хорошо представляем, какими могут быть результаты этого голосования.

– Знаем, – стушевался генерал.

– Есть еще один вопрос, – продолжал Джексон. – Ответ на него может иметь серьезные последствия, причем не для кого-то лично, а для правительства Соединенных Штатов Америки. Да-да! – повысил он голос. – Заявляю об этом со всей ответственностью. Убежден, что ни избиратели, ни политические противники, ни мировое общественное мнение не простят нам такого грубого нарушения Женевской конвенции.

– Точнее! – попросил Стеттиниус.

– Как известно, в свое время, в 1929 году, Советский Союз отказался подписать Женевскую конвенцию о военнопленных. Как же мы можем передавать военнопленных стране, которая не связана конвенцией?!

– Вы правы, – задумчиво потер подбородок Стеттиниус. – Но вот что мне пишет начальник штаба президента Рузвельта адмирал Леги. «Поскольку Военное министерство и Министерство иностранных дел Великобритании пришли к решению о возвращении советским властям всех без исключения советских граждан, для правительства Соединенных Штатов было бы нецелесообразно предлагать советскому правительству какое-либо иное решение в отношении лиц данной категории». Вы понимаете, что это мнение не только и не столько адмирала… Поэтому я склонен согласиться с его предложением и ставлю на обсуждение следующую формулировку меморандума нашего совещания, – лукаво прищурился он. – «Политика Соединенных Штатов в этом вопросе заключается в том, что все те, кто объявляет себя советским гражданином, должны быть переданы советскому правительству вне зависимости от их желания».

– Прекрасно! – вскочил Брайан. – Сегодня же издам приказ, чтобы мои парни спрашивали русских прежде всего о том, считают ли они себя советскими гражданами. Если «да», им придется отправиться в Россию; если «нет», останутся у нас.

– Иначе говоря, если парень достаточно умен, он скажет: «Я немец» или «Я поляк», – усмехнулся Джексон. – Недурно! Но… надо сделать так, чтобы об этих нюансах узнали все русские. Короче, необходимо организовать утечку информации.

– За этим дело не станет, – ухмыльнулся Брайан.

– Я рад, что мы поняли друг друга, – поднялся Стеттиниус. – Но прошу помнить: мы затеяли опасную игру. Противник, вернее, партнер, у нас очень жесткий. Наш сотрудник Мелби, оказавшийся 7 ноября в Мурманске, видел, как всех русских, которые были на «Скифии», прямо на причале окружили автоматчики и загнали в лагерь. Больше об этих людях никто ничего не слышал. Поэтому, прежде чем выдавать кого-либо Советскому Союзу, мы должны убедиться, что выдаем его не для казни или наказания.

– Но пленных с каждым днем становится все больше, – заметил генерал Брайан. – Наша задумка может лопнуть. Необходима поддержка Стимсона.

– Поддержкой Генри я заручился заранее, – всезнающе улыбнулся Стеттиниус. – Неужели вы думаете, что я пошел бы на такое дело без согласия военного министра?! Вот что он мне пишет, – достал записку Стеттиниус. – «Я думаю, у нас нет необходимости вставать на опасный путь, выдавая советским властям немецких военнопленных русского происхождения. Прежде всего мы будем нести ответственность за их массовое убийство. Это приведет к тому, что такие пленные перестанут нам сдаваться. Предоставьте русским ловить своих русских».

– Ай да Генри! – воскликнул Джексон. – Раз он с нами, игра пойдет!

Москва. Посольство США в СССР

На столе посла Аверелла Гарримана груда советских газет. Он просматривает «Правду», «Известия», «Красную Звезду». На первых полосах крупно набранные заголовки: «Хотим домой!», «В Америке нас держат силой», «Сержанта Петрова склоняют к сотрудничеству с американскими спецслужбами». Здесь же – фотография девчушки с протянутыми через океан руками, и подпись: «Папочка, когда же ты вернешься?»

– Это все? – спросил Гарриман у секретаря.

– На сегодняшний день – да. Но аналогичные публикации были и во вчерашних газетах. Кроме того, подобные материалы звучали по радио. Раздавались гневные заявления матерей, жен и детей в адрес «определенных кругов американского правительства, которые силой держат их сыновей, мужей и отцов, в то время как Россия истекает кровью в борьбе с фашистским зверем».

– Понятно, – озабоченно вздохнул Гарриман. – Это – сигнал. И сигнал серьезный. Раз они начали такую массированную пропагандистскую кампанию, значит, решение принято на самом высоком уровне. Они хотят заманить всех своих пленных. Заманить и…

Раздается стук в дверь. Входит военный атташе генерал Джон Дин.

– Прошу прощения, сэр, – взволнованно говорит он, – но дело не терпит отлагательства.

– Садитесь, генерал. Я – весь внимание.

– Они не отпускают наших парней. Мы же обо всем договорились: наш самолет, базирующийся в Полтаве, забирает освобожденных американских пленных и летит в Бари. Но за полчаса до вылета нам объявили: врачи не гарантируют, что пленные перенесут тяжесть такого длительного полета. Как это понимать? – хлопнул он по столу папкой. – Это же произвол!

– Спокойно, генерал. Спокойно. Это не произвол, это игра. Сбывается предостережение Стимсона. Читайте, – протянул он телеграмму. – Она адресована Стеттиниусу и мне.

Возбужденный Дин схватил депешу.

– «Отказ передать советскому правительству граждан, признавших свое советское гражданство, даже вопреки их желанию, может повлечь за собой дальнейшее задержание американских военнопленных, находящихся в советских лагерях», – на одном дыхании прочел он.

– Комментарии не нужны? – поинтересовался Гарриман.

– Какие уж тут комментарии, – вздохнул генерал. – Но надо что-то делать! Надо попробовать. Надо, как говорят русские, подмазать… дать взятку.

– Вы с ума сошли! – вскинулся Гарриман.

– Да нет, я не в прямом смысле… Говоря дипломатическим языком, надо продемонстрировать нашу добрую волю.

– Я об этом думал, – подошел Гарриман к окну и в который раз залюбовался кремлевскими башнями. – Если бы речь шла о золоте или любом другом товаре, у меня бы рука не дрогнула. Но ведь это люди. Живые люди! – шагнул он к генералу и впился в него взглядом. – Вы, лично вы, сможете после этого спать спокойно?

– Нет, – опустил глаза генерал. Но тут же собрался и твердо ответил: – То есть да! Я смогу спать спокойно, потому как буду знать, что тем самым спас жизнь сотням американцев. Это – война. На войне без жертв не бывает.

– Да-а, война, – снова подошел к окну Гарриман. – А мы, солдаты, заброшенные на территорию… неуступчивого союзника. Конечно же, генерал, конечно, вы правы. Прежде всего мы должны думать о наших людях… Решено, будем просить об отправке первой партии русских пленных. Готовьте шифровку, – приказал он секретарю.

* * *

Как ни мудры и ни изощренны были английские и американские дипломаты, как ни настаивали на своем представители советского правительства, но события середины декабря 1944 года развивались не по их сценарию. Причина более чем прозаична: все они не учли планов штаба Верховного главнокомандования вооруженных сил Германии.

В соответствии с этими планами 16 декабря в районе Арденн началась операция «Вахта на Рейне». Двести пятьдесят тысяч солдат и офицеров, 900 танков, 800 самолетов и около 3 тысяч орудий бросил Гитлер на застигнутые врасплох войска союзников. Неся огромные потери, те покатились на запад. За десять дней англо-американские войска отступили почти на сто километров. С большим трудом Эйзенхауэру удалось перебросить на этот участок несколько свежих дивизий и заткнуть брешь.

Но немцы не отказались от своих планов и нанесли новый удар – теперь уже не в Бельгии, а в Эльзасе. Наступление началось с невиданной ранее бомбежки: более 1000 самолетов одновременно поднялись с аэродромов Германии и обрушили свой страшный груз на головы союзников.

Ставка Эйзенхауэра. 20 декабря 1944 г.

На стенах приспособленного под бомбоубежище подвала – карты, сводки, диаграммы. Совещание идет под гул канонады и взрывы бомб.

– Остановить немцев нет никакой возможности, – докладывает начальник штаба. – Наши потери чудовищны. Силы противника превосходят наши. Да и опыта у них не занимать: почти все дивизии воевали на Восточном фронте.

– Удалось установить, какие именно силы сосредоточены на нашем направлении? – уточнил Эйзенхауэр.

– Таранный удар наносит 6-я танковая армия СС. Ее поддерживают 7-я полевая и 5-я танковая армия.

– Это и есть группа армий «Б»?

– Так точно.

– И командует ею Модель?

– Генерал-фельдмаршал Модель.

– Вальтер Модель, – побарабанил по столу Эйзенхауэр. – Серьезный зверь. У нас есть возможность… покопаться в его личном деле?

– Не знаю, – стушевался начальник штаба. – Но попытаться можно.

– Попытайтесь, генерал. Это очень важно. У меня такое ощущение, будто я вышел на ринг, совсем не зная противника. Может быть, поэтому он загнал меня в угол и дубасит, как ему хочется.

В этот миг раздался такой мощный и такой близкий взрыв, что в подвале посыпалась штукатурка.

– Нет, так дело не пойдет, – отряхивая мундир, подал голос Монтгомери. – А что, если человека с маленькими усиками как следует треснет человек с большими усами, да не в челюсть, а по шее?

– Отличная мысль! – все понял Эйзенхауэр. – Пока нас не сбросили в Ла-Манш, пора вступать в дело политикам. Сейчас же отправлю шифровку президенту, а вы – премьер-министру.

Вашингтон. Белый дом. 24 декабря 1944 г.

В Овальном кабинете президент Рузвельт и начальник его штаба адмирал Леги.

– Вы считаете, что своими силами нам не справиться? – обеспокоенно уточнил Рузвельт.

– Этих сил просто нет. Точнее, их нет в Европе. А перебросить подкрепления отсюда нет никакой возможности: немецкий флот усилил свою активность в Атлантике… Да и на Тихом океане дел у нас предостаточно.

– Не хочется, видит Бог, как мне не хочется просить об услуге Сталина, – вздохнул Рузвельт. – Ведь по этому счету придется платить. Один Всевышний знает, о чем в ответ попросит Сталин – и я не смогу отказать! У нас очень сложная переписка по польскому вопросу, немало проблем, связанных с Югославией. А Балканы?

Рузвельт подъехал в своем кресле-каталке к окну… Он невидяще смотрел на зеленую лужайку и думал. Очень напряженно думал. Наконец президент принял решение.

– Эту ношу мы взвалим на два плеча – мое и Черчилля. В чем-то уступлю я, в чем-то не уступит он… Перехитрить мы нашего дорогого «дядюшку Джо» не перехитрим, но затянуть игру, а то и направить ее в нужное русло сможем. Решено, обратимся к Сталину. Пишите, – вызвал он секретаря. – Минутку… Дайте подумать… Начнем, пожалуй, с вопроса, не имеющего отношения к делу, тем более речь об этом уже как-то шла.

«Лично и секретно. Маршалу Сталину от Президента Рузвельта.

Для того чтобы все мы могли получить информацию, важную для подготовки наших усилий, я хочу дать указание генералу Эйзенхауэру направить вполне компетентного офицера из его штаба в Москву для обсуждения с Вами положения дел у Эйзенхауэра на Западном фронте и вопроса о взаимодействии с Восточным фронтом.

Положение дел в Бельгии неплохое, но мы вступаем в такой период, когда нужно поговорить о следующей фазе».

Если бы Рузвельт поставил точку именно в этом месте! Но его нервы не выдержали, и он продиктовал еще две строчки – строчки, из которых сразу стало ясно, какая паника царила не только в Арденнах, но и в Белом доме:

– «Просьба дать скорый ответ на это предложение ввиду крайней срочности дела», – закончил Рузвельт.

Москва. Кремль. Кабинет И. В. Сталина

24 декабря 1944 г.

– Два послания в один день, – удивленно говорит Сталин, расхаживая по кабинету. – И оба на одну тему. Черчилль тоже пишет, что не считает положение на Западе плохим, но тут же заявляет, что Эйзенхауэр не может решить своей задачи, не зная наших планов. Спрашивается, почему?.. Разве для того, чтобы остановить немцев, надо знать, что задумали мы? Товарищ Антонов, – обратился он к начальнику Генштаба, – вы интересовались задумками союзников, когда планировали операцию «Кутузов» или операцию «Багратион»?

– Никак нет, – привстал начальник Генштаба. – Когда мы громили немцев под Курском и Орлом, второго фронта еще не было. А когда начали битву за освобождение Белоруссии, союзники только-только высадились.

– Вот видите, – многозначительно поднял трубку Сталин. – Может, мы и нехорошо поступили, не посоветовавшись с союзниками, но немцам пинка дали.

Сталин раскурил погасшую трубку и продолжил:

– Все это – дипломатические хитрости, видные невооруженным глазом. Дело ясное: союзникам приходится туго. А почему им приходится туго? Прежде всего потому, что потеряли бдительность – немцы собрали у них под боком мощнейший кулак, а они это проспали. Могут немцы сбросить их в Ла-Манш? – остановился он около Антонова.

– Если так пойдет и дальше, то могут. Удалось же это в сороковом, а ведь англичане были не так уж и слабы.

– Мы этого допустить не можем! – жестко сказал Сталин. – Помочь англо-американским войскам – наш долг. И союзнический, и человеческий! Да и с точки зрения политической, не так уж плохо иметь в должниках Рузвельта и Черчилля, – усмехнулся он в усы. – Как дела на Висле? Когда можем начать наступление? Сколько немецких дивизий можем оттянуть на себя с Западного фронта? – снова остановился он около Антонова.

– В соответствии с директивой мы планировали начать двадцатого января. Войска измотаны. Надо подтянуть резервы, подвезти боеприпасы… Да и погода не для наступления – аэродромы раскисли, полнейшее бездорожье, туманы, снегопады.

– Все это лирика! Туманы, снегопады… Будто их не бывало раньше?! В какие морозы громили врага под Москвой! А под Корсунь-Шевченковским? Вот вам новый срок, товарищ Антонов: начнем… двенадцатого, – заглянул он в календарь. – На восемь дней раньше запланированного. Но удар должен быть таким серьезным, чтобы союзникам сразу стало легче.

Глава 7

США. Госдепартамент. Кабинет Стеттиниуса

25 декабря 1944 г.

– Сводки с фронта все тревожнее, – обращается он к собравшимся за столом. – Наши войска катятся назад. Правда, удалось вызволить из окружения 101-ю дивизию, но это отнюдь не стратегический успех. Потери чудовищны. В войсках паника. Вся надежда на русских. Да-да! – повысил он голос. – Спасти нас может только хорошее наступление на Восточном фронте. Президент уже обратился с такой просьбой к Сталину. Как он отреагирует на эту просьбу, одному Богу ведомо. Но если он не согласится, нас сбросят в Ла-Манш! Надеюсь, не нужно объяснять, что на этом этапе мы должны быть максимально предупредительны и во всем, я подчеркиваю, во всем проявлять добрую волю. Генерал Брайан, как продвигается затея с вашей… взяткой? Этот козырь сейчас очень бы пригодился.

– Все идет по плану, – поднялся Брайан. – Утечка информации организована, пленные митингуют, усиленно изучают немецкий…

– Иначе говоря, делают все возможное, чтобы сойти за немцев и остаться в Штатах? А есть среди них заведомые преступники, с точки зрения советских законов?

– Да, сэр, есть. И немало. Я говорю о тех, кто сознательно взял в руки немецкое оружие.

– В этом пусть разбираются русские. Итак, к концу месяца должна быть готова первая партия. Отправим их из Сан-Франциско. Сегодня же дам шифровку, чтобы русские прислали свой пароход – наш могут встретить японцы. Думаю, что тысяч десять пароход примет… А теперь самое главное. Не для записи. И не для разглашения. Сталин хочет получить тех, кто не прочь остаться в Штатах. Так вот, эти люди должны быть в Сан-Франциско. Как вы их доставите, не мое дело. Помните об Арденнах! – жестко закончил он.

США. Лагерь Руперт. 26 декабря 1944 г.

На открытых площадках, в бараках и палатках возбужденные группы пленных. Из динамиков несется то «Катюша», то «Утомленное солнце», то старинные романсы…

– Да немец я, немец, – убеждал американского офицера морячок. – Сука буду, немец! – сверкнул он золотой коронкой. – Только батя это скрывал. Боялся, что загребут. Потому и шпрехать меня не учил.

– И как вам не стыдно! – возмутился человек в очках. – Вы же предаете себя, своих родителей, Родину! Объявлять себя немцем, злейшим врагом русских?! Как вы можете? И ради чего?

– Ради того, чтобы не гнить в лагерях! Ты думаешь, нас отпустят по домам? Черта с два!

– А куда же нас? – обезоруживающе улыбнулся человек в очках. – Кому мы нужны? Ну, попал я в плен. Ну, работал на танковом заводе. Так что с того? Думаю, что и немцы, попавшие к нашим, тоже не сидели без дела.

– Тьфу! – не выдержал морячок. – Очкарик, ты и есть очкарик! Ты же враг народа, раз укреплял военную мощь врага. Эти танки потом давили наших. То есть ваших, – поправился он. – А мы, немцы…

– Да брось ты долдонить, – смачно затянулся жилистый мужичок. – Какой ты немец? Вот я – другое дело.

– Ты?! Да ты же кулак недорезанный!

– Не-э, я немецкий бауэр. А позабыл я не только язык, но и отца с матерью, потому как попал под бомбежку и был контужен. И даже ранен. Видишь, шрам за ухом? Все от него, проклятого русского осколка.

– Ну, ты дае-ешь! – восхитился морячок. – Думаешь, такой липе поверят?

– А чего ж не поверить?! Я и в заявлении так написал: прошу, мол, как истинного бауэра перевести в лагерь для немецких военнопленных, чтоб, значит, жить среди земляков, а не вероломно напавших на нас русских.

– Что-о?! Вероломно? Кто?! Да я тебя, гад!

– Давай-давай, а я позову вон того негра с дубинкой.

– Да будет вам, не позорьтесь, – разнял их человек в очках. – Не валяли бы вы дурака и не мутили бы воду. Если виноваты, ответим по закону… Но ведь я действительно виноват. Я делал танки. И даже участвовал в создании прокатного стана для броневой стали. Я ведь металлург, инженер.

– Вот и ответишь, – махнул рукой морячок. – По всей строгости закона. Мы-то что: кто власовец, кто полицай, а ты… ты же делал их танки непробиваемыми. А танк – это тебе не «шмайссер».

– Но я объясню, – совсем растерялся инженер. – Я ничего не мог изменить… Кто отказывался, того расстреливали на месте.

– И много таких было? – заинтересовался «бауэр».

– Большинство.

– Вот видишь. Они – истинные патриоты. А ты – предатель.

– Вы так считаете? – опустил голову инженер. – Это ужасно. Я о себе так не думал.

– Да брось ты, не бери в голову! Это не я так считаю. Так будут считать там, у тебя дома.

– Что же мне делать?

– Бежать! – зыркнул глазами морячок. – Америка большая, затеряемся.

– Без меня, – отмахнулся «бауэр». – Я человек контуженный, мне нельзя…

– А когда отправление? – отрешенно уточнил инженер.

– Да завтра же, дурья твоя башка! – взорвался морячок.

– А если я откажусь? Если попрошу, если скажу, что готов отдать свои знания во имя общей победы?

– Просили. Были такие. Бесполезно… Единственная возможность – доказать, что ты нерусский, вернее, не гражданин Советского Союза.

– Это невозможно! От Родины я не отрекусь.

– Говорю тебе, надо бежать, – как-то вяло повторил морячок.

* * *

Раннее декабрьское утро. Тепло. Солнечно. На железнодорожной станции пыхтят паровозы. У вагонов суетится охрана. Еще большая суета у бараков. Крики. Вопли. Давка. Сметая все на пути, плотный клубок сцепившихся тел катится то в одну, то в другую сторону. Мелькают кулаки. Свистят дубинки. Кровь. Стоны. Хрипы. Собачий лай. Среди оборванных, исцарапанных людей и морячок, и «бауэр», и инженер, у которого от очков остались одни дужки.

– В наручники! Всех в наручники! – кричит комендант.

– Хрена с два!

– Хоть в кандалы!

– Не поедем! Умрем, а не поедем!

– Исполнять приказ!..

Здоровенные парни из Военной полиции врезались в толпу пленных. Через полчаса все русские люди оказались в наручниках.

– Построить! – приказал комендант. – Построить в колонну по четыре и загнать в вагоны!

Началась бестолковщина построения. В это время из толпы вынырнул инженер в разбитых очках и обратился к коменданту:

– Я ничего не вижу. В бараке есть очки, запасные. Разрешите отлучиться?

– Валяй! Только быстро, – кивнул комендант.

Бочком, бочком, а потом все решительнее и быстрее инженер побежал в барак. Ему мешали наручники, но он все же изловчился и зачем-то начал расстегивать брючный ремень.

А построение шло полным ходом! Людей толкали, переставляли из шеренги в шеренгу, пытались сосчитать.

– Сколько их? – спросил комендант.

– Шестьдесят девять, – ответил сержант.

– Семьдесят, – поправил комендант. – Один в бараке, ищет очки. Сходи-ка за ним.

Сержант бросился к бараку, и… через минуту вернулся с перекосившимся лицом.

– Что? Что случилось? – набросился на него комендант.

– Он… Он… – махнул рукой сержант и, прикрыв рот рукой, скрылся за угол.

Комендант решительно направился к бараку, шагнул в широкую дверь и наткнулся на чьи-то болтающиеся ноги. Брезгливо оттолкнув их, он в неподдельном ужасе прижался к стене. В проеме двери раскачивался ставший необычайно длинным инженер, повесившийся на брючном ремне.

– Снять, – вытирая холодный пот, приказал комендант.

Пленные бросились к бараку, кто-то перерезал ремень, труп рухнул на закованные в американские наручники руки русских людей… А потом его положили на землю штата Айдахо.

– Надо похоронить, – сказал кто-то.

Комендант понимал, что с трупом надо что-то делать, что ему и без того попадет от начальства, что русских лучше не злить, но снять наручники и предоставить такое оружие, как лопаты, – это опасно. Он холодно бросил:

– Никаких похорон. Все сделают без вас. Немедленно по вагонам!

– А-а-а! Пропади все пропадом! – с исказившимся лицом зашелся в визге морячок. – Не видать вам Кости-моряка! Прощай Марьина Роща!

В мгновение ока он выхватил из-за голенища короткий нож и вонзил себе в живот! Потом в грудь! И, уже слабея, полоснул себя по шее. Все в ужасе расступились.

– Взять! Погрузить! – закричал комендант. – В порту должны быть все! Все до единого! Сдавать по списку!

Одни охранники подхватили труп инженера, другие – истекающего кровью морячка, третьи начали теснить всю группу.

И вдруг из толпы вывалился «бауэр». На какое-то мгновение его потеряли из поля зрения. Потом спохватились. А простой русский мужик, битый всеми властями землепашец затравленно огляделся. Шагнул вправо – солдаты, влево – полиция, назад – комендант. Мужик резко присел, крутанулся, хрипло выдохнул: «А хрена не хочешь?!» – и что есть мочи припустил к бараку. Охранники бросились за ним, стараясь отрезать дорогу к входу в барак. Но он несся не к двери, а прямо к кирпичной стене. До стены метров пять… четыре… три… Охранники круто свернули и уже протянули руки, чтобы схватить беглеца, но тот сильно оттолкнулся и, пролетев последние метры в воздухе, вонзился головой в стену. Бело-розовое месиво так и брызнуло на руки охранников!

Подошел комендант. Испуганно-брезгливо осмотрел то, что лежало на земле, и коротко бросил:

– В вагон. Все равно в вагон. Я должен сдать всех по списку.

Бегут, летят по просторам Америки окутанные паром поезда. На остановках никого не выпускают, у тамбуров появляется вооруженная до зубов Военная полиция. Паровозы заправляются водой, углем – и снова поезда летят к океану.

Вот и Сан-Франциско. У причала советский пароход «Урал». Одни, увидев советский флаг, ликуют; другие – хмурятся. Но под гром оркестра все одинаково спокойно и деловито поднимаются по трапу.

У первой ступеньки стоит комендант лагеря и озабоченно считает:

– Десять тысяч сто семьдесят четыре, десять тысяч сто семьдесят пять, десять тысяч сто семьдесят шесть… И трое на носилках, – добавляет он, когда мимо него проносят завернутые в одеяла трупы. – Итого десять тысяч сто семьдесят девять. Гуд бай! Счастливого пути!.. И намучился же я с вами, – после паузы добавляет он.

Ревет гудок «Урала», ему прощально вторят стоящие в порту суда – и первая партия русских пленных отправляется из Америки на Родину.

Ставка Эйзенхауэра. 7 января 1945 г.

– Кажется, мы спасены! – радостно потирая руки, обращается Эйзенхауэр к начальнику штаба. – Черчилль прислал мне копию письма от Сталина. Вот что тот пишет: «Мы готовимся к наступлению, но погода сейчас не благоприятствует. Однако, учитывая положение наших союзников на Западном фронте, ставка Верховного главнокомандования решила усиленным темпом закончить подготовку и, не считаясь с погодой, открыть широкие наступательные действия против немцев по всему центральному фронту не позже второй половины января. Можете не сомневаться, мы сделаем все возможное, чтобы оказать содействие нашим славным союзным войскам».

– Прекрасно! – не удержался начальник штаба и, как заправский боксер, провел короткий бой с тенью. – Неплохо бы и нам… нанести встречный удар, – азартно предложил он.

– Всему свое время, – шутливо погрозил пальцем Эйзенхауэр. – Сперва, как говорит наш дорогой Монти[9], пусть немцы получат по шее. А за нами дело не станет. У меня с этим Моделем свои счеты.

– Кстати, о Моделе, – раскрыл папку начальник штаба. – Могу кое-что доложить.

– Так-так-так, – сел в кресло Эйзенхауэр. – Очень интересно.

– Итак, Вальтер Модель… Родился в 1891 году. Участник Первой мировой войны. Вторую – начал командиром 3-й танковой дивизии. Затем – командир танкового корпуса, командующий армией, командующий группой армий «Север», «Северная Украина» и «Центр». А вот результаты его деятельности на этих постах…

Эйзенхауэр взял снимки. Сперва он разглядывал их с любопытством, потом – брезгливо, возмущенно, гневно, а через несколько минут – со вздувшимися желваками.

– Его жестокость и варварские методы ведения войны вызывают недоумение даже среди сослуживцев, – продолжал начальник штаба. – Именно он был инициатором и ревностным исполнителем тактики «выжженной земли».

Начальник штаба листал бланки спецдонесений, рассказывал о семье Моделя, его слабостях, привычках, привязанностях, но главного американская разведка так и не углядела. Между тем в личном деле генерал-фельдмаршала были три слова, вписанные с легкой руки фюрера, за знакомство с которыми многое дали бы не только Эйзенхауэр и Монтгомери, но прежде всего Черчилль и Рузвельт. Три слова, а за ними целая стратегия, за ними – глубинный смысл операции «Вахта на Рейне»: «Meister der Verteidigung und des Rückmarsches» – мастер обороны и отступления.

Наступательной операцией командовал мастер обороны и отступления! Парадокс? Едва ли… Такого рода парадоксами ни Гитлер, ни Кейтель, ни Йодль не отличались. Скорее всего, «Вахта на Рейне» с самого начала задумывалась не как военная, а как политическая акция. Нокаутировать англичан и американцев, устрашить своей мощью, остановить на выгодном рубеже, вызвать в тылу противника недовольство многочисленными жертвами – а союзники за полтора месяца потеряли около 77 тысяч человек – и тем самым склонить политиков к переговорам о перемирии, а все освободившиеся дивизии бросить против Красной армии. Многое говорит в пользу того, что именно такой сценарий созрел в бункере Гитлера. Один из аргументов – смерть Моделя. После разгрома группы армий «Б» он застрелился.

Но в начале января 1945 года генерал-фельдмаршал Модель был на коне и внушал немалый страх. Правда, страх этот испытывали лишь командующие англо-американскими войсками. Что касается советских военачальников, то для проведения Висло-Одерской операции, начавшейся 12 января 1945 года, они сосредоточили такие силы, что страх испытывали не они, а их противник. В распоряжении Маршалов Советского Союза Жукова и Конева имелось более двух миллионов солдат и офицеров, 33 500 орудий и минометов, 7000 танков и самоходных артиллерийских установок, 5000 самолетов. Это была самая крупная стратегическая группировка советских войск, когда-либо ранее создававшаяся для проведения одной наступательной операции.

Москва. Кремль. Кабинет И. В. Сталина

15 января 1944 г.

Поглядывая на карту и попыхивая трубкой, Сталин диктует письмо:

– «Лично и строго секретно от Премьера Сталина Президенту господину Рузвельту.

После четырех дней наступательных операций на советско-германском фронте я имею теперь возможность сообщить Вам, что, несмотря на неблагоприятную погоду, наступление советских войск развивается удовлетворительно. Весь центральный фронт от Карпат до Балтийского моря находится в движении на запад. Хотя немцы сопротивляются отчаянно, они все же вынуждены отступать. Не сомневаюсь, что им придется разбрасывать свои резервы между двумя фронтами, в результате чего они будут вынуждены отказаться от наступления на Западном фронте. Я рад, что это обстоятельство облегчит положение союзных войск на западе и ускорит подготовку намеченного генералом Эйзенхауэром наступления».

Сталин заглянул в сводки, покачал головой и подошел к окну. Город спал, отдыхал и набирался сил. Разным наблюдал его Сталин из этого окна – праздничным, суровым, взволнованным, тревожным… Но сейчас город предвкушал победу! Победа… Это сладкое слово витало в воздухе, им светились лица людей и фасады домов, оно все чаще срывалось с уст женщин и детей, стариков и приезжающих на побывку солдат. Но цена… цена этой победы была огромна. Миллионами жизней заплачено за успехи на фронте! А сколько еще предстоит заплатить?!

Дело ясное: чем ближе к порогу дома, тем яростнее будут сопротивляться немцы и тем большими будут наши потери – Сталин это прекрасно понимал, и это его тревожило. Вот и сейчас: наступление начали раньше срока, слякоть, бездорожье, авиация прилипла к аэродромам, значит, пехоте идти на целехонькие доты – отсюда и потери сверх всякой меры.

Сталин вернулся к столу и продиктовал последний абзац:

– «Что касается советских войск, то можете не сомневаться, что они, несмотря на имеющиеся трудности, сделают все возможное для того, чтобы предпринятый ими удар по немцам оказался максимально эффективным».

Удар был не просто эффективным, он был ошеломляющим. К концу месяца советские войска освободили Польшу, всю Восточную Пруссию, за исключением Кенигсберга, во многих местах вышли к Одеру и готовились к его форсированию.

Немецкое командование лихорадочно закрывало бреши и из района Арденн перебрасывало все новые и новые дивизии. К началу февраля с Западного фронта оно сняло 13 наиболее боеспособных дивизий, в том числе 800 танков и штурмовых орудий. Так бесславно закончилась операция «Вахта на Рейне». Немцы отступили на исходные позиции, и Эйзенхауэр смог спокойно готовиться к решающему удару.

* * *

…Пароход «Урал» уже находился во Владивостоке, большинство пленных – на Колыме, и никто из них, конечно, не знал, что по большому счету имел право считать себя причастным к разгрому немцев в Арденнах. Ведь не окажись они в Америке, у западных политиков не было бы козырной карты в сложной и двусмысленной игре со Сталиным. Было бы справедливо, если бы к 77 тысячам погибших в Арденнах история прибавила 10 179 русских, выдворенных из Сан-Франциско.

Ялта. Крымская конференция. 4 февраля 1945 г.

Эту встречу в верхах, проходившую под кодовым названием «Аргонавт», конечно же можно назвать исторической. Руководители трех союзных держав договорились о судьбе послевоенной Германии, о создании Организации Объединенных Наций, был, наконец, решен польский вопрос, пришли к единому мнению о структуре власти в Югославии. Несомненной победой англо-американской дипломатии стало согласие Советского Союза через два-три месяца после капитуляции Германии вступить в войну против Японии. Правда, ради этого пришлось пойти на некоторые жертвы: согласиться с существующим статусом Монголии, а также не возражать против возвращения Советскому Союзу Южного Сахалина и Курильских островов.

Все это можно найти в отчетах и протоколах, опубликованных после войны. Но ни в одном документе нет ни строчки, касающейся судьбы военнопленных! А между тем важнейшие соглашения были приняты и по этому вопросу. Больше того, проблема военнопленных практически каждый день обсуждалась и в частных беседах.

Юсуповская дача. 10 февраля 1945 г.

На веранде – Сталин, Черчилль, Молотов, Иден и два переводчика. Они любуются стоящими на рейде кораблями.

– Все-таки ничего красивее кораблей на этом свете нет, – попыхивая сигарой, заметил Черчилль. – Наверное, я никогда не был так счастлив, как в те времена, когда был военно-морским министром.

– Вы имеете в виду четырехлетний период перед Первой мировой войной или неполный год с начала Второй? – так же меланхолично попыхивая трубкой, уточнил Сталин.

– Однако, – поперхнулся дымом Черчилль. – Вы хорошо осведомлены.

– Кто же не знает биографии такого политического деятеля, как Уинстон Черчилль?! – подсластил приготовленную пилюлю Сталин.

– От имени правительства Его Величества я хотел бы еще и еще раз принести вам поздравления по случаю грандиозных побед русского оружия, – сменил тему Черчилль.

– Спасибо, – коротко кивнул Сталин. – Мы просто выполняем свой долг… И свои обещания, – после паузы добавил он.

– Но в связи с такими высокими темпами наступления у вас наверняка возникли проблемы, – как бы между прочим бросил Черчилль.

– Наступления без проблем не бывает, – мгновенно насторожился Сталин.

– Одну из них мы смогли бы помочь решить.

– Только одну? – усмехнулся Сталин.

– Одной головной болью меньше – это не так уж плохо… Я говорю о пленных, – уточнил Черчилль.

– А что вас, собственно, беспокоит?

– По нашим данным, Красная армия освободила десять лагерей, в которых находится более пятидесяти тысяч английских солдат и офицеров. Мы хотели бы как можно скорее вернуть их на Родину.

– Законное желание. Матери хотят обнять своих сыновей, жены – мужей, дети – отцов… Товарищ Молотов, – обернулся Сталин к наркому иностранных дел, – а наши матери хотят обнять своих сыновей? Кажется, вы получили по этому поводу немало писем?

– Десятки тысяч, товарищ Сталин. Многие из них опубликованы в газетах, – развернул папку Молотов. – Люди возмущаются, требуют, негодуют.

– Вот видите, господин Черчилль, наши желания совпадают: мы тоже хотели бы как можно скорее вернуть наших пленных, находящихся в ваших руках.

– Одиннадцать тысяч мы отправили на «Скифии». Скоро снарядим еще один пароход. Но немцы все еще держат подводные лодки в Северном море, и нам не хотелось бы подвергать новым испытаниям людей, прошедших муки немецкого плена.

– Вы же были первым лордом адмиралтейства и лучше меня знаете, что при хорошем охранении ни одна лодка к конвою и близко не сунется, – прищурился Сталин. – Да и сколько их нужно, этих пароходов?

И тут Черчилль попался! Сталин не знал точной цифры количества пленных и запустил, если так можно выразиться, пробный шар.

– Пароходов? – вскинул брови Черчилль. – Таких, как «Скифия», не меньше десяти. А это – целая флотилия.

– Значит, у вас сто тысяч наших пленных? – победоносно уточнил Сталин.

Иден досадливо прикусил губу. А Черчилль, поняв, что проиграл, молча кивнул.

– Ну что ж, – раскурил погасшую было трубку Сталин. – Об освобожденных из плена англичанах вы можете не беспокоиться. В пунктах сосредоточения им будут созданы самые благоприятные условия. А как только позволит обстановка на фронтах, мы переправим их на Родину. Что же касается русских пленных, то я надеюсь, вы позаботитесь о том, чтобы они были как можно скорее отправлены домой. Мне кажется, вам не стоит столь пристально заниматься теми, кто воевал на стороне немцев. С ними разберутся дома! – жестко закончил он.

– О’кей, – кивнул Черчилль.

Этим коротким «о’кей» была дана зеленая улица для подписания двухсторонних соглашений между Англией и Советским Союзом, а также между США и СССР. Англо-советское соглашение подписали Иден и Молотов, а американо-советское – генерал-майор Джон Дин и генерал-лейтенант Грызлов. Одновременно все три стороны договорились держать эти соглашения в секрете. А Сталин прямо сказал, что их не следует включать в официальные отчеты. Англичане пошли еще дальше – они категорически возражали против регистрации этих соглашений в ООН.

Вот так в обстановке строжайшей секретности готовилась к отправке из Англии очередная партия русских военнопленных.

Англия. Ливерпуль. 15 февраля 1945 г.

У причала три английских транспортных судна: «Дачес оф Ричмонд», «Мортон Бей» и «Хайленд Принцесс». Глубокая ночь. У освещенных прожекторами трапов большие группы солдат и полицейских. Руководит ими человек в макинтоше и мягкой шляпе:

– Сейчас подойдут русские. Парни среди них разные. Наше дело – погрузить их на корабли. Во избежание дебоша и несчастных случаев погрузку производить так: каждого русского по трапу сопровождает наш человек, на палубе сдает старшему помощнику капитана – и все, на этом наша работа заканчивается, так же, как и ответственность за этого парня. Сопротивление подавлять силой!.. Но я полагаю, что сопротивляться русским будет трудно, – после паузы добавил он, – последние двадцать миль их специально гнали пешком.

И вот из темноты послышалось шарканье тысяч ног. Оно все ближе, громче, становится зловещим. Но еще более зловеще неотвратимо накатывалась волна других леденящих кровь звуков: они то замирали, то звучали вновь, то обрывались последним стоном, то хрипло захлебывались – так тяжко и натруженно могли дышать только до предела измученные люди.

Как только голова колонны показалась на освещенной площадке, охрана образовала длинный коридор, оставив узкий проход к трапу. Не давая опомниться, охранники хватали прибывших под руки и волокли на корабль. Когда один из пленных рванулся вниз, охранники так припечатали его к стальному корпусу судна, что тот разом сник.

Свист ветра. Клубы пара. Дым из труб. Возня у трапа. Хриплое дыхание. Злобные ругательства.

Наконец три судна отошли от пирса. Все шире полоска воды, все дальше от берега корабли.

– Все, кажется, обошлось, – вытирая вспотевший лоб, облегченно вздохнул человек в макинтоше. – Через две недели суда будут в Одессе, а еще через две – здесь, уже с нашими парнями на борту.

– Неужели в Одессе нашим выпадут такие же муки, как этим русским? Не думаю, чтобы с ними обращались так же по-скотски, – мрачно заметил пожилой полицейский.

– Что-о?! – взвился человек в макинтоше. – Что ты хочешь этим сказать?! У меня приказ!

– Вам этого не понять, сэр, – с достоинством ответил полицейский. – Два года назад где-то над Германией был сбит самолет моего сына. Если он жив и его освободили русские, я бы не хотел, чтобы в Одессе оказался такой тип, как вы! Только проклятый небом человек может устраивать для измученных пленом людей двадцатимильные кроссы, а потом, ссылаясь на приказ, загонять их прикладами на «Мортон Бей»!

– Ну, т-ты… Ну, т-ты у меня! Да я т-тебя! – с трясущимися губами начал «макинтош».

И вдруг раздался длинный, пронзительный звонок!

– Да, – схватил трубку человек в макинтоше. – Не слышу. Переключите на громкую связь!

– Говорит капитан «Ричмонда», – донеслось из динамика. – Беда, сэр! Человек за бортом… Еще один! И еще! – сорвался он на панический крик.

– Что за человек? Ваш матрос?

– Русские, сэр. Они прыгают за борт!

– Я – «Мортон Бей»! – вмешался другой голос. – Человек за бортом… Два человека за бортом! Объявляю тревогу!

– «Хайленд Принцесс»! Я – «Хайленд Принцесс»! Даю команду «Стоп, машина!» За бортом трое!

Человек в макинтоше схватил бинокль. На фоне поднимающегося из-за моря солнца хорошо виднелись человеческие фигурки, летящие с кораблей в воду.

– О, ч-черт! Они меня провели! – командующий отправкой саданул кулаком по стене и зло прищурился, слизывая кровь с костяшек пальцев. – Но корабли придут вовремя! – схватил он трубку радиотелефона, макинтош полетел на стул, шляпа – на пол. – Внимание, капитанам! – приказал холодно и оправил свой мундир полковник. – Никаких тревог! Никаких остановок! Машинам: «Полный вперед!»

Когда корабли скрылись за горизонтом, полковник рухнул в кресло и, не обращая внимания на гневные лица окружающих, пробормотал:

– Приказ выполнен. Семь тысяч русских погружены. Что дальше – не мое дело… Они сами выбрали свою судьбу.

Лондон. Министерство иностранных дел

Кабинет Энтони Идена. 1 марта 1945 г.

За столом кроме Идена – постоянный секретарь Министерства иностранных дел Александр Кадоган и секретарь Британского кабинета Эдвард Бриджес.

– Не кажется ли вам, джентльмены, – спросил Иден, – что ялтинское солнце постепенно окутывается лондонским туманом?

– Туман приходит и уходит, а солнце вечно, – заметил Кадоган.

– И даже если время от времени на нем появляются пятна, все равно оно – солнце, – несколько патетично добавил Бриджес.

– Мне бы очень хотелось разделить ваши восторги, но, боюсь, для того чтобы разглядеть пятна, уже не надо напрягаться.

– Все зависит от того, что мы хотим увидеть, – усмехнулся Бриджес. – Лет пять назад и Россия, и Сталин были для нас сплошным черным пятном, а теперь, особенно после Крыма, я уверен в дружелюбии союзников. Они искренне желают нам добра и будут сотрудничать и после войны.

– Как хотите, джентльмены, но Сталин – это великий человек! – воскликнул Кадоган. – Еще в Ялте я сказал, что он производит хорошее впечатление, особенно на фоне – вы уж меня простите – двух других прокисших государственных чиновников.

– Только не при мне! – шутливо поднял руки Иден. – Что угодно, но такие намеки – не при мне!

– Эти намеки всем понятны, – серьезно заявил Бриджес, – но вот ваши, господин Иден, лично я понять не могу. О каком тумане речь? Ведь еще 19 февраля на заседании Кабинета Черчилль заявил, что серьезно полагает: русские искренне стремятся к гармоничному сотрудничеству с двумя англоязычными демократиями. Тогда же он громогласно провозгласил и то, что Сталин – человек огромной силы, к нему можно питать только полное доверие.

– А его телеграмма, – подхватил Кадоган. – Вот она, на первых полосах всех газет, – схватил он «Таймс». – «Молю Бога, чтобы вы могли как можно дольше управлять судьбой вашей страны, которая обрела подлинное величие под вашим руководством».

– Сдаюсь, джентльмены, сдаюсь, – снова поднял руки Иден. – Будем считать, что… у русских на этот счет есть хорошая пословица: «Царь хорош, бояре плохи». Будем считать, что дело в боярах. А дело серьезное! – совсем другим тоном продолжал он. – Более чем серьезное. Речь идет о наших пленных, вернее, о невыполнении советским правительством Ялтинского соглашения, касающегося наших пленных. Британские представители по-прежнему не получают никаких сведений об английских военнопленных, освобожденных Красной армией в Польше. Ни английским, ни американским офицерам, ни служащим посольств не разрешается видеться с военнопленными и принимать меры для их репатриации.

– А мы, – подал голос Бриджес, – мы свои обязательства выполняем? Я слышал, что не все было ладно с отправкой последней партии русских.

– Да, – поморщился Иден. – Далеко не ладно! Предусмотрено было все, кроме… таинственной русской души. Придя в себя после двадцатимильного кросса, эти парни начали прыгать в воду. Представляете, прямо с палубы в февральскую воду?! Спасти их, конечно, не удалось… Но они прыгали и дальше: в Гибралтаре, в Дарданеллах и даже в Босфоре. Так что до Одессы довезли не всех. Но русские офицеры были не в претензии. Единственное, о чем они попросили: разрешить им обыскать корабли, чтобы, не дай бог, никто не спрятался и не попытался вернуться в Англию. Капитаны не возражали, так как под Одессой находилось около двух тысяч английских военнопленных: в случае отказа их могли задержать на неопределенное время. Двух русских «зайцев» поймали, зато все три транспорта тут же вышли в море.

– Пакостно все это, – не выдержал Бриджес. – Ведь это же люди, а не разменная монета.

– Эдвард, вы слишком эмоциональны, – мягко заметил Иден, – и не хуже меня знаете, что, с юридической точки зрения, совершенно не правы. Представьте себе на минутку, что советское правительство предъявит какие-то права на наших пленных. Что вы тогда скажете?

– Человек должен сам решать, где ему жить, – твердо сказал Кадоган.

– Но не во время войны! – живо обернулся к нему Иден. – А теперь я вас позабавлю. На днях в нашем посольстве в Москве объявились два английских солдата, освобожденных Красной армией из Освенцима. Оказывается, русские не придумали ничего лучшего, как развесить в польских городах плакаты на английском языке с адресом транзитного лагеря близ Одессы: добирайтесь, мол, сами… Многие так и поступили. А эта парочка решила пробираться в ближайшее английское представительство, которое, как известно, в Москве. И что вы думаете, без денег, без пищи, не зная ни слова по-русски, они добрались до Москвы и явились прямо в посольство! Там чуть с ума не сошли.

– Если по России свободно бродят англичане, могу себе представить, как там вольготно немцам, особенно из абвера… – грустно заметил Кадоган. – Надо что-то делать. Мы не имеем права бросать наших людей на произвол судьбы. Может быть, следует напомнить русским об их обязательствах?

– Молотову я уже писал, – вздохнул Иден. – Ничего вразумительного он не ответил.

– Тогда надо вводить в дело тяжелую артиллерию, – предложил Бриджес. – Тем более что наш главный «бомбардир» питает полное доверие к их главному «бомбардиру».

– Решено, – поднялся Иден. – Обратимся к Черчиллю.

Лондон. Резиденция премьер-министра

Великобритании Уинстона Черчилля. 2 марта 1945 г.

– Нет, Энтони, так дело не пойдет, – ворчливо говорит Черчилль, откладывая в сторону проект письма. – Уж очень вы слезливы. А порой и категоричны. Так нельзя. Вот здесь, – снова зашуршал он бумагой, – вот здесь вы пишите, что вернувшиеся домой англичане жалуются на плохую пищу в русских транзитных лагерях и ужасные жилищные условия. По каким стандартам? Я вас спрашиваю, Энтони, по каким стандартам вы это судите? Что значит «плохая» пища? И что за «ужасные» жилищные условия? По русским стандартам эти условия могут быть хорошими, по нашим – посредственными, а по американским – варварскими. Зачем вызывать огонь на себя, зачем подставляться?

Черчилль подошел к камину, буркнул что-то нечленораздельное по поводу холодной весны и вернулся к столу.

– Проблема меня беспокоит не меньше, чем вас. Согласен, надо действовать, и действовать немедленно. Но… попросим-ка мы закинуть удочку Рузвельта. Пусть начнет он, а если понадобится, подключимся и мы.

Вашингтон. Овальный кабинет Белого дома

4 марта 1945 г.

Рассеянно перебирая лежащие на столе бумаги, Рузвельт диктует письмо:

– «Лично и секретно для Маршала Сталина от Президента Рузвельта.

Я располагаю достоверной информацией относительно трудностей, с которыми приходится сталкиваться при сборе, организации снабжения и вывоза бывших американских военнопленных и экипажей американских самолетов, сделавших вынужденную посадку к востоку от линии русского фронта».

Президент сделал паузу и обернулся к начальнику штаба:

– Как, Леги, располагаем мы такой информацией?

– Так точно, господин президент. Могу назвать номера и типы самолетов, имена командиров экипажей. Что касается пленных, то по этому поводу есть письмо Гарримана.

– Что он пишет?

– Письмо – не характерное для Гарримана. Мы знаем его как человека мужественного, но на этот раз он паникует и расписывается в собственном бессилии. А резюме такое, – достал он письмо. – «Советский Союз не выполняет своих обязательств и не дает возможности нашим представителям проникнуть туда, где находятся наши военнопленные, освобожденные в Польше».

– М-да, – досадливо крякнул Рузвельт. – Видимо, он давно не был в отпуске. Да за первые шесть слов Сталин может выслать его из Москвы! Надо же! Нет, это писал не дипломат, а сварливый квакер. Он, видимо, забыл, что Германия еще не капитулировала. Да и с Японией хлопот предстоит немало. Мы крайне заинтересованы в помощи России, а наш посол допускает непростительный выпад в адрес союзной державы, вызывая гнев и раздражение Сталина! Попросите Стеттиниуса, чтобы он указал Гарриману на эту ошибку! – жестко приказал Рузвельт. – А теперь вернемся к моему письму, – кивнул он стенографисту. – Пишите. «Крайне необходимо, чтобы были даны указания разрешить десяти американским самолетам с американскими экипажами совершить рейсы между Полтавой и теми пунктами в Польше, в которых могут находиться бывшие американские военнопленные и летчики, совершившие вынужденную посадку. Это разрешение испрашивается в целях снабжения их дополнительным количеством одежды, медикаментов и продовольствия и для того, чтобы вывезти экипажи самолетов и освобожденных военнопленных, в особенности в целях отправки раненых и больных в американский госпиталь в Полтаве».

– Прекрасный ход! – не удержался Леги. – Речь должна идти не о Нью-Йорке, а именно о Полтаве! То есть мы доверяем наших парней вам, мистер Сталин. И единственное, о чем просим, разрешить им лечиться в американском госпитале. Опять же, на них не надо тратить русские лекарства и русскую одежду.

– Идем дальше, – победоносно улыбнулся Рузвельт. – «Я придаю этой просьбе величайшее значение не только из соображений гуманности, но и в силу глубокой заинтересованности американского народа в благополучии соотечественников».

– Все? – поднял глаза стенографист.

– Нет-нет, не все… Далеко не все. Впереди – самое главное. Был у нас один разговор, в Ливадии. Думаю, сейчас самое время о нем напомнить. Пишите. «Во-вторых, что касается общего вопроса о военнопленных, находящихся еще у немцев, я считаю, что мы должны быстро предпринять что-либо. Количество этих военнопленных – русских, британских и американских – весьма велико. Ввиду того, что Вы не одобрили представленный нами план, что Вы предлагаете вместо него?» Вот теперь все, – устало откинулся на спинку кресла Рузвельт.

Глава 8

Начало марта ознаменовалось крупными победами русского оружия. Успешно завершилась Висло-Одерская операция, в разгаре были Кенигсбергская и Земландская, отлично складывались дела в Восточной Померании, Нижней и Верхней Силезии. Правда, впереди ждали серьезные испытания под Балатоном, но пока – чуть ли не каждую ночь небо Москвы озарялось салютами в честь победоносных дивизий, освобождавших столицы и крупные города Восточной Европы.

Москва. Кремль. Кабинет Сталина

5 марта 1945 г.

Полюбовавшись фейерверком и задернув штору, Сталин вернулся к столу.

– Подумать только, – раскуривая трубку, сказал он, – в сорок первом на счету была каждая пушка, каждый снаряд, а сегодня мы можем только для салютов держать несколько сотен первоклассных орудий. Или на фронте без них не обойтись? А? Как вы считаете, товарищ Антонов?

– Никак нет, товарищ Сталин. Артиллерии на всех фронтах достаточно. И воюют «боги войны» прекрасно.

– Вот видите, – назидательно поднял трубку Сталин. – А ведь были маловеры, которые сомневались в мужестве, трудолюбии и, не боюсь этого слова, интеллекте советского человека. Были паникеры, были! И мы с ними еще поговорим, – бросил он взгляд в сторону Берии – тот тут же воинственно блеснул пенсне. – Уступают наши пушки, танки или самолеты немецким? Нет. А английским или американским? Тоже нет. А ведь создавалось все это в голой степи, порой под открытым небом. Нет, возможности советского народа еще не исчерпаны, далеко не исчерпаны! – убежденно закончил Сталин. – И он докажет это во время восстановления разрушенного войной хозяйства… Если, конечно, нам не будут мешать, – после паузы добавил он.

Сталин заглянул в какие-то бумаги, недовольно пожевал усы и через мгновение из добродушного собеседника превратился в строгого, наводящего на всех страх вождя.

– Товарищ Берия, это по вашей части! Что там за возня с пленными? Куда вы их деваете? Мне докладывают, что союзники крайне озабочены судьбой освобожденных ими пленных. От них, мол, ни слуху ни духу. Какое к ним отношение, работают они, учатся или воюют? Почему об этом не знают союзники?

Уловив едва скрытый намек, Берия мгновенно сориентировался и покаянно опустил голову:

– Виноват, товарищ Сталин. Один во всем виноват. Не проконтролировал. Готов нести ответственность. У нас полные мешки писем от бывших военнопленных, – вдохновенно врал он. – Но как их переслать? В Лондон или Вашингтон почтовые самолеты не летают, снаряжать пароход – целая история. И все же мы исправим эту непростительную ошибку, завтра же исправим! Если не возражает Вячеслав Михайлович, – обернулся он к Молотову, – мы перешлем их в посольства. А как доставить письма в столицы, англичане и американцы сообразят сами.

– Ну, вот видите, – подыграл ему Сталин, – есть же выход. Думать надо, товарищ Берия, думать, а не ждать нахлобучки.

Берия снова виновато опустил голову.

– И что они пишут? – поинтересовался Сталин. – Довольны ли оказанным на Родине приемом?

– Не знаю, товарищ Сталин, – развел руками Берия. – Это же письма, через конверт их не прочтешь. Но, судя по личным беседам, довольны. Даже очень довольны! Хотя есть и недовольные… Но в этом виноват лично я.

– Да? – остановился около него Сталин. – Опять вы?

– Не доглядел, товарищ Сталин. Проявил излишнюю мягкотелость. Дело в том, что многие пленные выражают недовольство работой моих подчиненных.

– Вот как? Они слишком строги?

– Наоборот, товарищ Сталин. Искренние патриоты, случайно попавшие в плен, высказывают недовольство работой органов внутренних дел, которые до сих пор не воздали должное перебежчикам, полицаям, власовцам и прочей швали.

– Эт-то недоработка, – нахмурился Сталин. – Серьезная недоработка.

– Исправим, товарищ Сталин, – прижал к груди руки Берия. – Завтра же исправим.

– Сегодня! – прихлопнул по столу Сталин. – А завтра… Завтра несколько писем должно быть опубликовано в «Правде»: хороших, патриотичных писем. И парочку гневных, с критикой благодушно настроенных работников органов внутренних дел.

– Будет сделано, товарищ Сталин. А в отношении моих людей… Если я правильно понял, придется идти на жертвы? И о наказании сообщить в печати?

– Это – ваши проблемы, – отвернулся Сталин. – Решайте их в соответствии с требованием времени и… вашей партийной совестью.

Берия все понял и удрученно опустил голову: терять своих людей он не любил.

А Сталин сел за стол, не поднимая глаз бросил «Все свободны» – и углубился в бумаги. Потом вдруг взглянул вслед уходящим и едва слышно произнес:

– Товарищ Молотов, задержитесь.

Спина Молотова надломилась, плечи съежились. Будто споткнувшись, он остановился и, волоча ноги, побрел обратно.

– Я написал письмо, – начал Сталин, – президенту Рузвельту. В ответ на его послание от четвертого марта. Президента беспокоит судьба американских пленных, освобожденных советскими войсками. Пишет он и о летчиках, совершивших вынужденную посадку на нашей территории. Что будем делать? Разрешим американцам вывозить этих людей на своих самолетах или отправим их в Одессу?

Молотов хорошо знал, что, предлагая те или иные варианты решения какой-либо проблемы, свою точку зрения Сталин высказывает последней, поэтому тут же подхватил:

– А из Одессы на пароходе, как это делают англичане? Такой вариант предпочтительнее. Не будет хлопот с аэродромами, заправкой, размещением экипажей… Да и вообще зачем им летать над нашей территорией? Под Одессой довольно благоустроенный лагерь, насколько мне известно, в ближайшее время туда будет доставлено 1200 американцев, а затем еще сотни три – так что пусть набираются сил и ждут парохода.

– Наши точки зрения совпадают, – с чуть заметной усмешкой прищурился Сталин. – Решение, я думаю, правильное. Но в этот лагерь надо направить хороших врачей, артистов, организовать приличное питание. И побольше водки! Пусть веселятся. Они наши гости. Вернутся домой, будет что рассказать. А если кто-то захочет сказать доброе слово в наших газетах, мы возражать не станем.

– Разумеется, – кивнул Молотов. – Я об этом позабочусь.

– А я заверю президента, что с нашей стороны будет сделано все возможное для создания благоприятных условий освобожденным из плена американцам. Надо сделать так, чтобы он от американцев узнал, что незачем гонять сюда самолеты, и русские сами справятся со всеми проблемами, которые касаются оказавшихся на нашей территории союзников.

– Как только все будет готово, я организую посещение этого лагеря сотрудниками американского посольства.

– Вот-вот, – подошел вплотную Сталин. – Постарайтесь, товарищ Молотов. Постарайтесь, чтобы депеши посла Гарримана не носили панического характера.

Одесса. Транзитный лагерь для английских

и американских военнопленных. 10 марта 1945 г.

Неподалеку от Одессы, на берегу лимана, сооружается огромная «Потемкинская деревня». Спешно строятся просторные деревянные бараки, разделенные на уютные кубрики. Расчищается площадка для игры в волейбол и баскетбол, на зеленой поляне ставятся футбольные ворота. Здесь же – просторная столовая, чуть поодаль – клуб с кинозалом и библиотекой. Водолазы тщательно обследуют дно: нет ли мин, битого стекла, гвоздей и другого опасного мусора. Докрашиваются стены, домываются окна, доглаживаются занавески.

А от объекта к объекту чуть ли не бегом носится группа военных и гражданских лиц во главе с низкорослым, упитанным генералом. Судя по почтительным манерам постоянно отстающей от него свиты ясно, что он здесь не просто командир, а строгий и грозный начальник.

– Кровати ни к черту! – неожиданно тонким голосом вдруг вскрикнул генерал и упал на матрац – пружины жалобно заныли и с прощальным скрежетом превратились в бесформенно скрученную проволоку. – Ну что? По себе выбирал, да?! – почти по-бабьи завизжал он на тощего, зеленовато-желтого полковника. – А ну-ка ляг! Ляг, я тебе говорю!

С обреченным лицом приговоренного полковник бросился на кровать. Пружины даже не скрипнули.

– Ясное дело, по себе! – хохотнул генерал. – Американцы – не тебе чета. Они росли на тушенке и шоколаде. Слушай, а ты почему такой тощий? – издевательски-проникновенно спросил он. – Всю войну по тылам, жратвы от пуза, а ты… Или по бабам бегаешь? Все силы на них?

– Язвенник я, – виновато улыбнулся полковник. – Так что не в коня корм.

– Эх ты, кляча водовозная, – снисходительно похлопал он полковника по узкой спине. – Ладно, я тебя вылечу, я знаю, как… Банку меда на литр спирта – и по столовой ложке сто раз в день. Не поправишься за два месяца, отправлю в Магадан, будешь служить там.

– Я поправлюсь, – презирая себя, заискивающе улыбнулся полковник. И вдруг, набравшись духу, совсем другим тоном добавил: – Или сдохну!

– Ну-ну, это ты брось! Живи! Но койки замени. Сегодня же. Сетки достань панцирные, чтобы не стыдно было перед союзниками. Найдешь?

– Да я всю Одессу переверну!

– Он тебе поможет, – поманил генерал чернявого человека в шляпе. – Ты из исполкома? Вот и шуруй. Можешь от моего имени. Теперь – к тебе! – подозвал он огромного, тучного майора.

Тот достойно кивнул и повел комиссию к самому большому зданию, нелепо размалеванному красно-белыми полосами с разбросанными там и сям звездами.

– Вот дьявол, а! – восхищенно поцокал генерал. – Даже цвета американского флага предусмотрел. Учитесь! Сколько ни пытался нагрянуть к нему неожиданно, никогда не мог застать врасплох – всегда-то у него все в ажуре. Особенно обслуга! – плотоядно облизнулся генерал.

У входа в столовую, увенчанную броской вывеской «Ресторан Дружба» на английском и русском языках, генерала встретила пышущая здоровьем толстушка с хлебом-солью и хрустальным фужером водки.

– Вот это по-нашему! – расплылся в улыбке генерал.

Оттопырив волосатый мизинец, он бережно взял фужер, одним духом выпил содержимое, понюхал корочку и прямо в губы чмокнул толстушку.

– Закусь что надо! – подкрутил он воображаемый ус.

Толкаясь и наступая друг другу на пятки, следом за генералом свита ввалилась в чистый, просторный зал. Белоснежные скатерти, вычищенные до блеска приборы, веселенькие занавески… И даже стойка бара! Туда-то и потянулась свита. Уже знакомая толстушка сноровисто наполняла рюмки, бокалы и стаканы, их тут же осушали, она снова наполняла… Тон в этом действе задавал генерал.

Когда все заметно повеселели, а лицо генерала стало малиново-красным, он вдруг посерьезнел и пискляво приказал:

– А теперь – смотр! Под музыку!

Кто-то бросил на патефон пластинку, зазвучал разудалый, прыгучий фокстрот, и из-за ширмы, потупив глаза, но маняще пританцовывая, поплыла цепочка официанток. Боже мой, кого там только не было! Блондинки, брюнетки, шатенки, завитые, длинноволосые, высокие, худенькие, полненькие, голубоглазые, черноокие… Генерал прикасался к каждой. Он будто их метил, зачисляя в свой гарем, и в то же время благословляя на индивидуальные подвиги во имя победы союзного оружия. Совершенно обомлевшая свита начала лихорадочно раздеваться, швыряя на стулья шинели, пальто, пиджаки, кителя, с трудом останавливаясь на полпути к подтяжкам и брючным ремням.

– Вот оно, наше главное оружие, – вытирая вспотевшее лицо, рухнул на стул генерал. – Никто не устоит. Гарантирую. По себе знаю. Теперь я спокоен, – принял он очередную рюмку от толстушки. – Мы их расколошматим под орех! На каждом углу Нью-Йорка будут рассказывать, как их встретила Одесса-мама! Отбой, – заметно хмелея, качнулся генерал. – До завтра. Первая партия прибывает в девять ноль-ноль. Проводи-ка меня в рез-зы-ден-цию, – протянул он руку толстушке. – А то я тут не ор-риен-тируюсь.

Москва. Кремль. Кабинет И. В. Сталина

22 марта 1945 г.

Сталин, Берия и Молотов, посмеиваясь, просматривают советские и американские газеты. На первых полосах – фотографии довольных жизнью американских парней. Вот они в столовой аппетитно едят украинский борщ. А вот у стойки бара с бокалами в руках пьют за победу союзного оружия. На другой фотографии танцы: прильнув к миловидным русским девушкам, вчерашние пленные плывут в томном танго. Кто-то играет в футбол, кто-то выбрался на пляж, кто-то, потягивая из стакана, читает газеты… Словом, полноценная, здоровая жизнь.

– Хорошо сработали, – довольно улыбнулся Сталин. – Очень хорошо. Исполнителей поощрить, – обратился он к Берии. – А что с сотрудниками посольства? Побывали они в этом лагере? – обернулся Сталин к Молотову.

– Побывали, товарищ Сталин. И, насколько мне известно, в Вашингтон отправили восторженные отзывы.

– Это хорошо. Это очень важно. Наши газеты отошлите президенту Рузвельту, а я ему напишу… Не забудьте приложить и те, где советские военнопленные жалуются на условия содержания в американских лагерях.

Сталин прошелся по кабинету, попыхтел трубкой и назидательно сказал:

– Сегодня наших союзников интересует не Одесса. И Черчилль, и Рузвельт настаивают на том, чтобы их представители могли попасть в Польшу… Повод прежний: оказание помощи освобожденным из плена англичанам и американцам. Но мы их туда не пустим. Польский вопрос решен раз и навсегда! А соглядатаи нам не нужны. Надо ужесточить меры контроля, – остановился он около Берии, – чтобы ни журналисты, ни дипломаты, ни кто-либо еще в этот район не попали. Война еще не окончена, а военная тайна есть военная тайна… Сейчас я займусь письмом. А вы свободны, – кивнул он Берии и Молотову.

Вызвав стенографиста, Сталин надолго задумался. Он тщательно набивал трубку, вытряхивал, снова набивал… Странное дело, письмо как письмо, сколько их уже отправлено, но сегодня слова почему-то не шли. «Почему? – спросил он сам себя. – Ты прекрасно знаешь, почему. Все дело в том, что чем ближе к концу войны, тем напряженнее и жестче становится переписка. И слова для писем нужны совсем другие: холодные, порой даже с оттенками угрозы. Откуда дует этот ледяной ветер? Из прошлого, которое удалось забыть на время войны? Или из будущего? Если из прошлого, это не так уж и страшно. А если из будущего, то на пути этого ветра мы должны поставить такой заслон, чтобы об него разбились любые безумцы, желающие разговаривать с Советским Союзом на языке силы. Пример Гитлера послужит им хорошим уроком, но надолго ли? Придет новое поколение, уроки забудутся, и что тогда?»

Так и не ответив на этот вопрос, Сталин раскурил-таки трубку и подошел к стенографисту.

– «Лично и секретно от Премьера Сталина Президенту господину Рузвельту.

Относительно имеющихся у Вас сведений о большом будто бы числе больных и раненых американцев, находящихся в Польше, а также ожидающих отправки в Одессу или не установивших контакта с советскими властями, должен сказать, что сведения эти не точны. В действительности кроме находящегося в пути в направлении на Одессу некоторого числа американцев на территории Польши к 16 марта находилось всего лишь 17 человек больных американских военных. Я получил сегодня донесение, что на днях они (17 человек) будут вывезены на самолетах в Одессу».

Сталин подошел к утыканной флажками карте и снова задумался. Он смотрел на красные стрелы, нацеленные на Берлин, передвигал флажки, возвращал их на старое место и напряженно думал.

– Пишите дальше, – не оборачиваясь, продолжил он. – «По поводу содержащейся в Вашем послании просьбы должен сказать, что если бы эта просьба касалась лично меня, то я готов был бы уступить даже в ущерб своим интересам. Но в данном случае дело касается интересов советских армий на фронте и советских командующих, которые не хотят иметь у себя офицеров, не участвующих в военных операциях, но требующих в то же время забот по их устройству, по организации для них встреч и всякого рода связей, по их охране от возможных диверсий со стороны немецких агентов, которые еще не выловлены, и других мероприятий, отвлекающих их от прямых обязанностей».

Сталин снова взглянул на карту и жестко прищурился.

– «Наши командующие головой отвечают за положение на фронте и в ближайшем тылу, и я не считаю возможным в какой-либо мере ограничивать их права».

Сталин взял несколько газет с фоторепортажами о пребывании американцев под Одессой, усмехнулся и с нескрываемым лукавством продолжил:

– «Освобожденные Красной армией американские военнопленные находятся в советских лагерях в хороших условиях, во всяком случае, в лучших условиях, чем бывшие советские военнопленные в американских лагерях, где они были размещены вместе с немецкими военнопленными и где некоторые из них подверглись незаконному обращению, вплоть до побоев, о чем уже не раз сообщалось американскому правительству».

Последние строки Сталин диктовал с металлом в голосе и суровым видом. Так же строго он продиктовал и следующее письмо:

– «Лично и секретно от премьера Сталина премьер-министру господину Черчиллю.

Получил ваши послания.

Что касается британских военнопленных, то у вас нет оснований беспокоиться о них. Они находятся в лучших условиях, чем находились советские военнопленные в английских лагерях. Кроме того, их нет уже в наших лагерях – они находятся на пути в Одессу для поездки на Родину…» Дату поставите завтрашнюю, – обратился он к стенографисту.

Тот кивнул и бесшумно вышел.

Сталин снова подошел к столу с разложенными на нем газетами.

– Глубокая заноза – эти пленные, – сказал он. – Боюсь, что чем дальше, тем труднее ее будет извлекать. Одно ясно: без хирургии не обойтись.

Глава 9

Англия. Графство Сарри

Лагерь Кемптон Парк. 12 апреля 1945 г.

Довольно большой, уютный зал, где кроме круглого стола и строгих стульев множество мягких кресел, журнальных и сервировочных столиков. Входит группа английских и советских офицеров. Они улыбаются, обмениваются дружескими репликами, разливают по рюмкам виски и водку. Слегка выпив и закусив, офицеры рассаживаются вокруг стола.

Убедившись, что все стулья заняты, слово взял немолодой, спортивного вида английский офицер:

– По Гринвичу сейчас двенадцать ноль три, – взглянул он на часы. – Прошу занести в протокол, что именно в это время началось первое заседание англо-советской комиссии по проблемам советских военнопленных. С английской стороны комиссию возглавляю я, полковник Файербрэйс, с советской – генерал Ратов, – слегка поклонился он русскому коллеге. – Наша задача: определить, кто из военнопленных является гражданином СССР, а кто – подданным другого государства. Нам удалось прийти к соглашению, что мужчины и женщины, которые до 1939 года проживали на территории Литвы, Латвии, Эстонии, а также Западной Украины и Западной Белоруссии, имеют право не считать себя гражданами СССР.

Генерал Ратов скептически усмехнулся, хотел было что-то сказать, но передумал и утверждающе кивнул.

– Я подчеркиваю, – продолжал Файербрэйс, – они имеют на это право, но не более того. Если латыш или, к примеру, эстонец скажет, что он гражданин Советского Союза, значит, так тому и быть. Иначе говоря, он тут же будет отправлен в лагерь Ньюландс Корнер, а оттуда – на родину. Если же он сможет доказать, что до 1939 года действительно жил в Латвии или Эстонии и при этом не хочет возвращаться на родину, его имя будет занесено в особые списки, а просьба остаться в Англии, скорее всего, будет удовлетворена. Так? – обернулся он к Ратову. – Я ничего не напутал?

– Так-так, – подтвердил генерал. – Но он должен предъявить убедительные доказательства.

– Разумеется, – согласился полковник. – Именно для этого в состав комиссии включены эксперты, которые в совершенстве владеют латышским, литовским, эстонским, белорусским, украинским, польским и немецким языками.

– И русским, – добавил Ратов.

– Конечно, – улыбнулся Файербрэйс. – С вашего позволения я бы включил в этот список и английский.

– Вы меня не так поняли, – отпарировал Ратов. – Москвич, уехавший из России в восемнадцатом, говорит совсем не так, как его земляк, покинувший город в сорок первом. Поэтому в состав нашей делегации включен опытный лингвист – профессор Денисов, – указал он на добродушного старика с пышной, седой бородой.

– Вот как? – изумленно воскликнул Файербрэйс. – Ваш язык так быстро меняется? А как же Толстой, Достоевский, Чехов, их теперь не понимают? Или переводят на современный русский?

Профессор вопрошающе взглянул на Ратова, тот слегка скривил губы и прикрыл веки. Тогда профессор энергично протер очки и победоносно бросил их на переносицу.

– Среди вас есть говорящие по-русски? – спросил он.

Многие утвердительно кивнули.

– Тогда скажите, что такое Кровавая Мэри? И можно ли с ней пообщаться в Сандунах? Заодно припомните, сколько стоит свидание с Аннушкой.

Англичане недоуменно переглянулись. Когда стало ясно, что пауза неприлично длинна, один из них откашлялся и, растягивая гласные, надменно подал голос:

– Не соблаговолите ли повторить? Я не взял на слух про Мэри. Кажется, вы сказали, что она кровавая?

Профессор кивнул.

– Значит, это преступница. Возможно, даже убийца. А Сандуны, насколько мне известно, баня. Туда, я полагаю, убийц не водят. Следовательно, как вы изволили выразиться, пообщаться с ней в Сандунах нельзя.

Вся советская делегация грохнула от смеха! Англичанин покраснел до корней волос, оскорбленно поджал губы, но, сделав неимоверное усилие, взял себя в руки и дрожащим голосом сказал:

– Не вижу ничего смешного. Это – во-первых! А во-вторых, не кажется ли вам, милостивый государь, что намек относительно Аннушки несколько неприличен? Если в Москве и есть женщины подобного рода, то афишировать свидания с ними, а тем более упоминать о цене, в приличном обществе не принято, – англичанин не удержался и брезгливо повысил голос на последних словах.

Профессор просто опешил. Ратов ошарашенно выпучил глаза и полез за платком. Потом они обменялись взглядами, как-то странно фыркнули, схватились за животы и со стоном повалились на стол! Наконец профессор перешел на икоту, опрокинул в себя стакан воды, встряхнул несколько раз головой и, вытирая слезы смеха, виновато уронил:

– Извините… Ради бога… Но так рассмешить! Именно так рождаются анекдоты… Начнем с того, что вы русский. Но из тех времен, – махнул куда-то за спину профессор. – Никаких «не соблаговолите ли», «не взял на слух», «милостивый государь» давным-давно никто не употребляет. Кроме того, вы москвич: вас выдает манера «акать» и тянуть гласные.

– Как просто, – развел руками Файербрэйс. – А мы-то думали, что приват-доцент Московского университета по знанию России любому даст сто очков вперед. Но вы меня заинтриговали! Во-первых, что натворила Мэри? И во-вторых, что за соблазнительница эта Аннушка? Здесь одни мужчины, так что отвечайте смело.

Профессор снова прыснул, а затем, распушив бороду, попросил всех наклониться к столу и свистящим шепотом заявил:

– Только вам! Как союзникам. По секрету. И чтобы никому! Обещаете? Тайна должна умереть в этой комнате.

Англичане кивнули и сдвинулись поплотнее.

– «Кровавая Мэри», – заговорщически продолжал профессор, – это крепкий русский коктейль: смесь водки с томатным соком. Но в Сандунах с «Мэри» пообщаться нельзя, потому что там подают пиво. Правда, если есть полезное знакомство, можно получить сто грамм «с прицепом», то есть полстакана водки и кружку пива.

– Ах вот оно что, – понимающе заулыбались англичане. – Подловили вы нас, профессор, здорово подловили.

– Я этого не хотел… Так получилось. Мне казалось, что уж если вы занимаетесь Россией, то знаете о нас больше. А теперь, уважаемый приват-доцент, шар в вашу лузу, – обернулся он к бывшему москвичу. – Смею уверить, что в вопросе об Аннушке нет ничего предосудительного. Речь идет не об интимном свидании, а о поездке на трамвае. «Аннушкой» у нас называют маршрут «А», и это свидание стоит всего тридцать копеек.

– Этих деталей я не знал. Я их просто не мог знать, – умоляюще взглянул приват-доцент на Файербрэйса.

– То-то и оно! – внушительно заметил профессор. – А мы их знаем. И по этим деталям будем отсеивать самозванцев. Дело, кстати, не только в языке. Вот вы, господин приват-доцент, наверное, лет двадцать пять живете в Англии, а англичанином так и не стали. Да-да, – заметив протестующее движение, повысил он голос. – Когда говорили «во-первых» и «во-вторых», что вы делали с пальцами? Загибали. А полковник Файербрэйс разгибал. Именно так делают англичане, а вы до сих пор не научились.

Приват-доцент еще больше смутился, а Файербрэйс восхищенно обратился к Ратову:

– Если у вас все эксперты работают так же, как профессор Денисов, в успехе дела я не сомневаюсь. Приступим? – оглядел он собравшихся. – Возражений нет? Тогда – к делу.

Перед комиссией потянулась череда несчастных, измученных, задерганных и обозленных людей. Одни откровенно заискивали, другие вели себя дерзко и вызывающе, третьи, махнув на все рукой, покорились судьбе. Были, конечно, и ловкачи, но тех быстро разоблачали.

– Пригласите следующего, – устало сказал в очередной раз Файербрэйс и откинулся на спинку стула.

Дверь медленно открылась, и в комнату вошел крепкий, осанистый человек с запорожскими усами.

– Омельченко Никифор Артемович? – спросил у него Ратов.

– Так точно, старшина Омельченко, – с сильным украинским акцентом ответил тот.

– Откуда родом?

– Из Каменки Бугской. Это под Львовом.

– Образование?

– Наверное, среднее. Как считать… В общем, школу окончил.

– Кем работали до войны?

– Этим… как его… счетоводом.

Ратов обернулся к одному из экспертов и едва заметно кивнул. Тот быстро произнес какую-то фразу, причем по-польски.

– Что он сказал? – спросил Ратов.

– Н-не понял, – стушевался Омельченко. – Он же не по-украински…

– Конечно, нет, – вмешался эксперт. – Я спросил у вас по-польски, женаты ли и есть ли у вас дети.

– Женат, женат, – обрадованно закивал Омельченко. – А детей нет. Не успел. Война…

– Вопросы есть? – обернулся Ратов к Файербрэйсу.

– Нет, – удрученно произнес тот. – Все ясно. Он не понимает по-польски, а все украинцы, которые до тридцать девятого жили на территории Польши, в школе изучали польский язык. Да и счетоводом он не мог работать: вся документация велась на польском. В Ньюландс Корнер! – сделал он пометку в блокноте.

– Следующий!

В комнату ворвался растрепанный парень с горящими глазами.

– Я русский! – с порога заявил он. – Русский до седьмого колена. И тем горжусь! Так что юлить и работать под поляка не буду.

– Очень хорошо, – улыбнулся Ратов. – Родина ждет вас.

– Родина? Ждет? Не Родина меня ждет, а лагерь! – взвился парень. – Это в лучшем случае. А то и расстрел без суда и следствия.

– С чего вы взяли? – нахмурился Ратов, заметив, как внимательно прислушиваются к их разговору англичане. – Если вы не совершили никаких преступлений, не были полицаем и не служили в гестапо, вас тут же отпустят.

– Отпустя-я-ят?! Так говорили и моему отцу! Он был священником. Его любили. К нему ездили со всей округи. А вы запрещали – запрещали крестить детей, причащать, отпевать покойников! Но он крестил, исповедовал, отпевал… И тогда его взяли. Прямо в храме. Велели отречься, велели говорить с амвона, что Бога нет, что вера – это опиум. Отец отказался. И тогда… тогда ему отрезали язык. Звери! Ублюдки вы, а не люди! – совсем зашелся парень. – Даже безъязыкий, отец молился. Он вас победил. Победил, несмотря на то что вы его расстреляли. Вы не пощадили даже мать и сестру! Меня не шлепнули по малолетству… С пятнадцати лет я мыкался по лагерям и тюрьмам. Перед самой войной бежал, как зверь, скрывался в лесах. Когда пришли немцы, сдался в плен. Полицаем я не был. Я работал на заводе и делал бомбы. Жаль, что не видел, как они сыпались на ваши поганые головы! – выкрикнул парень и, обмякнув, завалился на бок.

Ему налили воды, дали понюхать нашатырного спирта. Парень пришел в себя и рывком придвинулся к Файербрэйсу.

– Если решите отправить в Союз, – глядя ему в глаза, процедил он, – я кого-нибудь убью. Может быть, даже этого генерала, – кивнул он на Ратова. – А не удастся, убью себя. И это будет на вашей совести.

Когда парень вышел, потрясенный Файербрэйс долго не мог прийти в себя. А Ратов, скрипнув зубами, наклонился к стенографисту.

– Все записали?

Тот молча кивнул.

– Все до слова? Мы ему это припомним! – процедил генерал и вдруг грохнул кулаком по столу. – В Ньюландс Корнер! Немедленно!

Файербрэйс беспомощно улыбнулся и в знак согласия низко наклонил голову.

Раздался деликатный стук, и в комнату вошел высокий, интеллигентного вида мужчина.

– Присаживайтесь, – указал на стул Файербрэйс. – Лозинский Игорь Мстиславович?

– Так точно, – привстал мужчина.

– Надеюсь, вам известно, что комиссия разбирает заявления только лиц, которые по тем или иным причинам не желают возвращаться на Родину?

– Именно поэтому я здесь… В плен я попал нелепо, как и вся наша армия: раз командарм Власов перешел на сторону немцев, автоматически на их сторону перешли и мы. Я сапер, фортификатор, в академии учился у небезызвестного Карбышева, так что свое дело знал неплохо. Хоть и считаюсь власовцем, в Русской освободительной армии не воевал ни дня: меня направили на строительство Атлантического вала, и я делал все от меня зависящее, чтобы вы, англичане и американцы, не могли его преодолеть.

– Но мы его преодолели! – гордо вскинул голову Файербрэйс.

– Одно из двух, – развел руками сапер, – или мы плохо работали, или вы оказались сильнее… А может быть, хитрее, – после паузы добавил он.

– Игорь Мстиславович, у вас нет причин для беспокойства, – широко улыбнулся Ратов. – На строительстве фортификационных сооружений работали многие, и это не может считаться изменой или преступлением. А дома – работы невпроворот! Каждый инженер – на вес золота.

– Боюсь, что я буду проходить по другой категории, по весу свинца. Девять граммов – и делу конец.

– Вас дезинформировали! – искренне возмутился Ратов. – Не удивлюсь, если выяснится, что в лагере ведется целенаправленная пропаганда, – зыркнул он в сторону англичан.

Лозинский все понял и, тонко усмехнувшись, продолжил:

– У меня есть основания так думать. В тридцать седьмом был расстрелян мой отец, а в тридцать девятом – мать и два старших брата. Я уцелел лишь потому, что в это время был в Испании, а потом публично от них отрекся. Слов нет, поступил подло, но иначе расстреляли бы и меня: ведь наша семья много лет дружила с Бухариным, а отец с матерью работали в его аппарате. Теперь, я думаю, пришел и мой черед: пребывание у Власова и работу на немцев мне не простят. Само собой, припомнят и родственников… Пше прошам, но в Союз я не поеду. Если же вы будете настаивать, заявляю официально, что совершу какое-нибудь преступление, за которое по английским законам полагается смертная казнь.

Файербрэйс явно симпатизировал Лозинскому, но не представлял, как ему помочь. И вдруг он услышал польское «пше прошам»!

– Почему «извините» вы сказали по-польски? – с надеждой спросил он.

– Чисто механически, – пожал плечами Лозинский. – Когда волнуюсь, начинаю думать, а то и говорить по-польски.

– Так вы поляк?

– Конечно. Я же Лозинский.

– И родились в Польше?

– Разумеется. В Кракове у нас был дом. А по матери я в дальнем родстве с «железным Феликсом».

– Так-так-так, – потер руки Файербрэйс. – Это интересно! Он поляк, – обернулся Файербрэйс к Ратову. – Отправлять его в Ньюландс Корнер я не имею права.

– Что с того?! – возмутился Ратов. – Он подданный Советского Союза и должен быть возвращен на Родину.

– Но его Родина – Польша. Вы слышали, он родился в Кракове. А Краков, как известно, никогда не входил в состав Советского Союза, – холодно продолжал Фаейрбрэйс. – Полагаю, у вас нет оснований возражать против предложения внести Лозинского в «спорный список».

– Не возражаю, – буркнул Ратов, досадуя, что из-под носа уплыла такая крупная рыба. Он-то знал, что людей, попавших в «спорный список», англичане ни за что не отдадут – для того и придуман этот треклятый список.

И снова – череда измученных, агрессивных или апатичных людей… Но вдруг на пороге возникла молодая, миловидная женщина с ребенком на руках. За спиной держался высокий, статный мужчина с решительным и в то же время беспомощно-растерянным лицом. Один из англичан вскочил и предложил женщине стул. Она благодарно улыбнулась и села, бережно прижимая ребенка. При этом состроила смешную гримасу, и ребенок заливисто засмеялся. Все тоже расплылись в улыбках.

– Что вас привело к нам? – дружелюбно спросил Файербрэйс.

Молодая мать обернулась к стоящему за спиной мужчине, бросив на него такой полный любви и обожания взгляд, что все искренне позавидовали ему. А женщина неожиданно певуче сказала:

– Никола-ай, говори ты-ы.

Запавшие глаза мужчины потеплели, он летуче коснулся ее плеча; женщина прижалась щекой к его кисти, но тут же спохватилась, густо покраснела и переключилась на ребенка.

– Мы – Смоленцевы, – достойно начал он. – Николай и Наталья. До сорок третьего Наталья была Загоруйко, но после свадьбы согласилась взять мою фамилию.

– Стоп, стоп, стоп! – заглянул в папку Ратов. – В плену вы с сорок первого, а женились в сорок третьем. В лагере? Но насколько мне известно, такого рода браки немцы не разрешали. Да и лагеря были раздельными.

– А я в лагере не была, – чернооко улыбнулась Наталья. – Он меня из хаты взял. Позвал – и я пошла. Ни батько, ни маты не слухала, – перешла она на украинский. – Вин клыкнув, а я пишла. Мабуть, судьба?

– Судьба, судьба, – тепло посмотрел на нее Файербрэйс. – Видимо, его лагерь был неподалеку и вы случайно встретились?

– Нет, я был не в лагере. Вернее, до этого был в лагере: сперва в немецком, а еще раньше – в советском.

Ратов насторожился. А Николай разволновался, сбился, полез за платком… Тогда Наталья обернулась к мужу, окатила его полным нежности взглядом, погладила руку, что-то шепнула. Николай просиял и совсем другим тоном сказал:

– Видимо, придется занять чуть больше вашего времени, чем мы рассчитывали. Я – ростовчанин. Там окончил институт и работал на строительстве мостов. Мосты делал хорошие, но дважды сидел. По полгода, но сидел, – скрипнул он зубами.

– Проворова-ались! – нехорошо скривился Ратов.

– Д-да как вы могли?! – побледнел Николай. – Чтобы я?! Да будь вы не в форме, за такие слова…

– Тихо, тихо, тихо, – обернулась к мужу Наталья. – Успокойся. Он не поймет. Ты же вот английские слова слышишь, но не понимаешь. Так и он…

– Первый раз меня арестовали за то, что во время церемонии открытия моста не вывесил портрет Сталина, – выпалил Николай. – А второй – вообще анекдот, – усмехнулся он. – Тоже открывали мост. И портреты я вывесил, и кумачом все убрал, и бюро райкома пригласил, так надо же, вместо Интернационала кто-то спьяну врубил частушки, да еще про милашку, которая во время свидания всю копну сена превратила в труху. Забрали меня тут же, у моста. Припомнили, что я из дворян, что уже сидел, что имею зуб на советскую власть и потому организовал издевательскую акцию над святыней Страны Советов. Сидел, правда, недолго – за месяц до начала войны выпустили. Видимо, понадобились специалисты, потому что меня тут же призвали в армию и бросили на строительство укрепрайона. Работали мы у самой границы, так что в плену оказались на второй день войны.

– Люди сражались до последнего патрона, – перебил его Ратов, – а вы без тени смущения заявляете, что на второй день войны оказались в плену. Неужели не стыдно?

– Еще как стыдно! – зазвенел голос Николая. – Сто винтовок на батальон! Ни одного пулемета, ни одного орудия! Чем воевать? Лопатами? Ломами? Так ведь пуля длиннее штыка, особенно если она летит из «шмайссера». Права моя жена, вам этого не понять. Не понять того позора, который пережили здоровенные, но абсолютно беспомощные русские мужики. А что творилось в лагерях?! Мы жили под открытым небом, ели то, что добывали из земли, умирали как мухи… А вы – про стыд! Короче говоря, в сорок втором в лагере появился власовский майор и предложил работу в трудовом батальоне. Я понимал, на что иду, надевая форму Русской освободительной армии, но от истощения был на грани смерти. Согласился не сразу и теперь об этом не жалею, – неожиданно светло улыбнулся он. – Иначе не попал бы под Херсон и не встретил бы Наталью.

– Хорошо, – подключился Файербрэйс. – А как вы оказались у нас?

– Весной сорок четвертого наш батальон перебросили под Шербур: мы рыли траншеи. К счастью, Наталья была со мной. Все шло нормально, но за день до вашей высадки в Нормандии у нас забрали лопаты и выдали винтовки. К тому же переодели в немецкую форму. Мы понимали, чем это пахнет, и при первой же возможности сдались в плен… Вскоре я оказался в Кемптон Парке, а Наталья, можно сказать – на воле: женщин поселили в общежитии Министерства здравоохранения.

– Там я и родила нашего Мишеньку, – просияла Наталья.

– Сколько ему сейчас? – поинтересовался Файербрэйс.

– Михаилу Николаевичу? Пятый месяц. Он у меня бутуз! Крепенький, умненький – весь в отца.

– Да будет тебе, – горделиво остановил ее Николай и поправил одеяльце малыша.

– Ну что ж, Михаил, а по-нашему Майкл – полноправный гражданин Великобритании, – откинулся на спинку стула Файербрэйс. – Таковы наши законы.

– А мы? – подался вперед Николай. – Чьи теперь мы?

– Вы? – стушевался Файербрэйс. – Черт возьми, а чьи же вы? По-моему, как были, так останетесь гражданами Советского Союза.

– Безусловно, – кивнул Ратов. – И подлежите немедленной отправке на Родину.

– Вы же понимаете, что мне туда нельзя, – обмяк Николай. – Меня или расстреляют, или сгноят на Колыме.

– Ну, это вы напрасно, – делано-бодро заметил Файербрэйс. – Мы такими фактами не располагаем.

Наталья сидела ни жива ни мертва. Она так крепко прижимала к себе ребенка, будто предчувствовала неминуемую разлуку.

– Ничего вам не будет, – грубовато заявил Ратов. – Возвращайтесь всей семьей. Будете строить мосты и растить сына.

И тут подал голос доселе молчавший англичанин с аккуратной щеточкой седых усов.

– Об этом не может быть и речи! Как представитель Министерства внутренних дел официально заявляю, что насильно депортировать британского подданного никто не позволит. Я говорю о Майкле, – сухо добавил он.

– Согласен, – кивнул Файербрэйс, – Майкл должен, вернее, может остаться.

– Но это же бред! – взорвался Ратов. – Как можно разлучать мать с ребенком?! Тем более кормящую, – скосил он глаза на Наталью, которая, стыдливо прикрыв грудь, дала ее расплакавшемуся сыну.

– Бред, – согласился Файербрэйс. – Но что же делать?

– Домой! Всей семьей домой! – настаивал на своем Ратов.

Тем временем Наталья закончила кормление, взяла себя в руки и решительно заявила:

– Ну вот что, господа хорошие, куда иголка, туда и нитка. Муж в Союз не может. Раз не может он, не могу и я. А ты, Мишенька, хочешь быть с папой и мамой? – заглянула она под одеяльце. – Он сказал, что хочет жить в Англии, но не один, а с родителями. К тому же ни у кого нет такого молока, как у мамы. А если ее расстраивать, молоко может пропасть.

– Но это невозможно, – холодно заметил англичанин с усиками. – Действие закона распространяется только на Майкла.

Вдруг дверь с треском распахнулась, и в комнату взбешенной фурией ворвалась сухонькая, седая женщина с зонтиком наперевес.

– Так я и знала! – столкнула она со стула ближайшего из англичан. – Там, где собираются законники, здравый смысл умирает.

Наталья так и потянулась к ней.

– Не волнуйся, деточка, все будет в порядке. Извини, что задержалась. Этель Кристи, – представилась она Файербрэйсу. – Член Британской квакерской общины. Я защищаю интересы этой семьи. Вы были в Ретфорде? Нет? У вас есть дети? Нет? Когда ваша жена родит, отправьте ее в Ретфорд: пусть поживет в общежитии, где маялась эта девочка. Стыд! Позор! Англичане не могут создать приличных условий для своих союзников! Все, хватит. Наша община берет это на себя. Обойдемся без вас. Так вот, джентльмены, я поставлю на ноги всю Англию, но разлучать эту женщину с мужем и ребенком не дам!

– Да мы… и не хотим, – смутился Файербрэйс. – Но закон…

– К черту закон, который ломает человеческие судьбы! – воинственно вскинула зонт Этель Кристи. – Сегодня же соберу журналистов и расскажу, чем вы тут занимаетесь. Популярность вам будет обеспечена такая, что побоитесь из дома выйти!

Этель Кристи свое слово сдержала. Целый год не сходили со страниц газет имена Натальи, Николая и маленького Майкла, целый год Англия следила за перепиской крючкотворов-законников с представителями общественных организаций и рядовыми англичанами. А письмо Натальи к Черчиллю было напечатано аршинными буквами во всех газетах: «Я умоляю проявить жалость к несчастной женщине и бедному, обездоленному ребенку, – писала Наталья. – На вас вся надежда. Мой муж и я всю жизнь будем работать для доброжелательного английского народа, а мой сын, рожденный в Англии, навсегда останется в долгу перед британским правительством и добрым английским народом, которые приняли его несчастных родителей. Пожалейте нас, пошлите, если возможно, в какую-нибудь самую дальнюю, заброшенную и трудную колонию…».

Самое странное, что даже после публикации этого письма крючкотворы еще долго сопротивлялись. И лишь в декабре 1946 года доброжелательный английский народ победил: в конце концов Смоленцевым вручили английские паспорта.

Глава 10

Москва. Кремль. Кабинет И. В. Сталина

14 апреля 1945 г.

– Не кажется ли вам, товарищ Молотов, – произнес Сталин, – что настало время рассмотреть мартовское послание господина Черчилля? Тогда он предлагал опубликовать предупреждение немцам относительно союзных военнопленных, находящихся в их руках. Черчилль его сочинил, Рузвельт подписал. Значит, дело за мной?

– Не совсем так, товарищ Сталин, – заглянул в папку Молотов. – Рузвельт дал согласие подписать этот документ, но при условии, если согласитесь вы.

– А кто должен согласиться первым? Я? – усмехнулся Сталин. – Ну волокитчики, ну канительщики! А еще говорят, что на Западе нет бюрократов.

Вдруг Сталин как-то сник и глубоко задумался. Потом набил трубку, все так же рассеянно начал раскуривать ее, обжег пальцы, вздрогнул и только после этого пришел в себя.

– Рузвельта уже два дня нет в живых, – вздохнул он. – Это потеря. Это большая потеря! Когда он учился в привилегированных университетах, мы сражались на баррикадах, когда он стал сенатором, мы были на каторге, когда его назначили помощником морского министра, мы бились под Царицыным, а вот поди ж ты, ни с кем мне не было так просто, как с ним. Благородный он был человек. Чистый и честный. И интеллигентный, не чета некоторым! – неизвестно на кого рассердился Сталин. – Поэтому я подпишу. Раз просил Рузвельт, то подпишу. Где оно, это обращение, у вас?

– У меня, товарищ Сталин, у меня, – торопливо ответил Молотов. – Но дело в том, что Рузвельт не успел его подписать, а Трумэн… Мы еще не знаем, как относится к этому документу новый президент. Может быть, подождем? Или попросим Черчилля уточнить позицию Трумэна?

– Резонно, – согласился Сталин. – Но текст-то у вас есть?

– Конечно, товарищ Сталин. Иден прислал нам копию.

– Читайте.

– И послание, и текст обращения?

– Послание – документ частный, поэтому перескажите его суть. А по обращению пройдемся с лупой: оно будет опубликовано и станет историческим документом.

– Итак, двадцать четвертого марта я получил копию послания Черчилля на имя Рузвельта. Суть его в том, что Черчилль выражает озабоченность опасностью, которой могут подвергнуться пленные либо вследствие хаотической обстановки, которая возникнет после краха Германии, либо в результате того, что Гитлер выступит с преднамеренной угрозой их истребления. Цель этого маневра – избежать безоговорочной капитуляции, а также спасти жизнь наиболее крупным нацистским гангстерам и военным преступникам.

– Он так и написал «нацистским гангстерам»? – уточнил Сталин.

– Именно так, – заглянул в документ Молотов.

– Для Черчилля это что-то новое, – усмехнулся Сталин. – В предыдущих посланиях он был куда сдержаннее… Гитлер может пойти на все, в этом я не сомневаюсь. Он может попытаться вбить клин между нами и союзниками, может расстрелять пленных, но… Гитлер в бункере не один. Едва ли его окружение откажется от попытки спасти свою жизнь. Тут-то и могут пригодиться пленные.

– Прошу прощения, но Черчилль ссылается на своего посланника в Берне, который через швейцарцев узнал о том, что немцы склонны скорее истребить пленных, чем дать возможность освободить их.

– Вы говорите, склонны? Но ведь это слово оставляет возможность для маневра.

– Черчилль учел и это. По данным английской агентуры, контроль над лагерями от армии переходит к гестапо и СС. Это плохо, так как гестаповцы и эсэсовцы не остановятся ни перед чем и выполнят любой приказ. Но влияние офицеров армии еще достаточно велико, и они склонны рассматривать военнопленных как заложников. То есть они могут сохранить пленных при условии получения гарантий сохранения своей жизни.

– Иначе говоря, образовалось двоевластие? Упускать такую возможность нельзя! – оживился Сталин. – Одним пообещать, других запугать, а потом все свалить на третьих. Если информаторы у Черчилля надежные, то рассчитал он все правильно. А не можем ли мы перепроверить эти данные через наших информаторов?

– Уже, товарищ Сталин, перепроверили. К сожалению, все так и есть. Правда, с одной поправкой: лагеря, расположенные в восточных районах, стараются эвакуировать на запад.

– Понятно, – прищурился Сталин. – Так что предлагает Черчилль? Читайте.

Молотов достал письмо и начал читать:

– «От имени всех Объединенных Наций, находящихся в войне с Германией, правительства Соединенного Королевства, Соединенных Штатов и СССР настоящим обращаются с торжественным предупреждением ко всем комендантам и охране, в ведении которых находятся союзные военнопленные в Германии и на территориях, оккупированных Германией, а также к служащим гестапо и ко всем другим лицам, независимо от характера службы и ранга, в чье ведение переданы союзные военнопленные.

Они заявляют, что всех перечисленных будут считать ответственными не в меньшей степени, чем германское верховное командование и компетентные германские власти, за безопасность и благополучие союзных военнопленных. Любое лицо, виновное в дурном обращении или допустившее дурное обращение с любым союзным военнопленным, будь то в зоне боев, на линии коммуникаций, в лагере, в госпитале, в тюрьме или другом месте, будет подвергнуто беспощадному преследованию и наказано.

Они предупреждают, что будут считать эту ответственность безусловной при всех обстоятельствах и такой, от которой нельзя освободиться, свалив ее на какие-либо другие власти или лица».

– Крепкий документ, – с удовольствием пыхнул трубкой Сталин. – Если честно, от Черчилля я этого не ожидал. Уравнять в ответственности какого-нибудь зондерфюрера и Гиммлера, фельдфебеля и Кейтеля – это прекрасный ход! Никакой приказ не может быть оправданием дурного обращения с военнопленными. А немцы не могут не понимать, что сами вот-вот станут военнопленными и все их грехи вылезут наружу. Я подпишу этот документ.

Молотов вопрошающе поднял брови.

– Я помню о вашем предложении, – успокоил его Сталин. – Сейчас продиктую письмо, – нажал он на кнопку и вызвал стенографиста. – Пишите.

«Лично и секретно от Премьера Сталина Премьер-министру господину Уинстону Черчиллю.

Согласен с вами, что необходимо выпустить совместное предупреждение от имени трех правительств относительно безопасности военнопленных, находящихся в руках гитлеровского правительства. Текст предупреждения, полученный от Вас, не вызывает возражений. Благоволите сообщить, нужны ли подписи под предупреждением или не нужно подписей. Сообщите также о дне и часе опубликования».

Сталин отпустил стенографиста, прошелся по кабинету, постоял у карты, вернулся к столу… Он явно что-то обдумывал и никак не мог решиться. Наконец его осенило:

– Не кажется ли вам, товарищ Молотов, что опубликовать предупреждение – это полдела? Разве смогут немцы прочитать наши или английские газеты? Значит, надо сделать так, чтобы эти слова стали известны не только генералам, но и рядовым солдатам.

– Я понял, товарищ Сталин. Организуем. Мы отпечатаем предупреждение в виде листовок и разбросаем по всей Германии.

* * *

До чего же радостным, ярким и бесшабашным был конец апреля 1945 года! Еще продолжалась война, но все хорошо знали, что победа не за горами. Падали ворота концлагерей, дороги Европы были наводнены измученными, но счастливыми и улыбающимися людьми в полосатых костюмах. И никто из них не знал, что своим спасением они обязаны не только летчикам, танкистам, пехотинцам, но и миллионам листовок с подписями Сталина, Черчилля и Трумэна. За редким исключением, даже самые верные Гитлеру коменданты лагерей поняли, что дни режима сочтены и пора подумать о себе…

Как раз в эти дни из Ливерпуля отплывало английское судно «Гордость империи»: именно так перевели русские военнопленные выбитые на борту английские слова «Эмпайр Прайд».

Ливерпуль

Причал старинного порта этого прекрасного города расцвечен английскими и советскими флагами. Около судна множество горделивых стариков, аккуратненьких старушек, элегантных женщин и сытых, хорошо одетых ребятишек. У всех в руках флажки и пакеты с подарками. Почти не видно солдат и полиции.

Молчаливые колонны русских пленных протискиваются сквозь толпу. Одни явно навеселе, другие хмуры, третьих несут на носилках. Общение с провожающими действует благотворно: распрямляются от дружеских похлопываний спины, все светлее улыбки на лицах.

Но вот музыка умолкает и на импровизированную трибуну поднимаются генерал Ратов и полковник Файербрэйс.

– Дорогие советские друзья! – полковник старается перекрыть шум толпы. – Мы к вам привыкли. Мы вас полюбили. Мы вами гордимся. Но теперь, когда война закончилась, мы при всем желании не можем найти объяснения вашей задержки в Англии. Вас ждут родители, невесты, жены и дети. Свидетельство тому – горы писем, полученных нашей комиссией. Сегодня вас пришли провожать тысячи простых англичан, которые считают вас близкими друзьями. Мы будем вас помнить! Мы будем за вас молиться. И извините, коли что не так, – дрогнувшим голосом закончил Файербрэйс.

Потом к микрофону подошел генерал Ратов.

– Товарищи, – бодро начал он. – Через две недели вы будете в Одессе, а оттуда разъедетесь по домам. Родина ждет вас! Родина великодушна. И если кто-то чувствует за собой грехи, не скрывайте их: вас внимательно выслушают и, поверьте мне, простят. Впереди у вас много работы. Надо восстанавливать разрушенные города и села, поднимать из руин фабрики и заводы, распахивать и засевать нивы, поэтому в Союзе любая пара рук на счету. Не сомневаюсь, что каждый найдет дело по душе… В пути вас будет сопровождать мой заместитель, полковник Мирошниченко. Со всеми вопросами обращайтесь к нему. И еще. Среди вас немало больных – прошу отнестись к ним с особым вниманием. Счастливого пути!

Началась погрузка. Сначала подняли тех, кто лежал на носилках, потом потянулась цепочка женщин, следом за ними пристроились и мужчины. Погрузка проходила спокойно.

У кормы судна стоял Файербрэйс. Окружившая его группа англичан явно томилась проводами, но полковник не давал им расслабиться.

– Сколько больных? – уточнил он.

– Сто пятьдесят, – ответил стоящий рядом офицер. – Иначе говоря, каждый двадцатый.

– Много… У всех туберкулез?

– Так точно, сэр. Причем в открытой форме.

– Надо бы их изолировать.

– Мы так и сделали. Вторая палуба превращена в больничную палату.

– Напомните, чтобы в Одессе сделали основательную дезинфекцию. Не забывайте, что обратным рейсом поедут англичане, бельгийцы и французы.

– Разумеется, сэр.

– Кто их будет принимать?

– Два наших офицера: Джеймс Мартин и Джордж Юматов.

– Юматов? Он что, русский?

– Канадец русского происхождения.

– В пути среди русских пленных могут быть эксцессы. Передайте Мартину и Юматову, чтобы фиксировали каждый их шаг. Наши люди должны быть максимально предупредительны и не давать поводов для недовольства представителям советских властей. Если хоть одного англичанина не выпустят из Одессы, виноваты в этом будем мы.

А у носа корабля сгрудилась группа советских офицеров вокруг генерала Ратова.

– Как видите, моя идея сработала блестяще! – потирал руки Ратов. – Буянить на глазах английских стариков, женщин и детей наши горлопаны не посмеют. Да и Файербрэйс заработает немало очков: видите, как много фото– и кинооператоров. Завтра весь мир узнает о том, как тепло провожали союзников простые английские труженики. Политика! – хохотнул он. – А где полковник Мирошниченко?

– У трапа.

– Позвать!

Когда рослый, но рыхлый полковник подбежал к генералу и вскинул руку к козырьку, тот отвел его в сторону и строго спросил:

– Ну что, все идет по плану?

– Так точно, товарищ генерал! Создана целая сеть осведомителей во главе с бывшим майором Поляченко. У всех осведомителей рыльце в пушку, так что стараться будут изо всех сил.

– Очень хорошо. В пути надо выявить всех предателей и пособников. Таков приказ Москвы! Список передадите подполковнику Нурееву: в Одессе он поднимется на борт корабля. Вопросы есть?

– Никак нет.

– Счастливого пути, – пожал ему руку Ратов.

Непрерывная цепочка пленных все поднималась и поднималась на борт судна. У самого трапа произошла заминка. Стоящий рядом с матерью светлоглазый мальчик протянул одному из пленных кулек с едой и большую фаянсовую чашку. Пленный остановился. Взял чашку. Его затравленные глаза обрели смысл. Он благодарно улыбнулся и погладил мальчика по голове. Сзади напирали, подталкивали, а он стоял как вкопанный.

– И все-таки я вам не дамся! – торжествующе вдруг крикнул пленный. – Прощай, Катюша-а!

Одна из поднимающихся по трапу женщин резко обернулась на зов.

– Мишенька-а, не делай этого! – все поняла она. – Я люблю тебя, Миша-а!

Но тот пригнулся, коротким ударом разбил об асфальт чашку и осколком полоснул себя по горлу. Кровь так и брызнула! На трапе раздался звериный вопль, и женщина рухнула без сознания. Она чуть не упала в воду, но подруги подхватили ее под руки и волоком подняли на палубу.

Дико закричали стоящие у трапа англичанки. Залитый кровью и до смерти напуганный мальчик бился в руках матери. Грозно гудела колонна пленных, споткнувшаяся о лежащего в луже крови Михаила.

– В больницу! Немедленно! – пробился к трапу Юматов.

– Ни в коем случае! – пробирался с другой стороны Мирошниченко. – На борт! Он в списках!

– Но он умрет! Истечет кровью.

– На судне должен быть врач.

– Мартин! – взмахнул рукой Юматов. – Хирург на борту есть?

– Есть, – ответил с палубы Мартин. – Но я не уверен, сможет ли он зашить горло.

– В больницу, этого человека надо немедленно в больницу! – кричал Юматов подошедшему Ратову.

– Никаких больниц, – холодно процедил генерал. – Сможете? – спросил он у спустившегося по трапу судового врача.

– Постараюсь, – осматривая Михаила, ответил тот. – Сонная артерия, к счастью, не задета. Думаю, у меня получится! – проснулся в нем профессионал.

– Тогда наверх! И побыстрее! – приказал Юматов подбежавшим санитарам.

Михаила уложили на носилки и потащили наверх.

– Не задерживайтесь, не задерживайтесь, – подгонял Мирошниченко топтавшихся у трапа пленных.

Но уплотнившаяся толпа лишь грозно гудела. Чтобы преодолеть барьер дымящейся крови, надо было сделать два шага по красной луже, всего два шага, но никто, ни один человек не посмел занести ногу над кровью Михаила.

– Мы не пойдем! – неслось из толпы.

– В Союзе нас ждет смерть!

– Пусть лучше расстреляют англичане!

– Да вы что, с ума сошли?! – орал на них Ратов. – Кому вы нужны? Какая смерть? Вас же везут не в немецкий концлагерь, а домой, на Родину!

– Знаем мы эту Родину!

– Все пойдем за Мишкой! Не зарежемся, так удавимся!

Пока пленные шумели, Ратов разыскал бледного как смерть Файербрэйса.

– Дайте солдат! Или полицейских! – требовал Ратов. – По два на каждого. Буйных там человек сорок. Вы меня поняли? По два на каждого!

– Боже мой, какой ужас! – вытирал холодный пот Файербрэйс. – Какой позор! Завтра это будет во всех газетах. А мальчик?! Бедный ребенок, он же этой крови до конца дней не забудет!

– Да кончайте вы! – грубо перебил его Ратов. – Нечего распускать нюни. Крови, что ли, не видели?! Дайте полицейских. Загоним на борт этих мерзавцев – толпа тут же разойдется. А шум как-нибудь замнем. Сделаем заявление для печати, скажем, что это военные преступники или что-нибудь в этом роде.

Файербрэйс невидяще взглянул на Ратова и обреченно махнул рукой:

– Берите, кого хотите. Берите солдат, берите полицейских, только быстрее заканчивайте… кровавую оргию. В конце концов, это ваши люди.

Ратов кликнул Мирошниченко, тот – кого-то еще, и вот уже дюжие полицейские, заломив пленным руки, поволокли тех по трапу. Сопротивляться не было сил. Безвольно опустив головы, люди позволили втащить себя на палубу. Расторопные матросы загнали их в каюты – и корабль отдал швартовы. Стоявшие на пристани англичане еще долго наблюдали в иллюминаторах помеченные знаком смерти русские лица…

Летели листки календаря, менялись проплывающие мимо пейзажи. Скалистые берега Англии сменяли пляжи Франции, холмистые склоны Португалии, а на «Гордости империи» шла своя жизнь. В туберкулезном отделении время от времени закрывали чьи-то глаза и труп выносили в корабельный морг. Здоровые резались в карты, стучали костяшками домино, лениво слонялись по верхней палубе.

Но больше всех суетился невысокий, остролицый человек с застывшими в виде пуговиц глазами – глава всех осведомителей бывший майор Поляченко. Он успевал побывать и в больничных палатах, и у картежников, и у доминошников. Поляченко вступал в беседы, ругал англичан, сомневался в правдивости советской прессы, выспрашивал, кто где служил, как попал в плен, в каком лагере был, как оказался у англичан…

Поздним вечером раздался условный стук в дверь Мирошниченко, тот впустил осведомителя, налил стакан водки. Поляченко залпом выпил и достал какие-то бумажки.

– Сотрудничали, – передал он очередной список. – Эти добровольно сдались в плен. А эти были полицаями. Дальше – власовцы и специалисты, работавшие на оборонных заводах.

– Молодец, майор, – похвалил его Мирошниченко. – У нас уже более трехсот выявленных врагов народа. Думаю, что органы ваше усердие оценят.

– Я надеюсь, – тот заискивающе опустил наглые глаза. – Я всей душой. Это мой долг.

– Конечно, конечно. Продолжайте в том же духе. Я доложу.

Тем временем «Гордость империи» прошла Дарданеллы, Босфор – и наконец показалась Одесса.

Как только пароход пришвартовался, на борт поднялся коренастый офицер с раскосыми глазами.

– Подполковник Нуреев, – представился он Мирошниченко.

– Прошу в каюту, – пригласил тот.

– С прибытием, – поздравил его Нуреев.

– Спасибо, – кивнул Мирошниченко и протянул кипу списков. – Для вас.

– Хорошо поработали, – ухмыльнулся Нуреев. – Кто постарался?

– Некто Поляченко. Уверяет, что был начальником штаба полка.

– Вот как? И немцы его пощадили?! Или он был им полезен?

– Думаю, возможен любой из этих вариантов.

– Тогда сделаем так, – положил Нуреев на стол один из списков. – Здесь, кажется, двадцать человек? Допишите-ка сюда его фамилию.

– Я?! – отшатнулся Мирошниченко.

– Ну не я же! – в некоем подобии улыбки обнажил зубы Нуреев. – Я его и в глаза-то не видел. А вы больше двух недель, можно сказать, бок о бок. Наверняка хорошо его изучили и поняли, что это за птица.

– Понял! – неожиданно жестко сказал Мирошниченко и схватил карандаш. – Хорошо понял!

– Вот и отлично, – козырнул Нуреев. – Теперь список полный, можно сказать, «очко»! Разрешите принимать груз?

– Принимайте, – с перекошенным лицом выдохнул полковник. А когда вышел Нуреев, он налил полную кружку водки, выпил и рухнул на койку.

На одесском причале вернувшихся на Родину пленных встречала колонна крытых грузовиков. Одних людей загоняли в кузова, других отводили в сторону, третьих несли на носилках в санитарные машины.

Около заглядывающего в списки Нуреева стоял возбужденный Поляченко и указывал на тех, кого тот выкликал. Когда ушли санитарные машины, а следом и колонна грузовиков, на причале осталось двести девяносто восемь человек, занесенных в списки Поляченко. В последний момент рядом с ними поставили носилки с еще живым Михаилом.

– Двести девяносто девять? – заглянул через плечо Нуреева Поляченко.

– Двести девяносто девять, – досадливо крякнул Нуреев. – Ни то ни се… Плохо, да? Нужна круглая цифра.

– Да, что-то не то, – замялся Поляченко.

– Вот и хорошо, что понимаешь. Встань-ка в строй.

– К-как? – мгновенно побледнел Поляченко. – Но ведь я…

– Не егози, – вроде бы даже ласково попросил Нуреев. – Присоединяйся. От друзей отворачиваться нельзя. Старшина, помоги, – кивнул он стоящему рядом автоматчику.

Тот криво ухмыльнулся, вскинул автомат и тупым рылом его подтолкнул съежившегося до размеров воробья Поляченко.

– Нале-во! Правое плечо вперед, шагом марш! – скомандовал Нуреев, и колонна двинулась к стоящему на отшибе пакгаузу.

Юматов и Мартин, наблюдавшие за этой сценой с борта судна, кинулись в рубку и схватили бинокли.

Колонна медленно втягивалась в распахнутые ворота полуразрушенного пакгауза. Охранники один за другим выходили из пакгауза, дрожащими руками скручивали цигарки и старались не смотреть на крытые грузовики, въезжающие в ворота. Внесли туда и носилки. Потом подполковник построил автоматчиков, потряс какими-то бумагами и, рубанув рукой, отдал приказ. Автоматчики вошли в ворота. И хотя грохота очередей Мартин и Юматов не слышали, они в ужасе заткнули уши!

– Все! – швырнул бинокль Юматов. – Больше не могу! Эта работа не по мне. Ухожу! – бережно снял он мундир. – В священники. Или я замолю этот грех, или наложу на себя руки.

* * *

Отгремели залпы победных салютов, превратились в руины Хиросима и Нагасаки, родились первые послевоенные дети, на изрытых траншеями полях зазеленела посеянная вчерашними солдатами озимая пшеница, близилась к завершению трагедия советских военнопленных.

В конце войны в западной части Германии, уже оккупированной союзниками, находилось около двух миллионов советских граждан. После капитуляции рейха эта цифра ежедневно увеличивалась на двадцать-тридцать тысяч человек.

Но в советской зоне пребывало несколько тысяч английских и американских военнопленных, их возвращение напрямую зависело от того, насколько быстро будут переданы советскому командованию русские пленные. После подписания Лейпцигского соглашения[10] англичане и американцы совсем перестали церемониться с оказавшимися в их распоряжении русскими. За два месяца они перегнали в советскую зону около полутора миллионов отчаявшихся людей.

Глава 11

Германия. Американская зона оккупации

Концлагерь Дахау. 19 января 1946 г.

Концлагерь выглядит уже не так, как при немцах: нет пулеметных вышек, не дымят трубы крематория, гораздо ниже забор из колючей проволоки, но ворота остались, и охрана, правда, в американской форме, с оружием не расстается.

Около бывшей комендатуры собралась большая группа разношерстно одетых людей. Одни курили, другие жевали резинку, третьи что-то обменивали. Но вот в открытый кузов «студебеккера» впрыгнул бравый американский майор. Следом попытался вскарабкаться пожилой переводчик, но у него ничего не получилось. Тогда майор рывком втащил его в кузов и, как куклу, поставил на ноги. Толпа дружно засмеялась.

– Вы меня знаете, – широко улыбаясь, начал офицер. – Я – майор Кингдом. Раньше был танкистом, а теперь… Э-э, что там говорить, должность у меня паршивая, – махнул он рукой. – В Штатах ждет жена, двое ребятишек, я уж не говорю о друзьях и подругах. Все думают, что вот-вот вернется опаленный войной боевой офицер, а я, страшно подумать, комендант лагеря. Да еще какого! Что я им расскажу?.. А кстати, кто-нибудь был в этом лагере при немцах?

Взметнулось несколько рук.

– Сочувствую, друзья, – панибратски продолжил он. – Мы хотели снести все бараки к чертовой матери, но куда деть вас, не оставлять же под открытым небом? Честно говоря, мы думали, что вы с низкого старта рванете домой, но, как я вижу, многие засиделись на старте. Что будем делать, а? Я ведь тоже торчу здесь из-за вас. Может, разъедемся по-хорошему?

Толпа угрюмо загудела.

– Тогда сделаем так, – резко изменил тон Кингдом. – Бараки я сейчас закрою – нужно произвести дезинфекцию, а вы постойте и подумайте. Говорят, свежий воздух прочищает мозги. Сегодня всего десять градусов. А в России морозы покрепче, не так ли?

– Как не стыдно!

– Это издевательство!

– А еще офицер!

– Тоже мне, союзничек! – понеслось из толпы.

– До отбоя ровно восемь часов, – взглянул на часы Кингдом. – Спать будете в продезинфицированных бараках, это я вам обещаю. А пока, гуляйте! – спрыгнул с грузовика Кингдом и скрылся в здании комендатуры.

Бежали стрелки часов. Завывал ветер. Мела поземка. Американские офицеры курили, пили виски, играли в карты, а за окном жались друг к другу легко одетые русские люди. Наконец молоденький американский лейтенант, почти мальчик, не выдержал и, пугаясь собственной смелости, бросился к майору:

– Послушайте, Кингдом, это свинство! Вы что же, их уморить хотите?! Думаете, суд примет во внимание вашу идиотскую затею с дезинфекцией?!

– Что-о-о?! – взревел Кингдом. – Мальчишка! Сопляк! Да я тебя в порошок сотру!

– С вашего позволения, лейтенант Дуглас, – еще больше побледнел лейтенант. – Вы, кажется, работали на заводе моего отца? Заведовали рекламой? Надеюсь, вы уже решили, чем займетесь после демобилизации? О рекламном бизнесе, скорее всего, придется позабыть: отец таких шуток, – кивнул он за окно, – не любит.

Теперь пришел черед побледнеть майору. Из бравого вояки он мгновенно превратился в заискивающего клерка:

– Генри Дуглас?! Я не знал, что вы сын босса. Что же вы? Мы бы всегда… нашли общий язык. А что касается этих, – указал он за окно, – то у меня приказ. Надо сделать так, чтобы они добровольно сели в вагоны. Послезавтра все должны быть в советской зоне.

– Я не знаю, как это делается, – пожал плечами лейтенант, – но издеваться над людьми нельзя. Вы никогда не слышали о том, что с людьми надо поступать так, как если бы хотели, чтобы поступали с вами?

Майор туповато взглянул в чистые глаза Генри, проскрежетал зубами и рявкнул в приоткрытую дверь:

– Сержант, открывайте бараки! И не забудьте эту ораву накормить. Уж что-что, а аппетит они нагуляли.

Кингдом взглянул на часы и мрачновато, но не без доли восхищения добавил:

– Невероятно, но они продержались семь часов! И никто не пикнул, ни один! Я бы не смог… Даже за сотню долларов в час, – после паузы процедил он.

Тем временем сержант распахнул двери бараков и, зябко пританцовывая, вернулся обратно. А русские, с трудом отрывая от земли и едва переставляя ставшие деревянными ноги, двинулись к теплу. Но они не набросились на баки с горячей пищей, а… негнущимися руками стали сколачивать крест. Потом расчистили проход, сдвинули несколько столов, накрыли их белой простыней и водрузили крест. Откуда-то взялись иконы.

– Братья мои, – обратился к чуточку отогревшимся людям немолодой, с лихорадочно горящими глазами человек. – Когда-то я был церковным старостой и только поэтому беру на себя смелость призвать вас в последний час наших испытаний вспомнить Бога.

Все обнажили головы и сгрудились возле икон.

– Откройте свои сердца и вслушайтесь в слова Христовы, которые я хочу вам напомнить, – продолжал церковный староста. – Эти слова Сын Божий сказал, обращаясь к ученикам, но адресованы они всему человечеству. Когда услышите, что восстал народ на народ и царство на царство, не ужасайтесь, говорил Христос, ибо это еще не конец. Когда придет время и брат предаст на смерть брата, отец – детей, а дети восстанут и умертвят родителей – это еще тоже не конец. Конец придет тогда, когда солнце померкнет, луна не даст света, а звезды падут с неба и силы небесные поколеблются. Вот тогда, когда верящие во Христа будут ненавидимы всеми, восстанут лжехристы и лжепророки, а спасутся только претерпевшие до конца.

Кто-то всхлипнул, кто-то упал на колени, голос старосты взлетел до самых стропил!

– Нам ли не знать, каково приходится ненавидимым всеми! Нас гноили в лагерях энкавэдэшники, потом – эсэсовцы, а теперь – американцы. Не мы ли все эти годы слышали лукавые слова лжепророков, заманивавших то в советский, то в немецкий рай?! Нет там рая! Нет и быть не может! А в аду мы с вами побывали и больше туда не хотим.

– Не хотим. Намучились.

– Не заманят, – согласно загудели люди.

– А теперь я хочу напомнить строки не из Святого Писания, а из «Божественной комедии» великого Данте, – продолжал староста: – «Как горестен устам чужой ломоть, как трудно на чужбине сходить и восходить по ступеням…».

– Чужой ломоть всегда поперек горла, – вздохнул кто-то.

– Эхе-хе, и рад бы в рай, да грехи не пускают, – подхватил сосед. – Дома, оно, конечно, лучше. Но ведь до дома-то не добраться: либо ухлопают по пути, либо сгноят на Колыме.

– Да-а, попали мы… Чужие среди своих и чужие среди чужих. Неужто свет так мал, что нам и головы преклонить негде?

– Сейчас мы в чистилище, – снова заговорил староста. – В аду были, в рай не пускают. Надо крепиться! Пройдем чистилище, попадем и в рай. Я предлагаю стоять до конца! Отсюда – ни шагу. Я в этом лагере с сорок третьего, знаю все ходы-выходы. Рассеемся, спрячемся…

– А может, напасть на охрану и рвануть на волю? – предложил кто-то.

– Ни в коем случае! Во-первых, быстро поймают. А во-вторых, дадим повод для применения силы. Против Военной полиции нам не выстоять.

– Мы прольем кровь, – выдвинулся из тени худощавый парень, – но только свою. Лично я живым не дамся.

– И я.

– И я.

– Не по-божески это, не по-христиански, – осуждающе взглянул на них староста. – Но я вас понимаю.

Тем времени майор Кингдом обдумывал план действий: приказ он решил выполнить любой ценой. Но сначала надо нейтрализовать чистоплюя-лейтенанта. Как? Кингдом усмехнулся, достал чистую бумагу, набросал ничего не значащее письмо своему коллеге из лагеря в Платтлинге, заклеил конверт сургучными печатями и вызвал Генри Дугласа.

– Лейтенант Дуглас, – с напускной серьезностью начал он, – я намерен поручить вам миссию чрезвычайной важности. Этот пакет к утру должен быть в Платтлинге. Туда около ста миль, поэтому выехать надо немедленно. Не забудьте взять охрану. Я на вас надеюсь, – пожал он ему руку.

Лейтенант благодарно улыбнулся, козырнул и побежал к стоящему у подъезда «виллису».

– Вот так-то, мой юный босс! – хмыкнул майор и нанес нокаутирующий удар своей тени. – А теперь займемся делом!

* * *

Ранним утром к лагерю подошла колонна крытых «студебеккеров». Из кузовов высыпали здоровые парни в форме военной полиции. Кингдом их построил, объяснил, что надо делать, – и полицейские начали окружать бараки. Все учел Кингдом кроме фронтового опыта пленных: дозорные у окон и дверей вовремя заметили полицейских и подняли тревогу.

– Двери запереть! Возвести баррикады! Окна закрыть матрацами! – раздались команды.

Затрещала мебель, полетела вата, замелькали возбужденные лица.

– Приказываю открыть! – кричал снаружи Кингдом. – Всем выйти на плац! Объявляю общее построение!

– А не пошел бы ты! – неслось из барака.

– Катись, пока цел!

– Ах так?! – разъярился Кингдом. – Взломать двери, выбить окна! Всех в машины!

Полицейские бросились на штурм, но двери выдержали натиск. Зазвенели стекла, но пролезть внутрь мешали матрацы. Кто-то из полицейских поранился о стекло, Кингдом увидел кровь и совсем зашелся в крике:

– Газы! Применить газы!

Полицейские снова бросились к окнам, прикладами и стволами автоматов оттолкнули матрацы – и в барак полетели гранаты со слезоточивым газом. Надрывный кашель. Проклятья. Слезы. Перекошенные лица. Ремни. Веревки. Осколки стекла. Мелькающие в дыму окровавленные руки.

Когда полицейские взломали дверь и ворвались в барак, многие из них тут же попятились назад. Были и такие, кто рухнул на пол и затрясся в приступе тошноты. То, что они увидели, было страшнее любого фильма ужасов. В проходах, на ремнях и веревках болтались еще теплые трупы с вывалившимися языками. На койках – дымящиеся паром кишки, выползающие из распоротых животов. Фонтаном бьющая кровь из пробитых сонных артерий. У кого под рукой не оказалось ничего острого, тот разбил головой оконное стекло и вонзился горлом в торчащие осколки. На столе, у самого креста лежал бывший церковный староста, прижимая к груди икону Николы Чудотворца, из вскрытой вены капля по капле уходила жизнь православного русского человека.

Побоище продолжалось еще часа два. Раненые не подпускали к себе санитаров, и тогда те избивали их дубинками. Истекающих кровью людей колотили до бессознательного состояния и только после этого бинтовали и накладывали швы. Но на носилках, а то и в грузовиках, придя в себя, люди срывали бинты, прыгали на землю и, орошая кровью землю, пытались бежать.

Много чего видел концлагерь Дахау за двенадцать лет существования под фашистским стягом. Создатели лагеря поплатились за это жизнью. Но никто не понес наказания за кровавые события 19 января 1946 года. Больше того, сверху поступил приказ до конца исполнить союзнический долг. Приказ был выполнен: в тот же день всех оставшихся в живых пленных прямо в окровавленных бинтах передали советской стороне.

Извлекли ли союзники урок из этого побоища? Извлекли! 24 февраля 1946 года из соседнего Платтлинга отправили 1800 русских. Теперь полицейских было гораздо больше и напали они на спящих. Дубинок не жалели, одеться не дали, на мороз выгнали босиком и в нижнем белье. Операция прошла успешно, в отчетах говорилось, что «только пятерым удалось покончить с собой, а ряд других предпринял попытки самоубийства».

А впереди ожидала еще одна, последняя, страница этой трагедии.

Глава 12

Москва. Кремль. Кабинет И. В. Сталина

20 сентября 1946 г.

– Сколько это может продолжаться? – недовольно выговаривал Сталин стоящим навытяжку Берии и Молотову. – Или у нас нет других забот?! Всю войну возились с этими пленными, мне не раз докладывали, что все они или находятся дома, или понесли заслуженное наказание, и вдруг нате вам! – швырнул он на стол газету. – Оказывается, в Италии около тысячи наших пленных! Вы об этом знали? – впился он в глаза Молотова.

– Знал, товарищ Сталин, – виновато опустил тот голову.

– Почему не докладывали?

– Надеялся, что справимся своими силами. Да и цифра-то мизерная. К тому же треть из них – женщины.

– Типичный пример непонимания ситуации! – сердито заметил Сталин. – От вас я этого не ожидал.

Берия тут же подобрался и сверкнул пенсне в сторону Молотова.

– Англо-американские империалисты в борьбе против Советского Союза не гнушаются ничем, – продолжал Сталин, – под их гнетом около тысячи советских людей, в том числе женщины и дети, а министр иностранных дел говорит, что это мизерная цифра. Тысячи ему, видите ли, мало! А сколько нужно, чтобы вы занялись выполнением своих непосредственных обязанностей: сто тысяч, миллион?

Берия придвинулся вплотную к Молотову.

– Да и вы хороши! – резко обернулся к нему Сталин. – Почему я узнаю об этом из какой-то газетенки, а не от вас?

– Я не успел, – мгновенно побледнел Берия. – Перепроверяли данные. Но теперь картина ясная.

– Докладывайте, – устало сел в кресло Сталин.

Пока он занимался трубкой, Молотов и Берия обменялись взглядами, поняли, что буря миновала, и облегченно вздохнули.

– Ситуация в Италии такова, – начал Берия. – В настоящее время там два лагеря. Около Пизы – американский, близ Риччоне – английский. А до середины августа всех пленных держали под Неаполем.

– Могу добавить, – вступил Молотов. – Операции по перевозке пленных придавалось настолько большое значение, что ее закодировали специальным названием.

– Да? – вскинул брови Сталин. – И каким же?

– «Протаскивание под килем».

– Надо же, – усмехнулся Сталин. – Англичане верны себе. Узнаю руку Черчилля. Старый пират… Пять лет носил маску друга, а теперь сбросил. Протаскивание под килем… Но ведь это же одна из самых страшных пыток: когда-то так поступали с матросами.

– Не удивлюсь, если нечто подобное они сделают и сейчас, – вставил Берия. – Простой человек для них ничего не значит.

Сталин холодно взглянул на него. Берия тут же умолк.

– И все же англо-американцы понимают, что пленных придется выдать, – продолжал Молотов. – Дело в том, что в наших госпиталях находится несколько их пленных, долечивающихся после войны. Не знаю, зачем, но они закодировали и эту операцию, назвав ее «Восточным ветром».

– Детский сад! – всплеснул руками Сталин. – Или мания величия? Какой ветер, какой киль? Или им заняться нечем? Я надеюсь, что разговор на эту тему мы ведем в последний раз! – хлопнул по столу Сталин. – Вы, товарищ Молотов, отвечаете за организацию выдачи пленных, а вы, товарищ Берия, за их прием.

Италия. Станция Риччоне. 8 мая 1947 г.

Вдоль стоящего на путях поезда идет группа английских офицеров. Они придирчиво осматривают сцепку, окна, двери. Седой, но моложаво выглядящий полковник останавливается около штабного вагона:

– Итак, джентльмены, операция начинается. То, что она поручена нашему прославленному Сассекскому королевскому полку, должно вызывать у нас чувство гордости. Надеюсь, вам понятно, почему непосредственное выполнение задания я возложил на первый батальон?

– Видимо, потому, что кое-кого из этих русских мы знаем, – подал голос один из офицеров.

– Правильно, майор Дальтон, – ободряюще улыбнулся полковник. – На фронте у Орсоньи ваша рота первой испытала на себе стойкость русских.

– Мы не знали, что это русские. Они были в немецкой форме.

– Тем более, Дальтон, тем более. Надеюсь, этот факт прибавит бодрости вашим людям – ведь многие из них до сих пор залечивают раны, полученные от русских немцев… или немецких русских, черт бы их побрал! – неожиданно вспылил полковник. – Короче говоря, ваша задача – довезти пленных до австрийской границы и в Сан-Валентино передать советским офицерам.

– Будет сделано, сэр! – вытянулся Дальтон.

– Не забывайте, кого везете! Печальный опыт наших предшественников свидетельствует, что русские не останавливаются ни перед чем. Дома их ждет суд, поэтому они идут на все, вплоть до самоубийства.

– Мы это учли. На окнах – решетки из прокатной стали. В вагонах удалены багажные полки, крючки, ручки и другие металлические предметы, которые можно использовать в качестве оружия. На случай, если кто-нибудь все же ухитрится наложить на себя руки, в составе эшелона есть вагон-морг.

– Сколько солдат сопровождает эшелон?

– Сто пятьдесят солдат. Кроме того, пять офицеров, три санитара и два переводчика.

– Полтораста вооруженных до зубов сассексцев на сто восемьдесят безоружных русских – думаю, этого хватит, – не скрывая иронии, усмехнулся полковник.

– С мужчинами мы справимся, – не заметил иронии Дальтон. – Но как быть с женщинами? Как быть с детьми? – угрюмо спросил он.

– По нашим законам принудительной репатриации подлежат лишь те, кто воевал на стороне немцев. – нервно ответил полковник.

– Воевал или был захвачен в немецкой форме? – уточнил Дальтон.

– Это одно и то же! – вспылил полковник. – Ни один англичанин не надел немецкой формы. Ни один! Что бы ему за это ни сулили. А эти… а они… О чем я? – потер лоб полковник. – Опять вы меня сбили… Дальтон, о чем вы меня спросили?

– О женщинах.

– Вот именно, – просиял полковник. – Женщины здесь ни при чем, их просто угнали на работы, и оружия они в руки не брали. Значит, принудительной репатриации они не подлежат.

– Но ведь они не сами по себе. Они – жены тех, кого мы обязаны выдать. А их дети? – не унимался Дальтон. – Они-то чьи? Кому принадлежат эти ребятишки: нам, русским или итальянцам?

– Родителям, Дальтон. Родителям и только родителям! Поэтому я предлагаю снять с поезда всех женатых мужчин, причем вместе с семьями. Завтра пойдет второй эшелон, а за эти сутки они должны решить, брать ли с собой жен и детей.

– Значит, я снимаю девять мужчин, девять женщин и семерых ребятишек? – уточнил Дальтон.

– Сколько есть, столько и снимайте! Но не забудьте: на размышления им ровно сутки. Комендантом второго эшелона назначен майор Стентон, людей передадите ему… Машины прибывают через час, – взглянул на часы полковник. – Разойтись и еще раз проверить вагоны! Я бы хотел, чтобы русские доехали живыми и знамя Сассекского королевского полка не было опозорено их кровью.

* * *

Утопающий в зелени и цветах городок жил своей жизнью. Бежали в школу дети. Спешили на службу чиновники. Шли с рынка нагруженные снедью женщины. На ступенях собора фотографировались молодожены.

А по улицам пробиралась колонна грузовиков. В открытых кузовах разношерстно, но прилично одетые люди. Заметив стоящий под парами паровоз, многие забеспокоились.

– Куда это нас?

– А черт его знает!

– Говорят, в другой лагерь.

– А в Союз не хочешь?

– Да брось ты! Хотели бы отправить, давно бы это сделали.

– Не забывай, с кем имеешь дело. Это же англичане, они слова в простоте не скажут.

– Да на что мне их слова?! Живем же, братцы. Живем! Что еще надо? У меня жена скоро второго парня родит. Мне о хлебе надо думать, о крыше над головой, о работе.

– Крыша у тебя будет. Деревянная. Из трех досок, – мрачно заметил кто-то.

– Ну вы, женатики, кончайте народ баламутить! На дворе сорок седьмой год, англичане со Сталиным на ножах, а вы никак не успокоитесь. Никому мы не нужны. Лично я женюсь на итальяночке и стану виноделом.

– Винодело-ом?! Что ты в этом понимаешь? Вино – это тебе не самогон из табуретки.

– А моя Оленька говорит по-итальянски. Ну, скажи, Олюшка, как будет по-итальянски мама? Моя мама?

– Мама мия, – доверчиво улыбнулась малышка.

– Ах, ты моя золотая! А как будет папа?

– Да будет тебе, – горделиво огляделся отец. – Папа – он везде папа. Правда, доча?

– Папа – это папочка, – прижалась к отцу девочка.

Грузовик дернулся, остановился, и люди начали спрыгивать на землю. Кто-то замешкался, кто-то упал, заплакал ребенок, заголосила женщина…

– Станови-и-ись! – раздалась команда Дальтона. – Мужчины слева, женщины справа! Произвести перекличку!

Пока младшие офицеры бегали со списками вдоль строя, майор Дальтон подозвал одного из лейтенантов, что-то сказал, сделал руками охватывающий жест – и тут же колонну окружили вооруженные сассексцы.

– Вещи оставить на перроне! – приказал Дальтон. – Их погрузят в багажный вагон. Женщинам и их мужьям выйти из строя, вы поедете отдельно. Остальным по вагонам разойти-и-ись!

Погрузка прошла так быстро, что через несколько минут паровоз свистнул, окутался паром и потащил состав к виднеющимся вдали холмам. А небольшая группа женщин, мужчин и детей непонимающе топталась на перроне и ждала хоть какой-нибудь команды. Когда поезд скрылся, к ним подошел майор Стентон.

– Прошу в зал ожидания, – пригласил он.

Женщины подхватили детей, мужчины – нехитрый скарб и со вздохом облегчения все двинулись к зданию вокзала. Небольшой зал ожидания оказался тесноват, но кое-как расположились, пристроили на скамейках детей, расселись и сами. Только после этого вошел Стентон и, явно нервничая, сказал:

– Завтра утром пойдет второй поезд. Я – его комендант… То, что вы сейчас услышите, придумал не я. Среди вас есть офицеры, и вы хорошо знаете, что такое приказ. Так вот, мне приказано сказать вам следующее: правительство Его Величества, а также правительство США решили всех военнопленных вернуть в Россию.

Кто-то охнул! Кто-то судорожно сглотнул ставший сухим воздух.

– Эшелон, который только что ушел, завтра пересечет границу Австрии, а там его встретят советские офицеры. По нашим законам выдаче подлежат только те лица, которые воевали на стороне Германии или дезертировали из Красной армии, иначе говоря, речь идет о мужчинах. Женщин и тем более детей этот закон не касается.

Малыши перестали хныкать и прижались к отцам. Побледневшие женщины остановившимися глазами смотрели на окаменевших мужей. Стентон, часто сглатывая воздух, противно-серым голосом продолжил:

– Мы знаем, что не все хотят возвращаться в Союз. Но разлучать семьи… – это… это…

Не понимая, что с ним происходит, Стентон всхлипнул. Голос его сорвался, губы задрожали, из глаз брызнули слезы.

– Будь я проклят! – отвернулся он к стене и достал платок. – Будь мы все прокляты! За что мне это наказание?! Господи, прости меня, Господи!

Потрясенный зал зарыдал… Тоненько заливались дети. Голосили женщины. Скрипели зубами и не вытирали слез мужчины.

– Поймите меня, – кое-как совладав с собой, умоляюще прижимал к груди руки Стентон. – Поймите и, если сможете, простите. Они, – махнул он куда-то, – решили так: женщины и дети могут остаться, а мужчины должны уехать в Союз. Но если женщины не хотят расставаться с мужьями, они могут отправиться с ними.

Женщины прильнули к мужьям и заголосили пуще прежнего.

– Возможен еще один вариант, – проклиная судьбу, продолжал Стентон. – Родители уезжают, а дети остаются. Мы о них позаботимся. Отправим в Англию и позаботимся.

Матери так крепко прижали к себе детей, что те заколотились в истерике.

– Думайте, – шагнул к двери Стентон. – Поезд в девять утра.

Когда за Стентоном захлопнулась дверь, новый всплеск рыданий потряс здание вокзала. Окаменевшие мужчины жили уже в другом, отчужденном измерении. Их лица заострились, глаза запали, в уголках рта залегла печать страданий и потустороннего холода. Сухими, холодными руками они гладили головки детей, запоминали любимые черты жен, а потом, как по команде, начали снимать часы, доставать портсигары, расчески, зажигалки, другую мелочь… Не сразу сообразив, куда это деть, они достали носовые платки, завернули в аккуратные узелки уже не нужные им вещи и отдали женам. Всю ночь светились окна небольшого итальянского вокзальчика, всю ночь неслись оттуда всхлипы, стоны и рыдания заброшенных в эти края русских людей.

* * *

Тем временем по равнинам и холмам Италии мчался поезд с толстыми решетками на окнах.

– Господин майор, – обратился к Дальтону один из пленных, – а не слишком ли мы долго едем?

– Где тот лагерь, в который обещали нас доставить? – подхватил другой.

– А что это за река? – донеслось от окна.

– Смотри внимательней, на мосту должна быть табличка.

– Вижу… да это же река По!

– По?! Не может быть!

– И солнце садится слева, – раздались встревоженные голоса. – Значит, мы едем на север!

– Были на севере Италии – и едем на север… А не к границе ли нас везут?

– Точно, к австрийской границе!

– А там – советская зона.

– Надули! Сволочи!

– За что? Нас же расстреляют!

– У первой березы!

– Хрен им, не дамся!

Сверкнули ножи и бритвы. Из рассеченных вен брызнула кровь. Кто-то полоснул себя по горлу, кто-то – по животу.

– Прекрати-ить! – закричал Дальтон. – Разору-жи-ить! – приказал он своим солдатам.

Замелькали кулаки, дубинки и приклады. Озверевшие от крови солдаты били всех подряд и только потом отнимали ножи и бритвы. Через полчаса вагон превратился в стонущую, корчующуюся от боли и истекающую кровью больничную палату. По проходу за ноги волокли трупы. Кого-то бинтовали, кого-то привязывали к сиденью.

– Уколы! – пытаясь стереть с мундира кровь, процедил Дальтон. – Всем сделать успокаивающие уколы!

Санитары достали шприцы, и через несколько минут буянящие пленные превратились в апатичных, бессмысленно таращащих глаза людей.

Показались полуразрушенные здания, мелькнула табличка с написанным по-немецки названием станции Сан-Валентин, и поезд остановился. Как только Дальтон выскочил на перрон, к нему направилась группа советских офицеров во главе со щеголеватым полковником.

– С прибытием! – протянул он руку.

– Спасибо, – козырнул Дальтон.

– Все нормально? Без происшествий?

– Относительно… Вот списки. Живые в вагонах, трупы – в морге.

– Главное, чтобы сошлось количество, – усмехнулся полковник, обнажив золотой зуб. – А в каком они виде, не так уж и важно.

– Сойдется, – холодно кивнул Дальтон.

Полковник взял списки и протянул подошедшему капитану.

– Офицеров и сержантов поместить отдельно от рядовых, – приказал он. – Трупы принять по акту.

– Есть! – весело козырнул капитан и, чуточку пошатываясь, отправился выполнять приказание.

В этот миг из-за увенчанной белой шапкой горы выкатилось солнце и стало видно, что вся станция и весь городок увешаны кумачовыми флагами и алыми транспарантами. Рядом с окровавленными бинтами понуро бредущих пленных эти флаги выглядели особенно странно. А когда советские офицеры выхватили пистолеты и начали палить в воздух, удивленные англичане на всякий случай прижались к вагонам.

– Что это значит? – спросил у полковника побледневший Дальтон.

– Ты что же, майор, совсем зашился? – неподдельно удивился полковник и бабахнул в воздух. – Сегодня же 9 Мая, День Победы! Приглашаю в гости, отметим по-русски! – щелкнул он себя по горлу.

Дальтон посмотрел на празднично-возбужденного полковника, на обреченно-унылую толпу пленных и холодно ответил:

– Спасибо, не могу. Мы должны немедленно возвратиться назад. А День Победы отметьте с ними, – кивнул он на пленных. – Их все-таки победили! Через два года после водружения знамени над рейхстагом, но победили. Так что мы с вами большие герои! – с подножки тронувшегося вагона горько закончил Дальтон.

* * *

А в Риччоне разводил пары другой паровоз. Грузовики, которые ранним утром привезли пленных, развернулись и уехали, а люди, не зная, чем заняться, топтались на перроне. Кое-кто пытался заглянуть в здание вокзала, но их встретила усиленная охрана.

– К вокзалу не подпускать! – еще и еще раз инструктировал солдат Стентон. – Ни одна живая душа не должна знать, куда их везут. Поэтому никаких контактов с запертыми в зале ожидания. Когда все рассядутся по вагонам, займемся семьями. Какое бы решение они ни приняли, повезем их в отдельном вагоне.

И вот наконец началась погрузка. Ничего не подозревающие люди спокойно поднимались по ступенькам, рассаживались на скамейках, с удовольствием потягивали чай, который им раздавали в бумажных стаканах…

Когда на перроне не осталось ни души, майор Стентон направился к залу ожидания. Чем ближе дверь, тем больше он бледнел, тем хуже служили ставшие вдруг деревянными ноги. Он ждал новых слез, истерик, но когда распахнул дверь, увидел картину, которую не смог потом забыть до конца своих дней.

Из скамеек и ящиков мужчины соорудили большой стол, женщины накрыли его чистыми простынями и выставили все свои припасы. Умытые дети. Тщательно причесанные женщины. Чисто выбритые мужчины. Все торжественны, собранны, у всех недоступно просветленные лица. Но больше всего Стентона поразили не люди, а… цветок. Среди вскрытых консервных банок и откупоренных бутылок стояла невесть откуда взявшаяся ромашка. Обыкновенная ромашка с тугими белыми лепестками «росла» из гильзы так противоестественно, ее простая красота так не соответствовала металлу войны, как не соответствовали грязным стенам вокзала и всей обстановке готовящегося убийства эти трогательно-задумчивые дети, постаревшие на сто лет женщины и принявшие смертный крест мужчины.

Но еще больше потрясла Стентона песня. Низкий женский и высокий мужской голос выводили светлую, печальную и задумчиво-нежную мелодию:

Что стои-ишь качая-ясь,

Тонкая-я рябина-а,

Голово-ой склоня-ясь

До самого тына-а?

В напев вливались низкие, рокочущие басы:

А через дорогу-у,

За реко-ой широко-ой,

Так же одино-око

Дуб cтoи-ит высокий.

Басы ушли на задний план, и мелодию повели горестные женские голоса. Сердце Стентона защемило – в песню вплелся детский голосок…

То ли закончилась песня, то ли люди забыли слова, но образовалась пауза, в которую и вклинился Стентон.

– Пора, – сказал он. – Я все понимаю, но пора…

На него посмотрели, как на привидение, потом молча встали, собрали свои пожитки и потянулись к выходу. На перроне никто не плакал, не кидался на шею, не голосил. Все держались достойно и сдержанно. Мужчины троекратно расцеловали жен, перекрестили детей… Один мальчик все же не выдержал и вцепился в шею отца, из глаз его брызнула такая тоска, что отец охнул, осел, чуть не взвыл, но взял себя в руки и с трудом оторвал дрожащие детские ручонки. Потом женщины низко, до самой земли поклонились мужьям, и те с вздувшимися желваками и почерневшими от горя лицами направились к специально отведенному для них вагону.

Удар колокола, гудок паровоза, – и состав покатился… Все быстрее вращались колеса, все громче кричал гудок, все чаще мелькали придорожные столбы, все дальше уплывали замершие на краю платформы женщины и дети, все ближе мрачно чернеющий зев туннеля. И вот уже исчезают в его могильной черноте вагоны, исчезают один за другим. А над полями, холмами и лесами, над всем миром звучит последний куплет так и недопетой песни-вещуньи:

Но нельзя-я рябине-е

К ду-убу перебраться-я,

Зна-атъ, судьба такая-я —

Век одно-ой качаться-я.

Примечания

1

Дуайт Дэвид Эйзенхауэр (1890–1969) – американский военный и политический деятель, во время Второй мировой войны был Верховным главнокомандующим экспедиционными силами США и руководил англо-американскими силами при высадке войск в Нормандии 6 июня 1944 года.

2

Бернард Лоу Монтгомери (1887–1976) – британский фельдмаршал, во время Второй мировой войны командующий 21-й группой армий союзников.

3

Нормандская операция, или операция «Оверлорд», – стратегическая операция союзников по высадке войск в Нормандии (Франция), начавшаяся рано утром 6 июня 1944 года и закончившаяся 31 августа 1944 года. Операция открыла Западный («второй») фронт в Европе во Второй мировой войне. До сих пор является крупнейшей десантной операцией в истории – в ней приняли участие более 3 миллионов человек, которые пересекли пролив Ла-Манш из Англии в Нормандию.

4

Карл Рудольф Герд фон Рундштедт (1875–1953) – немецкий генерал-фельдмаршал времен Второй мировой войны. Командовал крупными соединениями в европейских кампаниях. Эрвин Ойген Йоханнес Роммель (1891–1944) – немецкий генерал-фельдмаршал и командующий войсками Оси в Северной Африке. В январе 1944-го Роммель был назначен командующим группой армий «В» в Северной Франции. Он попытался сделать «Атлантический вал» серьезным препятствием для противника. Однако из-за стратегических разногласий с командующим всей войсковой группировкой во Франции – фельдмаршалом Рундштедтом, единый план обороны западной границы рейха не был выработан, что и привело к неоперативности и несогласованности действий немецких войск во время высадки союзников в Нормандии 6 июня 1944 года.

5

Имеется в виду конвенция от 27 июля 1929 года о статусе военнопленных.

6

Прозвище И. В. Сталина, данное ему премьер-министром Великобритании У. Черчиллем.

7

Фридрих Паулюс (1890–1957) – немецкий военачальник, генерал-фельдмаршал и командующий 6-й армией, окруженной и капитулировавшей под Сталинградом. Автор плана «Барбаросса».

8

Русская освободительная армия, РОА (власовцы) – исторически сложившееся название вооруженных сил Комитета освобождения народов России (КОНР), воевавших на стороне Третьего рейха против СССР.

9

Прозвище генерала Монтгомери.

10

Дополнением к Ялтинскому стало Лейпцигское соглашение от 23 мая 1945 года, определявшее механизм репатриации. Оно предусматривало создание 11 контрольно-пропускных пунктов в Германии и двух в Австрии. Специально для репатриантов были предназначены 920 лагерей для перемещенных лиц. Во все лагеря получили доступ представители советской репатриационной комиссии (СРК), причем СССР отказал в аналогичном праве делегатам союзников, пытавшимся получить доступ в лагеря для граждан западных стран в Восточной Европе.

Content

Борис Николаевич Сопельняк
Саркофаг
Операция „Оверлорд“
Повести

Саркофаг Чернобыльский разлом

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Операция «Оверлорд»

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Примечания