Евгений Лукин

Милый друг Змей Горыныч

Сборник литературно-философских эссе

Рецензент:

доктор искусствоведения Л. М. Мосолова

© Е. В. Лукин, 2021

© Издательство «Алетейя» (СПб.), 2021

* * *

Альфа и омега Евгения Лукина

Творчество петербургского писателя Евгения Валентиновича Лукина — глубокое явление подлинно петербургской линии русской литературы, вобравшее в себя и талантливо переосмыслившее многое в ней: поэтико-эпические традиции средневековой Руси, художественный опыт Пушкина и Гоголя, нравственные уроки Достоевского, светлый строй мышления русской религиозной философии, языково-семантические эксперименты отечественного литературного авангарда, особенности «мифологического реализма» последнего века, художественные поиски постмодернистской словесности и ряд других феноменов искусства.

Типологически литературная деятельность писателя многонаправленна и разнообразна по жанрам. При этом его творчество является художественно цельным, ибо он обладает ярко выраженным собственным интеллектуально-поэтическим стилем и особой формой образного повествования-рефлексии, четко маркирующими весь спектр его литературных созданий.

Особое место в творчестве Евгения Лукина занимают поэтические переложения эпических песен средневековой Руси — «Слово о полку Игореве», «Слово о погибели Русской земли», «Задонщина». Он глубоко проник в характер мифопоэтического сказа и могучую духовную энергию народного предания, в суть анимистической символики природы в миропредставлении славяно-русов, постиг смыслоценности бытия дружинного рыцарства, ощутил накал патриотических чувств создателей эпоса и осознал значимость творческого воскрешения древних песен для нового единения россиян, запутавшихся в хаосе разлада последнего десятилетия минувшего века. Переложение знаменитого памятника древнерусской литературы на современное наречие было очень удачным в художественном отношении и вполне соответствовало духу первоисточника. Это поэтическое переложение высоко оценили великий исследователь культуры Руси академик Д. С. Лихачев и ученые — знатоки эпического наследия — Л. А. Дмитриев и О. В. Творогов.

Евгению Лукину глубоко интересны истоки русской истории, геосакральное и историческое пространство русского духа, возникшее, по его словам, «в результате согласного сочетания разных народных сущностей», на «перекрестье славянского, скандинавского, кельтского и греческого миров». Этой проблематике он посвятил целый ряд оригинальных философско-литературных эссе: «Киев и Петербург: альфа и омега русского пути», «Песнь о Вещем Олеге», «Три богатыря», «Петербургская идея и американская мечта» и др. В этих эссе выстроена своеобразная методология историко-культурологического дискурса, позволяющая сделать научные открытия в переосмыслении хрестоматийных стандартов фольклористики. В результате Вещий Олег предстает не только как полководец, жрец и пророк, первотворец Русской земли, но и как первый ее поэт, владеющий чудодейственной силой слова. Не менее интересны открытия родословных трех богатырей: Алеши Поповича — сына премудрого славянского волхва Чудорода; Ильи Муромца — потомка храбрых викингов, именуемых варягорусами; Добрыни Никитича — отпрыска знатного славянского рода.

Собрание философско-литературных эссе писателя содержит блестящие семантико-культурологические штудии поэтического языка русских авангардистов (Велимира Хлебникова, Елены Гуро, Александра Введенского). В их поисках «новых сочетаний словесныхсимволов и понятий» Евгений Лукин обнаружил глубинную «традиционную и мифологическую основу». Именно язык удерживает целостность культуры и концентрирует в подлинной поэзии ядро культурных смыслов. Даже «русская поэзия бессмыслицы имеет свои древние религиозные и национальные истоки», — делает вывод автор.

В творческую сокровищницу Евгения Лукина вошли и поэтические переводы древнегреческого поэта Тимофея Милетского, знаменитого скальда эпохи Ярослава Мудрого Харальда Хардрады и современных норвежских и немецких поэтов. Несмотря на толщу времен и широту поэтического пространства «от греков до варягов», переводчик органично пребывает в нем, находит верный художественный аналог переводимому тексту и ясно доносит до нас чувства и мысли каждого поэта как живого человека — современника. Вот, например, строки из «соловьиной вселенной» поэм блистательного норвежского поэта Улафа Булля:

О моя одинокая! Все, чем утешить сумею, —

Это молча лелеять душистые пряди твои

И влюбленно глядеть на тебя, будто Пан — на Психею

У ржаной полосы, под мерцающим знаком любви.

Петербургская поэма Евгения Лукина — роман «По небу полуночи ангел летел» — продолжила и развила линию изящных лирико-метафорических стихотворений в прозе о Летнем саде

— «Lustgarten, сиречь вертоград царский», но серьезная речь велась уже обо всем реально-сакральном пространстве северной столицы. Текст романа представляет собой каскад новелл, объединенных общим мотивом. Это — не оправдавшиеся ожидания петербуржцев юбилея 300-летия города как всенародного празднования. В романе действуют параллельные герои: один с высоким стремлением к чистой божественной идее; другой — с корыстной жаждой использовать музей-Петербург для собственной выгоды. Роман строится на полуироническом контрасте желаемого и реального, обыденного и мифологического, причем развитие интриги не обошлось без участия недоброй ирреальной силы. Ангел не слетел со шпиля Петроградского собора и не совершил величественный полет над городом в финале праздника, а остался хранить его под своими золотыми крыльями. Как считает платонически философствующий герой романа, это произошло потому, что «великая идея должна знать не только свое место, но и свое время, что среди нескончаемой вселенной пустоты должна всегда оставаться хоть бы одна неосуществленная идея, которая согреет своим огоньком холод нашего существования».

Современная литература красоты, петербургский роман Евгения Лукина имеет богатый культурно-эстетический контекст, изысканную интеллектуальность, акварельные поэтические реминисценции, языковую игру, забавные ассоциации, и держит высокий порог духовности.

Новая поэма «в прозе и бронзе» «Памятник» является художественным плодом зрелого мастера. Она посвящена проблеме статуса человека, которая, по мнению одного из героев поэмы, стала «столь злободневной в современном киническом мире». Автор гротескно-сатирически живописует современную культуру блефа серого чиновничьего социума с его idefix собственной монументализации — «бронзовой почести», непомерным самолюбием и беспримерным тщеславием, олицетворенным в образе действительного государственного советника. Богатая лексика, замечательный комплекс метафор и крылатых выражений, точность характеристик людей и вещей, смачность картин застолья с «фламандской роскошью блюд», выразительность жизненных деталей, самоирония — все это присутствует в поэме, рассчитанной на взыскательного читателя.

Жемчужиной философско-литературного творчества Евгения Лукина видится миниатюра «Философия капитана Лебядкина», темой которой стало мировоззрение второстепенного персонажа романа Ф. М. Достоевского с идеей idee fixe «тараканочеловека». Автор обращается к важнейшей проблеме «маленького человека», его «тварно-нетварной сущности» и мастерски анализирует соответствующие тексты русских писателей. Речь в них идет о жестокости природных законов существования любого социума и необходимости создания такой нравственной системы жизнеустройства, в которой были бы запрещены проявления агрессии, — «антропоинсектизма» и действовал механизм духовного преображения человека, в процессе которого им обретается высший этос и способность «любить всех братьев — людей вне зависимости от личности». Помнится, заключает автор философской миниатюры, «к этому призывал и Тот, Кто явился на нашу грешную землю две тысячи лет назад». Эта ценностная стратегия человеческого существования сегодня еще более значима, нежели в прежние времена.

Культурная энергетика великого города, его текст с особым «семантическим аккордом», выражающим итоговые смыслы исторического наследия России, продолжают питать творчество Евгения Лукина — этого оригинального писателя современности.

Любовь МОСОЛОВА,

кандидат философских наук, доктор искусствоведения,

сопредседатель Российского культурологического общества

Часть I

Три богатыря

Опыт русского национального самосознания

Старинные былины о подвигах трех богатырей Ильи Муромца, Добрыни Никитича и Алеши Поповича являются предметом особенной национальной гордости. Воспетая в них выдающаяся победа над чудовищем, олицетворяющим собою мировое зло, представляет сердцевину русского героического эпоса. Ни предания о волшебных превращениях Волха Всеславьевича, ни песни о любовных похождениях Соловья Будимировича не содержат такого глубокого и проникновенного понимания природы русского духа, как эти былины. Со временем русская патриотическая мысль канонизирует ратную троицу, и величественное полотно Виктора Васнецова «Три богатыря» (1898) становится венцом этого всенародного признания.

Каждый из трех богатырей сосредотачивает в себе определенные черты русского характера. Илья Муромец олицетворяет житейскую мудрость, справедливость и силу. Добрыня Никитич славится подлинной добротой, надежностью и честью. Алеша Попович знаменит смелостью, находчивостью и весельем. Эти свойства позволяют богатырям стать всеобщими любимцами, истинными защитниками Русской земли. Такова общепринятая легенда о трех русских витязях, совместно действующих в пространстве и времени.

Между тем, внимательный взгляд на старинные эпические песни не обнаруживает какой-либо безмятежной картины. Напротив, былины преисполняются внутренней противоречивостью, неустойчивостью, драматизмом. Нет и в помине уверенности, что правда восторжествует, что добро одержит верх, что победителя ждет достойная награда. Герой борется с ненавистным врагом в одиночку, на поединке, и только чувство товарищеского плеча, чувство побратимства иногда помогает герою одолеть противника.

Мало того, между богатырями не наблюдается того кровного, того духовного единства, какое представляет общепринятая легенда. Илья Муромец рубится с Добрыней Никитичем, Добрыня Никитич — с Алешей Поповичем, и каждый из витязей сражается за свою великую идею, за свою великую правду, а потому имеет своего врага, порой отличного от врага побратима.

I

Илья Муромец справедливо считается центральной фигурой русского эпоса. Он — старший среди трех богатырей, и наделен не только неслыханной силою, но и недюжинным умом. Он и вступает на ратную стезю, точнее, появляется в нашем героическом пространстве куда позднее, нежели его юные соратники. До этого он тридцать лет лежит на печи, поскольку не имеет «ни рук, ни ног». В соответствии с тотемным мышлением, упомянутая «безногость» есть верное указание на «змеиное», то есть чужестранное происхождение. Это значит, что Илья Муромец не является природным славянином, и ведет свою родословную от варягов — скандинавских викингов.

Среди героев русского эпоса, по крайней мере, три персонажа соотносятся с реальными историческими личностями, имеющими подобное происхождение. Первый персонаж — былинный богатырь Волх Всеславьевич, отцом которого называется Лютый Змей — соотносится с основателем древнерусского государства норвежским королевичем Вещим Олегом. Второй персонаж — киевский князь Владимир Красное Солнышко — принадлежит к варяжской династии рюриковичей, происходящей, согласно черногорским преданиям, от змеи. И, наконец, третий персонаж — дорогой гость Соловей Будимирович, прототипом которого становится норвежский королевич Харальд Хардрада, приплывший в Киев свататься к дочери Ярослава Мудрого на своем «змеином» корабле:

У тово было сокола у корабля

Вместо гривы прибивано

Две лисицы бурнастыя;

Вместохвоста повешено

На том было соколе-корабле

Два медведя белыя заморския.

Нос, корма — по-туриному,

Бока взведены по-звериному.

«Соловей Будимирович»

Наличие боевого корабля или шнеккера является непременным атрибутом знатных варягов. Этот корабль украшался бронзовыми фигурами туров, львов и кентавров, а на штевне устанавливалась пестроцветная драконья голова, яростно извергавшая огонь из ноздрей, отчего зачастую корабль получал прозвище Змея или Дракона. Для варягов он был таким же живым существом, таким же боевым товарищем, что и верный конь. В Младшей Эдде приводятся красивые метафоры шнеккера: «Зовут его конемили зверем», «конем корабельных сараев» или «скакуном тропы чайки» В своих висах скальды обязательно упоминают и гриву, и хвост, и «змеиные бока», создавая удивительный синкретический образ то ли корабля, то ли коня, то ли дракона:

Дева, глянь, вот стройный

Челн на волны спущен.

Бьет струя в одетый

Сталью борт драконий.

Горит жаром грива

Над груженым лоном

Змея, и злаченый

Хвост блестит на солнце.

Перевод О. Смирницкой

Русская эпическая песнь воспроизводит описания варяжского корабля, следуя правилам скальдической поэзии, а эпический герой Илья Муромец становится единственным из трех богатырей, кто владеет шнеккером, который в былине «Илья Муромец с Добрыней на Соколе-корабле» описывается по известному чужеземному образцу: «Нос, корма — по-звериному, а бока взведены по-змеиному». Помимо прочего, былина сообщает еще одну подробность, которая позволяет иначе взглянуть на корабельщиков:

Да еще было на Соколе на корабле

Три люди незнаемые,

Незнаемые, незнакомые,

Промежду собою языка не ведали:

Хозяин был Илья Муромец,

Илья Муромец, сын Иванов,

Его верный слуга — Добрынюшка,

Добрынюшка Никитин сын,

Пятьсот гребцов, удалых молодцов.

«Илья Муромец с Добрыней на Соколе-корабле».

Сказитель подмечает, что «промежду собою языка не ведали» именно русский богатырь Илья Муромец и славянский богатырь Добрыня Никитич. Древние летописи повествуют о разноплеменном составе княжеской дружины, куда набирают варягорусов и славян — кривичей, древлян, радимичей, полян, вятичей, северян. Эта дружина говорит преимущественно на двух языках — славянском и русском. На такое двуязычие указывает в одном из своих трактатов и византийский император Константин Багрянородный, перечисляя названия днепровских порогов «по-росски и по-славянски». Причем «росские» слова всецело соответствуют древнескандинавским.

Взаимоотношения в разноплеменной дружине представляются отнюдь не безоблачными. Между русскими (скандинавскими) и славянскими воинами время от времени случаются перебранки. Поводом служит несоразмерное распределение обязанностей или добычи. Вещий Олег, к примеру, приказывает сшить «для руси паруса из паволок, а славянам копринные», что вызывает глухой ропот. Однако военная угроза и опасность быстро понуждают к сближению и побратимству.

Побратимство представляется явлением, обязательным для княжеской дружины, поскольку братская помощь во время боевого похода крайне необходима — на случай ранения и прочих тяжелых обстоятельств. Скандинавские саги изобилуют примерами, когда в дружеских объятиях зачастую сходятся вчерашние недруги. Русский героический эпос не становится исключением: схватка между Ильей Муромцем и Добрыней Никитичем, как известно, заканчивается братанием. Кстати, не становится исключением и современная американская массовая культура, которая, обращаясь к архетипу, постоянно воспроизводит некоторые мифологические сюжеты, в частности, эпизод о стычке и последующем братании двух героев, отправляющихся вместе в опасный путь.

Главный подвиг, который совершает на своем пути Илья Муромец, есть низвержение Идолища. Это чудовище, за которым стоит некая неведомая сила, захватывает стольный город Киев, запрещает поминать имя Бога и просить милостыню, занимает княжеский двор и заставляет князя Владимира Красное Солнышко подавать ему яства — приносить жертвы. Переодетый каликой, Илья Муромец является перед Идолищем, одним ударом шелапуги поражает чудовище и вышвыривает его со двора. Этот былинный сюжет соответствует историческим реалиям, связанным с крещением Руси, когда идол Перуна, установленный на теремном дворе в Киеве, избивается палками и низвергается в реку Почайну. Таким образом, главный подвиг Ильи Муромца есть подвиг религиозный, есть подвиг во имя утверждения православной веры на Русской земле. Совершить подобное деяние под силу лишь тому, кто обладает необходимой духовной мощью.

Преображение Ильи Муромца в святорусского богатыря, которому «смерть в бою не писана», осуществляется тщанием перехожих калик — христианских паломников, странствующих по святым местам. Это они обнаруживают «убогое чадушко» на печи и поят чудесной водой, которая навсегда исцеляет нашего героя. Пройдя своеобразный обряд крещения, Илья Муромец исполняется огромной чудотворной силой и направляется прямоезжей дорогой в Киев — «выручать Русию от поганых». По пути он одерживает свою первую победу над Соловьем-разбойником, от неслыханного свиста которого осыпаются лазоревые цветы, приклоняются к земле деревья, а люди «все мертвы лежат». Иначе говоря, перед святорусским богатырем предстает местный славянский волхв или вещий боян, соловьиные песни которого способны магически воздействовать на природу и людей (орфические признаки). Жестокая, беспощадная расправа над песенником, несмотря на слезные мольбы жены и детей, предваряет главное торжество — победу над Идолищем, который олицетворяет волшебную языческую силу как таковую. Все последующие богатырские деяния Ильи Муромца также носят религиозный характер. Его битва с могучим «нахвальщиком» на заставе в Цицарских степях является частным эпизодом длительного военно-религиозного противостояния молодой Руси и Хазарии.

На той богатырской заставе Илья Муромец является старшим среди дружинников. Это старшинство лишний раз свидетельствует о его варяжском происхождении, поскольку древнерусские дружины возглавляются, как правило, варягами. Характерным для пришельцев становится также наличие патронима и второго прозвища, ибо славяне не знали подобной традиции, обходясь одним именем. Второе прозвище Ильи — Муромец — указывает, что богатырь происходит из земли Муромской или Мурманской (Урманской, то есть Норманнской). Урманским княжичем называется в летописях норвежский королевич Вещий Олег. Причем слова мурманский и русский являются синонимами: в древнегерманской поэме об Ортните наш эпический герой упоминается под именем Ильи Русского.

Примечательно, что другие богатыри также имеют устойчивый патроним — Добрыня всегда Никитич, Алеша всегда Попович. Это говорит о том, что скандинавская традиция патронимизации к тому времени уже утвердилась на Руси, а, во-вторых, оба героя происходят из знатных семей, потому что право на отчество имела только знать.

Действительно, в былине называется имя матери Добрыни Никитича — Амельфа, которое, по словам Бориса Успенского, является славянизированным вариантом германского имени Amalfrid, принадлежащего к родовому именослову династии Рюрика. Это не значит, что Добрыня Никитич — рюрикович. Былина лишь подчеркивает знатность этого славянского князя, подобно тому, как киевский князь именуется каганом для долженствующего уравнения с хазарским правителем.

Прототипом былинного богатыря считается Добрыня — брат ключницы Малуши, матери Владимира Красное Солнышко. Этот киевский воевода, выполняя волю властвующего племянника, сокрушает в Новгороде идол Перуна и «крестит огнем» новгородцев, то есть свершает тот же религиозный подвиг, что и Илья Муромец. Однако сказитель приготовляет былинному Добрыне иную участь — он становится змееборцем.

Удивительно, но Добрыня Никитич прославляется как эпический герой двенадцати лет от роду. Это случается на берегу той самой реки Почайны, где некогда сотворялось святое крещение киевского люда. На обнаженного нимфета, выходящего из священных струй Почайны, нападает Змей Горыныч и намеревается изнасиловать: «Я хочу тебя силком сглотать, хочу тебя да в хобота склонять» («Добрыня и Змей»). Тот успешно сопротивляется такому «склонению в хобота», кидаясь греческой шапкой, наполненной хрущатым песком. Впоследствии этот необычный способ борьбы назовут «шапкозакидательством». Победив Змея Горыныча, юноша направляется к пещерам и освобождает красную девицу, плененную Змеем. Вот, собственно, и весь сказ.

Есть другой, усложненный вариант былины, где в промежутке между схватками противники побратимствуют, договариваясь «не делать бою-драки-кроволития промеж собой». Однако Змей Горыныч нарушает данные «великие записи», что подтверждает еще раз его коварство, свойственное любому завоевателю, использующему хитрость-премудрость для достижения конечной цели. Быть может, здесь сокрыта давняя причина той непреходящей подозрительности ко всему чужестранному, западному, которая наличествует в современном русском сознании и порой приобретает уродливые формы ксенофобии.

Великая брань со Змеем Горынычем — центральный эпизод героического эпоса, свидетельствующий о зарождении русского национального самосознания. Ведь Змей Горыныч — это синкретический образ иноземного витязя, сильного мужественного варяга. Он обладает богатырским телосложением, одет в богатое цветное платье и вооружен острым копьем. У него на плечах огненные крылья или алый воинский плащ — непременный атрибут скандинавского викинга. Он прибывает в Киев, сопровождаемый двумя волками и двумя воронами — этими вечными спутниками древнескандинавского верховного аса Одина:

Впереди-то бежат да два серых волка,

Два серых-то волка да два как выжлока,

Позади-то летят да два черных ворона.

«Алеша Попович освобождает Киев от Тугарина».

Змей Горыныч приходится родичем Владимиру Красное Солнышко, потому на княжеском пиру располагается между князем и княгиней согласно скандинавским (а не славянским) обычаям. Потому также и богатырь Илья Муромец, будучи сам «змеиного» происхождения, никогда не сражается с ним. Вместе с тем, Змей Горыныч выделяется среди своих киевских сородичей, поскольку ведет себя не как защитник Русской земли, а как завоеватель. Он без разбору похищает местных красавиц, которых утаивает в варяжских пещерах. Наконец, он пытается изнасиловать юного Добрыню Никитича.

Закон беспощадного морального уничтожения врага действует как в мифические времена, так и во времена профанные. Физическое надругательство над побежденным имеет глубокий мистический смысл. Оно знаменует окончательное торжество победителя, после которого обесчещенный враг уже никогда не сможет восстать против него, ибо утрачивает моральное право быть мужчиной, быть воином. Поверженный на веки вечные лишается какой-либо поддержки со стороны своих товарищей: он нравственно уничтожен, а значит, уничтожен полностью.

Так поступают с побежденными герои германского эпоса и скандинавских саг. В Старшей Эдде рассказывается, как богатырь Синфьетли перед смертельной схваткой оскорбляет своего недруга, сравнивая того с кобылой: «Я на тебе, усталом и тощем, немало скакал по горным склонам». Аналогичным образом ведут себя и реальные исторические персонажи. Датский конунг Харальд Синезубый, публично обвиненный исландцами в содомском грехе, немедленно снаряжает военную экспедицию к далекому острову. А Тормод Скальд Черных Бровей хвастается, что выжег пожизненное «непристойное тавро» на задах покоренных гренландцев.

Впрочем, так поступали недавно в оккупированном Ираке и американские солдаты (сексуальное насилие в тюрьме Абу-Грейб), пытаясь морально подавить поверженного врага. Обращение к архетипу, столь популярное в американской массовой культуре, приносит свои плоды. Однако подобное обращение отнюдь не безопасно: в недавние времена этим широко пользовались вожди Третьего Рейха, возрождая культ германских мифологических героев.

Добрыня Никитич ясно осознает, что физическое надругательство обратит его в некое женоподобное существо, подлежащее общему осмеянию и презрению, и навсегда лишит возможности стать настоящим витязем и предводителем. Он вступает в бой не только за свою честь, но и честь своего славянского рода, осознавшего собственное достоинство и собственную правду. Его победа над иноземным врагом, вором и насильником, есть победа национальная, есть победа во имя грядущей независимости Русской земли.

Соратником Добрыни Никитича на поприще змееборчества предстает другой былинный богатырь Алеша Попович. Причины, по которым он мстит Змею Горынычу как завоевателю родной Матери-Земли, скорее всего, сокрыты в его волшебном происхождении. По существу, основной текст былины «Алеша Попович и Змей Тугарин» сводится к скоморошескому воспроизведению классического скандинавского нида — своеобразного поношения врага, обвиняемого в содомском грехе. Алеша Попович знаком с древними законами Гулатинга, и потому преднамеренно оскорбляет Змея Горыныча, провоцируя его на неизбежное единоборство. Отрубив поверженному Змею голову, богатырь не случайно бросает ее на теремный двор Владимира Красное Солнышко. Этим поступком он предлагает киевскому князю окончательно определиться, на чьей стороне верховная власть — иноземных варягов или своих могучих богатырей.

Эпическая песнь сохраняет для нас несколько отчеств Алеши Поповича. Он называется сыном то попа Левонтия, то епископа Феодора. Как бы то ни было, «поповское» отчество означает духовное происхождение былинного героя, который, возмужав, выбирает ратное поприще: «Я, — говорит, — пойду воевать». Между тем, сказитель называет еще одно отчество змееборца:

Ах ты гой еси, чадо милое,

Чадо милое порожденное,

Порожденное, однокровное,

Свет Алешенька Чудородович!

«Про Алешу Поповича».

Ни в ростовских, ни в рязанских, ни в каких других землях попа или епископа с именем Чудород нет и быть не может, потому что чудород означает чудодей, кудесник, волхв. Как представляется, именно Чудород есть исконное имя отца нашего богатыря, и только последующая христианизация примеряет к Алеше иные, созвучные по духу или букве отчества. Былина содержит красноречивые доказательства того, что Алеша Чудородович — сын волхва, быть может, того самого Соловья, который был объявлен разбойником по религиозным основаниям. Этот славянский богатырь никогда не побеждает своего врага силою, но всегда хитростью-премудростью. Чтобы притупить бдительность Змея Горыныча и нанести смертельный удар, он то нацепляет на ноги «поршни кабан-зверя» (символика Перуна), то обманом заставляет супостата оглянуться назад, то неожиданно выскакивает из-под лошадиной гривы. Накануне поединка он обращается к небесной силе, заклиная собраться грозовой туче и пролиться дождю. Но главное, что подтверждает духовное происхождение Алеши и отличает от других богатырей, является его речь, обращенная к тому или иному объекту повествования. Алеша Чудородович предпочитает действовать не мечом, а магическим словом, каковое, изобличая и развенчивая, говорит правду. И Змея Горыныча наш герой первоначально побеждает на словесном поединке.

Такова дружина киевского князя, составленная из трех разных сил, действующих в пространстве и времени. Илья Муромец олицетворяет сильную варяжскую власть, обращенную не только на защиту Русской земли, но прежде всего на утверждение новой, православной веры. Его антиподом является Алеша Попович, представляющий славянскую языческую мощь, которая имеет колоссальное влияние в силу своего автохтонного происхождения. Промежуточное положение занимает славянский богатырь Добрыня Никитич, поддерживающий как религиозные новации варягорусов, так и народное сопротивление новым пришельцам, не желающим считаться с реальным положением вещей. С такой дружиной у Владимира Красное Солнышко есть только один выбор. Либо он покидает землю, покоренную его предками, и всю жизнь скитается по морям-окиянам в поисках богатства и славы. Либо создает сильное независимое государство, объединенное общими религиозными ценностями.

II

Древнюю Русь порой именуют Скандовизантией. Действительно, сочетание скандинавского и византийского начал придает древней славянской истории своеобразие и неповторимость. Она даже получает название русской, хотя этот эпитет имеет скорее религиозную, чем национальную окраску. Главную примиряющую роль здесь играет выбор веры, осуществленный Владимиром Красное Солнышко. Тем не менее, по мысли протоиерея Александра Шмемана, русское православие «долго было иностранной религией, и даже вдвойне иностранной: греческой и княжеской — то есть находившей себе опору в варяжской дружине, составлявшей государственное ядро Руси».

Основа русской цивилизации, которую составляет вера и язык, изначально является противоречивой, двойственной. Русское религиозное сознание и поныне сохраняет двоеверие, как русский язык сохраняет «сквернословие» (ненормативную лексику), несмотря на многовековой церковный запрет этого сакрального словаря волхвов. Поэтому единым скрепляющим началом, способным удержать русскую цивилизацию от распада и развивать ее в нужном направлении, становится национальная власть. Не случайно Александр Пушкин называет правительство «единственным европейцем» в России. Ослабление государственности неминуемо приводит к торжеству природного дионисизма — стихийного языческого начала. В прошлом столетии это случается дважды.

Примечательно, что накануне революции 1917 года наблюдается невероятный всплеск русского самосознания. Предчувствие катастрофы устремляет мысль к глубокому и проникновенному пониманию природы русского духа. Именно тогда создается общепринятая легенда о трех богатырях, а их имена пишутся золотыми буквами на бортах боевых кораблей. В конечном счете, эта эпоха имеет своим символом конную статую императора Александра III, сотворенную Паоло Трубецким, которая выражает идею русского богатырства — идею могущественности, крепости, надежности. Перед нами предстает не царь, не самодержец, но подлинный Илья Муромец, выехавший в чистое поле потягаться силою за Русь. Этот памятник, воздвигнутый на Знаменской площади в Петербурге, по-скоморошески высмеивается новыми Алешами Поповичами: «На площади комод, на комоде — бегемот, на бегемоте обормот». Позднее низвергнутый со своего пьедестала, он оказывается единственным памятником, куда в годы Отечественной войны попадает немецкий снаряд, но не причиняет ему никакого вреда — такова чудесная сила, заключенная в удивительном монументе.

Сходная жизнестойкость наблюдается и в русской литературной традиции советского периода, где, конечно, уже нет места ни Илье Муромцу, ни Добрыне Никитичу в силу ярко выраженного религиозного и социального признака. Зато ее главным эпическим героем становится Алеша Попович, славящийся своей веселостью и находчивостью, но главное — способностью выжить в самых тяжелых обстоятельствах. В первую очередь, этот богатырь встречается на дорогах Великой Отечественной войны под именем Василия Теркина.

«Книга про бойца» — это монументальное эпическое полотно, созданное Александром Твардовским по «горячим следам». Поначалу поэт представляет своего героя фигурой лубочной, но великая народная трагедия переменяет его замысел. Он творит не сказочного богатыря, но подлинного эпического героя, которому смерть в бою не писана — «еще пуля не нашлась». Василий Теркин исповедует непоколебимые нравственные принципы. По его убеждению, нельзя выжить без острой шутки-прибаутки, отвергая сущую правду, какой бы горькой она ни была. В бою не чужд опаски, он никогда не ходит прямоезжей дорогой, как Илья Муромец. «Вы — вперед, а я — в обход», — говорит товарищам Василий Теркин, отправляясь захватывать немецкий блиндаж в одиночку. Опять же в одиночку, на поединке, побеждает он своего врага, используя хитрость-премудрость — ударяет противника незаряженной гранатой.

Но, прежде всего, сближает нашего героя с Алешей Поповичем единая вера — единый языческий культ Матери-Земли.

И в пути, в горячке боя,

На привале и во сне

В нем жила сама собою

Речь к родимой стороне:

— Мать-земля моя родная,

Я твою изведал власть,

Как душа моя больная

Издали к тебе рвалась!

Я иду к тебе с востока,

Я тот самый, не иной,

Ты взгляни, вздохни глубоко,

Встреться наново со мной.

Мать-земля моя родная,

Ради радостного дня

Ты прости, за что — не знаю,

Только ты прости меня! —

восклицает Василий Теркин, указуя на основной источник своей духовной мощи — кровную связь с родной землей. Согласно славянским языческим верованиям, представление о Матери-Земле непосредственно сочетается с представлениями как о роде и Родине, так и земной матери вообще. В поэме Александра Твардовского так и происходит — герой избавляет от ненавистного врага не только свою Мать-Землю, но и освобождает плененную «мать святой извечной силы», которую находит на чужбине — она бредет по дороге, с посошком, крест-накрест перевязанная платком. Святая высота войны за родную Мать-Землю, явленную в трех ликах, придает образу Василия Теркина незабываемые эпические черты:

То серьезный, то потешный,

Нипочем, что дождь, что снег, —

В бой, вперед, в огонь кромешный

Он идет, святой и грешный,

Русский чудо-человек.

Таким же русским чудо-человеком представляется и герой повести Александра Солженицына «Один день Ивана Денисовича», воевавший на летописной реке Ловать, а затем очутившийся за колючей проволокой бытия, в лагерной преисподней. Перед нами предстает тот же Алеша Попович, тот же Василий Теркин, только в другой экстремальной ситуации — как бы «на том свете». Наш герой также никогда не ходит прямоезжей дорогой. Он жив той хитростью-премудростью, что заставляет идти в обход — припрятывать хлебную пайку в матрас или тайком добывать толь для обогрева. Он и на воле собирается жить в обход — красить под трафарет ковры, где тройка в красивой упряжи везет некоего богатыря. Причина, по которой Шухов так действует, заключается в том, что «прямую дорогу людям загородили» — загородили новые богоборческие властители, умело использующие противоречия русского религиозного сознания в своих целях. Но прямолинейная сила Ильи Муромца или Добрыни Никитича здесь уже ни к чему: «упрешься — переломишься».

Шухов исповедует те же нравственные принципы, что и Василий Теркин — нельзя выжить, впадая в грех уныния и бесчестия. Поэтому он придерживается строгого правила: никогда «не лизать миски», никогда не унижаться, не коленопреклоняться. И даже о вере своей, древней славянской, он говорит с улыбкой и редким достоинством. Его Бог напоминает огненного Перуна («как громыхнет — пойди не поверь»), который крошит убывающий месяц на звезды.

Василий Теркин и Иван Шухов — центральные образы русской литературы, демонстрирующие способность уцелеть в страшной круговерти минувшего столетия. Ни отважный казак Михаила Шолохова, ни мудрый мастер Михаила Булгакова не имеют подобной перспективы — они обречены на смерть. Жизнестойкость Теркина и Шухова определяется своеобразными чертами национального характера, что присущи эпическому герою Алеше Поповичу — веселость, находчивость и смелость, не чуждая осторожности. Основу их миросозерцания составляет древняя языческая вера с культами Матери-Земли и Отца — небесного громовержца. И здесь главную роль играет волшебная наука волхвов — та самая хитрость-премудрость выживания, то самое умение оборачиваться и затаиваться до поры, до времени.

Общепринятая легенда о трех богатырях появляется накануне той катастрофы 1917 года, которая раскалывает пополам ядро русской цивилизации. По большому счету, это Алеша Попович как носитель стародавней народной веры выступает против Ильи Муромца и Добрыни Никитича, которые олицетворяют официальную религиозную и светскую власть. И последующее низвержение с пьедестала конной статуи Александра III, и повсеместное разрушение православных святынь, на мой взгляд, объясняется той двойственностью, той противоречивостью, что лежит в основе цивилизации, созданной на славянской земле усилиями варягорусов. Двойной чужеземный гнет запечатлелся в народной памяти на долгую тысячу лет, и ее современная стихийная реакция потрясла самые основы бытия.

* * *

Милый друг Змей Горыныч

О русском Эросе

I

Русский Эрос не знает свободы. Закованный в тысячелетние латы морализма, он боится небесного света. Он изгоняется из святого храма, от венчальной свечи, от царственных диадем. Ему приходится таиться под тяжелым камнем греха, греться у тусклого огня подземелья, подкарауливать свою жертву за случайным углом темноты.

Русский Эрос знает свободу. Он, вездесущий, преодолевает любые расстояния и проникает в любые дворцы, в любые хижины. Он смеется в старинных скоморошинах, бранится в озорной деревенской частушке, буйствует в русском героическом эпосе. Он храбро сражается за свою свободу и погибает, оплаканный и отвергнутый одновременно.

Русский Эрос обладает двойственной природой. Он воспламеняет и леденит кровь, согревает и останавливает сердце, освобождает и заковывает душу, дарует и отнимает жизнь. Его зазывают сладчайшими молитвами и дают от ворот поворот. О нем грезят ночами, его проклинают днями. Русский Эрос преступен, русский Эрос свят: «любовь есть нечто идеальное, возвышенное» — «любовь есть нечто мерзкое, свиное» (Лев Толстой). Русский Эрос освящен и проклят разом. Его место в раю, но ему нет в раю места.

Древнеиндийский бог любви Кама изображается этаким прекрасным отроком, вооруженным тростниковым луком и пятью цветочными стрелами. Его античным собратом является златокудрый Эрот, и легендарный Лисипп высекает из мрамора удивительную статую: юный жизнерадостный бог Эллады осторожно настраивает лук, словно проверяет волшебное оружие на прочность и надежность. Лукас Кранах Старший нарисует того же Амура злобным мстительным сорванцом, исподтишка заряжающим смертоносную стрелу, и надпишет на картине: «Всеми силами гони Купидоново сладострастие». Между этими шедеврами греческого скульптора и немецкого живописца стоит тысяча лет христианского целомудрия, послушания, аскетизма, и потому в них отражаются крайние взгляды на двойственную природу Эроса: в одном случае Купидонова стрела несет жизнь, в другом — гибель.

А как выглядит русский Эрос? Каков его живописный портрет? Согласуется ли он с обликом иных божеств эротического пантеона? Имеет ли с ними какие-либо различия? Снабжен ли тугим луком и острой стрелой, как Кама, Эрот и Амур?

Среди персонажей русского фольклора встречается нечто похожее на златокудрого божка, вооруженного сходным образом. В одной старинной песне, к примеру, поется о «кудреватеньком молотчике» и его «вострой стрелочке», которая устремляется к ретивому сердцу девушки:

Ты натягивай стрелу на шелкову тетиву,

Теперь миленький стает, друг, подымается,

Что на стрелочке тетивка напрягается,

Его стрелочка востра, к ретиву сердцу дошла,

Хоть ранила не больно, только кровь пошла.

«Ах ты, душечка, молотчик молоденькой»

Однако здесь «кудреватенький молотчик» не обладает какими-либо божественными признаками — это обыкновенный добрый молодец, пресловутая «вострая стрелочка» которого, запущенная «промеж ноги», предстает натуралистической метафорой фаллоса, осуществляющего дефлорацию девственницы.

Стрела является непременным атрибутом древнеславянского бога грозы Перуна, разрешающего двойную функцию — бога войны и бога плодородия, бога жизни и бога смерти. В индийских ведических гимнах грозный Parjanya мечет в злых демонов синие молнийные стрелы и осеменяет землю чистым дождем.

Русский Эрос живет где-то за тридевять земель, на море-окияне на острове Буяне, под дубом булатным, а к нам лишь тайком прилетает, чтобы соблазнить, зажечь, приворожить девичью красоту. Туда, за тридевять земель, к Огненному змею, возлежащему на берегу синего моря, обращаются с приворотными заговорами о любви: «Гой еси ты, Огненный змей! Не зажигай ты горы и долы, ни быстрыя реки, ни болотныя воды со ржавчиною, ни орлицу с орлятами, ни скопу со скопятами; зажги ты красну девицу (имя рек), в семьдесят-семь составов, в семьдесят-семь жил и в единую жилу становую, во всю ея хочь; чтоб ей милилось и хотелось, брало бы ее днем при солнце, ночью при месяце, чтобы она тосковала и горевала по (имя рек), сном бы она не засыпала, едою не заедала, гульбою не загуливала. Как белая щука-рыба не может быть без проточной воды и без пробежи, так бы красная девица (имя рек) не могла бы без (имя рек) ни жить, ни быть» (Майков).

Туда же, за тридевять земель, обращаются с заклинаниями о мужской детородной силе: «Круг того дубу булатного ветром не согнет, вихорем не сломит, так бы у меня, раба Божьего, стояли семьдесят жил и едина жила на женский лик красныя девицы, на старыя бабы, на молодыя молодицы, на сивыя кобылицы» (Забылин). Или: «Как стоят столбы дубовые вереи, ясеновые, и так бы стояли у сего раба Божия имярек семьдесят жил, семьдесят составов и становая жила, белые муди, румяные и ярые …, шли бы всякое в полое место, в жену или девку, в парня, в гузно и в п…, во всякой день и во всякой час, в денных и нощных, поутру и вечерью» (Покровский). Легко заметить, что эти древние языческие заклинания содержат всю яркую палитру сексуальных отношений — от традиционных до нетрадиционных, которые толкуются здесь как естественные и само собой разумеющиеся.

Размышляя над загадочными русскими заговорами, Александр Блок недоумевает: «Какое-то непонятное сочувствие рождается даже к страшному чудовищу — змею; этот огненный летун летал по ночам на деревни и портил баб; но вот он умер и безвреден, и сейчас же становится своим, надо его похоронить». Причина такого недоумения понятна: поэт рассматривает крылатого огненного змея как некое сказочное явление, как некий плод народной фантазии.

Как представляется, не милый златокудрый амурчик, каким его лепит Лисипп, не злобный, мстительный сорванец, исподтишка заряжающий стрелу, каким его рисует Кранах, но именно змей, лютый змей, с огненными крыльями, с могучим хоботом — таков действительный образ русского Эроса.

Этот змей, ударившись оземь, обращается в прекрасного юношу и околдовывает своими чарами девичьи сердца. Этот змей одаривает свою зазнобу сокровищами и силою похищает ее в белокаменные пещеры. Этот змей по-рыцарски отстаивает свою честь и не прощает обидчику ничего. По сути, он является воплощением реального мужского начала, олицетворением странствующего героя, любимого и ненавидимого одновременно. В нем всесторонне отражается внутренняя напряженная антиномия русского Эроса, где властвует любовь, магнетически притягивающая и магнетически отталкивающая, чувственная до бесчувствия, страстная до бесстрастия и наоборот: он напоминает библейского змия, который, обещая божественное и вечное, низводит в греховное и бренное. Почему именно змей становится символом русского Эроса? Отчего это происходит?

II

Знаток мирового фольклора Владимир Пропп делает меткое наблюдение: в русской народной сказке змей никогда не описывается, поскольку его образ не совсем понятен сказочнику. Не совсем очевиден образ змея и современным исследователям: «каждому, хоть немного знакомому с материалами по змею, — замечает Владимир Пропп, — ясно, что это — одна из наиболее сложных и неразгаданных фигур мирового фольклора и мировой религии. Весь облик змея и его роль в сказке слагаются из ряда частностей». Русская народная сказка содержит эти необходимые сведения о частностях: в ней образ змея «иногда ассимилируется с обликом героя и представлен всадником» («Исторические корни волшебной сказки»).

В сказке «Фролка-сидень» герой с друзьями отправляется разыскивать похищенных царских дочерей, которых унес змий «на своих огненных крыльях». Они оказываются в густом, дремучем лесу, где обитают три змия: один живет в огромном доме с крепкими воротами, другой — в больших палатах, огороженных высокой чугунной оградой, а третий — за оврагом, где стоят исполинские столбы с рычащими львами на цепи. Преодолев препятствия, Фролка поочередно отсекает каждому змию головы (5, 7, 12), кладет их под камень, а туловища тут же зарывает в землю. Он возвращается с царевнами и получает от царя награду — шапку, полную серебра (Афанасьев, 131).

В другой сказке «Иван-царевич и Марфа-царевна» Водяной царь трижды посылает к царю земному своего гонца — «мужичка с ноготь борода с локоть» с предложением привезти на такой-то остров Марфу-царевну и отдать замуж за одного из сыновей, а иначе «он людей всех прибьет и все царство огнем сожгет». Какой-то хвастун берется выручить из беды: с царевной и солдатами плывет на остров. Туда же устремляется и Иван-царевич, который отрубает головы (3, 6, 9) выходящим из моря змиям, пока хвастун с солдатами прячется от страха в лесу. Водяной царь требует выдать виновного в убийстве трех его сыновей. Иван-царевич указует на хвастуна. Водяной царь нещадно его бьет и прогоняет из своего царства. Иван-царевич женится на Марфе-царевне (Афанасьев, 125).

В третьей сказке «Буря богатырь Иван коровий сын» герой по просьбе своего названного отца — короля отправляется разыскивать своих названных братьев (Ивана-царевича и Ивана девкина сына), которые уходят «куда глаза глядят» — «в змеиные края, где выезжают из Черного моря три змея». Он догоняет братьев у калинового моста и убивает змеев, выходящих попеременно из моря и садящихся на своих волшебных коней: «из ушей и ноздрей дым столбом валит, изо рта огненное пламя пышет». Пройдя другие чудесные испытания, «сильномогучие богатыри» приезжают к индейскому королю свататься на Марье-королевне, обладающей колдовскими чарами. Буря богатырь хитростью-премудростью побеждает эти чары. Иван-царевич женится на Марье-королевне (Афанасьев, 136).

И, наконец, в сказке «Иван Быкович» (Афанасьев, 137), которая повторяет сюжетную линию предыдущей, есть любопытное описание выезда змея на калиновый мост: «Вдруг на реке воды взволновалися, на дубах орлы раскричалися — выезжает чудо-юдо двенадцатиглавое; конь у него о двенадцати крылах, шерсть у коня серебряная, хвост и грива — золотые. Едет чудо-юдо; вдруг под ним конь споткнулся, черный ворон на плече встрепенулся, позади хорт ощетинился. Чудо-юдо коня по бедрам, ворона по перьям, хорта по ушам: „Что ты, собачье мясо, спотыкаешься, ты, воронье перо, трепещешься, ты, песья шерсть, щетинишься? Аль вы думаете, что Иван Быкович здесь?“»

Итак, волшебный змей, изображаемый в русской народной сказке, есть существо многоглавое, летучее, живущее и в воде, и на горах, соблазняющее и похищающее красавиц, скачущее на коне, что изрыгает огонь из ноздрей, с черным вороном на плече, с грозным хортом (волком) позади; существо чужеземное, враждебное, непобедимое, но, в конце концов, побеждаемое — вот и весь круг сведений, которыми располагает сказочник. Неизвестно, как выглядит сам многоглавый змей: «Тело его сказкой также не описывается, — утверждает Пропп. — Чешуйчатый ли он или гладкий или покрытый шкурой — этого мы не знаем. Когтистые лапы и длинный хвост с острием, излюбленная деталь лубочных картинок, в сказках, как правило, отсутствует».

III

Другое дело — русские былины. Здесь образ змея как сильного мужского начала предстает во всей красоте и мощи. Калика перехожий не без восхищения пересказывает Алеше Поповичу:

Видел я Тугарина Змеевича.

В вышину ли он, Тугарин, трех сажен,

Промеж плечей косая сажень,

Промежу глаз калена стрела.

«Алеша Попович»

Рассказ калики перехожего свидетельствует, что перед нами — не сказочное чудовище, а обычный человек, обладающий богатырским телосложением: у него косая сажень в плечах, белая или черная грудь, буйная голова. У него длинные желтые волосы или «косы», за которые ловко ухватывается богатырь в схватке и которыми он привязывает к стременам отрубленную голову. У него зычный голос, от коего содрогается зеленая дубрава, а Алеша Попович «едва жив идет». У него «промежу глаз» каленая стрела — железная полоска шлема, защищающая лицо от удара мечом. Он одет в богатое «цветное платье на сто тысячей» и вооружен острым копьем, палицей, саблей и булатным кинжалом. У него на плечах бумажные крылья, промокающие под дождем.

Но главное, у змея наличествует такая физиологическая подробность как хобот, который многие толкователи и поныне стыдливо именуют «змеиным хвостом». Этот хобот, однако, имеет завидную крепость и порою награждается эпитетом «железный» или «булатный». Именно такую крепость желают мужской силе в старинных русских заговорах: «как стоит пут железный жерновной, так стояла бы едина жила против полого места, против женския». В былине хобот выполняет свою естественную детородную функцию, способствуя зарождению героя:

Обвивается лютой змей

Около чебота зелен сафьян,

Около чулочика шелкова,

Хоботом бьет по белу стегну.

А втапоры княгиня понос понесла,

А понос понесла и дитя родила.

«Волх Всеславьевич»

Таким образом, былинный змей является в облике сильного мужчины, в облике страстного любовника, в облике русского Эроса. Он ухаживает за молодой девицей, соблазняет замужнюю жену, покушается на честь вдовы и обычно добивается своего. Она отвечает горячей взаимностью: по вечерам поджидает его к своему светлому двору, двигаясь в плавном эротическом танце:

Княгиня по сеничкам похаживала,

Крупными бедрами поворачивала,

Широкими рукавами поразмахивала,

Ну часто в окошечко посматривала,

Ждала, пождала друга милого к себе,

Того-то ведь змея ну Тугарина.

«Змей Тугарин и княгиня Омельфа»

Их встреча сопровождается откровенной любовной игрой: змей берет ее за белые груди, целует в сахарные уста, «руки в пазуху кладет». Это нравится красавице, но не нравится славянскому богатырю, который оскорбляется за ее честь. Как истинный рыцарь, он вызывает на поединок и убивает змея, убивает страсть, убивает любовь. Опечаленная женщина попрекает незваного заступника:

Деревенщина ты, засельщина!

Разлучил меня с другом милым

Молодым Змеем Тугаретиным.

«Алеша Попович»

Впрочем, богатырь не остается в долгу и величает ее «сукою-волочайкою».

Русский Эрос знает и другую, темную сторону любви. Зачастую змей оборачивается обидчиком, насильником, вором, похищающим чужую красоту. Он своевольно крадет из зеленого сада молодую девицу и уносит ее на сорочинские горы, в глубокие пещеры белокаменные, где у них рождаются дети — «змееныши», которые «высасывают кровь горячую» из белой груди матери. Она сохнет на глазах и душа в ней «чуть полуднует». Славянский богатырь вызывается спасти несчастную, как будто с другим ее ждет лучшая участь. Он разыскивает змея, отрубает ему голову, разрывает на куски детей, а молодую женщину приторачивает к седлу и везет на княжеский пир. На пиру князь предлагает богатырю жениться на спасенной, но тот наотрез отказывается:

Мне нельзя ее взять за себя замуж:

Она будет мне, княгиня, сестра крестовая.

«Добрыня Никитич и его отец Никита Романович»

Уже в старинной былине заключается трагическая антиномия русского Эроса: если страсть, то непременно роковая, если любовь, то непременно гибельная. На каждом шагу русский Эрос сталкивается с жестким противодействием кровного родового начала. Убийство змея есть реакция на вторжение другого в запретную сокровенную область, которая ему не принадлежит. Это значит, что змей происходит из иного рода, и его любовь оказывается изначально преступной, изначально преследуемой, изначально обреченной на смерть.

IV

Византийский хронограф Лев Диакон в своей «Истории» пишет, что среди ромеев бытует представление о славянском народе как «сражающемся в пешем строю и не умеющем ездить верхом». Действительно, славяне предпочитают биться «со своими врагами в местах, поросших густым лесом, в теснинах, на обрывах» (Маврикий), и лихая конница в таком бою им ни к чему. Древняя славянская рать есть рать преимущественно пешая, облаченная в скудную одежду: «иные не носят ни рубашек, ни плащей, а одни только штаны, подтянутые широким поясом» (Прокопий Кесарийский).

Напротив, в русской волшебной сказке змей, прежде всего, «представлен всадником» (Пропп). В облике всадника является в стольный град Киев и былинный змей, которого к тому же сопровождают весьма необычные спутники:

Впереди-то бежат да два серых волка,

Два серых-то волка да два как выжлока,

Позади-то летят да два черных ворона.

«Алеша Попович освобождает Киев от Тугарина»

Есть расхожее мнение, что змей обретает в былине реальные черты половецкого кочевника, известного своим коварством и вероломством. При этом упоминается, что древнеармянский историк Матвей Эдесский отзывается о половцах как «народе змеином», что второе прозвище змея Тугарин происходит скорее всего от имени половецкого вождя Тугор-кана, что победа над степняками в 1112 году у реки Сольницы изображается в миниатюре Радзивиловской летописи как поражение змея. Из этого делается однозначный вывод: «змей был символом степняков-половцев».

Между тем, тотемом степной орды является не змей, а лебедь или гусь. Потому и бытует другое название половцев — куманы («кум» означает «лебедь»). Потому и творец «Задонщины» традиционно сравнивает орду Мамая с лебединым и гусиным стадом. Потому и поныне рассказывается старинная сказка, как гуси-лебеди уносят непослушное дитя за темные леса. Нет, былинный змей не имеет никакого отношения к степному роду: половцы не страдают офиолатрией.

Защищая «степную теорию» происхождения Змея Тугарина (Тугоркана), современные исследователи утверждают: «В летописи под 1097 г. говорится о том, что союзник Тугоркана Боняк, очевидно, с целью гадания начал в степи выть по-волчьи: „И волкъ отвыся ему и начаша волки выти мнози“. Былина не забыла волков» (Рыбаков). При этом никак не объясняется, почему Змея Тугарина сопровождают именно два волка, именно два ворона?

Эпический певец знаком со скандинавской мифологией не понаслышке: он постоянно общается с варягами, для которых образцом идеального властителя, идеального воина, идеального «мастера песни» является верховный ас Один. В небесном жилище Валгалле этот ас восседает за пиршественным столом, уставленном жбанами с «медвяным питьем». Перед ним кружатся два волка, выпрашивая мясо дикого вепря, а позади «два ворона сидят у него на плечах и шепчут на ухо обо всем, что видят и слышат» («Младшая Эдда»). Эддический миф о вещих воронах, каждое утро сообщающих Одину последние новости со всего света, известен древним славянам, которые даже изготовляют стальные кресала с ажурными рукоятями, где изображаются две хищные птицы и бородатый мужчина между ними. Этот миф проникает и в русскую народную сказку, где многоглавый змей, оседлав волшебного коня, выезжает на калиновый мост с черным вороном на плече и ощетинившимся хортом (волком) позади.

Итак, два волка, два ворона сопровождают и верховного аса Одина, и былинного змея, Змея Тугарина, который скачет на коне, обладающем к прочему и волшебными свойствами:

У Тугаринова коня да крылье огнянно,

Да летает-то конь да по поднебесье.

«Алеша Попович освобождает Киев от Тугарина»

Летучий конь Змея Тугарина подобен лучшему коню Одина по кличке Слейпнир (Скользящий), который мчится, скользит по небесному мосту Биврест — трехцветной радуге, которая повсеместно в народных преданиях уподобляется змее, опустившей жало в воду (Зеленин), иногда изображается в виде трех змей, к примеру, на щите Агамемнона («Илиада») и «рассматривается как символ единства неба и земли» (Генон).

«Синкретическая правда» былинного творца заключается в том, что здесь образ реального варяга, реального всадника, поспешающего в стольный град Киев, нераздельно сливается с образом Одина, скачущего меж облаков на судбище богов (оба, кстати, спешат на судное, сакральное место). Эта «правда» тем более правда, что для славян появление вооруженных варяжских всадников оказывается чем-то из ряда вон выходящим: до этого они разводят лошадей главным образом для земледельческого труда.

К тому же образ Змея Тугарина нераздельно сливается и с образом его коня, обладающего огненными крыльями. «Огненный змей, — поясняет академик Борис Рыбаков, — был устойчивым символом степных кочевников, набеги которых сопровождались заревом пожаров». Далее поэтическое воображение рисует впечатляющую картину: среди пылающей деревни несутся на скакунах грозные степняки, а за ними змеятся, возносясь к небу, языки пламени, наподобие огненных крыльев.

Это объяснение было бы правдоподобным, если бы не одно обстоятельство: чудесные былинные крылья являются и огненными, и бумажными одновременно. Такая невозможная возможность существует, когда речь идет о различных свойствах одного и того же предмета. Издревле на Руси бумажной называют хлопчатую ткань: «а бумагу де хлопчатую сеютъ, а изъ той бумаги делаютъ кумачи». Скорее всего, из хлопчатой (бумажной) ткани, имеющей красный, кумачовый, огненный цвет, и изготавливаются эти необыкновенные крылья. Примечательно, что Змей Тугарин пристегивает их перед сражением и отстегивает, переступая порог дома. Крылья теряют свою исключительную силу, как только промокают под сильным дождем, мешая тем самым воинственному змею одолеть своего недруга в схватке:

Змей Тугарин натягал себе крылья бумажные,

Алеша Евстигнеевич просил Бога:

— Создай мне, Боже, тучу грозную, полуденную,

Со сильным дождем, сы буйным ветром!

Тут ни откель туча собралася,

На Тугарина Змея она опускалася,

Намочила ему крылья бумажные —

Упал на сыру землю Змей Тугарин.

«Змей Тугарин и княгиня Омельфа»

Как замечает арабский путешественник Ибн Фадлан, варяги «не носят ни курток, ни хафтанов, но носит какой-либо муж из их числа кису (плащ)». В скандинавских сагах не раз описывается облачение викингов, где обязательно упоминается плащ огненного цвета. «Поверх кольчуги у него был короткий красный плащ», — сообщает Снорри Стурлусон об одеянии норвежского конунга. «Конунг поблагодарил его за песнь, — повествуется в „Саге о Гуннлауге Змеином языке“, — и в награду за нее дал ему пурпурный плащ, подбитый лучшим мехом и отделанный спереди золотом». А в «Речах ворона» о воинской одежде скальдов говорится: «у них алые плащи, красиво оттороченные». Напомним, что Прокопий Кесарийский отмечает отсутствие каких-либо плащей у славянских ратников.

Словом, бумажные крылья змея — это красный плащ, накинутый на плечи варяга. Во время скачки накидка развевается на ветру и со стороны кажется, что мимо мчится какой-то волшебный летучий конь с огненными крыльями. Так вьются, полыхают крылатые плащи русских дружинников на современных гравюрах Дмитрия Бисти и Георгия Якутовича, сотворяя былинный образ:

Круг Тугарина змеи огненные,

Змеи огненные да оплетаются.

«Алеша Попович и Тугарин»

Понятно, что этот грозный летящий всадник не предвещает ничего хорошего. Вообще в те времена верхняя одежда играет особенную, символическую роль. По ней не только определяют человека, но и узнают о его намерениях. Старинная пословица — «встречают по одежке, провожают по уму» — отражает давнюю житейскую мудрость. Готовясь совершить убийство, викинг надевает плащ черной, изнаночной стороной, и его спутник догадывается, что он затевает недоброе. Скрываясь с места преступления, убийца выворачивает плащ на верхнюю, белую сторону и тем спасается от преследователей, которые безуспешно ищут человека в черном плаще («Сага о названных братьях»). Тормод Скальд Черных Бровей меняется с Одди Вшивцем верхней одеждой: он отдает ему красивый синий плащ, а взамен получает «тулуп, сшитый из множества тряпок, многослойный как овечий желудок». В этом бедном одеянии недруг принимает Тормода за нищего бродягу, известного в округе, и легкомысленно позволяет ему приблизиться для нанесения смертельного удара.

Подобное переодевание осуществляет и Алеша Попович, когда замышляет убить Змея Тугарина. Он заставляет калику перехожего отдать ему свою одежду:

Привезался Алеша Попович млад:

«А и ты, братец, калика перехожея!

Дай мне платье каличее,

Возьми мое богатырское,

Лапатки свои семи шелков,

Подковырены чистым серебром,

Личико унизано красным золотом,

Шубу свою соболиную долгополую,

Шляпу сорочинскую земли греческой в тридцать пуд,

Шелепугу подорожную в пятьдесят пуд,

Налита свинцу чебурацкова».

«Алеша Попович»

Как и предполагается, Змей Тугарин принимает Алешу Поповича за калику перехожего и без всякой опаски приближается к богатырю, который неожиданно взмахивает шелепугой и расшибает ему голову. Затем богатырь, позарясь на богатое цветное платье поверженного врага, надевает его на себя и тем самым обретает обличье Змея Тугарина. Это приводит поджидающих его друзей в крайнее замешательство:

Втапоры увидели Еким Иванович

И калика перехожея

Испужалися ево, сели на добрых коней,

Побежали ко городу Ростову,

И постигает их Алеша Попович млад,

Обвернется Еким Иванович,

Он выдергивал палицу боевую в тридцать пуд,

Бросил назад себе:

Показалося ему, что Тугарин Змеевич млад,

И угодил в груди белыя Алеши Поповича.

«Алеша Попович»

V

Древние славяне, живущие в глубине материка, представляются народом земным, сухопутным: лес да поле — вот их поприще, их судьба. Река служит безопасною дорогою. И вдруг из синего речного тумана выплывает армада морских варяжских кораблей: на штевнях пышут огнем золоченые драконьи головы, на белых знаменах развеваются золотистые змеи или черные вороны, а тот, кто управляет этим мощным движением, кажется обладателем какой-то чудодейственной силы.

Сходное впечатление удивления и восхищения испытывает и фландрийский монах монастыря святого Омера, наблюдающий скандинавскую флотилию конунга Свейна Вилобородого: «Здесь на штевнях можно было видеть отлитых в золоте львов, а на верхушках мачт — золоченых птиц, которые, поворачиваясь, указывали направление ветра. Видны были и пестроцветные драконы, яростно извергавшие огонь из ноздрей. Зрители видели также массивные человеческие фигуры из золота и серебра, сверкавшие в красноватых отблесках и почти неотличимые от живых людей. А в другом месте можно было видеть туров с вытянутыми вперед шеями и конечностями, так что казалось, будто они ревут на бегу. Видны были дельфины, отлитые в бронзе, и кентавры из того же металла, которые напоминали о преданиях древности».

Боевой варяжский корабль или шнеккер (отсюда и русское слово шнека) украшается позолоченной драконьей головой, и потому зачастую получает прозвище Змея. Олав Трюгггвасон обладает двумя шнеккерами, которые называются Великим Змеем и Малым Змеем. Большим Драконом именует свой корабль Харальд Хардрада: на его штевне «была голова дракона, на корме — хвост, и шея дракона и его хвост были все позолочены» («Сага о Харальде Хардрада»). Когда Большой Дракон спускался на воду, скальд Тьодольв произнес замечательную вису:

Дева, глянь, вот стройный

Челн на волны спущен.

Бьет струя в одетый

Сталью борт драконий.

Горит жаром грива

Над груженым лоном

Змея, и злаченый

Хвост блестит на солнце.

Перевод О. Смирницкой

Русская эпическая песнь воспроизводит описание варяжского корабля по скальдическому образцу. В ней упоминаются и грива, и хвост, и «змеиные бока», что совокупно создает удивительный синкретический образ то ли корабля, то ли коня, то ли дракона. Илья Муромец, как и полагается варягу, владеет Соколом-кораблем, на штевне коего возвышается звериная голова, а гладко обструганные борта изгибаются по-змеиному. Харальд Хардрада возвращается в Киев из средиземноморского похода на ладье, которая вызывает восторг своим великолепием:

У тово было сокола у карабля

Вместо гривы прибивано

Две лисицы бурнастыя;

Вместо хвоста повешено

На том было соколе-корабле

Два медведя белыя заморския.

Нос, корма — по-туриному,

Бока взведены по-звериному.

«Соловей Будимирович»

Драконья или звериная голова защищает в море корабль от враждебных сил и злых духов. Ее наличие на штевне означает постоянную готовность к битве. Когда конунг Свейн Вилобородый, ошибаясь, принимает судно без драконьей головы за корабль своего противника, он восклицает: «Трусит Олав сын Трюггви: не смеет плыть с драконьей головой на носу корабля!» («Сага об Олаве сыне Трюггви»). Между тем, приближаясь к своей земле, скандинавы по обычаю снимают ее со штевня. В «Книге о заселении страны» этот обычай объясняется следующим образом: «Существовал языческий закон, согласно которому корабли поселенцев должны были быть без носовых фигур. Если же на корабле была такая фигура, то ее следовало убрать до приближения к острову. Нельзя было подплывать к острову, если на корме корабля красовалось изображение с оскаленными зубами, поскольку духи острова могли испугаться подобного зрелища».

На славянской земле варяги чувствуют себя как на чужой территории, поэтому оставляют на штевне драконью голову, которая способна, по словам фландрийского монаха, извергать из ноздрей огонь, как способен извергать огонь пламенный рог, упоминаемый в «Слове о полку Игореве». Огонь, как и страшная драконья голова, также служит прекрасным магическим средством для отпугивания злых духов. Правда, былинный змей почти не применяет это волшебное огнеметное оружие. Порою он только грозится «огнем спалить» славянского богатыря. Зато конь под Змеем Тугариным выглядит устрашающе всегда:

Конь под ним как лютой зверь,

Из хайлища пламень пышет,

Из ушей дым столбом стоит.

«Алеша Попович»

В «Младшей Эдде», этом своеобразном учебнике скальдической поэзии, перечисляются красивые метафоры норманнского корабля: «Зовут его конем или зверем, или лыжами морского конунга, моря, корабельных снастей либо ветра». Для викинга корабль является таким же живым существом, таким же боевым товарищем, как и верный конь. Он поэтически именует его «морским конем» или «конем корабельных сараев», «скакуном тропы чайки» или «конем мачты». Таинственная, мистическая связь, устанавливаемая между конем и кораблем, позволяет странствующему герою ощутить себя настоящим всадником — настоящим властителем стихии земли, стихии моря и, как следствие, стихии неба. В скандинавских сагах встречаются описания, исполненные поистине королевского достоинства и торжества: «Олав конунг стоял высоко на корме Змея. Он возвышался над всеми. У него был позолоченный щит и обитый золотом шлем. Его было легко отличить от других людей. Поверх кольчуги у него был короткий красный плащ» («Сага об Олаве сыне Трюггви»). Пожалуй, это самое романтическое изображение былинного змея — Змея Тугарина, Змея Горыныча.

VI

Эпическая песнь точно обозначает место временного пребывания былинного змея на Русской земле: пещеры глубокие, у Туги горы, близ Пучай-реки. Сюда отнюдь не стремится славянский богатырь Алеша Попович, когда вместе со слугою Екимшею, приклонясь к могильному камню, выбирает путь:

Приклоняются они да ко камушку:

«Мы поедем мы, слуга, да мы Тугарину».

— Нам Тугарину яхать не выяхать:

У Тугарина девки заманчивыя;

Нам за девьими гузнами залежатися.

«Мы поедем мы, слуга, на Вуяндину».

— На Вуяндину яхать не выяхять:

На Вуяндиной девки заманчивыя,

Нам за девьими гузнами залежатися

Мы поедем, Олешенька млад,

Мы поедем ко солнышку Владимиру.

«Алеша Попович и Тугарин»

Существует точка зрения, что упоминание здесь о дорогах к Тугарину и на Вуяндину является как бы случайным, произвольным, бессмысленным, и объясняется «забывчивостью исполнителя былины» (Смирнов, Смолицкий). Думается, что ничего не забывает народный сказитель: эти три дороги означают на деле три пути к одному священному началу, к одному священному месту — древним горам киевским, где с оного времени утверждается сакральная «середина земли», располагается княжеский престол и находится «точка соединения Неба, Земли и Подземного царства» (Элиаде). Соответственно в былине каждый персонаж предстательствует от того или другого мира: Змей Тугарин олицетворяет собой подземную, Вуяндин (искаженное имя Одина или Водана) — небесную, а Владимир Красное Солнышко — земную варяжскую власть. Иными словами, Алеша Попович между бытием и инобытием, между жизнью и смертью выбирает жизнь: его не привлекают «заманчивые девки» смерти — валькирии, за гузнами которых можно залежаться навеки и никогда «не выяхать». Ему куда ближе Владимир Красное Солнышко, предки которого поселяются на горах киевских, близ Пучай-реки, еще во время оно — время мифического календаря.

Уже давно толкователи связывают Пучай-реку с небольшой рекой Почайной, впадающей в Днепр и образующей залив, удобный для судоходной пристани. Сюда причаливают боевые варяжские корабли, что украшены позолоченными драконьими головами, способными извергать огонь, и двенадцатилетний Добрыня Никитич, отправляясь купаться на Пучай-реку, напрасно не внимает материнским предостережениям: его встреча с огненным змеем неизбежна.

Былинная Пучай-река предстает перед нами как огненная река, из первой струи которой «огонь сечет», из второй — «искра сыплется», а из третьей — «дым столбом валит». В кипящих струях Пучай-реки действительно отражаются отблески иного потока, известного по скандинавским мифам. Священные воды этого источника закипают, когда громовник Тор переходит его, потому он и прозывается Кипящим Котлом. В «Видении Гюльви» говорится, что «нет числа змеям, что живут в потоке Кипящий Котел».

Название Пучай-реки объясняется современными исследователями тем, что «вода в ней пучится от кипения» (Фроянов, Юдин). Между тем, есть и другие вариации названия — Почай или Опочай-река, производные от глаголов «почать» и «опочить», ибо старое умирает, а новое зарождается именно здесь, в Почайне — своеобразном Кипящем Котле, куда Владимир Красное Солнышко сбрасывает среброглавый идол громовника Перуна и откуда выходят крещеными первые православные христиане. В конце концов, купание в кипящем котле волшебной русской сказки также способствует омоложению и преображению доброго молодца.

А сам змей обитает на Туги горах, горах печали, горах горя, оттого и прозывается Змеем Тугариным или Горынычем. Здесь располагается военный лагерь варягов, упоминаемый византийским императором Константином Багрянородным как «крепость Самватас». В «Саге об йомсвикингах» говорится, что в таком лагере царит суровая дисциплина: каждому воину вменяется в обязанность делиться добытой в бою добычей, мстить за погибших собратьев, а также не отлучаться куда-либо на срок, превышающий три дня. Здесь нет женщин, что мотивируется «суеверным страхом перед тем, как бы, по принципам симпатической магии, тесный контакт с женщинами не заразил воинов женской слабостью и трусостью» (Фрэзер).

В Ютландии, откуда родом скандинавский конунг Рюрик и «вся русь», обнаруживаются остатки подобных лагерей — Аггерсборг и Фюркат. Они представляют собою совершенно правильную окружность из огромного земляного вала со рвом: «эта окружность пересекается крест-накрест прямыми линиями с севера на юг и с запада на восток, вдоль которых внутри лагеря идут мощеные деревом дорожки. Ворота, расположенные в валах, обращены таким образом на четыре стороны света» (Гуревич). Длинные деревянные дома, где живут воины, располагаются квадратом вдоль дорожек, подобно нынешним армейским казармам. Сооружение этих королевских лагерей относится ко времени конунга Харальда Синезубого (Х век от Р. Х.), однако издавна в Европе огромными земляными валами, наподобие Даневирке, огораживаются не только города, но и страны (Дания).

Народное предание накрепко связывает змея с приднепровскими «Змиевыми валами», которые будто бы образуются от того, что могучие кузнецы Демьян и Кузьма запрягают змея в плуг и пропахивают на нем большую борозду (Антонович). А другой сказочный герой Федор Бурмаков, подойдя к воротам города, что опоясан охраняющим змеем, заклинает: «Змей, раздвинься!» И тот, вынув из гортани хвост, пропускает путника (Онучков).

Варяжский военный лагерь у Пучай-реки, «на семи верстах» от Киева, подробно описывается в былине о Чуриле Пленковиче:

Да около двора все булатный тын,

Да вереиты были все точеные,

Воротика-ты все были стекольчатые,

Подворотинки — да дорог рыбий зуб.

Да на том дворе-де на Чуриловом

Да стояло теремов до семи, до десяти.

«Чурило Пленкович и князь Владимир»

Внимание былинного певца привлекает и крепкая ограда («булатный тын»), и многочисленные ворота, и ряды теремов варяжского поселения. Когда Владимир Красное Солнышко прибывает сюда с дружиною, то его пропускают через «вольящетые» ворота, бояр — через хрустальные, а простых людей — через оловянные. Кстати, в Валгалле (круглом зале), где верховный ас Один пиршествует с погибшими викингами, также насчитывается множество входов: «Пять сотен дверей и сорок еще в Валгалле» («Речи Гримнира»). О том, что двор Чурилы Пленковича не обычное деревенское поселение, а военное становище, свидетельствует и ограда, которая к тому же усажена «жемчужными маковками» — богатырскими головами. По древнескандинавским поверьям, черепа побежденных врагов, выставленные напоказ, устрашают и защищают двор от постороннего вторжения.

Как и полагается, в варяжском военном лагере нет женщин: здесь обитают старый «гость» Пленко и его сын Чурило Пленкович с «хороброю дружиной», каковую составляют сверстники — «все молодцы одноличные». Молоденький Чурило воспитывается отцом как настоящий викинг: подобно Вещему Олегу, день-деньской удачно занимается охотой, рыболовством, птицеловством, а также совершенствуется в скачках и владении боевым оружием. Он стремится достичь такого физического совершенства северного воина, о котором слагают саги, как о бесстрашном Гуннаре из Хлидаренди: «Это был человек рослый, сильный и очень искусный в бою. Он рубил мечом обеими руками и в то же время метал копья, если хотел. Он так быстро взмахивал мечом, что казалось, будто в воздухе три меча. Не было равных ему в стрельбе из лука, он всегда попадал без промаха в цель. Он мог подпрыгнуть в полном вооружении больше чем на высоту своего роста и прыгал назад не хуже, чем вперед. Он плавал как тюлень. Не было игры, в которой кто-либо мог состязаться с ним» («Сага о Ньяле»).

Чурило Пленкович также показует образцы боевого варяжского мастерства: потешаясь, с легкостью перемахивает с коня на коня, перескакивает с седла на седло, подбрасывая вверх копье. Он даже бьется с богатырем Дюком Степановичем об заклад, что перепрыгнет через Пучай-реку, как это делает северный воин Скарпхедин, который без труда перемахивает через незамерзшую реку Маркарфльот шириной в двенадцать аршин (8,5 м).

Представления о необычайных способностях викингов и поныне сохраняются в народных легендах: олонецкие сказители трактуют композицию Медного всадника Фальконе как попытку Петра Великого перепрыгнуть через Неву: «Если я перескочу на коне через реку, то весь мир будет мой!». Хвастливому Чуриле такой богатырский прыжок еще не по силам, и Дюк Степанович поступает с ним как с последним сорванцом:

Да и брал с Чурила он велик заклад,

Велик заклад, да он пятьсот рублей,

И стал под жопу-ту попинывать:

«Да ай ты, Чурило сухоногое,

Сухоногое Чурило, грабоногое!

Баси ты, Чурило, перед бабами,

Перед бабами да перед девками,

А с нами, с молодцами, ты и в кон нейди».

«Дюк Степанович и Чурила Пленкович»

Дюк Степанович не случайно отправляет молоденького желтокудрого Чурило (его отчество порою обыгрывается как Цыпленкович) «к бабам». Этот нимфет действительно обладает волшебной «поднебесной красотой», которая привораживает женщин: на него «молодушки глядят, так окольницы звенят, а старые старушки костыли грызут». Его богатый изысканный наряд содержит эротические мотивы:

В пуговки воплетено по доброму по молодцу,

В петельки воплетено по красной по девушке,

Как застегнутся, так обоймутся,

А расстегнутся, и поцелуются.

«Дюк Степанович и Чурила Пленкович»

Щеголь Чурила знает о своей красоте: как подросток, он одевается ярко, вызывающе, модно. Он и озорничает чисто по-мальчишески — в соседских огородах выдергивает лук-чеснок, выламывает белую капусту, увечит старых старушек, позорит красных девушек, о чем и жалуются киевские мужички Владимиру Красное Солнышко. Нет ничего удивительного, что тот знать не знает о Чуриле и его «дружине», представляющей какую-то мальчишескую ватагу. И только настойчивые требования мужичков понуждают его отправиться на Пучай-реку ко двору старого «гостя» Пленко — поговорить о расшалившемся сыне.

Благодаря варягам, слово «гость» имеет в русском языке двойной смысл: оно означает либо купца, либо пришельца, явившегося с добрыми или недобрыми намерениями. С давних пор варяги предстают перед нами как двуликие янусы: они то совершают разбойные нападения на прибрежные города, то торгуют с ними. В «Саге об Эгиле» рассказывается, как братья снарядили большой боевой корабль, «приплыли в Курляндию, пристали к берегу и договорились с жителями полмесяца сохранять мир и торговать. Когда этот срок истек, они стали совершать набеги, высаживаясь в разных местах».

Разбой и торговля — взаимозаменяемые функции варягов: Вещий Олег хитростью захватывает Киев, объявив себя мирным купцом и скрыв под одеждой оружие. Схожим образом поступает и Харальд Хардрада во время средиземноморского похода. Обретенное добро он отправляет в Киев, а, возвратившись, получает его от Ярослава Мудрого полностью: «Ярицлейв принял его отменно хорошо. Он провел там зиму и получил в свое распоряжение все то золото, которое прежде посылал туда из Миклагарда (Царьграда), и самые разные драгоценности» («Сага о Харальде Хардрада»).

Варяжский лагерь на берегу Почайны является, таким образом, не только военным становищем: здесь пришвартовываются боевые и торговые суда викингов, здесь выгружаются сундуки с несметными сокровищами — золотыми украшениями, серебряной утварью и прочими дорогими узорочьями. Это — та самая «середина земли», куда, по выражению киевского князя Святослава, «стекаются все блага», где сосредотачиваются ценности. И старому «гостю» Пленко не составляет никакого труда тут же заплатить Владимиру Красное Солнышко соответствующую «виру» за проступки своего сына:

Берет золоты ключи,

Пошел во подвалы глубокие,

Взял золоту казну,

Сорок сороков черных соболей,

Другую сорок печерских лисиц,

И брал же камку белохрущету,

А цена камке сто тысячи,

Принес он ко князю Владимиру,

Клал перед ним на убранной стол.

«Чурила Пленкович»

«Саги часто упоминают, — пишет шведский ученый Андерс Стриннгольм, — об особенном земляном доме, скрытном подземном жилье (Jard-Hus), прилегавшем потаенными ходами с одной стороны к главному дому, с другой — к ближнему лесу или реке. В этом подземном жилье прятали драгоценности, спасались и сами в случае нужды или укрывали своих друзей. Вероятно, оно было то самое, тот Jord-Skemma, куда Эйрик Бьодаскалли в Норвегии привел свою дочь, Астрид, мать Олава Трюггвасона, когда она, убегая от королевы Гуннхильд, в вечернюю пору пришла тайком на королевский двор» («Походы викингов»).

Это «скрытное подземное жилье» Эйрика Бьодаскалли, эти «подвалы глубокие» старого Пленко удивительным образом напоминают знаменитые «змеиные норы» или «пещеры белокаменные» на Туги горах, где обитает Змей Тугарин или Змей Горыныч. Они так же запираются на крепкие засовы, как и чуриловские подвалы, и Добрыне Никитичу, у которого нет «золотых ключей», стоит немалых усилий проникнуть внутрь:

Приходил он ко норам да ко змеиным,

Там затворами затворено-то медными,

Да подпорами-то подперто железными,

Так нельзя войти во норы во змеиные.

То молоденький Добрынюшка Микитинец

А подпоры он железные откидывал,

Да й затворы-то он медные отдвигивал,

Он прошел во норы во змеиные.

«Добрыня и змей»

Здесь, в пещерах белокаменных Змея Горыныча, молоденький Добрыня Никитич находит не только «свою любимую тетушку» — похищенную славянскую красавицу, но и обнаруживает «много злата-серебра». Для варягов это «злато-серебро» играет особенную, сакральную роль, ибо означает власть, означает могущество, означает удачную судьбу — знак божественного расположения. Знаменательно, что царская династия Рюриковичей, согласно черногорскому преданию, имеет змеиное происхождение. Ради сокровищ варяги отправляются в дальние походы, сражаются и гибнут, но тяга к богатству остается неодолимой. Причем захваченные в битвах драгоценности они прячут где-нибудь под землей, поскольку, согласно заветам верховного аса Одина, в потустороннем мире каждый воин будет «пользоваться тем, что он сам закопал в землю» («Сага об Инглингах»).

В народных преданиях, легендах, сказаниях змей неразрывно сочетается с таинственным золотом. С обнаженным мечом в руке он охраняет зарытый в пещере клад и никто не смеет его отрыть, потому что клад заклят на пятьсот лет и должен достаться какому-нибудь пьянице (Даль). Или: летающий огненный змей таскает своей зазнобе в дом разные сокровища и для того, чтобы уничтожить его, следует перекреститься и промолвить: «аминь, аминь, рассыпься».

Ближние и дальние пещеры, вырытые когда-то варягами в горах киевских, существуют и поныне: теперь над ними возносится Киево-Печерская лавра, где православные христиане служат благодарственные молебны и поклоняются мощам святых Василия и Феодора, убитых князем Мстиславом Свято-полковичем за отказ выдать варяжское золото, якобы найденное ими под землей.

Итак, былинный змей, Змей Тугарин, Змей Горыныч есть синкретический образ смелого, мужественного варяга — сильной харизматической личности, устремленной к власти и богатству, жадной и щедрой, жестокой и любвеобильной, преданной и предающей одновременно. Прекрасно вооруженный, с огненной крылаткой на плечах, он прилетает на боевом коне или приплывает на великолепном корабле, каковой еще извергает из драконьей пасти огонь, строит необычный военный лагерь с многочисленными воротами и роет пещеры, где хранит свои сокровища. Эти черты, гармонически сочетающиеся друг с другом, кажутся непривычными для славянина, отчего резче запоминаются и чаще используются для сотворения неповторимого волшебного облика северного воина в русских эпических песнях.

VII

В северных сагах рассказывается о бесконечных пирах, где пирующие состязаются друг с другом в винопитии и словопрении, где похвальба перемежается с хулою, где разгоряченные собеседники хвастаются своими деяниями и поносят деяния других. «Сага о сыновьях Магнуса Голоногого» содержит превосходный образчик такой перебранки, которая едва не заканчивается поножовщиной:

«Вечером, когда люди начали пить пиво, то оказалось, что оно плохое, и люди молчали. Тогда Эйстейн конунг сказал:

— Что-то молчат люди. А ведь за пивом принято веселиться. Самое лучшее будет, брат Сигурд, если мы с тобой затеем какую-нибудь потеху.

Сигурд конунг отвечает довольно сухо:

— Говори, сколько хочешь, но оставь меня в покое.

Тогда Эйстейн конунг сказал:

— За пивом часто бывало в обычае, что люди выбирали себе кого-нибудь для сравнения с ним. Пусть и тут будет так.

Сигурд конунг промолчал.

— Я вижу, — говорит Эйстейн, — что начинать потеху придется мне. Я выбираю, брат, тебя для сравнения со мной. Я делаю это потому, что у нас с тобой одинаковое звание и одинаковые владения, и как по происхождению, так и по воспитанию между нами нет различия.

Сигурд конунг отвечает:

— А помнишь ли ты, что я мог переломить тебе хребет, если бы захотел, хотя ты был на год старше меня?

Эйстейн конунг отвечает:

— Я помню хорошо, что ты не мог играть ни в какую игру, которая требовала ловкости…

Сигурд конунг говорит:

— Для правителя страны, для того, кто должен повелевать другими, важно, чтобы он выделялся, был сильнее, владел оружием лучше, чем другие, и чтобы его легко можно было увидеть и узнать, когда собралось много людей.

Эйстейн конунг говорит:

— Красота тоже преимущество в муже. Его тогда легко узнать в толпе. Красота лучшее украшение правителя. Я и законы знаю гораздо лучше, чем ты, и если нам приходится держать речь, то я гораздо красноречивее.

Сигурд конунг отвечает:

— Все говорят, что мой поход в заморские страны делает мне честь как правителю. А ты во время этого похода сидел дома, какдочь своего отца.

Эйстейн конунг говорит:

— Ну вот, ты теперь тронул самое больное место. Я бы не начинал этой перебранки, если бы умел тебе ответить. Больше похоже на то, что я снарядил тебя в поход, как свою сестру.

После этого они оба замолчали, и оба были в большом гневе».

Как видно, потеха начинается с невинного сравнения в силе и ловкости, но постепенно превращается в откровенное поношение, когда спорщики оскорбляют друг друга, уподобляя один другого женщине. В данном случае у конунгов хватает благоразумия прекратить перепалку, в которой обычно побеждает не истина, а умение фехтовать словом, нанося сопернику обидные удары. Однако в иных обстоятельствах такое оскорбление разрешается только на поединке с помощью копья и меча: словесная перебранка перерастает в перебранку железную.

Сраженье мечами и сраженье словами — таковы как земные забавы, так и забавы небесные. По древнескандинавским представлениям, несусветные перепалки творятся и на том свете: боги вздорят, ругаются, бранятся, будто заправские спорщики. Одна из эддических песней так и называется — «Перебранка Локи». Как-то раз на пир к морскому великану Эгиру является злобный ас Локи, который затевает ссору, последовательно упрекая пирующих богов в трусости, лжи, несправедливости, порочности, кровосмешении. Но самым позорным прегрешением оказывается женоподобие, в котором он обвиняет самого верховного аса Одина:

Локи сказал:

«Ты, Один, молчи!

Ты удачи в боях

не делил справедливо;

не воинам храбрым,

но трусам победу

нередко дарил ты».

Один сказал:

«Коль не воинам храбрым,

но трусам победу

нередко дарил я,

то ты под землей

сидел восемь зим,

доил там коров,

рожал там детей,

ты — муж женовидный».

Локи сказал:

«А ты, я слышал,

на острове Самсей

бил в барабан,

средь людей колдовал,

как делают ведьмы, —

ты — муж женовидный».

Перевод А. Корсуна

Верховный ас Один потому объявляется здесь женоподобным, что умеет колдовать, а колдовство считается женским занятием. «Один владел и тем искусством, которое всего могущественнее, — говорится в „Саге об Инглингах“. — Оно называется колдовство. С его помощью он мог узнавать судьбы людей и еще не случившееся, а также причинять людям болезнь, несчастье или смерть, а также отнимать у людей ум или силу и передавать их другим. Мужам считалось зазорным заниматься этим колдовством, так что ему обучались жрицы».

В свою очередь злобный ас Локи также называется женоподобным, поскольку делает такую женскую работу как дойка коров, а также исполняет такую исключительно женскую обязанность, как рождение детей. Это означает, что он обвиняется не столько в женоподобии, сколько в мужеложстве (пассивном гомосексуализме).

Впрочем, подобные поношения то и дело звучат в устах эддических героев. «Первая песнь о Хельги убийце Хундинга» повествует, как перед смертельной схваткой богатыри устраивают словесную перебранку: Синфьетли оскорбляет своего врага, обзывая его сначала колдуньей, а потом женою Грани, то есть кобылою:

Колдуньей ты был

на острове Варинсей,

как злобная баба,

ложь ты выдумывал;

оворил, что не хочешь

мужей в кольчугах,

что один лишь тебе

Синфьетли нужен!..

Был ты на Бравеллир

Грани женою,

взнузданным был ты,

к бегу готовым,

я на тебе,

усталом и тощем,

немало скакал

по горным склонам!

Перевод А. Корсуна

Эта картинка, изображающая определенную эротическую позу «всадника», свидетельствует, что физическое надругательство над побежденным имеет глубокий мистический смысл. Оно знаменует окончательное и безоговорочное торжество победителя, после которого обесчещенный враг уже никогда не сможет восстать против него, ибо утрачивает моральное право быть мужчиной, быть воином. Поверженный на веки вечные лишается какой-либо поддержки со стороны своих товарищей: он нравственно уничтожен, а значит, уничтожен полностью.

В северных сагах не раз встречаются хулительные скальдические стихи (ниды), где противник подвергается недоброй ругани и зачастую обвиняется в совершенном над ним глумлении. Тормод Скальд Черных Бровей хвастается, что-совершил сексуальное насилие над покоренными гренландцами, на задах которых выжег пожизненное «непристойное тавро»:

Я тавро срамное

Выжегши сутяжным

Сукодеям брани

Шуганул гренландцев;

Ой ли боебоги

Бурь мечей залечат

Кольца на закорках

Мыса, аль солгал я.

Перевод Ф. Успенского

Даже неприглядная смерть становится поводом к ниду: утопленный в море недруг неожиданно всплывает с голым задом, что позволяет облыжно обвинить его в мужеложстве и создать позорную посмертную славу:

Я еще плескался,

вдруг всплывает гузно, —

дылда сдох постыдно —

лишь очко зияло.

Перевод Ф. Успенского

Словесная хула обладает черным магическим воздействием, и клеветник во что бы то ни стало должен понести заслуженную кару, ибо хула позорит не только оскорбленного, но и весь его род. Простить обидчика означает согласиться с возведенной напраслиной, навсегда покинуть людей и стать изгоем. Когда Биргир, наместник датского конунга Харальда Синезубого, захватывает груз разбившегося исландского корабля, в Исландии принимается закон: «о конунге датчан нужно сложить по хулительной висе с каждого жителя страны» («Сага об Олаве сыне Трюггви»). Одна такая виса обвиняет Биргира и Харальда в мужеложстве:

Харальд сел на судно,

Став конем хвостатым.

Ворог ярый вендов

Воском там истаял.

А под ним был Биргир

В обличье кобылицы.

Свидели воистину

Вои таковое.

Перевод С. Петрова

В ответ датский конунг приказывает немедленно снарядить военную экспедицию к берегам Исландии: нельзя простить исландцам поношение. Вперед он высылает колдуна, принявшего обличье кита. Его встречает легендарный герой Броддхельги, который преображается в огромного дракона (возглавляет боевой корабль викингов) и выплывает из Оружейного Фьорда, чтобы сразиться с колдуном. Тот уплывает прочь и пытается пристать к другому берегу, но всюду сталкивается с духами — покровителями страны в образе то громадной птицы, то исполинского быка, то великана с железной палицей в руке. «А это были, — сообщается в „Саге об Олаве сыне Трюггви“, — Броддхельги в Оружейном Фьорде, Эйольв сын Вальгерд в Островном Фьорде, Торд Ревун в Широком Фьорде и Тородд Годи в Эльвусе». Колдун возвращается к датскому конунгу ни с чем, а духи, защитившие страну (дракон, птица, бык и великан), прославляются и изображаются на древнем гербе Исландии.

Этот случай, когда поношение осталось безнаказанным, является редчайшим, исключительным, феноменальным. Обычно хула становится причиной смертельного раздора и гибели людей. В «Саге о Ньяле» рассказывается, как начинается такая ссора:

«Флоси сказал:

— Что же, никто не знает, чья это одежда, или вы не смеете сказать мне об этом?

Скарпхедин сказал:

— Как ты думаешь, кто это положил?

Флоси сказал:

— Если ты так хочешь знать, то я отвечу тебе, что, по-моему, это положил твой отец, безбородый старик, потому что многие, когда глядят на него, не знают, мужчина он или женщина.

Скарпхедин сказал:

— Подло поносить старика, которого еще никогда не оскорблял честный человек. Вам должно быть известно, что он мужчина, потому что прижил со своей женой сыновей. И мало наших родичей похоронено у нашего двора, за кого бы мы не получили виру или не отомстили.

И Скарпхедин взял в руки шелковое одеяние, и бросил Флоси голубые штаны, и сказал, что они ему нужнее. Флоси спросил:

— Почему они мне нужнее?

Скарпхедин сказал:

— Потому что, как говорят, ты жена великана с горы Свинафелль, и каждую девятую ночь он приходит к тебе как к жене».

Как представляется, голубой цвет и в те стародавние времена имел второе (содомское) значение, но Флоси, чувствуя двусмысленность брошенной фразы, требует однозначного толкования. Получив ответ, он клянется жестоко отомстить за возведенную напраслину: «мы не уедем оттуда, пока никого из них не останется в живых». Приговор исполняется: отец и мать Скарпхедина сжигаются в своем доме заживо.

Согласно древнескандинавским «Законам Гулатинга», «есть три выражения, признаваемые словесной хулой, за которую должна быть выплачена полная вира. Первое, если человек говорит о другом, что он родил ребенка». Второе: «если говорит, что он становится женщиной каждую девятую ночь». И, наконец, третье: «если человек сравнивает другого с кобылой, или называет его сукой, или сравнивает его с самкой любого вида животного». Подобные поношения запрещаются, преследуются и наказываются: виновный либо расплачивается деньгами, либо объявляется на суде вне закона — с этого часа он считается оборотнем (волком) и либо изгоняется из страны, либо уничтожается: «конунг Эйрик объявил Эгиля вне закона, и всякий человек в Норвегии имел право убить его» («Сага об Эгиле»).

Человек подвергается осуждению и остракизму не только за клевету, но и за другие злостные деяния. Когда скальд Эгиль Скаллагримссон зарубает трех дружинников, конунг Эйрик Кровавая Секира говорит его заступнику: «Пусть Эгиль не живет больше в моем государстве, если я даже пойду на мировую с ним. Только ради тебя, Торир, я возьму виру за убитых Эгилем» («Сага об Эгиле»). Непогребение мертвеца расценивается как надругательство над ним и также преследуется и наказывается. «Следующей весной после убийства, — рассказывается в „Саге о сыновьях Дроплауг“, — Хельги сын Асбьерна выехал во Фьорд Городища возбудить тяжбу и не нашел тела Бьерна. После этого Хельги сын Асбьерна вызвал Хельги сына Дроплауг за то, что тот растерзал мертвеца, сбросил его в море и не прикрыл землей. Хельги вынес тяжбу на тинг и потребовал объявления вне закона».

Примечательно, что в русской народной сказке персонажи стремятся соблюдать неписаные «Законы Гулатинга»: Водяной царь прогоняет из своего царства убийцу сыновей, очевидно объявив его вне закона («Иван-царевич и Марфа-царевна»), а храбрый Фролка, отрубив голову очередному змию, поспешно кладет ее под камень, а туловище засыпает землей («Фролка-сидень»). Впрочем, иногда герой, тот же Иван-царевич, поступает наоборот и сбрасывает убитого змия в воду. Но в любом случае русская народная сказка сосредоточивает внимание на дальнейшей участи мертвого тела, как будто ей ведомы древнескандинавские правила.

Однако объявление вне закона и выдворение из страны является не лучшим судебным решением. «Это ведь редко кончается добром, — справедливо полагает мудрый судья Снорри Годи из „Саги о Ньяле“. — Из-за этого возникают раздоры и люди убивают друг друга. Пусть лучше они уплатят такую большую виру, чтобы не было никого в нашей стране, за кого было бы заплачено дороже». С ним соглашаются все одиннадцать судей, и со Скалы закона провозглашается: «По делу, которое мы решали, мы пришли к единодушному решению и положили шесть сотен серебра. Мы, судьи, хотим внести половину, и все сполна должно быть выплачено здесь, на тинге. Я обращаюсь с просьбой ко всем: пусть всякий даст сколько-нибудь ради Бога». В саге подробно описывается, как люди собирают деньги вскладчину, возмещая потерпевшей стороне тяжелый моральный ущерб за убийство сородича.

Но в некоторых случаях настоящий мужчина, как правило, не дожидается правового решения суда, который к тому же долго тянется и не всегда удовлетворяет истца, а вызывает обидчика на единоборство и расправляется с ним. Как говорится в «Саге об Эгиле», это было «законным и обычным в прежние времена. Каждый имел тогда право вызвать другого на поединок, будь то ответчик или истец». Тормод Скальд Черных Бровей объясняет святому конунгу Олаву, почему он убил без всякого суда столько людей: «Мне не понравилось, что они сравнили меня с кобылой, ибо они уподобили меня кобыле и говорили, будто у меня с людьми так, как у нее с жеребцом» («Сага о названных братьях»).

Защита мужской чести, мужского достоинства является для древнего скандинава священной обязанностью: «Если кто-нибудь нанесет другому бесчестие бранным словом и скажет: „Ты не мужчина, и сердце у тебя в груди не мужское“, а другой ответит: „Я мужчина такой же, как и ты“, — тогда они должны сражаться в таком месте, где сходятся три дороги». Поединок случается на разных условиях: соперники дерутся либо до первой крови, либо до смерти. «Было условлено — сообщается в „Саге о Гуннлауге Змеином Языке“, — что тремя марками серебра должен откупиться тот, кто будет ранен. Хравн должен был первым нанести удар, потому что он был вызван на поединок. Он ударил по щиту Гуннлауга сверху, и меч его тотчас же сломался пополам ниже рукоятки, потому что удар был нанесен с большой силой. Однако острие меча отскочило от щита, попало в щеку Гуннлауга и слегка ранило его. Тогда подбежали и встали между ними их родичи и многие другие люди».

Впрочем, вчерашние лютые враги, сражавшиеся друг с другом насмерть, могут неожиданно помириться и стать названными братьями. Так поступают на земле, так поступают и на небесах, в Валгалле, куда попадают погибшие в битвах храбрые викинги — эйнхерии. Эйнхерии допьяна пьют «медвяные питья», досыта едят мяса дикого вепря, но главное — до смерти бьются на поединках:

Эйнхерии все

рубятся вечно

в чертоге у Одина;

в схватки вступают,

а кончив сраженье,

мирно пируют.

Перевод А. Корсуна

VIII

В русских былинах, подобно северным сагам, также рассказывается о бесконечных пирах, где разгоряченные богатыри бахвалятся своей храбростью и поносят трусливость врагов. Однако уже распределение мест на почестном пиру киевского князя заставляет нас думать не только о сходствах, но и различиях между варягорусами и славянами. В скандинавском, как и славянском мировосприятии это распределение мест имеет огромное иерархическое значение, поскольку отражает общественный статус каждого сидящего за пиршественным столом.

Центральное место, на котором восседает конунг, есть место первое, возвышенное, сакральное. Оно находится на южной, солнечной стороне, где дневное светило стоит в зените и проявляет всю свою мощь. Посему это место принадлежит тому, кто отмечен божественным знаком, кто обладает всею полнотою власти. Очевидно, что второе имя киевского князя Владимира — Красное Солнышко, составленное по скандинавскому образцу (Эйрик Кровавая Секира или Харальд Золотая Борода), отражает это солярное местоположение князя, сочетаясь к тому же с древним славянским обычаем сравнивать отца, главного кормильца семьи, с «красным солнышком»:

Всхоже красно мое солнышко,

Ты родимый сударь батюшка,

Свет Василий сударь Иванович!

Рядом с конунгом располагаются его близкие родичи и почетные гости, а напротив усаживаются те, на кого особенно распространяется его сияющая благодать — самые верные дружинники, самые любимые скальды, поющие славу своему благодетелю. «Как только конунг увидел, что в палату вошел Эгиль, — рассказывается в „Саге об Эгиле“, — он велел освободить для него и его людей скамьи напротив. Он сказал, что Эгиль должен сидеть там, на втором почетном сиденье».

Жена конунга не сидит рядом с мужем: она вместе с другими женщинами занимает лавку на западной стороне — той стороне, куда солнце закатывается, ложится на ночь. Это раздельное сидение князя и княгини кажется странным богатырю Алеше Поповичу: давний славянский обычай совместного сидения за одним столом мужа и жены символизирует согласие и любовь, а запрет на еду вместе свидетельствует о разрыве, разъединении супружеского союза. Алеша Попович видит, что по правую руку Владимира Красное Солнышко усаживается не милая жена киевского князя, но ненавистный Змей Горыныч, и с ехидцею спрашивает:

Ты гой еси, Владимир стольнокиевской!

Али ты с княгиней не в любе живешь?

Промежу вами чудо сидит поганое…

«Олеша Попович, Еким паробок и Тугарин»

Неизвестный гость, каким является на почестной пир Алеша Попович со слугою, по традиции должен быть опрошен об имени-отчестве, дабы установить его иерархическое положение и тем самым определить соответствующее место за столом. Поэтому Владимир Красное Солнышко сначала спрашивает неведомых добрых молодцев:

Гой вы еси, добры молодцы!

Скажитеся, как вас по именю зовут,

А по именю вам мочно место дать,

По изотчеству можно пожаловати.

«Алеша Попович»

Древняя скандинавская традиция полагает необходимым наличие отчества для каждого свободного человека, ибо оно свидетельствует о статусе отца — его самостоятельности, его знатности, его могущественности. Патроним содержит значимую информацию о роде человека, и потому становится обязательным, непреложным дополнением к личному имени. Варягорусы привносят эту «отечественную» традицию на славянскую землю, и она начинает здесь укореняться со времен князя Игоря Старого, что удостоверяется летописным текстом: «Мы — от рода русского послы и купцы, Ивор, посол Игоря; великого князя русского, и общие послы: Вуефаст от Святослава, сына Игоря.» («Повесть временных лет»).

В такой же круг русского застолья попадает и славянский богатырь Алеша, отчество которого присутствующие знают «понаслышке» и признают родовитым: «по отчеству садися в большое место, в передний уголок». Однако между Владимиром Красное Солнышко и богатырским паробком (слугою) происходит примечательный разговор, который определяет иное положение Алеши Поповича, не соответствующее скандинавским представлениям:

«Милости просим, люди добрые,

Люди добрые, храбрые воины!

Садитесь вы в куть по лавице».

— То-де место не по рядине.

«Второе место — в дубову скамью».

— То-де место нам не по вотчине.

«Третье место — куда хочете».

— Неси-ко ты, Алешенька Попович млад,

То ковришко волокитное…

Стели-ко его за пещной столб!

«Алеша Попович и Еким Иванович»

Алеша Попович не случайно выбирает печь как самое достойное для себя место. В славянском мировосприятии печь является центром мира, серединой дома, точкою отмера, откуда надо «танцевать» — начинать всякое слово и всякое дело. В народных пословицах и загадках идея печи заключает в себе как философию бесконечного вселенского пространства с его небом, звездами, солнцем («Полна печь перепечей, середи печи каравай»), так и философию вечного кругового времени («В печурке три чурки, три гуся, три утки, три тетерева»). Печь определяется как некий домашний каменный алтарь, где творятся духовные откровения, совершаются мистические таинства, произносятся волшебные кощуны, обращенные к божественным небесным объектам и одухотворенным объектам земным, к тому же глиняному горшку, который неопалим, нетленен, бессмертен посреди жаркого печного пламени: «Свет Кощей, господин Кощей: сто людей кормил, гулять ходил». Здесь говорятся заговоры на любовь и на кровь, здесь поются печальные песни и песни веселые. Короче говоря, в славянском мировосприятии печь есть первое, возвышенное, сакральное место, принадлежащее власти духовной — волхвам, колдунам, скоморохам. В силу этого оно определяется как другое центральное место на княжеском пиру, которое на равных противостоит власти мирской и вдобавок иноземной, русской. Поэтому киевский князь легко соглашается на полярное местоположение славянского богатыря:

«Скажи, где есть наше место скоморошское?»

С сердцем говорит Владимир стольнокиевской:

— Что ваше место скоморошское

На той на печке на муравленой,

На муравленой печке на запечке.

«Добрыня в отъезде»

На запечке, за печным столбом, живет домовой — дедушка, хозяин, род, являющийся малым сродником того великого Рода — главного славянского божества, которому славяне «начали трапезу ставити преже Перуна» и который, «седя на воздусе, мечетъ на землю груды и в том ражаются дети». Род — это творец Вселенной, создатель жизни, бог плодородия, источник того незримого теплого родного света, что проистекает до и без всякого солнца. И печь представляет собою некую малую модель мира, где властвует домовой — меньшой Род. Старинная поговорка про печь так и гласит: «Тепло, как будто сам Бог (Род) живет».

Эпическая песнь сохраняет для нас три отчества былинного богатыря Алеши. В былине «Олеша Попович, Еким паробок и Тугарин» он называется сыном попа Левонтия Ростовского, и потому кличется Поповичем:

Говорит тут удалой доброй молодец:

«Меня зовут Олешой нынь Поповицем,

Попа бы Левонтья сын Ростовского…»

«Олеша Попович, Еким паробок и Тугарин»

В другой раз он именуется Федоровичем («Сходилися попы со дьяконами, нарекли ему имя Алеша Попов, Алеша Попов сын Федорович»). По мнению толкователей, Алеша Попович является сыном «известного святителя Леонтия, которого мощи, почивающие в ростовском Успенском соборе, были открыты при Андрее Боголюбском в 1164 году. Имя Феодора, носимое в некоторых вариантах отцом Алеши, принадлежит другому ростовскому святому, первому епископу Ростова Феодору, которого мощи лежат в том же соборе» (Миллер).

Современные исследователи находят в городе Ростове двух епископов XII века Левонтия и Феодора, каковых попеременно провозглашают как возможных родных батюшек Алеши Поповича, а реальным прообразом самого богатыря объявляют летописного «храбра» XIII столетия Александра Поповича. Как бы то ни было, «поповское» отчество обозначает духовное происхождение былинного героя, который, возмужав, «не задался по духовенству: „Я, — говорит, — пойду воевать“». Однако эпическая песнь называет еще одно отчество нашего змееборца:

Ах ты гой еси, чадо милое,

Чадо милое порожденное,

Порожденное, однокровное,

Свет Алешенька Чудородович!

«Про Алешу Поповича»

Ни в ростовских, ни в рязанских, ни в каких других землях попа или епископа с именем Чудород нет и не может быть, потому что чудород означает чудодей, кудесник, волхв, поклоняющийся Роду, умеющий «по звездам смотрити и строити рожение и житие человеческое» (Иосиф Волоцкий), читающий по астрологическому гороскопу то, что «на роду написано». Как представляется, исконное имя отца нашего богатыря именно Чудород, и только последующая христианизация мифологического сознания примеряет к Алеше иные, созвучные по духу (Попович) и букве (Федорович) духовные отчества (примечательно, что отчество Левонтьевич, как и Григорьевич, былинными певцами почти не употребляется, поскольку не является созвучным).

Сама эпическая песнь содержит красноречивые доказательства того, что Алеша Чудородович или Попович — сын знатного могущественного волхва. Этот славянский богатырь никогда не побеждает своего врага силою в открытом честном бою, но всегда только хитростью-премудростью, как это полагается чудодеям. Чтобы притупить бдительность Змея Тугарина и нанести смертельный удар, он то переодевается каликой перехожим, то нацепляет на ноги «поршни кабан-зверя» (символика Перуна), то обманом заставляет супостата оглянуться назад, то неожиданно выскакивает «из-под гривы лошадиныя». В отличие от других богатырей, Алеша Попович накануне поединка со Змеем Тугариным совершает священнодействие — говорит заговор о дожде, обращаясь к небесному покровителю (Роду), который позднее обретает в былине имя Божие:

Еще Бог ты Бог, да Бог спаситель мой!

Принеси ты тучу грозную,

Еще вымочи да у Тугарина,

Еще вымочи у Тугарина гумажны крылья.

«Алеша Попович и Тугарин»

Но главное, что подтверждает чародейное происхождение Алеши Поповича, является его речь, обращенная к тому или иному объекту повествования. В отличие от прочих богатырей, предпочитающих действовать мечом и щитом, Алеша Попович прежде всего действует словом, каковое изобличает, развенчивает и уничтожает. На почестном пиру, где братья Збородовичи или Бродовичи (от немецкого Bruder — братья) хвастаются девственной красотой своей сестры, Алеша Попович произносит хулительную речь, которая высмеивает и низлагает не девичье целомудрие, а пустое русское бахвальство:

Не чем же вы, братаны, хвастаете,

Не добром вы, братаны, похваляетесь;

Довольно я видал вашу сестрицу,

Свет Настасью Збородовичну,

А бывали и такие часы,

Что у ней и на грудях леживал!

«Братья Збородовичи, Збородовичи»

Подобным образом надсмехается знаменитый скальд Сигхват сын Торда, которого старый домохозяин укоряет в безделье и лентяйстве. В отместку тот уединяется в пещере с молодой домохозяйкой, трудится для своего наслаждения и, наблюдая за домом рогатого укорителя, сочиняет глумливое стихотворение или нид:

Зрю: здесь дым вздымают

Избы рыбогрызов.

Скальд в пещере скальной

В сетях на рассвете.

Ныне мне укора

Нет, слаб-де что баба,

Как познал на зорьке

Злата Бестлу белую.

Перевод С. Петрова

В обоих случаях объектами насмешек становятся отнюдь не красавицы, но те, кто стоит на страже их чести, их достоинства, их добродетели. Поношению подвергаются отрицательные свойства, неприемлемые для настоящего мужчины — пустое хвастовство, глупая прижимистость, жалкая трусость. Женщина служит лишь предлогом для хулы, лишь поводом для брани, как это случается, к примеру, с матерью Торда сына Кольбейна, о которой упоминает витязь Бьерн с Хит-реки в очередном ниде против своего врага:

Рысь звона серег

Вышла на берег,

А там к ней сом,

Да сам с усом.

Съела старуха

Серое брюхо.

Вдоволь в волнах

Дряни в морях.

По грудь шла с грузом,

Нагнувшись, с пузом.

Утробу баба

Трясла, как жаба.

А в брюхе боли

Были все боле.

Рожден малец,

Не ждан подлец!

Молвила мужу:

Многих не хуже!

Как пес, зубаст,

Да спать горазд,

Храбр, что коза,

Кривы глаза.

Перевод С. Петрова

Подобно греческой Елене, женщина становится яблоком раздора между многими мужами: ни дружба, ни побратимство не останавливают тех, кто желает добиться руки красавицы.

IX

Итак, княжеские пиры и воинские поединки — таков изначальный круг былинной тематики. Русские богатыри сидят за пиршественным столом, вдосталь пьют «заморские питья медвяные», приправленного разными травами, вдосталь едят белых лебедей и прочие сахарные яства. Они также увлекаются похвальбою:

Все на пиру да приросхвасталисе:

Хвастает иной да иной тем и сем,

Хвастает иной да отцом-матерью,

Хвастает иной да силой-могутой,

Хвастает иной да золотой казной,

Хвастает дурак да молодой женой.

«Алеша Попович и сестра Петровичей-Збродовичей»

Богатыри то и дело сражаются друг с другом на поединках: Илья Муромец рубится с Добрыней Никитичем, Добрыня Никитич с Дунаем Ивановичем, и всякий, кому не лень, бьется со Змеем Горынычем, за исключением разве что варяга Ильи Муромца (Муромский, Мурманский, Урманский, Норманнский, то есть Русский), поскольку в варяжской дружине, где действует скрепленный кровью закон названого братства, подобные схватки на чужой земле невозможны. Затем богатыри мирятся, побратимствуют, и даже со Змеем Горынычем пишут «великие записи» (пытаются ввести упомянутый варяжский закон):

Не съезжаться бы век по веку в чистом поле,

Нам не делать бы бою драки кроволития промеж собой.

«Добрыня и змей»

Все происходит так, как будто перед нами не княжеская гридница в Киеве, а усадьба норвежского конунга или потусторонняя Валгалла. Но вот Владимир Красное Солнышко зазывает Змея Тугарина на почестной пир. Былинный певец не жалеет красок, рисуя великолепный гротеск. Во-первых, Змей Горыныч опаздывает к обеду, что запрещалось скандинавскими законами и приравнивалось чуть ли не к убийству («Сага об Олаве сыне Трюггви»). Во-вторых, опоздавший Змей бесцеремонно целует и ласкает княгиню, усаживается на самое почетное место, сходу выпивает полведра вина и целиком заглатывает белую лебедь. Подобным образом «искусство» пожирать мясо и пить из штрафного рога демонстрируют громовник Тор и его товарищи во время путешествия на восток, в Страну Великанов: «Считается, что тот горазд пить из этого рога, кто осушит его с одного глотка» («Младшая Эдда»). Завистливый Алеша Попович, сидящий на печке (места на княжеском пиру распределяются согласно званию — «по разуму») и закусывающий «потихоньку-помаленьку», затевает перебранку:

Как что это к нам за невежа пришел?..

У моего батюшки у родимого

Кобыла была она обжорлива,

Она сено ела и на жопу села!

«Змей Тугарин и княгиня Омельфа»

Ни много, ни мало славянский богатырь обвиняет Змея Тугарина в мужеложстве, сравнивая его с кобылой. Змей попадает в безвыходное положение: либо он не замечает хулы и тем самым признает ее справедливой, либо принимает вызов. Змей Тугарин спрашивает: «Что у тебя, князь, за пещным столбом? Что за сверчок пищит?». Ему отвечают: это, мол, малые ребятишки ссорятся — «сами бабки делят». Пир продолжается, но Алеша Попович не унимается и обзывает гостя «коровой». Змей темнеет, как осенняя ночь, и швыряет за печной столб булатный ножик: вызов принят. По «Законам Гулатинга», Алеша Попович обязан заплатить за оскорбление «полную виру», но славянский богатырь гол как сокол, и потому ставит на кон свою жизнь:

Заутра с ним переведаюсь:

Бьюсь я с ним о велик заклад —

Не о сте рублей, не о тысячи,

А бьюсь о своей буйной голове.

«Алеша Попович»

Как известно, в ходе поединка Змей Тугарин погибает, защищая свою честь, свое достоинство до конца. Его смерть представляется символичной: вместе со Змеем исчезает какая-либо возможность установления иных законов бытия — правил рыцарства, правил равностояния «я» и других. Победа Алеши Поповича означает торжество родового начала над личностным, коллективного над индивидуальным. Ее следствие ощущается и поныне как отсутствие уважения к личности.

Откровенное пренебрежение оказывается не только чужеземному Змею Тугарину, но и женщине, за которой тот ухаживает. Эта женщина знатного варяжского происхождения: не случайно ее зовут Омельфа или Амельфа, что является славянизированным антропонимом Amalfrid (Amalfred) германского именослова и «родовым женским именем династии Рюриковичей» (Успенский). Убив на поединке Змея Тугарина, Алеша Попович тем самым грубо вмешивается в отношения другого (не славянского) рода, поэтому опечаленная женщина и говорит незваному заступнику горькие, обидные слова:

Деревенщина ты, засельщина!

Разлучил меня с другом милым

Молодым Змеем Тугаретиным.

«Алеша Попович»

Но, может быть, Алеша Попович прав? Может быть, за Змеем Горынычем действительно водится содомский грех? Может быть, он действительно достоин изгнания, достоин кары, достоин смерти? Старинная былина и здесь ответствует напрямую, без утайки.

X

Эпическая песнь о Добрыне Никитиче начинается с того, что родная матушка уговаривает двенадцатилетнее чадо не топтать в чистом поле детей Змея Тугарина — «змеенышей», не купаться в быстрой Пучай-реке. Молоденький Добрыня, конечно же, нарушает материнский запрет: надев модный головной убор — «шапку земли греческой», он отправляется в путь «со своею дружиною хороброю».

Эта дружина, состоящая из сверстников героя, подобна другой мальчишеской ватаге Чурилы Пленковича («змеенышей»), что верховодит в окрестностях Пучай-реки и порою ездит в Киев разорять сады-огороды, избивать прохожих и бесчестить «молодых молодицек». Перед нами обычные союзы подростков, противостоящих друг другу по известному принципу — двор на двор, улица на улицу, деревня на деревню.

Подойдя к Пучай-реке, «хоробрая дружина» раздевается донага и. не решается войти в воду, несмотря на жаркую погоду. Ее останавливает табуированный страх: каждому «воителю» отец-мать строго наказывают не купаться в опасном месте. Один Добрыня Никитич отваживается на заплыв, и стремнина уносит его к белокаменным пещерам, где разражается «великая битва» со Змеем Горынычем.

Современные исследователи усматривают в этом купании древний обряд посвящения (инициации), поелику «с точки зрения бытовой не объяснить ни молодости Добрыни, ни запрета матери, ни кипения реки, ни прилета Змия, ни появления на берегу шапки земли греческой» (Фроянов, Юдин). В «обрядовой теории» особенно умиляет постулат о ритуальной обнаженности юного героя, как будто деревенские мальчишки издревле купаются не голышом, а в трусах фабрики «Красное знамя».

В то же время пресловутая «шапка земли греческой» или «греческая шапка», которую исследователи порою отождествляют с «монашеским куколем» (Миллер) и называют «знаменем нового христианства» (Пропп), является на деле распространенным головным убором языческого средневековья. Ее носит герой «Саги о людях из Лаксдаля» Гилли Русский. Ее дарит Харальд Синезубый храброму викингу Гуннару из Хлидаренди. Ее вручает скальду знаменитый конунг Кнут Могучий: «сняв с головы греческую шляпу, украшенную золотом и золотыми шишечками, велел своему казначею наполнить ее серебром и отдать скальду». В конце концов, верховный ас Один также носит широкополую шляпу, которая в скандинавских римах именуется «греческой» (Успенский).

Вышедший на берег Добрыня Никитич сталкивается со Змеем Тугариным один на один: к тому моменту «хоробрые дружинники» уже разбегаются куда глаза глядят. Двенадцатилетний герой наг, у него в руке только модная греческая шапка, поскольку остальную одежду и оружие прячет Змей. Возбуждаясь, тот грозит изнасиловать обнаженного нимфета:

Я хочу тебя силком сглотать,

Хочу тебя да в хобота склонять,

«Добрыня и Змей»

Молоденький Добрыня ясно осознает, что такое надругательство обратит его в некое женоподобное существо, подлежащее общему осмеянию и презрению, и навсегда лишит возможности стать полноправным мужчиной — настоящим дружинником, настоящим предводителем. Естественно, он сопротивляется такому «склонению в хобота» как может: запорашивает желтым хрущатым песком змеиные глаза, кидается шапкою, наполненной песком, и больно ушибает ею «хобота», а затем добивает рухнувшего насильника дубиной. Впоследствии этот необычный способ борьбы с врагом будет называться «шапкозакидательством». Расхрабрившийся молодец проникает в белокаменные пещеры, где обнаруживает похищенную красавицу:

Лежит княгиня на перине перовыя,

На подушечках на пуховыих,

На правой руке у ней змеинчишко,

На левой руке змеинчишко.

«Добрыня Никитич и отец его Никита Романович»

Убив Змея Тугарина и вызволив молодицу, Добрыня Никитич напрасно дожидается княжеской награды от Владимира Красное Солнышко: «за выслугу великую князь его ничем не жаловал». Оно и понятно: Владимир, как и Тугарин, имеет варяжское происхождение, а значит, совершает те же деяния, те же проступки, какие обычно совершает скандинавский властитель: «с течением времени случилось так, что ярл стал распутничать. Доходило до того, что по его велению хватали дочерей почтенных людей и приводили к нему домой, и он делил с ними ложе неделю или две, а потом отсылал домой» («Сага об Олаве сыне Трюггви»). Летописец Нестор сетует, что киевский князь содержит в разных городах восемьсот наложниц и все равно «ненасытен в блуде, приводя себе замужних женщин и растляя девиц». Похищенные славянки томятся не только в белокаменных пещерах Змея или высоких теремах Владимира. Арабский путешественник Ибн Фадлан воочию наблюдает, как варяги торгуют ими на восточных базарах: «у каждого из них скамья, на которой он сидит, и с ними девушки — восторг для купцов. И вот один из них сочетается со своей девушкой, а товарищ его смотрит на него. Иногда же соединяются многие из них в таком положении один против других, и входит купец, чтобы купить у кого-либо из них девушку, и таким образом застает его сочетающимся с нею, и он не оставляет ее, или же удовлетворит отчасти свою потребность».

Народная память запечатлевает в преданиях, песнях, сказках, поговорках неприглядный змеиный облик варяга, являющегося не столько страстным любовником, сколько похотливым насильником. Вот сказочный Иван Царевич обезглавливает одного за другим трех змеев, пытающихся силою засватать царевну Марфу, и сам женится на ней. Вот бедная вдова заговаривает огненного змея никогда к ней «не летати, не ходити, обиды и зла не творити». Вот суеверная девица тайком крестит отстегнутые крылья змея, чтобы избавиться от него. Вот красавица, потерявшая невинность до брака, в свадебной песне сравнивает себя с садом-виноградом, вытоптанным конем (всадником). Вот мужик-матерщинник, как бы подспудно поминая Змея Горыныча, спрашивает о неизвестном наглеце: «Это что за х…. с горы?» Понуждение, своеволие, насилие определяют трагическую антиномию русского Эроса. Народное творчество свидетельствует о серьезном противостоянии рода местного, славянского, и рода пришлого, русского, который, обладая властью, обладая силой, унижает, оскорбляет, ворует и продает исконную красоту.

Могущество народа зиждется на любви. От того, кто осеменяет пылающее лоно, зависит его, народа, судьба. Эту истину хранят славянские богатыри, защищая свой род от бесцеремонного иноземного вторжения, ибо варяги, по словам Адама Бременского, «не знают меры относительно женщин». Варяг, возникающий в образе змея, не только соблазняет юную славянку, но принципиально меняет кровную составляющую рода. В итоге образуется уже другой народ, а значит, утверждаются другие ценности, другие представления о бытии. Сын не является сыном, дочь — дочерью. Линия бессмертия прерывается, и вечное забвение поджидает у ворот.

XI

Любовь земная не теплится без любви небесной. Тайна рождения, как и тайна смерти, остается областью сокровенной, как ни ухищряется ее отворить человеческий разум. Сочетание мужественного и женственного есть сочетание небесного и земного: это, по мысли Розанова, одна текущая река, дающая, с одной стороны, «спокойную и ясную религию, как наше отношение к Богу, как связь с Небом», а с другой стороны влекущая «к совокуплению, к рождению детей, к жизни бесконечной здесь на земле». По существу, вера и Эрос решают одну и ту же проблему — проблему вечности, проблему бессмертия.

В язычестве соединение религиозного и эротического наблюдается в фетишизации мужского начала. Славяне «чтут срамные уды», воздвигая каменные фаллические идолы наподобие Збручского, «кланяются им и требы им кладут». Подобные деревянные истуканчики с шапочками, как у грибов, стоят в славянских избах на полочках в красном углу — там, где позднее утвердятся святые иконы и зажгутся лампады.

Если славяне поклоняются богу любви Яриле, изображая его с огромным удом, то варяги привносят культ другого кумира — Змея, который «становится символом фалла» (Пропп). Это происходит всюду, куда вторгаются викинги: в восточнороманской мифологии, к примеру, есть бог похоти Збурэтор, который обращается то в прекрасного юношу, то в летающего змея (балаура).

В былине о старшем богатыре Волхе Всеславьевиче этот балаур еще любезен сердцу молодой княжны Марфы, но идиллия длится недолго. Залетные Змеи Горынычи без устали похищают и насилуют местных красавиц. В ответ Добрыни и Алеши рубят змеиные головы и бросают их на княжеский двор Владимира Красное Солнышко. Такое противостояние русского и славянского рода, русского и славянского Эроса тревожит верховную варяжскую власть: ей ведом печальный опыт соседней Хазарии.

Здесь религиозное противостояние достигает предела: коренные хазары поклоняются своим каменным болванам, а пришлая властвующая верхушка исповедует иудаизм, отчего Хазария в былинах прозывается «славным царством Индейским» (Иудейским). Верхушка пребывает в столице, расположенной на острове в устье Волги, и мало думает об остальном населении: между ними нет подлинного кровного родства, нет единого религиозного идеала, нет любви. Поэтому, когда меченосцы Святослава в 905 году от Р. Х. захватывают остров и вырезают столичную знать, в Хазарии не находится никого, кто возжелал бы помочь несчастным.

Владимир Красное Солнышко, стремясь предотвратить подобную этническую катастрофу, по примеру римских цезарей утверждает на киевском холме священный пантеон, куда собирает кумиров от покоренных земель, и первым божеством определяет громовника Перуна, схожего со скандинавским Тором, а также с античными громовержцами Зевсом и Юпитером. Это понятно: русский Эрос, вторгаясь в область свободного славянского Эроса, основывается на своеволии и насилии — его мощное «железное» острие пронзает любые пространства бытия, будь то война или любовь. Небесный громовержец, поражающий молнийным копьем, символизирует всемогущего властителя и воина: он может называться как угодно, но его законная карающая сущность от этого не меняется.

Однако вскоре становится ясно, что принцип теокрасии (смешения богов) не действенен, и Владимир Красное Солнышко обращает духовный взор на Византию. Над вратами главного византийского храма Святой Софии возвышается мозаичная фигура Иисуса Христа, напоминающая могучим торсом античного громовержца: Он стоит на троне, держа в левой руке грозный судебник, а перед Ним коленопреклоняется василевс Лев Мудрый. Быть может, величественная красота мозаики так ошеломляет посланцев Владимира Красное Солнышко, что, вернувшись в Киев, они не знают, «как и рассказать об этом». Но именно такая красота, именно такая композиция отвечает сокровенным духовным помыслам киевского князя, навсегда выбирающего православную веру.

Для утверждения новой веры Владимир Красное Солнышко предпринимает два действа. Прежде всего, он ставит Божии церкви взамен соромных капищ. Позднее многие православные монастыри основываются на Руси в темных (злачных) местах: Киево-Печерская лавра — над подземным варяжским вертепом, Антониев монастырь и Оптина пустынь — в недоступных лесных урочищах, где ранее творились разбойничьи оргии. Вера таким образом замещает собою Эрос.

Не столько первое действо (внешнее, материальное), сколько действо второе (внутреннее, духовное) вызывает осуждение язычников: собрав «детей лучших людей», киевский князь отдает их «в обучение книжное». Матери плачут о чадах «как о мертвых», ибо воистину речь идет об умерщвлении — уничтожении прежних ценностей, прежних представлений, прежних верований. Сын перестает быть сыном, дочь — дочерью. Отныне они будут говорить на другом языке, мыслить в другом измерении, поклоняться другому Богу.

Первые русские иконы не обнаруживают кроткого христианского смирения. Их суровые лики таят какую-то неведомую повелевающую силу: с ними невозможно говорить, у них невозможно испрашивать прощения — им следует только подчиняться. Как будто там, за иконами, простирается золотой небесный мир, покойный и торжественный, а перед ними суетится и мечется мир земной, еще не нашедший Бога. «И соответственно этим двум мирам, — замечает Евгений Трубецкой, — в иконе отражаются и противополагаются друг другу две России». Одна Россия, властвующая и ведущая, требует безусловного повиновения, а другая, стихийная и ведомая, полагается на безусловную свободу. Такова жуткая противоречивость русского бытия, порождающая такую характерную особенность как крайность (максимализм) и ее неотлучную отвратительную тень — змеиную зависть.

XII

На славянских праздниках под музыку гуслей, сопелей, бубнов всецело царствует веселый Эрос — увенчанный, как Дионис, молодыми березовыми листьями бог любви и плодородия Ярило, вокруг которого «устраивались игрища между селами, и сходились на эти игрища, на пляски и на всякие бесовские песни, и здесь умыкали себе жен по сговору с ними». Помимо своей воли летописец Нестор свидетельствует: похищение подруг происходит по взаимному согласию, по взаимной симпатии. Это значит, что славянский Эрос изначально свободен и близок Эросу эллинскому.

Эллинская мудрость рассматривает любовь как некое основополагающее начало: «Прежде всех, смертных и бессмертных, родился Эрос» (Гесиод). В древнегреческих заговорах, вырезанных на свинцовых пластинах, безбрачное и бездетное существование определяется как бесцельное: «Я связываю Феодору и отдаю ее связанной той богине, что у Персефоны, и тем, что умерли без цели: без цели быть и ей». Эрос приемлется в любых вариациях, за исключением насилия, и трактуется как принцип стремления к красоте, стремления к благу, стремления к бессмертию. По Платону, он начинается с отдельного явления прекрасного и постепенно, словно по ступеням, поднимается вверх, достигая конца пути — созерцания нечто вечного, которое «не возникающее и не исчезающее; не возрастающее, не убывающее; не в чем-то одном прекрасное, а в чем-то другом безобразное» («Пир»).

Эти платоновские ступени любви в христианстве преображаются в сияющую лествицу восхождения к небу. Бог есть любовь, а точнее «Бог — это всех объединяющий Эрос» (св. Максим Исповедник), который имеет различные степени преображения (сублимации) — от Эроса физического и душевного к Эросу умственному, ангельскому и, наконец, божественному. В святоотческом предании Бог является «запредельной неудержимой Причиной всякого эроса, к каковой и простирается соответствующим каждому из сущего образом общая для всего сущего Любовь» (св. Дионисий Ареопагит). Бог не может быть творцом зла: как зло есть несовершенное добро, так и насилие есть несовершенная любовь. Поэтому сила любви должна направляться не на отрицание, а на чудесное преображение несовершенного в совершенное, на восхождение вверх по небесной лествице.

Напротив, гностическая ересь отвергает саму возможность преображения: во Вселенной, где противостоят друг другу Бог и дьявол, свет и тьма, небо и земля, добро и зло, дух и плоть, любовь как таковая таит в себе великий сатанинский замысел продлить бытие во плоти, поэтому, противодействуя дьяволу, следует «воздержаться от брака, от удовольствий любви и рождения детей, так чтобы божественная Сила не могла бы на ряд поколений дольше оставаться в материи» (Александр Ликополийский). Торжество Эроса означает победу смерти, а не бессмертия: любовь мыслится как страшный смертный грех. Этот лунный гностический идеал не имеет ничего общего с христианским: «если бы Эрос был презренен в каком-либо аспекте, то как могла бы „Песнь Песней“ стоять в каноне священных книг?» (Вышеславцев).

Однако на Руси, которую Владимир Красное Солнышко крестит огнем и мечом, побеждает нечто иное, промежуточное, удручающее своей непоследовательностью, своей двойственностью. Упомянутый византийский судебник, видимый в державной руке Христа над вратами Софийского собора, используется при составлении русских богослужебных книг — требников. В них содержатся крайне жесткие правила эротического поведения, где рассматриваются, по оценке Георгия Федотова, «все темные царства порока, естественного и противоестественного, с отвратительными подробностями, будто седьмая заповедь — единственная в Декалоге»

В требнике Чудова монастыря (XIV век) перечисляются обязательные вопросы, что задаются женщинам на тайной исповеди: «Прежде всего, как дошла до греха — с законным мужем или блужением? А на подругу возлазила ли, или подруга на тебе творила, как с мужем, грех? В задний проход или сзади со своим мужем? Сама своею рукою в свое лоно пестом или чем тыкала ли, или вощаным сосудом, или стеклянным сосудом? Ложе детинное или скверны семенные откушала ли?» С таким же тщанием опрашиваются и мужчины. За каждое отступление от правил естественного соития назначается наказание (два года сухоядения или год поста) и заодно внушается страх: в одной притче рассказывается, что уд при рукоблудии превращается в змеиный хвост (видимо, отсюда и современное стыдливое толкование «хобота» Змея Тугарина как «змеиного хвоста»).

Победившее христианство проповедует порою не великую возможность преображения Эроса, а суровый морализм, покоящийся на ветхозаветном законе возмездия: «в борьбе с ограниченностью язычества христианство само стало ограниченным и не смогло раскрыть полноту Христовой Истины» (Карсавин). Морализм исключает радость любви и изгоняет веселый Эрос из святого храма: «милый друг» Змей Горыныч неотвратимо обретает черты библейского змия, черты дьяВольского искусителя, черты русского черта. Владимир Красное Солнышко поступается этим «темным» прошлым во имя будущего этнического мира, во имя единого религиозного идеала, во имя любви — любви возвышенной, великой, причастной тайнам бытия.

* * *

Пространство русского духа

Размышления о Прологе к поэме «Руслан и Людмила»

Знаменитый Пролог, впервые опубликованный Александром Пушкиным во втором издании поэмы «Руслан и Людмила» (1828), неожиданно вызывает и восхищение, и недоумение современников. Его признают подлинно народным произведением, в отличие от слегка побледневшей поэмы, которая объявляется «столько же русской, сколько и немецкой, и китайской» (Виссарион Белинский). Сходный приговор оглашает и славянофил Николай Полевой: «когда Пушкин издал сию поэму с новым введением, то введение это решительно убило все, что находили русского в самой поэме». Три десятка строк кажутся куда глубже, куда насыщенней по национальной мысли и национальному чувству, чем большая романтическая повесть в стихах:

У лукоморья дуб зеленый;

Златая цепь на дубе том:

И днем и ночью кот ученый

Все ходит по цепи кругом;

Идет направо — песнь заводит,

Налево — сказку говорит.

Там чудеса: там леший бродит,

Русалка на ветвях сидит;

Там на неведомых дорожках

Следы невиданных зверей;

Избушка там на курьих ножках

Стоит без окон, без дверей;

Там лес и дол видений полны;

Там о заре прихлынут волны

На брег песчаный и пустой,

И тридцать витязей прекрасных

Чредой из вод выходят ясных,

И с ними дядька их морской;

Там королевич мимоходом

Пленяет грозного царя;

Там в облаках перед народом

Через леса, через моря

Колдун несет богатыря;

В темнице там царевна тужит,

А бурый волк ей верно служит;

Там ступа с Бабою Ягой

Идет, бредет сама собой;

Там царь Кащей над златом чахнет;

Там русский дух… Там Русью пахнет!

Александр Пушкин сочиняет этот Пролог, находясь в ссылке в родовом сельце Михайловском. Длинными, зимними вечерами он слушает старинные сказки, которые рассказывает ему няня Арина Родионовна, и самые замечательные, самые «прелестные» из них записывает в большую Черную тетрадь. Центральные образы и мотивы будущего «Пролога» — и кряжистый дуб у лукоморья, и премудрый кот с золотой цепью, и тридцать морских витязей, выходящих на берег — поэт черпает из живого народного предания, созвучного волшебным заговорам и заклинаниям. Здесь устанавливаются таинственные вехи на пути к чистому истоку русской истории, русского бытия. «Там русский дух», — указывает Пушкин, и мы соглашаемся с ним, пытаясь в глубине веков разглядеть тот мерцающий круг чудесных образов, который называется «пространством русского духа».

Пространство русского духа — это огромное магическое пространство, пронизанное буйными ветрами и солнечными лучами. Изначально пространству русского духа задается необычайная система координат: небесная высь, морская падь, бескрайняя даль, куда в поисках счастья устремляется витязь, готовый перемещаться в любых направлениях. Известная русская былина про Соловья Будимировича с того и начинается:

Высота ли, высота поднебесная,

Глубота, глубота окиян-море,

Широко раздолье по всей земли,

Глубоки омуты днепровские.

«Соловей Будимирович»

Но куда бы ни направлялся герой, он свободно ориентируется в пространстве, поскольку имеет определенную точку отсчета, к которой время от времени возвращается его мысль. Эта точка отсчета обозначается неким островом, неким деревом, неким камнем. Не случайно старинные русские заговоры начинаются с обращения к священному началу: «На море-окияне, на острове Буяне есть бел горюч камень Алатырь, никем неведомый, под тем камнем сокрыта сила могучая». Или: «Есть окиян-море, на пуповине морской лежит Латырь камень, на том Латыре камне стоит булатный дуб». Или: «В чистом поле есть окиян-море, в том море есть Алатырь камень, на том камне стоит столб от земли до неба огненный, под тем столбом лежит змея жгучая, палючая: я той змее поклонюсь и покорюсь». Отчего мистические устремления древнего славянина обращаются не к какой-нибудь Валдайской возвышенности, обрамленной белыми березами, не к какому-нибудь Волжскому утесу, отрытому речной волной? Отчего материковый народ, каковым издавна считается славянский, беспробудно грезит морем-окияном, островом Буяном, могучим деревом да камнем Алатырем?

I

В последних строках своего Пролога Александр Пушкин указывает точный ориентир, где находится интересующее нас магическое пространство: «там Русью пахнет». Не морем, не лесом, не дождем, а именно Русью или русью, то есть страною или людьми, дающими ей свое имя. Согласно «Повести временных лет», русью называется племя, пришедшее из-за моря на приладожскую землю во главе с Рюриком — скандинавским конунгом, прославившимся в Ютландии своими воинскими подвигами. «Фу, фу, фу! — восклицает Баба Яга, когда в избушку входит Иван Царевич. — Прежде русского духу видом было не видать, слыхом не слыхать, а нынче русский дух по вольному свету ходит!»

Как утверждает знаток мирового фольклора Владимир Пропп, запах руси есть «запах живого человека, старающегося проникнуть в царство мертвых». Он обращает внимание на чужестранные сказки, где этот запах сопрягается с запахом очага, где мертвецы говорят очередному покойнику: «Не подходи к нам, ты еще пахнешь очагом». Запах очага, запах дома есть запах жизни, и потому не приемлем для мертвецов: «Здесь так пахнет жизнью!». Это значит, что «Русью пахнет» там, где пахнет жизнью, где обретается живой человек, обуреваемый огненными страстями. Это значит, что слово русь или русский имеет синонимом слово живой и отличается от других приграничных дефиниций жизни и смерти. Видимо, известная немецкая поговорка «Ein gutter Russer ist ein toder Russer» (хороший русский есть мертвый русский) имеет стародавнюю подоплеку.

В поисках счастья, в поисках любви Иван Царевич направляется неведомой дорожкой «куда глаза глядят». В норвежских сказках называется похожее неопределенное направление — на восток от солнца, на запад от луны. Тем временем выясняется, что герой, от которого веет живым, русским духом, держит путь в таинственное тридевятое царство, откуда живыми не возвращаются. Перед ним встает избушка на курьих ножках, охраняющая, подобно сторожевой заставе, невидимый переход на ту сторону бытия: «дальше никакого хода нет — одна тьма кромешная». Эта избушка не имеет ни окон, ни дверей, как не имеет ни окон, ни дверей северная сторона древнего скандинавского дома, потому что на свете есть только один дом, распахнутый на север — это жилище смерти, о котором повествуется в Старшей Эдде:

Видела дом,

далекий от солнца,

на Береге Мертвых,

дверью на север.

«Прорицание вельвы»

В избушке на курьих ножках живет Баба Яга костяная нога, которая передвигается в пространстве на ступе, управляемой пестом. Ступа и пест являются здесь не столько предметами кухонной утвари, сколько орудиями некоего священнодействия. Они обладают чудесными свойствами, поскольку с их помощью осуществляются необычайные метаморфозы: толченые травы превращаются в целебные снадобья, а толченые самоцветные камни — в необходимые лекарства. Баба Яга, несомненно, обнаруживает явные признаки владения магическими знаниями — ей подвластны ветра, у нее хранятся ключи от солнца. Она вручает витязю условную волшебную вещь, которая открывает ему дальнейший путь в тридевятое царство и помогает достичь конечной цели. Выходя на крыльцо, Баба Яга кличет серых волков, чтобы те собрались в единый круг и выбрали матерого вожака, готового мчаться за Иваном Царевичем. В общем, она мало чем отличается от той эддической старухи, что сидела в Железном Лесу и породила волчий род Фенрира. Невиданный зверь Фенрир — это огромный волк, которому предначертано проглотить солнце, а потому, как рассказывается в Младшей Эдде, он до конца света привязан к большому камню крепкими путами, составленными из шести невероятных сущностей — шума кошачьих шагов, женской бороды, горных корней, медвежьих жил, рыбьего дыхания и птичьей слюны. Поглощение волком солнца означает начало несусветного хаоса, и лишь невидимые фантастические путы удерживают мир от гибели.

II

Другой точный ориентир, где располагается пространство русского духа, указывается в самом начале пушкинского Пролога и имеет ясную географическую составляющую: «Русью пахнет» у лукоморья или на берегу моря, на морской излучине, кривизне, дуге. Лукоморье непосредственно сочетается с островом, поскольку круг, символизирующий остров, есть продолженная и завершенная дуга. Этот остров неоднократно упоминается и в старинных русских заговорах, и в пушкинской Черной тетради, где именуется Буяном.

Александр Афанасьев увязывает остров Буян с некоей солнечной землей: «Страна, где обитает светлая божественная сила, есть страна вечного лета, откуда на всю землю разносится плодотворная жизнь в птицах, гадах, насекомых и семенах, которые явились на землю весною, а при конце осени уносились в царство вечного лета. На такое же значение Буяна, кроме преданий, указывает самое имя, в корне которого лежит слово буй (буйный), синонимическое со словом яр (яркой, яровой, Ярило, жар, жаркой)».

Знаменитый фольклорист сопрягает слова буйный и ярый, подразумевая под ними нечто дерзкое, отважное, смелое, сильное, яростное, пылкое, огненное, страстное, жизнерадостное. Однако слово буй в древнерусском понимании соседствует не только с бесшабашным буйством или буянством. «Дивно за буяном коней пасти, так и за добрым князем воевать», — говорит Даниил Заточник, сравнивая своего защитника, своего благодетеля с надежной горой, за которой удобно пасти лошадей. В старинных русских летописях слово буй или буевище имеет значение открытого высокого места, расположенного близ собора: «того же лета повелел посадник Федос и в Пскове намостить буевище около церкви святой Троицы».

Изначально православные храмы воздвигаются на Руси на месте языческих капищ, как повелел святой креститель Владимир Красное Солнышко. Они сооружаются на холмах, украшающих окрестность, ибо холмы возвышают человека над обыденным миром, приближая его к божественному небу.

Здесь исстари творятся священнодействия, жгутся костры, поются песни, пляшутся буйные пляски. Такие холмы именуются буями, буянами, буевищами, сохраняя свое древнее название и тогда, когда над ними возносятся православные кресты.

Между тем, в народной памяти запечатлевается священный остров Буян, к которому обращаются старинные русские заговоры. Этот остров, называемый также Руяном, соответствует современному немецкому острову Рюген. Здесь, как сообщает Саксон Грамматик, на вершине высокой скалы располагался сакральный славянский город Аркона, защищенный с трех сторон Балтийским морем, а с западной стороны — могучим земляным валом высотою в 50 локтей. Посреди города находилась открытая площадь (буевище), на которой возвышался четырехстолпный деревянный храм, искусно отделанный прекрасными барельефами и увенчанный красной кровлей. В храме, украшенном пурпурной занавесью, стоял большой идол Святовита с четырьмя головами, символизирующими четыре стороны света. В правой руке он держал металлический рог плодородия, которым определялась мера будущего урожая. В храме хранилось боевое снаряжение кумира — исполинский меч, а также обретался священный белый конь, который каждое утро обнаруживался испачканным дорожной грязью. Жители острова «верили, что на этом коне Святовит ведет войну против врагов», — заключает Саксон Грамматик.

В пушкинской «Сказке о царе Салтане» повествуется о священном острове Буяне, который поначалу представлял собой некий холм, отмеченный сакральным знаком (зеленым дубом) и очерченный защитным кругом (синим морем). Этот зеленый славянский дуб по существу является аналогом мирового древа, как и скандинавский ясень Иггдрасиль. Мировое древо, крона которого достигает неба, а корни опускаются в преисподнюю, населяется живыми тварями: на вершине обитают птицы, у корней — те самые змеи, которым поклоняются в русских заговорах. Вверх и вниз по мировому древу (ясеню Иггдрасиль) снует белка и переносит слова, которыми обмениваются птицы и змеи. Функцию умной белки, что «растекается мыслию по древу» («Слово о полку Игореве»), в пушкинском Прологе выполняет ученый кот, бродящий вокруг дерева и поющий песни. Примечательно, что похожий «заморский кот» фигурирует и в романсе Гавриила Державина «Царь-Девица», однако он скачет по ветвям, как белка.

Наш ученый кот ходит кругом зеленого дуба, опоясанного золотой цепью. Эта цепь обладает волшебными свойствами, защищая мировое древо или космос от враждебного хаоса. Поэтому золотой цепью обносились древние скандинавские храмы, которые тоже являлись архитектурным слепком космоса. Цепь нельзя зарывать в землю. В одной норвежской сказке говорится, что королевский сад оттого плохо плодоносит, что трижды опоясан золотой цепью, зарытой в землю: «Если откопать эту цепь, сад короля будет самым плодоносным».

Священный остров Буян преображается в одночасье, одним взмахом лебединого крыла. Пустынный пейзаж, где наличествует лишь холм да зеленый дуб, с появлением прекрасного Царевича заменяется иной, жизнерадостной картиной. По существу, в пушкинской сказке речь идет о чуде христианского преображения:

В свете ж вот какое чудо:

В море остров был крутой,

Не привальный, не жилой;

Он лежал пустой равниной;

Рос на нем дубок единый;

А теперь стоит на нем

Новый город со дворцом,

С златоглавыми церквами,

С теремами и садами.

Сходную чудесную историю имеет тот же город Киев, где над зеленым холмом, изрытом варяжскими пещерами, воздвиглась златоглавая Киево-Печерская лавра, и зазвучал под светлыми церковными сводами акафист всем Печерским преподобным: «Странное и преславное чудо благодати небесныя проявися воочию всех верных: пещера разбойников в храм Божий соделася: идеже бо грех преизобилова, тамо благодать приумножися, идеже терн беззакония укоренися, тамо кедры рая Христова возрасташа, идеже блато смрадное греха бяше, тамо источницы бессмертия воскипеша, идеже смерть обладаше, тамо Господь воцарися».

Преображенный остров охраняют те самые прекрасные витязи, которые упоминаются и в пушкинском Прологе. Они выходят чередой из ясных волн, одетые в блистающие доспехи, напоминающие чешую. Ими предводительствует морской дядька, руководящий высадкой сказочного десанта на песчаный берег. Описываемые детали свидетельствуют, что перед нами — реальная варяжская дружина, призванная для охраны престольного города. И тому самым верным свидетелем является морской дядька, который в действительности называется морским конунгом — скандинавским князем, лишенным собственного княжества, собственного удела, и потому вынужденным промышлять на море в поисках богатства и славы. Пожалуй, самым блистательным представителем морских конунгов является норвежский король Харальд Хардрада, возглавлявший наемную варяжскую дружину при дворе киевского князя Ярослава Мудрого, а затем и византийской императрицы Зои Порфирородной. Это ему посвящена древняя русская былина про Соловья Будимировича, повествующая о свадьбе этого легендарного витязя с дочерью Ярослава Мудрого — княжной Елизаветой.

III

Харальд Хардрада был христианином, и даже совершил паломничество в Святую землю. Однако его крещение было неполным по обычаю, распространенному среди варягов, которые таким образом могли свободно общаться и с христианами, и с язычниками, как сообщается о том в «Саге об Эгиле». Такая свобода совести оборачивалась двоеверием, когда в старых святынях отыскивались новые черты. Ярким доказательством этому является камень Алатырь.

Алатырь есть алтарь, утвержденный «на море-окияне, на острове Буяне», под которым «сокрыта сила могучая». Этот священный камень является той незыблемой точкой отсчета, откуда начинается весь белый свет. Над ним возвышается мировое древо. Он источает вселенские реки, полные живительных свойств. Наконец, на нем восседает сам небесный Царь:

На белом Латыре на камени

Беседовал да опочив держал

Сам Исус Христос Царь небесный

С двунадесяти со апостолам,

С двунадесяти со учителям;

Утвердил он веру на камени.

«Голубиная книга»

В русском космогоническом мифе, каковой излагается в «Голубиной книге», гармонично соединены языческое и христианское начала. Оно и понятно: традиционная модель мира непременно предполагает некий Алатырь, некую точку, откуда излучается свет, излучается воля, излучается благо — излучается на весь мир, обозначенный кругом, который только и существует благодаря лучезарному центру. Как указывает Рене Генон, в традиционном мировоззрении центр рассматривается как начало всех начал, как первопричина, как светоблистанная точка, единственная и неделимая, утверждающая в пространстве и времени идею Единого, Всевышнего. И христианский крест, обрамленный кругом, содержит ту же великую идею центра, только выраженную на ином, божественном уровне.

Камень Алатырь не случайно лежит «на пуповине морской». Он всецело соответствует омфалу («пупу» земли) — закругленному беломраморному камню, который, по греческому преданию, находится посредине мира. Омфал воздвигнут на месте битвы солнечного бога Аполлона с темным змеем Пифоном — «этаким стихийным чудовищем, противостоящим упорядоченному космосу» (Алексей Лосев). Своим молчанием этот величественный камень знаменует великий закон бытия: свет неотвратимо торжествует над тьмой, жизнь над смертью, а добро над злом.

В кельтском предании посредине мира покоится камень Фал, обладающий удивительным свойством: он вскрикивает, когда на него садится законный престолоискатель. Этот крик, приветствующий нового правителя страны, узаконивает земную власть и наделяет ее сверхъестественными свойствами. Воистину «под тем камнем сокрыта сила могучая», способная вознести на царский трон самого достойного, отмеченного божественным знаком. Отныне на избранника, окруженного ореолом святости, возлагается всевозможная ответственность за происходящее: он обязан творить правду, творить благо, творить счастье — в общем, наяву творить чудо. От него требуется вершить справедливый суд, побеждать в сражениях с врагами, ручаться за всеобщее изобилие и процветание, что в реальной действительности зачастую представляется гипотетическим. Властитель, не соответствующий этим высоким требованиям, провозглашается злодеем и виновником нагрянувших бед и несчастий. Он низвергается, изгоняется, уничтожается — короче говоря, приносится в жертву всеобщим несбывшимся мечтам, помыслам, желаниям. По мысли Рене Жирара, закон жертвоприношения «живого божества», особенно торжествующий в трудные времена, характерен для всякого народа, для всякой страны. Это случается и с норвежским конунгом Олавом Святым, и с французским королем Людовиком XVI, и с русским царем Николаем Великомучеником.

Итак, Алатырь есть алтарь, что означает жертвенник. Ему соответствуют аналогичные святыни греческой и кельтской мифологии. Он также находится посреди мира — этой сакральной точки соединения неба, земли и подземного царства. Он также знаменует собой начало всех начал. Он также является своеобразным знаком, символизирующим вход в иной, потусторонний мир, а именно туда стремится, как известно, Иван Царевич.

IV

Магическое пространство, очерченное Александром Пушкиным в знаменитом Прологе к поэме «Руслан и Людмила», берет начало на перекрестии славянского, скандинавского, кельтского и греческого миров. Его средоточие находится на море-окияне, на острове Буяне, где подле священного камня Алатырь происходит рождение того живого русского духа, который со временем распространяется на восток от солнца, на запад от луны или, говоря иначе, на весь мир.

Очевидно, эта всемирность русского духа есть явление изначальное, возникшее в результате согласного сочетания разных народных сущностей. Быть может, в основе ее лежит тот варяжский обычай неполного крещения, которым достигалась одна-единственная, но существенная цель — счастье свободного общения между людьми, обладающими разными, порой крайними взглядами и верованиями. Отмеченная еще Федором Достоевским в известной Пушкинской речи, она подразумевает как изумительную возможность перевоплощения своего духа в дух чужих народов, так и вселенскую отзывчивость, всечеловечность. По мысли писателя, стать настоящим русским — значит, стать братом всех людей, всечеловеком. «Для настоящего русского Европа и удел всего великого арийского племени, — замечает он, — так же дороги, как и сама Россия, как и удел своей родной земли, потому что наш удел и есть всемирность, и не мечом приобретенная, а силой братства и братского стремления нашего к воссоединению людей».

В конечном счете, Достоевский первым излагает формулу русской идеи, ее программу на грядущие времена: «Мы знаем, что не оградимся уже теперь китайскими стенами от человечества. Мы предугадываем, что характер нашей будущей деятельности должен быть в высшей степени общечеловеческий, что русская идея, может быть, будет синтезом всех тех идей, которые с таким упорством, с таким мужеством развивает Европа в отдельных своих национальностях».

Родившийся посреди Европы, посреди мира, с самого начала совмещавший в себе разносторонние грани бытия, русский дух (русская идея) не может быть ничем иным, как синтезом, сочетанием, примирением. Именно поэтому его история, по справедливому замечанию Александра Пушкина, требует другой мысли, другой формулы, нежели западноевропейская. Это отличие развивается благодаря православию. Как утверждает поэт, «греческое вероисповедание, отдельное от всех прочих, дает нам особенный национальный характер». Этот характер чрезвычайно устойчив, в сущности своей не изменяясь в течение тысячелетия. Еще византийский историк Прокопий Кесарийский отметил, что у славян «счастье и несчастье в жизни считается делом общим», определив тем самым всеобщую отзывчивость как главную составляющую славянского этоса.

Иван Царевич, странствуя по вольному свету в поисках счастья, обнаруживает, что предмет его любви находится за тридевять земель, в таинственном тридевятом царстве. Он дерзает раздобыть эту любовь, именуемую Василисой Премудрой, которая напоминает нам иную запредельную красоту — Святую Софию или Премудрость Божью. Для ее достижения Ивану Царевичу требуется невероятная духовная сила, и он обращается к священному началу русского духа — к горючему камню Алатырю на море-окияне, на острове Буяне, где сокрыта эта самая сила, способная зажечь любовь. Через подобное духовное обращение и преображение совершается необходимое обретение любви, обретение запредельной красоты, обретение Божьей Премудрости. Ибо «Бог никого не любит, кроме живущего с Премудростью» (Книга Премудрости Соломона: 7–28).

* * *

Песнь о Вещем Олеге

Кому принадлежат лавры первого русского поэта?

«Все смолкли, слушают Баяна», — восклицает Александр Пушкин в поэме «Руслан и Людмила», и с тех пор продолжается это всеобщее молчаливое слушание загадочного сказителя. Все слушают, но не слышат, ибо отдельные звучные стихи не слагаются в единую песнь: нет ни одного произведения Бояна, дошедшего до нас в полной мере. Эта неизвестность лишь укрепляет Боянову легенду: Николай Карамзин называет его «самым древним русским поэтом», а Николай Языков вообще лишает имени собственного, утверждая собирательный образ вдохновенного певца. Так поэт, утративший реальные знаки бытия, обретает признаки некоего таинственного первотворца.

Поиск в давным-давно минувшем своего первого поэта свойствен народам, вступающим, по выражению Константина Леонтьева, в пору «цветущей сложности», когда поверхностное расширяющееся движение жизни преломляется и устремляется вглубь. Этот поиск сопровождается то соблазном Макферсона, который сочиняет подложные «Песни Оссиана», то апофеозом того же Бояна, который мимоходом упоминается в «Слове о полку Игореве». Представляется, что чем меньше достоверных сведений существует о первотворце, тем прекрасней и удивительней миф о нем.

Между тем, изучение старинных летописей и былин позволяет думать, что такой миф может подтверждаться историческими свидетельствами, однако лавры первого русского поэта должны принадлежать не Бояну, а другому герою.

I

«Язык есть дом бытия», — говорит Хайдеггер, и в этом доме для нас нет, пожалуй, иного сказа, вызывающего явные разноречия, нежели рассказ о призвании варягов. Изначальное событие русской истории настолько сопрягается с нашей речью, что и сама история получает прозвание «русской». Между призванием и прозванием почти отсутствует временной зазор, а точнее одно внахлест накладывается на другое так, что образуются невероятные, казалось бы, словосочетания — «русский язык» и «славянская грамота». Летописец разрешает возникшее противоречие как истинный византиец: «А славянский язык и русский един, от варягов ведь прозвались русью, а прежде были славянами».

Видимо, самоосмысление земли тогда еще таково, что не позволяет утвердиться самоопределению, но требует прихода и взгляда со стороны. Это радость наша, что взгляд на юную славянскую землю падает не откуда-то сбоку, а с горней вышины, из православной Византии, потому и «Повесть временных лет» начинается с записи: «В год 6360, индикта 15, когда начал царствовать Михаил, стала прозываться Русская земля. Узнали мы об этом потому, что при этом царе приходила Русь на Царьград, как пишется об этом в летописании греческом».

Впоследствии поэт и философ Дмитрий Веневитинов с горечью обмолвится: «Россия все получила извне; оттуда это чувство подражательности». Так оно и есть: Россия, как и Англия, Франция, Болгария и прочие, получает извне и религию, и государственность — греки одаряют ее красотой православного свето-созерцания, а варяги устанавливают необходимый для ее миро-деятельности «наряд». Но вряд ли следует толковать византийское и древнескандинавское влияние как «подражательность», поскольку духовное возделывание не обедняет, но обогащает землю. И нас, конечно же, интересует, кто первый взрыхляет нашу неухоженную почву, кто первый бросает туда культурное семя, — нас интересует первотворец.

Устав от кровавой усобицы, северные племена чудь, словене, кривичи и весь в 862 году от Рождества Христова призывают из-за моря варягов. Они призывают скандинавского конунга Рюрика и всю русь на землю свою не просто «княжить и володеть», а, прежде всего, творить правду. В их глазах прежняя автохтонная власть, совершив неправедные деяния, лишается этого священного права. Творение правды есть утверждение истины во образе, истины во благе. Между истиной и правдой существует разница, как между судом и судьбой. Истина — категория умозрительная, правда — категория духовная: истина отыскивается — правда ниспосылается, истина устанавливается — правда сотворяется, истина выясняется — правда торжествует, истина прописная — правда чистая, святая. Истина от земли — правда с небес (Псалтырь: 84–12). Подлинное непотаенное является в этот мир через потаенное, потому и последнюю народную надежду на правду уже олицетворяют не свои, неправедные, а другие, призванные из неизвестности — оттуда, где на закате земная линия сливается с небесной.

Там, за морем, творцами издавна называют и тех, кто слагает песнь, и тех, кто вершит суд. Власть понимается как слово и слово понимается как власть, поскольку и то, и другое имеет божественное происхождение. Власть, как и слово, представляется таинственной, волшебной, мерцающей в некоем ореоле, где образ идеального властителя есть образ человека творческого, человека художественного, человека магического, обладающего необычайными свойствами:

слово бога это Я

пламя песни это Я

возглавляю войско Я

бог главы горящей Я

Перевод В. Тихомирова

Легендарный друид Амергин (VII век от Р. Х.) определяет здесь власть как единый и неделимый круг священных обязанностей пророка, поэта, полководца и жреца. Такая удивительная слиянность возможна только при полном тождестве творческого «я» и окружающего мира, когда этому творческому «я», по словам Гегеля, «как бы открыта природа вещей»: он обладает ясновидением, он обладает мудростью, он обладает искусством, но обладает этим в целом, обладает этим магически, ибо «единение, связь живого человека с живой природой и есть магия» (Павел Флоренский). Понятно, что подобное богоподобное обладание присуще избранному сознанию: каждое обыденное лишь свидетельствует и верует.

К этому изначальному тождеству издавна устремляется научная мысль, которая сегодня, противостоя мифу, напрочь забывает о своем происхождении от него самого: не случайно русское слово «мысль» всецело соответствует греческому «миф». Еще в древней Элладе бытует расхожее суждение, что боги — это обожествленные герои (Эвгемер). А современная веберовская дефиниция пророка как обладателя личной харизмы (дара Божьего) есть только подтверждение гимна Амергина, а значит и упомянутого тождества.

Из этого тождества рождается возможность творческого сообщества или, выражаясь языком Льва Гумилева, пассионарного товарищества, к которому принадлежит, скажем, не только община ранних христиан или школа импрессионистов, но и интересующая нас варяжская дружина. Личная харизма ее предводителя предполагает магическую связь как с живой природой, так и с живым божеством: для варягов таковым является верховный ас Один — покровитель земной и небесной дружины, знаток священных рун, учитель скальдической поэзии, колдун слова.

Никакого раздвоения на реальное и ирреальное, на мысль и миф не ведает древнее сознание, для коего Один — образец идеального властителя, ибо он действительно и пророк, и поэт, и полководец, и жрец. Поклоняясь и подражая Одину, варяг учится в совершенстве владеть мечом, вырезать руны, творить стихи и законы. Знаменитый скальд Харальд Хардрада говорит чистую правду, когда сватается к дочери Ярослава Мудрого, посвящая ей свои блистательные «Висы радости»:

А делаю я мастерски восемь дел:

Искусно владею огнем треска стрел,

По звездам я выжлока моря вожу,

Скачу на коне и лыжнею скольжу.

Но главное, чем я могу покорить, —

На славу волшебную брагу сварить.

Перевод автора

Волшебная брага поэзии, наряду с личным мужеством и воинской доблестью, помогает отважному Харальду завоевать и сердце русской княжны, и норвежский престол. Поистине слово сказанное сбывается, слово запечатленное осуществляется. Этот сакральный дар Одина обладает невероятной чудодейственной силой: он может остановить летящую стрелу и затупить меч, разорвать оковы и скрепить наложенные узы, заговорить кровь и наслать болезнь. Но главное состоит в том, что слово есть слава: добрая песнь о добрых делах доносится до вышнего слуха, как и наоборот. А что может быть хуже, чем лишение вечного пира в небесной Валгалле, где царствует Один? Оттого в каждой варяжской дружине, отправляющейся в дальний поход, всегда находится тот, кто владеет священным словом, кто ведает будущее, кто отмечен божественным знаком.

Среди варягов, явившихся из-за моря с Рюриком на приладожскую землю, только один человек соответствует этим необычайным требованиям. «Повесть временных лет» называет его родичем Рюрика, Иоакимовская летопись именует «князем урманским» (норманнским), а «Хронограф XVII века» — племянником знатного варяга. Тем не менее, этому человеку будет суждено создать древнее русское государство. Этому человеку будет суждено отворить путь в Византию — к мировой греко-православной культуре. Этому человеку будет суждено стать первым русским поэтом. Речь идет о Вещем Олеге.

II

Старинные летописи, составленные монахами, скупятся на повесть о Вещем Олеге: он — язычник, недостойный подробного жизнеописания. Однако то, что пытается утаить монастырская хартия, приоткрывается в русских былинах. «Песни древних, — замечает Татищев, — хотя они не таким порядком складываны, чтоб за историю принять было можно, однако же много можно в недостатке истории из оных нечто к изъяснению и в дополнку употребить». Эта самая «дополнка» в случае с Вещим Олегом представляется существенной.

Есть несколько прекрасных эпических песен, героем которых, очевидно, является Вещий Олег — «Волх Всеславьевич», «Вольга», «Вольга и Микула Селянинович». Он относится к разряду старших богатырей, изначально действующих в пространстве и времени, и его имя порою преобразуется то в Волха, то в Вольгу, но волшебный смысл от этого не меняется. Здесь нет ничего удивительного: русское «волхв» и скандинавское «вельва» — однокоренные слова, обозначающие прорицателя, вещуна, поэтому кажется закономерным слияние подлинного имени богатыря (Хельги) с его вторым прозвищем. Удивительно другое: до сих пор в этих песнях почему-то находят некий сказочный мотив, связанный с рождением героя:

По саду, саду, по зеленому,

Ходила-гуляла молода княжна

Марфа Всеславьевна,

Она с каменю скочила на лютова на змея;

Обвивается лютой змей

Около чебота зелен сафьян,

Около чулочика шелкова,

Хоботом бьет по белу стегну.

А втапоры княгиня понос понесла,

А понос понесла и дитя родила.

«Волх Всеславьевич»

Очевидно, что сказочен здесь только отец — лютый змей. Но вправду ли он является этаким чудовищем, этаким чешуйчатым пресмыкающимся? Образ змея как сильного мужского начала неоднократно встречается в русских былинах, где змей не совершает каких-либо необычных действий, не выказывает каких-либо необычных свойств, присущих сказочному зверю. Нет, он делает то, что делает обыкновенный человек, и этот человек — иноземный викинг. Основной былинный сюжет таков: змей небезуспешно ухаживает за княгиней или княжной, и возмущенный славянский богатырь по своему почину вмешивается в любовную игру, вызывая противника на смертельный поединок. Оставшаяся одна, героиня упрекает богатыря:

Деревенщина ты, засельщина!

Разлучил меня с другом милым,

С молодым Змеем Тугаретиным!

«Алеша Попович»

Как видно, здесь нет ничего сказочного, ничего фантастического, поэтому отыскивать нечто подобное в тайне рождения Вещего Олега, думается, не имеет смысла: былина лишь указывает, что отцом героя является знатный варяг, а матерью — славянская княжна. В данном случае лютый змей — это образ любимого мужчины, и страсть к нему не кажется какой-то чудной, какой-то невообразимой. Когда современная певица поет о своей любви к ясному соколу, никому и в голову не приходит заподозрить ее в противоестественном влечении к хищной птице. Между тем, сокол — это древний тотем русского княжеского рода, изображенный еще на печати Рюрика — предводителя варягорусов. В давние времена к русскому князю обращались именно так: «Сокол ты мой ясный!»

При рождении младенца происходят удивительные природные явления, которые, на первый взгляд, способствуют утверждению упомянутой «сказочной теории»:

Подрожала сыра земля,

Стреслося славно царство Индейское,

А и синея моря сколыбалося

Для-ради рожденья богатырскова

Молода Вольха Всеславьевича.

«Волх Всеславьевич»

Однако в 860 году, когда, скорее всего, появляется на свет Вещий Олег, на берегах Черного моря, где простирается славное Индейское царство, действительно случается что-то из ряда вон выходящее, засвидетельствованное беспристрастным летописцем: «Въста буря зелна, и лодия безбожные Руси к берегу приверже, и вси избъени быша. Паде же не в кое время и пепел с небесе, подобен крови и знамение обретеху на путех и в винограде черьвлено яко кровь». Древнее поэтическое сознание ничего не изобретает: оно лишь образно сопрягает одно явление с другим, увязывая рождения богатыря с геологическим катаклизмом.

Между прочим, «колыбается» Индейское царство в былине не случайно: вся жизнь Вещего Олега будет посвящена борьбе молодой варяжской Руси за выход к морю, и на этом пути «белокаменной стеной» будет стоять Индейское царство, которое современные исследователи иногда выдают то за далекую Индию, то за сказочную вымышленную страну. На самом деле под Индейским (Иудейским)царством подразумевается Хазарский каганат, земли которого расстилаются от Черного до Каспийского моря и далее. Для этого могущественного государства, торговавшего с полусветом, потерять караванный путь в Европу будет смерти подобно, как и для молодой Руси не обрести его.

Юный Олег, еще не помышляющий о великих подвигах, отправляется учиться грамоте и разным премудростям. Подражая Одину, он овладевает искусством рунической резьбы («пером писать») и искусством перевоплощения — оборачиваться в ясного сокола, серого волка и гнедого тура — золотые рога. В древнескандинавской мифологии Один потому и слывет премудрым, что умеет менять обличье: «Тогда его тело лежало, как будто он спал или умер, а в это время он был птицей или зверем, рыбой или змеей и в одно мгновение переносился в далекие страны по своим делам или по делам других людей» («Сага об Инглингах»). Впоследствии Вещий Олег проделывает то же самое, но как бы наоборот: он превращается то в птицу, то в зверя, но тогда, когда никто не видит:

Дружина спит, так Вольх не спит:

Он обвернется серым волком,

Бегал-скакал по темным по лесам и по раменью,

А бьет он звери сохатыя…

Дружина спит, так Вольх не спит:

Он обвернется ясным соколом,

Полетел он далече по сине море,

А бьет он гусей, белых лебедей…

«Волх Всеславьевич»

И в том, и в другом случае нет свидетеля, свидетельствующего о происшедшем наяву чуде. Таким образом, речь идет о магическом искусстве мысленного, а не физического перевоплощения. Желанная мысль осуществляется во сне одного при бодрствовании других или во сне других при бодрствовании одного. Здесь «сновидение как осуществленное желание» (Фрейд) требует согласного тождества творческого «я» и окружающего мира, поскольку желание обратиться в птицу или зверя, обрести сходные возможности передвижения выполняется при этом условии.

Магическим искусством мысленного перевоплощения владеет и вещий Боян, который, «аще кому хотяше песнь творити, то растекашется мыслию по древу, серым волком по земли, шизымъ орломъ под облакы» («Слово о полку Игореве»). Наряду с другими признаками, это лишний раз доказывает, что вещий Боян — древнерусский княжеский певец, прошедший школу Одина — школу северного колдовства и скальдической поэзии.

В школе Одина воинское искусство тоже не обходится без магии. Сам верховный ас пользуется в сражениях хитростью-премудростью, обращаясь в страшных зверей и наводя ужас на недругов. Его воины кажутся не менее жуткими: они «бросались в бой без кольчуги, ярились, как бешеные собаки или волки, кусали свои щиты, и были сильными, как медведи или быки» («Сага об Инглингах»). Согласно правилу, перед битвой варяг должен подкрепиться мухоморным вином, чтобы не испытывать ни страха, ни боли. Быть может, наш былинный змей оттого и прозывается «лютым», что время от времени, прияв колдовского зелья, находится в диком одурманенном состоянии.

Но слепая грубая сила, необходимая при вооруженном столкновении, отнюдь не относится к главным достоинствам северного воина. В «Речах Высокого», этом духовном завещании Одина, таковым утверждается житейская мудрость:

Нету в пути

дагоценнее ноши,

чем мудрость житейская…

Силу свою

должен мудрец

осторожно показывать.

Перевод А. Корсуна

Именно этими требованиями руководствуется Вещий Олег, когда набирает дружину из варяг, чуди, словен, мери, веси и кривичей. Он предлагает оратаю Микуле стать дружинником лишь после того, как узнает о происшедшем с ним на дороге при возвращении из города:

Закупил я соли целых три меха,

Каждый мех-то был ведь по сту пуд,

А сам я сидел-то сорок пуд.

А тут стали мужички с меня грошов просить,

Я им стал-то ведь грошов делить,

А грошов-то стало мало ставиться,

Мужичков-то ведь да больше ставится.

Потом стал-то я ведь отталкивать,

Стал отталкивать да кулаком грозить,

Положил тут их я ведь до тысячи.

«Вольга и Микула Селянинович»

Как видно, могучий богатырь Микула Селянинович готов заплатить мужичкам-разбойничкам некую подорожную дань, готов поделиться с ними грошами, но никогда не уступит всегосвоего добра. Недюжинная сила применяется им в последнюю очередь, когда мирные переговоры не достигают желаемого результата. Вещего Олега привлекает в Микуле то благоразумное чувство меры, которое требуется для исполнения будущей обязанности — сбора дани.

Сбор дани есть первая функция зарождающегося государства, определяющая как его территорию, так и необходимость ее защиты от внешнего и внутреннего посягательства. Между дружинниками Вещего Олега, что объезжают город за городом, и мужичками-разбойничками, которые попадаются Микуле, нет большого различия: и те, и другие, показуя силу, пытаются получить с мирянина деньги. Но есть одно существенное обстоятельство: в отличие от мужичков, дружинники представляют законную власть и действуют от ее имени.

Утверждается, что законность власти варягорусов наступает со времени их действительного призвания, и только затем торжествует принцип священного происхождения престолоискателя: «Не князья вы и не княжеского рода, но я княжеского рода». Однако, согласно легенде, эту обвинительную речь Вещий Олег говорит не славянским витязям, а бывшим рюриковским дружинникам Аскольду и Диру, которые, по его мнению, не имеют права «княжить и володеть», не имеют права творить правду. Третья сторона по существу не вмешивается в спор: она уже совершила выбор и призвала владычествовать Рюрика и всю русь как обладающих божественным даром власти. Слово «русь» обретает таким образом не столько социальный, сколько сакральный смысл, и позднее, обозначая самые разные явления (от рода до земли), преображается в «Святую Русь».

Между тем, наличие такого божественного дара требует постоянного практического подтверждения. В русских былинах Вещий Олег делает это, по крайней мере, дважды. Стремясь отвратить угрозу хазарского нашествия и отворить путь из варяг в греки, он ведет свою дружину в славное царство Индейское, где неожиданно натыкается на каменную преграду, воздвигнутую по образцу Великой Китайской стены. Хитростью-премудростью, как и полагается ученику Одина, герой преодолевает рукотворное препятствие, хитростью-премудростью узнает замысел противника и лишает его способности к сопротивлению — железцы из стрел вынимает, мечи острые зазубряет, а палицы булатные в дугу сгибает.

По летописной легенде, два чуда являет Вещий Олег и во время осады Царьграда. Он обнаруживает талант провидца, отказавшись пить преподнесенное византийцами отравленное вино, а затем искусно проводит переговоры и берет с осажденных большую дань — «золото и паволоки, и плоды, и вино, и всякое узорочье». Именно за эту воинскую удачу варяги нарекают Олега Вещим, ибо только она по-настоящему свидетельствует о магической связи героя с вышними силами.

Повесив щит на вратах Царьграда, Вещий Олег завершает главное дело своей жизни. Его обширные владения простираются от Балтийского до Черного моря. Прекрасные корабли, украшенные золочеными драконьими головами, бороздят путь из варяг в греки. Русские послы договариваются с Византией о правилах торговли.

Действительно, заключая мир с греками, Вещий Олег еще клянется по германскому обычаю на своем оружии, но его невестка — варяжская княгиня Ольга, прияв от руки константинопольского патриарха крещение, уже клянется на кресте и навсегда становится для нас «звездою утреннею, предваряющею солнце, зарею утра, предвещающею свет дневный». Варяги будут не только первыми русскими князьями, но и первыми русскими монахами, и первыми русскими святыми. И в этом опять же нет ничего удивительного, ибо учение о тысячелетнем царстве Христа, предшествующем Концу Света, согласуется с эсхатологическими представлениями древних скандинавов. Картина грядущей мировой катастрофы, которую предсказывает Одину вещунья в «Прорицаниях вельвы», является, по существу, копией величественного апокалиптического полотна Иоанна Богослова.

Велика и неоценима заслуга Вещего Олега как первотворца Русской земли. Как никто другой, он соответствует званию человека творческого, человека магического — званию идеального властителя: он и пророк, и полководец, и жрец. Но вот является ли он поэтом? Умеет ли слагать скальдические стихи? Сохранился ли какой-нибудь образчик его поэтического творчества?

III

Как повествует «Младшая Эдда», медом поэзии одаряет людей Один: обращаясь то в змея, то в орла, он с риском для жизни крадет этот мед у великанов. Медовая капелька на земле может достаться каждому, но только избранный пьет стихи из божественной чаши. Его называют скальдом, и не имеет значения, сколько произведений он создал — одно или несколько сотен. Главное, что его поэзия всецело согласуется с установленными идеалами — идеалами правды и красоты.

Скальдическое стихотворение есть творение правды. Скальд не имеет права на художественный вымысел: он поет только то, о чем достоверно знает, чему был свидетелем, в чем никак не сомневается. Сочиненная ложь, пусть и красивая, может стоить ему головы — слушатели посчитают это за насмешку, за издевательство над ними.

Скальдическое стихотворение есть творение красоты. Узорная поэтическая ткань, густо насыщенная звонкими аллитерациями и хендингами, переплетенная искусными кеннингами и хейти, представляется единственной и неповторимой: никто не сможет превзойти скальда в изысканной красоте слога.

Поистине искусство формы, отточенное до совершенства, главенствует в древней северной поэзии. Но, соблюдая границы строгого канона, скальд при этом так же духовно свободен, как духовно свободен изограф, сотворяющий божественную икону. В этом смысле скальдическое стихотворение есть еще и творение свободы.

Эта духовная свобода, позволяющая творить правду и красоту, зиждется на магической вере поэта в сопричастность чему-то возвышенному, чему-то небесному. Скальд и слагает свои стихи в особые минуты — минуты откровения или, как говорят теперь, моменты истины, долженствующие раскрыть нечто настоящее, нечто подлинное. Вот он приготовляется к роковой сече и поет песнь храбрых (Харальд Хардрада). Вот кладет голову на плаху и говорит бесстрашную вису (Торир Ледник). Вот сочиняет похвальбу конунгу во имя спасения собственной жизни (Эгиль Скаллагримссон). Каждое действие, каждое событие достойно его слова, потому что оно предопределено и предсказано свыше. Благодаря такому точному соответствию стихи скальда служат как бы самым достоверным доказательством случившегося. Не случайно в северных сагах они заключают тот или иной отрывок сказания как последний, но неопровержимый аргумент.

Дружинная песнь является историческим свидетельством и для русской летописи. «Предание о смерти Олега от любимого коня, — пишет Дмитрий Лихачев, — через песни перешло в летопись и распространилось по всей северной Европе, в местных преданиях Ладоги и в скандинавских сагах». Как представляется, старинный русский хронограф не только перелагает героическую песнь на простой и сдержанный язык повествования, но порою воспроизводит ее дословно, уподобляясь северной саге.

В «Повести временных лет» прямая речь Вещего Олега звучит неоднократно. Иногда она слышится как эпическая стихотворная строка (шестистопный хорей):

Не князья вы и не княжеского рода…

Эту цитату, конечно, можно посчитать за моностих, а можно за случайное совпадение. Тем не менее, среди высказываний, произнесенных Вещим Олегом в минуты откровения, есть одно, требующее нашего пристального внимания.

В 882 году Вещий Олег покоряет Киев. Он хитростью убивает его вчерашних правителей и высоко возносит на руках перед дружиной младенца — истинного Рюриковича. Затем он поднимается с ним на холм, на крепостную стену и окидывает взглядом окрестность. Внизу течет Днепр, и паруса боевых варяжских кораблей отражаются в его волнах. Там, за рекою, темнеет каймою синий лес. На севере еще клубятся, еще вспыхивают в небе грозовые тучи. А над князем, над Киевом, над всей землею уже сияет солнце, и река струится, река шелестит, река зовет к теплому Греческому морю, к сказочному Царьграду. Позади остается Старая Ладога, чащобы, покоренные племена, а впереди — дальние походы, железные битвы, слава. В такую торжественную минуту, стоя на киевском холме, Вещий Олег не может не произнести крылатые слова, которые на столетия определят и судьбу Киева, и судьбу будущей Русской земли: «Се буди мати градомъ русьскимъ». Не таятся ли здесь приметы скальдической поэзии?

Первые известные опыты скальдического стихосложения принадлежат Браги Старому и Тьодольву из Хвинира — старшим современникам Вещего Олега. Они надвое ломают эпический стих и вводят двутактный:

Данов сталь

Достала Оттара.

Брошен труп

Пернатой твари.

Перевод О. Смирницкой

Эти безыскусные строки уже содержат признаки скальдического стихосложения — и аллитерацию, и хендинги. Олав Белый Скальд сравнивает аллитерацию с гвоздями, которыми скрепляют остов чудесного корабля поэзии. Однако, по мнению поэта, одной аллитерации недостаточно: «Бывает, что крепко сбиты доски гвоздями, да не обработаны, так негоже и стихотворение без хендингов». Хендингами скальды называют рифмы: они разделяются на адальхендинги (полные рифмы) и скотхендинги (неполные рифмы).

Благодаря своему происхождению, Вещий Олег в совершенстве владеет двумя языками. Он творит в ту пору, когда взыскательные правила скальдического стихосложения еще только устанавливаются и «узор хендингов менее строг» (Стеблин-Каменский). Тем не менее, он старается соблюдать их, о чем свидетельствует его двустишие (фьордунг):

Се буди мати

Градомъ русьскимъ.

Как и полагается, первая нечетная строка содержит скот-хендинги (бУДи — мАТи), зато вторая четная имеет два аллитерирующих слога (гРАдом — РУсьским), что по правилам употребляется лишь в нечетной. Однако двустишие скрепляется адальхендингами (мАТи — грАДомъ) и созвучиями (бУди — рУсьскимъ), которые образуют своеобразное звуковое перекрестие. К тому же начало и конец двустишия закольцовывается сильным аллитерирующим звуком (Се — руСьСкимъ). Получается, каждый слог без исключения участвует здесь в тех или иных звуковых повторах, что редко встречается даже у лучших скальдов:

Се бУДИ МАТИ

гРАДоМъ РУСьСкИМъ.

Таким образом, двустишие Вещего Олега есть классический образец скальдического фьордунга, и можно с уверенностью сказать, что этот варяжский князь является не только полководцем или пророком, но и первым русским поэтом. Скальдическая поэзия стоит у истока поэзии древнерусской: вещие Бояны учатся у скальдов магическому искусству скальдического стихосложения, что позднее отражается в удивительной звукописи и старинной былины, и «Слова о полку Игореве»…

* * *

Есть что-то мистическое в том, что существует две могилы Вещего Олега: одна, по преданию, находится в Киеве, другая недалеко от Петербурга — в Старой Ладоге. Два города оспаривают приоритет, как будто имеет крайнее значение, где покоится священный прах — на берегу Волхова или Днепра. Однако такая волшебная двойственность представляется знаменательной: призрак Вещего Олега как бы встречает и провожает путешествующих из варяг в греки по пути русской культуры.

* * *

Киев и Петербург: Альфа и Омега русского пути

«Повесть временных лет» очерчивает перед духовным взором нашим великий путь русской культуры — путь из варяг в греки. Твердо расставляются по кругу географические вехи: Днепр, Ловать, озеро Ильмень, Волхов, озеро Нево, море Варяжское, Рим, Царь-град, Понт море, Днепр, Оковский лес. В длинном списке рек, озер и морей запечатлеваются только два творения рук человеческих, два города, два Рима — Первый и Второй, а заканчивается он тем местом, неподалеку от которого вскоре вознесется еще один Рим — Третий. Все здесь таинственно, все полно предзнаменований, и не случайно предшествуют списку слова летописца: «и грамота назвалась славянской». Как будто речь наша благословляется в бесконечный путь по этим самым рекам, озерам и морям — путь из варяг в греки.

Имеет значение, кто дает имя земле и откуда обращается на нее осмысленный взгляд: варяги именуются русью, и Русью ее нарекают греки. Они выводят это слово на колею мировой истории, придавая ему необходимую значимость. Впервые оно звучит в устах константинопольского патриарха Фотия, когда русские боевые ладьи устремляются на Византию: «Народ неименитый, народ несчитаемый, народ поставленный наравне с рабами, неизвестный, но получивший имя со времен похода против нас, незначительный, но получивший значение, униженный и бедный, но достигший блистательной высоты и несметного богатства, народ где-то далеко от нас живущий, варварский, кочующий, гордящийся оружием, неожиданный, без военного искусства, так грозно и так быстро нахлынул на наши пределы, как морская волна».

Проложенный боевыми ладьями, этот путь из варяг в греки усеян франкскими мечами и готическими копьями, усыпан золотыми византийскими монетами и гривнами с молоточками Тора, уставлен крепостями и могильными курганами — молчаливыми свидетелями мощного неостановимого движения варягорусов на Юг. Но едва ли только мечта о несметных сокровищах влечет в дальний поход меченосцев. В королевской «Саге об Инглингах» один из конунгов дает обет найти «жилище богов, жилище старого Одина» — легендарный азиатский город Асгард, в центре коего возвышается круглый храм Валгалла, где пируют скандинавский верховный ас Один и павшие в сражениях воины. Благодаря современным археологическим изысканиям, местонахождение этого древнего царства изобилия определяется близ Ашхабада или Асхабада. Быть может, «урманский королевич» Вещий Олег тоже дает обет найти жилище богов, когда в 882 году, собрав дружину из варяг, чуди, словен, мери, веси и кривичей, отправляется с приладожской земли завоевывать Юг.

Древнее мифологическое сознание не мыслит мир как некую единую и бесконечную Вселенную. Ему чуждо христианское представление о том и этом свете, о бытии и инобытии. Как отмечает Михаил Стеблин-Каменский, в эддических мифах пространство прерывно и состоит из разных реальных кусков, в середине которых находится все благое: там благоденствует Асгард, там роскошествует Царьград, а здесь должен воссиять Киев. Когда Вещий Олег провозглашает Киев «матерью русских городов», это значит, что он видит в нем центр того куска пространства, где сосредотачиваются всевозможные ценности. Нечто подобное говорит и киевский князь Святослав, собираясь в болгарский поход: «Не любо мне сидеть в Киеве, хочу жить в Переяславце на Дунае, ибо там середина земли моей, туда стекаются все блага». Личная харизма властителя определяет местопребывание «я» как некий магический, магнетический центр, притягивающий с окраин все благое. Хождение Вещего Олега на Царьград есть установление границы своего добра, за которой начинается чужое.

Не следует понимать всеблагое только как нечто материальное: золото, паволоки или вина с различными плодами, как пишет об этом летописец Нестор. Определение всеблагому дает властитель, а это могут быть и духовные сокровища. Выбор веры Владимиром Красное Солнышко почти граничит с поиском дорогого товара на восточном базаре. Так не раз поступают викинги, находящиеся в чужих странах по торговым или военным делам. «Это был распространенный обычай у торговых людей, — рассказывается в „Саге об Эгиле“, — и у тех, кто нанимался к христианам, потому что принявшие неполное крещение могли общаться и с христианами и с язычниками, а веру они выбирали себе ту, какая им больше понравится». Понятно, что такой религиозный компромисс, первоначально кажущийся циничным, преследует, прежде всего, важную коммуникативную цель.

Обретя добро, обретя ценность, властитель рассматривает ее как свою священную собственность. Новохристианин Владимир Красное Солнышко объявляет своим личным врагом каждого, кто не примет крещения. «И не было ни одного, — свидетельствует митрополит Иларион, — кто противился благочестному его повелению. Да если кто и не с любовью, то со страхом пред повелевшим крестились, ведь было благоверие его с властию сопряжено». Так зарождается русская традиция скорого насильственного изменения, скорого насильственного преобразования бытия во имя небытия, настоящего во имя ненастоящего («светлого будущего»).

Следуя за Вещим Олегом, первые русские князья, обращенные в православие, окончательно утверждают на Русской земле самобытное милленаристское государство, для которого на протяжении пяти столетий духовным ориентиром, духовным светочем является Византия. Лишь падение Царьграда в 1453 году заставляет произвести переоценку ценностей: причиной трагедии объявляется «экуменическая» Флорентийская уния, заключенная накануне между Римом Первым и Вторым, а новым и единственным центром православия — Москва или Третий Рим. С самого начала «третьеримская» идея воспринимается как идея ограждения от еретического Запада, от латинского вероотступничества. Там, по ту сторону добра, находится зло — великое множество истин. «Вера наша неиспорченная всегда одна, — изрекает царская свита католическому миссионеру Юрию Крижаничу, — а у вас сколько людей, столько вер. Как небо от земли, так наша вера от вашей. Одним словом, и на счет веры у нас рай земной». В силу такого чаемого превосходства любое западное новшество представляется на Руси «латинской ересью».

Идея Москвы зиждется на исключительности, самодостаточности, самодовольстве и, как следствие, самоизоляции от культурной Европы. Иллюзия превосходства возникает еще во времена великого князя московского Дмитрия Донского, после Куликовской битвы, когда русская экспансия вглубь Евразийского материка не встречает серьезного противодействия. Механическое приращение восточных земель к Московскому царству, приращение чужих благ к великокняжеской казне вызывает лишь глухой ропот местной знати. Зырянский волхв Пам говорит соплеменникам справедливые слова, которые и сегодня кажутся злободневными: «Что хорошего может быть от Москвы? Не оттуда ли идут нам тяготы, дани непомерные и насилие, и тиуны, и доносчики, и приставники?» Область своего добра расширяется до неведомого предела, так что Петр Великий даже снаряжает морскую экспедицию Витуса Беринга, чтобы установить, а существует ли вообще граница этой чудесной области?

Если путь Вещего Олега — это путь из варяг в греки, то путь Петра Великого представляет собою обратное движение, обратный путь из грек в варяги. Подобно древнерусским испытателям веры, посетившим православный Восток и восхитившимся его красотою, Петр отправляется на многоверный Запад, где убеждается в красоте его искусства, его культуры. Дальнейшие действия русского царя являются зеркальным отражением того, что совершает Вещий Олег и его последователи.

Государь переносит столицу из Москвы на Север, на пустынные берега Невы, откуда лежит самая короткая дорога к идеалу — к мировой германо-латинской культуре. На окраине своей земли он основывает Царственный град, поскольку таковым может считаться только место пребывания властвующего «я». Дух его скорых преобразований передают поэтические строки Батюшкова: «Здесь будет город, сказал он, чудо света, сюда призову все художества, все искусства». Это почти точное воспроизведение слов киевского князя Святослава о середине своей земли, куда стекаются все блага.

Изначально Санкт-Петербург утверждается как западная культурная столица, противостоящая Москве — символу старого русского византизма. Возведение прекрасных зданий по венецианскому плану, кроение одежд немецкого фасона, курение табака на голландский манер являются лишь внешними выразительными приметами многогранной деятельности Петра, имеющей одну цель — коренную переделку всего куска пространства по некоему великому образцу. «Вашими неустанными трудами и руковождением мы из тьмы неведения на феатр славы всего света и, тако реши, из небытия в бытие произведены и в общество политичных народов присовокуплены», — прославляет своего государя Гавриил Головкин, ненароком повторяя давнюю мысль константинопольского патриарха Фотия о народе незначительном, но получившем значение, о народе бедном, но достигшем блистательной высоты.

Петр посягает на старинные духовные традиции, секуляризирует образование и техницизирует культуру. Он пытается сотворить Петербург как центр всего благого, но странноприимного, как город полноты, но полноты наоборот. И потому идее полноты Петербурга противостоит идея его пустоты. Пустота есть изначальное свойство дьявола, который способен лишь переиначивать, пересмеивать, подражать творению Божьему. У дьявола нет своей творческой идеи: он умеет только заимствовать. Именно дьявольскую подражательную суть петровских переустройств не приемлет первая супруга царя Евдокия Лопухина, которая пророчествует о Петербурге — символе новой России: «Быть сему месту пусту». Это полностью совпадает с мнением тех европейцев, на кого старается быть похожим царствующий копировщик: «Петр обладал талантами подражательными, у него не было подлинного гения, того, что творит и создает все из ничего» (Жан Жак Руссо).

Эта идея пустоты Петербурга обретает свои реальные очертания в годы гибели Российской империи. Самобытное милленаристское государство, утвержденное Вещим Олегом и перестроенное Петром Великим, прекращает свое существование, когда иссякает божественный замысел о нем, когда растворяется в тумане последняя веха русского пути. О мертвой пустынности города свидетельствуют очевидцы трагедии. «Петрополь, — констатирует Николай Анциферов, — превращается в Некрополь»…

* * *

И вновь перед нашим духовным взором встает этот старинный русский путь — путь из варяг в греки, где длинная цепочка рек, озер и морей преобразуется теперь в цепочку русских городов, а отмыкают и замыкают ее две столицы — Киев и Петербург. В отличие от Москвы, оба города объединяет один миф, одна мысль, связанная с таинством рождения — оба города утверждаются единым словом, единым волевым действием.

Воистину, Вещий Олег не основывает Киев, но именно он определяет его исключительную роль: «Се буди мати градомъ русьскимъ». Он устанавливает столицу не на середине славянской земли, а на ее границе, где постоянна угроза хазарского нападения. Но отсюда, от этих гор киевских, лежит самая короткая дорога в Византию — самая короткая дорога к мировой культуре. Видимо, Батюшков памятует эту древнюю киевскую историю, когда творит миф о рождении Петербурга: «Здесь будет город, сказал он, чудо света».

«Се буди!» — восклицает Вещий Олег и через тьму веков ему откликается Петр Великий: «Здесь будет!» Два великих властителя усилием воли утверждают на окраинах Русской земли две столицы, как бы настежь распахивая два окна в мир: одно — на рассвет, в греко-православную культуру, другое — на закат, в культуру германо-латинскую. Оба города несут на себе печать того и другого влияния, оба города являются как бы духовными отражениями Востока и Запада, Рима Первого и Рима Второго.

Киев — это светлая любовь Софии Премудрой, где покатость зеленых холмов сочетается с нежной округлостью золотых куполов. Петербург — это торжество чистого германизма, где мерцает прямая линия нордического духа, уходящая в туман. Там, среди теплых свечей Софии, звучит многогласная литургия, схожая с греческой музыкой Элевсиний. Здесь, выкованная на морозе, звенит о гранитный камень холодная римская сталь: urbi et orbi.

* * *

Translatio Nominis: Русский Леденец

Великий Петр называет Рим «древним обиталищем наук» и выражает уверенность, что западные науки «скоро переселятся и к нам». Это стремительное переселение иностранных новшеств в петровскую Россию сопровождается таким характерным явлением, как translatio nominis.

Translatio nominis — обязательная категория средневекового мистического мышления, когда перенос имени, обладающего определенными символическими свойствами, осуществляется для обозначения нового предмета, который еще не имеет своей собственной самости, своего собственного «я». Как представляется, с переносом имени происходит и перенос признаков, необходимых для претворения замысла творца в жизнь. Творческий замысел, а следом и его предмет обретают, таким образом, твердую почву, если перекликаются с аналогичными образцами, уже прошедшими испытание временем.

Вопреки мнению царедворцев, Петр Великий утверждает новую столицу России в устье Невы — на местности «отложистой и болотистой», так что необходимость твердой почвы под ногами имеет как прямой, так и переносный смысл. В ту эпоху мировыми городами-символами являются Рим и Константинополь, Пальмира и Вавилон, Афины и Иерусалим, Венеция и Амстердам. Имена некоторых из них примериваются к Петербургу на протяжении всего восемнадцатого столетия, пока тот не обретает, наконец, своего собственного «я» — своего собственного мифа.

Как известно, реализация translatio nominis непосредственно зависит от того, какой признак пытаются объявить характерным для нового явления. В петербургской ономастике наблюдаются три направления, которые отражают три идеи становления города на Неве — идею имперскую, идею просветительскую и идею экономическую, торговую. Для Петра Великого эти идеи гармонически сочетаются друг с другом и не существуют раздельно.

Весь пафос переустройства страны на новый лад заключается в создании могущественной империи, действующей на благо своих подданных. После победной Северной войны, провозглашая себя императором по просьбе Сената, Петр дает клятву — «стараться о пользе общей, от чего народ получит облегчение». Вообще самодержавная идея, освященная божественным ореолом, всегда и везде представляется как идея справедливости, идея защиты и идея заботы. Это прекрасно осознает Петр, который говорит своему константинопольскому послу: «Я вам от Бога приставник, и должность моя смотреть, чтобы недостойному не дать, а у достойного не отнять». Он строит Санкт-Петербург как столицу новой империи, где на благо народа восторжествует правосудие, просвещение и изобилие. Поэтому Рим, издавна олицетворяющий собою идею закона как такового, становится тем образчиком, коему следует подражать. Санкт-Петербург именуется «новым Римом» или «северным Римом», но не как религиозный центр (подобно Константинополю или Москве), а как средоточие справедливой светской власти. «Ты будешь северным Римом! — восклицает Александр Сумароков. — Исполнится мое предречение, ежели престол монархов не перенесется из тебя». Здесь идея Петербурга напрямую сопрягается с имперской идеей: его бытие не мыслится без царственного престола. Эту «новоримскую» традицию продолжает и Михаил Ломоносов. «Не разрушая царств, в России строишь Рим», — говорит он императрице Елизавете, подчеркивая мирный созидательный характер ее правления.

Как ни странно, российская имперская идея находит поддержку не только среди собственных «Невтонов и Платонов». Немецкий философ Готфрид Лейбниц видит в ней положительное начало, поскольку таким образом можно быстрее и успешнее развить в стране науки и искусства. «Провидение, по-видимому, хочет, чтобы наука обошла кругом весь земной шар и теперь перешла в Скифию, — пишет он Петру, — и потому избрала Ваше Величество орудием, так как Вы можете и из Европы, и из Азии взять лучшее и усовершенствовать то, что сделано в обеих частях света». Это всецело соответствует и замыслу государя, который собирается основать в Петербурге «Академию наук и курьезных художеств». Так идея имперская согласуется с идеей просветительской: петербургская ономастика обретает второе направление.

Средоточием человеческой мудрости традиционно считается город Афины, знаменитый своей Академией. Еще древнерусский летописец указывал, что есть «Афинея преславная», куда «всех сторон приходяще учахуся мудрости». В разное время «новыми Афинами» называются и Киев, и Париж, и Прага. Поэтому Михаил Ломоносов сходу присваивает Петербургу второе имя, когда воспевает просветительскую деятельность императрицы Елизаветы: «И щедрости твои воздвигнут здесь Афины». Не шум новгородского веча, а сладкая песнь афинских муз слышится на невских просторах и певцу Фелицы — Гавриилу Державину:

Петрополь встает навстречу;

Башни всходят из-под волн.

Не Славенска внемлю вечу,

Слышу муз Афинских звон…

Вижу: Севера столица

Как цветник меж рек цветет, —

В свете всех градов царица

И ее прекрасней нет!

Действительно, свет многих городов-символов отражается в зеркале Невы, но только один из них увлекает воображение самого Петра. Он мечтает воздвигнуть нечто подобное на Васильевском острове, который следует «наибогатейшим строением населить и украсить, как деревянным, так и каменным, и каналами устроить, и фортецию укрепить, наподобие Амстердама». На новый 1716 год он утверждает сказочный план Доменико Трезини, где карта Васильевского острова испещрена вдоль и поперек синими линиями каналов. Ему кажется, что достаточно материализовать свою мысль, свою фантазию — и бойкая торговая жизнь закипит на берегу Финского Синуса. И здесь идея торговая реализуется через идею имперскую, когда личный почин и личная выгода напрямую зависят от того, кто «старается о пользе общей».

Впрочем, имя «нового Амстердама», от которого пахнет корабельной пенькой, соленым ветром и голландским табаком, кажется слишком грубым, слишком «топорным», чтобы укорениться при петербургском дворе. Гораздо привычнее для русского слуха звучит изысканное имя Венеции, которая ту же торговую идею счастливо сочетает с идеей просветительской, идеей художественной, и издревле произносится как Веденец или Леденец:

Из-за моря, моря синего,

Из глухоморья зеленого,

Из славного города Леденца,

От того царя заморского

Выбегали-выгребали тридцать кораблей, —

поется в старинной русской былине о Соловье Будимировиче. Эти тридцать эпических кораблей, полных красного золота, дорогой камки и прочего добра, символизируют собой как торговую мощь, так и несметные богатства славного города Леденца. В его звучном имени слышится и звон венецианских монет, и звон невского льда, который становится непременным камертоном «северной Венеции».

«Петербург, построенный в пределах стужи и льдов, — замечает французский граф Сегюр, — представляет уму двойственное зрелище: здесь в одно время встречаешь просвещение и варварство, следы Х и XVIII веков, Азию и Европу, скифов и европейцев… Изображения дикарей на барельефах Траяновой колонны в Риме как будто оживают и движутся перед вашими глазами».

Эта двойственность наблюдается и в поэтических откровениях о Петербурге. Мотив дикой стужи и вечного льда переплетается с мотивом божественного света, который сияет над престолом и растопляет окружающий холод. Михаил Ломоносов сочиняет оду на рождение младенца — будущего «всепресветлейшего и державнейшего государя» императора Александра I:

Златой начался снова век.

Всегдашним льдом покрыты волны,

Скачите нынь, веселья полны,

В брегах чините весел шум.

Повсюду вейте, ветры, радость,

В Неве пролейся меда сладость…

Ему вторит Гавриил Державин, который рисует волшебную картину преображения Ледяного царства после появления на свет порфирородного отрока:

Сыпал инеи пушисты

И метели воздымал,

Налагая цепи льдисты,

Быстры воды оковал…

В это время, столь холодно,

Как Борей был разъярен,

Отроча порфирородно

В царстве Северном рожден.

Родился — и в ту минуту

Перестал реветь Борей;

Он дохнул — и зиму люту

Удалил Зефир с полей…

Я увидел в восхищеньи

Растворен судеб чертог;

Я подумал в изумленьи:

Знать, родился некий бог.

Но, пожалуй, самый яркий, самый запоминающийся образ русского Леденца, где властвует лед, а власть леденит, сотворяется в царствование императрицы Анны Иоанновны. Речь идет о празднестве, устроенном по случаю свадьбы придворного шута Голицына. Здесь все итальянское, все венецианское, но только заживо замороженное и обрамленное в ледяной венец. Ледяной дом строит архитектор Петр Еропкин, прошедший школу зодчества в Венеции. Он возводит сказочный венецианский дворец, но только из кусков синего льда. «Когда на оный дом вблизи смотрели, — сообщает профессор Крафт, — то с удивлением видна была вверху на кровле четвероугольными столбами и точеными статуями украшенная галерея, а над входом преизрядный фронтишпиц, в разных местах статуями украшенный». В этот необычайный венецианский дворец на неаполитанских конях везут придворного шута — князя Михаила Алексеевича Голицына. Шутом он становится поневоле: во время пребывания в Италии женится на итальянке и принимает римо-католическую веру, за что безжалостно наказывается на родине. В этом прозрачном холодном дворце шут с шутихою скачут, пытаясь согреться, что веселит собравшийся народ. Наконец, новобрачные успокаиваются и тихо засыпают в ледяном гробу.

Иван Лажечников в романе «Ледяной дом» с необычайной силою живописует леденящую картину смерти: «Пред ними засияла ледяная безобразная глыба. Только всемогущая мысль могла проникнуть сквозь эту грубую скорлупу и разобрать под ней человека, некогда сердце — вину живого мира. Этот кусок льда, облекший былое „я“, частицу Бога, поглотивший то, чему на земле даны были имена чести, благородства, любви к ближним».

Знаменательно, что и роман Лажечникова «Ледяной дом», и поэма Пушкина «Медный всадник» создаются одновременно. Это значит, что петербургская мифотворческая идея, когда город обретает свое собственное «я» — свой собственный миф, витает, как говорится, в воздухе. В центре этого мифа стоит ледяная или медная статуя, замерзающая или оживающая фигура, символ трагического несоответствия творческого замысла и его действительного воплощения. Наивная романтическая эпоха translatio nominis заканчивается: и северный Рим, и премудрые Афины, и новый Амстердам, и северная Венеция — русский Леденец навсегда остаются в прошлом. Петербург отвердевает и принимает свои окончательные реальные очертания.

* * *

Петербургская идея и американская мечта

Сегодня, когда американская мечта («любой сапожник может стать миллионером») властвует над умами, стоит, наверное, поразмышлять о ней. Стоит поразмышлять, какова ее подлинная духовная сущность, как согласуется она с русским мироощущением и как сообразуется с петербургской идеей в частности.

Действительно, в истории России и Америки много схожего. Отсчет исторического времени в той и другой стране начинается с викингов. Викинги, именуемые русью, покоряют славянскую территорию, отчего, согласно летописному преданию, «есть пошла Русская земля». Викинги открывают Новый Свет и нарекают его Vinland — страной винограда. Но не эти внешние проявления сближают Россию и Америку. Их единит тот необычайный дух открытия, первопроходства, покорения, что зиждется в германизме. Викинги являются лишь носителями этого духа, который, сочетаясь с тем или иным миром, преображается и обретает свою особенную сущность: германизм в России — это воля одного, германизм в Америке — воля каждого.

В древнем мифологическом сознании главенствует идея судьбы, непосредственно образуя тот круг духовных ценностей, который определяет этос каждого народа. Судьбой в древнеславянском понимании наделяет человека верховное божество Род, оттого каждому «на роду написано». Человек является частицей рода, его судьба неотделима от общей, потому и называется «долей» или «участью». Фатальность бытия выражается старинным изречением «от судьбы не уйдешь», как не уйдешь от своего рода, от своей семьи, от своего «я», а значит — не минуешь своей участи, которая может статься как счастье или несчастье. Последующая христианизация Руси лишь освящает эту изначальную традицию, утверждая православную соборность как высшую ценность. Такое понимание судьбы сохраняется и поныне. В одной популярной песне поется: «Если радость на всех одна, то и беда одна». Или: «Когда ты счастлив сам — счастьем поделись с другим». Это почти дословное воспроизведение фразы византийского историка Прокопия Кесарийского о славянах: «у них счастье и несчастье в жизни считается делом общим».

При этом идее судьбы противостоит идея личной свободы или воли, под которой зачастую подразумевается своеволие: «своя волюшка доводит до горькой долюшки». Начиная жить как ему любо, добрый молодец испытывает лишь злоключение («Повесть о Горе-злосчастии»). Свободная творческая инициатива осуждается как действие на собственное благо и одобряется как действие на благо всеобщее. Человек ощущает себя духовно свободным только тогда, когда творит по велению свыше, затем что воля Божия, как и воля властвующая, отождествляется с волею соборной, образуя царственную симфонию.

Иное понимание судьбы и свободы присуще древнегерманским племенам. У каждого племени, у каждого индивидуума наличествует своя судьба, что утверждается в знаменитом выражении «jedem das seine» (каждому свое). Человек также принадлежит роду, но родовой этос не мешает его свободной творческой инициативе. Он стремится осуществить свою судьбу, каковая может быть удачной и неудачной, счастливой и несчастной, но никак не является неким непреодолимым фатумом. Конечный итог зависит от волевых усилий человека, который мужественно выбирает свою участь. Так поступают герои германского эпоса и скандинавских саг.

Помимо прочего, судьба или удача имеет вещественные признаки. Она не кажется иллюзорной, но материализуется в неких предметах — золоте, одеждах, оружии. Количество предметов свидетельствует, в какой мере их владелец отмечен божественным знаком. С обретением этих предметов обретается и сопутствующая удача.

Христианизация на Западе, как и на Востоке, сопровождается своеобразным сочетанием старых и новых духовных ценностей. В России первенствующую роль играет традиционная идея божественного происхождения власти, которая господствует с призвания скандинавского конунга Рюрика и его викингов, именуемых русью. Единая воля великого русского князя, подчиняясь канонам германского понимания судьбы и свободы, со временем освящается идеей соборности и образует триаду: православие, самодержавие, народность.

На Западе подобное сочетание старых и новых духовных ценностей наблюдается в таком христианском вероучении как кальвинизм, созданном в первые годы Реформации. Жан Кальвин, опираясь на доктрину блаженного Августина об абсолютном предопределении, сопрягает ее с древнегерманской идеей судьбы, где избранный для вечного блаженства непременно отмечается божественным знаком счастья, удачи, успеха, материализуемым в виде конкретных ценностей. Кальвинизм (английский пуританизм, немецкий протестантизм) становится духовной сущностью нового образа жизни, нового образа хозяйствования, называемого капиталистическим.

Америка, некогда открытая викингами, в XVII веке заселяется английскими пуританами, жестоко преследуемыми на родине римо-католической церковью. Преображенная идея судьбы как успеха культивируется среди колонистов, которые постепенно приходят к осознанию собственных интересов. Эта идея непосредственно отражается в Декларации независимости США, где провозглашается американская триада: «все люди сотворены равными и все они наделены Создателем определенными неотчуждаемыми правами, к которым принадлежат жизнь, свобода, стремление к счастью». Знаменательно: к неотчуждаемым правам не относится собственность, ибо она не является самоцелью, но обретается на пути к успеху. При этом государственная власть служит исключительно священной идее судьбы, которая реализуется через свободную творческую инициативу: «Всякий раз, — указывается в Декларации, — когда какая-либо форма правления ведет к нарушению этих принципов, народ имеет право изменить или уничтожить ее и учредить новое правительство, основанное на таких началах, какие, по мнению народа, более всего способствуют его безопасности и счастью».

Свободная творческая инициатива предполагает обязательным рациональное начало, каковым наделяет каждого Господь. В силу этого становится возможным устроение на земле царства Божьего, о котором возвещается в Откровении Иоанна Богослова. Этим царством и мыслится Америка: «Соединенные Штаты — это Новый Иерусалим, определенный Провидением под территорию, где человек должен достичь своего полного развития, где наука, свобода, счастье и слава должны распространяться с миром» (Джордж Вашингтон).

В то же время и патриарх Никон мыслит устроение на земле Нового Иерусалима, но наполняет его иным, мистическим содержанием и преследует очевидную цель сотворения теократического государства. Царь Алексей Михайлович твердо пресекает всяческие попытки поставить «священство превыше царства», а его царственный сын вообще уничтожает патриаршество как институт возможного духовного противостояния: «Простой народ не ведает, како разнствует власть духовная от самодержавной, но великою высочайшего пастыря честию и славою удивляемый, помышляет, что таковый правитель есть то второй государь, самодержцу равносильный, или и больши его, и что духовный чин есть другое и лучшее государство» («Духовный регламент»). Петровская модернизация зиждется на стремлении разумно преобразовать Россию на западный лад, исключая какую-либо религиозную поддержку. Русская триада приобретает другое содержание: самодержавие, православие, народность.

Петербургская идея как идея целесообразного переустройства страны заключается в создании современного имперского государства, действующего на благо своих подданных. Провозглашая себя императором, Петр Великий дает клятву «стараться о пользе общей, от чего народ получит облегчение». Самодержавная идея Петра отрицает свободу и личный почин, который должен принадлежать только властвующей воле: «Я повелеваю подданными, повинующимися моим указам. Сии указы содержат в себе добро, а не вред государству. Англинская вольность здесь не у места, как к стене горох».

Петровский абсолютизм сакрализует государство, выдвигая взамен личного интереса некую «общую пользу», некое всеобщее благо. Подданный обязан «служить отечеству верою и правдою, имея целью искренно и усердно соединиться с правительством в великом подвиге улучшения государственных постановлений» (Александр Пушкин). Этот сакральный идефикс державности остается до сих пор. В другой популярной песне поется: «Раньше думай о Родине, а потом о себе».

Однако такому государству для исполнения единой верховной воли все равно требуются трудолюбивые и инициативные работники, поэтому особое значение приобретает профессия. Об острой нехватке специалистов свидетельствует посылка Петром Великим молодых людей учиться на Запад, что, наряду с учреждением Императорского университета и «Академии наук и курьезных художеств», осуществляется по указу монаршему, но зачастую против воли частной, а тем более религиозной.

Немецкое слово Beruf, как и английское calling, одновременно означает и профессию, и призвание. Оно имеет явную сакральную окраску и всецело согласуется с кальвинистской идеей судьбы, когда конкретная работа предопределяется божественным промыслом. Такая необычная слиянность свободной творческой инициативы и профессионального труда как задания, полученного от горней силы, позволяет чудесно преобразить человека. Человек самозабвенно трудится на своем поприще во имя будущего спасения души, а всевышним мерилом его деятельности является конечный результат, имеющий вещественные признаки.

Ничего подобного не наблюдается в России, где между призванием и профессией пролегает пропасть. С трудом представляется, что в реальной жизни Михаил Салтыков-Щедрин был вице-губернатором, а Федор Тютчев и Аполлон Майков — цензорами. Ибо профессия обнаруживается как нечто рутинное, земное, а призвание дается как небесная благодать. Ярким образчиком такого противопоставления является небезызвестный суд над «тунеядцем» Иосифом Бродским, когда поэт под профессией понимает свое божественное призвание, а судья требует этому документального свидетельства, выданного государственным органом. Печальная российская картина: профессия без призвания как участь без счастья.

Трехсотлетняя десакрализация тех или иных ценностей закончилась крахом последней триады (самодержавие, коммунизм, народность). Петербургская идея как идея рационального преобразования страны переживает кризис, поскольку отрицает религиозный фактор. Нынешняя попытка переустройства по великому, но чужому образцу объясняется, на мой взгляд, превратным представлением об американской мечте как мечте материалистической.

Для постороннего взгляда американская мечта реализуется как счастье, успех, удача, обретая зримые очертания — дом на лужайке, серебристый лимузин, благоразумная жена, здоровый образ жизни. Но по сути она является высокой религиозной ценностью и зиждется на древнегерманской идее судьбы. Американская мечта — это каждодневный напряженный труд, свободная творческая инициатива, трезвый расчет, аскетическое отношение к благам, и все перечисленное — лишь во имя Божие. Известное высказывание Франклина «время — деньги» служит для американцев таким же нравственным императивом, каким для русских традиционным оправданием безделья и нищеты является поговорка «от трудов праведных не наживешь палат каменных».

Несмотря на кризис, петербургская идея остается неисчерпаемой, ибо основывается на рационализме, который исторически перспективен, если пронизан религиозным духом. Поэтому сегодня так необходимо Духовное Преображение, обусловленное пробуждением творческого начала в человеке, созданном по образу и подобию Божьему. Оно подразумевает свободную творческую инициативу, а главное — свободную творческую волю, каковой от Бога обладает любой, а не только избранный венценосец. Оно предполагает свободный созидательный труд на благо каждого, а не пресловутую «общую пользу», задаром учиненную на ленинском субботнике. Оно требует воспитания мужества и стойкости к превратностям судьбы, стремления к открытиям, новизне, первопроходству в любой области жизнедеятельности. И, конечно, оно требует вдохновенного призыва, обращенного к человеку: слово, подвигающее к созидательному труду, есть слово Божие.

* * *

Часть II

Мирские адаманты

О русской стихотворной эпитафии

В святой Саровской обители, близ алтаря теплой церкви, воздвигся памятник всечестному отцу Назарию. Он скончался в 1809 году в тихой келье на берегу речки Саровки, затерявшейся в дремучих лесах. Своим духовным чадам блаженный старец заповедал иметь «дело в руках, молитву на устах, слезы в очах и весь ум в богомыслии». На памятнике ему благоговейная паства начертала надпись:

Назарий прахом здесь, душою в небесах,

И будет незабвен в чувствительных сердцах,

В которых он вместил священны те таланты,

Пред коими ничто мирские адаманты.

Покойся, отче, здесь без скорби и рыданья,

Доколь наступит день камуждо воздаянья.

Такова, видимо, греховная суть человека, что не может он, любя и сострадая, не нарушить завет мудрого саровского отшельника — хранить душевное и телесное безмолвие. Трогательная эпитафия на обелиске есть последний мирской адамант, венчающий жизненный путь, ибо ее подлинность, ее соответствие Истине не ведомы никому из остающихся на земле: Судный день еще не настал. Но, тем не менее, любящая душа стремится замолвить перед этим грядущим доброе слово, желая увековечить его на граните или мраморе для урочного часа.

Эта любящая душа вряд ли принадлежит случайному путнику, который почти равнодушен к лежащему под оплаканным надгробием. Он — прохожий, и его восприятие каменного свидетельства о деяниях усопшего не согрето теплом воспоминания: ему предлагается лишь свободное сопереживание, и он независим в выборе чувств — за исключением, быть может, страха Божьего.

Так, наверно, обречена на неудачу попытка чужого (путника, прохожего) создать искреннюю эпитафию. Как-то Карамзин, опечаленный кончиной творца прекрасной поэмы «Душенька», объявил состязание: придумать Ипполиту Богдановичу намогильную надпись. «Были хорошие, были и посредственные, были и очень фигурные», — вспоминает о присланных сочинениях современник. В них, конечно, упоминались и тоскующий Амур, и Психея, но далекое выспреннее слово таило ледяной холод и отчуждение. Ознакомившись с ними, поэт Иван Дмитриев написал разгневанную «Эпитафию эпитафиям»:

Прохожий! пусть тебе напомнит этот стих,

Что все на час под небесами:

Поутру плакали о смерти мы других,

А к вечеру скончались сами.

Знаменательно: как только безвестным сочинителям намекнули о близящемся собственном упокоении, они тут же прекратили почту.

На погребении собравшиеся оплакивают и жалеют ушедшего в инобытие по-разному — в зависимости от душевного воспитания и расстояния. Далекие видят за гробовой доской свое будущее, ближние — свое прошлое. Для одних это — мрачное пророчество, для других — невосполнимая утрата. Поэтому так разнится их печаль, их горе, их тягостная дума.

Но, так или иначе, смерть обращает внимание человека на себя и понуждает к оценке. Он итожит свою жизнь или жизнь того, кто уже возвысился над ней. Эта недостижимая для живущего высота заставляет думать о Вечном, воспринимая погребальный обряд как проводы в бесконечный горний путь, где прощальное слово стремится быть навсегда утвержденным. Такому постоянному утверждению и служит эпитафия.

Но удивительно: умирающий Гоголь завещает не ставить над ним никакого монумента, недостойного христианина. Истинный русский памятник, замечает Лесков, это крест с голубцом, который означает, что здесь погребен православный; о делах же его грех возвещать чеканом: они суть тлен и суета. «Не нужны надписи для камня моего!» — восклицает Батюшков. А Николай Языков наказывает друзьям:

Когда умру, смиренно совершите

По мне обряд печальный и святой,

И мне стихов надгробных не пишите,

И мрамора не ставьте надо мной.

Поэтесса Ольга Берггольц — символ блокадного Ленинграда — в своем завещании просит установить на могиле простой деревянный крест.

Отчего русские художники не приемлют такого мраморного увековечивания памяти о себе? Чем объясняется их отрицательное отношение к эпитафии?

I

Эпитафия берет начало в древней Элладе, где скромно ютится между вершей и веслом на могиле бедного рыбака, а то украшает высокий обелиск павшим за свободу родины. Выражая общенародный идеал, афинский тиран Гиппий говорит, что «всего лучше обладать богатством, здоровьем, пользоваться уважением от всех греков, достигнуть таким образом старости, затем, воздав, как подобает, последний долг своим родителям, дождаться и самому таких же великолепных проводов в могилу от своих потомков».

Но идеал редко согласуется с жизнью, а смерть — со временем. Поэтому эпитафия, подобно зеркалу, отражает всю радугу чувств (от горя и отчаяния до надежды и благодарности), связанных с «переходом души из настоящего местожительства в другое» (Сократ). Мемориальный гекзаметр, увековечивая прижизненные отличия каждого, славит стойкость и мужество воина, превозносит мудрость философа, оплакивает красоту рано умершей девушки. Одного не знает древнегреческая эпитафия — страха смерти. Смерть неожиданная, необъяснимая воспринимается иногда как некое форс-мажорное обстоятельство, что явствует, к примеру, из симонидовой надгробной надписи купцу:

Родом критянин, Бротах из Гортины, в земле здесь лежу я,

Прибыв сюда не за тем, а по торговым делам.

Перевод Л. Блуменау

Древние греки не ведают трансцендентного, сверхъестественного: для них боги, люди, звери, птицы суть одна природа, природствующая здесь и всегда, и порою путь к обожению кажется им по-кинически простым и ясным: «приучайтесь обходиться малым (это сближает нас с богом, противное же удаляет), и вам, занимающим среднее место между богами и неразумными животными, станет возможным уподобиться высшему роду, а не низшему» (Кратет). Эвгемеристический взгляд на окружающее позволяет обоготворить и великого поэты, и великого мудреца:

В недрах земли материнской покоится тело Платона,

Дух же его сопричтен сонму бессмертных богов.

Перевод Л. Блуменау

От века к веку эпитафия скрупулезно оттачивается под поэтическим резцом и, отряхая пылинки реальных условностей, как бы абстрагируется от чрезмерно частного. Странствующий поэт Леонид Тарентский создает, пожалуй, самые совершенные образцы отвлеченных надгробных надписей, посвященных рыбаку, пастуху, ткачихе, садовнику вообще. Ему принадлежит и изысканная автоэпитафия:

От Италийской земли и родного Тарента далеко

Здесь я лежу, и судьбу горше мне эта, чем смерть.

Жизнь безотрадна скитальцам. Но Музы меня возлюбили

И за печали мои дали мне сладостный дар.

И не заглохнет уже Леонидово имя, но всюду,

Милостью муз, обо мне распространится молва.

Перевод Л. Блуменау

Эта тема божественного дара творчества, который преодолевает пространство и время и обессмертивает имя творца, позднее полномощно зазвучит в памятной римской оде Горация, а затем откликнется в стихотворениях Державина и Пушкина: «Я памятник себе воздвиг…».

Эпитафия занимает достойное место и в древней италийской поэзии. Вергилий перед кончиной сочтет необходимым сочинить для своей гробницы: «я пел пастбища, села, вождей». А в роскошном Риме она венчает столп нумидийского мрамора и сопровождается списком августейших деяний на медных досках мавзолея. С крушением Западной империи и торжеством христианства ее не перестают почитать в рассветающей Византии, только теперь эпитафия освящается молитвой преподобного Григория Богослова: «Приими же, Христос, меня в сонмы свои», проповедует ничтожность земного величия и славы, а порою взывает о спасении к мертвым:

Восстань из могилы, владыка,

И славное войско ромеев

Построй в боевые фаланги:

Пусть лучники стрелы нацелят,

Составят щиты ратоборцы,

А всадники выдвинут копья —

Опять всеоружие россов

Стремится на град Константина.

Бывало, твой царственный образ

Один останавливал скифов,

А ныне они без удержу

Свирепствуют, грабя окрестность.

Восстань из могилы, владыка,

А нет — приими нас к себе.

Перевод автора

Митрополит Иоанн Милитинский, встревоженный походом древнерусских дружин 971 года, сочиняет эту эпитафию на памятник победоносному василевсу Никифору Фоке. Он строит ее по закону обратной перспективы: если язычник в надгробной надписи обращается от имени погребенного к путнику, прохожему, как бы из царства теней в царство плоти, то христианин наоборот устремляет свой зов, свою молитву от земли к небу, из бытия в инобытие. В его представлении покинувшие сей мир благоверные воители обладают чудесной необоримой силой, способной защитить веру и отечество от варварского нашествия и гибели.

Чудо есть краеугольный камень христианского круга небесного, в котором давнее непримиримое противостояние божественного и греховного, вечного и бренного преодолевается неожиданным чудесным образом. Для верующего, обретшего Бога как высшую трансцендентную реальность, сверхъестественное становится естественным и невозможное возможным. Отношение к чуду оказывается и камнем преткновения между расчисленным мудрствованием и таинственным озарением, между Афинами и Иерусалимом, между Западом и Востоком.

Провозглашенная блаженным Августином формула «верить, чтобы понимать» надолго определяет устремление западной мысли к рациональному объяснению необъяснимого, что неизбежно ведет к мнимому торжеству человеческого разума и гордыне, которой свойствен соблазн земного могущества, заключаемого пышным монументом и не менее пышной эпитафией. Напротив, формула Тертуллиана «верую, ибо абсурдно» (чудесно) открывает сокровенный путь к непостижному, запредельному. Возможность познания непознаваемого, достижения недостижимого является в Иисусе Христе, который есть источник жизни, спасения, бессмертия и обожения: «Бог стал человеком, чтобы человек стал Богом» (св. Афанасий Великий). Лучезарная идея обожения становится путеводной для православия, но никогда не осеняет римо-католицизм.

Византийский богослов преподобный Григорий Палама учит, что «Бог устроил этот мир как некое отображение надмирного мира, чтобы нам через духовное созерцание его как бы по некоей лествице достигнуть оного мира». Конечно, на этой осиянной лествице, ведущей к небу, нет места ни монументу, ни эпитафии: они лишь преграда на прекрасной дороге к бессмертию, лишь бессмысленный груз для вечного полета на крыльях свободы и благодати.

Более того, идея обожения непосредственно формирует традицию безыменного погребения, когда бездыханная плоть захоранивается без всяких почестей и обрядов, без надгробий и эпитафий, в пустынном тайном месте. Это символизирует высшую ступень смирения перед Творцом, венчая жизненный путь христианина последним духовным подвигом. Святой Антоний Египетский (IV век от Р. Х.) первым дает величайший образец для подражания, завещая ученикам перед смертью: «Предайте тело мое погребению и скройте под землею. Да соблюдено будет вами мое слово, чтобы никто не знал места погребения тела моего, кроме вас одних; потому что в воскресении мертвых прииму оное от Спасителя нетленным».

Эти священные уроки подлинного духовного делания восприняты как святогорским монашеством, отвергшим эпитафическую традицию, так и его древнерусскими прозелитами, которым уже кажется немыслимым воздвигнуть поминальный камень и высечь на нем прощальное земное слово. Побывав в Византии и прияв афонскую погребальную традицию, Нил Сорский (XV век от Р. Х.) заповедует бросить его тело в пустыне или закопать в обыкновенной яме, ибо «оно тяжко согрешило перед Богом».

Таким образом, отрицательное отношение русских художников к эпитафии объясняется их глубоко православным мировоззрением, в котором великий подвиг афонского старчества, подвизавшегося на Святой горе в безмолвии и зрении Фаворского света, является идеалом.

II

Если Византия одаряет свою северную дочь красотой православного свето-созерцания, то Запад привносит на Русь дух человеческой миро-деятельности, насаждая то самое разномыслие, которое, по словам апостола Павла, содействует открытию искусных (Кор., 11:19). Западное влияние, обозначившееся в Московии с приездом царской невесты Софии Палеолог, воспитанницы Ватикана, через два столетия окончательно утверждается при дворе Алексея Михайловича. Его «собинный» друг патриарх Никон в 1656 году основывает Ново-Иерусалимской монастырь, и это еще одно свидетельство латинизации, ибо идея устроения на земле Нового Иерусалима, где патриарх служит Господу как на небесах, всецело сопрягается с идеей безгрешия папы римского. Там же, в Ново-Иерусалимском монастыре, впервые вырезается на могильном камне и стихотворная эпитафия архимандриту Герману, составленная его сослужебником Никанором:

Аз же, любовь его к себе поминая,

Таково подписание сочиняя,

Любящим прочитать сие положи,

Аще кто разум имать,

ино зримое лутше изложи.

В этом произведении поражает не столько умелое подражание западным образцам, сколько откровенное обнаружение своего рационального «я» и предложение к действию. Впрочем, русская стихотворная эпитафия, изначально противостоя духу православия, не явит ничего необычного, блистательного, и долго будет переиначивать на свой лад античные или западноевропейские подлинники. Александр Сумароков создаст первую русскую вариацию средневековой латинской эпитафии. Антиох Кантемир переведет с итальянского стихи о злобствующем поэте. Как и Марциал, Ломоносов сочинит надгробную надпись пчеле, которая обретет современное звучание в силу нового (разбойного) толкования слова «стрелка»:

Под сею кочкою оплачь, прохожий, пчелку,

Что не ленилася по мед летать на стрелку.

Ирония как признак демонического начала, попирающего любые святыни, любые ценности, сразу проникает в духовную составляющую русской эпитафии. Протестантствующий Феофан Прокопович, соратник Петра Великого по свержению патриаршего престола и учреждению Синода, начертает первую «смехотворную» надгробную надпись иеродиакону Адаму. А спустя столетие архиепископ Георгий Конисский с насмешкой отзовется в автоэпитафии о своих регулярных поездках в Петербург за синодальными циркулярами:

За претерпенные труды и непогоду

Архиепископом и членом стал Синоду.

Георгий имя мне, я из Конисских дому

И в жизни был коню подобен почтовому.

Сравнить себя с загнанной лошадью мог, пожалуй, и трубадур арагонского короля Монах Монтаудонский, негодуя в энуэге на дорожный дождь и ослабшую упряжь. Как далеко это по чувству и мысли от предсмертного признания того же Нила Сорского, который всю жизнь собирал зерна божественной истины, как «пес от крупиц, падающих от трапезы словес Господних». В одном случае подразумевается протестное уподобление себя твари неразумной, в другом — согласное ощущение себя тварью Божией.

Подражательность не исчезнет ни в золотой, ни в серебряный век русской литературы: художники воспроизводят чужие эпитафические образцы, усматривая в оных не столько сакраментальный, сколько сатирический смысл. В Вестминстерском аббатстве Карамзин изучает величественные монументы монархам и героям, переводит памятные стихи и с иронической улыбкой добавляет: «Чтобы думать хорошо о людях, надобно читать не историю, а надгробные надписи: как хвалят покойников!» Жуковский, завороженный туманными видениями готических чудес, тем не менее копирует шуточную эпитафию просветителя Руссо. Апухтин переводит текст заупокойной католической мессы: впоследствии ее слова воспроизводятся на памятнике поэту. Чайковский справедливо замечает, что этот апухтинский реквием, «не будучи прямым отражением чувства, а скорее формулированием рассудочных процессов, — трудно поддается музыке». Даже Блок, столь восприимчивый к «торжествующим созвучиям», обратит взор на землю и сотрет средневековую пыль с тяжелой латинской эпитафии. Продолжат «переводную» традицию и современные поэты: на литературном небосклоне Арсений Тарковский отыщет последний мирской адамант звездочета Кеплера, а Андрей Вознесенский попытается вычислить «направление силового потока» кладбищенских стихотворений Микеланджело.

Возникшая как сколок иного мировосприятия, русская стихотворная эпитафия по-настоящему сумеет обратиться лишь в сатирическую эпиграмму, где ирония над собой или глумление над другим, пожелание ему смерти и забвения станет почти обязательным:

Сей человек был скот и прожил долгий век:

Чтоб не дразнить скотов, здесь надпись: «Человек».

Действительно, человек, лишенный духовной опоры бытия, не может не стать исчадием всемирной тьмы, всемирного зла. Как ни странно, между устроением Нового Иерусалима и строительством «светлого будущего» на земле существует глубокая внутренняя связь: они суть явления одного ряда. «Легенда о великом инквизиторе», где Достоевский изобличает римо-католицизм, ныне представляется классической критикой социализма. Примечательно: народный комиссар Луначарский, составляя эпитафию для мавзолея жертв революции на Марсовом поле в Петербурге, воссоздаст начало «Легенды»:

Со дна угнетенья

нужды и невежества

поднялся

ты пролетарий

себе добывая

свободу и счастье

все человечество

ты осчастливишь

и вырвешь

из рабства

Перенесенная на другую религиозную и культурную почву, эпитафическая традиция не привьется в крестьянской России. Не случайно Александр Пушкин, чутко различающий подлинное, народное и поддельное, чужое, бежит городского кладбища с его нарядными гробницами и тривиальными надписями: ему милее родной деревенский погост, где есть простор неукрашенным могилам, мимо которого «проходит селянин с молитвой и со вздохом».

III

Иная судьба ожидает эпитафию в Новом Свете, где как бы изначально торжествует дух человеческой миро-деятель-ности, почти безграничного разномыслия и индивидуальной свободы. Неодолимое стремление к земному успеху, сочетающееся с разумным выбором пути к нему, порождает презрение к тем, кто думает иначе, кто имеет другой идеал:

А вы, спасители мира, не пожавшие в жизни плодов,

Лишенные и по смерти надгробий и эпитафий,

Каково вам теперь молчанье ваших глоток,

Забитых прахом моей триумфальной карьеры?

Перевод А. Сергеева

Казалось бы, эта высокомерная рацея Эдгара Ли Мастерса противостоит вдохновенным строкам Луначарского. Там взбунтовавшееся «я» жертвует собой во имя счастья всего человечества, и гранитная братская могила становится венцом его героической жизни. Здесь расчетливое «я» попирает других ради собственного благополучия, а отдельная роскошная погребальня является апофеозом удачной судьбы. Однако объединяет эти эпитафии одна, не приемлемая для православного сознания, особенность — земность устремлений духа, соблазн мирского счастья.

Западному мышлению присуща эта прелесть рационального проецирования небесного на земное и его рационального, а значит искаженного воплощения в мире: безгрешный папа римский есть воплощенная проекция Господа Нашего, белокаменный Новый Иерусалим — воплощенная проекция Иерусалима Небесного, недавнее «светлое будущее» — воплощенная проекция Царства Божьего на земле. Однако, если для Запада характерен готический индивидуализм, то для России — купольная соборность, поэтому воплощение какой-либо проекции там и здесь имеет разные последствия.

Американский поэт Эдгар Ли Мастерс не отступает от западной традиции и проецирует на себя образ Высшего Судии. В 1915 году он издает свод автоэпитафий жителей воображаемого иллинойского городка Спун-Ривер, затерявшегося среди холмов и равнин Среднего Запада. Торгаши, кальвинисты, банкиры, фермеры, пьяницы, проститутки исповедуются перед ним, как перед Богом, и каждый говорит правду и только правду:

Я был в лоне церкви

И стоял за сухой закон,

И горожане решили:

Я умер от пристрастья к арбузам.

На деле же у меня был цирроз печени,

Ибо тридцать лет каждый полдень

Я пробирался в заднюю комнату

Аптеки Трейнора

И наливал себе щедрой рукой

Из бутылки с этикеткой

«Spiritus frumenti».

Перевод А. Сергеева

Восхищаясь мудрой античной эпитафией, Мастерс разделяет мнение Карамзина о современной: она чересчур хвалебна, и не соответствует истине. Один из его замогильных героев сетует по этому поводу: «Я не мог при жизни отделаться от клеветы и по смерти должен смириться с пустыми словами, выбитыми дураком». Отринув эту пустую ложь, американский поэт следует за Леонидом Тарентским и, вооружившись дантовским «божественным всеведеньем», создает отвлеченные автоэпитафии, где ушедшие в инобытие обращаются к живущим с последним откровенным словом о себе, своих поступках и, нет сомнения, то же самое произнесут на предстоящем Страшном суде. По сути, Мастерс приглашает читателя сесть на великий белый престол и, приняв выражение Лица, от Которого бежит небо и земля, раскрыть Книгу Жизни, дабы «Судим был каждый по делам своим» (Откр., 20:13).

«Антология Спун-Ривер» потому и является шедевром американской погребальной лирики, что она гармонически сочетает свободный стих Уитмена и Сэндберга с древней эпитафической традицией, расцветшей на Западе благодаря иному видению мира, нежели православное свето-созерцание. Впрочем, сам Мастерс прекрасно осознает печальность и пагубность пути, обозначенного призрачными вехами разума и прогресса:

И все время я видел в окно,

Как погибает Америка, стремясь к жизни,

Которой нельзя добиться

Бережливостью, трудом, смелостью

Во имя консервной фабрики!

Перевод А. Сергеева

Сизифова погоня за мирским счастьем, постоянно ускользающим из рук, ныне подвигает западную мысль к поиску того, что образует прелестный мираж осуществленного, утвержденного, окончательного. А поскольку таковым по-прежнему пребывает пышный монумент и пышная эпитафия, то их иллюзорное воплощение на голубом экране кажется логичным: с 1998 года в глобальной компьютерной сети «Интернет» рекламируется виртуальное кладбище «Зал памяти», где представлены избранные образцы памятников, надгробных надписей и подобающих случаю цитат из мировой литературы. Современные компьютерные могильщики предлагают посетителю этого кладбища возложить нереальные цветы на нереальную могилу и зажечь нереальную поминальную свечу. Это — видимый конец пути, судьбы, разума, логоса, и никакой осиянной лествицы, ведущей к небу, здесь нет и быть не может.

IV

Эпитафическая традиция является на Руси в псевдоморфический период ее истории, когда, по мысли Освальда Шпенглера, пришлая чуждая культуры так довлеет над страной, что культура собственная не в состоянии задышать полной грудью. Немецкий философ предрекает: русское западничество будет уничтожено руками самих западников. И действительно: ХХ столетие, несмотря на явное пристрастие к монументализму, оставляет только два грандиозных памятника — уже упомянутую «революционную» эпитафию Луначарского на Марсовом поле и удивительную, исполненную христианского духа, «блокадную» эпитафию Ольги Берггольц на Пискаревском кладбище: «Никто не забыт и ничто не забыто». Обе создаются в Петербурге — самом европейском городе России. Не украшает торжественная надпись гранитный мавзолей Ленина на Красной площади столицы. Не блещут мемориальными стихами тяжелые плиты кремлевских вождей. Пародируя известные строки Языкова, поэт Николай Олейников пишет в 1934 году:

Когда умру, то не кладите,

Не покупайте мне венок,

А лучше нолик положите

На мой печальный бугорок.

Не православный крест, гонимый властями, не звездная пентаграмма, властями насаждаемая, а обыкновенный ноль, символ ничтожности и растворяемости в бесконечном, представляется поэту единственно возможным в этом случае намогильным знаком. Да и сама красная звезда, действительная замерцавшая на обелисках военного лихолетья, скорее свидетельствует о месте солдатского захоронения, чем о слепой приверженности установленным ценностям: для русских ее пятилучие не имеет глубокого мистического смысла. Эти захоронения, порою безымянные, разбросанные по городкам и весям России, редко сопровождаются оригинальными надгробными надписями, но постоянно — преображенными словами заупокойной молитвы о вечной памяти и вечной славе. «Имя твое неизвестно — подвиг твой бессмертен», — это звучит как высокая оценка то ли ратного труда, то ли труда молитвенного, и вызывает ощущение сопричастности к всемирному, космическому, когда и в малом видится великое:

Его зарыли в шар земной,

А был он лишь солдат,

Всего, друзья, солдат простой

Без званий и наград.

Ему как мавзолей земля —

На миллион веков,

И Млечные Пути пылят

Вокруг него с боков.

Светлое, грустное стихотворение Сергея Орлова, безусловно, перекликается с эпитафией древнегреческого поэта Тимофея Милетского: «Греция вся — мавзолей Еврипиду!», но его незвонкая вселенскость все же ближе православному, русскому, а не эллинскому сознанию…

* * *

В золотой Александро-Невской лавре, где покоятся останки великих русских художников, есть и теплая могила митрополита Санкт-Петербургского и Ладожского Иоанна. Над ней, обрамленные хрупким стеклом, светятся памятные духовные стихи:

Правило веры и благочестия,

Воздержания добрый наставниче,

Православного отечества ревнителю,

Защитителю народа русскаго,

Богомудре святителю Иоанне,

Моли Христа Бога

Помиловатися душам нашим…

Оттого и не замерзает эта могила даже в суровую петербургскую зиму, что согревается она теплом любви усопшего святителя и пришедших поклониться ему. И памятные стихи, начертанные на листке бумаги, предназначены не для морозного мрамора, но для домашнего молитвенного чтения. Они созвучны благостному акафисту, который, по сути, и является настоящей живой эпитафией святым.

Будущее принадлежит христианству Достоевского, пишет Освальд Шпенглер, тем самым верно определяя главное в православии — указать единственно возможный путь к спасению. Когда апокалиптический огонь сожжет пышные монументы прошлого, то только чудесная лествица, осиянная Иисусом Христом, поможет любящим сердцам достичь вечного блаженства.

* * *

Легенда о двух учениках Капниста

О поэтическом переводе

I

Однажды патриарх русской поэзии Василий Капнист призвал к себе двух своих учеников и сказал: «Стать настоящим поэтом и прославиться может только тот, кто переложит хорошим русским слогом какую-нибудь древнюю эпическую песнь». Затем внимательно посмотрел на юношей, раздумывая, кому какое дать поручение. Лицо одного ученика некогда так изуродовала оспа, что лишила его правого глаза. Это напомнило Капнисту великого слепца — древнегреческого поэта Гомера, и патриарх благословил Николая Гнедича на перевод знаменитой «Илиады». Лицо другого ученика отличала болезненная нервозность: дожидаясь решения, он то и дело потряхивал кудрявыми волосами. В его глазах поблескивал сумасшедший огонек. «Пожалуй, этому более подойдет творение Тасса», — подумал Капнист и поручил Константину Батюшкову переводить рыцарскую поэму «Освобождение Иерусалима» итальянского поэта Торквато Тассо. Молодые люди покинули учителя, вдохновленные величественным заданием, которое сулило им славу и бессмертие.

Трудолюбивый Николай Гнедич, не мешкая, приступил к занятиям. Он отрекся от семейного счастья и прочих удовольствий, решив целиком посвятить жизнь переложению величайшей песни древней Эллады. «Я прощаюсь с миром, — исповедался он Батюшкову. — Гомер им для меня будет». Спустя двадцать лет он вышел из добровольного заточения и представил просвещенной публике свой фундаментальный труд. Его перевод «Илиады» произвел на современников сильное впечатление. Ученые знатоки восторгались точностью, силой и образностью языка. Александр Пушкин приветствовал победителя:

С Гомером долго ты беседовал один,

Тебя мы долго ожидали,

И светел ты сошел с таинственных вершин,

И вынес нам свои скрижали.

Казалось, Николай Гнедич достиг желаемого итога и может купаться в лучах славы. Но вот беда: непрестанно работая над «Илиадой», он подорвал здоровье, и теперь ему было не под силу составить даже скромные комментарии к переводу, на чем справедливо настаивали ученые знатоки. В горьком одиночестве он встретил смерть, прошептав напоследок стихи: «Печален мой жребий, удел мой жесток!»

Иная, на первый взгляд, судьба ожидала Константина Батюшкова. Поначалу он с жаром принялся за перевод певучих итальянских октав. Однако со временем все более и более охладевал к изнурительной переводческой работе, как это нередко бывает со впечатлительными, легко возбудимыми людьми. «Ты мне твердишь о Тассе или Тазе, как будто я сотворен по образу и подобию Божьему затем, чтоб переводить Тасса, — жаловался он Гнедичу. — Какая слава, какая польза от этого? Никакой. Только время потерянное, золотое время для сна и лени».

Тем не менее, Батюшков старательно перевел первую песнь поэмы и даже опубликовал отрывки из нее. Но далее труд как будто остановился. Причина заключалась в том, что переводчика все сильнее увлекала не столько сама поэма, сколько трагическая судьба ее создателя. Хотя Торквато Тассо и посвятил бессмертное творение своему высочайшему покровителю — герцогу Альфонсу Феррарскому, тот все равно заподозрил поэта в тайной переписке со своим кровным врагом из дома Медичи. В конце концов, герцог объявил поэта безумцем и посадил на цепь в доме сумасшедших. Лишь через два десятилетия папа римский, растроганный общенародной любовью к Торквато Тассо, решил короновать его лавровым венком как величайшего поэта Италии. Увы, освобожденный из узилища, на пути в Рим тот скончался.

Константин Батюшков так проникся печальной участью итальянского гения, что написал последнюю элегию «Умирающий Тасс», которой и завершил свою единственную книгу «Опыты в прозе и стихах». После этого он забросил стихотворчество и последовал за своим кумиром в сумерки сознания. Александр Пушкин, посетив обезумевшего товарища, ужаснулся:

Не дай мне Бог сойти с ума!

Нет, легче посох и сума;

Нет, легче труд и глад.

К полноценной творческой жизни Константин Батюшков больше не вернулся. Его поселили, а точнее заточили в доме опекуна в Вологде. Время от времени заключенного поэта охватывала маниакальная идея отправиться в Рим: должно быть, он представлял себя Торквато Тассо и предвкушал коронование лавровым венком. Стремясь успокоить больного, милосердный опекун сажал его в сани и вывозил на московскую дорогу. Когда поэт засыпал, сани разворачивали в обратную сторону. И поутру вместо величавого Капитолийского холма проснувшийся узник наблюдал за окном высокие вологодские сугробы.

II

Легенда о двух учениках Капниста исполнена тайных смыслов и значений. Есть что-то мистическое в определении пути каждого из них. Этот путь был предначертан не столько волею учителя, сколько неким вышним отпечатком, который проявился на лицах молодых начинающих поэтов. Прозорливый учитель сумел лишь разглядеть этот знак и дать ему верное толкование. Оба ученика покорно двинулись по предназначенному пути, как будто приняли на себя обет монашеского послушания.

Действительно, и Николай Гнедич, и Константин Батюшков испытывали некий священный трепет перед исполнением своего долга. Их отношение к добровольно взятым на себя обязанностям было исключительно религиозным. Правда, предметом культа, предметом поклонения для них стали разные субстанции. Один поклонялся прекрасному творению, другой благоговел перед великолепным творцом. Один стремился в полной мере воспроизвести чудесную песнь на ином языке, создать совершенную копию совершенного образца. Другой же пытался отобразить жизненный путь своего кумира, действуя по наитию и поэтическому вдохновению, чтобы, в конечном счете, духовно слиться с ним и разделить его участь.

Таким образом, в легенде о двух учениках Капниста нам представлены два возможных творческих пути, которые Фридрих Ницше некогда обозначил как путь аполлоновский и путь дионисийский. Немецкий философ полагал, что эти два различных движения, то враждуя друг с другом, то побуждая к новым творениям, стремятся увековечить некую борьбу противоположностей, соединенных единым словом «искусство». Именно в такой слиянной неслиянности, в такой раздельной нераздельности и протекает подлинная жизнь. Ибо аполлоновский путь, исполненный неустанного труда, осознанного творческого поиска и стремления к совершенству, озарен светом логического разума, тогда как противоположный маршрут проходит по неведомым тропкам сознания, среди темных чащ фантазий и пророческих интуиций.

«Живи как пишешь, и пиши как живешь», — провозгласил своим девизом Константин Батюшков, определив тем самым будущий магистральный путь дионисийства в целом. Спустя сто лет этот постулат взял на вооружение Андрей Белый при создании знаменитого «общества аргонавтов», участники которого признавали «дар писать» и «дар жить» равноценными и неотделимыми друг от друга. В понимании «аргонавтов» жизнь творца стала равноправным объектом его собственных духовных исканий и поступков, а окружающая реальность обрела свойства художественного текста. Результат не заставил себя долго ждать. «Почти у всех членов нашего кружка с аргонавтическим налетом были ужасы, — констатировал Андрей Белый, — сначала мистические, потом психические и, наконец, реальные». Примечательно, что на знамени общества было начертано имя Фридриха Ницше, который представлялся «аргонавтам» не рациональным мыслителем, но безумным пророком, противостоящим общепризнанной системе ценностей. Хотя на самом деле кружку более подходило имя Константина Батюшкова, потому что установка на собственное мифотворчество в данном случае становилась принципиальной.

Со временем «аргонавтический» принцип существования сделался обязательным, причем «дар жить» постепенно вытеснял собою «дар писать». Этому способствовала философия постмодернизма, которая к закату ХХ века превратилась во всеобъемлющее учение. Его главное кредо — истина не выясняется, истина утверждается — позволило тоталитарным демиургам обратить весь мир в глобальный художественный текст. «Нет ничего, кроме текста», — такое откровение проповедовал Жак Деррида, апологет философии действия и интерпретации истины. Отныне, чтобы стать властителем дум, не требовалось толком никакого сочинительства — достаточно было совершить некое публичное действо: например, ворваться в священный храм и, выкрикивая кликушескую песенку, сплясать бесовскую пляску на амвоне; или раздеться донага и, встав на четвереньки, встречать заливистым лаем посетителей картинной галереи. Так на подмостках мира воцарился перформанс, который ознаменовал собой переход от логоцентричной книжной культуры к современной видеоцивилизации, основанной на синтетическом языке мимесиса — наследнике древних дионисийских мистерий.

Казалось бы, культура Логоса потерпела сокрушительное поражение, аполлоновский путь приблизился к своему завершению. Ничего подобного: он всего лишь перестал быть мейнстримом, всего лишь ушел в глубины бытия, поскольку слово является основным инструментом логического мышления, и отказаться от него — значит отказаться от божественного творческого начала вообще. При этом светлый аполлоновский путь остался верен своей изначальной просветительской цели — всесторонне постигать явления вечного мира в сакральной системе координат.

III

Легенда о двух учениках Капниста ставит еще один существенный вопрос, который, на первый взгляд, кажется риторическим: для чего учитель дает своим подопечным столь трудные поручения, которые заканчиваются печальным образом? Неужели нет другого способа достичь вершины поэтического Олимпа, кроме как заняться переложением какого-либо чужеземного эпического произведения? Быть может, жалобы Константина Батюшкова на бессмысленность подобного труда не являются беспочвенными? Ведь и правда: иногда монотонная переводческая работа представляется лишенной какой-либо творческой искорки. Между тем, в этом учительском задании сокрыт глубокий, можно сказать, библейский смысл.

Как известно, в соответствии с божественным указанием Адам выполнял в райском саду три функции. Прежде всего, он возделывал этот сад и охранял его, то есть выполнял обычные обязанности садовника и сторожа. А вот третья функция — удивительная. Господь доверил человеку невероятно сложное дело — дать имя полевым зверям и небесным птицам. При этом Он предупредил его от вкушения плодов с древа познания. Человек занимался именованием как бы вслепую, не располагая какими-либо сведениями о сущности представленных явлений и в то же время не имея возможности рассчитывать на подсказку со стороны. Господь присутствовал на данном таинстве всего лишь в качестве наблюдателя, чтобы испытать свое создание на способность мыслить — способность дать бытию слово. Таким образом, имя становилось местом встречи смысла человеческой мысли и имманентного смысла предметного бытия, местом встречи идеи небесной птицы с самой небесной птицей, местом встречи эйдоса полевого зверя с самим полевым зверем. Здесь осуществлялся творческий акт, который в действительности и подтверждал основную характеристику человека как творца, созданного по образу и подобию Божьему.

Аналогичное подтверждение хотел получить и Василий Капнист, когда поручил своим ученикам переложить хорошим русским слогом какую-нибудь древнюю эпическую песнь. По существу, он действовал в соответствии с божественным указанием и возлагал на них обязанность научиться исполнять третью функцию Адама. Получив для труда райский сад — прекрасное художественное полотно, ученики начинали как бы заново давать имя предметам бытия, изображенным на холсте и уже обозначенным иным словом, еще непонятным для соплеменников. От них требовалось одно — быть точными при воспроизведении этого имени на своем языке, не потеряв при этом изначальной сакральной сущности слова. В данном случае ученики проходили испытание на способность мыслить, способность стать настоящими творцами.

Надо сказать, что подопечные Капниста сразу уловили глубокий, библейский смысл полученного задания. Николай Гнедич, усердно работая над переводом «Илиады», обнаружил в Гомере признаки божественного первотворца. В своей поэме «Рождение Гомера», сочиненной в часы отдохновения от главного труда, он представил древнегреческого поэта как подлинного Адама, который «первым на землю свел язык небесный», руководствуясь при этом не темным интуитивным началом, но ясным логическим — «очами разума». Нет сомнения, что и сам Николай Гнедич следовал по этому светлому аполлоновскому пути.

Второй же ученик Капниста с такой страстью приступил к переложению рыцарской поэмы Торквато Тассо, что вскоре стал все более и более отождествлять себя с ее создателем. Этот процесс отождествления (идентификации) был описан еще древнегреческим сочинителем Лукианом Самосатским на примере одного танцора, который, представляя на сцене неистового Аякса, сам впал в неистовство: «он до такой степени сбился с пути, что зритель с полным правом мог бы принять его самого за сумасшедшего, а не за играющего роль безумного». С Константином Батюшковым случилась похожая история, но предметом его подражания стал не обезумевший герой Троянской войны, а романтически настроенный поэт, воспевший крестовый поход за освобождение Гроба Господня.

Казалось бы, в таком уподоблении не было ничего необычного. В конце концов, многие христиане видели смысл своего существования в подражании Иисусу Христу, Который говорил: «Я свет мира: кто последует за Мною, тот не будет ходить во тьме, но будет иметь свет жизни» (Иоанн, 8:12). Другое дело, что на пути полной идентификации с итальянским гением Константин Батюшков в один прекрасный день ощутил себя состоявшимся творцом, способным давать имя предметам бытия и создавать свое художественное полотно — возделывать собственный райский сад. И вот тогда он усомнился в необходимости исполнения поручения, данного ему учителем: «Неужели я сотворен по образу и подобию Божьему затем, чтоб переводить Тасса?» В нем разгорелся тот яростный, можно сказать люциферовский дух соперничества, который сопровождает творческий процесс, изначально подражательный в своей основе.

Эту особенность поэтического перевода некогда подметил поэт Василий Жуковский — младший современник Капниста. «Переводчик в поэзии есть соперник», — утверждал он, имея в виду не мифотворческую конкуренцию с автором подлинника, но чисто творческую состязательность — соответствующую возможность создать оригинальный художественный текст, в той или иной мере верный духу подлинника. Сам Жуковский рассматривал эту возможность лишь в созидательном ключе, порицая дионисийское стремление субъекта слиться с объектом подражания в безумном экстазе.

В таких условиях возникала проблема авторской идентичности. Действительно, когда процесс идентификации и следования высокому образцу завершался, требовалось определить, кому принадлежит созданный текст — автору подлинника или тому, кто его пересказал, «перевыразил», как говорил Александр Пушкин? После длительного отождествления «я» и «другого» было необходимо осуществить их болезненное расщепление, а точнее — распределение ролей на первую и вторую. Поскольку, по мысли французского философа Алена Бадью, «другой», которому «я» способен подражать и уподобляться, может быть только положительным, только хорошим, то «я» при окончательном раскладе должен был обладать перед ним превосходной степенью.

Выход из щепетильной ситуации оказывался вполне презентабельным: переводчик ставил над завершенным трудом свое имя, а имя автора подлинника указывал в подзаголовке — «из Пиндемонти», «подражание Парни», «по мотивам песни Гомера». Впрочем, в золотой век русской литературы здесь не устанавливалось какие-либо жестких правил. Многие баллады Жуковского, как и элегии Батюшкова, на деле являлись переводными, но таковыми не считались, поскольку поэты осуществляли определенную творческую переработку текстов. Дух соперничества позволял перелицовывать чужие произведения на свой лад. Такое сотворчество давало неожиданные, порой удивительные результаты. Однако превосходная степень по отношению к «другому» оставалась непоколебимой. Когда Константин Батюшков перевел элегию Шарля Мильвуа «Бой Гомера и Гесиода», то в примечании честно указал на ее принадлежность французскому поэту. Александр Пушкин, ознакомившись с текстом, высказал вскользь сожаление: «Вся элегия — превосходна. Жаль, что перевод». Батюшков, опечаленный снисходительной репликой, решил в дальнейшем публиковать элегию без всякого примечания под символическим заглавием «Гомер и Гесиод, соперники».

Между тем, проблема авторской идентичности обретала иную ипостась, когда сталкивалась с величием «другого» — таким величием, которое не могло быть преодолено никакой превосходной степенью. Прежде всего, речь шла об авторах шедевров, по своей метафизической силе близких к Абсолюту. К таковым относились великие эпические полотна минувших веков, перевод которых на родной язык уже сам по себе составлял бы честь и славу любому мастеру. Несоразмерность «я» и «другого» определялась здесь недостижимой высотой последнего, трансцендентного по отношению к «я». Эта разность была настолько очевидна, что никто не решался переступить через невидимую грань. В своей поэме «Рождение Гомера» Николай Гнедич отважился именовать себя лишь «робким певцом, вторившим песне Гомера». И понятно, что славное имя древнегреческого поэта по праву украсило фундаментальный труд его русского пересказчика.

Вышесказанное означает, что Василий Капнист не был свободен в выборе того или иного шедевра для последующего толкования. Тем и универсальна сакральная система координат, что она устанавливает четкую иерархию вечных ценностей. Выбор среди них обусловлен вышним началом, а не чьим-либо субъективным пристрастием. Известно, как упрекал Александр Пушкин своего незабвенного учителя Василия Жуковского, что тот пересказывает немецкие баллады вместо того, чтобы заняться настоящим делом — переложениями эпических песен Тассо или Гомера. В конце концов, Жуковский откликнулся на сетования своего ученика. Его перевод гомеровской «Одиссеи» и поныне считается классическим. Очевидно: достигнутый результат стал возможен благодаря движению по аполлоновскому пути, сторонником коего являлся этот замечательный русский поэт. Другой путь неизбежно увлек бы его в сумрачную бездну сознания.

* * *

Гердер и Карамзин: явление лилии

Феномен одного цветка в русской культуре

Поздней весной 1789 года Николай Карамзин отправился в путешествие по Европе. Как сообщал двадцатидвухлетний писатель, его целью было «собрать некоторые приятные впечатления и обогатить свое воображение новыми идеями». Эти впечатления и идеи он намеревался почерпнуть из общения с именитыми европейцами, а позднее изложить их в записках под названием «Письма русского путешественника». Как известно, в Кенигсберге молодому литератору удалось встретиться с немецким философом Иммануилом Кантом, в Цюрихе — побеседовать со швейцарским богословом и антропологом Иоганном Лафатером, а в Веймаре — навестить теолога и историка культуры Иоганна Готлиба Гердера.

Знаменательная беседа с Гердером состоялась 20 июля 1789 года. «Он встретил меня еще в сенях, и обошелся со мною так ласково, что я забыл в нем великого автора, а видел перед собою только любезного, приветливого человека», — отметил Николай Карамзин в записках. Разговор касался политического состояния России и обсуждения немецких поэтов, среди которых философ особенно выделил своего друга Иоганна Гете. На следующий день беседа продолжилась. Писатель признался, что многое ему оказалось непонятным в таком сочинении Гердера как «Древнейший документ человеческого рода». Учтивый хозяин пояснил, что работал над этим трудом в молодости, когда воображение «еще не давало разуму отчета в путях своих». Николай Карамзин удовлетворился этим ответом и покинул мыслителя с приятным ощущением, что отныне будет с еще большим удовольствием читать произведения «глубокомысленного метафизика», вспоминая его облик и голос.

Готовя к публикации «Письма русского путешественника», писатель решил дополнить свои беседы с философом пространной выпиской из его труда, в котором, в отличие от «Древнейшего документа человеческого рода», ему было «всё ясно и понятно». Речь шла о трактате Гердера «Бог: несколько диалогов», посвященном размышлениям о смерти. «Взглянем на лилию в поле, — писал философ, — она впивает в себя воздух, свет, все стихии — и соединяет их с существом своим для того, чтобы расти, накопить жизненного соку и расцвесть; цветет, и потом исчезает. Всю силу, любовь и жизнь свою истощила она на то, чтобы сделаться матерью, оставить по себе образы свои и размножить свое бытие. Теперь исчезло явление лилии; она истлела в неутомимом служении Натуры». Однако далее Гердер указывал, что «лилия не погибла с сим явлением», потому что «сила корня ее существует; она вновь пробудится от зимнего сна своего и восстанет в новой весенней красоте, подле милых дочерей бытия своего, которые стали ее подругами и сестрами». В заключение философ делал оптимистический вывод, что «нет смерти в творении», где действует изящный закон Премудрости и Благости: «все в быстрейшем течении стремится к новой силе юности и красоты — стремится, и всякую минуту превращается».

Процитировав данный отрывок, Николай Карамзин отметил, что в нем кружится «не бурно пламенное воображение юноши», но «мысль мудрого мужа, разумом освещаемая, тихо несется на легких крыльях веющего зефира — несется к храму вечной истины». Как видно, писателя в гердеровском трактате более привлекла поэтическая метафоричность, нежели абстрактная глубина мысли. Это вообще характерно для русского типа мышления: восприятие мира через возвышенный образ, через поэтическую метафору. Между тем, переводя указанный текст, Николай Карамзин допустил некоторую вольность, заменив общее понятие «цветок» (Blume), которое фигурировало в подлиннике, на конкретное слово «лилия». Тем самым переводчик придал рассуждениям Гердера несколько иное толкование.

Как известно, символика лилии имеет древнюю традицию, восходя к библейским притчам о горючих слезах прародительницы Евы, покидающей прекрасный Эдем. Этот белоснежный цветок, символизируя собой чистоту и непорочность, стал неотъемлемой эмблемой Девы Марии, а также атрибутом архангела Гавриила, который явился к Богородице накануне Успения и возвестил о Ее предстоящей победе над смертью и тлением. Кроме того, три лепестка лилии в богословской интерпретации являли собой три ипостаси Святой Троицы и выступали знаком трех добродетелей — веры, надежды, любви. Таким образом, издревле символика лилии была насыщена разнообразными библейскими коннотациями.

Между тем, Гердер вкладывал в понятие цветка несколько иной смысл. Его трактат «Бог: несколько диалогов» был посвящен раскрытию пантеистических представлений, согласно которым Бог являлся не столько Творцом мира, сколько самим Миром, преисполненным действующих сил по законам мировой души. На примере цветка Гердер демонстрировал обретение бессмертия естественным, а не метафизическим путем, предлагая рассматривать его природные превращения в качестве метафоры развития не только органических, но и социальных, исторических, художественных явлений. В своем фундаментальном труде «Идеи к философии истории человечества» принцип аналогии с природой он сделал всеобъемлющим: не только отдельный человек, но и целые народы расцветают и отцветают, подобно прекрасным растениям. «Весь жизненный путь человека, — заключал философ, — это рассказы о его превращениях, так что весь род человеческий погружен в одну непрекращающуюся метаморфозу. Цветы опадают, вянут, но другие растут и завязывают бутоны, — и дерево невиданных размеров сразу все времена года несет на своем челе».

Таким образом, Николай Карамзин, осуществив указанную словесную замену, некоторым образом исказил главную мысль немецкого философа, придав ей более поэтический и религиозный оттенок, нежели это было в оригинальном изложении. Это искажение, очевидно, было продиктовано нежными чувствами к цветку, которому молодой литератор посвятил трогательное стихотворение «Лилея»:

Я вижу там лилею.

Ах! как она бела,

Прекрасна и мила!

Душа моя пленилась ею.

Хочу ее сорвать,

Держать в руках и целовать;

Хочу — но рок меня с лилеей разлучает:

Ах! бездна между нас зияет!

Скорее всего, поэтизируя гердеровскую мысль, Николай Карамзин руководствовался установкой самого немецкого философа, который в своем сочинении «Древнейший документ человеческого рода» провозгласил принцип верховенства поэтического воображения над рационалистическим мышлением при занятиях экзегетикой. К тому же многие страницы его фундаментального труда «Идеи к философии истории человечества» были пронизаны возвышенными образами и метафорами, что свидетельствовало о романтической натуре автора.

Действительно, Иоганн Гердер был блестящим поэтом и переводчиком, который сделал достоянием немецкой культуры лучшие образцы древнегреческой, древнееврейской, древнеперсидской и староиспанской поэзии. Особой популярностью пользовались его оригинальные лирические «Парамифии», насыщенные аллегориями и дидактическими наставлениями. Быть может, они также повлияли на поэтический выбор Николая Карамзина, которому была хорошо известна цветочная парамифия Гердера, где непорочная лилия сравнивалась с расхристанной розой:

Лилия невинности с розою любви,

Рядом, будто две сестрицы, оказались вы,

Но меж вами — пропасть!

Лилия, сама ты составляешь свой венок,

Не тая за листьями голый стебелек,

Но стоишь твердыней!

Ты же, роза, кровь Амура вдоволь попила,

Грудь твою исцеловали за стрелой стрела,

Но грозишь шипами!

Перевод автора

Как бы то ни было, но явление лилии, впервые зафиксированное в записках Николая Карамзина, обрело дальнейшую жизнь на российской культурной ниве. В частности, к нему обратился поэт Константин Батюшков при создании стихотворного цикла «Подражание древним». Как известно, непосредственным источником указанного цикла стали стихи из восточных и греческих антологий Иоганна Гердера, и только одна из шести пьес цикла не содержала подобной отсылки к текстам немецкого философа. В этой оригинальной пьесе речь шла о смерти, а точнее — о смерти отроковицы, для натуралистического описания которой поэт воспользовался образом лилии, очевидно, почерпнутым из записок Карамзина:

Когда в страдании девица отойдет

И труп синеющий остынет, —

Напрасно на него любовь и амвру льет,

И облаком цветов окинет.

Бледна, как лилия в лазури васильков,

Как восковое изваянье;

Нет радости в цветах для вянущих перстов,

И суетно благоуханье.

Известный литературовед Юлиан Оксман в упомянутых «Письмах русского путешественника» также находил ключ к раскрытию замысла пушкинского стихотворения «Роза». Он считал, что Александр Пушкин через «любимого наперсника муз», каким представлялся ему тогда Карамзин, на

мгновение соприкоснулся с теодицеей Гердера, и постулат ее оптимизма — отрицание небытия — утвердил в своей миниатюре. «Неожиданный философский смысл, — писал он, — смело сообщенный Гердером эмблематическому значению лилии, в этом крайне индивидуальном толковании ее и был воспринят в 1815 году молодым поэтом». Между тем, шестнадцатилетний лицеист на самом деле создал гениальное стихотворение, в котором отразил весь спектр толкований оппозиции «роза — лилия».

Где наша роза,

Друзья мои?

Увяла роза, Дитя зари.

Не говори:

Так вянет младость!

Не говори:

Вот жизни радость!

Цветку скажи:

Прости, жалею!

И на лилею

Нам укажи.

Спустя столетие Велимир Хлебников в своем трактате «О современной поэзии» неожиданно вспомнил о явлении лилии: «В творчестве Толстого, Пушкина, Достоевского слово-развитие, бывшее цветком у Карамзина, приносит уже тучные плоды смысла. На каком-то незримом дереве слова зацвели, прыгая в небо, как почки, следуя весенней силе, рассеивая себя во все стороны, и в этом творчество и хмель молодых течений». Поэт увидел в ярком неповторимом творчестве футуристов и «заумников» расцвет «самовитого слова», исполненного новых смыслов.

Ключевая гердеровская идея расцвела и на почве русской философии. Об этом свидетельствует как учение Николая Данилевского о культурно-исторических типах, изложенное в фундаментальном труде «Россия и Европа», так и постулат о «цветущей сложности», высказанный мыслителем Константином Леонтьевым в блистательном трактате «Византизм и славянство». Как представляется, явление лилии оказалось плодотворным для всей русской культуры.

* * *

Философия капитана Лебядкина

Антропоинсектическая идея в творчестве Федора Достоевского и его последователей

Отставной капитан Лебядкин — пожалуй, самый ничтожный, самый никчемный персонаж Достоевского. Его называют плутом, негодяем, шутом, Фальстафом, над которым «все смеются и который сам позволяет всем над собою смеяться, если платят деньги». Он живет в грязных комнатках с оборванными обоями, спит на замызганном полу, по утрам и вечерам стегает свою юродствующую сестру нагайкой. Этот «военно-эстетический» человек только и делает, что беспробудно пьет вино, разглагольствует о «свободе социальной жены», разбрасывает революционные листовки да сочиняет стишки, каковые сам безмерно ценит. В романе Достоевского «Бесы» (1871) ему отведена второстепенная роль, но едва ли таковую он играет в действительности, и потому любопытен всякий «невообразимый вздор», который мелет этот, казалось бы, малозначительный персонаж.

Между тем, его рассуждения так глубоки и философичны, что впору говорить о цельной и органической философии капитана Лебядкина. Обладая способностью к самоанализу и четкому формулированию постулатов, он излагает свою экзистенциальную философию с предельной ясностью. Его мировоззрение, а точнее художественное изложение его идеи, затрагивающее самые основы человеческого бытия, оказывается в центре философских и научных дискуссий эпохи. К творчеству отставного капитана проявляют неподдельный интерес русские поэты ХХ столетия — Александр Блок и Анна Ахматова, Николай Заболоцкий и Николай Олейников.

Мало того, капитан Лебядкин становится реальным фантомом сегодняшней жизни. Самый ничтожный, самый никчемный персонаж Достоевского помимо воли своего создателя превращается в действительно существовавшего поэта: его цитируют так же, как цитируют какого-нибудь классика литературы. Короче говоря, творчество капитана Лебядкина оказывает столь необычное влияние на будущее, что для нас представляет серьезный интерес: а какую же истину проповедует этот доморощенный мудрец.

I

Своей сокровенной мыслью о мире и человеке отставной капитан Лебядкин делится в полной мере лишь раз, когда пытается ответить на вопрос «почему?». Это происходит в гостиной Варвары Петровны Ставрогиной, которая накануне подала на бедность сестре отставного капитана. Лебядкин прилюдно возвращает деньги, уверяя хозяйку, что его несчастная сестра от Варвары Петровны «может взять, а от других ни за что не захочет». Оскорбленная благодетельница вспыхивает: почему? Этот бытовой вопрос капитан тут же переводит в разряд нравственных, экзистенциальных, философских.

Как известно, «почему?» является вопросом сугубо причинным, сугубо каузальным. Обычно его задают дети и философы: почему небо имеет синий цвет? почему звук ночью раздается сильнее, чем днем? почему альфа занимает первое место среди букв? (Плутарх). Почему, почему, почему? И отставной капитан Лебядкин, пребывающий «в том тяжелом, грузном, дымном состоянии человека, вдруг проснувшегося после многочисленных дней запоя», отвечает:

«— Это маленькое словечко „почему?“ разлито по всей вселенной с самого первого дня мироздания, сударыня, и вся природа ежеминутно кричит своему Творцу: „Почему?“ и вот уже семь тысяч лет не получает ответа. Неужто отвечать одному капитану Лебядкину, и справедливо ли выйдет, сударыня?

— Это все вздор и не то! — гневалась и теряла терпение Варвара Петровна, — это аллегории; кроме того, вы слишком пышно изволите говорить, милостивый государь, что я считаю дерзостью!

— Сударыня, — не слушал капитан — я, может быть, желал бы называться Эрнестом, а между тем принужден носить грубое имя Игната, — почему это, как вы думаете? Я желал бы называться князем де Монбаром, а между тем я только Лебядкин, от лебедя, — почему это? Я поэт, сударыня, поэт в душе и мог бы получать тысячу рублей от издателя, а между тем принужден жить в лохани, почему, почему? Сударыня! По-моему, Россия есть игра природы, не более!

— Вы решительно ничего не можете сказать определеннее?

— Я могу вам прочесть пиесу „Таракан“, сударыня!

— Что-о-о?

— Сударыня, я еще не помешан! Я буду помешан, буду, наверно, но я еще не помешан! Сударыня, один мой приятель — бла-го-роднейшее лицо, — написал одну басню Крылова, под названием „Таракан“, — могу я прочесть ее?

— Вы хотите прочесть какую-то басню Крылова?

— Нет, не басню Крылова хочу я прочесть, а мою басню, собственную, мое сочинение! Поверьте же, сударыня, без обиды себе, что я не до такой степени уже необразован и развращен, чтобы не понимать, что Россия обладает великим баснописцем Крыловым, которому министром просвещения воздвигнут памятник в Летнем саду, для игры в детском возрасте. Вы вот спрашиваете, сударыня: „Почему?“ Ответ на дне этой басни, огненными литерами!

— Прочтите вашу басню.

— Жил на свете таракан,

Таракан от детства,

А потом попал в стакан,

Полный мухоедства…

— Господи, что такое? — воскликнула Варвара Петровна.

— То есть когда летом, — заторопился капитан, ужасно махая руками, с раздражительным нетерпением автора, которому мешают читать, — когда летом в стакан налезут мухи, то происходит мухоедство, всякий дурак поймет, не перебивайте, вы увидите, вы увидите. (Он все махал руками).

Место занял таракан,

Мухи возроптали.

„Полон очень наш стакан“, —

К Юпитеру закричали.

Но пока у них шел крик,

Подошел Никифор,

Бла-го-роднейший старик.

— Тут у меня еще не докончено, но все равно, словами!

— трещал капитан. — Никифор берет стакан и, несмотря на крик, выплескивает в лохань всю комедию, и мух, и таракана, что давно надо было сделать. Но заметьте, заметьте, сударыня, таракан не ропщет! Вот ответ на ваш вопрос: „Почему?“

— вскричал он, торжествуя: — „Таракан не ропщет!“ Что же касается до Никифора, то он изображает природу».

Данный фрагмент достоин целого философского трактата. Он куда насыщеннее и глубже по мысли, чем, к примеру, пассаж Чернышевского из его статьи «Антропологический принцип в философии»: «День хорошей погоды в Петербурге — источник бесчисленных облегчений для жителей Петербурга; но этот день хорошей погоды — явление мимолетное, лишенное всякого основания и не оставляющее никакого прочного результата в жизни петербургского населения». Этот пассаж тогдашнего «властителя дум» вверг бы нашего Лебядкина в очередное «дымное» состояние: «я мог бы получать тысячу рублей от издателя, а между тем принужден жить в лохани, почему?».

Разница между потенциальным и реальным положением угнетает нищенствующего капитана, который осознает как свое ничтожество, так и свою статочность. Поистине: его уже невозможно унизить, потому что ниже некуда — ниже только ад, смерть, небытие, но его еще невозможно раздавить, растереть, уничтожить, потому что он — «поэт в душе». Казалось бы, такое сочетание низменного настоящего и возвышенного возможного соответствует пушкинской концепции творца, которая изложена в стихотворении «Поэт»:

Пока не требует поэта

К священной жертве Аполлон,

В заботах суетного света

Он малодушно погружен;

Молчит его святая лира,

Душа вкушает хладный сон,

И меж детей ничтожных мира,

Быть может, всех ничтожней он.

Поэт оправдывает здесь ничтожество своего греховного существования святостью грядущего творчества, когда «божественный глагол до слуха чуткого коснется». Иное дело Лебядкин, который хоть и «поэт в душе», но душа его поражена сомнениями, испещрена картезианскими червоточинами, живет на черте безбожия, не верит в аполлонический призыв к священной жертве, да никто и не требует ее принести, ибо жертва приносится Богу, а Бога, говорят ему, нет. «Если нет Бога, то какой же я капитан?» — недоумевает Лебядкин, и наполовину прав, поскольку сам отставлен от службы, как Бог отставлен от бытия в современном рационалистическом сознании. «Я раб, я червь, — признается Лебядкин, — но не бог, тем только и отличаюсь от Державина». Гавриил Державин в философической оде «Бог» действительно утверждает согласную антиномию Я как такового: «Я царь — я раб — я червь — я бог!». Но лебядкинское отличие представляется принципиальным: этот «поэт» почти готов отказаться от божественного творческого начала в душе, тем самым уничижая и низвергая ее.

Отставной капитан не случайно цитирует Державина, для которого, судя по его стихотворению «Лебедь», символом поэзии, символом света, символом красоты является лебедь — неизменный спутник лучезарного бога Аполлона:

Необычайным я пареньем

От тленна мира отделюсь,

С душой бессмертною и пеньем,

Как лебедь, в воздух поднимусь.

В двояком образе нетленный,

Не задержусь в вратах мытарств;

Над завистью превознесенный,

Оставлю под собой блеск царств.

Да, так! Хоть родом я не славен,

Но, будучи любимец муз,

Другим вельможам я не равен

И самой смертью предпочтусь.

Не заключит меня гробница,

Средь звезд не превращусь я в прах;

Но, будто некая цевница,

С небес раздамся в голосах.

И се уж кожа, зрю, перната

Вкруг стан обтягивает мой;

Пух на груди, спина крылата,

Лебяжьей лоснюсь белизной.

Лечу, парю — и под собою

Моря, леса, мир вижу весь;

Как холм, он высится главою,

Чтобы услышать Богу песнь.

Фамилия Лебядкин производится Достоевским от небесного державинского лебедя, но производится в умаляющем, приземленном смысле: это Лебядкин, а не лебедь, поэт, а не Поэт, червь, а не бог. Как будто по народной пословице: «лебедь по поднебесью, мотылек над землею, всякому свой путь». И вправду, отставной капитан отнюдь не вдохновлен необычайным лебединым парением — его поэзия порхает над землей:

И порхает звезда на коне

В хороводе других амазонок.

Порхающая звезда, порхающий мотылек, порхающая поэзия — вот предельная высота лебядкинской души, сомневающейся в Творце и приявшей ничтожество, как полагается упомянутому таракану.

В литературе о «Бесах» не раз указывалось, что Достоевский в пьесе «Таракан» будто бы пародирует стихотворение «Фантастическая высказка» малоизвестного поэта Ивана Мятлева:

Таракан

Как в стакан

Попадет —

Пропадет;

На стекло

Тяжело

Не вползет.

Так и я:

Жизнь моя

Отцвела,

Отбыла;

Я пленен,

Я влюблен,

Но в кого,

Не скажу;

Потужу,

Пока сил

Не лишил

Меня Бог…

Странно, что писатель пародирует произведение, созданное еще в 1833 году — почти за четыре десятилетия до написания романа. Ведь в данном случае пародия теряет свою злободневность, ибо никого не высмеивает, ничего не выворачивает наизнанку, не обнажает второй, принижающий смысл. Это значит, что Достоевский никоим образом не пародирует, а творчески переосмысливает и перерабатывает мятлевские стихи, ироничные сами по себе, поскольку в них содержится глубоко волнующая его идея.

Эта идея, заключенная в метафорическом сопоставлении таракана и человека, неотвратимо приближает нас к той жуткой, роковой черте, за которой бледный облик таракана и бледный облик человека сливаются воедино, образуя чудовищный фантастический образ «тараканочеловека». Антропоинсектическая идея, обозначенная легким поэтическим пером, поражает воображение Достоевского и обретает в его творчестве иной размах, иную глубину.

Вообще идея обращения или перевоплощения имеет давнюю традицию и сопрягается с языческими представлениями и верованиями. В старинной русской былине рассказывается, как могучий богатырь, ведущий свою дружину через Цицарские степи, преодолевает глухую каменную стену, которая неожиданно возникает на его пути:

Молоды Вольх он догадлив был:

Сам обвернулся мурашиком,

И всех добрых молодцев мурашками,

Прошли они стену белокаменну,

И стали молодцы уж на другой стороне.

«Волх Всеславьевич»

Дохристианская идея обращения человека предполагает овладение им лучшими свойствами естества — силою зверя, быстротой птицы, ловкостью насекомого (в данном случае муравья). Первобытная анимистическая философия, одухотворив природу, предоставляет человеку необыкновенную возможность перевоплотиться в тот или иной предмет, в то или иное существо. Еще у Пифагора и Платона животные обладают такой же бессмертной душой, как и люди. Мало того, душа умершего может вселиться в тело любой твари, причем душа поэта непременно обратится в соловья или лебедя. Поэтому стихотворение Державина «Лебедь», где поэт предсказывает свое будущее перевоплощение в величавую птицу Аполлона, основывается на древних представлениях.

Другой идеал проповедует христианство: в силу двойственного, тварно-нетварного начала человек получает чудесную возможность божественного преображения и воскресения: «Если нет воскресения, то чем мы различаемся от бессловесных существ? Если нет воскресения, то да сочтем счастливыми полевых зверей, имеющих беспечальную жизнь! Если нет воскресения, то нет и Бога» (св. Иоанн Дамаскин). В грядущем инобытии человек не воплощается в другую плоть, не переселяется в другое естество, но духовно преображается, чтобы «стать Богом» (св. Василий Великий).

Напротив, современная идея обращения — идея антропоинсектическая неизбежно увлекает человека вниз, в бездну, в ничто: обращенный наделяется худшими, отвратительными свойствами, его ожидает участь обезличенного и раздавленного. Именно эта мысль приглядывается Фридриху Ницше, который отмечает на полях романа Достоевского: «Никто не имеет права ни на существование, ни на труд, ни на „счастье“: в этом отношении с отдельным человеком дело обстоит ничуть не иначе, чем с ничтожнейшим червяком». Именно эта мысль прослеживается и в рассказе Франца Кафки «Превращение» (1914), герой которого обращается в страшное насекомое (чудовищного таракана) и обрекается на медленную, мучительную смерть.

Достоевский как православный мыслитель видит в идее «тараканочеловека» прежде всего отказ от божественного, нетварного начала в человеке, следствием коего становится низвержение в «глубины сатанинские». Так, в монологе отставного капитана Лебядкина сопоставляются два существа — капитан и таракан. Они как бы рифмуются друг с другом, образуя нераздельную слиянность. Рифмовка фонетическая усиливается рифмовкой смысловой: оба существа числятся «отставными», оба оказываются в одной и той же ситуации, оба выплескиваются в одну «лохань», затягиваются в одну черную, дурно пахнущую воронку, где между ними устанавливается знак равенства, они сочетаются в единый образ — образ «таракана Лебядкина».

Вместе с тем в лебядкинском монологе прослеживается и другая мысль. «Россия есть игра природы», — утверждает капитан, а позднее поясняет, что «Никифор изображает природу». Обе фразы кажутся проходными, сказанными ни с того ни с сего. Но в мире Достоевского нет ничего случайного: связующим звеном данной логической цепи «Россия-природа-Никифор» является природа, причем Россия, как и Никифор, представляет здесь как бы социальную ипостась природы, способной к жесткой игре — «выплескиванию в лохань». Мало того, в Никифоре угадывается конкретная историческая личность, ибо имя этого «благороднейшего старика» по-русски означает «победоносец».

В ту пору, когда сочиняются пресловутые стихи о таракане, Достоевский знакомится с Константином Победоносцевым — незаурядным русским философом, государственным и церковным деятелем, беззаветно преданным царствующей династии. Между ними завязывается дружба, их частые задушевные беседы длятся «много за полночь». Два славянофила обсуждают больные вопросы времени и находят общую точку зрения на популярную тогда эволюционную теорию Чарльза Дарвина, ее гуманитарную экзегезу, изложенную в предисловии к французскому изданию «Происхождения видов» (1859):

«Как скоро мы приложим закон естественного избрания к человечеству, мы увидим с удивлением, с горестию, как были ложны до сих пор наши законы, политические и гражданские, а также наша религиозная мораль. Чтобы убедиться в этом, достаточно указать здесь на один из самых незначительных ее недостатков, именно на преувеличение того сострадания, того милосердия, того братства, в котором наша христианская эра постоянно полагала идеал социальной добродетели; на преувеличение даже самопожертвования, состоящее в том, что везде и во всем сильные приносятся в жертву слабым, добрые — злым, существа, обладающие богатыми дарами духа и тела, — существам порочным и хилым».

Эта грубая проповедь социального дарвинизма отвергается Достоевским и его единомышленниками. Николай Страхов называет ее «дурным признаком», а Константин Победоносцев мрачно пророчествует: «Печальное будет время — если наступит оно когда-нибудь, — когда водворится проповедуемый ныне новый культ человечества. Личность человеческая немного будет в нем значить; снимутся и те, какие существуют теперь, нравственные преграды насилию и самовластию»: тогда личность можно будет «раздавить так, как давят насекомое».

Однако Достоевский прозревает в Константине Победоносцеве и обратный лик: осуждая бесчеловечную суть социального дарвинизма, он одновременно презирает и отрицает живого человека, обремененного мирскими заботами, окруженного печалями и радостями жизни, на что однажды укажет ему Иван Аксаков: «Твоя душа слишком болезненно чувствительна ко всему ложному, нечистому, и потому ты стал отрицательно относиться ко всему живому, усматривая в нем примесь нечистоты и фальши. Но без этого ничто живое в мире и не живет, и нужно верить в силу добра, которое преизбудет лишь в свободе».

Такое отрицание живого человека окажется для Константина Победоносцева трагическим: идея «подморозить Россию», дабы избавиться от «революционных тараканов», осуществляется им на государственном и церковном поприще. Он действительно поступает как Никифор, выплескивающий «всю комедию» в лохань, и заслуживает ироническое прозвище «благороднейшего старика» в романе и отвратительного «кощея» в жизни, о чем свидетельствует эпиграмма русских философов Владимира Соловьева и Сергея Трубецкого:

Сановный блюститель

Духовного здравия,

Ты, рабства, бесправия,

Гонений ревнитель,

Кощей православия!

Христианская диалектика Достоевского заключается в том, что, отрицая социальный дарвинизм как учение, она также отрицает отрицательное отношение к его адептам, ибо в противном случае это означает действительное согласие с отрицаемым учением. Впоследствии Николай Бердяев справедливо обнаружит сходство между Победоносцевым и Лениным: оба не верят в человека, презирают его и видят «спасение лишь в том, чтобы держать человека в ежовых рукавицах». В этом смысле Владимир Ленин есть духовный продолжатель победоносного дела Никифора, и Достоевский прозорливо выписывает в образе «благороднейшего старика» будущего вождя русской революции (знаменательно, что Ленин носил подпольную кличку «Старик»).

Антропоинсектическая идея непосредственно сочетается с идеей замкнутого пространства: таракан неизбежно попадает в стакан. Стакан, как замкнутое пространство, имеет свою философию устроения. Отказ от божественного означает отказ от бесконечного: мир представляется как банька с паутиной в углу, как стакан, полный мухоедства. В конце концов, и взгляд Франческо Альгаротти на Петербург как на «окно в Европу» предполагает, что Россия есть какое-то огражденное, заколоченное пространство или, выражаясь языком Победоносцева, «ледяная пустыня, по которой бродит лихой человек».

Творец эволюционной теории Чарльз Дарвин признается, что непосредственным толчком к ее созданию явилось мальтузианство. Английский священник Томас Роберт Мальтус в трактате «Опыт о законе народонаселения» (1798) излагает свою концепцию народонаселения — непропорционального роста количества человеческих существ (в геометрической прогрессии) и количества средств его существования (в арифметической прогрессии). «Полон очень наш стакан», — по-мальтузиански ропщут мухи Лебядкина, когда в стакан попадает таракан — этакий «лишний рот». Там, в стакане, согласно эволюционной теории, идет яростная борьба за существование, которую отставной капитан иронически называет «мухоедством». Подобная борьба разворачивается в любом замкнутом пространстве, где неотвратимо наступает разделение на «своего» и «чужого», «друга» и «врага». Капитан Лебядкин в пьесе «Таракан» впервые дает художественное изложение той идеи, которую позднее французский философ Анри Бергсон сформулирует как идею закрытого общества: «Закрытое общество — это такое общество, члены которого тесно связаны между собой, равнодушны к остальным людям, всегда готовы к нападению или обороне — словом, обязаны находиться в боевой готовности. Таково человеческое общество, когда оно выходит из рук природы. Человек создан для него, как муравей для муравейника».

Это закрытое общество или, по определению Лебядкина, «вся комедия» в мгновение ока распадается и прекращает борьбу, когда железной рукою природы «выплескивается в лохань» — в небытие. Смерть представляется единственно возможным выходом из кошмарного состояния, полного мухоедства, и отставной капитан проповедует ее безропотное приятие.

Таким образом, философия капитана Лебядкина есть философия фатального, обреченного антропоинсектизма, в которой осуществляется экзистенциальное осмысление социального дарвинизма — гуманитарной экзегезы эволюционной теории. Однако нетварное начало привносит в философию капитана Лебядкина последнюю слабую антиномию, которая то вспыхивает бледным огоньком поэтического творчества, то разражается бурным потоком протестного словоизлияния.

II

Философия капитана Лебядкина оказывает непосредственное влияние на мировоззрение представителей «Объединения реального искусства» («Обэриу»), которые отражают и развивают его философскую проблематику. Среди них выделяется поэт Николай Заболоцкий, однажды ответивший на обвинение в лебядкинщине: «Я тоже думал об этом. Но то, что я пишу, не пародия, это мое зрение».

Это «зрение» Заболоцкого выкристаллизовывается в годы торжества материализма и атеизма в России, когда кумирами интеллигенции становятся Дарвин, Энгельс, Тимирязев и другие мыслители натурфилософского направления. Однако поэт по-настоящему боготворит только Иоганна Вольфганга Гете. «Божественный Гете, — признается он, — матовым куполом скрывает от меня небо, и я не вижу через него Бога». Он не только не видит Бога, но стесняется Его как ребенок, а настоящий мир кажется ему большим и серьезным, когда там отсутствует Бог. «Обычно, — замечает Николай Бердяев, — атеистическое сознание приходит к мирообожествлению». Это и случается с Заболоцким: его страстная религиозная душа не может не одухотворить мир, не может не одухотворить природу.

«Поэт, прежде всего, созерцатель», — утверждает Заболоцкий, причем созерцание трактуется им не как мистическое состояние, а как «некое активное общение субъекта с окружающим миром». Это «активное общение» неизбежно приводит его к фаустианству — поэтическому изложению рационалистической натурфилософии. С годами крепнут и эволюционистские взгляды Заболоцкого: «Человек неотделим от природы, он есть часть природы, лучшая, передовая ее часть. В борьбе за существование победил он и занял первое место среди своих сородичей — животных. Человек так далеко пошел, что в мыслях стал отделять себя от всей прочей природы, приписал себе божественное начало».

Фаустианство и эволюционная теория Дарвина — что может получиться из этого необычного сочетания? Заболоцкого зачаровывает великий соблазн гигантской переделки мира и человека по единому замыслу демиурга. Эта переделка поначалу мыслится Заболоцким как некое «лечение в больнице»:

Природа черная, как кузница,

Отныне людям будь союзница,

Тебя мы вылечим в больнице,

Посадим в школу за букварь,

Чтоб говорить умели птицы

И знали волки календарь;

Чтобы в лесу, саду и поле

Уж по своей, не нашей воле

Природа, полная ума,

На нас работала сама.

Эта утопическая идея поэта основывается не только на древних анимистических представлениях, но и на современных научных изысканиях. К тому времени выдающийся русский ученый Владимир Вернадский уже согласует живую и неживую материю в единую, стройную и разумную оболочку Земли («мы входим в ноосферу»), а естествоиспытатель Климент Тимирязев унифицирует сознание, которое, по его словам, «глухо тлеет в низших существах и только яркой искрой вспыхивает в разуме человека». Тлеющее, как уголек, сознание природы позволяет приблизиться к такому разрешению идеи обращения человека, когда его яркий, искрящийся разум трансплантируется в иную плоть. По мысли Заболоцкого, изложенной в поэме «Школа жуков» (1931), для этого достаточно простого хирургического действа:

Сто наблюдателей жизни животных

согласились отдать свои мозги

и переложить их в черепные коробки ослов,

чтобы сияло животных разумное царство.

Вот добровольная расплата человечества

со своими рабами!

Лучшая жертва,

которую видели звезды!

Пафос утопического антропоинсектизма, возникший у раннего Заболоцкого под влиянием творений Велимира Хлебникова, зиждется на сострадании к «низшим существам» и стремлении преобразить, вочеловечить природу во имя «конских свобод и равноправия коров». Однако действительным итогом этого жуткого медицинского эксперимента будет не вочеловечивание природы, а природизация человека, окончательное превращение его в зверя, что с особой наглядностью демонстрирует Михаил Булгаков в «Собачьем сердце». Антропоинсектическая идея обретает здесь «научную» почву. Фаустианство празднует здесь свою последнюю победу.

Впоследствии Заболоцкий воочию наблюдает, как происходит природизация человека, помещенного в замкнутое пространство, за колючую проволоку бытия, где он превращается в свое жалкое подобие и обнаруживает, по признанию поэта, «наиболее низменные свои черты, доселе скрытые от постороннего глаза». В фаустовской переделке мира и человека поэт уже видит духовную красоту только тогда, когда она осуществляется свободным, а не каторжным трудом, через вдохновение, а не страдание и смерть ее творцов:

Жизнь над ними в образах природы

Чередою двигалась своей.

Только звезды, символы свободы,

Не смотрели больше на людей.

«Где-то в поле возле Магадана»

Между тем, поэзия божественного Гете остается для русского поэта непревзойденным образцом, и порою между ними устанавливается перекличка. Вот последний призыв, последняя мудрость, изреченная Фаустом перед смертью:

Вставайте на работу дружным скопом!

Рассыпьтесь цепью, где я укажу.

Кирки, лопаты, тачки землекопам!

Выравнивайте вал по чертежу!

Награда всем, несметною артелью

Работавшим над стройкою плотин!

Труд тысяч рук достигнет высшей цели,

Которую наметил ум один!

Перевод Н. Холодовского

Фауст предстает перед миром этаким демиургом, чей великий план осуществляется трудом многих человеческих рук. Заболоцкий в «Творцах дорог» (1947) рисует тождественную картину грандиозного строительства, однако избирает иную точку зрения. Его герой — тот самый фаустовский землекоп, неведомый исполнитель чужого плана, но вдохновенный его размахом не менее самого демиурга:

Поет рожок над дальнею горою,

Восходит солнце, заливая лес,

И мы бежим нестройною толпою,

Подняв ломы, громам наперерез.

Так под напором сказочных гигантов,

Работающих тысячами рук,

Из недр вселенной ад поднялся Дантов

И, грохнув наземь, раскололся вдруг.

При свете солнца разлетелись страхи,

Исчезли толпы духов и теней.

И вот лежит, сверкающий во прахе,

Подземный мир блистательных камней.

И все черней становится и краше

Их влажный и неправильный излом.

О, эти расколовшиеся чаши,

Обломки звезд с оторванным крылом!

Кубы и плиты, стрелы и квадраты,

Мгновенно отвердевшие грома —

Они лежат передо мной, разъяты

Одним усильем светлого ума.

Весь путь Николая Заболоцкого, его жизнь, его творчество свидетельствуют о великой трагедии современности — трагедии человекобога, демиурга, фаустианца, который, отринув христианские ценности, увлекся невероятными фантастическими переустройствами на земле, каковые могут осуществляться в действительности только через принуждение. Однако безупречная нравственная чистота не позволяет поэту отвергнуть категорию свободы как основу человеческого бытия, противодействуя его рационалистическим поискам.

Натурфилософская лирика Заболоцкого обнаруживает свою подлинную ценность, когда зиждется на созерцательной, почти мистической философии, одухотворяющей природу. Милая его сердцу идея обращения содержит в себе почти похожее разрешение проблемы бессмертия, что и христианская идея преображения и воскресения. Поэт увековечивает сознание как высшую форму «таинственной» материи, о чем исповедуется в письме к Константину Циолковскому: «Личное бессмертие возможно только в одной организации. Не бессмертны ни человек, ни атом, ни электрон. Бессмертна и все более блаженна лишь материя — тот таинственный материал, который мы никак не можем уловить в его окончательном и простейшем виде». Еще чуть-чуть, и поэт заговорит о Фаворском свете, о чудесных потоках божественной энергии, пронизывающих сущее. Он близок к идее надмирного, когда размышляет «о блаженстве не нас самих, а о блаженстве нашего материала в других, более совершенных организациях».

К концу жизни Николай Заболоцкий подытоживает свои размышления: «Человек и природа — это единство, и говорить всерьез о каком-то покорении природы может только круглый дуралей и дуалист. Как могу я, человек, покорять природу, если сам я есть не что иное, как ее разум, ее мысль? В нашем быту это выражение „покорение природы“ существует лишь как рабочий термин, унаследованный из языка дикарей. Энгельс, Вернадский, Циолковский хорошо разъяснили нам подлинную суть этого явления».

Те же великие первопроходцы научного естествознания остаются кумирами поэта. Но уже нет жгучего желания переделки мира и человека. Есть лишь грустное чувство экклезиастической мудрости. Кажется, вот-вот рухнет матовый купол Гете, и поэт увидит ангелов, увидит Бога. Перед смертью Заболоцкий мечтает сотворить поэму «Поклонение волхвов» и набрасывает план будущего произведения, где действуют пастухи, животные, ангелы — те, кто окружает Христа в первые дни Пришествия. Тема поклонения волхвов есть тема отрешения от безверия, тема покаяния, тема приятия Бога, и умирающий Заболоцкий обдумывает ее перед уходом в мир иной. «Хочется верить, — пишет сын поэта, — что не случайно провидение остановило его руку после последнего умиротворяющего слова — ангелы».

III

Николай Олейников, примыкавший к «Объединению реального искусства», обвиняется современниками в тех же «грехах», что и Николай Заболоцкий. По мнению Анны Ахматовой, этот иронический поэт «пишет, как капитан Лебядкин». Впрочем, литературовед Лидия Гинзбург подмечает, что «вкус Анны Андреевны имеет своим пределом Мандельштама, Пастернака. Обэриуты уже за пределом. Она думает, что Олейников — шутка, что вообще так шутят».

Действительно, предтечами Олейникова исследователи называют литераторов сатирической традиции (Иван Мятлев, Козьма Прутков, Аркадий Бухов, Саша Черный). Они обнаруживают в олейниковских стихах точки соприкосновения с «инфантильной» стилистикой Велимира Хлебникова, Александра Введенского и Даниила Хармса. Находят в них интонационные перепевы поэзии Николая Заболоцкого. Устанавливают определенные аллюзии на произведения Гете, Державина, Маяковского. Вместе с тем, пытаются доказать, что «Олейников и Достоевский не связаны влиянием, а лишь отражают особенности любительского сочинительства, его особую, только воспроизведенную Достоевским, поэтику» (Софья Полякова).

Нередко повод к такому критическому толкованию дает и сам Николай Олейников, который то именует себя «внуком Козьмы Пруткова», то иронизирует: «не может быть, чтобы я был поэтом в самом деле. Я редко пишу. А все хорошие писатели графоманы. Вероятно — я математик». Действительно, современники подтверждают, что Николай Олейников серьезно занимался математическими исследованиями. Как сообщает сын поэта, он даже «готовил к печати результаты своих работ в области теории чисел», однако рукописи оказались утерянными, публикации не состоялись. Поэтому судить о глубине научных изысканий поэта позволяет только его творчество.

Философ Леонид Липавский свидетельствует в «Разговорах», что Олейникова интересовали числа, насекомые, «пифагорейство-лейбницейство», доморощенная философия, природа, математические действия, формы бесконечности и т. д. Это замечание отсылает нас, прежде всего, к философии представителей пифагорейской школы, которая рассматривает число как сущность всякой вещи («все есть число»). Однако космическая гармония пифагорейцев, основанная на числе, у Олейникова закономерно дополняется платоновским определением идеи (эйдоса). В философической поэме «Пучина страстей» (1937) поэт находит стройное сочетание между идеями, числами, символами и чувствами, создающими многообразный «чудесный мир»:

Вижу, вижу, как в идеи

Вещи все превращены.

Те — туманней, те — яснее,

Как феномены и сны.

Возникает мир чудесный

В человеческом мозгу.

Он течет водою пресной

Разгонять твою тоску.

То не ягоды не клюквы

Предо мною встали в ряд —

Это символы и буквы

В виде желудей висят.

На кустах сидят сомненья

В виде галок и ворон.

В деревах — столпотворенье

Чисел, символов, имен.

В принципе, речь идет о классическом идеализме платоновского толка, который насыщен пифагорейскими вариациями единой сущности. По замечанию Гегеля, за таким переплетением «чисел и идей» скрывается определение «спекулятивного понятия», которое становится главным инструментом гносеологии. Среди ранних пифагорейцев известен Филолай, который рассматривал число не в онтологическом, а в гносеологическом смысле: «Все познаваемое, безусловно, имеет число». Космическая гармония Филолая покоится на предельных и беспредельных вещах, причем последние не могут быть познаны: «Если все вещи будут безграничны, то не будет вообще ничего познаваемого». Очевидно, этим объясняется олейниковское деление идей на «туманные» и «ясные», беспредельные и предельные.

Интерес к пифагорейской философии числа наблюдается у всех обэриутов. Особенно привлекает их внимание таинственное число ноль, неизвестное пифагорейцам. Как утверждал Даниил Хармс, «учение о бесконечном будет учение о ноле». К таинственному нулю обращается и Николай Олейников. Однако его нулевая теория обретает не столько гносеологический, сколько экзистенциальный, глубоко гуманистический смысл. Еще в пифагореизме осуществляется попытка определения числа человека. Так, ученик Филолая Еврит, развивая теорию фигурных чисел, устанавливал это число в 250, что соответствовало количеству костей в человеческом организме.

Между тем, современное профанное сознание приравнивает его к единице. Именно эту единицу и обезличивает, раздавливает Владимир Маяковский, когда провозглашает в поэме «Владимир Ильич Ленин» (1924): «Единица — вздор, единица — ноль». Под ничтожной «единицей», равной нулю, Маяковский подразумевает среднестатистического человека, не способного в одиночку поднять «простое пятивершковое бревно». Его поэтико-политический пафос направлен на воспевание несокрушимой «муравьиной» мощи миллионов. Олейников в такой патетической трактовке усматривает унижение конкретного человека, его бесчеловечное «обнуление». Для поэта существенен, прежде всего, живой человек, который в силу жизненных обстоятельств превращен в замученный «нолик», подобный выжатому лимону.

Приятен вид тетради клетчатой:

В ней нуль могучий помещен,

А рядом нолик искалеченный

Стоит, как маленький лимон.

О вы, нули мои и нолики,

Я вас любил, я вас люблю!

Скорей лечитесь, меланхолики,

Прикосновением к нулю!

Это прикосновение ноликов к абстрактному «могучему» нулю означает прикосновение к бесконечному, беспредельному, следовательно, придает их нулевому существованию иной, возвышенный смысл. К тому же поэт никак не отделяет себя от прочих ноликов, высказывая предсмертное пожелание:

Когда умру, то не кладите,

Не покупайте мне венок,

А лучше нолик положите

На мой печальный бугорок.

Нулевая теория Олейникова обретает высокий гуманистический смысл потому, что сочетает в понятии нуля неземное, бесконечное и земное, конечное начало. Здесь нулевая теория непосредственно сопрягается с антропоинсектической идеей, изложенной Достоевским в философии капитана Лебядкина. Ведь числа и насекомые стоят у поэта в одном ряду.

Антропоинсектическая идея находит в творчестве Николая Олейникова дальнейшее развитие. По образцу «таракана Лебядкина», поэт дает насекомым имена (муха Мария в поэме «Пучина страстей», блоха мадам Петрова в шутливом «Послании Генриху Левину»). Эти поименованные насекомые изначально существуют в мире, где господствуют законы социального дарвинизма, поэтому их трагическая гибель предопределена.

Страшно жить на этом свете,

В нем отсутствует уют, —

Ветер воет на рассвете,

Волки зайчика грызут…

Лев рычит во мраке ночи,

Кошка стонет на трубе.

Жук-буржуй и жук-рабочий

Гибнут в классовой борьбе.

«Послание Генриху Левину»

Печальная участь ожидает и безымянного таракана — героя самой знаменитой пьесы Олейникова «Таракан» (1934).

Таракан сидит в стакане.

Ножку рыжую сосет.

Он попался. Он в капкане.

И теперь он казни ждет.

По замечанию литературоведа Софьи Поляковой, образ таракана построен здесь по методу Kinderschema, когда объекту изображения придаются черты невинного ребенка: «Это приближение к Kinderschema обусловлено тем, что муки безвинной жертвы эмоционально наиболее убедительны, если эта жертва — беззащитный младенец. Видимо, это, а не близость поэтики Олейникова к поэтике Лебядкина, заставило Олейникова вспомнить Достоевского и процитировать его в эпиграфе к „Таракану“».

Как представляется, Олейников совсем не случайно ссылается на Достоевского, поскольку является его последовательным продолжателем, исповедующим сходное отношение к теории социального дарвинизма. Сюжет «тараканьих» пьес Достоевского и Олейникова совпадает — обоих насекомых, оказавшихся в стакане, ждет схожая участь с той лишь разницей, что олейниковский таракан сначала подвергается смертельной вивисекции, а затем выбрасывается в окно, символизирующее то же небытие, что и лохань. У Достоевского палачом выступает благороднейший старик Никифор, у Олейникова инквизиторами становятся его подмастерья — ужасные вивисекторы, расчленяющие насекомое в научных целях. В обоих случаях подразумевается антигуманная сущность социальной реальности, толкуемой в дарвинистском духе.

Помимо прочего, в олейниковской пьесе о таракане содержится критика утопического антропоинсектизма, с веселой беспечностью трансплантирующего разум, но не душу. Отнюдь не приветствуя фаустианский эксперимент с «лучшей жертвой, которую видели звезды», Олейников сосредотачивает внимание на страданиях таракана, подвергаемого хирургическим действам. Поэт осуждает бесчеловечную сущность вульгарного материализма, который лишает человека нетварного начала:

Таракан к стеклу прижался

И глядит, едва дыша…

Он бы смерти не боялся,

Если б знал, что есть душа.

Но наука доказала,

Что душа не существует,

Что печенка, кости, сало —

Вот что душу образует.

Против выводов науки

Невозможно устоять.

Таракан, сжимая руки,

Приготовился страдать.

Олейниковский таракан не ропщет перед неизбежной казнью, как не ропщет и лебядкинский таракан. Однако здесь погибает, образно говоря, не «поэт в душе», а безвестный «мученик науки», которому вообще отказано в душе. У олейниковского героя отнята последняя, спасительная надежда, а смысл жизни сведен к тому, чтобы стать неким подопытным существом для демиурга фаустианского толка. И перекличка со знаменитыми стихами Гете («Подожди немного, отдохнешь и ты!») отнюдь не случайно возникает в зооморфных аллегориях поэта(«Послание Генриху Левину»):

Дико прыгает букашка

С беспредельной высоты,

Разбивает лоб бедняжка…

Разобьешь его и ты!

По большому счету, Олейников доводит антропоинсектическую идею Достоевского до полного логического завершения. Его критика социального дарвинизма особенно наглядна в стихотворении «Чарльз Дарвин» (1933).

Чарльз Дарвин, известный ученый,

Однажды синичку поймал.

Ее красотой увлеченный,

Он зорко за ней наблюдал.

Очевидно, замысел стихотворения появляется у Олейникова после прочтения статьи Владимира Соловьева «Красота в природе» (1889), посвященной проблематике формальной красоты. «Для философии красоты, — говорится в статье, — животное царство содержит особенно много любопытных и поучительных данных, разработкою которых мы обязаны, конечно, не эстетике по профессии, а естествоиспытателям, и во главе их великому Дарвину, в его сочинении о половом подборе». Как и знаменитый естествоиспытатель, Владимир Соловьев усматривает в природной красоте чувственную, плотскую основу: «космический художник пользуется этим половым влечением не только для увековечивания, но и для украшения данных животных форм». Для доказательства этого постулата русский философ сообщает некоторые научные наблюдения и факты, собранные Дарвиным. Например, в целях эстетически-половой восприимчивости крылья жуков «не только окрашены блестящими металлическими красками, но часто и разрисованы полосками, кружками, крестиками и другими изящными узорами».

Он видел головку змеиную

И рыбий раздвоенный хвост,

В движениях — что-то мышиное

И в лапках — подобие звезд, —

рассматривает дарвиновскую синичку Николай Олейников, изображая ее в духе соловьевских зоологических эскизов. Однако поэт отнюдь не восхищается Дарвиным, которого русский философ именует «величайшим представителем научно-позитивного мировоззрения». Напротив, Олейников лишает «величайшего представителя» признаков эстетической красоты, наделяя того чертами уродливого существа (безобразными щеками, пошлыми пятками, выпяченной грудью), и сравнивает удивительную красоту синички с непривлекательным, «бездарным» образом самого ученого:

«Однако — подумал Чарльз Дарвин —

Однако синичка сложна.

С ней рядом я просто бездарен,

Пичужка, а как сложена!»…

Тут горько заплакал старик омраченный.

Он даже стреляться хотел!

Был Дарвин известный ученый,

Но он красоты не имел.

По мысли Владимира Соловьева, красота есть воплощенная идея (очевидный платоновский эйдос), причем «достойно бытия только всесовершенное или абсолютное существо, вполне свободное от всяких ограничений и недостатков», а «частное бытие идеально или достойно, лишь поскольку оно не отрицает всеобщего, а дает ему место в себе». Иными словами, Бог есть всесовершенная красота, воплощенная в бытии, а индивид, отрицающий Бога, лишен красоты и, следовательно, едва ли достоин бытия. Поэтому, констатирует Олейников, Чарльз Дарвин как творец эволюционной теории, не признающей божественного происхождения человека, не может иметь красоты. В то же время синичка обладает этими необходимыми признаками красоты и достойна существования, потому что она — воплощенная божественная идея. О том, что Николай Олейников трактует эту ситуацию именно так, свидетельствует другое стихотворение, посвященное детской писательнице Тамаре Габбе (1933):

Вот птичка жирная на дереве сидит.

То дернет хвостиком, то хохолком пошевелит.

Мой грубый глаз яйцеподобный

В ней видел лишь предмет съедобный.

И вдруг однажды вместо мяса, перьев и костей

Я в ней увидел выражение божественных идей.

Антропоинсектическая идея, изложенная Достоевским, находит в творчестве Олейникова свое органическое продолжение, причем наполняется эмоциональным, личностным началом. Его лирические герои (синички, кузнечики, тараканы) наделены высшей красотой, высшей божественной сущностью, как и человек. Поэт не отделяет себя от своих персонажей, которые оказываются заложниками жестокой игры природы, обреченными на бессмысленную смерть. Это обнаруживается и в пророческих стихах 1937 года, где поэт предсказывает собственную гибель:

Птичка безрассудная,

С беленькими перьями,

Что ты все хлопочешь,

Для кого стараешься?

Почему так жалобно

Песенку поешь?

Почему не плачешь ты

И не улыбаешься?

Для чего страдаешь ты,

Для чего живешь?

Ничего не знаешь ты, —

Да и знать не надо.

Все равно погибнешь ты,

Так же, как и я.

IV

На первый взгляд, в романе Достоевского «Бесы» не дается прямого ответа на каузальный вопрос — почему? Ведь то, что «таракан Лебядкин» не ропщет, казалось бы, ничего не объясняет. Он что — буддист, прозелит францисканского ордена, нестяжатель? Вовсе нет: «я мог бы получать тысячу рублей от издателя, а между тем принужден жить в лохани, почему?». В оппозиции отвратительному словечку «лохань» стоит сомнительная цена в тысячу рублей. Как будто при получении желаемой суммы для Лебядкина наступит царство Божие.

Эта проблема «тысячи рублей», сформулированная еще Пушкиным, в минувшем столетии становится ведущей в реализации художественного творчества. Она непосредственно провоцирует такое социальное явление как субкультура, которая неминуемо способствует маргинализации многих ее творцов. Конечно, обэриуты не были маргиналами, хотя при жизни не могли напечатать практически ни строчки. Но явление, возникшее еще во времена Достоевского, впоследствии становится массовым. Примечательно, что некоторые талантливые представители субкультуры живописуют обитателей этого подполья «похожими на крыс», горькая судьба которых — «пищать под половицей» (Виктор Кривулин).

В силу подпольного положения субкультурные сообщества неизбежно тоталитарны (эффект замкнутого пространства). Оттого это экстравагантное поэтическое сравнение корреспондируется с научными наблюдениями этологов над крысиной стаей, куда случайно попадает крыса с «чужим запахом». Этого чужака ждет страшная неотвратимая казнь от сородичей, причем зверька охватывает такой панический ужас, что он даже не пытается защищаться. Не здесь ли таится ответ на каузальный вопрос — почему?

Безысходность, отчаяние, «загнанность» в угол — вот экзистенциальные причины, ведущие к философии капитана Лебядкина. Это может реализоваться в апологетике антропоинсектической идеи либо нулевой теории в духе Николая Олейникова. Нулевая тема, к примеру, проходит лейтмотивом в творчестве видного представителя петербургской субкультуры Владимира Нестеровского.

О чем философствуешь, нуль?

О самозабвенье провалов?

Об алчности интервалов?

О братстве пробоин и пуль?

О чем философствуешь, нуль?

Мы все на земле короли,

Хватает грошовых амбиций.

Лишь стоит забыться — нули

Увяжутся за единицей.

Лучи пожирают свечу,

Полжизни взвалив на закорки.

О нуль! — из тебя я торчу,

Как суслик пугливый из норки.

О нуль! — добрячок до поры,

Просвет, если сложишь ладошки.

В тебе все былые миры

Сидят, как матрешка в матрешке.

О нуль! — смертоносный овал,

Мне тайну открывший по-свойски.

Я знаю: убьют наповал —

Уйду сквозь прореху авоськи.

С отчаянья жизнь не пролей,

Свечу не задуй ненароком.

Глазеет зрачками нулей

Всевышнего зоркое ОкО.

Появление нулевой темы у Владимира Нестеровского объясняется упомянутой проблемой «тысячи рублей», когда в редакциях поэту «вежливо указывали на дверь, а самолюбие не позволяло быть надоедливым». В книге «Азбука города» он пишет: «Лично со мной произошла трансформация в 1973 году. В общем-то, камерный, кабинетный поэт начинает говорить на рыдающих нотах. Появилась самоцензура безысходности, размывающая сдерживающие начала. Она и породила поэтический и социальный нонконформизм».

Нонконформизм — тоталитарная идеология субкультуры, агрессивная реакция человека подполья, лишенного будущей статочности. Безысходность жизненной ситуации определяет безбытность бытия. Начинаются бесконечные скитания нищего поэта. Он живет в грязной комнатке с оборванными обоями и замызганным полом, беспробудно пьет вино, но главное — неустанно творит стихи. Нет, он не пишет, как Лебядкин, он — живет, как Лебядкин: пьянствует, буянит, геройствует. Для трусоватых, но ядовитых «филологов» он становится человеком с «чужим запахом». Над ним издеваются, его ненавидят и исподтишка травят. Однако его поэзия обретает своих преданных поклонников. К нему приходит неофициальное признание, и художники рисуют его портреты, которые несколько приукрашивают поэта. На самом деле Нестеровский имел иной, болезненный вид — седые взлохмаченные волосы, красноватые щеки, изъеденные пылающими струпьями, туманные глаза, по-детски обращенные в себя, философическая борода. Быть может, так и выглядел персонаж Достоевского, которому писатель доверил изложить свою антропоинсектическую идею. По крайней мере, кажется существенным, что страшные слова о нашей жизни как «стакане, полном мухоедства» изрекает жалкий, по сути, беззащитный человек, который уже ощущает себя потенциальной жертвой, но до конца отстаивает право на свое существование хотя бы потому, что он — «поэт в душе». Вот этот божественный огонек в самом падшем, самом никчемном существе, очевидно, и привлекал внимание Достоевского.

Этот божественный огонек и поныне служит верным ориентиром. Проблематика нетварного начала в человеке непосредственно ставится, к примеру, в творчестве современного московского прозаика Виктора Пелевина. «Чего ждет от нас Господь, глядящий на нас с надеждой? Сумеем ли мы воспользоваться Его даром?» — с такого экзистенциального вопроса начинается пелевинский роман «Жизнь насекомых» (1996), написанный в духе постмодернистского дежавю. На протяжении всего повествования писатель непреложно следует известной установке Умберто Эко: «раз уж прошлое невозможно уничтожить, ибо его уничтожение ведет к немоте, его нужно переосмыслить — иронично, без наивности».

В романе антропоинсектическая идея предстает во всей своей многогранности. Его герои с легкостью обращаются в насекомых — комаров, тараканов, мух, стрекоз, продолжая в соответствии с олейниковской традицией носить свои имена. И с такой же легкостью они вновь обретают человеческий облик. При этом каждый персонаж проповедует ту или иную идею, оправдывает свое жалкое существование той или иной житейской мудростью. Пожалуй, Виктору Пелевину удается «иронично, без наивности» пересмотреть чуть ли не все духовные ценности, некогда существовавшие на земле.

Переоценке подвергаются, прежде всего, патриотические идеалы. Легендарный подвиг Ивана Сусанина трактуется как некая муравьиная хитрость: «большие черные муравьи напали на муравейник рыжих, а один старый муравей, пообещав провести их в камеру, где лежала главная матка и хранились яйца, на самом деле завел их в воронку муравьиного льва». Пресловутый Третий Рим тривиально преобразуется в «третий мир», а популярный гуманистический лозунг «человек человеку — друг, товарищ и брат» — в веселую кумачовую надпись: «муравей муравью — жук, сверчок и стрекоза». В то же время некий ветеран военно-морского флота обращается в муравья, на груди которого блестит «такой огород орденских планок, какой можно вырастить, только унавозив нагрудное сукно долгой и бессмысленной жизнью».

Впрочем, в романе высмеиваются и те космополитичные «личинки», которые ставят своей целью сначала «нарыть» побольше денег, а затем прорыть ход в земной парадиз, каковым представляется им далекая, благоухающая Америка. Муха Наташа, жаждущая улететь за океан по причине нарушения прав насекомых в России (травят, мол, железным купоросом, хлористой известью и даже цианамидом кальция), интересуется у кавалера тамошним количеством естественного продукта жизнедеятельности, необходимого для ее питания. Выясняется, что этого добра в Америке тоже хватает. В свою очередь кавалер — американский комар Сэм, прилетевший сюда «пососать русской кровушки», не предполагает, что эта кровушка крайне насыщена отечественным одеколоном, который доводит залетного кровососа до жуткого наркотического состояния.

Однако роман, помимо модной публицистики, содержит и глубокие философские размышления. Переоценка духовных ценностей непременно предполагает определенную точку отсчета, каковой в данном случае становится Я как некий «круг ослепительно яркого света, кроме которого во Вселенной ничего никогда не было и нет». Солипсический взгляд неизбежно ведет к раздвоению Я, которое воспринимает окружающую реальность одновременно как нечто внешнее и нечто внутреннее, принадлежащее исключительно ему. В пелевинском романе порхающий мотылек раздваивается на двух неразлучных насекомых Диму и Митю и, когда мотылек Дима толкает мотылька Митю в бездонный колодец познания, тот обнаруживает, что «все, что было в колодце под точкой, с которой он привык начинать свой личный отсчет, вовсе не было пугающим, за— или догробным (догробный мир, подумал он, надо же), таинственным или неизвестным. Оно всегда существовало рядом, даже ближе, чем рядом, а не помнил он про это потому, что оно и было тем, что помнило». Конечно, все это напоминает теорию Эдмунда Гуссерля о так называемом «жизненном мире», который «неизменно является предданным, неизменно значимым как заранее уже существующий». Немецкий философ создает свою теорию, чтобы разрешить проблему соотношения тварного и нетварного начала в человеке, перекидывая мостик от Я к Другому. Однако теория не может заменить веру, которая только и способна гармонично сочетать Я и Другого.

Надо сказать, что Виктор Пелевин это прекрасно понимает, потому что тут же насмехается над постмодернистским солипсизмом, создавая образ жука-навозника, толкающего перед собой священный навозный шар — Йа, то есть Я. «Все, что я вижу вокруг, — поясняет жук-навозник своему сыну, — это на самом деле Йа. И цель жизни — толкать его вперед. Понимаешь? Когда смотришь по сторонам, просто видишь Йа изнутри». Сын недоумевает: «Если ничего, кроме навоза, нет, то кто же тогда я? Я-то ведь не из навоза». Но отец утверждает, что весь мир — это навозное Йа, которое «есть у всех насекомых. Собственно говоря, насекомые и есть их Йа». Таким образом, между сияющей голубой точкой, к которой стремится падающий в колодец познания мотылек Митя, и священным шаром жука-навозника нет никакой разницы — это одно и то же Йа, одно и то же Я.

По существу, в романе Виктора Пелевина «Жизнь насекомых» происходит всего лишь одно действие, напоминающее выразительный жест благороднейшего старика Никифора, выплескивающего «всю комедию» в лохань. А поскольку антропоинсектические герои то и дело бессмысленно погибают, раздавленные тяжелой подошвой, распятые на клейкой ленте, прихлопнутые нежной лапкой мухи Наташи («насекомые убивают друг друга, часто даже не догадываясь об этом»), то не остается сомнения, что речь здесь идет о незабвенном «стакане, полном мухоедства», воспетом еще капитаном Лебядкиным.

Смерть как единственно возможный выход из этого кошмарного состояния ставит последнюю точку в философии фатального, обреченного антропоинсектизма, свидетельствуя о бессмысленности подобного тварного существования. И поэтому не случайно на страницах пелевинского романа появляется имя древнеримского стоика Марка Аврелия, некогда сформулировавшего проблему присутствия здесь нетварного, божественного начала: «Уйти от людей не страшно, если есть боги, потому что во зло они тебя не ввергнут. Если же их нет или у них заботы нет о человеческих делах, то что мне и жить в мире, где нет божества, где промысла нет?» Эта стоическая формула коррелируется как с проповедью св. Иоанна Дамаскина («если нет воскресения, то нет и Бога»), так и с известным постулатом Достоевского («если Бога нет, то все позволено»).

Виктор Пелевин разрешает проблему соотношения тварного и нетварного начала, отказываясь от постмодернистского солипсизма, уничтожая мучительную раздвоенность Я. В темную бездну небытия падает священный навозный шар Йа, в темную бездну небытия падает двойник светящегося мотылька. Роман заканчивается схваткой мотылька Мити со своим собственным трупом Димой, а точнее — битвой плоти и духа (в соответствии с другой формулой Марка Аврелия: «Ты — душа, на себе труп таскающая»). Дух побеждает плоть, нетварное начало торжествует над тварным, и обретший гармонию мотылек становится Дмитрием, уходящим вдаль, в безмятежное солнечное лето, оставляя на дороге бело-лиловую чешуйку от крыла, как ангел, плавно сходящий в сияющую точку, в божественный огонек.

* * *

Сегодня философия капитана Лебядкина становится универсальным научным мировоззрением. Она получает название сравнительной этологии, изучающей поведение животных. Ее основоположник — выдающийся австрийский ученый, лауреат Нобелевской премии Конрад Лоренц — применяет выводы этологии к самому беспощадному животному в мире: «Таков двуликий Янус — человек. Единственное существо, способное с воодушевлением посвящать себя высшим целям, нуждается для этого в психофизиологической организации, звериные особенности которой несут в себе опасность, что оно будет убивать своих собратьев в убеждении, будто так надо для достижения тех самых высших целей». Бывший офицер вермахта, прошедший вторую мировую войну и сталинские концлагеря, Конрад Лоренц на собственном горьком опыте убеждается в жестокости природных законов существования человека, присущих любому общественному устройству. Тем ценнее его окончательный вывод, сделанный в результате длительных научных исследований: «Сегодня условия жизни человечества категорически требуют появления такого тормозящего механизма, который запрещал бы проявления агрессии не только по отношению к нашим личным друзьям, но и по отношению ко всем людям вообще. Из этого вытекает само собой разумеющееся, словно у самой Природы заимствованное требование — любить всех братьев-людей, вне зависимости от личности». Помнится, к этому призывал и Тот, Кто явился на нашу грешную землю две тысячи лет назад.

Гоголь и свобода слова

Иное прочтение пьесы Николая Гоголя «Ревизор»

Пожалуй, первым проблему свободы слова в России осмысливает Гоголь. Его пьеса «Ревизор» заканчивается чтением вслух письма Хлестакова к петербургскому журналисту Тряпичкину, где безжалостно высмеивается провинциальная власть, оказавшая заезжему проходимцу неподобающее гостеприимство: «Ты, я знаю, пишешь статейки: помести их в свою литературу. Во-первых, городничий — глуп, как сивый мерин. Почтмейстер точь-в-точь департаментский сторож Михеев; должно быть, также, подлец, пьет горькую» и т. д.

Вот допотопное понимание свободы слова, еще связанное с древним магическим ритуалом: трижды произнеси, что в городе «есть только один порядочный человек — прокурор, да и тот, если сказать правду, свинья», и прослывешь честным и храбрым добрым молодцем. Интересно, что степень свободности слова определяется здесь степенью его оппозиционности власти — чем резче и ненавистнее, тем будто бы свободнее и независимее.

Интересен здесь и адресат — петербургский журналист Иван Васильевич Тряпичкин, имя-отчество коего перекликается с именем-отчеством русского царя Ивана Грозного, а фамилия производится от обыкновенной, ничтожной тряпки. Тряпка — это не только ветошка для подтирки, но и то, что может трепаться, сплетничать, врать. Двусмысленность имени означает двойственность положения. Одним метким определением Гоголь создает образ грозного, беспристрастного фельетониста, который на деле оказывается продажным, услужливым газетчиком.

Разгневанный городничий отнюдь не случайно обзывает «тряпкой» и самого Хлестакова, который словом профанирует власть, являясь ее «тряпичным» двойником. Чиновник предвидит огласку случившегося: «Разнесет по всему свету историю. Мало того, что пойдешь в посмешище — найдется щелкопер, бумагомарака, в комедию тебя вставит. Вот что обидно! Чина, звания не пощадит». Эта бессильная тирада прерывается грохотом жандармских сапог, возвещающим приезд настоящего ревизора, наделенного действительными, а не мнимыми полномочиями. И каждому становится ясно, что эта накликанная власть и вправду накажет «за что-нибудь таковское», не пощадив ни чина, ни звания.

Как известно, сюжет «Ревизора» был подсказан автору Пушкиным. Речь идет о реальном случае, бывшем с отставным подпоручиком, кутилой и авантюристом Платоном Волковым, который, помимо прочего, пописывал статейки в петербургские газеты и даже был переводчиком немецкого романтика Гофмана. Будучи весной 1829 года проездом в городе Устюжне Новгородской губернии, Платон Волков выдавал себя за секретного сотрудника (сексота) новоиспеченного Третьего отделения канцелярии Его Императорского Величества, требовал обслуги за казенный счет, посещал чиновные обеды и, вручая безымянные визитки с петербургским адресом упомянутого отделения, обещал любезным от страха хозяевам высочайшее покровительство (небезвозмездно, разумеется). Вслед за отъездом грозного инкогнито, действительно оказавшегося старым «знакомцем» жандармов, в Устюжну нагрянул новгородский губернатор Август Денфер для личной ревизии дел. В общем, происшествие в духе зловещей русской гофманиады — после восстания декабристов и убийства столичного генерал-губернатора Милорадовича в стране создавалась всесильная жандармерия и раскручивался политический сыск.

Раздумывая над будущим произведением, Гоголь высказывает намерение «показать хотя с одного боку всю Русь». Таким образом, изначально замысел комедии представляется однобоким, карикатурным, гротескным. Однако последующее резкое неприятие пьесы целыми сословиями тогдашнего российского общества, пытавшегося защитить человеческое достоинство, почему-то кажется Гоголю несправедливым: «в каком неверном виде ими все принимается, — лукавит он, — частное принимается за общее, случай за правило». «Автор в этом случае помнил более психологическую пословицу, чем полицейский порядок», — извиняет молодого писателя Петр Вяземский и поясняет: «Он помнил, что у страха глаза велики, и на этом укрепил свою басню». Впрочем, извинения Вяземского оказываются излишними, поскольку всемогущим заступником Гоголя становится лично император Николай I, которому нравится мизантропический юмор насчет одних свиных рыл вокруг вместо лиц. По его высочайшему указу пьеса «Ревизор» ставится в Александринском театре.

Неизвестно, как оценивает пьесу и устюженский городничий Иван Макшеев, но после грязной провокации его мнение о «бумагомараках» наверняка совпадает с общим. Спустя десятилетия похожий взгляд на современную журналистику излагает русский государственный деятель и незаурядный мыслитель Константин Победоносцев, который начинал свою карьеру с тайного корреспондента герценовского «Колокола», а закончил ее обер-прокурором Синода, став самым ярким символом реакции:

«Любой уличный проходимец, любой болтун из непризнанных гениев, любой искатель гешефта может, имея свои или достав для наживы и спекуляции чужие деньги, основать газету, хотя бы большую, собрать около себя по первому кличу толпу писак, фельетонистов, готовых разглагольствовать о чем угодно, репортеров, поставляющих безграмотные сплетни и слухи, — и штаб у него готов, и он может с завтрашнего днястать в положение власти, судящей всех и каждого, действовать на министров и правителей, на искусство и литературу, на биржу и промышленность».

Весь пафос статьи Победоносцева о свободе слова направляется не против слова как такового, а против проходимца, способного в любой момент основать газету и распространять провокационные слухи, доносы и пасквили, которые играют в обществе самую гнусную, губительную роль. Здесь точно обозначается главная проблема свободы слова — проблема ее разумного и нравственного предела. Таким образом, этот частный вопрос неизбежно упирается в двоякое понимание свободы вообще, которое некогда сформулировал в своем труде «Философия свободы» английский философ Исайя Берлин — перед нами негативная свобода (свобода от чего-либо) или позитивная свобода (свобода для чего-либо).

Суть проблемы состоит в том, что и слово, и власть в равной мере притязают на неограниченное управление сознанием и бытием, поскольку опираются на древнее традиционное представление о своем божественном происхождении. Однако слово, как и власть, бывает не только позитивным, творческим, но и негативным, разрушительным. Не случайно Пушкин называет печать «типографским снарядом», а Победоносцев констатирует: «нельзя не признать с чувством некоторого страха, что в ежедневной печати скопляется какая-то роковая, таинственная, разлагающая сила, нависшая над человечеством».

Предчувствие катастрофы не обманывает мыслителя: вскоре слово ниспровергает власть и смута воцаряется в государстве. Эту революционную смуту философ Василий Розанов характеризует как «апокалипсис нашего времени» и объясняет происшедшее исключительно разрушительным воздействием слова: «Собственно, никакого сомнения, что Россию убила литература. Из слагающих „разложителей“ России ни одного нет нелитературного происхождения». Он пишет, что отношение к офицеру и чиновнику как к фанфарону, дураку и вору складывается благодаря стараниям русских писателей от Гоголя до Толстого. К ним относится и сочинитель веселых небылиц Чехов, которому Ахматова решительно отказывает в звании «классика», ибо воочию наблюдает кровавые последствия однобокого выдуманного гротеска (массовые расстрелы офицеров и чиновников).

Победившее слово оборачивается новой неслыханной тиранией, потому что тоталитаризм — это глумливое дитя негативной свободы, законное чадо брачующихся слова и власти. Неограниченное управление, осуществляемое такой семейной парой, обрекает общество на абсурдное, кошмарное бытие. Фантасмагорические призраки Гоголя материализуются, оживают, выходят на улицы, идут в театры и редакции, пишут статейки про какого-нибудь бывшего царского офицера, ставшего рядовым советским чиновником:

«Этот Авраамов, который, открывая собрание, обращался: „господа, начнем“, а заканчивал так: „работу правления признать удовлетворительной, Авраамову преподнести букет цветов и устроить пирушку“, сейчас этот классовый враг, одевшись в советскую шинель, приспособился к Советской власти и продолжал творить дело контрреволюции. Живущие рабочие не имеют сараев под дрова, в то время как Авраамов держит три сарая, в которых находятся две престарелых козы», — писала газета «Ленинградская правда» в 1936 году, спустя сто лет после публикации «Ревизора».

Так гоголевский фантом Тряпичкин наяву превращается в гневного ленинградского журналиста, требующего покарать всякого Якова «за что-нибудь таковское», контрреволюционно-козлиное, не пощадив ни чина, ни звания. И, нет сомнения, этот реальный совслужащий с библейской фамилией, полностью солидаризуясь с гоголевским городничим, втайне подумывает про пасквилянта: «Я бы всех этих бумагомарак!». А за дверью уже раздается грохот чекистских сапог.

Наверное, Гоголь не раз представлял себе эту последнюю немую сцену комедии, когда человек окаменевает в виде столба, с распростертыми руками и закинутою назад головою. Гению дано предугадать, как отзовется его слово через столетие. Писатель знает, что его уникальный дар — это «уметь очертить в такой силе пошлость пошлого человека, чтобы вся та мелочь, которая ускользает от глаз, мелькнула бы крупно в глаза всем». Он мучается вопросом, почему соотечественники называют его веселые сардонические творения «пасквилем», «подрывом», «поклепом», а Пушкин по прочтении не смеется, но печально восклицает: «Боже, как грустна наша Россия!». И вдруг с ужасом прозревает, что значит для человека однобоко явленное отрицательное слово и «пугающее отсутствие света». Он долго размышляет о двойственной природе слова и власти, где отражается вековечное противостояние света и тьмы, добра и зла, благодаря чему слово и власть могут быть как созидательными, так и разрушительными.

Эти раздумья позволяют Гоголю найти положительную «законную середину всякой вещи», каковую он определяет как «верный такт русского ума, который, умея выразить истинное существо всякого дела, умеет выразить его так, что никого не оскорбит выражением и не восстановит ни против себя, ни против мысли своей даже несходных с ним людей». Иначе говоря, свобода слова должна быть позитивна, и сочетаться с чувством меры — главенствующим признаком подлинной культуры.

* * *

Свадьба Рыси

Мифология абсурда в творчестве Александра Введенского

«Авторитет бессмыслицы» — так несколько иронически именует себя один из самых талантливых поэтов минувшего столетия Александр Введенский (1904–1941). Его необычные, удивительные произведения продолжают и поныне привлекать внимание исследователей, занимающихся проблематикой русского авангарда и «Объединения реального искусства» («Обэриу») в частности. По мнению литературоведа Николая Харджиева, «система обэриутов — это эпохальная тенденция», которая отражает сущность нынешнего непредсказуемого времени. А философ Яков Друскин справедливо полагает, что «вещи Введенского — не от мира сего, Божественное безумие, посрамившее человеческую мудрость».

Бессмыслица — это тот язык, на котором говорит с человеком запредельное и безграничное- Человеческий разум демонстрирует свое онтологическое бессилие, когда обнаруживает необъяснимую бессвязность мира и раздробленность времени- Познать мир с помощью обычной линейной логики становится невозможно, поскольку его определяющие субстанции, такие как Бог, Время, Пространство, относятся к запредельным и безграничным- Поэтому бессмыслица является тем универсальным инструментом, тем «золотым ключиком», с помощью которого и открываются эти трансцендентные явления-

Это вполне корреспондируется с тертуллианской формулой («верую, ибо абсурдно»), которая присуща догматике православного христианства, и противоречит основной установке блаженного Августина («верю, чтобы понимать»), определившей как последующую схоластику римо-католицизма вообще, так и отвлеченную «критику чистого разума» Канта в частности. «Я посягнул на понятия, на исходные обобщения, — утверждает Александр Введенский. — Этим я провел как бы поэтическую критику разума — более основательную, чем та, отвлеченная». Таким образом, «звезда бессмыслицы» Александра Введенского зажигается на нашем духовном небосклоне отнюдь не случайно. Она появляется вследствие русской православной традиции, которая гармонически сочетает рациональное и иррациональное начало, включая сюда и бессмыслицу как явление высшего, неземного порядка.

Закономерна творческая эволюция поэта. Поначалу он увлекается поэзией символистов, прежде всего, творчеством Александра Блока. Затем изучает заумные поэтические опыты, обусловленные фонетическими поисками старших футуристов, в частности, Алексея Крученых. И постепенно приходит к самобытному семантическому эксперименту, осуществленному в субкультурной ситуации группы «Обэриу» (Александр Введенский, Даниил Хармс, Николай Олейников, Николай Заболоцкий, Константин Вагинов). Исследователями установлены формальные приемы, которые становятся типичными для поэтики обэриутов: в одних случаях слова нормативного языка переходят в заумь (зубр арбр хлрпр), в других случаях они преобразуются в абсурдный набор понятий (туман тимпан веспасиан), в третьих — модифицируются путем замены отдельных гласных и согласных (мел — мол, срам — гам). «Организующую роль в эволюции подобных рядов к бессмыслице, — указывает литературовед Михаил Мейлах, — может играть аллитерация, рифма, параллелизм любого рода».

Как ни бессмысленна внешне бессмыслица, однако творческая, божественная сила языка заключается в том, что словесные символы способны входить в бесконечное количество сочетаний, а семантический эксперимент с понятием неизбежно связан со значением, каковое принципиально не является герметическим. Иными словами, бессмыслица всегда имеет смысл, и задача состоит лишь в его отыскании и толковании. В нашем случае представляется возможным выявить те разнообразные мотивы, которые составляют определенные символические ряды в произведениях Александра Введенского.

I

«Начало поэмы» — наиболее известное стихотворение Александра Введенского (благодаря его обильному цитированию в критической литературе как образца «разрушения поэзии»). Впервые опубликованное в 1926 году в ленинградском «Собрании стихотворений», оно содержит многие концептуальные направления, которые впоследствии станут характерными для творчества поэта. Это произведение, насыщенное историческими и мифологическими реминисценциями, описывает современную реальность, которая воспринимается автором как жуткая мистерия, именуемая свадьбой Рыси. Вот этот оригинальный текст, приводимый здесь в качестве необходимой иллюстрации:

верьте верьте

ватошной смерти

верьте папским парусам

дни и ночи

холод пастбищ

голос шашек

птичий срам

ходит в гости тьма коленей

летний штык тягучий ад

гром гляди каспийский пашет

хоры резвые

посмешищ

небо грозное кидает

взоры птичьи на Кронштадт

гордой дудкой мчатся волны

мел играет мертвой стенкой

в даль кидает как водичку

спит пунцовая соломка

на спине сверкает «три»

полк английский ерусланский

шепчет важное ура

торг ведет монах с василием

где часовня жабой русою

улыбается густой каймой

на штыки на третье рождество

дым и пень котел и паучок

скоро сядет на холму воробушек

голубой как утка пиротехничек

ты сова копилка птица глупая

тень диван татары лунь павлин

уж летят степные галки

уж горячей пеной по небу

в шесть мечей сверкают башни

и блестят латинским маслом

волосами щит лазурный

вмиг покрылся как гусеныш

кипите кости в жиже бурной

варенье черное в стаканах

уста тяжелого медведя

горели свечкою в берлоге

они открылись и сказали

«на гуслях смерть играет в рясе

она пропахшему подружка»

чу сухорукие костры

(свиная тихая колхида)

горели мясом. Рысь женилась.

Рысь — главный персонаж «Начала поэмы», под которым Александр Введенский в соответствии с формальным приемом модификации слов подразумевает Русь. Это определение представляется весьма существенным, поскольку в философской и литературной традиции начала ХХ столетия (Владимир Соловьев, Николай Бердяев, Александр Блок, Андрей Белый) Русь всегда представляется Невестой, причем Невестой небесного Жениха. Своеобразное сочетание Рыси как Руси и Руси как Невесты находит выражение в свадебной формуле поэта: «Рысь женилась».

К образу Рыси как Русской земли Александр Введенский обращается неоднократно. Так, в поэме «Кругом возможно Бог» (1931) он пишет: «Тут жирная земля лежит как рысь». Ассоциативный ряд «жирная земля — рысь — Русская земля» перекликается с известным риторическим оборотом из «Слова о полку Игореве»: «Печаль жирна тече средь земли Рускыи». Вообще реминисценции из этой древнерусской песни постоянно встречаются в произведениях Александра Введенского. Ими насыщена, например, поэма «Минин и Пожарский» (1926). Здесь и «Мономах в кулак свистит», и «славно Дон катит», и «лебедь беленький летит», и «водкой печаль потекла», а целый отрывок построен на прямых ассоциациях с текстом «Слова»:

к дубравам чудным повлечен

вдали мерцает город Галич

показан как минутный палец

и слышит княжескую речь

суков полей и Вятки чернь

и он говорит не вы черепа

желаю доспехи вычерпать

Последняя строка откровенно демонстрирует тот формальный прием, который использует поэт при сотворении «бессмыслицы». Древний риторический оборот «любо испити шеломомь Дону» преобразуется путем изменения синтаксической структуры, когда не доспехами вычерпывают, а доспехи вычерпывают, что придает предложению иной, пацифистский смысл.

Образ Галицкого кремля, мощные башни которого возносились «под небеса» (кремль был построен на высокой горе), угадывается не только в поэме «Минин и Пожарский», но и в «Начале поэмы». Напомним, что в XII столетии здесь правит могущественный князь Ярослав Осмомысл, который, как говорится в «Слове о полку Игореве», высоко сидит на своем златокованом престоле, мечет «бремены чрезъ облаки» и стреляет «салтани за землями», готовясь по призыву папы римского к участию в крестовом походе совместно с латинцами. «Верьте папским парусам», — мрачно иронизирует Александр Введенский в «Начале поэмы», называя воинственные папские буллы или папирусы (характерная для обэриутской поэтики игра слов: паруса — папирусы) «ватошной смертью».

Вместе с тем строка «уж летят степные галки» (парафраз строки «чресъ поля широкая галици стады бежать» из древнерусской песни) содержит намек на агрессивные действия «незалежной» Украины против России. Ведь эти «галки» («галици») иногда толкуются переводчиками «Слова о полку Игореве» как «галичане» — жители города Галича, что сообщает данной гипотезе дополнительную аргументацию:

уж летят степные галки

уж горячей пеной по небу

в шесть мечей сверкают башни

и блестят латинским маслом

Аллюзии на таинственного Тьмутараканского болвана, упоминаемого в «Слове о полку Игореве», обнаруживаются в поэме Александра Введенского «Суд ушел» (1930). Суд воспринимается поэтом как древнее идолопоклонническое действо, связанное с жертвоприношением: «Это дурной театр, — говорит он. — Странно, почему человек, которому грозит смерть, должен принимать участие в представлении». Здесь преступник предстает не перед Богом («Бог, Бог, где же Ты?»), а перед неким «окружным сосудом» (опять обэриутская игра слов: суд — сосуд). Поэт наделяет преступника чертами языческого идола, совершившего тяжкий грех Христоубийства:

стал убийца перед ними

и стоял он в синем дыме

и стоял он и рыдал

то налево то направо

то луна а то дубрава…

что рыдаешь что грустишь

ты престол и кровопийца

а кругом стояла тишь

обстановка этой ткани

создалась в Тьму-Таракани

Наконец, в стихотворении «человек веселый Франц» (1930), где звучит тема зловещего пророческого сна, отнюдь не случайно упоминаются грозные природные предзнаменования, сопровождавшие и трагический поход князя Игоря: «молча молнии сверкали звери фыркали в тоске». Это лишний раз доказывает, что древнерусские поэтические мотивы, постоянно встречающиеся в произведениях Александра Введенского, являются той устойчивой доминантой, которая позволяет распознавать создаваемые автором символические ряды. Известно, к примеру, что в хрестоматийной «Элегии» (1940) Александр Введенский также воспроизводит образность «Слова о полку Игореве»: «Не плещут лебеди крылами над пиршественными столами, совместно с медными орлами в рог не трубят победный» (парафраз «въсплескала лебедиными крылы», «убуди жирня времена»). Вообще пиршественная символика неизменно связывается у поэта с такими понятиями как «лебеди» и «трубы». В «Значенье моря» (1930) он, в частности, пишет: «это мы увидим пир на скамье присядем трубной».

II

Свадьба Рыси — это тоже пир, только страшный и кровавый, на котором осуществляется мистическое бракосочетание со смертью. Перед нами — типичный для древнерусской песни способ изображения междоусобной брани как кровавого свадебного пиршества («ту кровавого вина не доста, ту пир докончаша храбрии русичи: сваты попоиша, а сами полегоша»). Другой характерный способ изображения — сопоставление брани с кровавой страдой («на Немизе снопы стелютъ головами, молотят чепи харалужными, на тоце животъ кладутъ, веютъ душу отъ тела») — также используется Александром Введенским в «Начале поэмы», где мертвецы, лежащие вповалку, сравниваются с «пунцовой соломкой». И, наконец, третий способ, когда брань описывается как страшный ратный сев («костьми посеяна, а кровию польяна»), применяется как в «Начале поэмы», так и в стихотворении «Больной, который стал волной» (1929), коррелируясь со строкой «печаль жирна тече»:

сбирались в кучу командиры

шипели вот она резня

текли желудочные жиры

всю зелень быстро упраздня

При этом в «Начале поэмы» особенно подчеркивается абсурдность происходящего — ведь Рысь-Русь сочетается не с небесным Женихом, а «женится» на смерти. То есть совершается нечто противоестественное, нечто извращенное, когда невеста не венчается венцом бессмертия, а цинично приносится в жертву подложной «ватошной» смерти. Конечно, речь здесь идет о гражданской войне или, выражаясь языком автора «Слова о полку Игореве», усобице и крамоле.

Детство и юность поэта приходятся на тяжелые, небывалые годы русской истории — Первая мировая война, Февральская и Октябрьская революции, гражданская война. Впоследствии, арестованный в 1931 году, он откровенно говорит на допросах о своих монархических убеждениях и определяет свое политическое кредо тремя словами: «Бог, царь, православие», видя в русском царе «мистическую фигуру — помазанника Божия». Эти убеждения остаются неизменными до конца жизни. В поэме «Минин и Пожарский» поэт называет Уральскую местность, где была казнена царская семья, «адом». А в упомянутой «Элегии», написанной за год до гибели, он признается, что ему всего милей «орла гвоздика», то есть всего дороже образ двуглавого орла — державного символа Российской империи.

Трагические события начала ХХ столетия находят непосредственное отражение в «Начале поэмы» Александра Введенского. Прежде всего, это Кронштадтский мятеж 1921 года, очевидцем которого был семнадцатилетний поэт. Формальный прием (набор понятий), используемый им при описании неудавшегося восстания, отнюдь не кажется абсурдным. Здесь есть и грозное балтийское небо, и гордая боцманская дудка, и прибрежный мол (мел) со стенкой, где были расстреляны непокорные кронштадтские матросы («пунцовая соломка»), и даже палаческая команда «пли», преобразованная в число 3:

небо грозное кидает

взоры птичьи на Кронштадт

гордой дудкой мчатся волны

мел играет мертвой стенкой

в даль кидает как водичку

спит пунцовая соломка

на спине сверкает «три»

Другая реалия гражданской войны — английская оккупация северной России, которая приветствуется адептами белой идеи — также находит точное выражение в «Начале поэмы»: «полк английский ерусланский шепчет важное ура». Кажется абсурдным, что именем русского сказочного героя называется иностранное воинство, вторгшееся в российские пределы, но такова была тогдашняя действительность, которая порождала в поэтическом сознании подобную «бессмыслицу». Ведь так называемый «Славяно-Британский легион» действительно пребывал в Архангельске.

Примечательно, что в данном случае поэт опять обращается к «Слову о полку Игореве», где боевые доспехи имеют конкретный этнический эпитет (аварские, половецкие, латинские или литовские шеломы), означая как качество предмета, так и его принадлежность к тому или иному воинскому стану. В «Четырех описаниях» (1931) этот этнический принцип Александр Введенский доведет до совершенства (абсурда) при изображении рукопашной схватки:

Немецкие руки врагов

не боялись наших штыков.

Турецкие глаза врагов

не пугались наших богов.

Австрийская грудь врага

стала врагу не дорога.

III

Структурно «Начало поэмы» делится примерно на две равных части. Если первая часть в основном содержит описание реалий гражданской войны («дни и ночи холод пастбищ голос шашек птичий срам ходит в гости тьма коленей летний штык тягучий ад»), то вторая часть произведения наполнена легендарными, сказочными и мифологическими мотивами. Связующим звеном между ними становится двустишие, отражающее известный летописный сюжет о киевской княгине Ольге, поджегшей в 946 году осажденный древлянский город с помощью воробьев и голубей (обэриутская игра слов: голубь — голубой), снаряженных воспламененными трутами:

скоро сядет на холму воробушек

голубой как утка пиротехничек

Вторая (фантастическая) часть «Начала поэмы» начинается с лубочной картинки постыдного торга между монахом и василием, очевидно, по поводу свадьбы Рыси. Думается, что поэт, создавая образ торгующего монаха, откровенно намекает здесь на фактически коллаборационистскую позицию верхушки Русской православной церкви, приветствовавшей Февральскую революцию, прямым следствием которой становится отречение русского царя от престола. Другую торгующую сторону здесь представляет некий василий. Имя Василий производится от греческого «василевс», однако Александр Введенский пишет это «царственное» имя со строчной буквы, подчеркивая шалопутную, почти скоморошескую суть этого персонажа из «простонародья».

Дурачок василий и монах торгуются у часовни, похожей на «русую жабу». Эта «русая жаба» выглядит той самой сказочной царевной-лягушкой, которая чудесным образом превращается в Василису Премудрую — русский прообраз Софии, Божьей Премудрости. Часовня грустно улыбается, едва прикрываясь платком с «густой каймою», словно догадываясь о лживой, обманной сути третьего рождества — очередного явления на Русскую землю лжепророка, насильственно поддерживаемого штыками:

торг ведет монах с насилием

где часовня жабой русою

улыбается густой каймой

на штыки на третье рождество

Наконец, монах с василием договариваются о цене, и начинаются приготовления к жуткой мистерии — свадьбе Рыси: «дым и пень котел и паучок». В котле кипят «кости в жиже бурной» (парафраз стихов из «Слова о полку Игореве»: «костьми посеяна, а кровию польяна»), которая затем разливается по стаканам «черным вареньем». Рядом на холме присаживается «пиротехничек» воробей, готовый вот-вот устроить «мировой пожар» (контаминация с известными стихами Александра Блока из поэмы «Двенадцать»). Символ мудрости сова в одночасье оказывается глупой птицей, вдобавок становящейся еще и копилкой, куда, очевидно, попадают деньги, вырученные от торга. Вдалеке сверкают враждебные крепостные башни, умащенные «латинским маслом», откуда несутся не то галки, не то татары, держа перед собою щит голубого цвета — цвета государственной символики «незалежной» Украины:

волосами щит лазурный

вмиг покрылся как гусеныш

Гусь — чрезвычайно важный образ, проходящий лейтмотивом в творчестве Александра Введенского. В поэме «Ответ богов» (1929), воспроизводящей мотивы пушкинской «Сказки о царе Салтане» («жили-были в Ангаре три девицы на горе»), приводится описание этой птицы, не имеющей «ни кровинки на кольце, ни соринки на лице», но важно носящей зеленую шляпу и залихватски пьющей «туманный нашатырь». Она, как правило, молчит, и только «черепом качает». Эта птица — очевидный обэриутский двойник демонического персонажа из вещего сна Татьяны Лариной (роман «Евгений Онегин»):

Вот череп на гусиной шее

Вертится в красном колпаке.

В принципе, сюжет «Начала поэмы» перекликается с вещим сном Татьяны, где также раздается «крик и звон стакана, как на больших похоронах», а всякая тварь — от черепа на гусиной шее до карлы с хвостиком — кричит испуганной невесте: «мое! мое!» В обоих случаях наличествует такой мистический персонаж как медведь, который выступает проводником к пределам потустороннего царства. Там находится последняя сторожевая застава бытия, представленная в русских сказках избушкой на курьих ножках, в пушкинском романе — убогим шалашом, а в «Начале поэмы» — берлогой. Здесь в зловещем свете ночных светильников или свечей совершается таинственный переход через границу между жизнью и смертью. И опять же в обоих случаях это таинственное действо (воображаемое смертоубийство) сопровождается безумным карнавалом ряженых — «хором резвым посмешищ». При этом в «Начале поэмы» смерть наряжается в рясу и снабжается гуслями, как будто заполучив эти предметы у монаха и дурачка василия — недавних торгашей ее судьбоносной свадьбы. Вот этот ужасный обман и изобличает медведь:

уста тяжелого медведя

горели свечкою в берлоге

они открылись и сказали

«на гуслях смерть играет в рясе

она пропахшему подружка»

Известно, что медведь является непременным персонажем как скоморошеских представлений, так и святочных обрядов, связанных с культом нечистой силы. Наряду с другими зверями и птицами этот «хозяин леса» присутствует в сказочной свите бабы Яги костяной ноги. Помимо прочего, медведь считается давним и общепринятым символом России («русский медведь»), что, вероятно, и подтолкнуло Александра Введенского к аналогичной модификации Руси в Рысь.

Образ медведя, как и образ «черепа на гусиной шее», является ведущим в творчестве поэта. Он неоднократно встречается в поэме «Минин и Пожарский», где обнаруживается то стоящим на «костяной тропе» (сакральная символика), то рожающим в берлоге «ребят» (эротическая символика), то тем самым угрожающим «русским медведем» (политическая символика), который изумляет и пугает «трудных англичан» — оккупантов северной России:

одет в курчавое жабо

медведь их видом поражал

медведь он ягода болот

он как славянка сударь Смит

В «Начале поэмы» жилище медведя — берлога символизирует вход в потустороннее царство, подобно сказочной печи в избушке на курьих ножках или иконописной пещере чудовищного Змия, традиционно изображаемой русскими богомазами на иконах Георгиевского цикла вместо Ласийского заросшего озера.

IV

Византийская житийная легенда «Чудо Георгия о Змие», как и древнерусская песнь «Слово о полку Игореве», становится непосредственным литературным источником «Начала Поэмы». Следуя житийной и песенной традиции, Александр Введенский трактует свадьбу Рыси как обряд жертвоприношения. Ведь и в житийной легенде царская дочь предстает как жертва, обреченная к пожиранию чудовищным Змием. Облачившись в торжественный пурпур, она отправляется на смерть как на свадьбу под горькие причитания отца: «На кого мне, сладчайшее мое дитя, теперь глядеть, чтобы хоть немного утешиться? Когда я сыграю твою свадьбу? Когда увижу твой брачный покой, когда зажгу факелы, когда запою песнь, когда узрю плод чрева твоего? Увы, сладчайшее мое дитя, иди без времени к смерти — я расстаюсь с тобой». Средневековая экзегетика толкует этот образ царской дочери как образ христианской веры или церкви, оказавшейся под угрозой поругания. По мнению американского литературоведа Савелия Сендеровича, «здесь один шаг до представления Руси, особенно Святой Руси, в том же виде».

Вместе с тем, жертвенная образность «Начала поэмы» органично переплетается с древнегреческими мифологическими мотивами (ведь русская культура в принципе основывается на греческой и византийской традиции). Первоначально античная тема возникает у Александра Введенского в связи с лазурным щитом, мгновенно покрывшимся волосами и тем самым напомнившим отрубленную голову медузы Горгоны, применяемой Персеем в том же защитном качестве. Вторично поэт возвращается к античной теме в самом конце произведения, обращаясь к мифу о Прометее — излюбленном герое тогдашней революционной публицистики. Как известно, хитроумный титан Прометей изобретает жертвенный ритуал, согласно которому олимпийскому богу Зевсу вместо мяса преподносится груда несъедобных костей, обильно политых жиром. Именно за этот последний подвох (а не за кражу огня, как полагают многие) громовержец пригвождает Прометея к скале, расположенной на краю земли — в Колхиде. Аллюзией на этот мифологический сюжет и завершается «Начало поэмы», повествуя о свадьбе Руси-Рыси как жутком жертвоприношении:

чу сухорукие костры

(свиная тихая колхида)

горели мясом. Рысь женилась.

Примечательно, что Колхида здесь называется «свиной», вызывая дополнительные ассоциации со стихотворением «Русь» Алексея Крученых, где Русь представляется некой девой, погрязшей «в свинстве», однако спасшейся — «по пояс закопавшись в грязь». Очевидно, неясный образ девы корреспондируется здесь с легендарной царской дочерью, отправленной на заклание к берегу Ласийского заросшего озера (трясины) и спасенной бесстрашным всадником на белом коне — святым Георгием Победоносцем.

Следует отметить, что в поэзии Александра Введенского, пронизанной танатологическими и эсхатологическими мотивами, этот бесстрашный всадник преображается в некую мистическую фигуру, которая, бренча пустым стременем, стремится не к чудесному спасению, а в обратную, зеркальную сторону — к смерти. Известно, что в стихотворении «Элегия» поэт, проецируя на себя образ «бедного всадника», также контаминирует его с героем стихотворения Александра Блока — умершим литератором, за гробом которого рука об руку идут Богородица, являющаяся небесной заступницей Руси, и невеста в траурной вуали, ждущая небесного Жениха.

* * *

Как видно, поэтическая бессмыслица Александра Введенского оказывается далека от абсурда. Семантический эксперимент поэта как способ объективного отражения реальности сопровождается поиском новых сочетаний словесных символов и понятий, имеющих традиционную историческую и мифологическую основу. Подобно тому, как русская авангардная живопись ХХ столетия зиждется на древнерусской иконописи и «скифской пластике» (Давид Бурлюк), так и русская поэзия бессмыслицы имеет свои древние религиозные и национальные истоки.

Любви волшебный звукоряд

О поэзии Тимофея Милетского

Эти стихи, начертанные на египетском папирусе, молодой Хлебников прочтет в приволжской Казани. Он услышит кифародический ном Тимофея Милетского, жившего, как указует византийский словарь Свиды, «во времена трагического поэта Еврипида, когда и Филипп царствовал», — и тонкокрылые стрелы поэзии поразят воображение юноши:

Там смерть несли и слитки из свинца,

И льна пучки, пылавшие огнем

На трости, укротительнице стада.

И много жизней пало в жертву

Медноголовым, тонкокрылым,

Летевшим с тетивы натянутой змеям.

Перевод Д. П. Шестакова

Вскоре он наречет себя Велимиром: в его глазах задрожат, как паутинки, золотые нити чистого славянского начала, протянутые от Волги в Грецию. Туда, за Мраморное море, позовет великий путь русской культуры — путь из варяг в греки. И зазвучат в синеватой эгейской мгле песни Орфея, и откликнется с ладьи, украшенной яхонтами, черными сибирскими соболями и рытым бархатом, легендарный песнотворец Боян.

Отважный Тезей в чудесной балладе Вакхилида опускается на дно морское, чтобы разыскать золотой браслет критского царя Миноса, любуется в божьем чертоге хороводом прекрасных нереид, встречается с волоокой Амфитритой и возвращается на землю с ее даром. И уже не Тезей мерещится выходящим на зеленый берег, а былинный новгородский гость Садко, счастливо покинувший белокаменные палаты морского царя.

Рыдает в поэме Симонида несчастная Даная, брошенная с младенцем Персеем в бездну вод: «Как тяжело мне, сынок! Млечною твоею душою ты дремлешь в нерадостном тереме, сбитом медными гвоздями, под лунным светом сквозь синий мрак». И уже слышится вдалеке не плач Данаи, а горький причет царицы из пушкинской сказки о царе Салтане, когда:

В синем небе звезды блещут,

В синем море волны хлещут;

Туча по небу идет,

Бочка по морю плывет.

Перекликаются древние сюжеты, переливается сверкающая поэзия из эллинской амфоры в русскую братину: драгоценные капли падают на песок. Увы, «поэзию на другой язык с такою же красотою перелить не можно, — жалуется Державин Капнисту, — всего лучше, держась издали плана и мыслей, подражать только духу творца, приноравливая чувства свои к нему».

Синекудрая муза Пиндара впервые посещает русского поэта, когда он узнает о ссылке Суворова в новгородскую деревню. Державин не знает древнегреческого языка, пользуется немецким подстрочником, но переводит «Первую Пиндарову пифическую песнь», намекая императору Павлу и его придворным на истинную причину расправы с великим полководцем:

И собственных граждан хвала

Завистникам жжет тайно сердце.

Преосвященный Евгений Болховитинов сверяет державинский перевод с подлинником: «Вы, к удивлению моему, чрезвычайно близко нападали на оригинал». Вот это изумляет: поэт нападает на оригинал, как чуткий выжлец нападает на звериный след, который уже гороховеет и стынет в далекой синей роще эллинской речи.

«Воскресить древних можно только творческим путем», — говорит Александр Блок. Оглядываясь в прошлое, он видит, как искусный резец Аполлона Майкова воссоздает по тонкому античному рисунку пластичные, благоуханные, грациозные образы, которые, подобно нимфам, вселяются в дубравы русской поэзии. С тех пор покрытый тигровой шкурой и увенчанный виноградными листьями Вакх становится законным обитателем северных лесов — наряду с веселыми русалками и лешими.

В этих лесах звенит харалужная сталь ахейцев, сладко поют тульские сирены Жуковского: величавый гекзаметр льется чистым речным серебром. Аполлон Григорьев, внимая смертному плачу Софокловой Антигоны, слышит в нем «склад русских народных песен». А Иннокентий Анненский обучает хор ночных менад славянскому славословию в честь пирующего Вакха: «Ой, Лель-лели!» Кажется, еще чуть-чуть — и слепой Гомер воскладет свои вещие персты на живые струны.

Из синего тумана тысячелетий доносятся до нас волшебные звуки: на плывущем во времени Соколе-корабле звенят самогральные гусли Бояна. Семью натянутыми жилами откликается классическая лира древнего грека. Сочиняя свою удивительную музыку, Тимофей Милетский прилаживает к пестрозвучной черепахе еще четыре струны. На осенней мистерии Деметры Элевсинской он споет «неблаголепную» песнь о фиванской царевне Семеле, и возмущенные спартанцы постановят обрезать на Тимофеевой кифаре «лишние из одиннадцати струн, оставляя семь, дабы каждый, видя могучую силу города, остерегся вносить в Спарту всякий недобрый обычай».

Молчат обрезанные струны: уже никогда песнопения Орфея не заворожат зверей, не очаруют деревья, не высекут слезы из камней. Лишь ученый трактат Аристотеля засвидетельствует, что есть некоторые искусства, пользующиеся и ритмом, и мелодией, и метром: «Такова, например, дифирамбическая поэзия, номы…»

Позднее Прокл напишет историю кифародического нома: «Ном приписывается Аполлону и называется его именем, ибо Аполлон означает Законный. В то время, когда древние ставили хоры и пели ном под флейту и лиру, критянин Хрисофемид, подражая Аполлону, одевается в великолепные одежды, берет в руки кифару и поет ном один. Так он прославляется, и с тех времен эти состязания остаются. Как думают, Терпандр первый завершает ном, воспользовавшись героическим размером, а после немало усовершенствует его Арион из Мефимны, представляющий в одном лице и певца, и поэта. Фринис Митиленский обновляет устав: он сочетает гекзаметр со свободным стихом и настраивает на кифаре более семи струн. Позже Тимофей создает настоящий ном. Живой, энергичный дифирамб сопровождается пляскою, он передает страдания бога страстными движениями, но все же проявляет трезвость в ритме и простоту в выражениях. Наоборот, ном считается ритмически свободным, отличается сложностью и великолепием, употребляет двойные речения. При этом каждый пользуется собственной гармонией: дифирамб — фригийской и полуфригийской, а ном — лидийской системой кифаредов».

Представляется, как Терпандр выковывает на ровном гомеровском пламени сольный ном. За ним Фринис изгибает стальной ионийский стих, легко меняя ритм внутри звенящего гимна. Тимофей учится у Фриниса огненному искусству музыкальной ковки. Наконец на одном поэтическом состязании он побеждает учителя и с вызовом бросает публике, пораженной его виртуозным мастерством:

Старых песен я не пою —

Мои молодые сильнее!

Перевод Д. П. Шестакова

В памяти древних Тимофей Милетский останется мастером златокованой кифары, и только потом — поэтом. «Он ни кифаре своей ловким возницею был», — прочитает высеченную на македонском камне надгробную скрижаль александрийский словарник Гесихий.

Никому не удастся теперь открыть скрипичным ключом заколдованный чертог эллинской музыки. Как листья в пору листопада, ложатся перед нами сухие папирусные тексты, в которых лишь изредка блеснут живые нотки; чудится, это не Симонид Кеосский поет знатному сиракузцу — это Борис Гребенщиков втолковывает заджинсованному молодцу:

Трудно стать человеком, который хорош —

Безупречен, как квадрат,

И рукою, и ногою, и мыслью.

Перевод М. Л. Гаспарова

В господствующем со времен Державина силлабо-тоническом стихосложении музыка прячется в слове, как прозрачный утренний воздух в пастушеской свирели. Звучные рифмы, точно скважины, просверливают строфы. Отныне поэту не нужны ни лира, ни гусли: он утаивает мелодию внутри стиха.

На заре серебряного века Вячеслав Иванов попытается измерить точной линейкой стремительное, как горный поток, слово Пиндара и признается: «Если принципиальные противники нововведений в господствующем стихосложении найдут, что в той же мере перевод этот перестает быть стихотворным, то мы первые готовы предложить читателям смотреть на него как на опыт ритмической прозы».

Словно звуки Эоловой арфы, текут, струятся, звенят стихи кифародического нома: шумит ли морская битва, плещут ли сосновыми веслами струги, плачут ли побежденныеы персы — везде, согласно замыслу, меняются звукопись, мелодия, ритм. Лепечет что-то бессвязное, мешая язык Эллады с азиатским, плененный келенец, будто схваченный за руку на Кузнечном рынке торговец с Кавказа. Звучит ли скорбная речь персидского царя, будто пушкинский Борис Годунов говорит в царских палатах. Один образ сменяет другой, метафора следует за метафорой.

Впервые в греческой поэзии Тимофей сравнит зеленую волну с драгоценным камнем — «изумрудногривое море». И пусть на наших глазах растреплется эта изумруд-гривы, сверкнет где-то в темной глубине злат стремень древнерусской «трудной» повести — и вдруг восстанет из мрака тютчевский морской конь:

О, рьяный конь, о конь морской,

С бледно-зеленой гривой…

Ранняя лирика Тютчева зиждется на туманных, почти мифологических представлениях милетского философа Фалеса: его космогоническая вода сродни гомеровскому океану. «Все полно богов», — скажет Фалес. Старый титан Океан проиграет сражение молодым богам, и его прекрасная дочь Амфитрита станет женой нового морского царя Посейдона. Сам Океан обовьется змеиным кольцом вокруг земли. И будет начертано в Древней Голубиной книге сорока пядень: «Океан-море всем морям отец: окинуло то море весь белый свет, обошло то море окол всей земли». И скажет Тютчев:

Как океан объемлет шар земной,

Земная жизнь кругом объята снами.

Свободная стихия моря, державная крепь земли — две противостоящие друг другу силы представляются Тимофею Милетскому равнозначными и равноценными. На высоком холме у походного шатра стоит не Петр Великий — стоит владыка Азии, когда-то научивший фригийского земледела плесть причальные канаты и наводить над пучиной мосты. Он глядит скорбным взглядом на горящие вдали корабли Персиды. Там, среди обломков, гибнет в волнах и безвестный фригиец, но перед смертью он грозит самому Посейдону, веря в чудесную способность азийского самодержца замкнуть во взор бушующее море. Так изображается и в державинских стихах восседающая на троне богоподобная царевна Киргиз-Кайсацкия орды:

И взглядом вдруг одним очей

Объемлющу моря и сушу.

Взор, замыкающий мир, — таков философский смысл единодержавия, соляной постулат земли, краеугольный тезис камня, известный еще древнему поэту. Этот взор, быть может, и прекрасен, если не отуманен вином и кровью.

В 1993 году на пустынных эдинбургских подмостках режиссер Питер Селлерс поставит Эсхиловых «Персов». Он нахлобучит на восточного царя черный берет Саддама Хусейна, закнопит эллина в американскую униформу. Звон железных копий он сравнит с артиллерийской канонадой у берегов Персидского залива, а солиста древнегреческого хора — с корреспондентом CNN, ведущим репортаж из печального Багдада:

Азия больше не будет

Жить по персидской указке.

Перевод С. К. Апта

Эта эдинбургская постановка — прямолинейное зеркальное отражение античной трагедии. Грозный царь в тиаре и шафрановых эвмаридах, сновидящая Атосса с пшеничной лепешкой в руке, усталый гонец от взморья Саламина — все превращаются по мановению режиссерской палочки в плоские флатландские фигуры. Причудливо изрезанный морской берег там выпрямляется в линию Евклидовой геометрии. Река высыхает со стороны дна и остается только речная гладь, в которой отражается квадрат абстрактного человека Симонида, пронзенный огненным пунктиром стрелы.

С восемнадцатого века европейские переводчики Пиндара скрипят перьями над зеркальным свободным стихом без метра, без рифмы, без музыки. Выведенная на бумаге буква зеркального свободного стиха, омытая живой водой, образуется в мертвую кляксу. Ибо зеркальность — это свобода, несвободная от другой свободы.

Но стоит нам лишь оторвать взгляд от завороженной речной глади — и огромный, многомерный мир засияет вокруг: протянутся золотые нити от Волги в Грецию, зазвучат в синеватой эгейской мгле песни Орфея, зашумит веслами ладья, украшенная яхонтами, черными сибирскими соболями и рытым бархатом.

И тогда не волоокая Амфитрита, а океан-море увенчается блистательным венцом из рыб. И тогда Аполлон, обладающий даром прорицания, поименутеся «вещим», а бог войны Арес сорвется с шелковой тетивы и врежется в битву настоящей каленой стрелой.

Через трижды восемь столетий летит, точно солнечный луч, золотое чистое слово Тимофея Милетского. Оно найдет отзвук в нашем сердце, когда, преломясь через хрустальные линзы русской культуры, заиграет радужным семицветьем родного языка. Другой путь разобьется о хлебниковские камни глухоты:

Горе моряку, взявшему

Неверный угол своей ладьи

И звезды.

Горе и вам, взявшим

Неверный угол сердца ко мне.

* * *

Бобэоби

Тайна одного стихотворения Велимира Хлебникова

Напечатанный на дешевой оберточной бумаге, этот необычный сборник — «Пощечина общественному вкусу» — увидит свет в декабре 1912 года. Его первую страницу украсят стихи Велимира Хлебникова, отразившие трепещущие зарницы «самовитого» слова:

Бобэоби пелись губы,

Вээоми пелись взоры,

Пиээо пелись брови,

Лиэээй пелся облик,

Гзи-гзи-гзэо пелась цепь.

Так на холсте каких-то соответствий

Вне протяжения жило Лицо.

Случится шум. Всеведущий газетчик Гомункулус, он же Давид Заславский, прочтя малопонятные ему строки, с ехидцей растолкует читателям: «Общественный вкус требует смысла в словах. Бей его по морде бессмыслицей! Общественный вкус требует знаков препинания. Надо его, значит, ударить отсутствием знаков препинания. Очень просто. Шиворот-навыворот — вот и все». Следом многие сочтут «Бобэоби» тарабарщиной. Но заумь ли это?

I

«Ханская ставка» в бескрайних астраханских степях, в этом треугольнике Христа, Будды и Магомета — место рождения «гения, великого поэта современности», как позднее поименуют Хлебникова друзья. Его отец — ученый, знаток царства птиц, вел родословную от ростовских посадников, мать — от запорожских казаков.

В библиотеке юноша найдет замечательный труд Николая Данилевского «Россия и Европа». Будущий «священник цветов» сквозь магический кристалл увидит материк единого славянского и азиатского мира — страну тысячи рек и наречий, прекрасную и таинственную, словно правдоцветиковый папоротник в купальскую ночь. Ему станет враждебен столичный европоцентризм, как огненному Аввакуму — латинская ересь. В праздник очищения — Чистый день — герой «Снежимочки» поклянется единым будущим славян никогда не употреблять иноземных слов, утвердить и прославить русский обычай:

Но нами вспомнится, чем были,

Восставим гордость старой были.

Издалека услышит Хлебников заветный шум молодого зеленого леса, где летают жар-птицы Стравинского, шушукаются коненковские лесовики, растут побеги «всеславянского языка» Вячеслава Иванова. И с горечью подумает, что нет у нас гениального творения, подобного лонгфелловской «Гайавате», в котором светился бы «дух материка и душа побежденных туземцев». И упрекнет творцов, что позабыли они «про старый Булгар, Казань, древние пути в Индию, сношения с арабами, Биармское царство».

О Биармском царстве Хлебников прочтет в скандинавских сагах. Туда, на Северную Двину, в неведомую Пермскую землю, еще в Х веке устремлялись варяги — поискать закамского серебра. В священной роще видели они деревянного идола, украшенного золотом и дорогими мехами, узнали, что говорят биармцы на знакомом лопарском языке. Сколько же тайн хранит в себе чудесный материк — Россия! Крестители земель, сикорские неба, лобачевские числа, ермаки Сибири — носители духа первопроходства становятся героями Хлебникова:

С толпою прадедов за нами

Ермак и Ослябя.

Вейся, вейся, русское знамя,

Веди через сушу и через хляби!

Из приволжской Казани юный Хлебников отправляется к Павдинскому камню Урала: отец учит его понимать язык птиц, и звукоподражание увлечет поэта — он станет чутким к любому звуку мира, будь то соловьиный щекот или зырянский говор. Его зачаруют древние русские заклинания и легенды, мордовские предания, песни и сказки пермян:

Бобэ, бобэ! кытче ветлын?

(Милый, милый! куда ходил?)

Осенью 1908 года Хлебников приезжает в Петербург. На знаменитой «башне» поэта Вячеслава Иванова, куда вечерами слетались местные избранники Каллиопы и Евтерпы, он читает свои творения. Им восхищаются, но не печатают ни строчки. Вскоре поэт напишет стихотворение, которое принесет ему всемирную славу «заумника»: «Бобэоби пелись губы.» Но никакой бессмыслицы, как представляется, в этом нет: на околице поэтического сознания зырянское «бобэ, бобэ» преобразится в «бобэоби», и загадочные звуки затаят смысл:

Милый, милый пелись губы.

«Конечно, „бобэоби“ не принадлежат ни к какому языку, — признается Хлебников, — но в то же время что-то говорят.». О чем же говорят таинственные звуки? Кто изображен на холсте соответствий?

II

«Соответствия» — одно из самых знаменитых произведений Шарля Бодлера. Французский поэт, увлеченный мистическим учением Эммануила Сведенборга, прислушается к неясному шороху в древнем храме Природы и ощутит смутную соразмерность звука, цвета и запаха, когда душистая чистота обретает зеленую свежесть травы и сладостную переливчатость флейты, а фиолетовый колер скрывает затаенную любовь. Затем Артюр Рембо составит необычный алфавит, где красное «и» в гневе и смехе искривляет губы, а зеленое «у» рисует море и морщины, бороздящие лбы алхимиков. Многим в России это покажется откровением.

«Нам незачем было прививаться извне», — усмехнется Хлебников: русская мифологическая школа давно говорит о живописании звуком и словом. Еще Александр Афанасьев, изучая воззрения славян на природу, обнаружит, что для древних слово «не всегда есть только знак, указывающий на известное понятие, но что в то же время оно живописует самые характеристические оттенки предмета и яркие картинные особенности явления». Отголоски первобытной образности мышления слышны в диалектном «каркуне» — вороне или «листодере» — осеннем ветре. Слово «свет» содержит в себе не только цветовые признаки, но и смысловые: «по древнейшему убеждению, святой есть светлый, белый, ибо сама стихия света есть божество, не терпящее ничего темного, нечистого».

На высокой горе, как свидетельствует арабский путешественник Массуди, славяне воздвигают идол владыки света — Святовита, символизирующий четыре стороны света и четыре времени года: он сияет зеленым хризолитом, красным яхонтом, желтым сердоликом и белым хрусталем, а глава — из червонного золота. Эти соответствия цветов и понятий отразились в древнерусской иконописи, где золотой свет обозначает лучезарность Божества, красный — пламенную любовь Иисуса, зеленый — весну ветхозаветных обетований, желтый — пору второго грозного пришествия Христа. Подобно тому, как христианское линейное время свивается здесь с языческим круговым, так и поэтическое зрение славян согласуется с богомазным «умозрением в красках». Понятие же выражается словом, а его корневой звукоряд первоначально отображает предмет: звук и слово, рожденные «из пламя и света» мысли, ароматней и красочней, чем последующая абстракция — это, можно сказать, благоухающий клюевский «звукоцвет».

Поэтому не случайно друг Хлебникова художник Давид Бурлюк заявит на мюнхенской выставке 1910 года, что предтечей нового русского искусства является не французская живопись, а древнерусская иконопись, «скифская пластика», «ужасные идолы».

Позднее в пятнадцатой плоскости «Зангези», своей славяно-персидской сверхповести, Хлебников поместит своеобразную таблицу соразмерности звука и цвета, которая объяснит тайну его холста соответствий: «лиэээй» засветится белым, как снег черемух, обликом, «бобэоби» окрасят губы пурпурным блеском зари, сверкнет черными бровями «пиээо», а «вээоми» пронзят взорами, иссиня-зелеными, как празелень на старинных иконах новгородского письма. И только одна деталь покажется лишней: к чему здесь «гзи-гзи-гзэо» — золотой звон цепи?

«В „Бобэоби“, — подсказывает Хлебников, — были узлы будущего — малый выход бога огня и его веселый плеск». Действительно, однажды божество счастливых мгновений — кудрявый мальчик, похожий на Эрота, — уже преподнес поэту портрет, пылающий красками любви:

Мизинич, миг,

Скользнув средь двух часов,

Мне создал поцелуйный лик,

И крик страстей, и звон оков.

Это, конечно, навеяно древнегреческим мотивом об узах Гименея и освящено пушкинскими строками: «О дева-роза, я в оковах, но не стыжусь твоих оков». Здесь видение прекрасного лика у Хлебникова традиционно соединяется с золотым звоном оков. Затем это повторится в «Бобэоби». Чьи же чары околдовали поэта?

III

Эта удивительная женщина — легенда русского серебряного века. Дочь царского генерала из рода маркизов де Мерикур, она поражает современников своим ясным обликом, своей лучистой одухотворенностью. График Всеволод Воинов вспоминает, что «душа ее была похожа на кристалл, в одно и то же время прозрачный и отражавший мир под самыми неожиданными углами и гранями». Так же прозрачны и светлы ее живописные и литературные произведения, в которых теплая христианская любовь сочетается с какой-то первозданной созерцательной жизнерадостностью, рождая чувство сияющей слитности святой земли и святого неба.

Образ Елены Гуро, исповедуется Хлебников, связан с ним многими незримыми нитями. Молодой непризнанный поэт, скитавшийся по сумрачному Петербургу, обретает в доме художницы покой и заботу. «Наконец-то поэта, создателя миров, приютили, — записывает она. — Конечно, понимавшие его, не презиравшие дыбом волос и диких свирепых голубых глазищ».

Хлебников ошеломляет ее своими стихами, где огромный поющий блистающий мир, ломая старые каноны, возвращает звуку и слову первоначальную дикую красоту. Его крылышкующие золотописьмом кузнечики, грустинки вечерних кустов будоражат воображение, и Елена Гуро, подражая воркующей речи лопарей, запечатлевает словесный пейзаж любимой Финляндии:

Это-ли? Нет-ли?

Хвои шуят, — шуят

Анна-Мария, Лиза — нет?

Это-ли? Озеро-ли?

Лулла, лолла, лалла-лу…

Богослов Павел Флоренский изумится словом «шуят», передающим непрерывный гул вековых сосен: «Это убедительно. Ну, конечно, хвои „шуят“, а не делают при ветре что-либо другое; звук их непрерывен, а шуметь может только прерывистый, прерывающийся колебаниями звук листьев: м в слове „шум“ — есть задержка и разрыв звука». А может быть, это слово, подобно хлебниковскому «бобэоби», возникает из дальней переклички с зырянским: джои, зато, черы, шуян?

Обоих поэтов сближает светлый пантеистический взгляд на природу, где уитменовские листики травы не меньше поденщины звезд: только хлебниковским творениям присуща звонкая экспрессионистичность и рациональность, а вселенная Гуро лучиста, нежна и почти трансцендентна, как греческий можжевельник на лесной вечере. Творчество обоих не укладывается в прокрустово ложе футуризма: как истинные творцы, они строят свои прекрасные корабли выше фраппирующих «пароходов современности». Эти корабли гениально просты и искусны, как варяжские шнеккеры, поскольку оба корабела в своих помыслах божественно чисты, словно Адам и Ева до грехопадения.

Елена Гуро скончается от лейкемии на тридцать седьмом году жизни. Ее смерть Хлебников воспримет как свою собственную. Неожиданно он нарисует портрет умирающей художницы: у нее «белое как мел лицо, чуть сумасшедшие черные, как березовый уголь, глаза, торопливо зачесанные золотистые волосы». Этот образ лишен жизнерадостности «Бобэоби»: кажется, сама барышня Смерть водит огорченным пером.

На посмертной выставке картин и рисунков Елены Гуро, открывшейся в конце 1913 года, поэт увидит на полотнах дивную серебряную сагу солнца, сосен и камней безвременно ушедшего мира. Ему представится, что он уже чует за спиной дыхание смерти:

На полотне из камней

Я черную хвою увидел.

Мне казалось, руки ее нет костяней,

Стучится в мой жизненный выдел.

Так рано?

IV

Судьба отпустит Хлебникову ровно столько, сколько и Гуро. Он еще переживет первую мировую войну и гражданскую бойню. Поэт услышит в революции бушующую разинскую стихию возмездия и без колебаний встанет на сторону народа, ибо с юношеских лет считает соучастником своего поэтического труда русского крестьянина, который за него возделывает землю и сеет хлеб:

Я оттуда, где двое тянут соху,

А третий сохою пашет.

Его идеи возрождения славянского мира и слияния с азийским космосом найдут отзвук в «скифских» теориях Александра Блока и Сергея Есенина. Представление поэта о равенстве и единстве различных культур материка окажется куда гуманистичней европоцентристского взгляда, который в российских условиях неизбежно приобретает зловещий мизантропический оттенок.

Жизнь поэта во время революции полна невзгод и скитаний: он живет то в Москве, то в Харькове, то в Баку. Весной 1921 года Хлебников отправится с Красной Армией в персидский поход, по дороге отстанет от отряда и целый месяц будет бродить по Ирану, питаясь выброшенной на берег мелкой рыбешкой. Местные жители примут его за дервиша и нарекут Гуль-муллой — священником цветов.

Так сбудется давнее пророчество Елены Гуро: «не быть, не быть тебе ни сытым, ни угретым». Он и погибнет, ночуя в глухом новгородском лесу на земле, среди опалых листьев. Как тогда, при известии о кончине художницы, у него отнялись руки, так и теперь, перед собственной смертью, поэт потеряет дар ходьбы.

Велимир Хлебников умрет тридцати шести лет от роду в Богом забытой деревеньке Санталово. Задолго до трагической гибели он напишет автоэпитафию, где восславит святую любовь к Родине и высокое достоинство русского поэта:

Трость для свирели я срезал

Воспеть Отечества величие,

Врага в уста я не лобзал,

Щадя обычаи приличия.

* * *

Куда плывут алые паруса?

Феерия Александра Грина: подлинник и его интерпретация

«Алые паруса» — лучшая романтическая повесть Александра Грина. Она увидела свет в 1923 году, и с тех пор звучат о ней восторженные отзывы. «Если бы Грин умер, оставив нам только одну свою поэму в прозе „Алые паруса“ — отмечал Константин Паустовский, — то и этого было бы довольно, чтобы поставить его в ряды замечательных писателей».

Александр Степанович Грин (1880–1932) мечтал снять художественный фильм, и даже попытался набросать киносценарий «Алых парусов», однако его замысел так и остался нереализованным. Лишь в 1961 году режиссер Александр Птушко осуществил экранизацию феерии, где в роли Ассоль дебютировала юная актриса Анастасия Вертинская. Фильм имел успех, хотя его и критиковали за прямолинейность режиссерских ходов и сентиментальность. Со временем он был причислен к классике советского кино, и в этой ипостаси благополучно пребывает и поныне. Никто толком не подвергал его критической переоценке.

I

Между тем, внимательное изучение киносценария дает серьезные основания сделать вывод: сценаристы добавили в романтическое повествование два эпизода, которые не только исказили главную идею произведения, но и навязали ему антигуманные установки, коренным образом противоречащие духовной сути подлинника.

Речь идет о двух сценах. Первая происходит в трактире, куда заходит главный герой капитан Грей (его играет Василий Лановой) в сопровождении своего помощника Атвуда. Моряков встречает трактирщик Сандро. Между ними завязывается разговор:

«Сандро: Вот уже второй день, как Зурбаган вроде на осадном положении.

Грей: На осадном положении? А по какому поводу?

Сандро: Позавчера днем у здания городского суда двое смельчаков — студент и лекарь — отбили у конвоя карету с арестованными террористами, покушавшимися на жизнь самого губернатора.

Атвуд: Клянусь всеми ветрами, вот это молодцы! Вот это люди!

Сандро: Недаром губернатор обещает тому, кто укажет, где они скрываются, уплатить две тысячи золотых.

Грей: Я вижу, ваш губернатор — щедрый человек.

Сандро: Вряд ли в Зурбагане найдется человек, который польстится на эти грязные деньги. Вот поэтому полиция и шарит по дворам».

Во время разговора слышатся выстрелы, и в трактире неожиданно появляются две подозрительных личности в черных плащах и шляпах. Оказывается, они хорошо известны трактирщику, который тут же уводит их за барную стойку, открывая потайную дверь. Спустя мгновение в трактир вбегает капрал и требует от хозяина выдачи террористов. Завязывается драка. Капитан Грей швыряет в полицейского табуретку, сбивая того с ног, и скрывается следом за преступниками в потайной двери.

Следующая сцена происходит на корабле. Капитан Грей записывает в судовой журнал: «Встреча в Зурбагане с двумя повстанцами совершенно случайно привела меня в порт Лисс». Судно швартуется в порту. Капитан высаживает террористов, которых тайно вывез из Зурбагана, и на прощание говорит: «Ну, друзья, вот вы и дома. Желаю вам удачи в ваших благородных намерениях». Спасенные преступники сердечно благодарят капитана.

Следует еще раз подчеркнуть, что этих сцен в романтической повести Александра Грина нет. Но для создателей фильма они, видимо, были крайне важны, поскольку позволяли произвести трансформацию чисто романтического героя в социально активную личность. По сути, капитан Грей волею сценаристов становился не только пособником террористов, но и их единомышленником, ибо определял террористический умысел как «благородное намерение».

Чтобы зрители случайно не прониклись жалостью к абстрактному губернатору, на жизнь которого покушаются по непонятной причине, рыцарские образы капитана Грея и террористов в черных плащах оттеняет гротескная фигура другого представителя власти — капрала, которого играет комедийный актер Евгений Моргунов. Правда, каких-либо оригинальных красок в свою игру он не внес, фактически воспроизведя стандартный советский образ глупой полицейской ищейки царских времен.

Введя два эпизода в повествование, сценаристы существенно исказили основной замысел поэмы Александра Грина. Судя по всему, они считали, что таким образом «расширили» потенциал реализации мечты, которую можно собственноручно построить как в личном плане, так и в общественном. Логика социальной мысли была проста и вульгарна: почему бы мечтательной девушке Ассоль дожидаться не только алых парусов своей любви, но и алых парусов всеобщего счастья — коммунизма? Капитан Грей, этакий революционный волшебник, готов, должно быть, соорудить и то, и другое. Что нужно для построения всеобщего счастья? Всего лишь убить губернатора.

Идея убийства некоего властного лица, олицетворяющего собой зло, которое стоит на пути светлого будущего, в начале минувшего века превратилась для российской прогрессивной общественности в навязчивую. Эту всеохватывающую социальную маниакальность, к примеру, красочно описал Леонид Андреев в рассказе «Губернатор», где убийство действующего градоначальника обсуждалось общественностью как фатальная неизбежность, сходная с солнечным затмением, а о нем самом, еще живом, просто забывали, как о мертвом. Поводом для написания рассказа стал террористический акт против московского генерал-губернатора великого князя Сергея Александровича: его осуществил зимой 1905 года Иван Каляев — член Боевой организации партии социалистов-революционеров.

II

Между тем, общеизвестно, что в 1902 году рядовой Александр Грин, дезертировав из армии, вступил в партию социалистов-революционеров и был определен руководством Боевой организации в террористы-смертники. Находясь на нелегальном положении, он несколько месяцев проходил так называемый карантин, духовно готовясь к совершению убийства. Именно этот факт из экзотической биографии писателя, судя по всему, и дал основание сценаристам включить в фильм два упомянутых эпизода.

Однако в этой истории есть один нюанс, который целиком меняет картину. В рассказе «Карантин», написанном Александром Грином по горячим следам, главный герой, проходящий подготовку к террористическому акту, неожиданно отказывается от выполнения задания Боевой организации и говорит приехавшему наставнику: «Быть героем я не могу, а винтиком в машине — не желаю». Очевидно, что прообразом главного героя был сам писатель, а его революционным наставником — видный эсер Наум Яковлевич Быховский (1874–1938). Впоследствии этот решительный отказ стать убийцей Александр Грин оценит как поворотный в судьбе, а Наума Быховского назовет своим «крестным отцом» в литературе.

О том, что писатель «отошел от партийных дел», знала и его любимая девушка — фанатичный член Боевой организации эсеров Екатерина Александровна Бибергаль (1879–1959), которая тем самым объяснила окончательный разрыв с ним в 1905 году. Три года спустя выйдет первая книга Александра Грина «Шапка-невидимка», где его соратники по партии эсеров будут лишены романтического ореола и предстанут в весьма неприглядном виде.

А к 1918 году, когда создавалась феерия «Алые паруса», у писателя уже не было никаких социалистических иллюзий, и к террору он относился резко отрицательно. Об этом вспоминает и его тогдашний товарищ — литератор Николай Константинович Вержбицкий (1889–1973), который однажды написал для большевистской газеты передовицу о необходимости революционного насилия. «Ты одобряешь матросов, которые привязывают камни к ногам офицеров и бросают их на съедение рыбам?» — прочитав передовицу, спросил Александр Грин и посоветовал Вержбицкому не разжигать ненависть.

Таким образом, добавление двух эпизодов в киносценарий «Алых парусов», хотя и соотносилось в некоторой степени с биографической правдой, но никак не соответствовало ни сюжетной канве, ни духу произведения. Видимо, сценаристов подвигали на это какие-то другие причины. Для Алексея Петровича Нагорного (1922–1984) и Александра Яковлевича Юровского (1921–2003) фильм «Алые паруса» был первым в их богатой фильмографии.

Алексей Нагорный — сын терского казака, царского офицера, активного участника Белого движения, убитого в 1922 году. Примечательная деталь: отец Алексея с 1913 по 1915 год служил личным охранником царской семьи, которую три года спустя расстрелял чекист Яков Михайлович Юровский (1878–1938). Сам Алексей, окончив Военный институт иностранных языков — кузницу кадров советских спецслужб, занимался организацией специальных операций за рубежом, а в 1957 году был назначен начальником штаба Первого Московского Международного кинофестиваля, где познакомился со многими деятелями из мира кино и принял решение переменить профессию.

В отличие от своего коллеги, Александр Юровский был профессиональным сценаристом — выпускником Всесоюзного института кинематографии, имевшим солидный стаж руководителя киноредакции Центрального телевидения. Не исключено, что их сблизила не только совместная работа в рамках Московского кинофестиваля, но и общие воспоминания о Великой Отечественной войне — оба храбро сражались на фронте. Но главное — оба сценариста были убежденными коммунистами и государственниками, о чем свидетельствуют их последующие сценарии: Алексей Нагорный стал автором милицейского эпоса «Рожденная революцией», а Александр Юровский — чекистского сериала «Операция Трест».

К сказанному следует добавить, что поддержка зарубежных т. н. народно-освободительных движений, практиковавших террористические методы борьбы, была в те годы официальной позицией и коммунистической партии, и Советского государства. Поэтому появление в киносценарии двух упомянутых эпизодов диктовалось стремлением сценаристов соответствовать текущей политической конъюнктуре.

* * *

А как сам Александр Грин относился к идее государственности — ведь он, проведший несколько лет в царской тюрьме и ссылке, вряд ли симпатизировал власти как таковой? В феерии «Алые паруса» есть ответ и на этот вопрос.

В конце повести рассказывается о событии, которое произошло во время следования алого парусника к городку, где жила Ассоль. Неожиданно на горизонте возник военный крейсер, подавший сигнал «лечь в дрейф!» На борт алого парусника поднялся молодой лейтенант и целый час беседовал с капитаном Грэем, а потом, потрясенный историей любви, вернулся на крейсер и дал команду к салюту. «Весь день на крейсере царило некое полупраздничное остолбенение, — заключал Александр Грин, — настроение было неслужебное, сбитое — под знаком любви». Мысль писателя состояла в том, что любовь есть всепобеждающая сила, способная очеловечить и такую стальную государственную машину как военный крейсер.

Три земных пути художника

О поэме Якуба Коласа «Симон Музыкант»

Якуб Колас (Константин Михайлович Мицкевич) родился 22 октября (3 ноября) 1882 года в урочище Акинчицы, что неподалеку от старинного белорусского города Столбцы. Его отец служил лесником у польского князя Радзивилла. Будущий поэт вырос в лесной глухомани, впитав с молоком матери песенное народное слово. В начальной школе он пристрастился к чтению русских классиков — Пушкина, Гоголя, Кольцова, Некрасова. Особенно полюбились ему басни Крылова. «Крылов долгое время был моим богом, — вспоминал позднее Колас. — Полное собрание басен я выучил чуть ли не на память, и с этими произведениями великого гения я долгие годы не разлучался. Моими первыми литературными опытами были басни, которые я начал писать в двенадцать — тринадцать лет». Впоследствии это влияние русского баснописца благотворно скажется на его творчестве, сформировав образное аллегорическое мышление.

После окончания сельской школы начинающий поэт поступил в Несвижскую учительскую семинарию. Здесь встретил замечательного преподавателя Федота Кудринского. Познакомившись с творчеством ученика, тот заметил, что его стихи, написанные на белорусском языке, гораздо лучше русскоязычных, и посоветовал: «Вот ваше настоящее призвание!» Так определился будущий путь народного поэта Белоруссии — основателя белорусского литературного языка.

В 1902 году, завершив образование, молодой Мицкевич отправился учительствовать в Полесье. Здесь, помимо преподавания, записывал народные легенды и сказки, продолжал творить стихи. Раздумывая о грядущем, избрал себе творческий псевдоним Якуб Колас — в честь русского писателя и революционера Петра Якубовича-Мельшина, среди произведений которого особенно выделил стихотворение о колосе. 1 сентября 1906 года в белорусской газете «Наша доля» состоялся поэтический дебют Якуба Коласа:

Край родимый, край наш бедный!

Лес, болото да песок.

Там лужок едва приметный,

Частый ельник — невысок.

А туман — стена сплошная!

Всё закроет невзначай.

Ой, сторонка ты родная!

Ой, забытый Богом край!

Однако публикация следующего стихотворения, призывавшего белорусов стряхнуть с себя дремоту и встать под «луч свободы», привела к конфискации всего номера передовой белорусской газеты. Вскоре неблагонадежный поэт был арестован как идеолог и организатор нелегального учительского съезда, на котором выдвинул требование «всеми силами содействовать падению самодержавного режима». Три года Якуб Колас томился в минском остроге. Выйдя на свободу, выпустил в городе Вильно первый стихотворный сборник «Песни печали» и тогда же приступил к созданию эпической поэмы «Симон Музыкант», которая носила явственные биографические черты. Ее первый вариант был опубликован в 1917 году. Спустя сто лет отмечался юбилей первого издания, в честь чего усилиями петербургских переводчиков легендарная поэма Якуба Коласа появилась и на русском языке.

I

«Симон Музыкант» — это философская и одновременно романтическая поэма не только о трагической судьбе художника, заброшенного в этот мир, но и о нелегкой судьбе белорусского народа, который оказался на перекрестке разных культур, разных верований, разных политических тяготений. Во вступительной песне Якуб Колас заверяет, что его поэма «от земли родной, от гомона боров, от сказок вечеров, от песен музыкантов». Тем самым поэт указывает на народные истоки своего творчества, призванного связать тысячи разных нитей, из которых состоит жизнь, в одну драгоценную прядь, в одну сокровенную песнь, исполненную счастья, печали, любви.

Главным героем поэмы стал Симон — самобытный народный певец, на долю которого выпали тяжелые жизненные испытания. От природы необычайно одаренный, он с малых лет чувствовал свою чудесную особость, свое высшее предназначение. Поэт сравнивает талантливого мальчика то с одиноким листом на шумной кроне, который шелестел иначе, то со ржаным колоском, затерявшимся среди высокого травостоя. Знаменательно, что отроку выпал поэтический жребий — стать пастушком. В древних славянских верованиях бог скота Велес также являлся богом поэзии. Его служителями на земле были волхвы и пастухи, обладавшие чародейственными атрибутами — пастушеским кнутом для управления стадом и волшебной дудочкой, способной завораживать одушевленную природу. Такую же волшебную дудочку подарил пастушку и родной дед Курило — единственный из большой семьи, кто благоволил даровитому отроку. Со временем Симон не только научился слышать многозвучный язык родной Матери Земли, но и во всей полноте воспроизводить его на своей дудочке. Перед смертью дед завещал своему бедному внуку другой музыкальный инструмент, с помощью которого тот сможет добывать себе хлеб:

«Подарю тебе я скрипку,

Ты смычком лишь поведёшь,

вспыхнут слёзы и улыбки,

растворится зло и ложь!»

Как видно, подаренная скрипка обладала теми же чудесными свойствами, что и пастушеская дудочка. Став ее обладателем, Симон ощутил в себе великую силу воздействия на окружающий мир. Герой был готов к свершению подвигов — к творению чудес. После кончины любимого деда уже ничто не связывало юного музыканта с родной семьей, которая враждебно относилась к нему. И повод к разрыву нашелся: однажды волк перерезал половину овечьего стада, и пастушок сгоряча был обвинен в нерадивости. Симон навсегда покинул родной дом, хотя одумавшаяся семья и пыталась вернуть его. Напрасно плакала мать, обращаясь в холодную осеннюю тьму: «Где ты, мальчик? Отзовись!» Ее мальчик уже не слышал печального материнского зова.

Выходя на широкий жизненный путь, творец был полон радужных надежд и мечтаний. Однако жизнь стала преподносить ему тяжелые испытания одно за другим. Поначалу Симон встретился с седым дедом, бродившим по деревням и просившим милостыню. По существу, в образе седого деда перед ним предстала аллегория народной Нищеты, которая промышляла попрошайничеством — хитрой игрой на людской доброте и милосердии. Дед предложил творцу идти «его путем»:

«А давай-ка, парень, двинем

Мы с тобой моим путём.

И от голода не сгинем,

И от холода уйдём.

Ты не бойся, живы будем.

У меня и хата есть.

А пока пойдём по людям.

Соберём, что сможем, здесь».

Началось «хождение в народ». Странствуя от села к селу, от хаты к хате, бродяги собирали подаяние в медную кружку, которая скорее заполнялась, как только Симон брал в руки скрипку и начинал выводить чарующие мелодии. Седой дед быстро разбогател, но не спешил расставаться с набитой мошной и покупать юному музыканту пристойную одежку. В лохмотьях, пояснял он, легче добывать пропитание. Симон догадался, что дед из босяка превратился в настоящего угнетателя, который нагло наживается на его божественном даре. Так возник конфликт между творцом и его вечным спутником — дельцом или, выражаясь современным языком, менеджером, призванным умело обращать чужой талант в товар и извлекать из него прибыль. Симон предложил деду «жить по правде», но тот категорически отказался от справедливого распределения денег, разумно полагая, что сносный образ жизни не позволит достичь надлежащего достатка. В конце концов, возмущенный музыкант тайно бежал от своего прижимистого менеджера, питая себя надеждой самому стать хозяином своего дара и одновременно научиться продавать его за должную плату.

Кто теперь он? Жалкий нищий.

Но ему талант ведь дан.

Он свою звезду отыщет —

Среди панов будет пан.

На пути вольного странника, полного романтических иллюзий, предстала большая корчма, куда сходились все дороги на свете. Заведением владел хитроумный корчмарь Шлёма, который по сути представлял собой аллегорию бесстыдного Торгашества и Стяжательства. Оценив исполнительское мастерство бродячего музыканта, Шлема сходу предложил ему «достойные» условия — крышу над головой, порядочный костюм и солидный денежный куш за ежедневные выступления. На деле предприимчивый корчмарь обманул Симона. Пресловутая крыша над головой обернулась запечным закутком с тараканами, порядочный костюм — поношенным лапсердаком, а солидный куш — жалкими грошами. Музыкант обнаружил, что здесь, на торжище, тоже отсутствует какая-либо справедливость: хозяин тянул из него все жилы, заставляя и дрова таскать, и воду носить, и в погреб бегать. Мало того, корчмарь покусился на священную собственность, которой обладал бродячий музыкант — его волшебную скрипку. После игры «до третьих петухов» Шлема прятал ее под портретом своего покойного отца — старого бородатого раввина, чтобы Симон не смог никуда скрыться. Действительно, портрет внушал юноше такой мистический ужас, что он боялся к нему приблизиться. Ничего не заработав, кроме обидной клички «лапсердацкого музыканта», Симон все-таки преодолел страх перед жутким портретом, выкрал любимую скрипку и под покровом ночи бежал из корчмы в темный лес.

Наутро в лесу герой встретился с князем, который в аллегорическом пантеоне Якуба Коласа олицетворял собою Власть. Восхищенный чудесной игрой народного музыканта, тот одарил Симона серебряным рублем и пригласил жить в свой великолепный замок. Княжеский капельмейстер подтвердил гениальные способности юноши, но отказался обучать бродягу нотной грамоте: мол, каждый должен помнить, кто он есть. Симон был поселен в лакейской, где над ним непрестанно издевались и подшучивали. Лишь дед Данила, сторож прекрасного княжеского сада, проявил к нему сочувствие и пригласил жить в сторожку — подальше от «псарни панской». Во время задушевной беседы музыкант задал мудрому старцу сокровенный вопрос, который давно изводил его: кто в мире так несправедливо распределил богатства между людьми? Дед стал говорить что-то насчет Высшего Разума, который, в конце концов, каждому воздаст за его дела. Но Симон не согласен ждать всю жизнь — он готов силой добиться того, чтобы восстать из пыли. Эту бунтарскую мысль он вложил в свою скорбную мелодию, которую исполнил на княжеском пиру. Князь поинтересовался сокровенным замыслом исполненного произведения, на что получил ответ: кто сеет в мире зло, тот пожнет лихо. При этом музыкант заметил, что княжеская власть небеспредельна — она не может запретить свободную мысль, которая не знает никаких границ. Предсказание героя сбылось: князь был убит неведомой пулей. С уходом правящего начала в мире поселились хаос и разруха, его обитателей обуял страх. Над замком разразилась невиданная гроза. Разбушевавшаяся природная стихия позволила Симону благополучно скрыться из потрясенного замка.

II

Таковы три круга, три сферы бытия, которые испытал герой ради достижения цели — стать хозяином своего дара, стать «паном среди панов». При этом иерархическое повышение сопровождалось возрастанием уровня социальных требований.

В первой сфере бытия, обозначаемой как народная, речь шла лишь о естественном выживании. Во второй сфере, где господствовала рыночная стихия, говорилось о возможности некоего социального контракта, который в итоге оборачивался нещадной эксплуатацией и фактическим рабством. В третьей высшей сфере бытия герой уже не только сам предъявлял требования к власти, но и выдвигал против нее обвинения в «сеянии зла». Понятно, что эти упреки носили абстрактный характер: власть обвинялась в несправедливом устройстве сего мира, в котором нет равного доступа к социальным благам.

Между тем, требования к властному началу обрели в поэме конкретную формулу, выраженную в необходимости получения образования:

Симон живет одной надеждой,

И все мечты его о том,

Что перестанет быть невеждой

И станет жить своим трудом.

Паны читать научат книги,

Он стал бы ноты разбирать,

По ним играть и сочинять…

Как известно, Якуб Колас окончил учительскую семинарию, однако в поэме он изложил иной сюжетный вариант, который никак не соотносился с биографической правдой. Капельмейстер, к которому обратился бродячий музыкант с просьбой обучить его нотной грамоте, потребовал определенную плату. Находчивый Симон заявил, что попросит у Бога сто лет жизни для учителя. В ответ капельмейстер попросил принести от Господа расписку. Этот анекдот отражал не столько реальность бытия, сколько служил дополнительным доказательством его несправедливого устройства.

Итог странствия героя по трем кругам бытия оказался плачевным. Нигде он не достиг желаемого успеха. И тут ему на выручку пришла любимая девушка Ганна, которая выступила в поэме аллегорией Любви. Согласно эпическим законам она представлялась автору в трех ипостасях. Это была одновременно и милая невеста, и заботливая мать, а в совокупности — та самая родная мать Беларусь, образ которой издревле отвечал народным воззрениям.

Эту любовь бродячий музыкант встретил в начале своего путешествия, когда укрылся от непогоды в простом крестьянском доме. Она сопровождала героя на протяжении всего странствия, появляясь в самый трудный момент жизненного выбора и советуя, как действовать дальше и куда идти. В жизни Симона любовь выступала мудрым направляющим началом, благодаря чему он всегда мог рассчитывать на ее спасительное содействие.

В то же время Любви также пришлось пройти через испытания. Ей стал оказывать знаки внимания богатый ухажер Доминик. Кстати, так звали легендарного польского князя Радзивилла, у потомков которого лесником служил отец поэта. Не сумев завоевать сердце девушки, ухажер решил прибегнуть к насилию. Ганне удалось укрыться от насильника в лесной чаще. От пережитого страха она помешалась разумом и впала в вековечное забытье, подобно спящей царевне из народной сказки. Такой и застал ее Симон. Никто из родных не мог вернуть девушку к жизни — она все время пребывала как бы на другой стороне бытия. В печали музыкант вышел в сад, достал скрипку, задумчиво тронул струны смычком, стремясь излить свое неутешное горе в грустной мелодии. Но произошло чудо — от его волшебных звуков, исполненных любви, девушка ожила. Так сказочный витязь горячим поцелуем пробуждал спящую царевну. Так гениальный белорусский певец воскрешал к жизни родную мать Беларусь после бесконечного чужеземного ига.

Поэма Якуба Коласа имела счастливое завершение. Любовь победила смерть, и влюбленные соединили свои сердца, чтобы вместе идти по жизненной дороге.

Пошел Симон своей путиной,

Он прирожденный был песняр.

Понес он людям песен дар —

Огонь души и сердца жар,

Доволен песняра судьбиной.

Вместе с тем, поэт оставил без ответа вопрос, каким образом художнику достичь цели — стать полноценным хозяином своего бесценного дара? Три варианта — путь странствующего музыканта, путь «лапсердацкого» артиста в корчме и путь скрипача в придворном (государственном) оркестре — были во всей красе показаны на страницах поэмы, и ни один из них не удовлетворил героя. Дальнейшая его судьба представлялась крайне туманной. Очевидно, что художнику было никуда не деться от трех предложенных вариантов, и задача состояла в том, чтобы разумно сочетать вдохновенное служение народу с получением достойного вознаграждения за творческий труд.

* * *

Поэма Якуба Коласа «Симон Музыкант» была напечатана в 1925 году. А в следующем году в честь 20-летия со дня опубликования первого стихотворения ему было присвоено высокое звание Народного поэта Беларуси. Позднее он был избран академиком Академии наук Белоруссии, председателем республиканского комитета защиты мира, депутатом Верховного Совета СССР, награжден 5 орденами Ленина, орденом Красного Знамени, Трудового Красного Знамени, а также многими медалями. Активную общественно-политическую деятельность поэт гармонично совмещал с плодотворной творческой работой. Из-под его пера вышло несколько прекрасных книг прозы и поэзии. Своим жизненным путем, который достойно завершился 13 августа 1956 года, Якуб Колас всецело ответил на вопрос, поставленный в поэме «Симон Музыкант».

Часть III

Глагол настоящего времени

Творчество авторов «Молодого Петербурга» периода земного колебания

«На долю секунды осветился весь воздух, почувствовалась некая теплая волна, сейсмические станции зарегистрировали слабый толчок, память и история немного изменились, поменялись экспонаты в музеях, записи в документах, роза ветров облетела», — свидетельствует о нашем времени Александр Акулов. Ему представляется, как хмельная душа города, облепленная летучими тенями преставившихся в блокаду, вдруг простирает над Невой свои призрачные крылья и попирает священную корону Санкт-Петербурга. Наверно, едва ли уловимо это надломное мгновение, когда все, не изменяясь, изменяется. Ничего и не случилось: трамваи идут, фонари мерцают, готы завоевывают Рим, премьер уезжает на Восток, душенька восстает из мрака.

Но главное и неизбежное все-таки произошло: в незыблемой системе координат точка нашего отсчета незаметно перемещается мимо божественного перекрестия Истины, Добра и Красоты. Эта точка, блуждающая в снежном пространстве России с начала столетия, как бы предполагает иной угол зрения, иной, выражаясь языком Хлебникова, угол сердца. Потому стремительно меняющиеся картины и чудятся некими дикими обломками бытия, и лишь краешек глаза с тревогой следит за казалось бы исчезающей в дымке прекрасной константой.

«Все — сказано! — смешалось», — цитирует яснополянского мудреца лирический герой поэмы Константина Крикунова «Ты», опубликованной там же — в литературном альманахе «Молодой Петербург», изданном в 1998 году. Но это теперь другой дом, за окном которого запросто меняют погоду и войны, куда не светит солнце и не ступает тьма: «все только мелькает быстро-быстро». Оттого и поэма — своеобразный дневник запечатленных мыслей, образов, фраз, прихотливо возникающих и пересекающихся. Это куда ближе и роднее джойсовского потока сознания, ибо есть «миг узнавания», есть общая с читателем атмосфера. Вот печальное газетное сообщение: «Застрелился полковник в отставке. Оставил записку: „Я воевал не за эту Родину“». Вот отдаленная перекличка с гоголевской одой птице-тройке: «Страна моя, крыши твои белоснежны, и вихри стоят над ней! Как страшна, как радостна эта охота, эта жизнь! Спасибо за кружение головы.» Герой Константина Крикунова — человек неясной свободы, вслед за Сартром восклицающий: «Я выбираю свободу выбирать!» — словно заворожен русской метелью и скольжением в неизвестность. И, как заклятие, звучат его слова: «Мы возвращаемся: Буэндия в деревеньку Мачадо, дороги в Рим и слезы в Москву».

«И возвращается ветер на круги свои», и все возвращается, как отзвук былого, как смутное воспоминание, и все называется уже иначе: человек, дом, улица, город, страна, пространство, время. По мысли о. Павла Флоренского, божественно имя, данное изначально, а суетное переименование есть соблазн, идущий от противоположного.

«Кто его так окрестил? Сходства-то — волосы да пиджак только», — вопрошает Юрий Митрофанов о притязательном прозвище своего героя — пане Ленноне. Да и прочие персонажи его сибирской «Повести о диком луке» носят чужие имена: Бибиси, Старка, Зибберхауз. Даже голубоглазая русалка, вынырнувшая из весенней речки Черторовка, гордо нарекает себя Терезой и глаголет по-голландски. Одна лишь грустная Норвежская дева, «бригадирова жена», по-настоящему оправдывает свое чужое имя. «Но доводилось увидеть ее невзначай иною. Под вечер, как правило. Стоит себе у забора и в степь глядит. Отрешенно, подолгу. Сама — далеко где-то, судя по взгляду — полное отключение. И степь ей не степь тогда, а Норвежское море. И она — у прибоя».

Оправдание имени происходит тогда, когда сопрягается в человеке его внешнее и внутреннее, сокровенное, когда между здешним и потусторонним истаивает черта. У доморощенных «битлов» из захолустной Дикой станицы нет этого чудесного сопряжения, потому их клички кажутся зыбкими, преходящими, и бессловесна, а значит бездушна для них заморская песня, Бог знает зачем занесенная в далекую азиатскую степь. Но забудутся иностранные прозвища, растворится в синеве «американская мечта», заржавеют в сараях мотоциклы станичных «ковбоев», и потечет жизнь, русская жизнь, по ухабам и колдобинам «фигпроезжих» дорог, с коптящей керосиновой лампой в олабужской избе, под свист ледяного ветра. И только, подобно каменной бабе, останется стоять у околицы Норвежская дева, с нездешней грустью глядящая на волны золотого ковыля.

Несказанная, невыразимая тоска о запредельной любви возникает в силу несбыточности ее реального, земного осуществления. Какие невзгоды и ненастья претерпевает любящая душа, чтобы добиться малой награды? «Я готова провести остаток жизни, стоя перед ним на коленях», — это трогательное признание жены Достоевского осеняет весь смысл бытия для Янки, героини рассказа Анны Варенберг «Мужчина моей мечты». И вот она, «стриженая девчонка, свихнувшаяся от любви уличная торговка в линялых джинсах из сэконд-хэнда», превозмогает боль и отвращение, пытаясь спасти и сохранить любимого, возвысить его и слиться с ним, повторив, может быть, прекрасный порыв Суламифи: «Положи меня, как печать, на сердце твое, как перстень, на руку твою: ибо крепка, как смерть, любовь». И Макс, предмет ее обожания, а на деле — неудачливый рекламныей агент, тайный наркоман и бисексуал, сочиняющий пошлые боевики и «ужастики» на голливудский лад, через любовь и покаяние воистину воскресает из праха. Очищаясь, он пишет теперь беспрерывно, сутками напролет: «Огромный нарыв, каким была его душа, этот гнойник вскрылся наконец во всем своем омерзительном безобразии, и гной вместе с кровью тек на листы вместо чернил». Ибо любовь есть живое, а не мертвое начало, и только в Боге, сообразуясь и соразмеряясь с Ним, возможно подлинное творчество.

Как бы отрицая это живое всепобеждающее начало, Анатолий Бузулукский дает своему произведению безрадостное заглавие — «Поэзия мертва». Подобно пушкинскому герою, его Евгений где-то служит, мечтает разбогатеть, хочет жениться, чтобы «жизнь была ясной, монолитной, семейной». Он и стремится начать эту новую жизнь, но, отмеченный талантом свыше, томится какой-то непостижной неизреченностью, вторя вечное стихотворение о теплоте мира, мучительно ищет и не может найти слово: «Всего-то было нужно, чтобы врата речи отверзлись, чтобы кончился этот удушающий флирт единственного слова-невидимки, чтобы незримое смешалось с обыденным без зазрения совести и от этого стало могучим, неразличимым, чтобы путь, полный перламутрового сияния, крахмальной пыли, крахмального снега, густых кустов, не пресекался». В час отчаяния ему является обольстительная «спасительница» Казакова, которую он иронично окрестил «Казановой» (опять второе имя), но Евгений осознает, что она не от Бога пришла, ей чужд нескончаемый поиск небесного созвучия. Он уходит в белую петербургскую ночь и там, на Ушаковском мосту, в предгрозовом безмолвии к нему возвращается радость творчества — сильная, жизнеутверждающая, притягивающая «мириады пылинок света».

А вот поддавшийся дьявольскому искушению Казимир, один из персонажей пьесы Тимофея Хмелева «Август», кажется, навсегда лишается и любви, и радости творчества. В прошлом преуспевающий журналист, он, согласуясь со временем, бросает сочинительство и становится «новым русским» — владельцем антикварного магазина. Однако и законная супруга, и любовница по-настоящему любят не его, богатого и всемогущего, а его старинного друга — несчастного идеалиста Тони, по вине Казимира лишившегося семьи и ставшего беспаспортным бродягой. Оправдываясь, он разглагольствует о возможном спасении Христа путем предательства и пытается купить прощение Тони. Но его жертвоприношение — перешедшая по наследству генеральская дача, где, кстати, и разворачиваются драматические события — не вызывает сочувствия и отвергается: никому не нужен этот «сумасшедший дом» посреди подмосковного вишневого сада, в котором царит ложноклассическая обстановка «дворянской усадьбы», подделанная под тонкий изысканный колорит чеховской пьесы. И августовский дождь, шумящий за дверями покидаемого особняка, знаменует наступление того времени, когда собираются «зерна дум», гремят грозы, совершаются революции.

У революции, замечает Шарль Бодлер, есть что-то общее с предательством и переездом в другой дом. Двум великим потрясениям, великим изломам начала и конца нашего века, свойствен один дух, одна черта, и мысль гения о цене — «краеугольной слезе» — поныне определяет отношение честного русского художника к происходящему. Это означает, что, несмотря на земные колебания, традиционные духовные ценности, присущие творчеству Пушкина и Достоевского, Чехова и Булгакова, Гумилева и Ахматовой, остаются незыблемыми и путеводными для тех, кто отверг соблазн крикливого торжища, кто исповедует одну веру и поклоняется одном Глаголу.

* * *

Прогулки в вечность

О книге Вячеслава Овсянникова «Прогулки с Соснорой»

Петербургский писатель Вячеслав Овсянников издал необыкновенную книгу — «Прогулки с Соснорой» (2013). Это своеобразный дневник-роман, где действие разворачивается, с одной стороны, на долгих лесных прогулках, в тесной петербургской квартире, на бедной загородной даче, а с другой стороны — в метафизических пространствах сознания, среди великих памятников мысли. Такое стало возможным благодаря неординарному собеседнику Вячеслава Овсянникова — знаменитому поэту, прозаику, драматургу Виктору Сосноре.

«Прогулки с Соснорой» — жанр, уже известный нашей культуре. Достаточно вспомнить «Прогулки с Пушкиным» Абрама Терца. Прогулочная (перипатетическая) тема отсылает нас, прежде всего, к древнегреческим мыслителям — к учителю перипатетиков Аристотелю и к его старшему другу и антагонисту Платону. Известно, что героем платоновских диалогов был гениальный спорщик Сократ, который после себя не оставил ни строчки, поскольку предпочитал устно проговаривать ту или иную истину. Такой же яркий образ современного полемиста, ниспровергателя прописных истин, создает на страницах своей книги и Вячеслав Овсянников.

Виктор Соснора — пожалуй, самая оригинальная фигура современной литературы, самый колоритный представитель русского постмодернизма. Именно такая безудержная, фантастическая личность и могла возникнуть в середине минувшего столетия в городе трех революций, за крепостными стенами идеологических догм. Это был бунт не только против закоснелого порядка вещей, но и против закоснелого порядка персон. Это был мятеж против ценностной иерархии окружающего мира, которую кто-то своевольно постарался учредить раз и навсегда. С тех пор Виктор Соснора является самым настоящим постмодернистом потому, что истина в его глазах не открывалась и не устанавливалась откуда-то сверху — нет, истина творилась им самим здесь и сейчас. Отсюда такие парадоксальные оценки, которые дает поэт тем или иным известным писателям, художникам, философам. Потому что точкой отсчета в ценностной системе координат для него становится не Господь Бог или некий румяный критик, а он сам — Виктор Соснора.

На первый взгляд, подобное отношение к признанным авторитетам литературы и искусства кажется взбалмошным своенравием, однако доказательства, а точнее критерии оценок, которые предлагает поэт, заставляют думать иначе. Да и круг этих кумиров, перед которыми преклоняется Соснора или которых в неистовстве свергает, крайне широк — от Гесиода и Геродота до Пушкина и Гоголя, от Баха и Боккаччо до Ницше и Эко. Вячеслав Овсянников, следуя за своим учителем, потрудился составить именной указатель тех, кого окликнул в вечности Соснора, — там оказалось сотни имен.

Крайне широк также и круг тем, которые затронуты в этих беседах — от философских и литературных до политических, социальных, а порой и просто домашних, даже интимных. Перед нами — исповедальные монологи, насыщенные редкой эрудицией, блистающие оригинальностью, но вместе с тем проникнутые какой-то розановской искренностью. Виктор Соснора предстает живым человеком, во всей своей естественности и свободомыслии, со всеми своими горестями и заботами. Гуляя с поэтом по зимним лесам, помогая ему разбирать рисунки или доставляя нужные книги, Вячеслав Овсянников делал главное дело своей жизни — запечатлевал каждое слово великого собеседника. В этом и состоит подлинная ценность его романа-дневника, потому что самым дорогим является для нас живое свидетельство о большом русском художнике.

Не иссякнет вода в колодцах памяти

Голубиное сказание художника Анатолия Слепкова

Петербургский художник Анатолий Григорьевич Слепков написал удивительное сказание «Три сына — три голубя» (2018). В наше время подобные повествования сочиняют редко. Оно и понятно: сказание предполагает не только изложение некой действительной были, некоего подлинного события, но и духовное преодоление его, осмысление на ином, почти запредельном уровне. Недаром сказание считается тождественным преданию или легенде из русских летописей или святых житий.

Для своего произведения Анатолий Слепков избрал необыкновенное место действия, которое, с одной стороны, имеет конкретное географическое измерение, а с другой — преисполнено чудесных памятников. Речь идет о старинном украинским селе Седневе, что на черниговщине. Когда-то здесь, на живописном берегу реки Снов, располагался древнерусский городок Сновск, который был разрушен ордынским войском в 1239 году. Спустя годы он возродился, войдя в состав Великого княжества Литовского, а затем и Речи Посполитой — только уже под именем слободы Седнев. Так Седневым он остался и поныне, разве что обрел по пути звание вотчины дворянского рода Лизогубов — удалых казацких старшин, сторонников русского царя Петра Великого и, вдобавок, предков великого писателя Николая Гоголя.

Имя Николая Гоголя возникает здесь не случайно, ибо его поэтическим дыханием пронизана буквально каждая страница сказания Анатолия Слепкова. Не так давно петербургский художник иллюстрировал незабвенные «Вечера на хуторе близ Диканьки», и, несомненно, своеобразный украинский колорит запечатлелся в его памяти. К тому же и в Седневе, где не раз бывал Анатолий Слепков, всё напоминает о той гоголевской Украине, которая мила каждому русскому сердцу. Вот древняя деревянная Георгиевская церковь, где снимался знаменитый художественный фильм «Вий» по одноименной повести Гоголя. Вот пятисотлетняя липа, под сенью которой одаренный кобзарь Тарас Шевченко сочинил поэму «Ведьма». А вот беседка на холме, где малорусский поэт Леонид Глебов написал стихотворение «Кручина», которое стало народной песней:

Стоить гора высокая

Попид горою гай…

Зэленый гай, густэсенький,

Нэначе справди рай!

Пид гаем вьется риченька,

Як скло вода блешить,

Долыною зэленою

Кудысь вона бижыть.

Край берега, у затышку

Привьязани човны,

А три верби схилилися,

Мов журяться воны.

Это печальная песня — ключ к сказанию Анатолия Слепкова. Она создает былинный круг его повествования — река, гора, три вербы. Вокруг этих сакральных знаков и разворачиваются трагические события. Прислонившись к стволу вербы, старый мельник Омельян Сказка рыбачит на берегу реки и вспоминает о былом. Перед его очами протекает жизнь родной семьи, в которой, как в капле слезы, отразилась вся недавняя история Украины — гражданская война, батька Махно, голодомор и снова война, теперь уже Великая Отечественная. В этом страшном круговороте прошедшего столетия состоялось главное событие его жизни — любовь.

Она явилась к нему неожиданно, и он остался верен ей навсегда. В свободные от мельничного труда минуты он брал карандаш, бумагу и рисовал. «Главной же темой его рисунков была она, его необыкновенной красоты жена Ганночка, — повествует Слепков. — Подобно Богородице, она являлась на листах его бумаги то с одним младенцем, то с двумя». А всего любовь подарила Омельяну Сказке трех сыновей. С малых лет сыновья держались ближе к отцу: вместе заготавливали сено, вместе ловили рыбу, вместе поднимали в небо голубей. Полетом этих птиц с голубятни Омельяна любовались все жители Седнева. И немецким солдатам, однажды нагрянувшим в мирное село, они тоже понравились — как великолепные мишени. А когда сыновья отказались поднимать голубей в небо, пристрелили детей на глазах матери. И взвились в небо три голубя, три белых ангела, и устремилась она за ними: «Куда же вы, сыночки мои!» И навсегда сгинула Ганна в темных лесах, и остался Омельян в одиночестве. Схоронил сыновей на вершине горы — там, где накануне предал земле пристреленных немцами голубей. И пошел в партизаны — мстить за поруганную любовь.

Вот, собственно, и вся быль, рассказанная художником Анатолием Слепковым. В этом повествовании каждая строка — правда, начертанная кровью сердца, и каждое слово — символ, осененный высоким духом. Чтобы сотворить такое, нужно многое пережить, передумать, перечувствовать. И, пройдя через тяжкие испытания, сохранить в душе светлый образ мира, светлую память о своей любви. В сказании Анатолия Слепкова нет и намека на какое-нибудь нарочитое назидание, потому что оно здесь ни к чему — сама жизнь, сама любовь является здесь великим примером, образцом, поучением. Особенно это актуально сегодня, когда на русско-украинских рубежах полыхает смута, и ненависть пытается затмить любовь между братьями и сестрами и, кажется, никто не желает видеть слез детей и слышать рыдания матерей…

В русской литературе минувшего ХХ столетия есть немало шедевров, посвященных детским судьбам в годы Великой Отечественной войны. Это и повесть Валентина Катаева «Сын полка», и рассказ Владимира Богомолова «Иван», и роман Алексея Леонова «И остались жить». Когда-то подобные творения составляли главное, стремнинное движение нашей изящной словесности. Увы, сегодня это движение превратилось в тонкий ручеек. Книга Анатолия Слепкова «Три сына — три голубя» возрождает надежду, что никогда не иссякнет святая вода в колодцах народной памяти, и новые сказания о былом предстанут перед благодарными читателями.

* * *

Митьки победят всегда

Путевые тетради художника Андрея Филиппова

Андрей Филиппов — Митек. Правда, сегодня Митьки — слегка заезженная пластинка. Однако в этом нет вины Андрея Филиппова, Александра Флоренского или Владимира Шинкарева. В этом есть большая заслуга Дмитрия Шагина, который оказался наиболее коммуникабельным среди независимых художников.

К счастью, Андрей Филиппов оказался непричастен к этому публичному процессу. Он был вдумчивым художником, который более соответствовал принципу, некогда провозглашенному Владимиром Шинкаревым — главным философом Митьков. Этот принцип гласил: «Теоретически Митек — высокоморальная личность, мировоззрение его тяготеет к формуле: „православие, самодержавие, народность“, однако на практике он настолько легкомыслен, что может показаться лишенным многих моральных устоев. Однако Митек никогда не прибегает к насилию, не причиняет людям сознательного зла и абсолютно не агрессивен», то есть он — почти христианин или даже толстовец.

Об этом свидетельствуют «Тетради». Так называются опубликованные в 2019 году в Петербурге путевые заметки Андрея Филиппова, которые художник вел почти тридцать лет, начиная с «застойного» 1984 года, когда образовалась легендарная группа «Митьки». Вот одна из первых записей, датированная 12 августа 1984 года. Речь идет о посещении Ферапонтова монастыря. Казалось бы, от «легкомысленных» Митьков следует ожидать насмешливой иронии, если не сарказма по поводу творчества старых богомазов. Вместо этого Андрей Филиппов фиксирует искреннее восхищение древней иконописью: «Провели в церкви более двух часов, осмотрели все фрески, кроме тех, которые на барабане. Фрески прекрасные. В отличие от того, что я видел до этого, здесь чёткий иконографический рисунок. Основные цвета — голубой, охра, фиолетовый и зелёный. Вообще всё так здорово, такие композиции, мы долго не могли очухаться».

А вот другая запись, сделанная в Крыму 17 февраля 1985 года: «Петляя по горкам, приближались к санаторию имени Куйбышева. Вдруг Шурка (Флоренский), скинув шапку, возопил, ударив себя по ляжкам: „Володька, Володенька.“ Я не верил радостной догадке: „Неужели Шинкарев?“ Перед нами действительно стоял Владимир… Ульянов (Ленин) в гипсе, затонированном под бронзу, да такой, что как посмотришь, так и удивишься: „Ну как живой, и в рост натуральный“. Потом мы с ним и фотографировались. Он остался очень доволен».

Эта запись демонстрирует ехидную реакцию Митьков на плохую ремесленническую поделку, а точнее подделку. Причем в обоих случаях речь идет о предметах религиозных культов — истинного и ложного, православного и коммунистического. В известной оппозиции «правда-ложь», «шедевр-фальшивка», «традиция-постмодернизм», «Россия-Запад» Митьки всегда выбирали первый ряд.

Мало того, в путевых заметках Андрей Филиппов проявляет себя как утонченный интеллектуал, что в целом присуще группе «Митьков». Его наблюдения в картинных галереях Лувра поражают точностью оценок. К примеру, вот его сравнение западной и восточной иконописи, данное в записи от 15 ноября 1992 года: «В средневековых католических иконах всё время преобладает действо, а не предстояние, как в православных. Либо кто-то кого-то утешает, либо режет, либо с креста снимает; диалог между персонажами не внутренний, а реальный — разговор, ласка, вручение. Смысл происходящего никак не есть смысл иконы, а отражается лишь сюжет, да и тот на самом бытовом уровне».

По мысли русского богослова Павла Флоренского, причина такого различия заключалась в арианском истоке западной культуры и метафизики, которая изначально имела вещный, а не личностный характер. Иными словами, для католичества на первом месте, к примеру, стоит признание, юридически закрепленное на бумаге, а для православия — покаяние, явленное в искренних слезах и мольбах о прощении. Андрей Филиппов ясно отметил эту глубинную пропасть между религиями и культурами.

Впрочем, аналогичную ясность автор внес и в понимание такой философской категории как свобода. В его «Похмельной тетрадке № 2» можно отыскать краткий диалог, случившийся 27 сентября 1999 года между художником и его американской гостьей:

«Гостья. У нас в Америке, если хочешь, чтобы было хорошо и как ты хочешь, ты должен делать как должно.

Я. А у нас в России — делаешь что хочешь, и будет как должно!»

Очевидно, гостья исповедует известный западный (марксистский) тезис о свободе как осознанной необходимости, а ее подвыпивший визави является, по сути, откровенным русским фаталистом, для которого свобода есть неограниченная воля, и никакие жизненные преграды ему нипочем («море по колено»). И здесь опять же вспоминается Киплинг с его знаменитым поэтическим постулатом: «Запад есть Запад, Восток есть Восток, и с места они не сойдут».

После прочтения «Тетрадей» Андрея Филиппова возникает определенное убеждение, что группа «Митьки» есть глубоко отечественное явление, возникшее на родной петербургской почве среди классических архитектурных громад. С одной стороны, в нем отразилась древняя смеховая культура, скоморошество, лубок, а с другой — черно-белая эскизность средневековых мираклей, примитивистский рисунок от Анри Руссо и Николо Пиросмани, свободное осмысление бытия. Ленинград как событие добавил в эту картину пряную нотку абсурда, унаследованную от обэреутов — Александра Введенского и Даниила Хармса. Разговорный «мифологический» словарь Митьков, частично составленный из диалогов популярных советских фильмов «Место встречи изменить нельзя» или «Адъютант его превосходительства», в большей степени все же зиждился на сленговой и ненормативной лексике, в которой главную роль играло абстрактное понятие «Дык елы-палы». В принципе, этого глубоко народного определения было достаточно, чтобы выразить всю эмоциональную палитру окружающего мира.

В путевых заметках Андрея Филиппова есть одна зарисовка, которая знаменует собой четкое осознание Митьками своей корневой связи с народным бытием: «На железнодорожном вокзале оттянулись пивом „Ленинградским“, вокруг висели различные крымские пейзажи. Рядом стояла старушка в матросской шинели, сплошь обвязанная платками с очень маленьким и ужасно живым лицом. Она пила пиво из горлышка и, встречаясь со мною взглядом, всегда улыбалась, а я ей. Этот молчаливый диалог закончился её шуткой: „Оставь глоточек, дай кусочек“, — это же был Митек, как же я сразу не признал. Я был готов отдать ей всё оставшееся пиво, но она вынесла такой приговор попрошайничеству, что я вовсе запутался и не решился ей предложить ничего».

Митьки творили свою мифологию на сломе эпох, когда рушилось коммунистическое тоталитарное сооружение, и возникало противостояние двух непримиримых конструкций — глобалистской, либеральной (условно Запад) и традиционной, национальной (условно Восток). Легко догадаться, какую систему ценностей выбрали Митьки. Об этом прямо говорится в путевых заметках Андрея Филиппова. «Адриатическая тетрадь», которая завершает его книгу, описывает, в частности, путешествие по Словакии летом 2013 года: «Страна уютная. Часто встречаются наши танки и вообще много памятников советским воинам. Один ослепительный. В широком поле у изгиба дороги на холме гордо на взлете застыл наш, цвета светлого хаки, Т-34, а под его гусеницами притулился потерпевший темно-серый Т-IV с печально опущенной пушкой». Такую запись о гордо вознесенном нашем танке не мог оставить в своем дневнике ни либерал, ни постмодернист, а если бы и зафиксировал, то обязательно с издевкой или усмешкой: мол, пора сносить эту «рухлядь». А вот русский художник нашел нашему воинскому монументу удивительный «восточный» эпитет — «ослепительный».

«Тетради» Андрея Филиппова — это еще один чудесный памятник минувшего времени, важный исторический и искусствоведческий документ о петербургской группе независимых художников «Митьки», которые вопреки официозным обстоятельствам стали, подобно поэтической группе «Обэреу», одним из ярких созвездий русского искусства конца ХХ — начала XXI века.

Свои путевые заметки Андрей Филиппов делал как бы на полях основной работы — живописи и графики. Ибо путешествовал художник не только с блокнотом, но и с этюдником, запечатлевая на бумаге или холсте предметы и знаки бытия. Надо отметить, что к своим трудам он относился со здоровым чувством самоиронии. В «Валаамском блокноте» 1999 года сохранилась следующая запись: «Закончил писать, собрался, спустился к озеру помыть руки. Тут пришли какие-то местные козлы (настоящие) и стали облизывать мою картину, свалили ее в песок и своими мерзкими копытами потоптали. Но настоящая живопись от этого не портится».

Настоящая живопись, как и настоящая литература, способна преодолеть любые наваждения, в том числе и козлиные, если помнить о том, что трагедия на древнегреческом языке означает козлиную песнь. Никем, кроме небесных сил, не ангажированная подлинность — такое свойство всецело относится к творчеству Андрея Филиппова и его товарищей по группе «Митьки». Как сказал Владимир Шинкарев, «Митьки уже потому победят, что они никого не хотят победить». Это всецело соотносится с апостольским пророчеством: «первые будут последними, а последние первыми» (от Марка, 10:31).

* * *

Метафизическая симфония

О романе Павла Крусанова «Яснослышащий»

Роман известного петербургского писателя Павла Крусанова «Яснослышащий», изданный в Москве в 2019 году, уже получил лестные отзывы в печати. Одни назвали это произведение «концертом», другие — «симфонией», третьи поименовали «акустической метафизикой». Как представляется, наиболее удачным определением здесь будет «метафизическая симфония».

Поначалу кажется, что Крусанов соблазнился сюжетом книги немецкого беллетриста Патрика Зюскинда «Парфюмер», главный герой которой обладал невероятным обонянием. Вот и наш автор, судя по вступительной главе «Увертюра», также начал повествование с факта обнаружения в организме главного героя Августа Сухобратова некоего маленького пузыря, внешне похожего на плавательный пузырь рыбы. Как оказалось, этот пузырь позволял герою «ясно слышать» таинственную музыку мира, о которой некогда писал Фридрих Ницше в философском очерке о творчестве композитора Рихарда Вагнера: «Он не верит, что на свете есть что-то, лишённое голоса. Он проникает всюду — утренние зори, лес, туманы, ущелья, горные пики, трепет ночи, лунный свет, — он проникает в них и понимает их тайное желание: они тоже хотят звучать». Впрочем, к этой плеяде «яснослышащих» гениев можно отнести не только Рихарда Вагнера, но и Людвига ван Бетховена, и Густава Малера, и Модеста Мусоргского, и Сергея Прокофьева, и многих других. Действительно возникает вопрос, а не было ли в их плоти некоего волшебного «пузыря», некоего божественного аппарата, с помощью которого они слышали то, что не слышат простые смертные?

Но уже со второй главы «Оглашение мира» становится понятно, что Павел Крусанов отнюдь не творит в духе Патрика Зюскинда стройную легенду о талантливом «слухаче» по классическим канонам увлекательной беллетристики. Разумеется, он тоже мифологизирует современную реальность, но только делает это путем сложного литературно-философского дискурса — путем метафизической симфонии. Как остроумно заметил писатель-интеллектуал Александр Мелихов, литература для того и предназначена, чтобы мифологизировать действительность.

Главный тезис, который выдвигает автор, сформулирован как строгий библейский постулат: «А между тем, как нам авторитетно заповедано, вначале было Слово. Не форма, не чертеж, не образ — Слово. И поскольку язык творения неведом нам (всякий чужой язык для слуха не более чем тонированный строй гласных и согласных, значение которых, в принципе, равно значению нот и тембров в музыке), то нет ни кощунства, ни ошибки в утверждении, что вначале был вещий Звук. И Звук был Бог. Он, Всемогущий, гремел чередой творящих глаголов/аккордов, а усмирённый хаос внимал гармонии и обращался в космос». Следует отметить, что богословская экзегетика давно исследовала вопрос, на каком языке Господь общался с Адамом в райских кущах. Но в нашем случае важно другое. Преображая сакральный текст, Павел Крусанов полностью меняет картину мира с визуальной на акустическую. Он устанавливает новую точку отсчета — начало бытия идет от звука, да еще не обычного, а вещего звука. Взять на себя ответственность за создание целой вселенной, сегодня звучащей на разные лады, сумеет не каждый писатель.

Свою оригинальную философскую концепцию Крусанов развивает в духе субъективного идеализма Владимира Соловьева, который однажды поэтически высказался о звучащем мире:

Милый друг, иль ты не слышишь,

Что житейский шум трескучий

Только отзвук отдаленный

Торжествующих созвучий?

Герой романа Август Сухобратов, обладая чудесным слуховым аппаратом, стремится сквозь этот «житейский шум», полный мнимых звуков и мелодий, услышать подлинные небесные созвучия, которые ниспосылает Господь: «Наша музыка вовсе не тождественна музыке как таковой, Его Музыке. Более того, Музыка с большой буквы в своей полноте вообще недоступна для нас как нечто цельнозвучащее, ибо диапазон ее шире возможностей нашего слуха. А то, что мы потребляем в виде повседневного музыкального сопровождения, в действительности за редким исключением оказывается помехой, ширмой, звуковой завесой, как треск в эфире, заглушающий почти неразличимую волну. Бряцание лиры, адресованное только человеческому уху и не имеющее отношения к потустороннему первоисточнику, не имеет и небесного мандата от Музыки».

В конечном итоге, Август Сухобратов, желая приобщить человечество к истинным небесным созвучиям, с помощью некоего синтезатора пытается живописать музыкой, для чего устраивает булгаковский волшебный сеанс в здании бывшей голландской церкви на Невском проспекте: «Уже звучит новая партия слышимой музыки — скромный, однако обязательный, как всё в нотной записи творения, довесок к первозданным вещим звукам, недоступным уху. Колеблемое пространство вновь наполняется вызревающим предчувствием, трепетом радостного предвкушения, натягивается, как пучок эластичных струн, и — коллективный выдох. Новое рождение. Пустоту над головами зрителей озаряет огромная белоснежно-яичная ромашка. Совершенный, неописуемый цветок. Сила восторга такова, что никому не приходит в голову вскочить на стул, дотронуться, пощупать невещественное диво. Только зачарованное любование, гипнотический транс, ликующее зависание. Воочию в чистейшем виде явилась красота. Не просто красота — абсолютная, безукоризненная, лютая непогрешимость».

Технология живописания звуками известна в кинематографе. Сергей Эйзенштейн, работая над фильмом «Александр Невский», привлек к его музыкальной аранжировке композитора Сергея Прокофьева, которого ценил за уникальную способность «в звуках слышать пластическое изображение». На основе устных рассказов режиссера Прокофьев создавал музыкальную запись, по которой затем и производилась киносъемка. Таким образом, визуальный ряд, составленный по принципу «звукозрительной партитуры», становился неразделим с музыкальным. Иными словами, вначале был звук, а потом — изображение. Приведенный здесь пример Сергея Прокофьева — еще одно подтверждение плодотворности творческих исканий Павла Крусанова в области музыкальной метафизики.

Поиск и открытие прямой связи с космосом имеют еще одну цель — создание на земле небесного царства. Здесь Павел Крусанов отсылает нас к бессмертному сочинению Платона, мыслями которого навеяны многие страницы крусановской книги. Оказывается, вся эта небесная неслышимая музыка есть не что иное, как «гармоничное звучание идеального государства». Герой романа Август Сухобратов отправляется в далекую карельскую деревню, где производится очередной эксперимент — строительство экологической общины без всякого участия властей. Результат этого утопического эксперимента вынесен в заголовок соответствующей главы — «Одичание». И причина краха заключается как раз в «тугоухости» общинников, которые не слышат потустороннюю музыку, а значит, не способны создать общество-оркестр для воспроизводства космической симфонии, где будет развернута и тема справедливых законов, и тема разумного уклада, и тема единства целого. А какая поначалу рисуется очаровательная, но все же несбыточная картина: «Внутри этого оркестра стражник будет стоек без личного интереса, кузнец, садовод и мебельщик самоограничатся во имя общего блага, а мудрец-правитель будет править справедливо, не ведая соблазна побыстрей свернуть труды и дернуть на философический симпозиум».

Роман Павла Крусанова поражает разнообразием жанров. Здесь и страницы крепкой реалистической прозы, особенно в главе «За мертвой водой», посвященной кровопролитной междоусобице в Донбассе. Здесь и «зоологический» экзерсис о гривастых львах, где царствует сравнительная этология Конрада Лоренса, столь любимая русскими литераторами — представителями субкультуры. Здесь и блестящие эссе о творчестве лидеров ленинградского андеграунда — художнике Тимуре Новикове и композиторе Сергее Курехине, который на концертах своей группы «Поп-Механика» пытался воплотить ту самую небесную музыку. Текст романа украшают несколько интермеццо, представленные в виде интервью с главным героем Августом Сухобратовым, которые больше напоминают философические диалоги Платона или Плутарха. Воистину: роман «Яснослышащий» — это метафизическая симфония с великолепным сочетанием мелодий и инструментальных аранжировок.

Есть в романе Павла Крусанова и своя исповедальная интонация. Она спрятана за слегка отстраненным повествованием. Потому что каждая страница книги буквально пронизана, как солнечными лучами, личными впечатлениями автора, каждая глава освящена эпизодами личной биографии, что, несомненно, придает произведению характер абсолютной достоверности и искренности.

По большому счету, перед нами не столько роман Крусанова, сколько евангелие от Павла. Писатель делится с читателем самым сокровенным — своими размышлениями о мире и человеке. И в самом конце своего повествования, в заключительной главе «Кода», формулирует возможную перспективу для всего мирового общежития: «Представить только, от скольких дребезжаний мы могли бы уберечься и скольких столкновений избежать, направив дело к общему согласию, если бы слух наш не был так досадно ограничен. Каждый ясно расслышанный мотив музыки храма бытия имел бы тогда для всех неоспоримое значение и однозначный смысл — кто стал бы возражать против того, что явно? А если бы нашлись прохвосты, они бы скоро очутились в одной палате с теми, кто сомневается, что вода мокра, мёд сладок, а огонь горяч».

Так сказал истинный мудрец, для которого высшей целью бытия является стройная гармония земной и небесной сферы.

Об авторе

Евгений Валентинович Лукин — писатель, историк, переводчик. Родился в 1956 году. Окончил исторический факультет Ленинградского педагогического института имени А. И. Герцена. Работал учителем, журналистом, проходил военную службу. Участник боевых действий на Кавказе. Член Союза писателей Санкт-Петербурга и России. Лауреат ряда литературных премий.

Один из основных трудов Евгения Лукина — стихотворное переложение древнерусских песен «Слово о полку Игореве», «Слово о погибели Русской земли» и «Задонщина» (1994). Академик Д. С. Лихачев приветствовал работу Лукина: «Порадуемся же еще одному переложению на язык современной поэзии — поэзии древнерусской». Доктор филологических наук О. В. Творогов назвал перевод Лукина «одним из наиболее удачных». Особенно следует отметить отзыв члена-корреспондента Академии наук Л. А. Дмитриева. Ведущий в мире специалист по сказаниям Куликовского цикла писал: «Стихотворное переложение Евгением Лукиным „Задонщины“ очень хорошее. Оно заслуживает высокой оценки и как поэтическое произведение, и как очень бережный и близкий перевод древнерусского текста. Считаю, что этот перевод лучше всех имеющихся на сегодняшний день поэтических переложений „Задонщины“».

Свою оценку переложениям Евгения Лукина дал и петербургский писатель Владимир Шпаков. По его словам, переводчик «не пошел по стопам своих знаменитых предшественников (Жуковского, Майкова, Заболоцкого), а нашел свой подход к этим произведениям, казалось бы, исследованным вдоль и поперек. В частности, он переводит „Слово“ в духе исторической, а не филологической школы, являясь в данном случае первопроходцем. Поход Игоря с такого ракурса представляется случаем междоусобицы, а не столкновением двух миров — половецкого и русского. Евгений Лукин, опять же, впервые осуществляет реконструкцию полного текста „Слова о полку“, объединяя его со „Словом о погибели Русской земли“ (это произведение, по версии Лукина, является утерянной страницей древнерусского шедевра). Он вообще многое делает впервые, что придает книге изрядный элемент новизны и делает ее интересной не только широкому читателю, но и специалистам-филологам».

Как переводчик Евгений Лукин обращался к различным зарубежным произведениям лиро-эпического творчества. Ему принадлежат стихотворные переложения IV эклоги древнеримского поэта Вергилия и кифародического нома древнегреческого поэта Тимофея Милетского «Персы» (1993), одобренное профессором кафедры классической филологии Санкт-Петербургского университета Н. А. Чистяковой, а также переводы философических стихотворений блистательного норвежского поэта Улафа Булля в книге «По ту сторону фьорда» (2005), иракских верлибров современного американского поэта Брайана Тернера и «танатологических верлибров» современного канадского поэта Луи-Филиппа Эбера в книге «Избранное» (2016). Среди основных трудов Евгения Лукина — мемориальная антология «Книга павших» (2014), куда вошли его переводы стихотворений тридцати поэтов-фронтовиков (из двенадцати стран мира), павших на полях сражений Первой мировой войны. Известный литературовед, доктор филологических наук Ю. Б. Орлицкий назвал этот труд «подвигом».

В последнее время Евгений Лукин перевел и издал стихотворные сборники выдающихся английских поэтов Уилфреда Оуэна (2012) и Исаака Розенберга (2013), а также выдающихся немецких поэтов Петера Баума (2019) и Берриса фон Мюнхгаузена (2019). Президент Британской Ассоциации Уилфреда Оуэна и племянник поэта Питер Оуэн выразил искреннюю благодарность переводчику за популяризацию творчества знаменитого английского поэта-фронтовика. В свою очередь доктор филологических наук профессор Е. А. Зачевский поблагодарил переводчика за то, что тот «своими работами расширяет поэтический кругозор». Переводы Евгения Лукина вошли в фундаментальную «Историю немецкой литературы ХХ века».

Наряду с активной переводческой деятельностью, Евгений Лукин создал ряд оригинальных поэтико-философских текстов, представленных в книгах стихотворений в прозе «Sol Oriens» (2003), «Lustgarten, сиречь вертоград царский» (2005), романе «По небу полуночи ангел летел» (2006), новелле «Памятник. Поэма в прозе и бронзе» (2007) и других. По словам доктора философских наук А. Л. Казина, в них явственно присутствует Логос: «Общим — нужным не только автору, но и всему миру — делом его произведение и его опыт становятся тогда, когда, по выражению Павла Флоренского, в трещинах человеческого рассудка начинает просвечивать лазурь Вечности». Известный литературовед, кандидат филологических наук В. В. Кожинов увидел в поэмах Евгения Лукина «Костер Амасийский» (1995) и «Каменный мед» (1998) стремление к философскому преодолению раскола «западного» Петербурга и «глубинной» Руси, а также воплощение христианской темы через поэтическую традицию Михаила Кузмина. Известный петербургский поэт Елена Елагина отметила, что «эти эпические полотна Евгений Лукин создавал свободным стихом (верлибром), сочетая древние поэтические метафоры и современные стилистические приемы авангарда. Подобной традиции поэт следует и теперь, о чем свидетельствует и цикл „Сербские мотивы“ (2018), и поэма „Легенда о Сибелиусе“ (2019), и баллада „Луна Геннадия Айги“ (2020)».

Древнерусские эпические песни, а также оригинальные драматические поэмы на религиозно-философскую тематику стали непосредственными источниками при создании Евгением Лукиным либретто «Радонежской оратории», опубликованное в его книге «Святой Сергий Радонежский. 700 лет» (2013). Музыку к поэтическому либретто написала петербургский композитор Владислава Малаховская. Мировая премьера «Радонежской оратории» с большим успехом прошла 19 октября 2014 года в Большом зале Санкт-Петербургской филармонии и была приурочена к празднованию 700-летия преподобного Сергия Радонежского. По мнению известного музыкального критика В. В. Ефимовской, «Радонежская оратория», созданная «в традициях русской духовной музыкальной культуры, воспринимается как явление особенное не только в силу уникальности жанра, но и как неожиданная для нашего времени художественная ценность, расширившая „стилистическое поле“ современного музыкального языка».

Творческим продолжением этой работы стало поэтическое либретто кантаты «Ксилургийский скит» (2016), созданное Евгением Лукиным к 1000-летию русского монашества на Святой горе Афон. Музыку к тексту написал петербургский композитор Игорь Новиков. Премьера кантаты «Ксилургийский скит» состоялась 24 октября 2016 года в Зеленом зале Российского института истории искусств Академии наук.

Позднее Евгений Лукин также создал поэтическое либретто «Невской оратории», опубликованное в его книге «Святой Александр Невский. 800 лет» (2018). Выход книги был приурочен к празднованию 800-летия со дня рождения святого благоверного великого князя Александра Невского. К ряду подобных поэтико-драматических произведений относится и новая работа автора — поэма-оратория «Непобедимая воевода. Сказание о Донской иконе», опубликованная в его книге «Святой Димитрий Донской» (2019). За цикл упомянутых поэм-ораторий Евгений Лукин был удостоен независимой литературной премии имени Бориса Корнилова (2019).

Интерес Евгения Лукина к фольклористике проявился в семантико-культурологических исследованиях русского и мирового эпоса. По мнению кандидата философских наук, доктора искусствоведения Л. М. Мосоловой, в сборнике историко-философских статей Евгения Лукина «Пространство русского духа» (2007) «выстроена своеобразная методология историко-культурологического дискурса, позволяющая сделать научные открытия в переосмыслении хрестоматийных стандартов фольклористики». Рассматривая подход писателя к определению вектора культурно-исторического развития, доктор филологических наук А. М. Любомудров отметил, что «в давнем споре западников и славянофилов о том, каким путем идти России, позиция Евгения Лукина такова: наше призвание — синтезировать светосозерцание Востока и миродеятельность Запада, вобрать в себя и развивать оба начала».

Концепция культурного влияния и взаимообогащения народов отразилась в таких изданиях Евгения Лукина, как «Сказки и легенды народов России» (2013) и «Легенды и сказания о любви» (2014). Авторское повествование о мифологии древних городов России и мира, составляющих единую мировую цивилизацию, в полную мощь зазвучало в его фундаментальных трудах «Легенды и мифы великих городов мира» (2015), «Легенды русских столиц: от Старой Ладоги до Москвы» (2020) и «Легенды старинных городов России» (2017). Последняя работа была удостоена диплома I степени на XV Международном конкурсе «Искусство книги» (2018). По мнению доктора искусствоведения Л. М. Мосоловой, издание этих книг — «большое и актуальное событие в наши дни. Конечно, оно обусловлено давним и необычным интересом автора к древнерусской поэзии, к великолепному фольклорному наследию народов. Но дело не только и даже не столько в этом, а в чуткости писателя Евгения Лукина к духу нашего времени, к проблемам современности, к судьбе и пути России».

* * *

Библиография

Основные книги Е. В. Лукина

Евгений Лукин. Пиры. Стихи и поэмы. СПб, 1995- ISBN 5-85474006-0.

Евгений Лукин. Sol Oriens. Стихотворения в прозе. СПб, 2003. ISBN 5-93-796-004-1 Издание на сербском языке. Перевод М. Тепавчевич. Нови Сад (Сербия), 2018. ISBN 978-86-80268-18-7.

Евгений Лукин. Lustgarten, сиречь вертоград царский. Стихотворения в прозе. СПб, 2005. ISBN 5-94158-082-7. Переиздание: СПб, 2016, ISBN 978-5-00000-049-6.

Евгений Лукин. По небу полуночи ангел летел. Роман. СПб, 2006. ISBN 5-94158-085-1 Переиздание: СПб, 2016. ISBN 978-5-00000-049-6.

Евгений Лукин. Памятник. Поэма в прозе о бронзе. СПб, 2007. ISBN 978-5-8128-0082-6. Переиздание: СПб, 2016. ISBN 978-500000-049-6.

Евгений Лукин. Пространство русского духа. Эссе, статьи, переводы. СПб, 2007. ISBN 978-5-8128-0071-0.

Евгений Лукин. Времени холст. Избранное. СПб, 2010. ISBN 9785-903463-45-9.

Евгений Лукин. Сказки и легенды народов России. М, 2013. ISBN 978-5-373-05051-7. Переиздание: М, 2018. ISBN 978-5-00111-482-6.

Евгений Лукин. Святой Сергий Радонежский. 700 лет. М, 2013. ISBN 978-5-373-05595-6.

Евгений Лукин. Легенды и сказания о любви. М, 2014.ISBN 9785-373-06196-4.

Евгений Лукин. Книга павших. Поэты первой мировой войны. СПб, 2014. ISBN: 978-5-903672-11-0.

Евгений Лукин. Легенды и мифы великих городов мира. М, 2015. ISBN 978-5-373-07511-4.

Евгений Лукин. Танки на Москву. Повесть о первой чеченской войне. СПб, 2015. ISBN 978-5-91498-081-5.

Евгений Лукин. Избранное. Стихи, поэмы, переводы. СПб, 2016. ISBN 978-5-00025-083-9.

Евгений Лукин. Легенды старинных городов России. М, 2017. ISBN 978-5-00111-083-5.

Евгений Лукин. Святой Александр Невский. 800 лет. М, 2018. ISBN 978-5-00111-267-9.

Евгений Лукин. Историческая азбука Санкт-Петербурга. В стихах и картинках для детей. СПб, 2018. Переиздание: СПб, 2020. ISBN 978-5-4265-0087-7.

Евгений Лукин. Святой праведный воин Феодор Ушаков. М, 2018. ISBN: 978-5-00111-472-7.

Евгений Лукин. Святой Димитрий Донской. М, 2019.ISBN 978-500111-457-4.

Евгений Лукин. Чеченский волк. Жизнь и смерть Джохара Дудаева. СПб, 2019. ISBN 978-5-93835-703-7.

Евгений Лукин. Запад против Востока: 2500 лет первой битве. СПб, 2020. © ISBN 978-5-00165-095-9.

Евгений Лукин. Легенды русских столиц: от Старой Ладоги до Москвы. М, 2020. ISBN 978-5-9963-5928-8.

Переводы

«Слово о полку Игореве», «Слово о погибели Русской земли», «Задонщина». Перевод Е. В. Лукина. Предисловие Д. С. Лихачева. СПб, 1994. Переиздания: СПб, 2006 ISBN 5-17-035907-1. ISBN 5-97250329-8; М, 2011 ISBN 978-5-373-04744-9.

Златокифарный ворожей. Перевод с древнегреческого Е. В. Лукина поэмы Тимофея Милетского «Персы» и вступительная статья. СПб, 1994. Переиздание: ISBN 978-5-8128-0071-0.

По ту сторону фьорда. Антология современной норвежской поэзии. Эмиль Бойсон, Улаф Булль, Арне Русте, Арнульф Эверланн в переводах Е. В. Лукина. СПб, 2005. ISBN 5-86761-024-1.

Уилфред Оуэн. Поэмы. Сборник стихотворений. Перевод с англ. Е. В. Лукина. СПб, 2012. ISBN 978-5-93449-053-0.

Исаак Розенберг. Рассвет в окопах. Сборник стихотворений. Перевод с англ. Е. В. Лукина. СПб, 2013. ISBN 978-5-00025-014-3.

Петер Баум. Окопные стихи. Сборник стихотворений. Перевод с нем. Е. В. Лукина. СПб, 2019. ISBN 978-5-93835-711-2.

Беррис фон Мюнхгаузен. Последний рыцарь. Сборник стихотворений. Перевод с нем. Е. В. Лукина. СПб, 2019.ISBN 978-5-00025-158-4.

Сборники

Молодой Петербург. Литературно-художественный альманах молодых писателей. Ред. — сост. Е. В. Лукин. СПб, 1998. ISBN 5-85320336-3.

Афонская свеча. К 1000-летию русского присутствия на Святой горе Афон. Сборник. Ред. — сост. Е. В. Лукин. СПб, 2016. ISBN: 978-500025-079-2.

Екатерининская миля. Поэтическая антология Крыма. Ред. — сост. Е. В. Лукин. СПб, 2016. ISBN: 978-5-00025-094-5.

О Суоми с любовью. Литературно-художественный альбом. Ред. — сост. Е. В. Лукин. СПб, 2017. ISBN 978-5-9500705-5-6.

От Петербурга до Хельсинки. Сборник стихотворений российских и финских поэтов. Ред. — сост. Е. В. Лукин. СПб, 2018. ISBN 978-500025-137-9.

По-щучьему велению. Сказки петербургских и гагаузских писателей. Сборник. Ред. — сост. Е. В. Лукин. СПб, 2018. ISBN: 978-5-00025136-2.

Свеча памяти. Всемирная поэтическая антология, посвященная трагедии Блокады и Холокоста. Ред. — сост. Е. В. Лукин. СПб, 2019. ISBN 978-5-00025-135-5.

Мир Калевалы. Сборник произведений российских и финских писателей, посвященный 170-летию полного издания «Калевалы». Ред. — сост. Е. В. Лукин. СПб, 2019. ISBN: 978-5-00025-094-5.

Content

Евгений Лукин
Милый друг Змей Горыныч
Сборник литературно-философских эссе

Альфа и омега Евгения Лукина

Часть I

Три богатыря Опыт русского национального самосознания

Милый друг Змей Горыныч О русском Эросе

Пространство русского духа Размышления о Прологе к поэме «Руслан и Людмила»

Песнь о Вещем Олеге Кому принадлежат лавры первого русского поэта?

Киев и Петербург: Альфа и Омега русского пути

Translatio Nominis: Русский Леденец

Петербургская идея и американская мечта

Часть II

Мирские адаманты О русской стихотворной эпитафии

Легенда о двух учениках Капниста О поэтическом переводе

Гердер и Карамзин: явление лилии Феномен одного цветка в русской культуре

Философия капитана Лебядкина Антропоинсектическая идея в творчестве Федора Достоевского и его последователей

Гоголь и свобода слова Иное прочтение пьесы Николая Гоголя «Ревизор»

Свадьба Рыси Мифология абсурда в творчестве Александра Введенского

Любви волшебный звукоряд О поэзии Тимофея Милетского

Бобэоби Тайна одного стихотворения Велимира Хлебникова

Куда плывут алые паруса? Феерия Александра Грина: подлинник и его интерпретация

Три земных пути художника О поэме Якуба Коласа «Симон Музыкант»

Часть III

Глагол настоящего времени Творчество авторов «Молодого Петербурга» периода земного колебания

Прогулки в вечность О книге Вячеслава Овсянникова «Прогулки с Соснорой»

Не иссякнет вода в колодцах памяти Голубиное сказание художника Анатолия Слепкова

Митьки победят всегда Путевые тетради художника Андрея Филиппова

Метафизическая симфония О романе Павла Крусанова «Яснослышащий»

Об авторе

Библиография