Иванов день

КАРПАТСКИЕ ПОВЕСТИ

ИВАНОВ ДЕНЬ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Вернувшись к себе домой, в утопающий в садах городок в Карпатах, Иван Стефурак сделал вид, что ничего такого серьезного львовские хирурги у него не нашли, что вот он еще некоторое время побудет на больничном листе, а там и к работе приступит. А пока, чтобы не скучать без дела, приведет в порядок сад: ведь давно-давно, знают соседи, собирался он это сделать, но как-то все руки не доходили. Да и время нынче самое подходящее: урожай собран, осень на дворе. Вон и вся земля в саду покрыта опавшими листьями, зазолотились отроги Карпат, журавли собираются в косяки, летят в теплые края.

Жену-то свою Ганну ему на первых порах удалось обмануть. А соседи, от которых его справа и слева отделял только забор из скособочившихся реек, в особенности Ольга Васильевна, обо всем догадались сразу: тяжелую болезнь выдавала сильная худоба Ивана Стефурака, землистый цвет его лица, — с этой болезнью здесь, среди гор, тоже успели хорошо познакомиться в последние годы.

В саду Стефурак первым делом срубил яблоню, пораженную грибком. Чем только он не лечил это дерево, — ничего не помогло. А яблоки на нем были крупные, сладкие, пожалуй, лучшие в саду.

«Вот так бывает и с человеком, — пришла ему в голову невеселая мысль, — ума палата, все спорится в руках, а спасти нельзя! А вообще… жизнь несправедливая штука!»

Срубил и дерево, на котором росли твердые как камень, кисловатые груши. (Еще перед поездкой во Львов продал дерево в артель резьбарей за семьдесят целковых.) «Иной человек тоже вроде этого дерева, никакой пользы от него людям», — подумал он. И корни даже выкорчевал. Взамен посадил грушу-однолетку. Чтобы она хорошо укоренилась, росла стройненькой, привязал ее к жердям, воткнутым рядом.

Потом с лестницей на плече Иван Стефурак ходил по саду, придирчиво осматривал каждое дерево, спиливал высохшие и обломанные ветки, собирал большие и малые подпорки, разбросанные повсюду чужими людьми, когда в его отсутствие они похозяйничали здесь, снимая урожай.

Приведя сад в порядок, он свалил забор, с трех сторон символически отгораживавший его от соседей. Это ему удалось легко, благо столбы, на которых держался забор, давно сгнили. И столбы, и рейки он снес на берег находившейся недалеко от дома широкой и глубокой канавы, сложил в пирамиду: быстрее высохнут, легче будет сжечь.

И тут на несколько дней Стефурак свалился, отдышаться не мог от невыносимых болей в животе. Он-то не знал, что операция, которую ему сделали во Львове, состояла в том, что ему разрезали живот и тут же зашили: поздно было лечить.

Ганна думала, что он надорвался от чрезмерных трудов, и надеялась поставить его на ноги усиленным или «дробным питанием», как посоветовала ей Ольга Васильевна. Она готовила его любимые вареники, голубцы, чуть ли не каждый день резала по кролику. Но Стефурак ни до чего не дотрагивался. Его тошнило от одного вида пищи. Он только лихорадочно курил.

И тут впервые в душу Ганны закралось подозрение о его болезни. Она со слезами побежала к соседям. Те только горестно покачали головой. Чем они могли ей помочь?

Но через несколько дней, когда боли утихли, Стефурак поднялся с постели. Ганна пыталась уложить его обратно, но он проявил удивительное в его положении упорство, даже оттолкнул и грубо выругался, чем немало поразил ее. Такого она за ним не знала.

Взяв в сарае лом и лопату, Стефурак пошел в сад и принялся рыть траншею на том месте, где недавно еще стоял забор.

— Ты с ума сошел! — Ганна двумя руками вцепилась в лопату.

— Сошел! — Стефурак снова толкнул ее, глаза его гневно засверкали. — Ты лучше деньги, вырученные за фрукты, отнеси Павлюку. Пусть везет материал для нового забора. Он ждет, я договаривался с ним. Будем ставить сетку!

И, отбросив лопату, Стефурак взял лом. Тяжело поднимая и опуская его, задыхаясь, он стал долбить землю.

Ганна словно онемела от его слов. Обратиться к Павлюку? К этому разбойнику, до которого у Ивана так и не дошли руки? Не ослышалась ли она?..

— К Павлюку, говоришь? — все же спросила Ганна, пытаясь заглянуть ему в глаза. — Не путаешь с кем-нибудь другим?

— Именно к Павлюку! Только он сейчас может помочь! — И он грозно посмотрел на нее, а не отвел взгляд да, должен был ведь постыдиться!..

Тогда она поняла, что он и на самом деле сошел с ума, тяжело и безнадежно болен, торопится поставить новый забор.

Она выполнила его волю: набросила на плечи платок, побежала искать Павлюка. Нашла его на заречной стороне, где над обрывом заканчивали строительство туристского комплекса, не похожего ни на одно строение на сотни километров окрест, напоминающего своей формой растянутые и вздыбленные мехи гармони.

Подручные Павлюка уже на другой день начали возить к ним во двор булыжник, щебенку, песок, цемент. Правда, делали они это поздно вечером, а то и среди ночи, отчего ни Ганна, ни Иван не могли до утра уснуть. Потом шоферы на машине привезли полутораметровые толстые трубы, нарезанные автогеном.

Траншея, которую рыл и долбил Стефурак, хотя и медленно, но продвигалась вперед.

Как-то в субботний день к нему с утра пораньше стали собираться соседи. Пришли и двое сослуживцев, и два троюродных брата, очень редкие гости в его доме. Пришел и колыхающийся от жира всесильный Павлюк — в распахнутом пиджаке, надвинув кепку на глаза, сунув руки в карманы своих широченных штанов, дымя сигаретой. Таким его можно было увидеть везде. Монумент, а не человек!

Народ собрался на «помочь». На Гуцульщине хранили этот старинный народный обычай. Когда сосед или кто-нибудь из родни задумывал построить дом, погреб, изгородь или сделать другую трудоемкую работу, ему приходили помогать. Еще в недавние времена собирались и на уборку хлеба, и на сенокос.

Траншею, начатую Стефураком, продолжили молодые. Остальные же разделились на две группы. Одна — таскала доски, пилила, строгала, подгоняла их по длине и ширине и обшивала траншею. Другая — заваливала траншею булыжником, устанавливала в ней на равном расстоянии друг от друга железные трубы.

Иван Стефурак вместе с троюродными братьями замешивал и заливал цементом траншею. Опустившись на колени, он потом с мастерком в руке выравнивал быстро твердеющую массу. Трубы схватывало намертво. Теперь их никакая сила не могла бы сдвинуть с места.

Необыкновенно оживленным был в этот день Иван Стефурак. Радовала его дружная работа!.. Чему-то радовался и Павлюк. Раза два он на тачке привез камни, а так все балагурил и поучал народ, что делать и как делать. Правда, потом он ушел в сторонку, слонялся по двору и, как цыган, покупающий лошадь, оценивающе осматривал дом, сад, пристройки.

Все принимающие участие в «помочи», в том числе и молодые, к обеду сильно устали, еле передвигали ноги. Но, невзирая на это, от отдыха отказались, решили закончить работу.

Трубы установили в траншее к семи часам. Помылись, привели себя в порядок и лишь потом сели за стол. Без магарыча в такой день уходить не положено. К тому же Ганна наготовила кулеш и голубцы, на которые она была великая мастерица.

Стефурак поблагодарил за помощь, низко поклонился столу, обошел всех, со всеми чокнулся. Выпив и сморщившись, как от отравы, он попытался закусить. Но у него начался такой кашель, ему стало так нехорошо, что потом он уже весь вечер пил только минеральную воду «Буркут».

А после «помочи», пролежав день без движения, он снова встал и теперь принялся натягивать на трубы металлическую сетку. Это был тяжелый труд. Помогала Ганна, безропотно уже выполнявшая все его приказания. Иногда они работали до полуночи при свете двух многосвечовых лампочек, которые приходилось то и дело перевешивать с дерева на дерево. Провод за ними тянулся далеко в глубь сада.

Соседи печально наблюдали за ними — такое не часто увидишь! — и, тяжело повздыхав, снова шли спать, досматривать сны. Понимали: торопится человек. Только одна Ольга Васильевна, с которой близко дружила Ганна, приходила к ним посочувствовать, пыталась помочь, но они дружно прогоняли ее домой.

Натянув металлическую сетку, изодрав руки в кровь, Стефурак слег и больше уже не встал. Правда, за три дня до смерти он сделал еще одну попытку подняться, что-то там еще приколотить в кухне. Но Ганна не позволила. До того ли ему было? Последние силы оставляли его, ему уже не хватало воздуха, он задыхался.

— Ну как ты не понимаешь!.. — слабым, обиженным голосом, как ребенок, протестовал он, отвернувшись к стене. — Мне надо все успеть… Для тебя же, для тебя!..

Ганна напряженно смотрела на его кудлатую голову, еле сдерживала рыдания, хотя уже успела примириться с мыслью о его смерти.

Он, с трудом подбирая слова, продолжал:

— Чтобы потом… ни в чем не нуждалась… никого бы не просила…

— Ах, пропади тогда все пропадом!..

— Не скажи, не скажи… — задыхаясь, убеждал он ее. — Коротать век свой придется одной… Кому нынче нужны вдовушки?.. Сколько молодых и красивых…

— О чем ты, Ваня?.. Об этом ли мне сейчас думать?..

— О чем же, о чем же тогда?..

— Я пойду работать. Такую дуру везде возьмут.

А он свое:

— Кому в наше время нужны вдовушки?.. Сколько молодых и красивых…

Но не угадал Стефурак. За Ганной стали ухаживать уже на поминках!

Все крепко выпили. И самогону было много, — пили его и так, в чистом виде, и разбавляли вишневым, а то и малиновым соком, и водки хватало. Это как раз случилось во время повторного выступления директора конторы Гриценко, выступления уже «от себя». Гриценко своим сочным баритоном расписывал «чисто житейские» добродетели покойного Стефурака.

Ганна с горькой усмешкой слушала речь этого известного жулика, от махинаций которого так часто страдал Иван. Не Гриценко ли довел его до преждевременной смерти? Говорят же, что болезнь эта, как предполагают некоторые ученые, начинается на нервной почве.

Она отбросила чью-то руку, ласково гладившую ее по бедру. Повернулась — и увидела красную улыбающуюся рожу Павлюка.

Павлюк чуть ли не через день пришел свататься к Ганне.

Сложив руки на груди, она с тоской смотрела на прораба. Боясь скандала, пересудов, она сдержалась, не выгнала его. Но осуждающе сказала:

— Да ведь только еще начался траур. Нехорошо, нехорошо…

— Ах, все это предрассудки! — махнул он рукой. — Живем не в девятнадцатом веке!

Павлюк рисовал Ганне радужные картины. Переделает чуть ли не в дворец казавшийся ему таким ветхим ее домишко, снесет к чертям собачьим все эти сараи, кладовые и другие постройки, сколоченные неумелой рукой Стефурака. Взамен разобьет цветочные клумбы, поставит посреди ажурную беседку, где с нею, Ганной, вечерами будет чай пить с вареньем. Построит гараж на каменном фундаменте: пока там временно постоят «Жигули», потом очередь и на «Волгу» подойдет.

Она согласно кивала головой: он и снесет, и построит, и переделает. Она знала: Павлюк все может! Человек он сильный, властный, крутой, а главное — смелый в своих делах. Он умел так рассчитать постройку школы, или гаража, или какой-нибудь там мастерской как прораб местной стройконторы, что на «остаточки» еще возводил «левым путем» хороший домик, покрывал черепицей или цинком одну или две крыши, отгораживал несколько дворов, асфальтировал, опять же «остаточками», дворы или подъездные пути к ним.

Распалясь, Павлюк все фантазировал и фантазировал, сулил Ганне чуть ли не райскую жизнь в ее будущем сказочном дворце.

Она с испугом смотрела на него.

А он говорил и о саде, и о мебели — все должно быть другим в этом доме после Стефурака. Она, Ганна, должна начать новую жизнь, забыть старую. И забор у нее должен быть не из сетки, — эта мода уже выходит! — а каменный, в сажень высотой, плотно обсаженный с внутренней стороны елью, чтобы никто и носа не смог бы сунуть к ним во двор, чтобы никакие шумы не долетали до них с проспекта.

— Участок у тебя золотой! — говорил с восхищением Павлюк.

Да, думала она, участок у нее хороший. Он находился близко от центра и в то же время стоял в стороне от бурно строящегося проспекта с новыми, городского типа, домами и магазинами. А совсем ведь недавно еще это была обычная окраина маленького провинциального городка. На этой окраине находилась и церковь, и раскинувшееся вокруг нее кладбище, а вот теперь и они оказались в центре, и районная власть не знала, что с ними делать.

— Смешно в наш век научно-технической революции держать всякую там птицу и скотину! Пусть об этом болит голова у председателей колхозов! Читаешь газеты?.. На всех парах мчимся вперед и только вперед, к коммунизму! — говорил Павлюк. — А ты еще держишь порося и кроликов! С ко-ро-ва-ми все давно порасставались!

«Да, это правда, — думала она, — с коровами давно все порасставались. И с курами, и с гусями тоже. По-разрушили хлева и курятники и на их месте понастроили гаражи. Только на нашей небольшой улочке в двадцать домов появилось семь машин. И все новенькие «Жигули» и «Москвичи». Как разномастные коровы — и желтые, и серые, и коричневые…»

— Ну как? — донесся до нее голос Павлюка.

— О чем вы?

— Как о чем?.. Ты что, не слушала?

— Нет, Павлюк, не собираюсь я замуж… Поживу вдовой… — Негодующе посмотрела на него. — У самого ведь законная жена!

— Да с нею все в порядке! — радостно заговорил он. — Детей-то у нас ведь нет на почве жениного ожирения. Вес у нее знаешь какой? Сто тридцать семь килограммчиков! Все имущество останется ей, и отступные обещал…

— Нет, Павлюк, не собираюсь я замуж, — сказала Ганна. — У меня траур по Ивану Стефураку.

Все, что Ганна делала в первое время, оставшись одна, она делала в каком-то угаре, порой не отдавая себе отчета, плохо соображая. Завтракала и обедала где и как придется. Часто отлучалась из дому и пропадала то на берегу реки, то в ближних лесах, то забираясь в горы.

А вечерами перебирала вещи в шкафу или сидела над раскрытым сундуком. Подолгу разглядывала вышитые руками матери полотенца и наволочки. Не раз примеряла свое гуцульское платье, в котором лет десять назад ездила в Киев выступать с самодеятельностью местной керамической фабрики, на которой тогда работала. Могла подолгу просидеть не шелохнувшись над большой фотографией в рамке, где была снята вместе со всей группой после заключительного концерта. Все так были красивы на ней, в особенности женщины в национальных костюмах! Но и мужчины не уступали им в своих гуцульских шляпах с перьями, в вышитых кожушках, с топориками в руках… Пыталась вспомнить участников хора и танцевального ансамбля: имя, фамилию, прозвище, свое отношение к каждому из них. (Потом уже догадалась и платье водворить в шкаф, и фотографию в рамке повесить над кушеткой, сняв с гвоздя календарь.) Немало слез она пролила, когда достала с самого низа сундука тяжелые и толстые альбомы с фотографиями родных и знакомых, не в силах рассмотреть их даже за несколько вечеров. Решила: «Потом как-нибудь…» — и сложила альбомы на подоконнике. Но фотографию сыночка вытащила и положила отдельно. Это была выцветшая любительская карточка; снимал студент из туристской группы, повредивший себе ногу и пролежавший у них несколько дней. Снят Сереженька в саду на горке яблок-падалиц: улыбающийся, счастливый, в панамке, в одних трусиках. Ему и трех годочков не было, когда умер от скарлатины. «Сейчас бы он был большой, ходил в школу. Вдвоем нам жилось бы веселее. А то одна, как былинка в чистом поле. Ни мужа, ни сына!» — запричитала она.

Оставив сундук раскрытым, а вещи — разбросанными по всей комнате, она принималась перебирать посуду, все лишнее унося в коридор, чтобы потом совсем выкинуть или же отнести в кладовку, которая у нее была устроена под лестницей, ведущей в мансарду.

Но, при всех этих отвлечениях и попытках занять себя чем-нибудь, общение с Павлюком не прошло для нее бесследно.

После третьего или четвертого его прихода она подумала: «Да, ни к чему мне теперь, одинокой женщине, ни огород, ни боров, ни кролики. Проживу и так». Она уже в какой-то мере свыклась со своей вдовьей судьбой.

По хорошей цене и с большой охотой у нее взяли откормленного борова в кооперативе: впереди была зима, мясо всем нужно. Весил боров что-то около ста сорока килограммов. Потянул бы он, конечно, и больше, если бы Ганна в последнее время не кормила его от случая к случаю. Поголодали у нее и кролики. За борова по двадцать копеек за килограмм живого веса сверх тарифа ей надбавил присутствующий при этом мясник, он же заведующий кооперативным магазином Микола Андрусяк. Помогая приемщику подсчитать причитающуюся Ганне сумму, он при этом очень выразительно посмотрел Ганне в глаза.

Но Ганна, сжав губы, ответила ему испепеляющим взглядом, — она очень хорошо знала этого Андрусяка! — сгребла деньги с прилавка и ушла, хлопнув дверью.

Отвязалась Ганна и от кроликов. Их было что-то около сорока штук. Она всегда путалась, пересчитывая этих прожорливых зверюшек. Отдала их за бесценок вместе с тремя добротными клетками.

Иван очень любил крольчатину, говорил, что она лучше курятины. Но Ганна не ела, брезговала.

Соседки спрашивали:

— Ганна, ты с ума сошла, все разоряешь, как жить будешь?

— Вернусь на фабрику, буду работать, — отвечала она.

— Трудно будет на одной твоей зарплате, — говорила Ольга Васильевна.

— И по вечерам что-нибудь буду делать.

Все радовались: портниха она была неплохая.

— Ой, милая, возьмись-ка ты лучше за шитье! — советовала Ольга Васильевна.

— Если, конечно, не вернусь в самодеятельность, на фабрике все равно не дадут покоя! — уклончиво отвечала она, твердо еще не решив этого вопроса для себя.

А Павлюк продолжал навещать Ганну. Он не терял надежды.

И каждый раз она отсылала Павлюка к его собственной жене.

Уходя, он спрашивал:

— Значит, ты всерьез?

— Всерьез.

— Не верю!

И снова приходил, фантазировал, предлагал, обещал, клялся.

— Нет! — говорила она.

Он не обижался и не возмущался. Он смеялся! Он не мог поверить, что она отказывается всерьез. Думал, что она ломается. А Ганна отказывалась всерьез. «Дуре подвалило счастье, а она не понимает! Где ты еще найдешь второго Павлюка?» — хотелось ему кричать, когда он уходил от нее.

Когда он пришел еще раз, Ганна не открыла ему дверь. С не присущей ей твердостью она сказала: «Нет!»

Судьба у Ганны складывалась, как и у многих других вдовушек. Оставшись одна, она сразу обрела свободу и независимость. Она теперь могла встать, когда захочет, есть, что захочет, пойти, куда захочет. Никаких согласований и запретов!

Имея много свободного времени, она как-то непроизвольно стала следить за собой, разборчивее одеваться, а потому хорошела с каждым днем.

К тому же Ганна перестала вести двойственную жизнь полукрестьянки-полугорожанки, когда разделалась со всем своим хозяйством. Она быстро приобретала все навыки городской женщины. В ней эти перемены были разительны. Секрета тут не было. Горожанкой она всегда была, хоть и жила в небольшом городке, затерянном среди карпатских гор, далеко от столиц. Полукрестьянкой-полугорожанкой она стала из-за Ивана. Часто он объявлял войну какому-нибудь хапуге или бюрократу, начинал вести с ним тяжбу, уходил с работы. Вот тогда-то большим подспорьем в семье становились и огород, и кролики, и сад, и поросенок. Уже через три года после замужества она закрылась в четырех стенах, ушла из самодеятельности, где часто пропадала вечерами (Иван к тому же стал сильно ревновать), перестала общаться с подружками из хора и вообще посещать Дом культуры керамической фабрики.

Не угадал Иван Стефурак судьбы своей жены. Думал, что она будет век вековать в тоскливом одиночестве и в нужде. Она же всячески отбивалась от женихов. Иногда даже взрывалась, дерзко спрашивала: «Вам нужна кухарка?.. Прислуга?..» Храбрые сами приходили, трусливые посылали сватов.

Ганна никак в первое время не могла понять, почему она нравится мужчинам. «Красавица, что ли, я какая?» — думала она, внимательно разглядывая себя в зеркале, и недоуменно пожимала плечами. Никогда прежде она об этом не задумывалась.

Нет, красавицей она не была, но и дурнушкой ее не считали. Была симпатична в свои тридцать пять лет, скромна, мягка в обращении, женственна.

На молодых и красивых как раз нынче мало кто обращал внимание. Прошла мода на восемнадцатилетних, которых еще недавно расхватывали в жены и люди намного старше возрастом. Не потому ли городок был полон расфуфыренными девушками?.. Разумеется, это еще происходило оттого, что и молодые парни поздно стали жениться, не желая обременять себя семейными заботами. Но люди пожилые, вдовцы и холостяки, надумавшие жениться, теперь главным образом охотились за невестами в возрасте тридцати пяти — сорока лет. И разведенные, и собирающиеся по той или иной причине уйти из семьи, чтобы вскоре обзавестись новой, тоже искали невест в этом же возрасте.

Охотнее еще брали жен с пяти-, шестиклассным образованием, неработающих. К сожалению, таких становилось все меньше: многие заканчивали десять классов, а потом рвались в институты, в университеты, уезжали.

Может быть, в больших городах все осталось по-старому, а в провинции многое изменилось за последние годы. И в вопросах брака тоже. Тут, конечно, прежде всего действовали экономические факторы: люди стали лучше жить, больше зарабатывать. Снова в почете оказалась жена-хозяйка, жена-мать.

Ганна по всем статьям отвечала новым требованиям, новой моде. Среди ее женихов было много вдовцов.

Раньше она думала, что на свете одни вдовушки, вдовцы — редкость. Но, оказывается, что и вдовцов хватает. Жен ведь хоронят без речей, музыки и некрологов, а потому об их смерти мало кто слышит и знает.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Сватались к Ганне и «женатики». И среди них Сергей Петрович Деленчук, преподаватель местного сельхозтехникума. Это был немолодой и к тому же с виду несчастный человек. И лицо у него было какое-то помятое, не в меру обросшее, и выгоревший на солнце коричневый костюм сидел мешком, точно он всегда спит в нем.

Ганна с некоторых пор перестала приглашать женихов в дом. Чаще всего она с ними разговаривала на остекленной веранде, на виду у всех соседей. С Деленчуком же беседовала во дворе, прохаживаясь с ним взад и вперед по цементной дорожке.

— Вы, Ганна Степановна, должны меня спасти, — после долгих извинений и представления, длинного разговора об общих знакомых вдруг трагическим голосом произнес Деленчук и сделал каменное лицо.

— От чего же?.. Или от кого же?.. — участливо спросила Ганна.

— От жены, жены моей!.. Тиранит, хоть лезь в петлю!..

— А-а-а… Вы хотите у меня найти убежище? — Ей вдруг стало смешно. — А законная ваша жена возьмет и убьет меня.

Ее слова потом чуть ли не оказались пророческими.

— Нет, нет! — энергично запротестовал Деленчук. — Она оставит меня в покое, как только я оставлю ей квартиру. Живем мы не в собственном доме, в коммунальном.

— Не гожусь я в спасительницы, — с грустью глядя на Деленчука, ответила Ганна. — Да и замуж снова не собираюсь.

У Сергея Петровича был такой убитый вид, что она его пожалела: несчастный человек!

Он ушел, низко раскланиваясь, оборачивался и снова низко раскланивался…

Однажды, когда Ганна увидела у ворот какого-то очередного жениха, внимательно сличавшего адрес ее дома с записью на бумажке, она в страхе вбежала на веранду, накинула на голову платок, схватила пальто и, одеваясь на ходу, через соседский двор выскочила на улицу.

Дело шло к вечеру, она походила по отделам вновь открытого большого универмага, равнодушно рассматривая и готовое платье, и посуду, и мебель. И вдруг ее осенило: «Пойду к Николаю Ивановичу!»

Когда Ганна пришла в Дом культуры керамической фабрики, то еще внизу, в раздевалке, до нее донеслось глухое нестройное пение хора.

«Разучивают что-то новое», — подумала она и стала подниматься по скрипучей деревянной лестнице на второй этаж. Но тут же, правда, подосадовала: «Надо бы помнить, что по понедельникам у Николая Ивановича репетиция, а вот забыла!»

Ганна некоторое время походила по коридору, рассматривая фотовыставку, потом всякие диаграммы, посидела на скамеечке, сама не зная, чего дожидаясь. Тут, к ее счастью, из зала на цыпочках, осторожно прикрыв дверь, вышла Любка-ветеран, как все ее звали в самодеятельности. С этой Любки-песенницы все и началось здесь: все стали петь и плясать, хоровая группа всегда брала первые призы по району. Теперь-то, правда, Любка не пела, охрипла сильно, но что-то еще поделывала в самодеятельности по хозяйственной части.

Хотя Любка была лет на пятнадцать — двадцать старше Ганны и других хористок, но для всех она всегда оставалась Любкой, и Любой ее никто не звал. Это старило бы ее. А она любила молодиться, это все знали и поощряли ее.

Они обнялись, расцеловались. Как же! Лет десять назад вместе пели в хоре, вместе ездили в Киев. Это уже было какое-то «киевское братство»: такую поездку забыть невозможно. Это уже на всю жизнь!

Любка своим охрипшим, но все же певучим голосом, расплывшись в широкой улыбке, сказала:

— Знала, знала, что рано или поздно вернешься в хор. Кто раз отведал этой отравы, тот уже навсегда ходит отравленный… даже не знаю чем! — и раскатисто рассмеялась. — Как я! И не надо ходить, никто не просит, а хожу!

— Да, думаю вернуться, — печально сказала Ганна. — Времени свободного теперь у меня будет много.

— Слышала, Ганюся, потеряла ты своего Ивана, — в тон Ганне сказала Любка.

— Вот и хожу как потерянная, — опустила глаза Ганна.

— Ничего, — бодро ответила ей Любка, — в хоре найдешь много друзей!

— Но только хочу проситься не в основной, а в тот, новый, который, слышала, набирает Николай Иванович.

— В старушечий?

— Да… У них и репертуар больше подойдет для меня. Мне теперь что-нибудь скорбное, протяжное, стародавнее. Свое задорное и молодое я уже отпела и отплясала. И возраст не тот, не смогу часто разъезжать по району.

— Трудно со вторым этим хором, — посокрушалась Любка. — Сегодня, смотришь, твоя бабка соловьем заливается на репетиции, а назавтра — у нее печень, радикулит, еще какая-нибудь хвороба одолеет. Вот и поработай с таким составом!.. Николай Иванович думает хор сделать смешанным, чтобы там пели и старики, народ этот к тому же более свободный от дел… Вот, кстати, идет и староста этого хора, Федор!

В конце коридора показались двое мужчин, о чем-то беседуя. Вот они остановились…

— Который он? — спросила Ганна.

— Стоит справа.

— Фабричный?

— Нет. Резьбарь. Сидит дома и режет свои штучки-дрючки. Все мы думали, что после смерти жены бросит хор, а он только ушел из первого во второй состав, в твой, старушечий… Слышала, в прошлом году свалился автобус у Хомутова, в гололедицу?.. Погибло семеро… Вот среди них была и его жена. Осталось трое детей…

Распрощавшись с собеседником, Федор хотел было пройти в зал, но Любка поманила его пальцем. Какой-то матросской, покачивающейся походкой Федор подошел к женщинам, поздоровался.

Тут-то Любка и обрушила на бедного Федора все, что знала о Ганне, горячо рекомендуя ее в состав хора. Раскрасневшаяся от стыда Ганна пыталась остановить Любку, но куда там! Надо было знать Любку. Доброта ее не имела границ.

— С такой рекомендацией только в первый состав, — строго ответил Любке Федор. — К тому же она там пела! Дождитесь Николая Ивановича, — сказал он, обращаясь уже к Ганне.

— Да только начали репетицию! Теперь это затянется до десяти! — взмолилась Любка, взяв Федора под руку.

Он спросил у Ганны:

— А что вас снова привело в хор?

— Обстоятельства, — ответила Ганна и прямо посмотрела ему в глаза.

Он их отвел. Достал из внутреннего кармана надвое сложенную тетрадку, карандаш. Записал ее имя, фамилию, адрес, сказал, что переговорит с Николаем Ивановичем, просит зайти недели через две-три, потому что хор уезжает на гастроли по селам района.

— Зайду, — обещала Ганна.

Староста Федор ушел в зал, а Любка, теперь схватив за руку Ганну, сказала:

— Мужик он у нас хороший. Только смирный. Наши девочки никак не могут его растормошить.

— Уши у него только большие, — прыснула Ганна.

— И дети у него такие. Ушастые и лобастые!

— И еще чего-то его качает из стороны в сторону. Пьющий он?

— Да нет! Это от морской жизни. Ведь наш Федор действительную прослужил на флоте, потом еще три-четыре года сверхсрочно. Похлебал борщей на Черном море!..

На этом они распрощались и разошлись.

Сватались к Ганне и старые холостяки. Был среди них и мясник из кооперативного магазина Микола Андрусяк — тот, что совсем недавно так великодушно сделал ей надбавку в цене при покупке борова.

В свои пятьдесят лет он выглядел еще молодо, хотя успел нажить солидное брюхо при высоком росте. Физиономия же у него была наглая, бандитская.

Про себя Ганна давно называла мясника «бандеровцем». Для нее это было самое ругательное слово. Все бандеровцы ей казались вот такими. Когда Андрусяк разрубал баранью тушу, то ей чудилось, что он разрубает на части невинного человека. В их городке было много зверски убитых в годы войны.

Она редко, может быть раз в год, заходила в кооперативный магазин Андрусяка, предпочитая ему более дальний государственный, с молодым услужливым продавцом, который всегда у нее вежливо спрашивал: «Вам, пани, для какого блюда мясо?»

Андрусяк встречал покупателей или с ухмылкой, или же ненавидящими глазами; ни у кого ничего не спрашивал, кому что хотел, то и отвешивал. Если кто даже глухо начинал выражать недовольство, то он швырял мясо на прилавок и делал такое зверское лицо, что у покупателя пропадала всякая охота вступать с ним в дальнейшие пререкания.

У Андрусяка к тому же на наглой роже было написано: «Я — жулик, со мной лучше не связываться». И правда, никто его не арестовывал, никто не судил. Ганна давно наблюдала за ним, не специально, конечно, а так, интереса ради. О своих «открытиях» она обычно вечером рассказывала Ивану Стефураку. Он молча выслушивал ее, махал рукой: «Ничего с ним не сделаешь. Мясо всем нужно».

Ганна очень хорошо изучила жизнь мясника. Если бы он только знал об этом!..

Этот Микола Андрусяк, перед тем как утром идти на работу, обычно заходил в многолюдную и шумную столовую завтракать (холостяк, какой с него спрос!). Он выпивал свой традиционный стакан водки, основательно закусывал, съедая две-три порции горячего, и лишь после этого неторопливым шагом направлялся в сторону магазина, где его уже дожидался автофургон со свежим мясом и мясопродуктами. К двенадцати часам магазин у него был пуст, все продано. Андрусяк прикрывал дверь и шел по соседним продуктовым и промтоварным магазинам лясы точить, тискать продавщиц. Новенькие, из вчерашних школьниц, обычно с визгом вылетали на улицу… Натешившись, Андрусяк возвращался к себе, брал из-под прилавка круг колбасы — горлышко водочной бутылки у него уже выглядывало из брючного кармана — и неспешно плелся к реке, высматривая среди редких прохожих в этот полуденный мертвый час собеседника и собутыльника.

Вечерами его часто можно было встретить в «Карпатах». Шумно пил и гулял Андрусяк!.. Обычно он и расплачивался за всю компанию. У него была психология современного вора: все делать открыто, ни от кого не таиться.

К Ганне мясник пришел под видом покупателя дома: мол, слышал, что она собирается переезжать к сестре в город Калуш. Потом уж заговорил о женитьбе.

— Представьте себе, вы уже опоздали! — с удовольствием и даже со злорадством ответила ему Ганна. — На той неделе у меня свадьба.

— Как жаль, как жаль… А может, я лучше?.. — Он хулигански подмигнул ей. — Каждый день жрала бы вырезки!..

Она указала ему на порог и со звоном захлопнула за ним дверь.

Как-то к Ганне пришел свататься и настоящий бандеровец из тех, кто после войны был приговорен к двадцати годам за преступление во время немецкой оккупации. Отсидев свой срок, он недавно вернулся в городок.

Это был Никифор Баланюк из заречной части; на левом берегу, на «монастырской стороне», его мало кто и знал. Хаты, конечно, у него не было, строиться ему было лень, вот он и искал себе жену с хорошим домом и участком. Кто-то дал ему адрес Ганны.

Он долго рассказывал Ганне про свое житье-бытье, а когда стал вспоминать военные годы, Ганна вскочила, выбежала на веранду, потом во двор, закричала с такой душераздирающей силой, что к ее дому сбежалась вся улица.

Но Баланюка и след простыл.

Больше всех из соседей перепугалась Ольга Васильевна. Она только что пришла с работы, не успела еще и раздеться, как услышала голос Ганны. Вот точно такой же истошный крик раздался как-то при немцах. Ночью в доме номер тринадцать бандеровцы повесили хозяина в саду. Утром первой увидела повешенного Ксения Попадюк, живущая через дорогу. Вот она и кричала… Успокоить ее стоило больших трудов. Потом она совсем уехала из города, продав за бесценок свой дом.

Через какое-то время у Ганны снова во дворе появился Сергей Петрович Деленчук, преподаватель местного сельхозтехникума.

День был воскресный, прошел первый обильный снег. Зима вступала в свои права.

Ганна расчистила лопатой дорожку, ведущую от ворот к веранде, сильно устала и только собралась чаевничать, когда к ней постучались.

Она вышла на веранду и увидела на пороге Деленчука. С первого взгляда, правда, и не узнала его. Это было и немудрено. Вместо несчастного с виду, какого-то пришибленного жизнью немолодого человека перед нею стоял празднично одетый… жених! И распахнутое пальто на нем сидело отлично (это она сразу определила как самодеятельная, но все же портниха!), и костюм был новый, и вместо неопределенного цвета свитера на нем была сиреневая сорочка с галстуком. Ко всему Деленчук был чисто выбрит.

Она открыла дверь. Он галантно поздоровался, держа в одной руке велюровую шляпу, в другой — большую коробку конфет. Войдя же на веранду, Деленчук коробку сунул Ганне в руки со словами:

— Львовские! Экс-порт-ные! — и заговорщически ей подмигнул.

Это произошло так неожиданно, что, поблагодарив Деленчука, она от растерянности пригласила его в комнату. Ну не торчать же им было на холодной веранде. Он разделся и пошел за Ганной.

Она разлила чай, придвинула к нему вазочку с вареньем.

Видя, что она не решается открыть коробку, он это сделал сам. Она взяла одну конфету, откусила, с преувеличенным восхищением отозвалась о качестве львовских конфет, потом сказала:

— У вас, кажется, что-то случилось приятное в жизни, Сергей Петрович?

— Да, это так, — вдруг трагическим голосом произнес он и сделал каменное лицо.

— Что же это может быть?

— Я решил еще раз попытать счастья. Бог троицу любит! А вдруг вы передумали и жалеете об отказе?.. Еще раз предлагаю вам руку и сердце! — Он неуклюже приподнялся, чуть не уронив стул, поклонился Ганне, а подняв голову и мельком взглянув в окно, смертельно побледнел.

— Что с вами, Сергей Петрович?

— Она, — еле слышно произнес Деленчук.

Они сидели напротив друг друга. Ганна обернулась и увидела женщину, закрывшую калитку.

— Кто это? — Ганна настороженно посмотрела на Сергея Петровича.

— Жена… Лида… Вот-вот нас должны развести… — жалобно лепетал он.

Ганна вскочила и выбежала в коридор. Он — за ней.

— Закройте дверь на ключ! — закричал Деленчук.

Не зная, как поступить иначе, она закрыла дверь на ключ, вбежала в комнату, схватила со стола коробку с конфетами, сунула под подушку и, вернувшись в коридор, стала рядом с дрожащим Деленчуком у стены.

Так ей было страшно, так гулко стучало у нее сердце!

В дверь постучали. Еще раз. Дернули за дверь.

— Ой, как страшно, — прошептала Ганна. — Может, открыть?

— Ни в коем случае! Постучится и уйдет.

Снова дернули за дверь, но теперь нетерпеливей и сильнее. Раздалась грязная ругань в адрес Ганны.

Ганне казалось, что она сейчас умрет от страха. Вот так же в войну, когда наступали немцы и весь городок грохотал от выстрелов, она стояла у этой стены, прижавшись к матери. Матери казалось, что если пуля или осколок от снаряда попадут в их дом, то их защитит вот эта внутренняя стена.

В дверь продолжали стучать. Звенели уже стекла в окнах веранды.

— А черт с ней! — вдруг решился Сергей Петрович. — Открывайте!

Но когда она сделала первый робкий и необдуманный шаг, он схватил ее за руку, притянул к себе:

— Не надо, я боюсь за вас!

Стук вдруг прекратился. По цементной дорожке раздались удаляющиеся шаги.

В доме окна выходили на все четыре стороны, можно было наблюдать, куда направилась Лида Деленчук.

Вот она обогнула дом и припала к сетчатому забору. По левую сторону от дома Ганны на большом соседском участке стоял двухэтажный особняк. Когда-то он принадлежал местному мануфактуристу, который бежал отсюда с немцами и попал потом в Канаду. Верхний этаж занимала Ольга Васильевна с семьей дочери, нижний — две учительских семьи.

Лида Деленчук окликнула мальчишек, игравших в первые снежки, спросила, не видели ли они Ганну Степановну. Те ответили, что недавно она шла за водой, потом чистила дорожку. Один из мальчишек поднялся к Ольге Васильевне, у которой часто пропадала Ганна, надеясь найти ее там. Но его предположения не оправдались, вышла сама Ольга Васильевна, посоветовала Лиде сильнее постучаться к Ганне, может быть, после обеда она прилегла отдохнуть… В разговор вмешались мать одной из учительниц и дочь другой…

Пока Лида Деленчук мирно переговаривалась с соседками, Ганна совершила большую оплошность, послушавшись совета Сергея Петровича. Она, схватив его пальто и шляпу, перебежала с ним в мансарду: ход туда был отдельный, со двора.

Им на какое-то время показалось, что они нашли здесь безопасное место. Но они плохо знали Лиду Деленчук, даже он. Вернувшись назад, Лида с такой силой дернула к себе дверь, что чуть не посыпались все верандные стекла.

С соседского двора к ней сбежались все мальчишки. Уже в их окружении она обошла дом, подолгу всматриваясь из-под ладони в окна. Ее примеру тотчас последовали мальчишки.

Нет, никого они не увидели в комнатах.

— Они, гады, спрятались в подпол! — вдруг осенило Лиду Деленчук, и она заметалась вокруг дома.

Схватив лежащую у стены палку, она выбила в форточке углового окна стекло. Осколки со звоном посыпались на камни. Она просунула руку в форточку, открыла верхнюю задвижку в раме. Потом, придвинув скамейку, забралась на нее, просунула руку до самого плеча, открыла нижнюю задвижку и, распахнув окно, проворно пролезла в комнату.

В это время во двор, вытирая руки о фартук, вбежала Ольга Васильевна.

— Что здесь происходит, что здесь происходит? — стала она тормошить ребят, прильнувших к окнам.

— Да мужа своего ищет, — неохотно отозвался Ромка, сын математички.

Ольга Васильевна тоже прильнула к окну, потом подбежала к другому.

А Лида Деленчук обошла первую комнату, вторую, заглянула в шкаф и под кровать, вышла в коридор, открыла подпол и, свесившись, заглянула туда. Нет, нигде не было ни Ганны, ни Сергея Петровича.

Она тем же путем, через окно, вылезла во двор. Тут-то Ольга Васильевна набросилась на Лиду Деленчук, стала ее стыдить. Но та не обратила на нее никакого внимания. С минуту она стояла задумавшись, затравленным взглядом озираясь по сторонам.

— Они прячутся вон где! — вдруг заорала она, указывая рукой на широкое, во всю стену окно мансарды. И тут же с разлету кинулась барабанить кулаками в дверь, ведущую наверх.

Сверху затаив дыхание за нею наблюдали смертельно испуганные Ганна и Сергей Петрович.

— Догадалась, мерзавка, — наконец проговорил Сергей Петрович. Он был в отчаянии. — Это я, я во всем виноват! Как же я не заметил, что она идет следом за мной?

— Надо выходить, делать нечего, — ответила ему Ганна.

— Ганна Степановна, — взмолился Деленчук. — Ни в коем случае! — Он молитвенно сложил руки, готовый пасть на колени.

Она удержала его от этого, хотя и сказала:

— Но она не уйдет, ей нужен скандал. И она его уже устроила!

Лида Деленчук продолжала исступленно барабанить в дверь.

Во дворе кроме мальчишек были уже и какие-то незнакомые люди, наверное прохожие, Ганна видела их впервые. Правда, Ольга Васильевна пыталась всех выпроводить, но и мальчишки, и взрослые уходили только до калитки, а дальше — ни шагу. Всем было интересно, чем закончится эта история: выйдут или не выйдут?

Отбив руки, перестав вдруг барабанить в дверь, Лида Деленчук отбежала на середину двора, чтобы ее видели сверху, и, грозя поднятыми над головой кулаками, стала кричать:

— Не выйдете — дом подожгу! Подожгу, подожгу! — Она казалась обезумевшей, даже приплясывала.

Ольга Васильевна решила спасти Ганну, кинулась к Лиде Деленчук, чтобы выгнать ее со двора. Но та отбежала к сараю, выхватила охапку сена, заготовленного покойным Стефураком для кроликов, бросила сено к двери мансарды, трясущимися руками стала шарить по карманам спички.

Ольга Васильевна отшвырнула ногой сено, саму Лиду, схватив ее за руку, отбросила далеко от двери.

Но тут, к изумлению всех, дверь раскрылась, и на пороге появился сам Сергей Петрович Деленчук в новом распахнутом пальто. Лицо у него дергалось от волнения. Прижав велюровую шляпу к груди, он жалобным голосом обратился к жене:

— Ну что ты скандалишь?.. Все равно ведь уйду… Хоть на каторгу, но уйду!..

— Не уйдешь, не уйдешь! Убью! — крикнула Лида и стала искать камень или что-нибудь другое. Вспомнив про палку, которой разбила стекло в форточке, она забежала за дом и вернулась с палкой в руке.

— Я в милицию заявлю! — сердито крикнул Сергей Петрович и топнул ногой. Лицо у него стало каменное.

— Ах, в милицию! — Она размахнулась палкой. Он успел отбежать в сторону, прикрыть голову шляпой. Удар пришелся ему по плечу.

Под хохот мальчишек Сергей Петрович бросился к воротам, юркнул в калитку.

Лида Деленчук побежала за ним, у ворот обернулась, увидела Ганну, что-то энергично объясняющую Ольге Васильевне, и пригрозила ей палкой, которую не выпускала из руки:

— А с тобой, гадина, у меня будет особый разговор!

В ответ погрозила кулаком Ольга Васильевна.

— Угрожает!.. От этой дряни всего можно ждать, — расстроенная, проговорила Ганна.

Вечером, управившись по дому, Ольга Васильевна снова пришла к Ганне. О дневной малоприятной истории вспомнили мельком.

— В другой раз буду поумнее, — подытожила разговор Ганна.

Посидели, поговорили о том, о сем. Порадовались первому снегу. Скоро и Новый год!

Ольга Васильевна среди соседок была самой близкой подругой Ганны, хотя и была старше лет на двенадцать. Опытная медсестра, она давно работала в женском отделении местной больницы. В трудную минуту она могла заменить и акушерку. И часто заменяла. Положение у нее в больнице было привилегированное, ее боготворил главный врач, и она в нем души не чаяла.

Среди самого пустячного разговора, когда перескакивают с пятого на десятое, Ольга Васильевна вдруг спросила:

— А что, если бы тебе попался серьезный жених? — Лицо у нее было загадочное, смотрела она прищурившись, изучающе.

— Хочу жить одна, Ольга Васильевна, — с мольбой в голосе ответила Ганна. — Я уже привыкла к одиночеству. Сама себе хозяйка! — И с удовольствием вытянулась на стуле, хрустнула всеми косточками.

— Дурочка, — сказала Ольга Васильевна. — Это на первых порах хороша свобода. Потом будет скучно одной. Узды захочется.

— Нет, Ольга Васильевна, — с какой-то бесшабашностью проговорила Ганна. — Я еще в Крым хочу! Мне обещали путевку, которая полагалась Ивану. Посмотрю, какое оно, Черное море, и как растут пальмы.

— Сдался тебе этот Крым! — Ольга Васильевна махнула рукой.

— Не скажи, не скажи! Народ не дурак, все туда едут.

— А потом десять лет отплевываются!.. Рассказывают, что там ни пройти, ни проехать. И у моря валяются чуть ли не друг на дружке. От солнца негде скрыться, пообедать — и то часа два надо простоять в очереди. Пропади пропадом такой отдых!

— Ругают, а едут, — не сдавалась Ганна. — К нам, в Карпаты, небось не стремятся. И горы тут, и фрукты навалом, и воздух самый чистый на свете, а едут все же в Крым. А кто к нам? Туристы и школьники! Вот и все твои курортники!

— Не скажи, не скажи… Едут профессора и другие ученые из Москвы и Ленинграда, — разглаживая скатерть по краю, с обидой сказала Ольга Васильевна.

— Ну, твои не в счет!..

У Ольги Васильевны летом обычно отдыхали муж и жена, московские биологи, люди старые и добрые, с которыми она вечерами подолгу просиживала за чаем. Какие только она не заваривала чаи! Из мяты, из зверобоя, из ромашки, из тмина!.. Из незнакомых биологам «материнки» и «деревия»… А то из цветов липы, из ростков вишни. Распивались чаи с мелко наколотыми кусочками сахара — щипчики всегда лежали на столе — на веранде, где повсюду были натыканы в мешочках или в пучочках луговые травы и цветы. Их запах сводил биологов с ума, они готовы были дневать и ночевать на веранде.

— Потом, еще поваляться хочу в постели, — снова с какой-то бесшабашностью, так не присущей ей, проговорила Ганна. — Отоспаться хочу за многие годы!

— На том свете успеется! — хмыкнула Ольга Васильевна.

— И на этом надо успеть!.. Хочу потом вернуться в самодеятельность. Уже ходила, просилась в хор. Не в основной, в котором была когда-то, а в подсобный, старушечий.

— Могла бы петь и в основном. Зря ты тогда послушалась Ивана, бросила это дело. Уж наездилась бы по свету, — сказала Ольга Васильевна.

— Нет! Пойду в старушечий. Этот хор только изредка колесит по району. Буду спивать старые гуцульские песни.

— Песни — это, конечно, хорошо, — задумчиво проговорила Ольга Васильевна.

— Поехать мне надо еще во Львов. Телевизор хочу купить шестидесяти-двух-санти-метровый, — чуть ли не по слогам еле выговорила Ганна. — Денежки теперь у меня есть за борова и кроликов. Пока не истратила — поеду! Жизнь у нас с Иваном, сама знаешь, была не из легких. На телевизор нам отродясь бы не собрать.

— Знаю.

— Пей чай!.. Он и меня приучил жить честно. — Она вдруг вспыхнула, глаза ее ненавидяще засверкали. — Будь моя воля, всех жуликов засадила бы на каторгу. На всю жизнь! Чтобы другим неповадно было воровать и обманывать. На иных и смотреть не могу! — Она перевела дыхание, сделала глоток остывшего чая. — Самой теперь надо наверстывать упущенное, Ольга Васильевна, жизнь проходит, тридцать пять лет — не семнадцать.

— Знаю. И все равно тебе одной ничего не сделать. — Ольга Васильевна, вдруг что-то вспомнив, рассмеялась — тихо так, по-старушечьи.

— Смеешься-то чему?

— Сегодня утром на прием пришла старая гуцулка. Сто один год! Чуть горбится, идет опираясь на топорик. И топорик-то у нее не какой-нибудь там, а бронзовый, инкрустированный. «Зачем тебе бронзовый? — спрашивают ее в очереди. — Взяла бы деревянный, легче было бы идти». — «А вдруг медведь попадется навстречу? Вот и убью!» — говорит. Крепкая еще!.. От села Малый Быстрец до нас, считай, тридцать километров, если ехать автобусом. Она же пришла пешочком, прямиком через лес, две горы еще одолела. Так будет десять — двенадцать километров. И никакой одышки, усталости. Ну и как ты думаешь, зачем она пришла, что ей надо от Гаврилы Ивановича? А вот что: просит сделать ей операцию, замуж собирается.

— Что она, рехнулась?

— Ты послушай дальше!.. Гаврила Иванович — сама знаешь, какой он деликатный, — осторожно спрашивает: «Ну если тебе сто один год, тогда сколько лет жениху?» Отвечает: «Восемьдесят три!» — «Нет, — говорит наш главный, — не буду делать операцию!» Она его просит: «Тогда он не женится на мне, ему баба нужна». — «Ну и бог с ним, не буду делать операцию», — отвечает Гаврила Иванович. «Да сделай, пожалуйста, — просит гуцулка, — ведь у него дом, корова, телевизор что твой шкаф, человек он одинокий, глядишь, скоро помрет, и все это добро мне останется. Женщина я бедная!»

Ганна от смеха чуть не свалилась со стула. До слез смеялась Ольга Васильевна.

— Ну и чем закончилась бабкина история? — спросила Ганна.

— А ничем. Поедет жаловаться в Ивано-Франковск. Бери пример с бабки из Малого Быстреца! — многозначительно подняв палец, проговорила Ольга Васильевна.

— К чему ты это рассказала? — почувствовав подвох, спросила Ганна.

— Есть у меня на примете один хороший человек!.. — сказано было тоже с многозначительностью.

Ганна рассмеялась:

— Хорошие милуются со своими женами, Ольга Васильевна, растят детей. Ко мне же сватаются женишки с брачком. Это все накипь! Настоящие где-то на донышке.

— Подумай, подумай. Может, с ним и поедешь в твой знаменитый Крым!.. — продолжала свою мысль Ольга Васильевна, не обратив внимания на слова Ганны.

— И ради чего, скажи пожалуйста, я снова должна выходить замуж? Лучше Ивана все равно не найду.

— Нехорошо начали говорить о тебе в городе. — Ольга Васильевна отвела глаза, посмотрела поверх шкафа.

— Дожила! — Привстав, Ганна отвесила Ольге Васильевне низкий поклон.

— Мужиков много, говорят, к тебе ходит. Думают черт те что! — с любопытством Ольга Васильевна посмотрела на кафельный стояк, точно видела его впервые. У самой был точно такой, ставил один и тот же мастер, вместе с Ганной ездила за кафелем в Коломыю, заплатила целых восемьдесят семь рублей за комплект, всю месячную зарплату.

— А что мне делать с ними?.. Прогоняю, а ходят.

— Думай, милая, думай. — И Ольга Васильевна стала собираться домой, сославшись на усталость.

И Ганна думала. Она до того была убита словами Ольги Васильевны, что не нашла силы встать, проводить ее до самого порога дома, что делала всегда после вечернего чаепития. По пути обычно договаривали то, о чем не успели сказать при Иване.

«Да, наверное, все это так и есть, все это правда, — свернувшись калачиком в углу кушетки, размышляла Ганна. — Наверное, обо мне давно ходит худая молва. Как это я раньше сама не догадалась?..» Стала припоминать. Вот математичка, позавчера попавшаяся навстречу у рынка, остановила на ней долгий и чересчур внимательный взгляд. Раньше этого за ней Ганна не замечала. Прошла контролер из сберкассы, толстозадая Евгения Близнюк, посмотрела искоса, хмыкнула одной левой половиной лица, точно никогда и не знала такую Ганну Стефурак!.. Почтальонши при ее появлении стали шушукаться и покатываться со смеху, в особенности эта вертихвостка Галя в своем задрипанном ситцевом мини-мини, в кургузом, выше пупа, жакетике из какого-то там перлона или нейлона. «Раздуют и сегодняшнюю дурацкую историю с этим Деленчуком, — с ужасом подумала Ганна. — Наговорят и насочиняют бог знает что! И Лидка Деленчук в первую очередь!» Укутавшись от охватившего ее озноба прабабушкиной шалью в зеленую клетку, с тяжелыми, точно литыми кистями, она решила: «Поеду в Крым. Должны же дать обещанную путевку безутешной вдове Ивана Стефурака!.. Вернусь — пойду на фабрику. А вечера — мои. Буду в старушечьем хоре петь стародавние гуцульские песни про женскую долю, в песнях изолью свое горе… Буду бабам шить на досуге платья, чаевничать с подружками. Книги еще читать! Сколько хороших, наверное, пропустила за последние годы. Ивану некогда было, ну и я не читала…»

Мечтала, думала, витая в облаках.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

А жизнь совсем-совсем по-другому распорядилась мечтами Ганны.

Это случилось дней через десять после Нового года.

Ганну наконец-то вызвали в контору, где еще недавно работал Иван. Сам Гриценко извинился перед ней, сказал своим сочным баритоном, что вот осенью, к его великому сожалению, ей своевременно не смогли достать путевку в Крым, — были исчерпаны фонды! — а вот из новогодних ей выдают путевку первой, как члену семьи бывшего отличного работника конторы, незабвенного Ивана Стефурака… правда, не в обещанный санаторий, а в дом отдыха, но хороший, хороший дом…

— Но это почти что одно и то же, а может, даже лучше, потому что в санатории режим, а в доме отдыха можно ходить на голове, там вы себя будете чувствовать на полной свободе, что, наверное, больше соответствует вашим вдовьим планам…

Это ей сказали уже в профкоме.

Сказал бы мужчина — Ганна влепила бы ему пощечину, невзирая на свою кротость и мирный характер. Но сказала женщина!.. Известно, что женщины ранят друг друга больнее. Тут она спасовала. Краснощекая секретарша профкома приходилась родной сестрицей Павлючихе, жене всесильного Павлюка, — секретарше так хотелось испортить Ганне настроение! Судя по всему, она знала, что старый черт Павлюк сватался к вдове, хотел оставить семью.

Но всего этого не могла знать Ганна.

Она сдержалась и, чтобы не наговорить секретарше дерзостей, даже сказала что-то в благодарность и, сунув путевку в сумочку, вылетела из тесной, заставленной ящиками комнаты профкома.

Но, оказавшись на морозном воздухе, на проспекте, еще не в полных сумерках уже светящемся огнями фонарей, она очень быстро забыла о случившемся, забежала в магазин, купила несколько катушек ниток, пуговиц и в самом прекрасном расположении духа направилась домой.

Проспект в этот вечер показался ей более оживленным, и более освещенным, и вообще каким-то праздничным. И ей вдруг расхотелось домой.

Проходя мимо кинотеатра, у которого уже толпился народ, Ганна подумала: «А почему бы и мне не пойти на шестичасовой сеанс?» Она тут же стала в очередь за билетом…

Возвращалась Ганна домой около восьми часов. Улочка, на которой она жила, хотя и начиналась от ярко освещенного проспекта, но, как всегда, была темно-угрюмой. Правда, она еще несколько подсвечивалась легким покровом осевшего и потускневшего снега.

Только Ганна дошла до развилки, где улочка сужалась почти вдвое, и хотела уже было ступить на шаткий, с подгнившими досками мостик через канаву, как слева к справа от заборов ей навстречу метнулись две женщины.

Первую она сразу узнала по фигуре. Она была единственная такая на всю «монастырскую сторону» — глыба, а не женщина! — колыхающаяся от жира Павлючиха, с борцовской шеей и мощными руками, согнутыми в локтях.

Вторую Ганна сперва не разглядела, но та сама выдала себя, обрушив на нее длинную и отборную матерщину. Однажды Ганна уже слышала во дворе и этот голос, и эти «обороты», еще более постыдные в устах женщины. Не удивительно, что на край света готов был бежать от нее бедный Сергей Петрович Деленчук.

Ганна не успела даже подумать о том, что может сулить ей эта неожиданная встреча у развилки, как получила сильный удар-скуловорот, от которого у нее долгим звоном зазвенело в правом ухе, а из глаз посыпались потоки искр, как из-под точильного круга. Она и сообразить ничего не успела, — что произошло? — как получила такой же сильный удар слева, а потом, с короткими интервалами, снова справа и слева. Теперь у нее звенело в обоих ушах и не слышны были никакие другие звуки, даже ругань Лиды Деленчук. В довершение всего ей дали такого богатырского пинка, что, раскинув руки и выронив сумочку, она пролетела несколько метров.

Когда Ганна плашмя упала на камни, ее стали топтать, норовя ударить побольнее, каблуками, снова матеря последними словами, которые она уже не могла слышать не только потому, что на время оглохла, но еще и потому, что потеряла сознание.

Две озверевшие женщины схватили ее за руки и ноги, раскачали и швырнули в канаву, затянутую тонким льдом.

— Пусть сдохнет как собака! — задыхаясь от одышки, сказала Павлючиха.

Лида Деленчук снова длинно заматерилась.

Ганна пришла в себя, когда стала захлебываться холодной, сводящей скулы водой. Вот тут-то она застонала.

Мимо проходили запоздавшие зрители из кино, жители дальней гористой улицы. Они и вытащили ее из канавы.

Когда прибежавшие к ней домой Ольга Васильевна и соседки-учителки раздели Ганну, бросив в коридор ее разорванную и мокрую одежду, то на теле у нее не оказалось живого места: оно было в ссадинах и синяках. Особенно было обезображено лицо. Ганна не могла ответить ни на один из заданных ей вопросов. Когда же на какое-то время сознание возвращалось к ней, она хваталась за голову, начинала стонать.

Ольга Васильевна сразу же положила ей на голову лед — отколола тут же, у дома, на водосточной трубе, — и побежала на угол вызывать «скорую».

Ганну повезли в больницу.

Сердце у нее оказалось здоровое, ей сделали обезболивающий укол и повели на рентген. Ее снимали стоя, лежа, то отдельно руку, то ребра, то колени.

У нее нашли и сотрясение мозга, — к счастью, в легкой форме, спасла зимняя меховая шапка, — и трещины в трех ребрах, и тяжелые травмы от ушибов и ударов. Одних кровоподтеков насчитали семнадцать, из них четыре — на лице. На лице были еще две рваные раны: на лбу и на правой скуле, чуть ли не под самым глазом.

По протекции Ольги Васильевны Ганну положили не в большую, а в малую палату, где лежало всего семеро больных, и среди них задыхающаяся от астмы старуха откуда-то из-под Верховины — райцентра, который еще недавно называли Жабье.

Началось интенсивное лечение Ганны. Пузырь со льдом круглосуточно лежал у нее на голове. Ее кололи, поили лекарствами, замучили компрессами.

На четвертый день она тихо, еле слышно заговорила.

Она попросила вызвать следователя, привлечь своих обидчиц к ответу.

Ольга Васильевна, которая официально, но, правда, по собственной просьбе, была приставлена к ней как к тяжелобольной, нуждающейся в круглосуточном уходе, отсоветовала ей делать это.

— Ну хорошо, заведут дело на Павлючиху и Лидку, ну будут судить их. Кто же от этого останется в выигрыше: ты или они?.. Конечно, они!.. Эти две дряни приведут свидетелей и докажут, что ты хотела отбить у них мужей. Тебя же втопчут в грязь!.. А что ты сможешь возразить? Скажешь, приходили сами? При собственных женах свататься? Да кто же тебе поверит!..

— Значит, им все простить?

— Не простить, а забыть. Вообрази, что ты свалилась с горы, попала под машину, да мало ли что может случиться с человеком?.. Начисто надо забыть все происшедшее. Да и случай подходящий: сотрясение мозга, отшибло память!

— Забыть навсегда?..

— Другого выхода у тебя нет. Я все эти ночи не спала, все думала.

Ганна попросила поднести ей зеркальце. Увидела накрученные во все стороны бинты, меж которых в щелку проглядывали ее глаза, и прослезилась.

На другой день она спросила у Ольги Васильевны:

— А если будут допытываться, кто и за что меня так разукрасил?

— Скажи, какие-то хулиганы. Тут приходил капитан из милиции, я ему так и сказала…

— Ну, какие у нас в городке могут быть хулиганы? — сквозь слезы в отчаянии проговорила Ганна.

— А ты скажи: нездешние, такие длинногривые. Помнишь, летом приезжала их целая ватага, у всех стали куры пропадать?.. «И сумочку отняли, — скажи, — и путевку в Крым изорвали от злости, когда не нашли денег». Я всем так рассказываю, не знаю, что ты наплела врачам.

— Значит, простить? — Ганна не могла примириться с этим. — Ты разве не видишь по синякам, как они меня топтали ногами?

— Знаю! Вижу! — Ольга Васильевна была тверда.

— Не будет ли это предательством по отношению к Ивану? — И уже задумчивее, почти что про себя: — Иван это дело так бы не оставил…

Но Ольга Васильевна услышала — или догадалась по движению ее губ?

— А ты покойников не трогай. Решай сама за себя, — сказала она.

На двадцатый или какой там еще день — уже начался метельный февраль — Ганна настойчиво стала проситься домой. Ей намного было лучше, к тому же устала от старухи из-под Верховины.

Вот уж не знала Ганна, что это за такая страшная штука — астма.

Днем в палате все пытались развлечь старуху разговорами и рассказами, чтобы, не дай бог, она не уснула, иначе будет тяжело ночью. Старуха была покладистой, она ложилась так, чтобы ей было удобно дышать и слушать: то вся скрючится, то ляжет поперек кровати, — сама была маленькая и сухонькая, помещалась… Но за день больные так намаются с нею, что после обеда их обязательно сморит сон. Подремлет, а то, глядя на соседок, хоть на полчаса заснет и старуха. Но этого ей было достаточно, чтобы потом бодрствовать всю ночь. Ночью-то и начиналось самое страшное!.. Дыхание у старухи становилось тяжелым, она с каким-то воплем и присвистом хватала воздух, металась в припадке по кровати, била руками по одеялу, по падавшим из-за спины подушкам, — спала-то она сидя!

Все просыпались, вскакивали, бегали по палате и коридору, звали врача, сестру.

Приходил дежурный врач, прибегали заспанные сестры, старухе делали внутривенное вливание, потом уколы, давали подушку с кислородом.

Заснуть после этой ночной кутерьмы было уже невозможно. У Ганны начинал болеть затылок, разламывалась голова.

Ее еще несколько дней продержали в больнице, а потом на той же «скорой» доставили домой.

Ганне показалось, словно она вырвалась на волю из тюрьмы. Все ей было мило дома! За нею ухаживала Ольга Васильевна, прибегали и другие соседки, через день ее навещал лечащий врач. Все необходимое Ганна получала, как и в больнице, благо та находилась совсем недалеко. Но дома у нее теперь главным лекарем была Ольга Васильевна. Она выхаживала свою дорогую подружку еще всякими снадобьями из трав и кореньев, которые летом собирала по лесам и полонинам.

Однажды, когда Ольга Васильевна присела к ней на кровать, Ганна обняла ее за плечи, сказала:

— Вот думаю, думаю: что мне делать? И не нахожу себе ответа.

Ольга Васильевна жестко проговорила:

— А я знаю. Надо выйти замуж!

Ганна даже рассвирепела, оттолкнула ее от себя:

— Но я не желаю. Понимаешь? Не же-ла-ю! Не хочу!

— Не хочу, — только хмыкнула соседушка, нисколечко не обидевшись на Ганну. — Мало ли чего и мне не хочется. А вот делаю.

— Не хо-чу!..

— Тогда уезжай в другой город.

— Ну кто меня ждет, кому я там нужна? — уже жалобно, как ребенок, проговорила Ганна.

— Тогда выходи замуж.

— Да что я, каторжная? — возмутилась Ганна.

— Каторжная не каторжная, а выйти придется. Иначе так ославят, что потом сама убежишь на край света. Что — не правду говорю?

Но Ганна не ответила. Она лихорадочно думала: «Надо войти в другую жизнь. Заново научиться жить! Ведь тут все будет другое!.. Двух людей не бывает не только одинаковых, но даже похожих друг на друга. Все — разные! Дышат по-разному, смеются по-разному!..» Страшила чужая неизвестная жизнь, чужие взгляды, чужие привычки. Ведь она все время будет сравнивать того, нового, с Иваном Стефураком…

— Пожалуй, я уеду… Так будет лучше, — после долгой паузы проговорила Ганна. — Продам дом, поселюсь в каком-нибудь другом городке. Тысячи переезжают — и ничего, устраиваются и обживаются.

— Ладно, спи, дурочка! — Ольга Васильевна встала. — Дом продать — еще что вздумала. Ты его строила?.. Я тебе приглядела такого жениха, что будешь с ним жить как за каменной стеной. Горя не будешь знать! Ты только скорее поправляйся, сразу и свадьбу сыграем.

— Кто хоть твой жених-то? — фыркнула Ганна.

— Начальничек. И немалый. Известная в городе фигура!

— Так сразу и свадьба? — разочарованно произнесла Ганна. — А любовь?

— Какая любовь? — Ольга Васильевна состроила уморительную рожицу, наклонившись над ней.

— Ну любовь, самая обыкновенная…

— А-а-а, поняла… Любовь потом и придет! Это и бывает настоящая любовь, когда он и она поживут вместе.

— Ну, это совсем и не так, Ольга Васильевна. — Ганна устало откинулась на подушку, натянула до подбородка одеяло.

— А по-твоему, сперва любовь?

— А как же.

— Ты вот пойди в загс, поговори с заведующей. Я уж наговорилась, она месяц лежала у меня в палате. Десять регистрируют, восемь разводятся. Вот эти как раз вышли «по любви», молодые люди. А раньше выходили «без любви» — и ничего, всю жизнь жили в любви и согласии. Кого выберут в мужья маменька и папенька, так и будет. О разводах люди и понятия не имели. И не было столько безотцовщины.

— Ну, Ольга Васильевна, у тебя совсем старые взгляды на жизнь.

— А я разве говорю, что новые? Старые, милая, старые, отсталые. — И она махнула рукой. — Заговорилась я совсем с тобой. Давай спать. — Ольга Васильевна стала устраиваться на диване, а вскоре и погасила свет.

Но Ганна не спала, не могла уснуть. Перебирала свою жизнь с Иваном Стефураком, вспоминала всяческие истории, случавшиеся с ними. Вспомнила и свою последнюю поездку с Иваном за Верховину, в Бангоф.

Это было в начале июня, месяца за два до того, как он лег на операцию. Придя на автостанцию, они не стали ждать большого автобуса из Ивано-Франковска, который довез бы их до Верховины (дальше пришлось бы ехать на попутных машинах), а решили добираться до места без пересадки, на маленьком, юрком автобусе, который минут через двадцать как раз уходил со станции. Правда, на автобусах этого типа поездка всегда превращалась в пытку. В нем было и тесно, и душно, и трясло сильно.

В надежде, что, может быть, на этот раз все будет иначе и народу как будто бы на станции немного, Иван и Ганна взяли билеты, а вскоре тронулись в путь.

Но на первой же остановке в автобус набилось человек десять новых пассажиров с мешками и чемоданами. Они заняли все свободные места и половину прохода.

А дальше шофер притормаживал не только на остановках, но и на каждом перекрестке, где замечал поднятую руку. Подобранным в пути он, конечно, никаких билетов не выдавал.

И тут пассажиры, едущие с билетами от самой автостанции, начали роптать: и дышать стало нечем, и повернуться негде, а ехать еще ой как далеко.

Но какие-то доброхоты, сидящие сразу же за креслом шофера, тут же стали на его сторону:

— Ехать-то всем надо, все люди-человеки!

Ободренный этой поддержкой, шофер и в дальнейшем останавливал автобус, где и когда ему заблагорассудится. Посадил он еще человек десять.

Вот шофер увидел на дороге знакомого лесника с двумя новыми бочонками, ведер на пять каждый, и его посадил. Бочки пошли на руках поверх голов пассажиров в конец автобуса, их куда-то сунули и сели сверху.

Увидел шофер человека с громадным мешком — все догадались, что это кукурузная мука для кулеша, — и его посадил. Мешок бросили под ноги у самого шоферского сиденья, и на него повалилось человек пять.

И тут в автобусе произошел какой-то перелом в настроении пассажиров, все заулыбались, засмеялись, громко заговорили друг с другом: оказывается, автобус-то резиновый!

Но это веселье почему-то не понравилось шоферу.

— Больше ни одного человека не посажу! — прокричал он сквозь тревожное урчание мотора.

Но пассажиры не обратили на его слова никакого внимания: они продолжали смеяться и рассказывать друг другу всякие дорожные случаи.

В это время, преодолев подъем и обогнув склон холма, автобус вышел на прямую дорогу. Впереди, метрах в ста, на обочине стояли две девочки с завернутыми в мешковину ягнятами в руках и робко махали шоферу.

— Посади, посади девочек! — заорали все, и громче всех Стефурак.

— Куда я их посажу? — привстав с сиденья, заорал и шофер. — Тебе, что ли, на голову? — Он зло посмотрел на Стефурака, сидящего во втором ряду справа от него.

— Посади, посади девочек, место я найду! — в ответ шоферу весело прокричал Стефурак под одобрительные возгласы пассажиров.

Ганна сообразила, что он задумал, и пересела к нему на колени.

Машина остановилась, девочек каким-то чудом, чуть ли не на руках, как и бочонки, перенесли на место Ганны, посадили друг дружке на колени, в придачу дали им еще одного ягненка, а второго взяла к себе Ганна.

В автобусе все покатывались со смеху. Если бы люди не стояли впритык друг к другу, то наверняка бы кто-нибудь повалился под ноги соседу.

Ганна тоже смеялась так, что у нее от смеха сильно закололо в боку, она еле смогла перевести дыхание…

А тут еще через какое-то время на дороге показалась старая горбатенькая гуцулка в кожушке, с переметной сумой на плече, опирающаяся на палку. Погрозила шоферу палкой, требуя остановиться.

Каждое движение шофера было на виду у пассажиров, тесно обступивших его ничем не отгороженное сиденье. Заметив, что он никак не реагировал на угрозы бабки, они не закричали, а прямо-таки взревели:

— Останови, останови машину!

Шофер, крепко выругавшись, резко притормозил. Но войти в автобус было не так-то просто — он был забит до предела.

Тогда древний гуцул, весь заросший волосней, в шляпе с пером, в таком же кожушке, как у бабки, закричал из средних рядов:

— Давай, давай бабку ко мне на колени!

Часть пассажиров вышла из автобуса, бабке помогли сесть, а потом забраться деду на колени. Обняв его за шею, она тут же запела частушки с «перцем»: бабка была «под градусом», возвращалась из гостей.

Когда все снова заняли свои места, автобус двинулся вперед с таким дьявольским урчанием, что, казалось, вот-вот он развалится на части. Но никто этого не замечал. Все смеялись! И громче всех Иван Стефурак, подзадоривая бабку спеть еще и еще…

Никогда Ганна не видела Ивана таким веселым, беспечным, если не сказать бесшабашным…

А вообще-то «чоловик» он был серьезный.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Возвращаясь из кинотеатра, где обычно заканчивалось их воскресное гулянье, — с заходом в тир, где любили пострелять все, от Федора до Игорька, а в особенности Игорек и Леся (у Леси из десяти выстрелов бывало не меньше пяти — семи попаданий, а Игорек довольствовался нажатием на курок и звуком выстрела!), с заходом в переполненное кафе, где Игорек и Володя под присмотром Леси съедали свои традиционные две порции мороженого, в то время как Федор выпивал свое традиционное пиво, — они на этот раз сделали небольшой крюк, прежде чем направиться к мосту, по которому им предстояло с «монастырской стороны» возвращаться к себе, на правый берег.

Федор нашел улочку и дом Ганны Стефурак.

Они вошли во двор.

Федор сказал детям, больше обращаясь к Лесе, конечно:

— Вы тут посидите на скамеечке, а я поищу хозяйку.

— Не задерживайся только! — резко бросила Леся, усаживая братиков рядом с собой. Она сложила руки на груди, вся нахмурилась, приготовившись терпеливо ждать отца. Пора было возвращаться домой и обедать.

Федор постучал в верандную дверь.

— Зайдите, — донеслось до него издалека, точно из подземелья.

Он вошел на веранду, оттуда — в коридор, постучался в комнатную дверь.

На этот раз слабый голосок ответил:

— Зайдите, не бойтесь.

Он открыл дверь. Посреди комнаты стоял обеденный стол, накрытый клеенкой в ярких красных цветах. Он перевел взгляд дальше. По ту сторону стола, у стены, покрытой разноцветным гуцульским ковром, высунув голову из-под одеяла, на кровати лежала женщина с чуть ли не сплошь перебинтованным лицом. В щелочку между бинтами выглядывали лихорадочно блестящие глаза, приоткрыт был кончик приплюснутого носа да ярко-пунцовый рот. Что лежит там женщина, а не мужчина, он догадался по губам да по голубенькому платочку, который лежал у изголовья.

— Ой! — воскликнула Ганна, сразу узнав пришедшего по его торчащим ушам, и прикрыла платочком правую половину лица поверх бинтов. Тут же спрятала оголенную руку под одеяло.

Переступив порог, Федор набычился, огляделся по сторонам: в комнате было сумеречно.

— Мне Ганну Стефурак, — сказал он, не очень-то уверенный, что попал в нужный ему дом.

— Я и есть Ганна Стефурак, — раздалось с кровати.

Тогда он снял шапку, потоптался на месте.

«Эва, право, какой неуклюжий! — подумала Ганна. — А еще поет!»

— Так я из самодеятельности, от Николая Ивановича…

— Знаю, знаю, — перебила его Ганна, — нас знакомила Любка-ветеран. Помните?

Опершись руками о стол, он подался вперед, чтобы лучше ее разглядеть, но Ганна отвернулась к стене, сказала, придерживая платок у щеки:

— Не надо меня так пристально рассматривать.

— Да, узнать вас нелегко. Вы что — серьезно заболели?.. А мы вас ждем, ждем, — не очень-то складно начал Федор. — Николай Иванович позавчера вернулся из поездки по району, просил проведать вас, узнать, куда вы пропали… Не отдумали вернуться в хор? Николай Иванович очень хорошо вас помнит, радуется вашему возвращению…

— Пришла бы, конечно, как обещала. Да вот видите — заболела, — ответила Ганна.

— Что случилось с вами? — Федор сел на краешек стула, грудью навалившись на стол.

— Да вот упала, сильно ушиблась…

— А может, вас кто обидел? — И он этаким бойцовским петушком вздернул голову.

— Нет, ушиблась… — И она совсем повернула голову к стене. От обиды у нее показались слезы на глазах. Никому она не могла сказать правду.

— А у вас холодно! — вдруг поежился Федор. — Что, некому ухаживать? Пришлю бабок из старушечьего хора, хотите?

— Нет, не надо, спасибо, — Ганна улыбнулась краешком губ, незаметно приложила платочек к глазам. — Сейчас придет соседка, Ольга Васильевна, она все делает для меня. Передайте Николаю Ивановичу: вот встану на ноги и тогда зайду к нему. Скажите, Ганна Стефурак не отдумала насчет хора, но пока, вот видите…

— Хорошо, я все передам Николаю Ивановичу. — Федор поднялся, нахлобучил шапку на голову. — На прощание я хочу запалить вам печку. А то Николай Иванович этого мне не простит! Очень уж у вас холодно!

Ганна попыталась возразить, сказать, что не так просто обращаться с газовым стояком, но он успокоил ее:

— У меня точно такой же, только облицован не коричневым, а зеленым кафелем. — Он распахнул полушубок, включил свет, взял с табуретки гаечный ключ, отвернул краник на газовой трубе, оторвал угол тут же рядом лежащей газеты, запалил его, перекинул факелочек в левую руку, а правой отвернул второй краник, у самой печной дверцы, сунул горящую газету в печку — и газ вспыхнул, загудел тут же ровным гулом. Он прихлопнул дверцу.

И тут в комнату вбежал Игорек с криком:

— Ну, тато, ты скоро? — и стал тянуть его за полушубок.

Увидев лежащую в постели Ганну, он двумя ладошками с изумлением схватился за свои красные от мороза щеки, прихватив и торчащие уши и выпятив нижнюю губу (крайняя степень изумления!), вытаращив хитрые глазенки, посмотрел снизу вверх на отца, перевел взгляд на Ганну, снова на отца, снова на Ганну…

— Нашлась, нашлась наша мама! — вдруг завопил Игорек, бросился к Ганне, в грязных сапогах стал взбираться к ней на кровать, обхватил своими холодными, как ледышки, руками Ганну за шею, сорвал с ее лица голубой платочек, начал осыпать поцелуями бинты, и все с криком: «Вот она, наша мама, нашлась наша мама!»

Федор в первую минуту даже не сообразил, что случилось, — до того все произошло неожиданно и молниеносно. Потом бросился к сыну. Но Игорек так крепко вцепился в Ганну, что его никак не оттащить было от нее. Тогда он, уже рассердившись, дважды шлепнул его по мягкому месту. Но тут Игорек истерически закричал и еще сильнее вцепился в Ганну, у него побледнели ручки и румянец исчез с лица, он заревел, обливаясь слезами:

— Вот она, наша мама, вот мама! Я говорил, что она не может умереть! Говорил, говорил, говорил!..

Прослезившись сама, Ганна обняла мальчика и прижала к себе, поцеловала его в щечку, погладила по головке.

Прослезился и Федор и смущенно отошел к тихо гудящему стояку.

Тут Игорек удобно уселся на кровати, стал пальчиком водить по забинтованному лицу Ганны, спрашивать:

— Тебе очень больно, мама? Почему так долго заживают твои болячки? А тато говорил, что ты умерла! Он обманывал нас? — Игорек повернулся к отцу: — Тато, ты обманывал меня? — И снова закричал, обняв Ганну за шею: — Нашлась, нашлась наша мама!..

И тут только Федора осенило! Ведь Евгения при катастрофе автобуса тоже была так обезображена! И в гроб ее положили, предварительно перебинтовав все лицо! Такой она и осталась в памяти сына!

Вбежал в комнату уставший от ожидания Вова, позади в приоткрытой двери остановилась Леся, потом сделала шаг в комнату.

— Ну ты скоро, тато? — теперь стал кричать Вова.

Но, увидев отца, хмурого, прослезившегося, не знавшего, куда от них спрятать глаза, перевязанную плачущую женщину в постели и сидящего рядом с нею Игоря, болтающего ногами, счастливого, расплывшегося в широкой улыбке, и не понимая, что здесь происходит, брат и сестра переглянулись и стали пятиться назад. Леся уже оказалась в коридоре, когда Игорек спрыгнул с кровати, нагнал ее, схватил за руку, вернул в комнату, другой рукой ухватил за пальто Вову, стал насильно тащить их к кровати, ликующе, раздирая рот до ушей, на крике объясняя им, что произошло невероятное:

— Так это же нашлась наша мама! Посмотрите, посмотрите! Тато обманывал нас, когда говорил: «Умерла наша мама!» Ее же понарошку понесли на кладбище! Я говорил, говорил, что не может умереть наша мама!..

Теперь навзрыд заревели Леся и Вова. Вова тут же подбежал к сестре, боднул ее лобастой головой в живот. Она обхватила его за голову, прижала к себе. Плечи ее судорожно дергались. Брат и сестра, конечно, нисколечко не поверили Игорю — они-то, уже умудренные жизнью, великолепно разбирались в том, что такое смерть, в особенности почти что взрослая Леся, но одно лишь упоминание о матери немедленно, механически вызывало у них слезы и плач.

Единственное, что догадался сделать Федор в этой нелегкой ситуации, — это быстро вытолкать детей на улицу. Вышла Леся, точно слепая, ткнувшись головой в коридорную дверь. Понуро, опустив голову, шмыгая носом и вытирая ладонью глаза, вывалился за нею грузный Вова. Но когда Федор подошел к Игорю, чтобы стащить его с кровати, тот с такой ненавистью посмотрел на него и так громко закричал, запрокинувшись на спину и отбиваясь ногами, что он сразу отпрянул назад, испугавшись за сына.

Федор вышел в коридор и, уже закрывая дверь, сказал Ганне Стефурак, что за сыночком придет кто-нибудь вечером.

Он стремглав пронесся через двор к воротам, Леся и Вова — бегом за ним. Но, оказавшись уже на улице, ни Леся, ни Вова не стали догонять отца. На десять шагов от него отстал Вова, на двадцать, к тому же все замедляя и замедляя шаг, — Леся… Каждому из них хотелось остаться одному со своими мыслями, разобраться в только что происшедшем, в особенности — Лесе.

Не то же ли самое происходило в только что оставленном ими доме?

Когда все ушли, Игорек, с умилением глядя на Ганну, уже совсем успокоившийся и так легко свыкшийся со своим положением, снова стал водить пальчиком по ее бинтам.

— Как хорошо, что все ушли, правда? Пусть они живут у себя, а мы будем жить вдвоем здесь? Ты хочешь, мама?..

Ганну била мелкая дрожь, словно лихорадило. Она встала, накинула халат. Потом раздела Игоря, положила перед ним на стол все, что ей в комнате показалось похожим на игрушки, в каком-то бессознательном состоянии подошла к тихо гудящей газовой печке, к чему-то открыла и закрыла дверцу и вышла в соседнюю комнату, чтобы немного побыть одной, прийти в себя, собраться с мыслями, понять, что же произошло сегодня…

Поздно вечером за Игорем пришел не «кто-нибудь», а сам Федор с дочерью. Федор остался на улице, привалившись к фонарному столбу, видимо установленному дня три назад, так как еще и стружка не была убрана вокруг. (После случая с Ганной улицу наконец-то решили электрифицировать, поставили на равном расстоянии друг от друга три фонаря.)

Леся одна пошла за братом — не пошла, а побежала!

Игорек спал на кушетке, отбросив к ногам тяжелую, в зеленую клетку шаль, разметав руки — в комнате было жарко натоплено. Леся подняла его, кое-как напялила на спящего крепким сном одежонку, взвалила себе на правое плечо и понесла домой. Она даже не удостоила взглядом лежавшую на кровати Ганну, которая полными слез глазами внимательно наблюдала за каждым ее движением.

Когда на улице она проходила мимо Федора, тот спросил:

— Снесешь одна?

— Снесу, не беспокойся… Можешь спокойно посидеть у своей курвы! — с ненавистью ответила Леся.

Лесе казалось: она разобралась во всем происшедшем. Ее обманули! Вся дневная сцена в ее глазах выглядела хитро инсценированной и хитро подстроенной, рассчитанной на дурочку. «Меня принимаете за дурочку? — смеялась она про себя, идя рядом с отцом. — Так я вам покажу!» И вот — показала!.. Она сразу почувствовала то, что еще не дошло до ее маленьких и глупеньких братиков: эта израненная и чужая женщина может претендовать на роль их новой матери, войти в их дом, распоряжаться и хозяйничать в нем, наряжаться вместо нее, Леси. Этого еще не хватало!.. В новых нарядах будет ходить она, а не эта бабенка!.. Она презирает ее, а потому называет как заблагорассудится.

Услышав грязное слово из уст дочери, Федор вспыхнул, ошалело посмотрел Лесе вслед, потом сделал несколько судорожных шагов, чтобы надавать ей оплеух, но вовремя спохватился: может испугаться Игорек.

Он долгим взглядом проводил дочь до самого поворота улочки, где она с тяжелой ношей растворилась во мраке, вернулся к своему фонарному столбу, снова привалился к нему, пытаясь успокоиться. Подумал: «Давно, давно начала дерзить Леся, еще мать была жива, но сейчас совсем распустилась. Возраст, что ли, у нее такой?.. В последнее время она и часа не усидит дома, все пропадает на «монастырской стороне». Там — подружки, там их кавалеры… Да, детям нужен присмотр, мне некогда с ними заниматься, и мальчишки могут отбиться от рук… Но где им найти новую мать — вот задача!»

Он уже хотел вернуться домой, будучи в отвратительном настроении, но, повздыхав, все же поспешно направился во двор к Ганне Стефурак вручить ей принесенный подарок. Под мышкой у него была зажата завернутая в газету инкрустированная шкатулка собственной работы. Дорогая была шкатулка, из грушевого дерева. Над такой надо поработать недели две. Инкрустировалась она перламутром, металлом, бисером. Делать подарки — было слабостью Федора. Потому-то у него дома, в отличие от других резчиков, полки, на которые выставлялись готовые изделия, всегда пустовали.

Он мучительно думал, с какими словами преподнести эту шкатулку Ганне Стефурак. Уже перед верандой решил, что скажет так: «Вот маленький подарок будущей участнице самодеятельного хора…» И конечно, поблагодарит за Игоря. Что с него взять? Еще многого не понимает, несмышленыш…

ГЛАВА ПЯТАЯ

Все знавшие Ганну называли ее сумасшедшей. Выйти за вдовца с тремя детьми, среди которых и эта холера Леся, — до этого надо же додуматься!.. Дочку Федора хорошо знали соседки-учительницы, она училась в той самой десятилетке, где они преподавали.

Но Ганна уже сделала свой выбор и оставалась такой же непреклонной, как и раньше в своих отношениях с «женихами». Без Игорька, так напоминающего ей сыночка Сережу, без его проказ она теперь не могла представить своей жизни. И Володя ей нравился, хотя он был робким ребенком. «Будут хорошие сынки!» — с любовью глядя на Игоря и Володю, думала она и, странно, гордилась, что будет им настоящей, заботливой матерью. Раз ей непременно надо выйти замуж (еще убьют!), она мужа сама выбрала, сама!

— Чем же обворожил тебя этот ушастый Федор? — спрашивали у Ганны.

— Приятным голосом и… детьми! — смеясь, отвечала Ганна.

— Как же это случилось у вас? Ведь лежала больная, только что познакомились? — не отставали от нее.

— Он пришел навестить меня, сидел-сидел, потом так тихонечко затянул песенку, я подтянула, он громче, и я громче. — Каждый раз на этом месте Ганна безудержно смеялась. — И, как видите, спелись!..

В первое время очень горевала Ольга Васильевна. Потратить столько сил на лечение Ганны, поставить ее на ноги — и так легко отдать какому-то резчику по дереву с заречной стороны!.. Человек, которого она сватала Ганне, был и бездетным, и хорошо устроенным в жизни, и более симпатичным внешне. Достоинств у него было намного больше, чем у Федора. Ольга Васильевна очень любила людей с образованием, с положением — одним словом, начальство, хоть какое бы оно ни было. Потом смирилась, шутливо спрашивала у Ганны:

— Куда же подевалась твоя керамическая фабрика, самодеятельность, телевизор, шитье? Активистка!..

— Да ведь сама же говорила, Ольга Васильевна, что нужна семья, надо выйти замуж, — понуро опустив голову, отвечала Ганна.

— Правильно, правильно, — удовлетворенно произносила Ольга Васильевна. — А то все будете работать и петь в хорах, кто же за вас будет детей рожать?.. Ну, слава богу, хоть одна дуреха поумнела. — И дружески трепала Ганну по плечу.

— Рожать не придется, Ольга Васильевна, их теперь у меня трое, — отвечала Ганна.

Вместо разгульной многодневной свадьбы со всеми стародавними обычаями, так ревностно оберегаемыми в гуцульском крае, Федор с Ганной решили устроить чаепитие. Так оно выглядело бы скромнее, думалось им, и было бы не столь разорительно. Но чаепитие тоже влетело в копеечку. Виноват был Федор. Это он пригласил готовить сладости к чаю известную в городе повариху и кондитера Станиславу Юрьевну. Ему хотелось, чтобы этот вечер остался у всех в памяти, как настоящая свадьба.

Станислава Юрьевна, рыхлая, как квашня, старуха, приехала к Ганне за четыре дня до назначенного вечера. Привезла на телеге с десяток ящиков и корзин, в которых находилось все ее хозяйство: тазы, противни, мясорубки, различные формы для тортов, формы для пирожных, набор каких-то особых ложек, вилок и ножей, необходимых для приготовления сладостей. Она своими корзинами и ящиками заняла всю кухню, коридор и веранду и, несмотря на это, не скрывала, что ей здесь тесно, неудобно и вообще все не с руки. И было отчего: за свою многолетнюю практику она справила двести семь свадеб, переженила половину городка, но не помнит еще такой свадьбы, где бы первую половину, пьяную, как бы отсекли. Оставили чаепитие, на которое гостям как раз бывает наплевать. Сладости обычно на второй или на третий день после свадьбы раздают детишкам и дальним родственницам.

Станислава Юрьевна требовала ведрами масло, ящиками яйца, мешками сахар и муку. Все это Федор ей доставил. Выпечка сладостей у Станиславы Юрьевны для нормальной свадьбы занимала четыре дня. По этому подобию она и готовила ненавистное ей чаепитие. Федор обещал ей хорошо заплатить.

Каждый день выпекалось что-то одно, — тут существовал твердый распорядок. В первый день, например, в доме Ганны пекли печенье разных сортов. На столе укрепили особой конструкции мясорубку с набором Станиславой Юрьевной изобретенных насадок, — они предназначались для приготовления теста, фарша, шинковки овощей и фруктов. Тесто пропускалось через пластину, в которой было прорублено несколько отверстий разных размеров и форм. Печенья было наготовлено горы, оно заняло всю посуду, все вазы, все пустые коробки, найденные в кладовой.

День второй начался с того, что на помощь Станиславе Юрьевне пришли соседки из ближайших домов во главе с Ольгой Васильевной и стали сбивать яичные белки для бисквита. Грохот разносился по всему двору. Одновременно готовили рогульки с тмином. Тесто тоже пропускалось через мясорубку: сквозь пластину с двумя круглыми отверстиями оно выходило колбасой, рубилось на куски, скручивалось и посыпалось тмином.

На третий день готовили ореховые торты, на четвертый — торты под кремы. Под кремы шло и варенье, и повидло — из сливы в особенности.

Много чудес увидела за эти четыре дня Ганна. Впервые видела и такое чудо, как Станислава Юрьевна.

Станислава Юрьевна, нажарившись за день у духовки и напробовавшись сладостей, вечером садилась с великим аппетитом ужинать. Ела только острое: соленое, кислое, наперченное. Выпивала положенный ей стакан водки, остаток выплескивала через плечо на пол, переворачивала стакан донышком вверх и начинала спивать своим помощницам свадебные песни.

Ганна убегала, чтобы не слышать и непристойных песен, и гомерического хохота.

На пятый день с утра все сладости стали перевозить на дом к Федору. Такси сделало три рейса.

А к вечеру Федор заехал за Ганной и увез ее в загс. Оттуда уже поехали к нему домой как законные муж и жена.

Игорек, с нетерпением дожидавшийся их у ворот, еще издали увидев такси, со всех ног бросился навстречу.

Поравнявшись с ним, машина остановилась. Федор и Ганна вышли. Игорек с букетом цветов разбежался, обхватил Ганну руками, радостно завопил:

— Вот и наша мама приехала, мама приехала!

Она поцеловала его, взяла букет, Игорек со всех ног побежал обратно с криком:

— Мама, мама приехала!

Когда они вошли во двор, у порога дома их встретили Володя и Леся. Володя степенно пошел им навстречу, низко поклонился. Ганна поцеловала его в обе румяные щечки, которые любили хватать и щипать все кому не лень. И еще за торчащие уши! У Володи они всегда были красные, точно их только что драли.

Леся, сложив руки на груди и ни на сантиметр не двинувшись со ступеньки, только поклонилась легким кивком головы, скривив свои тонкие губы.

«Ох, трудно мне будет с ней», — горько подумала Ганна, но тут пулей вылетел из дверей Игорек, а за ним на крыльцо торопливо вышли родные и друзья новобрачных.

Молодых поздравили, сказали много хороших и ласковых слов, а сестра Федора Магдалина, приехавшая из Бурштына, поцеловала Ганну и прослезилась. Правда, никто из присутствующих не решился, как это было положено по традиции, поставить молодых у порога на колени, благословить их. Это право принадлежало только родителям, которых не было ни у Федора, ни у Ганны.

Магдалина схватила Ганну под руку, повела в дом. Федор пропустил гостей вслед за ними, а сам двинулся замыкающим, этакой качающейся, будто в шторм, походкой, тяжело ступая по ковру, расстеленному у порога. Поведение Леси ему было неприятно. Хорошо, что она вскоре ушла к подругам.

В комнатах шла радостная и оживленная беседа, рассматривались подарки, когда старуха, которая временно жила у Федора и вела его хозяйство, пригласила всех к столу, заставленному вазами со сладостями.

Командовала же за столом Станислава Юрьевна, разодетая в свои стародавние наряды, увешанная яркими сомнительной ценности брошами и браслетами. Но серьги на ней были дорогие, брильянтовые, хотя и неброские.

Садились не торопясь, долго и вежливо уступая друг другу места в центре стола.

Так и чаепитие проходило: спокойно, мирно, за разговорами обо всем на свете, без всплесков веселья и дурачества, каким бывает застолье при свадьбе истинно молодых.

Рассмешил всех только однажды Николай Иванович, когда предложил тост:

— Пью за династию хористов из этого дома! Папа и мама поют? Поют! И чтобы дети тоже пели, когда подрастут! Есть династии каменщиков, печников, резьбарей. Почему не быть династии хористов? За наш городской хор, лучший в мире!

Николаю Ивановичу зааплодировали. Потом даже спели несколько песен под его дирижерством.

Под конец вечера мужчинам все же пришлось вынести по чарке водки и бутерброды. А то они, бедняжки, совсем скисли от одного вида бисквитов, тортов и рогулек, отведав только по рюмочке сладкого вина.

Тихо и спокойно началась жизнь Ганны в доме у Федора. На все, казалось, наложила отпечаток их свадьба.

Она вместе со старухой, которая временно жила у Федора, пока ее сын служил в армии, занималась хозяйством, обшивала мальчишек. В хор, конечно, она не пошла, хотя очень звал Николай Иванович.

Пел в хоре Федор.

Иногда Ганна брала с собой мальчишек и шла с ними слушать Федора. И уже одним этим была счастлива: мальчишки сидели, раскрыв рты как галчата. Вернуть прошлое, она поняла, невозможно. К тому же у нее было много-много забот! Иногда надо было сходить и в собственный дом, прибрать и проветрить его, — сиротливым и заброшенным остался он.

Была еще Леся…

Как-то Ганна спросила у Федора, сидя у него в мастерской:

— Что делать с Лесей?

— Грубит? — спросил он, не отрываясь от работы.

— Нет. Молчит! Как будто бы меня нет в этом доме.

— А ты ее подкупи, — нисколько не сердясь, ответил Федор.

— Не понимаю.

— А чего тут понимать?.. Современная молодежь любит жить шикарно, с размахом. Иная девчонка за тряпки отца родного зарежет. Чтобы нас не резали, от них надо откупиться деньгами и подарками. Леся, например, мечтает о кримпленовом платье, подружки ее все уже носят, вот и купи ей!

— Первый раз слышу про такой материал. — Ганна даже зябко поежилась.

— Значит, отстала от жизни, как и я. — Он поднял голову, широко улыбнулся. — Не то французский, не то английский материал. Правда, дорогая штука, на рынке у меня запросили сто двадцать рублей. Тебе-то, наверное, уступят, женщины друг с другом бывают сговорчивее. Купи ей отрез, сама сшей — вот и увидишь, как твоя Леся станет шелковой и разговорчивой.

— Она твоя, а не моя, Леся. А мальчишки — мои! — Ганна, глядя в окно, горько усмехнулась: — Матери бы моей рассказать! В семнадцать лет ей впервые справили ситцевое платье. Ситцевое!

— Ты про старое забудь. Я тоже мальчонкой ходил босым. А вот Игорек уже имеет четыре пары всякой обуви. Забудь, забудь про старое!

Федор сбросил с колен деревянный чурбак, из которого собирался вырезать вазу для фруктов на высоком цоколе, бросил и нож, потер мозолистые, в ссадинах ладони, тоже уставился в окно на яблони в саду, на которые слетелась стайка крохотных пичужек. Надо было видеть, как эти пичужки скакали с ветки на ветку, подбирая на ходу гусениц, жучков и что еще там попадалось им, молнией проносились на своих быстрых лапках по стволу дерева, — сверху вниз и снизу вверх! — перелетали на соседние деревья, менялись деревьями, пока кто-то их не спугнул в саду. Это, конечно, был Игорек — с красным пластмассовым мечом он гнался за соседской кошкой. Но Федор всего этого не видел. И Ганна не видела. Они думали.

— У нового поколения новые запросы, — продолжал свою мысль Федор. — На то, как жили мы, оно никогда не согласится. Почему Леся ходит такая сердитая? Я тебе объясню. Дорогое чаепитие мы устроили. Обидно ей, она думает: «На те деньги мне бы лучше купили это проклятое кримпленовое платье и сапожки на платформе». «Платформа» тоже ведь стоит немалых денег, дешевле ста двадцати рублей не купишь. Ее подружки давно уже все это приобрели, а я, видишь, все медлю, не решаюсь…

Ганна с любопытством посмотрела на Федора, но ничего не сказала.

— Когда ты все это ей купишь, у вас наладятся прекрасные отношения, — многозначительно заключил разговор Федор.

«Не такой уж он простой, хотя и ушастый», — с улыбкой подумала Ганна.

Она послушалась совета Федора. Купила Лесе и отрез этого загадочного кримплена, — нашелся как раз очень приятного голубого цвета, для ее возраста! — и «платформы» тоже. Отдала за них все деньги, вырученные за борова и кроликов, на которые собиралась во Львове приобрести шестидесятидвухсантиметровый телевизор. У Федора не взяла ни копейки, решила подарок сделать от себя лично.

Но, невзирая на старания Ганны, Леся не бросилась ей на шею. Она что-то промямлила в благодарность, но не перестала и в дальнейшем оставаться сердитой и дерзкой.

Ганна решила как-нибудь с нею поговорить по душам.

Однажды такой случай представился, когда Федор с мальчишками пошел на реку смотреть гоночные соревнования на больших и малых спортивных лодках. Ганна проводила их до самого берега, постояла там минутку и вернулась домой.

«И здесь ведь все изменилось, Федор прав, — подумала Ганна. — А я как-то все это не замечаю. Еще недавно, в первых числах мая, все шли смотреть на гонку первых плотов с Верховины. Помнится: все кричали, махали руками, подзадоривали бокарашей, гуцульских плотогонов, которые, навалившись всем телом на громадные рули, проворно вели плоты по извилистой и порожистой реке. А теперь лес везут лесовозами, а реку облюбовали спортсмены. И ведь приезжают со всех концов страны. И переворачиваются, и ломают себе ноги и руки, и тонут, а все равно вот уже пятый или седьмой год приезжают!..»

Это был странный разговор. Чуть ли не с первых же слов роли их переменились. Ганна почувствовала себя девчонкой, а девчонка — взрослой, умудренной жизнью женщиной.

Лесе вся ее жизнь представлялась ясной, строго расписанной на пятьдесят лет вперед.

— Через год я кончу десятилетку и подам в медицинский…

— А если не сдашь экзаменов?

Леся посмотрела на Ганну с такой усмешкой, скривив свои тонкие губы, что та зареклась задавать ей новые вопросы.

— Пока я буду учиться, вы с татой будете посылать мне деньги, как это делают другие родители. Договоримся на ста рублях.

— А если будет стипендия? — не удержалась и спросила Ганна.

— Стипендия дается на карманные расходы, а не на жизнь, — отрезала Леся. — Я на последних курсах выйду замуж, конечно тоже за медика, но за гинеколога или зубного техника, — знаешь, делает протезы? — и после окончания института возвращусь в отчий дом. Чтобы мы вам не мешали, вы к этому времени оформите свой собственный дом на мое имя, и мы с мужем поселимся там. Участок у вас совсем-совсем неплохой!.. Правда ведь, лучше жить отдельно друг от друга: вы — здесь, мы — там?

— Лучше, лучше, — закивала головой Ганна.

Когда она вышла во двор, ей стало страшно своего будущего. Такая Леся ведь может легко пустить их по миру. Ганна решила дома своего пока никому не отдавать. А там видно будет! Сама себя успокоила. «Когда она еще кончит свой институт!.. За это время сколько воды утечет… Игорю будет десять лет. Вове — тринадцать… Да и мы состаримся лет на шесть! Что будет с нами — никто не знает!»

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Впервые в доме Федора она загрустила как-то в дождливую пору в конце июня, когда весь сад вдруг заполнили воробьи и стайка дроздов.

— Дрозды к холоду, — сказала старуха. И действительно, вечерами стало очень холодно, как поздней осенью.

Вот тогда-то Ганна пришла в отчий дом, прибрала комнаты, затопила газовые стояки, зажгла все лампочки, чтобы было светло-светло, и принялась перебирать старые семейные фотографии в альбомах, с любовью и восхищением рассматривать рукоделие матери. Под конец разревелась, вспомнив и отца, и мать, и Ивана.

А когда недели через две настал Иванов день, она с венком в руке направилась к церкви. Этого дня Ганна почему-то ждала с нетерпением, точно что-то должно было с нею произойти.

Проспект сегодня был особенно многолюдным. На Иванов день народ съезжался из соседних сел и городков. Приезжали и из других дальних мест. Это был храмовый праздник. Правда, сейчас он потерял свое былое религиозное значение.

Раньше в такой день центральная улица — «проспект», как называют ее сейчас, — и сбегающие от нее к реке улицы отдавались под ярмарку, бывали запружены телегами, фурами, дрожками, по ним ни пройти было, ни проехать. На заборах висели красочные шерстяные покрывала, так называемые «лижники» (у каждого, смотря из каких сел привезено, был свой рисунок, своя выделка), ковры с традиционным гуцульским орнаментом, обязательным украшением каждого дома… Здесь же можно было видеть всю красу гуцульского искусства — резьбу по дереву, ткацкие изделия, вышивание… Бывало весело на таких ярмарках, многие забывали и про храмовый праздник, и про то, зачем приехали из дальних краев, когда напивались у пивных ларьков или в бесчисленных харчевнях…

Эта же улица сегодня выглядела совсем иначе. Она была асфальтирована, заставлена сотней «Москвичей», «Жигулей» и «Волг». Улица справедливо называлась проспектом. И что раньше продавалось с рук или на возах — в изобилии имелось в магазинах.

«Но ни одной лошади! — с ужасом подумала Ганна, оглядевшись по сторонам. — И откуда им взяться? Лошадей нынче нигде не держат, говорят, возни с ними много. Ну и дураки! Что может быть благороднее лошади! И как люди обходятся в крестьянстве без лошади?.. Не по каждой тропке побежит машина или трактор. — Рассмеялась: — Раньше на всю округу имелся один автомобиль!»

Но вот что уж оставалось неизменным при таких больших церковных праздниках, так это нищие, юродивые и бабки, торгующие всякой мелочью и чепухой. «И откуда они берутся в наше время?» — только подумала Ганна, как тут же отвлеклась от своих мыслей: по обе стороны проулка, ведущего от проспекта к церкви, на мини-ярмарке уже раздавался нестройный хор зазывных голосов.

Ганна прошлась по одной стороне проулка, по другой.

В корзинах, ящиках, коробках и на клеенках лежали расписанные яички «писанки»; всякая домашняя утварь из дерева; разрисованные кувшины и тарелки из керамики; ядовитых цветов литографии с изображением Христа и апостолов на толстой, добротной бумаге.

Много чего было и для детворы: свистульки, сопилки, игрушки из керамики, полуметровой длины конфеты в прозрачной обертке.

Тут же в толпе какие-то подозрительные типы с заговорщическими и испитыми лицами предлагали каждому «золотые» кольца из самой что ни на есть чистой меди.

Купив у одной из старушек десяток свечей, Ганна с трудом пробилась за церковную ограду, прошла мимо церкви, из раскрытых дверей которой неслось пение хора, и направилась к могиле Стефурака.

Меж могил по тропочкам со скучающим видом разгуливали дачники, разодетые как паны, и туристы, похожие на бродяг в своих облезлых, выцветших джинсах и курточках из мешковины. Народ этот был любопытный, падкий на зрелища. Они всюду совали свой нос.

У многих могил толпились родные. Куда ни посмотришь вокруг — на крестах уже висят венки из свежих цветов или, как взяли сейчас в моду, венки искусственные, из нейлона или перлона, в целлофановых мешочках. Нет, она, Ганна, принесла венок из живых цветов.

Повсюду горели свечи. На иных могилах можно было насчитать и по двадцать, и по тридцать свечей. Торжественно и празднично выглядело кладбище в бесчисленных огоньках.

Она подошла к могиле своего Ивана, повесила венок на железный крест и стала прилаживать свечи у его подножия. Достала огонька у соседей. Молча постояла, закрыв глаза.

Свечи разгорелись и полыхали жарким огнем.

Озираясь по сторонам, сравнивая могилу Стефурака с соседними, она подумала, что и Ивану надо поставить памятник. Не сирота же он какой-нибудь, имеет живую жену. Вон нынче все ставят какие богатые и затейливые памятники. Чем же ее Иван хуже других?.. Да, народ нынче пошел богатый. Другому ничего не стоит выбросить на памятник и тысячу, и две тысячи. Денег теперь никому не жалко. Никто их не бережет. А раньше копили каждую копейку, и все на землю. Каждый старался купить лишний морг земли или лесу. По количеству земли строились отношения между людьми. Больше земли — и больше почета. Вот как было совсем недавно!.. Сравнишь памятники нынешние и еще недавних лет, когда весь этот прикарпатский край принадлежал польским панам, как и соседние области — мадьярским и румынским помещикам, и диву даешься, как всюду изменилась жизнь. Даже по кладбищу это видно. Памятник раньше мог поставить только очень богатый и знатный человек. Если сейчас пройтись по кладбищу, эти памятники можно по пальцам сосчитать. Все больше ставили простые деревянные кресты. Правда, бывали кресты и в два обхвата толщиной, и в два человеческих роста. Делали их из дуба, они долго простоят. Они и сейчас вон как возвышаются среди других крестов на кладбище. А нынче что ни памятник, то заказывают художнику и просят, чтобы их памятник ничем не напоминал соседние, смотрят и обсуждают эскизы, привозят откуда-то издалека камень. Да, она тоже поставит своему Ивану памятник, пусть не такой уж и богатый, но красивый. Посоветуется с соседями. Может, что и Федор подскажет. Ведь он, Иван, был не хуже других, и как она понимает сейчас, даже лучше, лучше, лучше. Кто же виноват, что он был такой нетерпимый к несправедливости? Зря, конечно, она иной раз попрекала его этим.

Она огляделась по сторонам, отошла от своих дум. На кладбище было празднично и от нарядной толпы, и от нарядных венков, и от обилия горящих свечей. Особенно много свечей горело у церковных крылечек. Свечи стояли среди травы, густо натыканные рядками.

Только вот стало хмуриться небо, и она с опаской посмотрела, откуда набегут тучи. Потянуло холодом. А еще час назад как будто бы ничто не предвещало надвигающегося дождя. Ярко светило солнце, небо было голубое, многие рачительные хозяева с утра пораньше распустили сено. И она это сделала. Она все смотрела и смотрела на небо. Неужели дождь испортит сегодняшний праздник? Неужели?.. Да, испортил… В какие-нибудь десять или пятнадцать минут с Верховины набежали низко стелющиеся тучи, сразу как-то потемнело вокруг, и пошел мелкий, частый дождь. Она подумала, что не зря и вчера в саду было так много дроздов, они скакали в траве, подбирали червей. В сухую погоду ведь дроздов никогда не увидишь в городке.

Она, как и стоящие у соседних могил, еще некоторое время храбро мокла под дождем, а потом побежала к церковному крыльцу — не к тому, через которое всегда входили мужчины или сидели там на скамейках, важно беседуя обо всем на свете, а к боковому, женскому. Но здесь даже на ступеньках народ стоял стеной. Из церкви неслось: «Аллилуйя, аллилуйя», и многие на крыльце повторяли «аллилуйя» и крестились.

Нет, она не сделала попытки даже подняться на одну ступеньку, чтобы укрыться от дождя, а тем более пройти внутрь церкви, как это делали другие, энергично работая локтями. Она не повторила «аллилуйя» и не перекрестилась. Она побежала к ширококронному ореху, под которым прятались женщины, одетые так же легкомысленно, по-летнему, как и она. Что бы догадаться взять зонтик или плащ!

Поеживаясь от холода, она вплотную встала рядом с женщинами и долго смотрела сквозь косой дождь, как гасли на могилах свечи, даже самые толстые, с сильным, высоким и, казалось бы, неугасимым пламенем, и сожалела, что так быстро пропадало очарование праздника Иванова дня.

А из церкви с нарастающей силой неслось: «Аллилуйя, аллилуйя».

Нет, здесь, под орехом, редко кто крестился. Стояли молча, с глубокой печалью на лицах. У каждого была своя дума.

Думала и Ганна.

С церковью она порвала еще в войну, девчонкой, когда край их, как и вся Украина, находился под пятой гитлеровцев. Надо было видеть, что здесь творили немцы, сколько они загубили мирных людей, как измывались над народом проклятые их прислужники — бандеровцы. Ох эти бандеровцы, бандеровцы, эти садисты и кровопийцы… И откуда их тогда столько взялось? Что же церковь?.. Подняла она гневный голос протеста, прокляла душегубов? Нет, она этого не сделала! Наоборот, во всех церквах священники в своих проповедях прославляли немецкое оружие, немецкие победы, а в день рождения этого изверга Гитлера служили молебен», провозглашали ему «многая лета»… Кто не шел на эти молебны добровольно, тех автоматами сгоняли пьяные полицаи… Могли и убить, могли и на всю жизнь искалечить… Делалось все это, конечно, по велению восседавшего во Львове немецкого холуя митрополита Шептицкого, но разве это меняло положение? Эти стены слышали проповеди и молебны, они должны были рухнуть от кощунственных слов…

«Нет, будь на свете бог, — думала она, — он не допустил бы этих злодеяний. Только в нашем маленьком городке было убито несколько сот коренных жителей, украинцев. Много было убито и поляков. А о евреях нечего и говорить. Их поубивали всех до единого, и старого и малого, собрали со всего района. Пять тысяч! Произнести страшно!»

Не забыть, как уничтожили всю семью Багрийчука только за то, что кто-то из его девочек вынес бежавшему из лагеря красноармейцу кусок хлеба…

Не забыть смерти Василия Кравченко — его разрубили на части и дом спалили…

«А в чем провинился отец Ивана, старый Стефурак, мастеровой человек?» — подумала она. Иван рассказывал… Поздно ночью постучались к ним бандеровцы, вызвали отца «на минуту», и пропал с тех пор человек… Это было в ночь под новый, 1942 год… Нашли отца только в апреле, когда растаял снег, — зима в тот год была морозная и снежная, что не часто бывает в Карпатах. Нашли на этом же кладбище. Меж двух могил, лежащим лицом вниз… Выстрелили в затылок…

Нет, она и креститься не будет, и в церковь не войдет. Правда, все эти злодеяния совершались в те времена, когда церковь была греко-католической; сейчас она стала православной. Но разве это что меняет…

Дождь усилился, он теперь пробивался сквозь густую ореховую листву, и все находившиеся под деревом еще плотнее подвинулись друг к другу. Было сыро и прохладно.

С нею заговорили соседки, она им ответила, и как-то так получилось, что отвлеклась от тяжелых дум.

Ах, как ее молодые и пожилые соседки были красивы в своих национальных костюмах! Какие цвета, какая вышивка! Особенно нарядны были жительницы сел Яворова, Рожнова, Космача… По их вышитым кофточкам, в особенности по нарукавным орнаментам, она всегда могла безошибочно сказать, какая откуда родом. У каждого села было что-то свое, неповторимое, и это искусство вышивания передавалось из рода в род. Это было красиво и вечно.

Видя, как женщины вокруг нее дрожат от холода, как они промокли, она пригласила их к себе домой.

— Чаем напою, погреетесь, — сказала Ганна.

И когда через некоторое время дождь и на самом деле поутих, Ганна вдруг увидела, как от церковной стены, вдоль которой чуть ли не впритык стояли люди, прячась от дождя, отделился Дмитрий Стасюк на своих высоких костылях. Его легко было узнать и за километр — и по мощной фигуре, и по тому, как он осторожно ставил костыли, после чего делал стремительный скачок вперед. Это ему, инвалиду войны, Иван в течение двух лет добивался через райисполком бревен, шифера, цемента для ремонта его развалившегося дома! А когда все эти материалы были доставлены во двор Стасюка, Иван созвал знакомых мастеров на «помочь», набежало человек двадцать, и дом инвалида войны отремонтировали за один день! Начали в восемь утра, а в восемь вечера все уже закончили! Дом блистал новой крышей, новыми окнами, новой бревенчатой стеной.

И вот теперь Дмитрий Стасюк пробирался меж могил на своих высоких костылях, а куда — Ганна догадывалась… За ним гуськом, петляя по тропочкам, шла вся его большая семья и семья сестры-вдовушки. Всех их было одиннадцать человек, жили они под одной крышей. Вот Стасюки дошли до могилы Ивана Стефурака, стали вокруг, Дмитрий взял у жены горстку свечей, зажег одну, протянул ей, а остальные роздал детям, племянницам, сестре. Свою свечу запалил последним, созвав с головы шляпу.

Тут Ганна прослезилась, закусив ладошку. Чтобы не разреветься, она повела соседок домой. За ними увязалось еще человек десять старушек-богомолок.

Отчий дом был близок, дошли быстро.

Двор встретил Ганну настороженной тишиной. Сразу чувствовалось что-то нежилое во всем его облике. Валялась у стенки скамья. Сорвано было нижнее колено водосточной трубы. Лежала неубранной лопата, успевшая сильно заржаветь на заросшей сорняками грядке, где перья лука уже вымахали на полметра.

Когда Ганна открыла дверь, ее обдало сыростью и затхлостью. «Ведь недавно была здесь!» — в отчаянии подумала она и сразу же поспешила зажечь все лампочки, залить комнаты электрическим светом. Потом затопила газовые стояки, огонь загудел в них, и стало веселее и уютнее в ее заброшенном доме.

Сегодня Ганне хотелось быть особенно щедрой, делать всем добро.

Она полезла в подпол, достала банки с консервированной свининой, банки с огурцами и помидорами. Все это было собственного приготовления. Иван любил все домашнее, осенью всегда помогал ей в заготовках и в консервировании. Сам приготовит ей посуду, вымоет, высушит. Наведет порядок и в подполе. Особенно он любил колдовать над свиными консервами, когда под рождество резали борова. Сам заливал их салом. Такие консервы простоят несколько лет, и ничего с ними не сделается. По нескольку лет простоят и огурцы.

Она побежала к соседкам, у одной взяла в долг корзину молодой картошки, у другой — литр самогона.

Ей помогали хозяйничать, потом накрыть на стол.

Было и весело за столом, когда рассказывались всякие житейские истории, было и грустно, когда какая-нибудь из женщин вспомнит своего «чоловика», вспомнит обязательно с хорошей стороны, хотя, бывало, он и поколачивал ее, и порой напивался в будни.

И она, Ганна, рассказала про жизнь со своим Иваном, вспомнила, как взяла его в дом примаком.

После чаепития и дождь перестал, появились и голубые разводы среди туч.

Женщины стали расходиться, сытые и согретые. Все благодарили Ганну. Те, что были из ближних сел, спешили на автостанцию. Дальним предстоял пеший путь. И не потому, что к ним не ходили автобусы. Ходили! Они бегают по всему Прикарпатью до самого дальнего села. Но пеший путь был более эффектным, связан с неудобствами и всякими неожиданностями, которые обожают старушки-богомолки. Так раньше ходили к святым местам, когда давали обет.

Ганна вышла проводить гостей до проспекта.

Умиляли ее старушки. Народ этот был опытный. Многие из них были в резиновых сапогах или в галошах. Почти у каждой что-нибудь было припасено на случай дождя. У кого старенький зонтик, у кого плащ или целлофановая скатерть. Какой же Иванов день обходится без дождя? Они не только знали об этом, но и помнили. Помнили!.. К тому же это народ был отчаянный. Не обходили лужи, как молодые в своих модных туфельках на высоких каблучках, а смело, даже с каким-то озорством ступали по ним, окатывая друг друга брызгами, весело тараторя о чем-то своем, старушечьем. А ведь иным из них предстояло шлепать по грязи три-четыре дня, пока доберутся до дома. Шутка ли, в их возрасте отмахать восемьдесят, а то и все сто километров, ночуя где придется в пути.

Но вот и проспект. Тут многолюдно, как и утром. Видимо, только что закончилась служба в церкви. Многие идут серединой улицы, и их вежливо, под мягкое место, расталкивают еле ползущие «Жигули» и «Москвичи».

Июль — декабрь 1974

ДОЛГИЙ ПУТЬ ВОЗВРАЩЕНИЯ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

На этот раз телеграмма пришла из Львова. Василий Фесюк сообщал, что надеется быть дома завтра.

Телеграммы от Фесюка вот уже с полгода шли из разных городов. Если раньше Максим к ним относился спокойно — посылались телеграммы издалека, за много тысяч километров, — то сегодняшняя поступила из соседней области, а потому сильно его взволновала. Просил к тому же встретить! Значит, и на самом деле приедет.

— Львов — это уже близко! — Максим в который раз вслух прочел телеграмму. — Он будет завтра в полдень или к вечеру, смотря на какой попадет поезд. Как ты думаешь — все-таки надо встречать? — Максим вопросительно посмотрел на жену. — И когда встречать?

— Ни в коем случае! Ни в полдень, ни вечером. Утром оставишь ему записку и ключ… Мы ведь давно с тобой обо всем договорились? — теперь Марийка вопросительно посмотрела на мужа. — И сам доедет, не маленький.

Он не ответил. Тогда она прошла в соседнюю комнату, стала перебирать брошенное на кушетку белье. Годное складывала в чемодан, старое отбрасывала в сторону. Руки у нее дрожали.

Василия Фесюка дома никто не называл по имени, даже Максим, сын. Говорили о нем как о человеке постороннем или неизвестном.

Через некоторое время Максим зашел к жене, возобновил начатый разговор.

— Встретиться нам хоть раз все равно придется. Уж лучше это сделать сразу, выговориться и выяснить наши отношения.

— С убийцей матери? — шепотом, чуть не задохнувшись, спросила Марийка, еще ниже опустив голову, вся сжавшись в комок.

— Ну, может быть, это и не совсем так… Об этом всегда ходили противоречивые слухи… Но не только о матери мне хочется узнать. Обо всех! Мне-то он должен рассказать!

— Расскажет! — сквозь зубы процедила Марийка. — Такой уж дурак твой отец!

— Расскажет, расскажет! Я заставлю его, если он не сделает добровольно. Это мой долг — узнать правду о преступлениях военных лет. Кто же это сделает, если не я? Пока что я тут на селе единственный историк.

— Ис-то-рик! — хмыкнула Марийка.

— Ну, преподаватель истории, не все ли равно? То, что он расскажет, ведь не найдешь ни в каких архивах. Уходит время, уходят из жизни свидетели той страшной поры, а правда должна остаться для людей, для будущего. Другие-то не расскажут — знаешь наших деревенских молчунов!

— Ничего бы я не стала у него расспрашивать, — жестко проговорила Марийка. — Велика честь! Какая наглость, еще встречать просит!

— Я хочу понять природу преступления, пойми ты это! — подойдя к жене, исступленно заговорил он, схватив себя за раскрытый ворот рубахи. — Ведь преступниками не родятся, ими становятся, это тебе хорошо известно. Какова социальная среда…

— И родятся, и становятся! — Марийка не дала ему договорить, посмотрела с усмешкой.

Вот такую — неуступчивую, ироническую — он ненавидел ее, готов был убить.

— Я ему и руки не подам, ты хорошо знаешь мой характер…

— Вот именно! — опять она оборвала его.

— Когда надо, я могу быть железным…

— Же-лез-ным! — Тут она расхохоталась, запрокинув голову, показывая ослепительно белые зубы.

— Думаешь — не могу?..

Она не сразу ответила, и вопрос его повис в воздухе. Он смутился и отошел к окну. Посмотрел, как по саду носится с соседскими мальчишками Андрейка.

— Я ничего не думаю, дурачок. Ты лучше собери свои книги и записки, утром мы перебираемся к Параске. Ноги моей здесь больше не будет! — Марийка встала, захлопнула крышку чемодана, а ненужное белье бросила в распахнутый шкаф. — И тебе не позволю! — добавила она грозно.

Он ходил по комнате из угла в угол, бил стиснутым до боли кулаком в ладонь и говорил, говорил, точно оправдываясь перед женой.

Василий Фесюк ехал домой утренним поездом. От самого Львова он стоял у окна вагона и с настороженным любопытством ждал приближения Станислава, нынешнего Ивано-Франковска.

«Много лет прошло с той поры, много лет», — горестно говорил он про себя, качая седой головой.

Но когда поезд подошел к вокзалу, он не вышел на платформу, не сбегал за лимонадом, пирожками или сигаретами, как другие, хотя и пить хотел, и есть; сигареты, правда, у него были, вот он и курил их до тошноты, наблюдая из окна за праздничной толпой пассажиров и провожающих. Иной вспоминалась ему эта платформа.

За годы войны ему несколько раз пришлось побывать в Станиславе.

Первый раз он приезжал сюда с обозом продуктов. И тогда этот город считался областным центром, был вторым после Львова в немецком дистрикте. Везли из села масло и мед в бочонках, ящики с яйцами и яблоками, бочки с квашеной капустой, помидорами и огурцами. Все это добро предназначалось для «поезда подарков с Украины», которые тогда чуть ли не ежедневно отправлялись в фашистскую Германию. Сколько таких поездов было отправлено: сотня, две, три?.. Этого он не знал, но на всю жизнь запомнил, какой плач стоял повсюду, когда отбирались продукты.

Плакали в селах и когда у крестьян отбирали теплые вещи для немецкой армии: кожушки, валенки, рукавицы, фуфайки. Обращение к населению, помнится, подписал один из главарей ОУН[1], сам Кубийович, оно было напечатано во всех оккупационных газетах, а духовенство во главе с митрополитом Шептицким благословило начинание этого старого гитлеровского агента, и обращение зачитывалось во всех церквах во время богослужения. Помочь немецкой армии считалось богоугодным делом. С легкой руки Кубийовича ведь снимались тогда колокола в церквах, во всех домах отвинчивались медные ручки с дверей, отбирались медные тазы для варки варенья и другая хозяйственная посуда. Все это отправлялось в гитлеровскую Германию для изготовления оружия против Советской Армии.

С делегацией оуновцев от района в апреле 1943 года Василий Фесюк ездил в Станислав на проводы в Германию двухтысячного эшелона с украинскими девушками и хлопцами, которым предстояло работать на немецких фабриках и заводах. Обещанные ОУН гитлеровцам в начале войны четыреста тысяч рабочих были давно отправлены, отправлялись новые в счет двух миллионов. Правда, от этой поездки в Станислав он всячески отбивался, но на него нехорошо посмотрел войт, потом ксендз Сагайдачный и еще некоторые из националистов… и он поехал.

На платформе, помнится Фесюку, играл оркестр, заглушая рыдания и уезжающих, и их родных. И было отчего рыдать: расставались надолго, если не навсегда. Многие из уехавших тогда так и не вернулись назад, погибли в Германии…

Приехав через какой-то час на долгожданную станцию Коломыю, откуда до дому было уже совсем близко, Василий Фесюк, подхватив свой чемоданчик и мешок с плотницким инструментом, вышел на платформу. Долго искал глазами сына в многолюдной толпе; ему казалось, что он его сразу узнает среди тысячи людей.

Но нет, и он сына не признал среди встречающих, и к нему никто не подошел. Встречали других, а не его.

Тогда Фесюк стал в сторонку, рядом с комнатой дежурного, и закурил для успокоения. «Телеграмму, может, не получил?.. Не успел к поезду?»

Уже поравнялся с ним последний вагон уходящего поезда, уже разошлись радостные толпы пассажиров. На опустевшей платформе остался торчать только он один. Хоть реви!

У дежурного Фесюк спросил, как ему добраться до ратуши, потому что не знал нынешних названий улиц и площадей. Дежурный толково ему все объяснил. Выходило, что автобусом ехать минут десять. Ратуша для Фесюка была ориентиром — она находилась в центре города на площади, вдоль которой тянулись торговые ряды, но, главное, рядом с ратушей, в трех минутах ходьбы, высилось здание Музея народного искусства Гуцульщины, куда он всегда наведывался, когда попадал в Коломыю. То-то должно было в нем все измениться за прошедшее двадцатипятилетие!

Автобус отходил от самых дверей привокзального ресторана. Народу было мало, и он вошел со своими вещами с переднего входа, сел на переднее место. Обзор у него был прекрасный.

Оглядывался по сторонам Фесюк и что-то не узнавал Коломыю. Слева промелькнула длинная Першотравнева, вся в новеньких каменных домах, справа — сквер с танком на постаменте. «Да, да, помнится, случилось это в марте 1944 года, советские войска наступали внезапно, танкисты перерезали дорогу немецким эшелонам, их тогда здесь скопилось больше пятнадцати… Два танка погибло… О взятии Коломыи ходило много легенд, их знали в самых отдаленных селах Прикарпатья…»

Чем дальше ехал Фесюк, тем меньше узнавал Коломыю. А ведь знал, знал ее когда-то хорошо.

Еще мальчиком он приезжал сюда чуть ли не за сто верст, сопровождая отцовские сани с волочащимися по снегу стволами вековых смерек[2]. Хлеба у всех в селе хватало только до Нового года, потом его надо было покупать. За хлеб отдавали лес, в крайнем случае — скотину. Ехали большим обозом четыре-пять дней, останавливаясь на отдых и ночлег на окраинах сел, через которые приходилось проезжать. Всюду была страшная нищета.

Приезжал сюда и молодым парнем, пригонял на продажу бычка.

Приезжал за разными покупками, когда женился.

Приезжал в дни войны, когда здесь были немцы… Тогда он в составе «депутации» сопровождал в Коломыю тридцать парней из района, рекрутов для создаваемой оуновцами дивизии СС «Галичина». Весь город, помнится, был в знаменах со свастикой. Парад принимал губернатор дистрикта Вехтер и командир дивизии Фрейтаг. Играл оркестр, шли знаменосцы с гитлеровскими знаменами, за ними — первые добровольцы из монахов и активистов церковных парафий. Потом пронеслась на низкорослых горных конях гуцульская кавалерия…

— Рынок, — объявила остановку кондукторша.

Схватив чемоданчик и мешок, Василий Фесюк выскочил из автобуса — и уперся прямо в универсам!.. У него разбежались глаза от всего того, что было выставлено в витрине. «Любопытно, любопытно», — подумал он и зашел внутрь, прошелся по отделам. Все здесь можно было купить: и кондитерские изделия, и консервы многих сортов, и различные вина, включая румынские, венгерские, алжирские, и всякого рода товары, вплоть до клеенки разных расцветок.

«Богато, богато живет народ, товара не меньше, чем в Киеве и Львове», — покачал он удивленно седой головой и на всякий случай взял бутылку водки, неуверенный, что дома ему предложат рюмку в честь его возвращения. Сильно огорчился в консервном отделе: и у него в чемоданчике были точно такие же — «скумбрия в томате». Выходит, зря тащил их за тысячу километров, надеясь удивить ими всех дома.

Вышел из универсама, а рядом на площади еще универмаг «Коломыя»! Не поленился, прошелся по этажам, потолкался у прилавков. Готовой одежды какой хочешь, и заграничного товара хватает на любой вкус.

На рынок, который находился справа от универмага, Фесюк уже взглянул сквозь железную ограду. Хотя было около трех часов дня, но и там толпился народ, и там прилавки были полны продуктов и всякого товара…

Проходя мимо магазинов, он цепким взглядом окидывал витрины, запоминая, где и что выставлено, надеясь в скором времени вернуться сюда за покупками. Плюнул в сердцах, когда в хозяйственном магазине увидел отличный набор плотницкого инструмента. «Какого же черта я тащил эту тяжесть за десять тысяч километров!» От негодования он даже пнул ногой свой мешок, брошенный вместе с чемоданчиком у стены…

В конце площади, недалеко от ратуши, ему преградила дорогу большая, празднично одетая толпа. У всех были букеты цветов, у тротуара стояло много такси и частных машин. Фесюк спросил у молодого человека, что здесь происходит, и тот объяснил, что это свадьбы, целых шесть, сейчас женихи и невесты снимаются в фотоателье, скоро они должны появиться на улице.

Он дождался молодоженов. Женихи были в черных костюмах, невесты — в белых свадебных платьях, в фатах до самых пят. «Прямо панские свадьбы!» — с изумлением признался он себе.

Молодожены вместе с дружками разместились в машинах, машины тронулись вперед самым тихим ходом, и громадная толпа в двести или триста человек направилась вслед за ними серединой улицы.

Любопытства ради он пошел вместе со всеми. Ведь давно-давно не бывал на свадьбах и празднествах. Думалось еще, что в церковь все они направились, хотел посмотреть, как сейчас проходит служба.

Но толпа привела его к небольшому скверу, где было еще больше народу. Лишь по бронзовой фигуре солдата на постаменте, возвышавшемся в сквере, он догадался, что это площадь Героев, и молодожены пришли сюда по новой и уже привившейся традиции дать клятву быть достойными продолжателями дела отцов.

Пробиваться вперед, к памятнику, ему было не к чему, и он присел на скамейку рядом с тремя оживленно беседующими старушками. Покурил, дождался, когда разъедутся молодожены и их гости, разойдется толпа любопытных и он останется один на один с памятником и вечным огнем, полыхающим у его подножия.

«Не причастен ни к свадьбам, ни к делам отцов!» — усмехнулся он. Посидел еще, покурил, потом обошел памятник и братские могилы вокруг него, постоял у мраморных плит с именами погибших. Не поленился, сосчитал, сколько плит и сколько имен на каждой. Выходило, что здесь похоронено около шестисот человек, среди них два Героя Советского Союза.

Вздохнул: «Многовато крови пролилось за войну, и особенно в Прикарпатье…»

— Что — родных, знакомых ищете? — услужливо раздалось рядом. Он обернулся. Это была одна из трех старушек.

— Да нет, просто так, — нехотя ответил Фесюк.

— А то, если нет здесь, поищите на другой братской могиле, это возле старого городского кладбища, всего одну остановку проехать после новой гостиницы… — не обратив внимания на его слова, продолжала словоохотливая старушка.

— Да нет, ничего мне не надо, — уже раздраженно ответил Фесюк.

А старушка продолжала:

— Здесь похоронены солдаты и офицеры, что погибли при взятии города, а там — люди партийные и активисты, погибли они после войны от рук бандеровцев…

Он с такой злостью посмотрел на старушку, что та отпрянула от него в испуге… Зашагал обратно к ратуше… Он давно мечтал: как только окажется в Коломые, то первым делом зайдет в Музей народного искусства Гуцульщины, походит по его залам, посмотрит, что нового прибавилось за последние четверть века, какие работы новых знаменитых резчиков по дереву там появились. Но настроение у него было испорчено, и, вместо того чтобы пойти в музей, он сел в автобус и поехал на автостанцию. Всего-то надо было проехать две остановки.

На автостанции, как всегда в субботние и воскресные дни, было многолюдно. Но и автобусов хватало. Одни приходили, другие уходили. Судя по расписанию и по маршрутной карте, как уразумел Василий Фесюк, автобусы бегали во все концы Прикарпатья, добирались даже до райцентра Верховина, до поселков Буркут и Бангоф, откуда рукой подать до высоченных карпатских вершин — Поп Иван и Говерла. Это его потрясло.

«Раньше ехали на телегах, шли пешком, порой по неделе находились в дороге, а теперь тебя за час или за два доставят до любого уголка Карпат, — подумал он, но не стал испытывать судьбу, не пошел на стоянку своего маршрута. — А вдруг… встречу кого-нибудь из сельчан, кого и не хочется видеть?.. Всякое ведь может случиться… Нет, лучше сперва прижиться дома, а потом уж выходить на люди… Да и автобус мой ушел минут десять назад, следующий ожидается не скоро».

Василий Фесюк направился на остановку такси, решив, что если не найдет себе попутчиков, то и один разорится на дорогу. Здесь в ряд выстроилось с десяток машин, стояла и небольшая унылая очередь. Он встал в конец. Но шоферы никого не брали, всем говорили, что «заняты». А чем они заняты, кроме болтовни? Поедут в Ивано-Франковск! А почему только по одному маршруту? А потому, что день субботний, ждут коломыйских девочек, повезут их в областной центр, в театр. У них культпоход!

— Это что же — за сто километров? — возмутился Фесюк.

— Около того, — подтвердил сосед.

Вскоре и девочки появились, школьницы старших классов. Надо было видеть, в какие наряды они одеты, в какие туфельки обуты! Фесюк не мог оторвать глаз от туфелек. У всех они были импортные, на толстой подошве, архисовременные. Точно к таким же он приценивался на рынках в Киеве и во Львове, хотел купить невестке Марийке, но в последнюю минуту одумался, пожалел денег.

Шоферы до отказа бесцеремонно набивали машины, и они уходили одна за другой.

Потрясенный Фесюк обратился к соседу — тому тоже надо было ехать в сторону Верховины:

— Вы когда-нибудь видели такие чудеса?.. Девочки из Коломыи едут в театр за сто километров! Одна дорога туда и обратно, наверное, каждой обходится по пятерке?

— Не меньше, — спокойно ответил сосед, не придавший никакого значения происходящему, и посмотрел на Фесюка оценивающе. — Давно не были в этих краях?

— Давно, конечно, — ответил он, но не стал уточнять срок.

— То-то видно, что отстали от жизни.

«Да, наверное, я и на самом деле сильно отстал от жизни, на дикаря похож со стороны». С этими мыслями он поднял чемоданчик, взвалил на спину мешок и направился на перекресток ловить попутную машину.

Подошел грузовик. На нем он проехал километров десять, пока машина не свернула в сторону от дороги. Пересел на другую. Дорога была прямая как стрела, асфальтированная, не хуже, чем в Киеве. Ехали через Заболотов. Все удивляло Фесюка вокруг, а в особенности — новые дома. Куда подевались знаменитые гуцульские приземистые хатки? Их не было и в помине. Всюду за добротными заборами стояли господского вида дома, все каменные, все под черепичной или оцинкованной железной крышей.

— Колхозные дома? — осторожно спросил он у шофера.

— Колхозников, — ответил тот.

«Да, богато, богато живет народ», — в который раз подумал Фесюк и спросил:

— Почему едем через Заболотов, а не через Яблонов?

— Там дорогу ремонтируют, кладут новый асфальт, — ответил шофер, молчаливый, с виду средних лет человек.

— И эта дорога хороша. Не представляешь себе, какая здесь раньше была грязь. Ни пройти ни проехать.

— При небольшом воображении это сделать нетрудно, — шофер, кажется, впервые взглянул на своего возбужденного пассажира.

Машина свернула вправо, а дорога побежала себе дальше, на Снятин. Вскоре проехали Ильинцы, Тростянец…

Фесюк жадно смотрел по сторонам. Все здесь уже было знакомое, родное. Слезы душили его. Чтобы не разреветься, он закурил, предложил сигарету и шоферу. Но тот поблагодарил, взял из своей пачки.

Мимо проплывали заборы, в три-четыре ряда увешанные табачными листьями. На одних заборах листья уже побурели, высохли, на других были еще свежие, видимо, их срезали совсем недавно.

На полях стеной стояла кукуруза, пора уже было ее убирать. Расстелен был лен, во многих местах темно-коричневый, тоже готовый к сбору.

Сено всюду было наметано на «остреву». Так копнят сено только в Карпатах — на вбитых в землю суковатых жердях — и нигде больше на свете.

Деревья в садах ломились от яблок и груш.

Была середина сентября, золотая пора в Карпатах. Солнце, теплынь, уже схлынули дачники и туристы, кругом изобилие, достаток и тишина.

«В хорошее время возвращаюсь домой, — думал Фесюк. — Где еще на свете найдешь такой богатый и красивый край, как Карпаты!.. На любую работу пойду, на любые условия согласен, только бы жить дома, под этим небом». От умиления он чуть не заплакал.

Часто в пути попадались шумные свадебные кортежи с музыкантами во главе и дома в иллюминации, увитые гирляндами из цветов, где уже праздновали свадьбы. За длинными столами пировали, на помостах танцевала молодежь.

Но чем ближе подступали к дороге Карпатские горы, тем беспокойнее становилось на душе у Фесюка. Вспоминалось, вспоминалось прошлое, от которого некуда было убежать. «От себя не убежишь!» — горестно признался он себе.

Он очень осторожно спросил шофера:

— И у вас тут, наверное, в войну и какой-то еще срок после… пошаливали националисты?

— Националисты! — хмыкнул шофер. — Бандеровцы, что ли? — Он вдруг зло посмотрел на своего пассажира.

— И они тоже, конечно…

— Не пошаливали, а зверствовали! — в бешенстве вдруг проговорил шофер. — Жаль только, что по разным там амнистиям многие из этих катов вернулись в свои села. Я бы всех перестрелял! До одного! Вот этими руками! — Он потряс их перед Фесюком, задохнувшись, сделал паузу, хватил жадно несколько глотков воздуха и уже более спокойно поведал: — У меня самого брата убили. Случилось это уже в пятьдесят первом году, война давно закончилась, все уже жили мирной жизнью. Шел он с двумя товарищами в соседнее село, там затеяли субботник по уборке сена. Всех троих и уложили автоматной очередью из кустов… Вот какие это душегубы!

Фесюк не рад был, что затеял разговор с шофером. «Об этом ни с кем больше ни слова!» — дал он себе клятву.

Когда шофер у чайной остановил машину, чтобы попить воды, Фесюк тоже слез, сунул шоферу в карман рубль и некоторое время просидел в скверике. Сердце у него часто-часто билось, во рту было сухо. Он тоже взял бутылку минеральной воды, выпил — и дальше уже ехал на других попутных машинах с такими же случайными пассажирами. Заговаривать он ни с кем даже не пытался. Но когда у него спрашивали, куда он и к кому едет, он отвечал, что сам плотник, вот его инструмент в мешке, едет из-подо Львова, хочет помочь фронтовому приятелю: тот строит новый дом, да вот силенок не хватает…

Верили, не лезли в душу с новыми расспросами, приветливо кивали головой, когда сходили.

Последняя грузовая машина доставила его прямиком в село. Ехал он на мешках с комбикормом. У фермы слез, направившись к себе домой не дорогой, которая шла вдоль шумной горной реки, а тропкой, петляющей по горбам среди огородов.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Фесюк нерешительно вошел в калитку, осторожно прикрыл ее. Некоторое время он потоптался на месте, словно на чужом, незнакомом дворе, но потом какой-то старческой, вихляющей походкой направился по бетонной дорожке к порогу дома.

Его цепкий взгляд сразу схватил крошево бетона под ногами, хотя, казалось, до бетона ли ему сейчас. «И бетон, оказывается, не вечен», — подумалось ему. Вспомнил Гринюка, его слова: «Эта дорожка переживет и тебя, Василь». Не пережила. Жив ли этот хреновый мастер?

У порога он опустил чемодан, а мешок с инструментом сам вывалился из рук, глухо звякнув о бетон. На дверях висел замок, в колечко была сунута цидуля.

— И дома не встречают! — он даже почернел от негодования.

Выхватил цидулю, прочел: «Ключ под ступенью». К кому она была обращена, кто писал — ничего нельзя было понять.

Достал ключ, пнув ногой деревянную полусгнившую ступеньку. Открыл дверь, швырнув и замок, и мешок в угол коридора. Вошел в комнату. Она была такой же, какой оставил. Только все в ней было побросано.

— Дураки, убежали, словно пожар случился! — сказал он вслух, громко.

Вышел на крыльцо. Окинул взглядом село. Горбы — семь по эту и пять по ту сторону реки — все были на месте, по ним только и можно было узнать село. Остальное все было новое. Куда и здесь подевались гуцульские хаты под дранковой крышей и соломой, с низкими подслеповатыми окнами? Одна лишь его и оставалась на все село.

Около церкви, прикрыв ее наполовину, на этой стороне высилось новое трехэтажное здание. Оно фасадом стояло к реке, и он никак не мог определить — школа ли это, больница или какая-нибудь фабричка. Много вокруг было всяких служебных помещений, высоко взметнулась труба кочегарки. По сброшенным лесам было видно, что строительство только-только закончено, идет внутренняя отделка.

Село было как на ладони, потому что хата его стояла не у самой реки, в низине, а повыше, на бугре. Когда-то таких хат всего-то было несколько по соседству. А теперь вон их сколько разбежалось по буграм! И не хаты, а дома! Дома большие, на четыре-пять комнат, на четыре ската, чаще крытые алюминиевым листом, — это он сразу определил. Да сверху алюминий еще покрыт алюминиевой краской, что придает ему и особую надежность, и красоту. Такая крыша простоит хоть полсотни лет — и ничего с нею не сделается. «Да, этого Карпаты никогда не знали», — подумал Фесюк.

Он прошелся по двору, осмотрел сарай, летнюю кухню, заглянул на дом со стороны, — все требовало ремонта, все находилось в плачевном состоянии, в особенности крыша, латаная-перелатанная толем и досками. «Непутевый хозяин, — в сердцах выругал он сына. — А еще ученый человек, историю преподает, детей учит уму-разуму. Какой же с него пример?»

Вернувшись в дом, он разделся, почувствовав смертельную усталость, хмыкнул: «Шестьдесят — не двадцать!» Стал искать, что поесть. Ничего ему не приготовили, даже картошки. Единственное, что он нашел на кухне, — это начатую буханку хлеба, соленые огурцы в миске и несколько луковиц, но и этому обрадовался. Правда, на полочках было много всяких круп в кулечках, можно было сварить кашу какую. Но он не знал, как обращаться с газовой плитой и газовым баллоном, а истопить печь у него не было сил.

— И за хлеб с огурцами спасибо, — сказал он опять вслух, достал из чемоданчика консервы и водку.

Сел один вечерять, сразу хватил стакан водки — и от радости возвращения, и от горести одиночества.

Скоро стемнело. Зажег свет. В комнате было сыровато, и он принес из сарая дровишек, затопил стояк. Смотрел на абажур и никак не мог налюбоваться ярким светом. Вспомнил, как жили еще недавно при каганце. Света не было, очень дорог был керосин. Приносили его спекулянты из Надворной или из более ближнего Космача. За бутылку керосина надо было отдать бутылку топленого масла. Вот как ценился керосин! А сейчас — жги электричество сколько хочешь. И ведь провели же столбы до самого дальнего приселка! Это ему казалось чудом.

И вдруг… по дому ударили из чего-то такого, что посыпались стекла из окон.

Фесюк соскользнул со стула на колени, сунул голову под стол, зажмурился и затаил дыхание. Ждал нового удара. Но его не последовало. Подождав еще некоторое время, он поднялся на ноги. Рядом со стулом лежал камень размером с кулак. Еще несколько камней, меньших размеров, валялось посреди комнаты. «Ударили почти что одновременно, с трех сторон, потому-то они слились в один удар. Кто-то ведь даже пробрался во двор!»

Он подождал еще немного — сам не зная чего, — а потом вдруг спохватился, погасил свет и уже в темноте стал затыкать дыры в окне подушками, одеялом и половиками. У него дрожали руки, ему было страшно.

Василий Фесюк день сидел дома, два сидел — никто не приходил его навестить. «Что они, черти, все забыли меня?» — недоумевал и сердился он. Так он жаждал сельских новостей!.. О многом, многом хотелось ему расспросить. Чьи это панские хоромы выросли на горбах, чьи телевизионные антенны высятся над крышами, чьи «Волги» и «Жигули» проносятся по дороге, кто играет свадьбу, что за мельницей вот уже второй день с утра до вечера гремит музыка… Кто жив, кто умер…

Нет, никто не приходил, никто не появлялся на тропинке, ведущей к его хате. Мимо, низом, проходили многие, но к нему не сворачивал никто.

Было обидно, было отчего сердиться. А самому выйти на дорогу, пройтись по селу — не хватало смелости. Выбитые стекла в доме грозно предостерегали его от этого соблазна. «Не тюрьма, не ссылка, но вот когда оно пришло, возмездие», — иногда с горечью произносил он про себя и тут же вскакивал и метался по дому или по двору. В доме было неуютно, вокруг валялась уйма ненужных вещей, тряпья, книг и ученических тетрадей, самодельных игрушек и игрушек нарядных, купленных в магазине, и он уходил бродить по двору.

А двор — это большой и хороший сад. Удивительно, как он сохранился. Деревья полны яблок и груш. Трава вся усеяна падалицей. Вокруг жужжали пчелы, а под грушу из-за них совсем было не подойти. Еще недавно, за тридевять земель отсюда, ему казалось: вот вернется домой, с утра до вечера будет сидеть в саду, объедаться фруктами. Где еще на свете найдешь такие сладкие и сочные груши, как у него? А яблоки? Но вот погрыз яблочко, сорвал грушу, чуть не захлебнулся от грушевого сока, и больше не захотелось. Надо убирать урожай, в первую очередь — грушу, но где это ему было осилить одному! Да и до груш и яблок ли ему было сейчас!

Ходил он по саду, цепким взглядом высматривал, где и что ему предстоит сделать, ставил подпорки под клонящимися к самой земле ветками, складывал в горки падалицу, из которой, будь у него настроение, можно было бы приготовить хорошее вино. Часто он подходил к забору, огораживающему сад от проходящей внизу тропки. Тут вдоль забора стояли голенькие, без ягод и листвы, три вишни и две черешни. Их посадили уже без него, в его отсутствие, видимо — Максим.

Как-то у него состоялся воображаемый разговор с сыном: «Это ты, Максим, посадил вишни и черешни?» — «Я, тато…» — «И в честь чего ты их посадил?» — «Когда женился. Ты-то груши и яблони посадил?» — «Да, груши и яблони… Тогда никакого здесь сада не было. И трава не росла. Пришли мы с твоей матерью после церкви с саженцами в руках, я взял лопату и посадил эти деревья. Когда же это было?.. Давай считать…» — «Да мне вот недавно тридцать исполнилось…» — «Да, это было давно, до нападения Германии на Польшу, считай, почти сорок лет…» — «И у нас с Марийкой уже прошло пять лет». — «Да, тоже немало… И много вишни бывает на деревьях?» — «Много, раздаем и соседям, и туристам. И на птиц хватает…»

Чтобы не задохнуться от сигарет, от непрерывного курения, Фесюк вытащил инструменты, стал понемногу приводить дом в порядок. Дом сильно обветшал. Шутка ли, столько лет никто и гвоздя не забил. И забор весь сгнил, держался на двух-трех подпорках.

Начал с порога. Двумя ударами топора развалил лестничку с трухлявыми ступеньками. Поставил новую, добротную, хотя следовало ступеньки сделать каменные, облицевать цементом. «Ладно, потом уж как-нибудь», — махнул рукой.

Поднялся на крышу, стал ремонтировать печную трубу. Нашел в сарае штук десять старого кирпича, чудом сохранившегося еще с тех давних времен, когда перекладывали печь. Сложил почти что новую трубу, обмазал глиной — и вроде бы получилось хорошо.

Потом принялся за забор. Тут работы было много. Надо бы, конечно, свалить его и взамен поставить новый, но не стал пока этого делать: решил ограничиться подпорками и в двух местах закрепить его новыми столбами.

На четвертый день у Василия Фесюка кончились сигареты, и ему волей-неволей пришлось идти искать магазин. Надо было и хлеба купить, и водки, и закуски какой-нибудь. Магазин оказался совсем не в том месте, где он искал его. Показала вертлявая молодица, вся в нейлонах, в туфельках золотого цвета. Вместо темной халупы, где за прилавком стоял хозяин, разбойник Кобылюк — потом он возглавлял одну из боевок сельской ОУН, — он увидел магазин с большой витриной, как в городе. Продавщицы — в белых халатах, полки полны консервов, макарон, сахару, круп и других продуктов. Всяких ликеров и плодоягодных вин тоже хватало. Ну а водка стояла ящиками. Хватало и сигарет разных сортов, кофе и сладостей, хлеба и булочных изделий. «Да, в достатке живет народ», — думал он про себя, сравнивая увиденное с тем, что когда-то до войны было в халупе Кобылюка.

Народ в магазине все был какой-то незнакомый, шоферы, трактористы, девчонки с кошелками, стайка болтливых молодиц. Была еще старуха, не спускавшая с него глаз; все морщила лоб, силилась вспомнить, откуда ей знакомо лицо Фесюка…

Василий Фесюк набрал всего в сумку и в сетку, хлеб сунул под мышку и уже почти выходил из магазина, когда на пороге показалась старуха в черном. Он сразу признал в ней мать Алексея Цапюка, комсомольского секретаря. Какой она была, такой и осталась. В черном она стала ходить после того, как мужа ее задавило при валке леса…

Фесюк отошел назад, уступил ей дорогу.

Она же стала в дверях — и ни шагу, точно вросла в порог. Вся заволновалась, затряслась, всхлипнула, дернула черный платочек за концы и, вскинув над головой кулачки, заголосила:

— Верни, верни, кат, моего Алексея!.. Куда, проклятые бандеры, вы подевали моего сына?.. Что он вам сделал, душегубы?.. Верни, верни, проклятый фашист, моего Алексея и всех безвинных, кого вы по-зверячьи уничтожили!..

И покупатели, и продавцы сбежались к ним.

Смертельно бледный Фесюк стоял склонив голову и закрыв глаза.

Мать же Цапюка остекленевшими глазами озиралась по сторонам, ее душили спазмы, она судорожно глотала слюну. Но вот она успокоилась, вошла в магазин, обратилась к окружающим:

— Еще один бандера вернулся в родные края — полюбуйтесь!.. Я думала, они все там подохли в Сибири, а они нет, возвращаются живехонькими и в ус себе не дуют!.. Думают, что работой в тайге смыли людскую кровь со своих рук и теперь они полноправные граждане!.. Нет, каты, народ еще тысячу лет будет вас проклинать. — И с этими словами она подошла к Фесюку и плюнула ему под ноги.

Дома он полдня пролежал в постели. И обедать не стал. Сунул корочку хлеба в рот, снова лег под одеяло.

«То, что произошло в магазине, пожалуй, пострашнее града камней», — подумал Василий Фесюк.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

На пятый день поздно вечером к нему постучали. По тяжелому топоту на крыльце Фесюк догадался, что это Гринь Кривой. «Другого хромого километров на двадцать не должно быть вокруг, спутать его не с кем. Но, может, за последние годы появились новые хромые?» — подумалось ему.

Фесюк открыл дверь. Да, это был Гринь Кривой, Григорий Кривенюк. Он и пополнел, и полысел, но голос у него был все такой же зычный, как в молодости, хотя и стал сипловатым. Усы отпустил вроде запорожских. Одет был в городской костюм, и рубаха была в полоску, самая модная. «А ходил, помнится, во всем гуцульском и летом не снимал кептарь, как какой-нибудь столетний дед, и в постолах его всегда можно было видеть, хотя всякой другой обуви ничего не стоило достать, имея в руках немецкий автомат».

Похлопали друг друга по спине, но без всяких там лобзаний и телячьих нежностей. Да и друзьями, собственно, никогда не были.

— Ну что, Василь, отвоевался?

Фесюк махнул рукой, отвел глаза.

— Подумать только, сколько лет прошло! А как будто вчера расстались, правда, Василь?

— Тебе-то пофартило, выскочил чистеньким. А я полностью отсидел свои десять лет, еще пятнадцать потом помотался по разным городам уже по своей воле. Правда, думал: за это время все забудется, старые помрут, молодым наплевать на прошлое, у них свои заботы…

— Радуйся, что тогда вас при прорыве всех не шлепнули под горячую руку, заменили сроком. Все забудется! Уже забылось!

— Забылось! Видишь, как встретили в первый же день? — Фесюк показал на завешенные окна. — С утра горит электричество. Забылось!.. — Хотел рассказать и про случай в магазине, но было и стыдно, и обидно, подумал: «Наверное, и сам знает, успели давно разнести по селу».

— У нас так встречают всех возвращенцев. Это тебе мальчишки выбили стекла, внучата погибших в те годы… Что с них возьмешь? Терпеть надо.

— Может, скажешь, сколько еще терпеть?

— Еще столько же и еще всю жизнь!.. А насчет стекла не горюй. Не впервой, принес и тебе, посмотри на крыльце, должно хватить на твои окна. Прихватил и алмаз, и мелких гвоздей горсточку, сам и остеклишь. — И Кривенюк подошел к печке, высыпал гвозди на угол.

— Ну, спасибо, спасибо. — И с этими словами Фесюк вышел на крыльцо. Там и на самом деле к стене были прислонены стекла полуметровой длины, обернутые в холстину. Подошел Кривенюк, и они вдвоем осторожно внесли ношу в комнату.

— Тяжесть немалая, сильно устал, наверное? — участливо спросил Фесюк.

— Это что!.. Надо было стекла достать! Сейчас это нелегко, все материалы отданы школе. К началу учебного года не успели, хотят к Октябрьским праздникам открыть. Такой нигде нет в районе, первая! Пять лет строили, обошлось колхозу в шестьсот тысяч рублей. Эх, превратиться бы в пацана, пойти в первый класс такой школы! — мечтательно произнес Кривенюк. — Видел бы ты, какие там классы, какие парты, какой отгрохали физический и химический кабинеты! И кинозал есть, и столовая, и спортзал, и мастерские! Да, поспешил родиться!.. Как вспомню, с какими муками закончил два класса, так и плакать хочется, поверь, Василь.

— Верю, верю, я тоже два класса кончил. На третий год мать, царство ей небесное, понесла учительнице курицу, попросила вычеркнуть меня из списка учеников, и та с большой радостью это сделала. Было нас у учительницы тридцать шесть человек, она одна, где же ей, бедняжке, с нами справиться, — с усмешкой рассказал Фесюк и добавил: — Правда, за последние годы я немного подучился, ходил в вечернюю школу при мебельной фабрике, где работал…

— А новая колхозная школа рассчитана на пятьсот двадцать учеников, и учителей в ней будет больше двадцати. И все народ образованный, кончали институты в Киеве и во Львове, — не слушая Фесюка, продолжал взахлеб рассказывать Кривенюк.

Но Фесюк прервал его:

— По случаю встречи и повечеряем вместе, не против? — И принялся прибирать на столе.

— Что же, Василь, хлопнем по стаканчику! — с нескрываемой радостью согласился Кривенюк, хотя и огорчился: не дали дорассказать о школе.

Фесюк ушел за огурцами и картошкой, а вернувшись, нарезал еще сала, открыл банку скумбрии. Рядом со столом на табуретку поставил корзину с яблоками и грушами.

— Говорят, Максим ушел? Не пожелал жить с отцом? — спросил Кривенюк.

— Ушел, что уж тут поделаешь. Сердится, не может простить отцу его прошлого.

— Да, такого и нарочно не придумаешь. Один сын и то…

— Про это давай ни слова, договорились? — Фесюк сердито посмотрел на гостя и с бутылкой в руке плюхнулся на стул.

— Ладно уж, к слову пришлось. — И Кривенюк сел напротив.

Фесюк разлил водку, взял стакан.

— Не знаю, правильно поступил или нет, но вот вернулся домой. Нет мне жизни без Карпат!.. Хорошо ведь устраивался в разных городах — и на Алтае, и в Мордовии. Поработал немало и на больших стройках, и в колхозах. Сам знаешь, рабочие руки всюду теперь нужны.

— Еще бы, не как раньше было, — снова охотно ввязался в разговор Гринь Кривой, — не надо ездить в Канаду или Бразилию, гнуть спину на заморских буржуев. Знаешь, сколько украинцев эмигрировало за океан только из Галичины с девятисотого по девятьсот десятый год? Триста пятьдесят тысяч! И столько же — с Закарпатья. А теперь — у самих до черта работы.

— Вот-вот, — согласно кивнул головой Фесюк, но нехорошо посмотрел на Кривенюка, подумал: «Кто он и что он сейчас? Разговаривает, как агитатор какой». Сказал на всякий случай: — У меня ведь и профессия хорошая, плотник и столяр, все могу делать.

— Хлебная работа, — согласно кивнул головой Кривенюк. — Теперь богато живут не куркули, а плотники, печники, шоферы — одним словом, рабочий класс. Держи голову выше!

— Да куда уж выше, — рассмеялся Фесюк, протягивая стакан.

— Твое здоровье! С возвращеньицем! — Кривенюк чокнулся, выпил, сунул в рот ломтик огурца. — Как сейчас подумаешь, выходит, зря эти дураки бандеры воевали с советской властью. Жить можно ой как хорошо! Зря боялись. Ведь всех почти миловала. — Он пытливо посмотрел Фесюку в глаза. — Ты случайно не затаил обиду?

— Чего обижаться-то?.. Что заслужил, то и получил. Могли бы и больший срок дать. Учли — не закоренелый злодей…

— А что так долго не возвращался домой? Чего столько лет мотался по свету?..

— Людской молвы боялся… Как встретят дома, в селе? Не безвинная овца, хватает грешков…

— Да, грешки, грешки! — вздохнул Гринь Кривой. — Как подумаешь, сколько зазря народу убито при немцах! Сто тысяч, миллион, а может, и все два миллиона?.. Кто считал!.. Вот твой сынок сейчас этим как раз занимается, спроси у него, книжку какую-то пишет, изобличает ОУН и Бандеру… Лекции читает по селам, поносит всякий национализм. Заодно по каждому селу собирает имена погибших, записывает, при каких обстоятельствах погибли, кто мог убить. Так, пожалуй, и отца родного не пожалеет, занесет в список на вечные времена. Не хотелось бы, правда, Василь?

— А ведь и тебя может увековечить, — поддел его Фесюк.

— Меня-то за что? Курицы в жизни не зарезал.

— А с автоматом не бегал?..

— Ну, был порученцем, всякие пакеты разносил, а порученцу положено оружие, это каждый знает. Так что, выходит, не за что, не за что, Василь Петрович! К тому же, дураку, тогда было семнадцать лет, что понимал. За мирный же характер ведь мне дали псевдо Голубь.

— Скажи пожалуйста, и отчество мое не забыл!.. Ладно уж вспоминать, — махнул рукой Фесюк. — Ты лучше расскажи, где и кем работаешь.

— Упаковщиком при складе, Василь Петрович. У нас ведь в колхозе прибыльное подсобное хозяйство. Мастерская по производству сувениров, ну и штат резьбарей по дереву, всякие шкатулки и тарелки выделывают. Резьбарь сейчас — главная фигура в наших краях. Все стали сходить с ума по гуцульскому искусству. И не только у нас, но и за кордоном. Может, за старое возьмешься, будешь резьбарить?

Фесюк покачал головой, разжал пальцы?

— С этакими руками? Нет, резец любит чуткие пальцы, не гожусь. А вот плотничать или столярничать — есть еще силы. Правда, в последнее время что-то побаливает спина, да и радикулит донимает.

— Делал бы ты двери и оконные рамы, купался бы в деньгах. Дома́-то сейчас возводят быстро, кирпича сколько угодно, а вот где достать все остальное? Мастеров ныне мало осталось, молодежь на это дело не идет, ей подавай технический прогресс, а кто будет крыть крышу? Печь ставить? — Почесал затылок, вздохнул. — Как подумаешь, кругом одни проблемы, Василь.

— Боюсь, что тяжелую работу мне теперь трудно будет делать, мне что-нибудь полегче.

— А то устраивайся к нам в мастерскую, помогу тебе. Будешь надомником, в мастерской все равно мало места, в две смены работают.

— Подумаю, время есть, — сказал Фесюк. — Куда спешить? Дети хлеба не просят.

— Лишние гроши не помешают. Новый дом поставишь.

— И на кой бес он мне? И в этой хате доживу свой век. Правда, ее придется как следует отремонтировать — и крышу новую поставить, балки сменить. Я уже понемногу начал, не заметил новые ступеньки на крыльце?

— Нет, не заметил. Да ведь темно.

— Жить все-таки надо. Но как? Ты ведь все знаешь. — Посмотрел на Гриня Кривого все-таки с усмешкой. Подумал: «За неимением лучшего хоть дошлого Кривенюка иметь другом».

— Я тебе так скажу, Василь: вести себя надо тише воды, ниже травы. Как я! Никуда не суюсь, никого не поучаю. Сам знаешь: народ ничего не забыл, живы и дети, и внуки погибших. А имена погибших выбиты на мраморе памятников. Когда освоишься дома, поезжай, посмотри, сколько памятников поставлено в Карпатах. В каждом селе! И на всех — имена. «Никто не забыт!» — это они. «Ничто не забыто!» — это мы с тобой, люди с подмоченным прошлым. Об этом всегда надо помнить.

Фесюк разлил остаток водки, чокнулись, выпили. Гринь Кривой продолжал свой рассказ:

— Недавно выставили троих из соседнего села. Тоже отсидели свой срок — ну, у этих было побольше твоего! — и вообразили, что теперь им все можно. Стали задирать знакомых, поругивать порядки в селе, как-то и драку учинили. Собрал наш председатель колхоза общее собрание — и выставили голубчиков из села, да еще обратились в область, чтобы их и из области выставить куда-нибудь подальше. А то тут приехал погостить к родне некий Глибчук — когда-то состоял в космачском курене. Отсидел свой срок, жил в Караганде, говорят, неплохо устроился. Так вот стал этот Глибчук задирать соседей, затеял драку с прохожими. Покуролесил он тут дня три, пока не собрались родные погибших и не проучили его. Недели две пролежал этот Глибчук в больнице, потом жена увезла его в свою Караганду, говорят, там он и отдал богу душу…

— Да, веселый мы с тобой затеяли разговор. — Фесюк встал, прошелся по комнате, остановился у газовой плитки. — Ты лучше покажи, как с газовым баллоном обращаться. А то еще хату взорву. В этой комнате я и думаю обосноваться, здесь мне будет тепло и стряпать себе близко.

Кривенюк охотно исполнил его просьбу, зажег плитку. Хотел поставить чайник, но в ведре не оказалось воды. Тогда он подхватил его и пошел к колодцу. Услужливый был малый.

Глядя, как он бегает, припадая на левую ногу, Фесюк вспомнил прошлое. Был Гринь Кривой шустрым бандеровцем, правда, лет тогда ему было совсем немного. Левая нога у него была короче, хотя подошва на его постоле была на четыре сантиметра толще, должна была вроде уравнять с правой. Бегал он и тогда хорошо, всюду его можно было встретить с автоматом. Он-то, говорили, и убил хромого сторожа сельсовета. Будто бы не терпел хромых! Хотел быть хромым в единственном числе, без конкурентов. Зверствовал, говорят, и в соседних селах Покутья. И там поубавил всех хромых и заодно — всех слепых. Но сам-то Кривенюк все отрицал, обижался, когда говорили про него такое.

Но вот дверь с шумом распахнулась, и Гринь Кривой своим зычным голосом прокричал:

— Чай лучше греть из свежей воды, не правда ль, Василь? Я всегда дома лаюсь со своими, а им плевать, какой подать чай.

— Да, да, — поддержал его Фесюк. — И самому лучше заваривать, дело это не женское, это я хорошо понял в Сибири. Вот где пьют крепкий чай! — Но мыслями он был далеко, многое и другое ему вспоминалось.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Наработавшись по дому, Василий Фесюк садился отдыхать на ступеньках крыльца и долго-долго смотрел на село. Каждый раз ловил себя на том, что не узнает его: такое село ему не мечталось и не снилось.

Смотрел он на село и ждал: может, кто из соседей все-таки его навестит? Может, зайдут друзья детства и молодости — Дудар и Джумачук? Ждал с затаенной надеждой сына Максима, невестку Марийку, внука Андрейку. А вдруг соберутся и придут?.. Максима оставил малышом, не помнил его, не представлял, как выглядят и Марийка с внуком. Несколько раз в письмах просил прислать фотографии, — и фотографии не прислали, и на письма не ответили.

Проглядев все глаза, он снова брался за топор или пилу. Разваливал на поленья сухие чурбаки, припасенные сыном на зиму, складывал в сарае. Сколотил скамейку на двух вкопанных столбах рядом с калиткой. Починил ту часть крыши, которая протекала, — на большее не хватило сил, крышу всю надо было менять на черепичную или железную. А может, и на алюминиевую? «Нет, на такую хату-развалюху и черепичной достаточно, иначе засмеют», — подумал он.

На одно пока что он не мог решиться: навести какой-то порядок в комнатах, убрать всякий хлам, натасканный в коридор, остеклить окна. «Как-нибудь потом, на днях», — все откладывал он.

Спасибо Гриню Кривому: однажды вечером опять навестил его, старика. В первую очередь Фесюк спросил про Максима: может, видел?.. Оказывается, не только видел, но и разговаривал, когда тот с семьей уезжал из села. Перевелись в Снятинский район, там тоже много новых школ-десятилеток, и там требуются опытные учителя.

— Не передавал ли что? — спросил Фесюк с великой надеждой.

— Передавал. В сельсовете Максим вернул, оформил дом на твое имя. Просил, если где найдешь завалявшиеся тетрадки, записи лекций или там учебники и книги, собери их, за ними зайдет медсестра Параска, она и перешлет им, она адрес знает.

— Надо идти в сельсовет, снести паспорт и другие документы, но сил никаких, — пожаловался Василий Петрович. — Правда, и не решаюсь пока.

— С этим делом я тебе помогу, все это пустяки, да и в сельсовете всех хорошо знаю, — с присущей ему лихостью проговорил Кривенюк. — Скажу, хвораешь, радикулит разыгрался, устал с дальней дороги.

— Ох и врать ты горазд, — покачал головой Фесюк. — Сделай, сделай милость. — И передал ему пакет в целлофане, стянутый резинкой.

— Дома ты один скиснешь в четырех стенах, Василь, — пряча в карман документы Фесюка, проговорил Кривенюк. — Может, поработаешь со мной в упаковочной? Мне как раз нужен напарник — одному трудно приходится, много и всякой плотницкой работы.

— Вот приведу дом в порядок, тогда и загляну. Как же без работы? Без работы зачахнешь тут от тоски. И заработок нужен.

— Учти, у меня в упаковочной мало кто бывает из сельчан, делать им там нечего, приезжает только шоферня за грузом из райцентра. Так что никто тебя не будет донимать разговорами о… прошлом.

— Вот рассчитаю свои капиталы и приду. И на жизнь надо отложить, и крышу новую сделать.

— И материал, и мастера я тебе найду. Ты готовь только денежки.

— И во сколько, ты думаешь, обойдется крыша из… алюминиевого листа?

Кривенюк рассмеялся:

— Аж куда хватил! На алюминий у тебя пороху не хватит, такая крыша стоит две с половиной тысячи. Ты поставь что-нибудь попроще, черепицу или железо, — покрасишь железо, и оно будет долго тебе служить.

— А я-то думал, — рассмеялся и Фесюк, — и мне доступен алюминий, у всех вижу беленькие крыши, так и светятся на солнце. Но я шучу, шучу. Куда на старую хату алюминий? Засмеют.

— Такие крыши доступны только колхозникам, Василь Петрович, у них заработки большие. Алюминий и мне не снился, хотя семья зарабатывает хорошо.

— Во сколько же тогда обходятся новые дома? Смотрю — у всех они на высоком фундаменте, — отродясь в Карпатах такого не было! — на четыре-пять комнат, с высокими окнами.

— Клади на круг десять — тринадцать тысяч.

— Ох, ох, ох! Отстал, отстал я от жизни!

— У каждого своя судьба, Василь Петрович, как к кому повернется фортуна. Слышал про фортуну? К тебе она повернулась этим самым местом…

«Да, грамотен стал Гринь Кривой, — подумалось Фесюку, когда тот ушел, сославшись на неотложные дела. Ужинать пришлось одному. — Такой при его хватке мог бы стать и большим начальником, не будь подмоченного прошлого. Но, кажется, и так устроился неплохо. Да, прошлое, прошлое… Куда от него денешься?»

И о своем прошлом он много размышлял после возвращения. Вдали от дома как-то было легче, хотя и тоскливо, отвлекало много разного, а тут — все напоминало.

С чего началось прошлое Василия Фесюка?

Как-то — это произошло в первые месяцы войны — в селе ждали приезда высокого проводника ОУН из Львова, и войт бегал по хатам, искал резную тарелку для преподнесения хлеба-соли.

Войт, конечно, хорошо знал, что такие тарелки могут быть только у старого резьбаря Ивана Пентелюка или же у его учеников. Старик учил серьезным вещам, и на экзамене у него всегда сдавали декоративную тарелку. По сухой резьбе он точно определял, чему научился молодой мастер. Но старик давно припрятал от немцев все свои лучшие работы — а главными у него как раз были декоративные и инкрустированные тарелки, — притворился и хворым, и оглохшим, и войт ни с чем ушел от него.

Завернул войт к Василю Джумачуку. Но тот, невзирая на свой кроткий характер, очень даже складно соврал ему про то, как три года назад продал свою «выпускную» тарелку проезжему артисту из Львова. Не отстал от Джумачука и Василь Дудар. Дудар поведал войту длинную историю про скупщика своих работ, польского полковника, которого хорошо знали в Карпатах как человека, коллекционирующего именно декоративные тарелки гуцульских мастеров, потому что по ту сторону Карпат резьбой занимались еще гурали.

Войт не стал его дальше слушать, хлопнул дверью и к Василю Фесюку зашел уже в каком-то бешенстве. Человек он был крутой и с хваткой. Все его боялись.

У Фесюка тарелка красовалась на стене, обрамленная вышитым рушником Иванны. Это был его подарок жене. Хотя он был неплохим резьбарем, но занимался резьбой от случая к случаю; основной его профессией оставалась плотницкая работа, она кормила семью. Правда, Джумачук и Дудар, его кореши, ухитрялись жить только на резьбарские заработки.

— Вот за этой тарелкой я и пришел к тебе, — сказал войт Фесюку и без всякого спросу снял ее с гвоздя. Заодно взял и рушник. — Встретим завтра высокого гостя из Львова — и все это верну.

Иванна, возмущенная бесцеремонностью войта, обеими руками вцепилась в тарелку:

— Это моя тарелка, мне подарена! Не отдам, не вернете! — И вырвала же!

Ах, если бы она знала, что этого нельзя было делать, если бы знала! Как на нее испепеляюще посмотрел войт!..

Фесюк в свою очередь вырвал тарелку у Иванны и отдал войту, отдал и рушник, нижайше попросив у него прощения за глупый поступок жены. Разве с войтом можно спорить? Войт — хозяин села, власть его неограниченна, к тому же войт у них не простой, а один из заправил районного провода ОУН, а на селе он вместе с ксендзом Сагайдачным управляет станичной ОУН.

Войт еще раз бросил на молодую женщину испепеляющий взгляд и с тем ушел, сунув под мышку тарелку с рушником.

Проводник приехал через несколько дней. Оуновцы во главе с войтом и ксендзом устроили ему торжественную встречу, преподнесли хлеб-соль. Гость был очень тронут встречей и вместе с хлебом… унес на память и серебряную солонку, и резную тарелку, и очень понравившийся ему рушник.

На другой день проводник пожелал лично поблагодарить Василия Фесюка за сделанный «подарок». Принял он Фесюка в окружении верховодов районной ОУН, съехавшихся в село на какой-то инструктаж, и после всяких слов, сказанных о его мастерстве, обратился к войту:

— Что же это у вас в станичной организации состоят одни торговцы и куркули? Привлекли бы для разнообразия и мастеровых людей вроде пана Фесюка, ревнителя украинского народного творчества.

— Так ведь он плотник, Станислав Дмитриевич, — пытался оправдаться войт, — резьбарством занимается на досуге, от нечего делать.

— Все равно, все равно, в нем что-то есть… — И проводник неопределенно повертел в воздухе пальцами.

Так Василий Фесюк удостоился внимания оуновской верхушки. Он тогда еще плохо себе представлял, что это за штука ОУН и чего она хочет. А приближенный к среде униатов и поклонников тризуба, дал себя на какое-то время обмануть националистическими бреднями о «соборной Украине». Откуда ему тогда было знать, неискушенному в политических делах человеку, простому плотнику, что вожаки ОУН, старые гитлеровские агенты, под «соборной и самостийной Украиной» понимали совсем другое, а именно будущую колонию Германии. Ведь они ее запродали немцам давно, еще до прихода фашизма к власти в Германии, когда в 1929 году в Вене создали ОУН. Во всем этом он неплохо разобрался потом, правда уже будучи далеко от родных мест. А в 1941 году националистический угар на какое-то время и ему вскружил голову. Немалая роль в этом принадлежала и ксендзу Сагайдачному, большому ловцу человеческих душ. Он всячески обхаживал Фесюка, чтобы приблизить его к своей парафии, а через него, может быть, и его друзей. Он же первый дал ему рекомендацию для вступления в «симпатики», то есть в сочувствующие ОУН. Но на этом, правда, и заглох вопрос о вступлении Фесюка в организацию. Законы вступления в ОУН были строгие. Рекомендацию могли дать только старые члены, а они были не такими щедрыми, как ксендз, считали, что ОУН — для избранных, для «справного мужика». Да и в симпатиках надо было походить три года.

Когда немцы оказались под Москвой и Ленинградом, во Львове и Станиславе во всех церквах зазвонили в колокола, произносили проповеди и служили молебен во славу немецкого оружия. Ксендз Сагайдачный в своей проповеди в сельской церкви отличился тем, что объявил о падении этих городов как о событии уже совершившемся и предрек в самом ближайшем будущем уничтожение всей «безбожной коммунии».

Многие в селе понимали, что успеха гитлеровцев — дело временное, что скоро все должно измениться, Советский Союз — великая держава. В победу советского оружия твердо верила и жена Фесюка — Иванна. Она всячески предостерегала Василия от тесных связей с националистами. Она и других предостерегала, в чем проявила неосторожность, была замечена и занесена в соответствующие списки для расправы. Но пока ее не трогали. Пока в селе уничтожали коммунистов, комсомольцев, активистов, евреев, поляков, как это ежедневно делалось и в тысячах других сел и сотнях городов Западной Украины.

Ксендз Сагайдачный (он страшно сердился, когда его называли попом) и сам поверил в свои рассказы о падении Москвы и Ленинграда. По этому поводу он устроил крестный ход: просил всевышнего о скорейшем уничтожении всего Советского Союза. На крестный ход собралась оуновская верхушка из ближайших сел, пришли представители церковных парафий, и тысячная процессия направилась на кладбище. Впереди несли гроб, набитый советскими книгами и журналами, символизирующий «безбожную коммунию». Вырыли глубокую яму, главную речь произнес сын войта, адвокат пан Танасий, приехавший из Станислава, опустили гроб в могилу, а сверху насыпали большую земляную гору наподобие кургана, чтобы не выскочила советская власть обратно.

Василий Фесюк тоже стоял в толпе, тоже слушал речи, но относился ко всему происходящему как к чему-то несерьезному, вроде спектакля самодеятельности, на котором ему однажды пришлось побывать в Косове.

А вот когда через некоторое время его включили в тройку по оказанию помощи оуновской полиции «мобилизовать» молодежь для отправки в фашистскую Германию, а там еще через некоторое время направили с районной депутацией на проводы в ту же Германию продовольственного эшелона, тут-то он и почесал себе затылок… Задуматься ему еще пришлось и потому, что с некоторых пор его стали избегать кореши — Василий Джумачук и Василий Дудар, — а ведь с детства были вместе, хотя и жили на разных горбах, вместе бегали в школу, вместе пасли скот, вместе получали подзатыльники от сурового и старого Ивана Пентелюка. Правда, перестали с ним знаться и многие другие сельчане… Кинулся Василий Фесюк за помощью и советами к Иванне, но она посмотрела на него как на обреченного. Чем она могла ему помочь и что могла посоветовать?

Отступать было некуда и уже поздно. За отступничество полагалась смерть, уничтожение семьи, а то и целого рода.

А потом, когда в 1944 году советские войска погнали немцев обратно к границе и оказались в западных областях Украины, то многие, чьи руки были обагрены кровью безвинных людей и кому не предписывалось уходить в подполье, бежали в прикарпатские леса и Карпатские горы. Бежало много полицаев, охранников лагерей смерти, эсэсовцев из разгромленной дивизии СС «Галичина», палачей из гестаповских команд уничтожения, уголовников, погревших руки на войне; бежали и причастные к гитлеровской администрации, в первую очередь из идейного центра бандеровщины — из города Львова, а также из других городов и сел Львовской, Дрогобычской, Тернопольской, Волынской и Ровенской областей.

С оружием в руках ушли в лесные схроны оуновцы из равнинных мест и горных сел Прикарпатья, в том числе войты, бургомистры, старосты, многие ксендзы, дьяки и монахи.

Вооруженные отряды оуновцев стали сводиться в курени, сотни, четы и рои, — они перестраивались на чисто военный лад.

Ушел в лес и Василий Фесюк. Он был бы рад, конечно, остаться дома, но понимал, что не станут оуновцев гладить по головке за сотрудничество с немцами. Больше же всего он боялся мести бандеровцев. Всем оуновцам было велено идти в леса и горы, и ослушаться было нельзя. Об этом в своих последних проповедях, ссылаясь на пасторские послания из Львова, предупреждал и ксендз Сагайдачный, грозя небесными карами; он и сам поклялся уйти в лес вместе с тремя сыновьями. В первые же дни ухода летучие боевки перевешали и перестреляли всех, кто пытался дезертировать, кто притворился больным, кто членовредительствовал. Уничтожили их семьи, спалили дома.

В лесу Фесюк неожиданно встретился с проводником Станиславом Дмитриевичем. Это уже был не представитель, пусть даже очень важный и из самого главного провода ОУН во Львове, а один из верховодов куреня. Одет во все черное, военное, эсэсовское, с тризубом на околыше кожаной, отороченной черным каракулем шапки. Оказывается, как потом узнал Фесюк, Станислав Дмитриевич приезжал к ним в село не ради того, чтобы полюбоваться на гуцулов и восхититься их резьбой и вышивкой, а инструктировать строительство тайных убежищ в глубине лесов и гор. Человек он был дальновидный! Невзирая на немецкие победы первых месяцев войны, он в это время в глубоком тылу, за тысячи километров от Москвы и Ленинграда, проверял надежность и скрытность построенных схронов, один из которых приглядел и для себя. И вот как он пригодился.

Узнав от Фесюка, что тот включен в сотню, которой командует сам войт, он велел пойти к нему и сказать, что Станислав Дмитриевич приказывает перевести его, Фесюка, в саперную группу.

— Ты плотник, такие люди нам нужны. Нам предстоит превратить Карпаты в неприступную крепость, — сказал Станислав Дмитриевич. — Пусть Советы берут Берлин, мы будем их уничтожать здесь!

Хорошо, что «по знакомству» Фесюка еще не сунули в одну из боевок для ночных акций против своих же односельчан, обрадовавшихся приходу советских войск.

Фесюк не спеша делал свою работу, но иногда его отрывали и постолярничать, и нести патрульную службу, и в составе продовольственных троек отбирать у крестьян хлеб и одежду.

А когда через некоторое время закончилась война, то многие, в том числе и Фесюк, думали, что вскоре и они разойдутся по домам. Но этого не случилось. ОУН не хотела признавать своего поражения. Наоборот, повсеместно на огромной территории западных областей Украины она усилила борьбу, теперь — чтобы сорвать мирную жизнь советских людей.

Бандеровцы поджигали колхозные фермы, клубы, школы, убивали учителей, председателей, агрономов, активистов, рядовых колхозников.

Спасти мужа решила Иванна. В селе организовали колхоз, и сейчас там очень нужны были опытные руки Фесюка. Однажды Иванна пошла искать своего Василя по лесам, думая дойти до этих проклятых схронов. Но бандеровские патрули задержали ее и вернули назад. И еще предупредили: забыть мужа. Тогда она, как-то будучи в райцентре на базаре, проявляя величайшую осторожность, как научили ее, решила зайти в райисполком, посоветоваться: как ей быть, как все же вызволить мужа из леса? Но ее все равно заметили — бандеровская разведка бдительно следила за советскими учреждениями, в особенности за райкомом партии, за райисполкомом и отделением милиции.

И мужа она не спасла, и сама погибла. Вот когда войт — сотенный — вспомнил и резную тарелку, в которую когда-то вцепилась Иванна. Имела наглость отказать войту!..

Иванну казнили самым жестоким образом: распяли на входных дверях и забили в рот здоровый клин. На грудь пришпилили записку: «Так будет поступлено с каждым, кто вздумает «советоваться».

Максиму тогда только-только исполнилось два годика; соседки отнесли его в село, где жила сестра Иванны — Мария.

Женщины из бандеровской «запасной сетки» распустили слух, что убийство Иванны — дело рук Василя Фесюка.

А Василий Фесюк про убийство Иванны узнал только через две недели. Горю его не было конца. Схватив топор, он побежал было объясняться с войтом — сотенным, догадываясь, что это дело его рук. Но до сотенного он не дошел. У порога его схватили, отняли топор, жестоко избили и бросили в «волчью яму».

Потом он держал ответ перед СБ — службой безопасности. С ним поступили самым «гуманным» образом. Чтобы он больше не смел поднять руку на начальника, его, чистюлю, решили хорошенько проучить. Фесюка включили на одну акцию в боевку.

Его подняли в полночь. Фесюку казалось, что они вроде бы идут на ночную прогулку в одно из дальних сел. Радовался раньше времени тому, что все были с автоматами, а он шел без оружия. Правда, настораживало, что многие были переодеты в красноармейские шинели. Но это бывало и в будни, к тому же шинели хорошо греют… Лишь когда перед самым селом все десять человек из боевки вытянулись в затылок друг другу, перестали курить и разговаривать, он понял, что идут они на что-то серьезное. В этом он еще больше убедился, когда у крайней хаты из сарая ему вынесли бидон с булькающим бензином и велели нести.

Но где ему было угадать, на какое подлое дело его повели!

Боевка дошла до середины села. Нигде ни огонька. Была предрассветная пора. Село показалось Фесюку вымершим. Попробуй-ка раньше в эту ночную пору чужим людям показаться на сельской улице в Карпатах!.. Разорвали бы собаки, с вечера спущенные с цепи! А лай бы какой стоял! Но собаки исчезли на второй год войны. Собак всюду истребили по приказу бандеровцев, чтобы безнаказанно ходить по спящим селам и творить свои черные дела.

Вот как сегодня…

Боевка остановилась у какой-то приземистой хатки. Половина бандеровцев — группа прикрытия — растворилась во дворе среди хозяйственных построек, другая половина — группа захвата, как у воинских разведчиков, — подошла к двери хатки, забарабанила в нее во всю силу.

После долгого молчания за дверью раздалось глухое:

— Кого вам?

— Открой, открой, там видно будет!

В хате зажгли лампу. В занавешенное окно было видно, как метались тени по комнате.

Дверь открыли, и все ввалились в коридор, а оттуда — в комнату.

Хозяин, однорукий человек в исподнем, босой, растерянно смотрел на непрошеных гостей, почесывая свою кудлатую голову. С постели выглядывала больная женщина с лихорадочно блестевшими глазами и запекшимися губами. Где-то за печкой на широких нарах сидела старуха, положив руки на выглядывающих из-под одеяла мальчика, и девочку лет шести-семи.

— Садитесь, — сказал хозяин, не зная, как держать себя с вооруженными автоматами людьми, вглядываясь в лицо каждого, пытаясь найти среди ночных пришельцев знакомого сельчанина. — Чем могу служить?.. Вернулся с войны после госпиталя, да вот беда — жена хворает.

На спинке стула висела вылинявшая солдатская гимнастерка с двумя поблескивающими орденами Славы и многими медалями, среди которых виднелись и «За отвагу», и «За боевые заслуги».

— Выходит, ты герой, — самым мирным тоном начал Тигр, командир боевки, конопатый мужичок из недавних полицаев откуда-то из-под Ровно, и провел пальцами по орденам и медалям. — За какое геройство получил награды и где?

Однорукий тоже самым мирным образом стал рассказывать: артиллерист, старший сержант, прошел всю войну…

— Значит, Слава третьей степени?.. — прищурив глаз, точно нацелив в него пистолетом, спросил Тигр.

— Получил за Днепр, за Днепр! — ликующим голосом проговорил однорукий.

— А Слава второй степени?

— За Берлин, за Берлин!

— А руку где потерял?

— Там же — в Берлине! В фашистском логове!.. Случилось это уже в последние дни апреля, считай, Берлин был уже взят… Не повезло нашему расчету!.. Рядом с огневой позицией разорвался снаряд, всех в расчете поубивало, а мне вот оттяпало руку… — Вздохнул, вытер пот со лба, посмотрел вокруг. — Все же остался жив, хоть и полежать пришлось больше месяца в госпитале. Все же дома, вот жена, дети, мать…

— Значит, как я разумею, — продолжал мирно допрашивать однорукого Тигр, не спуская с него прищуренного глаза, — ты по мере возможности помог разгрому немцев?

— Да, да, по мере возможности, — смущенно проговорил однорукий, переминаясь с ноги на ногу.

— А ведь должен был знать, что великая Германия — наш друг, соборную Украину мы могли бы сотворить только с помощью немецкого оружия? Должен был знать?

— Да ведь он, немец, гад и разбойник…

Однорукий не успел договорить, как Тигр вдруг взревел, как зверь, как тигр — не зря ему дали такое псевдо, — и, выхватив пистолет, трижды выстрелил в живот старшему сержанту.

Однорукий грохнулся на пол, обливаясь кровью. В поднявшемся в комнате вое и крике Фесюк пытался выбежать из хаты, но ему преградил дорогу стоявший у дверей автоматчик. Тогда он закрыл уши и уткнулся головой в угол, под распятие, но получил такой удар прикладом по спине, что вынужден был повернуться и испить чашу до дна.

Однорукий, лежа на полу, молил:

— Убейте меня, только семью пожалейте… Семью, семью пожалейте… — Теперь-то он понял, что за ночные гости пожаловали к нему.

— Пожалеем, пожалеем! — ответил Тигр, пряча пистолет в кобуру.

Но тут выскочила из постели больная с лихорадочно горящими, сумасшедшими глазами, налетела на Тигра, схватила его за горло… Она была оттеснена двумя дюжими бандеровцами, один ударил ее ножом в бок, а второй добил ударом в сердце.

— Пожалеем, пожалеем, — проговорил Тигр.

На середину комнаты, потрясая поднятыми над головой кулаками, теперь выбежала старуха, мать однорукого. Она не кричала — выла…

— А тебя, старую, — отталкиваясь от нее обеими руками, сказал Тигр, — что ты народила такого героя, мы тоже пожалеем. — И он дал знак своим головорезам.

Старуху схватили под руки, поставили на колени в лужу крови рядом с сыном, один из бандеровцев зажал ее распущенные седые волосы под сапогом, низко пригнув голову к полу, а второй ударом топора, которым разваливают на поленья чушки, отсек голову…

Однорукий еще был жив, хотя метался в агонии. Теперь он еле слышно твердил одно:

— Детей, детей пожалейте…

— Пожалеем, пожалеем, — ответил однорукому Тигр, и детей с силой выдрали из-под вороха одеял и подушек, куда они зарылись с головой.

Обезумевшие мальчик и девочка пали ниц, схватили в объятия сапоги Тигра, стали причитать:

— Дяденька, мы вам будем пасти коров и овечек, не убивайте нас…

Но это не произвело на Тигра никакого впечатления. На акциях он уже привык к тому, что дети вымаливают себе жизнь любыми обещаниями, чаще, правда, — пасти коров и овечек. Что они могут еще пообещать?

— Дяденька…

— Дяденька…

Но дяденька стоял как монумент, он думал, потом изрек:

— Нет у меня ни коров, ни овечек.

— Дяденька, мы вам будем лизать сапоги, они у вас всегда будут чистые, не убивайте нас…

И, не дожидаясь согласия, они стали слизывать с его сапог пыль и грязь.

Тигр ждал. Дети уже задыхались, языки у них стали черные, как головешки. Но когда сапоги были вылизаны до блеска, над детскими затылками прогремело по выстрелу…

Все было кончено, акция была выполнена.

Дверь распахнулась, первым выскочил на улицу Фесюк, за ним степенно вышел Тигр. Замыкающий опрокинул лампу на пол, и огонь сразу побежал по сухим доскам.

— Облейте все постройки бензином, — приказал Тигр. — И бегом, бегом! — Но Фесюка он остановил: — Все видел?

Того била нервная дрожь.

— Все, все!

— Все понял?

— Все, все!

— Ну, теперь иди себе с богом и не балуй…

Фесюк бежал быстрее всех. Когда он остановился на опушке леса, чтобы перевести дыхание, огонь уже высоко взметнулся над покинутой хатой и всеми постройками.

Изнурительная война с бандеровцами продолжалась долго. Фесюку еще повезло, он вышел из игры осенью 1947 года, когда головной схрон куреня, где он находился, был блокирован чекистами.

Выйти из схрона на призывы властей, обещавших прощение всем, кто сложит оружие, оказалось невозможным. ОУН не разрешала! Двое попытались тайком уйти, но были схвачены патрулями и доставлены к Станиславу Дмитриевичу. Каждого за ноги привязали к вершинам двух согнутых в дугу берез — и отпустили березы. Разорвало беглецов пополам, как курочек разрывают за лапки.

В последние дни, когда стало ясно, что сдача схрона неминуема, из него выпустили четверых. Уничтожить схрон, в конце концов, не так уж и трудно, главное — найти его! Обычно из схрона никого не выпускали. Больных лечили сами или приводили под угрозой смерти фельдшера из села или даже райцентра. Но тут заболел у войта — сотенного — сын, адвокат пан Танасий, который когда-то с ксендзом Сагайдачным «хоронил» советскую власть. Ему нужна была срочная операция желудка, он истекал кровью. Безнадежно больных обычно пристреливали, а тут войт решил спасти сына, он на любое был согласен, даже отдать его Советам, прекрасно зная, что Советы пощадят больного, сдавшегося добровольно. Заодно войт смилостивился, отпустил еще двух тяжелобольных, уже рядовых бандеровцев. Один весь покрылся чирьями, ни ходить, ни лежать не мог, а у второго было воспаление уха, орал он страшно, просил пристрелить. Пристрелили бы, конечно, но тут подвернулась экспедиция с больными, и его тоже включили в нее.

Возглавить экспедицию поручили Гриню Кривому, который при прорыве все равно оказался бы бесполезным по причине своей хромоты. При прорыве надо бегать быстрее зайца. Вчетвером они ушли с белыми полотенцами на палках вместо флагов. (И Гринь Кривой, и те трое больных после выздоровления вернулись домой, живут и здравствуют по сей день, даже адвокат, — правда, этому пришлось сменить занятие.)

Перед уходом Гриня Кривого Фесюк успел с ним поговорить, попросил изредка навещать Максима, — ведь он, Кривенюк, останется жив, власть это обещала ему, а сам Фесюк выжить не надеялся. При прорыве в живых остаются единицы. В свое счастье он не верил, да и жить ему особенно не хотелось после всего того, что он перенес в последние годы.

Ночью всех подняли на ноги, завязался сильный бой, попытались прорваться сквозь чекистские цепи, но потерпели неудачу. В тяжелом многочасовом бою погибли четыре чекиста, были и раненые…

Оставшиеся в живых бандеровцы были захвачены с оружием в руках. Среди последних оказался и Фесюк…

Только войту — сотенному, как выяснилось потом, вместе с адъютантом удалось скрыться в ту ночь. Через подземный ход они вышли в безопасное место в лесной чаще, где у войта находился тайник с золотом, награбленным у убитых торговцев-евреев. Они направились через перевал к границе, которая проходила тут недалеко…

Всех захваченных при прорыве судили, приговорили к различным срокам заключения. К десяти годам приговорен был и Фесюк. Суд учел то смягчающее обстоятельство, что обвиняемый активным участником оуновского движения не был и искренне раскаялся.

Как же сложилась судьба Максима, которому тогда исполнилось четыре года?..

До семи лет он прожил у тети Марии, которая в нем души не чаяла. Но однажды с нею случилось несчастье, в гололед она упала и повредила себе позвоночник, не могла ходить, ее увезли на долгое лечение в Одессу, где для таких лежачих больных есть специальный санаторий. Снова Максим оказался сиротой. Но его судьбой занялся сельсовет, мальчика устроили в районный детдом. Носил не фамилию отца, а девичью фамилию матери, погибшей от рук бандеровцев. И хата была переписана на него.

В детдоме Максим пробыл два года, и его перевели в школу-интернат — тут же в райцентре. Здесь он находился уже целых шесть лет, закончил восемь классов и перевелся в областной интернат-десятилетку.

В обоих интернатах Максим получил хорошее образование и воспитание, привык к самостоятельной, почти солдатской жизни. Вставал в семь утра, делал зарядку, убирал с товарищами комнату и, если была его очередь, бежал в столовую накрывать столы.

В девять утра начинались уроки. Свободное же время в интернате обычно было с трех до пяти. В эти два часа ученики делали «полезные работы», играли в футбол, совершали недалекие прогулки. С пяти часов они готовили уроки, а потом весь вечер занимались в различных кружках. Максим состоял в самодеятельном гуцульском ансамбле, но чаще всего его можно было видеть сидящим за выпуском очередного номера стенгазеты. Это было его комсомольское поручение. В свободные часы он много читал, в особенности произведения западноукраинских писателей. Но любил книги и по истории и географии.

В 1960 году, закончив учение в интернате-десятилетке, Максим поступил на историко-филологический факультет института имени Стефаника в том же Станиславе. Учился хорошо, окончил институт с отличием.

В это время в его родном селе открыли восьмилетку, и при распределении он попросился домой. Ему охотно дали туда направление. Кто другой поехал бы в этот глухой медвежий край?.. Максим стал преподавать историю. А через год он женился на математичке. Марийка тоже была родом из этого района, и если он был из северной его части, то она — из западной, из самого крайнего села, расположенного на левом берегу Черемоша.

В последние годы Карпатские горы, сады, полонины все чаще и чаще снились Василию Фесюку. Если он встречал человека с Прикарпатья, то готов был ему отдать последнее, хотя не таким уж был щедрым, умел беречь копейку.

За тысячи километров от Карпат время двигалось удивительно медленно. Год равнялся десятилетию. Иногда Фесюку казалось, что в этих далеких краях он прожил сотню лет. А за сотню лет, был уверен, всеми забыты и военные, и первые послевоенные годы, вокруг живут новые люди с новыми интересами, и до него, простого селянина, уже пожилого человека, когда-то провинившегося и давно искупившего вину, никому не будет никакого дела.

Красивых мест хватало и в Сибири, и на Украине, и в средней части России, и на приднепровской Украине, и во многих других местах, где ему пришлось побывать и поработать в последние годы. Плотники и столяры всюду были нужны. И женщин было много хороших, незамужних и вдовушек, красивых и симпатичных.

Но никакие соблазны не остановили его. С каждым годом он все ближе и ближе оказывался к родным местам. Очень хотелось посмотреть и на сына. Сейчас он сам отец, за тридцать должно быть ему.

Фесюк очень гордился Максимом. Когда он из письма Марии, свояченицы, узнал, что сын закончил институт, то три дня пировал с соседями, места себе не находил от радости.

Посмотреть на сына было заветной мечтой Фесюка. Сын — учитель, собирается стать ученым! Это же немыслимо было даже себе вообразить до воссоединения западных областей с Украиной. За все годы, что он помнил себя, из их села вышел один адвокат — пан Танасий, и это был сын войта. Мужику дорога в университет была заказана. А тут — учитель, к тому же истории. Истории!.. Нет, невообразимо, невообразимо! А то, что сын не пишет отцу, не отвечает на письма, — его тоже можно понять. Сердится, сердится, не может ему простить смерти матери. Верил: встретятся — и все образуется. Верил еще, что заново начнет жизнь, сил у него еще много, и возраст еще не такой страшный — шестьдесят три…

ГЛАВА ПЯТАЯ

И опять подолгу отдыхал Василий Фесюк, наработавшись по дому. Теперь он уже садился не на ступеньки крыльца, а на новую скамейку, поставленную перед калиткой, на виду у всего села.

Уже, кажется, он сделал все первоочередные работы. И крышу залатал, и окна застеклил, и дров нарубил, завалив ими сарай.

Садился он на скамейку все еще с затаенной надеждой и долгим взглядом провожал каждого проезжающего по дороге или бредущего по горным тропам. Нет, никто не сворачивал к его дому.

— Да, так и околеешь в одиночестве. Стоило ли ради этого стремиться домой? — спросил он как-то вслух и поймал себя на этом. — Вот уж и заговариваться стал!

Но однажды к нему направилась старушка. Он со страхом смотрел, как она, покачиваясь из стороны в сторону, поднимается по тропке. Старух он боялся пуще огня. На всякий случай вошел во двор, прижав ногой калитку, и облокотился на нее.

Это была старая карга, суматошливая баба в очках. Она говорила такой скороговоркой, что он еле ее понимал. Из утешительниц! Из церковного окружения!.. Спросила, почему он не ходит в церковь, ведь он когда-то был близок к ней, веровал в бога. Не нужна ли ему какая помощь, не хочет ли покаяться в церкви истинно православной, а не греко-католической, какой он знал ее раньше?

— Нет, ничего мне не надо, — ответил Фесюк.

— Подумайте, подумайте, не торопитесь с ответом, — строго проговорила утешительница, поблескивая стеклами очков.

— А что мне думать-то! — запальчиво ответил Фесюк. — Бог, бог! Сам будь неплох, говорят русские.

— Трудно на старости лет без бога!

— Сыт, сыт богом по горло! — прокричал он уже в каком-то бешенстве и резанул ребром ладони под самый подбородок. — С божьим именем ведь в войну залили кровью Украину!

— Тогда церковь была униатской!..

— Но бог-то один!..

Утешительница со страхом отпрянула от калитки, торопливо крестясь.

Уходила она, мелко-мелко семеня кривыми подагрическими ножками. Теперь он мог ее всю разглядеть.

В эти дни к нему приходил еще один посетитель. Пришел к вечеру, постучал. Открыл Фесюк дверь — и отпрянул от неожиданности.

— Узнаешь? — спросил человек.

Конечно, узнал. Только весь скрючился, мерзавец, опирается на палку. Узнать его было легко по широко расставленным совиным глазам, которые, как казалось, никогда не закрывались, не мигали, вообще ни на что не реагировали. Потому-то и псевдо у него было Сова. Но Фесюк сказал:

— Нет, не узнаю.

— Должен, должен.

— Не знаю, не знаю, иди себе с богом! — И взялся за дверную ручку.

Сова пытался сунуть палку в дверь, но Фесюк отшвырнул палку ногой и со звоном захлопнул дверь. Тот постоял-постоял и, постукивая палочкой, ушел, выкрикивая всякие угрозы в его адрес.

Фесюка долго трясло от негодования. «Скажи пожалуйста, ведь жив! Жив, жив, мерзавец! Отсидел свой срок и приехал подыхать домой!»

Кого же он так ругал?

Это был бывший референт надрайонного провода СБ, оуновского гестапо. В гестапо, правда, их называли несколько иначе: «криминальассистент». На совести референта были сотни зверски убитых, ни в чем не повинных крестьян окрестных сел. Сам-то он, конечно, никого не убивал, но изощрялся в рекомендациях, которые были равнозначны приговорам: этому отсечь голову, этого посадить на кол, этого — на муравейник, этого четвертовать, этого удавить, этих истребить до третьего колена со всеми старыми и малыми, а этих опутать колючей проволокой и утопить. При СБ был палач. Тех, кого судили очно, тут же отдавали в его руки. Палач-верзила расправлялся с жертвой запросто: набрасывал на нее бандеровскую удавку, заученным рывком закидывал или заносил себе за спину и душил на весу. В иной день он таким приемом убивал и по десять человек. Референт, хотя это и не входило в его обязанности, мог подолгу наблюдать за «работой» своего палача, которого все называли «ходячей виселицей».

О референте, фактическом судье СБ, в лесных схронах говорили со страхом. Его боялись даже отпетые бандеровцы, при ночных акциях убивавшие людей с такой жестокостью, что кровью в хатах окрашивались не только пол и стены, но и потолок.

Василию Фесюку так стало нехорошо от посещения референта, что он еще дня три не находил себе места от негодования. «Так, пожалуй, каждый мерзавец начнет ко мне ходить со своим сочувствием и «помощью». Больно уж мне они нужны», — сердился он.

Но однажды его словно озарило, и он подумал: «А не правильнее ли будет — не ждать, когда к тебе придут, а самому пойти к людям?» И вслед своим мыслям он произнес вслух:

— А, Василь Петрович?

Он оделся и с какой-то удивительной внутренней свободой вышел на улицу, постоял у калитки. Поежился от холода. Была первая половина октября, по утрам уже бывали заморозки. Воздух был чистый, хрустальный, небо голубое, без единого облачка. Мягким солнечным светом были освещены покрытые густым лесом горы вокруг.

С тем же чувством свободы и какой-то душевной облегченности от принятого решения он направился к дороге и впервые после приезда ступил на ее жесткие и лобастые камни. А то все пробирался мягкими и неслышными тропками!.. Редко кто попадался ему навстречу, а если и попадался, то все какие-то незнакомые. Обгоняли его велосипедисты, раза три — мотоциклисты, раз десять — «Москвичи». Раз навстречу попалась голубая «Волга». Человек, сидящий в ней, городского вида, в шляпе, при галстуке, несколько притормозил машину, поравнявшись с ним, внимательно посмотрел на него сквозь стекло, что-то в его глазах показалось Фесюку очень знакомым, но рассмотреть не успел — машина вдруг пронеслась мимо…

«Интересно, кто это? — подумал Фесюк. — Не председатель ли колхоза, к которому придется зайти? Или председатель сельсовета? А может, кто другой?.. С каких это пор председатели на селе стали разъезжать на «Волгах»?.. Спрошу у Гриня Кривенюка!»

С тем он и повернул к художественным мастерским подсобного хозяйства колхоза, помня настойчивое приглашение Кривенюка навестить его: «Может, поработаешь со мной в упаковочной? Мне как раз нужен напарник…»

Кривенюк был на месте, но встретил Фесюка холодно, выговорил ему:

— Мог бы прийти и раньше, Василь Петрович. Видишь, работаю один?

— Дела все, дела, — неопределенно ответил Фесюк.

Ему с первого взгляда не понравилась упаковочная. Это был громадных размеров сарай, заваленный древесной стружкой, ящиками, досками и всякой рухлядью и к тому же продуваемый сквозняками.

— Нет, мне с моим радикулитом одна смерть в твоей упаковочной, — сказал Фесюк. — Здесь и здоровый мужик не долго протянет.

— Наденешь свитер, ватник, сапоги, напялишь на голову теплую шапку, как я, и никакая хвороба тебя не возьмет! — ответствовал ему Кривенюк.

— Нет, нет, — категорически отказался Фесюк.

— Да, жаль, — с явным неудовольствием проговорил Кривенюк, заколачивая последние два ящика с готовой продукцией. — А я так надеялся! Что же мне с тобою делать, Василь Петрович?

— Может, найдется другая работа?

— Тогда подожди немного, скоро освобожусь, и подумаем.

Покончив с ящиками, сбросив фартук и отряхнувшись от пыли и опилок, Кривенюк повел Фесюка по мастерским. В первой в два ряда стояли верстаки, за которыми работали молодые резьбари — комсомольцы. В соседнем, токарном — вытачивали всякие детальки из дерева для сувениров, но за станками тоже стояли молодые парни и девчата.

Василий Петрович направился к выходу. Нет, ничего подходящего здесь он не нашел для себя. И обстановка была не для пожилого человека. Вокруг были молодые лица, было шумно, сверхгромко орало радио.

На улице он спросил Кривенюка:

— А где у вас работают старые мастера? Наверное, и такие есть?

— Есть, есть, Василь Петрович. И немало. Отстал, отстал ты от жизни! Карпаты теперь не столько край лесорубов и животноводов, сколько край художников. У нас, например, в селе что ни дом сейчас — так там обязательно живет мастеровой человек. Я уж не говорю о таких знаменитых резьбарях, как Василь Джумачук или Василь Дудар. У них всегда бывают серьезные заказы по Художественному фонду, и они работают в своих домашних мастерских.

— Василий Джумачук?.. Василий Дудар?.. — задумчиво спросил Фесюк.

— Да, да, Джумачук и Дудар, они наша гордость, их работы выставляются не только в Киеве и Москве, но и далеко за морями-океанами, в Канаде, Лондоне, в разных там иностранных столицах. Хорошо знал их?

— Когда-то вместе учились резьбарскому делу… У самого Ивана Пентелюка… Товарищами были, нас так и называли: «Три Василя».

— Скажи пожалуйста! — всплеснул руками Кривенюк. — Теперь твои тезки раскатывают на «Волгах», о них пишут в газетах, печатают их фотографии, ну и, конечно, они получают премии и дипломы.

— Голубая «Волга» Василя Дудара?

— Дудара, Дудара, зеленая — Джумачука.

— Голубая «Волга» мне встретилась на дороге, но не узнал я Дудара. На профессора похож, какой же он резьбарь? Чудеса!.. И это на самом деле был Васька Дудар? — не мог поверить Фесюк.

— Дудар, Дудар! Так, пожалуй, ты не узнаешь и Джумачука.

— Ничего удивительного. Сколько лет не виделись? Считай, с самого сорок первого года. Больше тридцати лет, выходит.

— И тебя-то ведь не так легко теперь узнать, Василь Петрович. — Вдруг Кривенюк спросил: — А может, какое-то время поработаешь на сопилках?

— Сопилках?.. — повторил Фесюк, соображая, что бы это могло значить. Играть на сопилках он играл в детстве, когда пас скот, а вот что значит работать на них — не имел понятия.

— Сопилках, сопилках! Пустяковая работа! Там в халупе у нас трудится один дед, приезжий из соседнего района, просится на пенсию. Может, заменишь его? — И, не дожидаясь согласия, он потащил Фесюка сперва к мельнице, а оттуда вниз по крутой каменистой тропке на берег реки.

Здесь стояла небольшая избушка наподобие черной русской бани.

— Привет, дед! — прокричал Кривенюк, переступая порог. — Привел тебе смену.

Дед бросил быстрый взгляд на Фесюка и усмехнулся:

— Где нынче найдешь дураков!

— Как работается? Как выполняешь план? — прокричал Кривенюк.

Дед демонстративно зажал уши руками, потом сказал:

— Глупее не придумаешь работы. Делай с утра до вечера одно и то же. А с планом ничего, справляюсь.

Посреди прокопченной избушки стояла плита, на ней — прокопченная ванна с горячей водой, на углях лежало пять штук раскаленных добела жигал.

С кучи, лежащей слева, дед брал круглую заготовку с просверленной серединой, натренированным движением прожигал на ее поверхности шесть одинаковых отверстий на равном расстоянии друг от друга, а потом одним ловким поворотом жигала прочищал нутро будущей сопилки. Бросив заготовку в кучу справа, дед брал новую. Если она была кривая, он опускал ее в ванну, чтобы потом выпрямить, брал следующую заготовку, совал остывшее жигало в угли, хватал рядом раскаленное — и все повторялось сначала.

— Из чего нарезают заготовки? — спросил Фесюк, наблюдая за механической работой деда.

— Из простой лещины, — ответил дед.

— И большие бывают заказы?

— Сорок тысяч штук в год, — на этот раз ответил за деда Кривенюк как человек более осведомленный и в какой-то мере «администрация». — За них платят золотом, Василь Петрович. По десять — пятнадцать тысяч берут только Япония и Канада. Мне-то приходится заколачивать ящики!

Фесюк взял прокопченную палочку, пахнущую дымком, повертел в руках, бросил в кучу.

— Ты не смотри, Василь Петрович, что у нее никакого сейчас виду, — прокричал Кривенюк, — очистят, окрасят — и любо будет глядеть и играть на ней.

Фесюк молча вышел, Кривенюк поплелся за ним. Уже поднимаясь к мельнице, Фесюк сказал:

— Нет, это занятие не для меня.

Вышли к мельнице, молча прошлись по берегу.

Вдруг Кривенюка снова осенило:

— Василь Петрович! — Он судорожно схватил его за рукав. — А может… будешь делать вишенки? — И посмотрел на него каким-то новым, оценивающим взглядом.

Фесюк перехватил этот взгляд и весь насторожился. Но спросил:

— Это еще что за вишенки?

— Идем, идем, все расскажу и покажу! — И, сильнее обычного припадая от волнения на левую ногу, Кривенюк повел Фесюка по тропке, ведущей к соседнему горбу.

Фесюк еле поспевал за ним.

Не заходя в дом, Кривенюк затащил гостя к себе в мастерскую, с грохотом снял замок, отбросил дверь. Это было нечто напоминающее сарай и гараж, половину занимал «Москвич» синего цвета. Еле-еле протиснувшись между стеной и машиной, они прошли в темный закуток. Кривенюк включил лампочку на двести пятьдесят свечей, и под ее ослепительным светом Фесюк увидел небольшой и простенький токарный станок, покрытый толстым слоем древесной пыли и опилок, рядом на полу — гору дощечек трех-, четырехсантиметровой толщины и примерно тридцатисантиметровой длины.

— В низу станка на отдельном приводе еще имеется сверло. Смотри! — Кривенюк щелкнул вторым выключателем — и внизу завертелось сверло. Он выключил его, схватил дощечку, зажал в станок, подвел под нее суппорт и, включив мотор, стал осторожно обдирать резцом края, а потом снимать с дощечки стружку. Когда заготовка округлилась, Кривенюк отрезал от нее небольшой шарик размером с вишенку. Это он сделал с такой привычной быстротой, что Фесюк и не успел как следует разглядеть процесс нарезки.

— Ловко у тебя получилось, — не без восхищения сказал он, положив на ладонь еще тепленький и словно прошедший полировку кругленький шарик. — А ну-ка покажи еще разок.

— Смотри внимательно за резцом! — Кривенюк снова подвел резец под дощечку, легким нажатием на него стал врезаться в дерево и, снимая стружку, сделал в нем полуокружность. Потом, передвинув резец сантиметра на полтора влево, он проделал тот же процесс, но в обратном направлении. В результате от дощечки отвалился второй абсолютно круглый шарик.

И этот перекочевал к Фесюку.

— У меня, пожалуй, так никогда не получится, — с сожалением проговорил неправду Фесюк. Удивительно цепкая память была у него, он мгновенно все запоминал. Хоть сейчас мог бы повторить все процессы нарезки вишенок, проделанные Кривенюком. Мысленно он это сделал и обрадовался тому, как хорошо у него все получилось.

— Получится! И я вначале так думал, когда брался за них. Потом будешь их щелкать как орешки. — Кривенюк нарезал еще один шарик, включил сверло, в каждом шарике просверлил по отверстию и отдал их все Фесюку.

— А тут какой материал идет?..

Они вышли во двор.

— Да береза, осина, липа. Материал не имеет никакого значения. Сперва будешь за час нарезать штук двадцать вишенок, потом попривыкнешь, будешь делать по семьдесят — восемьдесят штук. Но это, конечно, еще будут не вишенки. До вишенок еще далеко! Сейчас покажу весь процесс, сам и решишь, как тебе поступить. Но я всячески советую ими заняться. Работа хлебная, заработки большие. — Кривенюк закрыл мастерскую, повесил пудовый амбарный замок и повел Фесюка домой. Открыл дверь, пропустил его в коридор. Захлопнув дверь, тут же заорал: — Стефания, почему не начали работать? Пятый час! Собирай всех, а мы тут с сусидом малость поговорим, — и увел Фесюка в свою комнату.

Она была богато обставлена, стены — в гуцульских килимах прекрасных расцветок и в рушниках, каждый из них мог украсить музейный стенд.

Когда они пришли в столовую, там уже сидела вся семья за работой. Чувствовалось, Кривенюк достаточный тиран. Тут были и старенькая мать, и какая-то ошалелая, с безумно усталым лицом жена Стефания, и два длинногривых сына-богатыря, несколько лет назад окончивших десятилетку, и дочка Эмилия, ученица пятого класса. Посреди большого овального стола высилась трехлитровая банка с краской. Вооружившись кисточками, все малевали беленькие шарики, поддев их левой рукой на стерженечек. Покрашенные в темно-вишневый цвет, шарики приобретали совершенно натуральный вид вишенок. Их раскладывали на фанерку, и, когда она заполнялась, Стефания относила ее в крайнюю комнату, сильно протопленную, заменявшую сушилку, а сыновья водворяли на стол другую фанерку. Работали молча, не отвлекаясь на разговоры.

Молчали и Кривенюк с Фесюком.

Наблюдая за работой парней, которым по своей богатырской комплекции лес бы рубить или плоты гонять, Фесюк шепнул Кривенюку:

— Чего сыновья-то этим делом занимаются?.. Послал бы их учиться, учеными бы стали…

— Как твой Максим? — Кривенюк усмехнулся и отвел Фесюка к окну. — Учитель твой или инженер получает сто двадцать целковых, а тут на материнских харчах можно в месяц выгнать триста — пятьсот рублей, только старайся! Да и отвечать ни за что не надо, и голова не болит от забот. — Спросил доверительно: — В Крыму ты на курортах бывал, нет?.. А они вот третий год туда ездят, на машинах раскатывают и во́ды-виски пьют в ресторанах. Вот, Василь Петрович, что такое вишенки!

Кривенюк отошел от него и тоже подсел к столу, но на другой конец, подозвал Фесюка, стал ему показывать, как делаются листочки к вишенкам. Перед ним лежал небольшой плоский штамп, лежали узкие полосы плотного белого материала. Штамп напоминал скоросшиватель, только успевай нажимать на него сверху. За какую-то минуту Кривенюк изготовил кучу беленьких листочков.

— Ловко у тебя получается! — проговорил Фесюк.

— А дальше совсем все просто! — Кривенюк взял два только что отштампованных листочка, по одному провел кисточкой с клеем, положил сверху кусок нейлоновой жилки, на какую ловят рыбу, прикрыл вторым листочком, сунул их под второй штамп такого же небольшого размера, как и первый, щелкнул там каким-то рычажком и отдал склеенный вишневый лист Фесюку. — Теперь остается только покрасить его в зеленый цвет, прикрепить три таких листочка к трем вишенкам — и сувенирчик готов! — И Кривенюк с победным видом встал из-за стола.

— Что-то вот только сильно пахнет краской, — поморщившись, сказал Фесюк.

Парни-богатыри захихикали, не поднимая голов со свисающей волосней.

Рассмеялся и Кривенюк:

— Да как же не будет вонять! Нитроэмаль, известно, что воняет. Через каждый час надо делать перерыв, подышать свежим воздухом, иначе сдохнешь. Пошли на улицу, а то уж надышались этой отравы.

Они побродили по двору, и Фесюк спросил:

— И сколько платят за такие вишенки?

— Колхозу — полтора рубля, а колхоз мне — рубль. Вернее, не мне, а моим работягам.

— Да, не за красивые глаза платят такие денежки!..

— За красивые глаза денежки платят только в кино, Василь Петрович, а так всюду надо вкалывать. Устрою тебе такой же станочек, как у меня, — нынче в селе он имеется в каждом доме, как и ткацкий станок для килимов и лижников, — и делай себе на здоровье вишенки! Мои-то ленятся, работают по нескольку часов в день, а ты можешь вкалывать и по десять. За год купишь «Жигули», да еще на книжку положишь кое-что.

— Ну уж «Жигули» мне ни к чему, — сказал Фесюк.

— А то, если хочешь, давай кооперироваться.

— Это что за штука?

Кривенюк взял его под руку и повел уже по саду. Урожай у него тоже еще не был собран. Шли, все время пригибаясь, петляя между подпорками, которые были подставлены чуть ли не под каждую ветку. Кривенюк протянул руку, сорвал две тяжелые, как гири, груши, одну отдал Фесюку, другую с жадностью надкусил и был наказан за это: облил всю грудь соком. Швырнул грушу за ограду и, вытираясь платком, сказал:

— Ты будешь себе работать, Василий Петрович, ходить тебе никуда не придется, материал и краску я тебе буду доставлять и готовую продукцию сдавать, чтобы тебе не встречаться… — тут он повертел в воздухе платком, подыскивая подходящее выражение, — не встречаться с нежелательными элементами. Как раз есть свободный станочек, продают недорого.

— И какую тебе награду за такую отеческую заботу обо мне?

— Половину выручки, Василий Петрович, божеская цена. Тебе полтинник с рубля, и мне полтинник.

— И ты считаешь, — улыбаясь, проговорил Фесюк, — это справедливым?

— Задаром предлагаю свои услуги, Василь Петрович, задаром. — На Фесюка Кривенюк посмотрел с сожалением, как на несмышленыша.

— И тебе не стыдно будет обирать старика?

— Каждый думает о своей пользе, Василь Петрович. Сыновьям надо построить дома, женить балбесов, хватает и других забот.

— И все равно грабеж, грабеж! — Фесюк сунул грушу в карман пиджака и стал выбираться меж подпорок из сада.

— Надумаешь — дай знать, Василь Петрович. Дочку-школьницу буду посылать, пусть бегает за продуктами или еще за чем придется. Водку сам покупай. — И он затерялся среди деревьев.

Не дойдя до калитки, Фесюк вернулся назад, окликнул Кривенюка.

— Чуть не забыл — хотел у тебя спросить про референта. Помнишь такого? Представляешь себе, приходил, мерзавец!

— Принимал его?

— Да ты что!..

— И правильно сделал, Василь Петрович. Гад страшный! Ничему его жизнь не научила. Знаешь, чем сейчас занимается? Всюду пишет заявления, просит материальную помощь, как «пострадавший». Ну, это черт с ним, хотя за что помощь? Пишет еще доносы на «заблудших» вроде тебя. Порочит всех, кто вернулся или возвращается к мирному труду и хотел бы навсегда забыть свое прошлое. Референт и напоминает, и советует! Будь с ним осторожен.

Фесюк кивнул и ушел окончательно.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Принявшись наконец за уборку комнат, Василий Фесюк подобрал немало учебников, книг и журналов, разбросанных где попало. Собрал он и много ученических тетрадей по арифметике за прошлые годы, а также тетрадей с записями то ли лекций по истории, то ли выступлений на собраниях.

Фесюка особенно заинтересовали тетради с записями, найденные в ящике стола. На некоторых печатными буквами было написано: «Союз креста и тризуба». Эти тетради он отложил в сторону, чтобы посмотреть вечером. Они были пронумерованы, жаль только, что не все нашлись.

Но до вечера Фесюк не стал ждать, а, наспех убрав одну комнату, швырнул веник и совок в коридор и тут же присел за стол. И от чтения первых же записей пришел в оцепенение…

Тетрадка под номером один почти вся состояла вот из таких коротких справок по селам района…

Село Ростоки на левом берегу Черемоша

За годы войны в селе было много убитых и повешенных.

Члены ОУН Поляк Владимир, по кличке Горобец, и Слижук Федор забирали у крестьян хлеб, масло, мясо. Им помогали оуновцы Фиджелюк Михайло, Михайлюк Иван, Гавриляк Дмитро и другие. Этими головорезами были убиты Гавриляк Юрий, Оринчук Петро, не пощадили они и калеку Илька Николая. Бандиты взяли в хате Доленчука Андрея и зверски убили в лесу. На рассвете крестьяне увидели на берегу Черемоша два трупа, обмотанных колючей проволокой. Это были муж и жена Павловские. Страшной смертью погибла Петриняк Мария, ее повесили на черешне в саду. Зверски убили председателя сельсовета Гавриляка Николая с сыном…

Село Рожнов

Когда пришли немцы, в селе наступили черные дни расправ и своеволия. Куркули Борук, Жмендак и другие поспешно разбирали плоды труда колхозников. Урожай огородных культур, который на десяти гектарах был выращен бригадой Стефюка Дмитрия, был захвачен кулаком Стефураничевым Андреем. Давние богачи, куркули, ксендзы повели яростную антисоветскую работу среди крестьян.

В селе больше ста пятидесяти человек было отправлено на каторжные работы в Германию, уничтожена девяносто одна семья, сожжено восемнадцать домов. От рук бандеровцев погибли активисты Глитняк Михайло и его семья, Гавук Михайло, его жена и двое детей, Бойко Василий и его мать, Павлюк Остафий, Тарабаса Дмитро, Левко Дмитро, Онифруйчук Федор и другие.

Село Куты

Оуновцы сожгли клуб и библиотеку, ограбили кооператив, растащили зерно и скотину в колхозе. Арестовали триста пятьдесят человек и отправили на каторжные работы в Германию. Оуновцы убили сотни невинных людей, и среди них многих женщин и девушек. Лазорик Олену Ивановну облили керосином и сожгли заживо…

Тетрадка под номером четыре была вся наполнена историями, их было с десяток. Василий Фесюк не раз и не два перелистал тетрадку.

История гибели семьи лесоруба Степана Стефанко из села Лючи

Когда кончилась война, в село Лючи вернулся фронтовик Степан Стефанко, в прошлом лесоруб. Дома у него оставались жена Параска и шесть дочерей.

Семью Стефанко бандеровцы сразу занесли в свои черные списки. Как же, хозяин воевал против их союзника — гитлеровцев!.. Возглавлял бандеровскую шайку сын крупного кулака, владельца пашен, лесов и большого стада крупного рогатого скота, Михайло Лисищин, по кличке Штайер. В шайке были и три меньших брата Штайера. Действовали бандеровцы в районе сел Лючи, Яблонево, Бабинополье, Верхний Березов на протяжении всех лет войны и еще несколько лет после ее окончания. Они были хорошо вооружены, делали и дальние рейсы по уничтожению в селах семей фронтовиков, работников сельсоветов, учителей, агрономов, председателей колхозов, бригадиров, рядовых колхозников, участковых милиционеров, военнослужащих, оказавшихся в этих местах.

Однажды в конце 1945 года Параска Стефанко с дочерью Анной ехала на лесовозе на рынок в Косов. Мать и дочь попали в засаду банды Штайера. Бандеровцы высадили их из машины, увели в лес и там расстреляли.

Через некоторое время в соседнем селе Бабинополье бандеровцы поймали старшую дочь Степана Стефанко, пятнадцатилетнюю Марию, пришедшую к подруге. Марию казнили перед сельсоветом. У нее отрезали груди, на спине вырезали звезду. Повесили на дереве.

Через какое-то время при ночном налете на Лючи бандеровцы закололи штыками еще трех дочерей фронтовика Степана Стефанко. Сам Степан с младшей дочерью Юлией в это время находился у родни.

В тот зимний день Стефанко проводил дочь в школу, а сам направился в отряд самообороны. Но до места он не дошел. По нему из кустов предательски ударила автоматная очередь. Так погиб прошедший всю войну солдат Степан Стефанко!..

Полностью осиротевшую Юлию взяли в районный детдом. Таких там было много. Из села Лючи в детдоме находился еще мальчик Андрей Гаврилко. У Андрея отец тоже был фронтовик, тоже недавно демобилизовался. Бандеровцы повесили и отца, и мать.

Через многие годы Юлия вышла замуж за Андрея Гаврилко.

Живут они в селе Яблонево.

Юлия Степановна Стефанко работает инспектором Яблоневского объединения розничной торговли Косовского райпотребсоюза. Она член КПСС.

Всю эту историю семьи она мне рассказала, когда я приехал в Яблонево и навестил ее на работе.

Аналогичных судеб, судя по ее рассказам, много как в самом Яблоневе, так и в соседних селах, где бандеровцы уничтожили сотни мирных жителей, и среди них много стариков и детей.

История гибели разведчиков в Космаче

В селе Космаче от рук бандеровцев погибло больше ста пятидесяти человек. Здесь располагался бандеровский курень, сотни и боевки которого контролировали положение далеко окрест села, ходили на акции почти по всему Косовскому району.

Среди многих кровавых дел куреня — убийство разведчиков-парашютистов из Киева.

Это произошло ранней весной 1944 года. На окраину села Космач, которое больше чем на десять километров тянется в длину, была выброшена группа разведчиков-парашютистов. Их было семеро. Видимо, группа направлялась в другое место и для других дел по ту сторону перевала, отделяющего Космач от соседнего Надворянского района. В это время шло наступление советских войск по всему Прикарпатью. Зима в тот год была снежная, снег в лесу еще доходил до пояса. Разведчики только и смогли добраться до дома лесника и там обосноваться.

При выброске с самолета их заметили. На поиски была брошена бандеровская сотня. Бандеровцы быстро нашли и место приземления, и место укрытия киевских разведчиков. Дом лесника окружили. Разведчики отбивались до последнего. Но силы были неравные. К тому же вскоре иссякли боеприпасы. А рация была повреждена, невозможно было сообщить о положении группы.

Разведчиков схватили и повели через реку Пыстинку на соседний горб, где стоял крайний дом на селе. Там и допрашивали, подвергая зверским пыткам. Девушек посадили на кол.

Ничего не добившись от разведчиков, их вернули обратно в дом лесника и здесь изрубили на куски. Убили и семью лесника, сожгли его дом.

На этом месте, на взгорье, в лесу сейчас стоит обелиск, на нем — фотографии убитых. Мимо, понизу, в летнюю пору проходят туристские группы из турбазы в Шешорах, где находятся Серебристые водопады, направляясь в Ворохту и дальше через перевал — в Закарпатье. Туристы подолгу просиживают здесь.

Убийцу, главаря сотни по фамилии Грига, искали долго. Нашли его только через двадцать лет, в Черновицах. Судили, расстреляли.

При перенесении праха разведчиков собрались тысячи жителей сел Косовского района. Похоронили их в центре Космача, недалеко от Дома культуры. На братской могиле сейчас поставлен памятник.

Вот имена погибших:

Георгий Исаев,

Сергей Райский,

Владимир Доноусов,

Мария Лазутина,

Ольга Токарь,

Мария Мельничук,

Василий Туригин.

Если вам придется побывать в Космаче и вы направитесь к обелиску, поставленному на том месте, где раньше находился дом лесника, то по правую руку вам встретится старая, почерневшая от времени, полусгнившая деревянная церковь с сорванным крестом. В дни войны эта церквушка сыграла зловещую роль в жизни селян района. В ней благословлялись бандеровские сотни и боевки перед походами на акции — на убийства и поджоги.

История гибели саперов-гвардейцев

Вот что мне рассказал военный, с которым я познакомился в Кутах. Во время войны, в ноябре 1944 года, он со своей частью какое-то время стоял в городе Рава-Русская, Львовской области.

«Это был единственный город за годы войны — а ведь потом мы были в городах венгерских, австрийских, чешских и немецких, где мы круглосуточно находились в состоянии боевой готовности, хотя Рава-Русская к этому времени была глубоким тылом — наши войска вели бои уже в Будапеште.

Был у нас гвардейский саперный батальон, хотя наш корпус тогда еще не был гвардейским. Удивительно умелые и бравые ребята были там. Но из-за потери бдительности они в Раве-Русской понесли большие жертвы. Как-то группа саперов заготавливала лес километрах в пятнадцати — двадцати от города. Думали, что, может быть, придется зазимовать, надо строить блиндажи. Но, к счастью, не пришлось, через месяц мы уже перебазировались в Венгрию и потом приняли участие в боях на озере Балатон.

Так вот, эта саперная группа заготавливала лес… Недалеко было село… Однажды кто-то из саперов пошел туда купить молока. А в селе ему сказали: «Вы принесите папирос и консервов, и мы вам дадим и молока, и яиц, и горилки, а за деньги ничего не продаем…» На другой день саперы нагрузились своими запасами и после работы заглянули в село.

А там уже была инсценирована свадьба, саперов тоже пригласили за стол, сильно напоили, растаскали потом по избам и девятнадцать человек из двадцати зарубили топорами.

В живых остался один. Уж очень он был красив и молод, за него вступились бабы.

— Хорошо, — сказал главарь местной бандеровской банды. — Мы его оставим в живых. Пусть только бегает хорошо.

Сапера раздели догола — а уже стояли сильные морозы, зима была холодная, — и пустили в таком виде бежать до города.

Сапера подобрали где-то на окраине с обмороженными руками и ногами, сошедшего с ума…»

Отложив тетрадку, Василий Фесюк подумал про Максима: «А истории смерти однорукого сержанта ты не знаешь. Не знаешь ты и про мученическую смерть на муравейнике…» И тут он вздрогнул от воспоминаний.

Как-то он шел по лесу и издали заметил на открывшейся перед ним поляне что-то белое-белое. Когда он подошел ближе, то увидел два обглоданных скелета на муравейнике. Ноги и руки у погибших были скручены заржавелой колючей проволокой.

Потом он как-то выпытал у одного из эсбеистов про погибших. Тот ответил:

— Какие-то учителя, муж и жена, — и загоготал. — А знаешь, как щекотно на муравейнике?..

Фесюк вырвал чистую страничку из тетради, торопливо записал для себя: «В тетрадку номер четыре добавить про смерть однорукого сержанта, про детей, убитых в затылок, а также про смерть учителей на муравейнике».

Записал и снова вздрогнул от воспоминаний.

Вот что прочел Фесюк в тетрадке под номером шесть:

Что такое ОУН? Фашистско-террористическая организация, созданная для уничтожения советских людей, «жовто-блакитная мафия».

Кто возглавлял ОУН?.. Все старые немецкие агенты, сотрудники абвера и гестапо…

И дальше:

Вот что готовили украинскому народу гитлеровские палачи. Выписки сделаны из книги «Совершенно секретно! Только для командования!» (Стратегия фашистской Германии в войне против СССР. Документы и материалы. Издательство «Наука».)

Из письма рейхслейтера Мартина Бормана рейхслейтеру Альфреду Розенбергу относительно политики на оккупированных территориях:

…3. Поэтому ни в коем случае не следует вводить немецкое обслуживание для местного населения оккупированных восточных областей. Например, ни при каких условиях не должны производиться прививки и другие оздоровительные мероприятия для ненемецкого населения.

4. Ни в коем случае не следует давать местному населению более высокого образования. Если мы совершим эту оплошность, мы сами породим в будущем сопротивление против нас. Поэтому, по мнению фюрера, вполне достаточно обучать местное население, в том числе так называемых украинцев, только чтению и письму.

5. Ни в коем случае мы не должны какими бы то ни было мероприятиями развивать у местного населения чувство превосходства! Необходимо делать как раз обратное!

6. Вместо нынешнего алфавита в будущем в школах надо ввести для обучения латинский шрифт.

7. Немцы должны быть обязательно удалены из украинских городов. Даже размещение их в бараках вне города лучше, чем поселение внутри города! Ни в коем случае не следует строить русские (украинские) города или благоустраивать их, ибо местное население не должно иметь более высокого жизненного уровня.

Немцы будут жить в заново построенных городах и деревнях, строго изолированных от русского (украинского) населения. Поэтому дома, строящиеся для немцев, не должны быть похожи на русские (украинские). Мазанки, соломенные крыши и т. д. для немцев исключаются.

8. …ни в коем случае не следует создавать единого украинского правления на уровне генерального комиссариата или даже рейхскомиссариата» (стр. 122—123).

А вот выписка из раздела «Замечания и предложения Восточного министерства по генеральному плану «Ост»:

б) К вопросу об украинцах.

По плану главного управления имперской безопасности на территорию Сибири должны быть переселены также западные украинцы. При этом предусматривается переселение 65 процентов населения. Эта цифра значительно ниже, чем процент польского населения, подлежащего выселению…» (стр. 115).

А тетрадка под номером восемь начиналась со следующей записи:

Часто меня спрашивают, зачем это вы, Максим Капуляк, пошли в учителя, вам бы быть судьей или политическим деятелем. Я им отвечаю: «Чтобы стать на место убитых. Ведь бандеровцы во всех селах в первую очередь убивали учителей. Темную крестьянскую массу легче одурачить, чем грамотную. На чем держалась власть греко-католической церкви у нас в Прикарпатье? На массовом невежестве, на неграмотности. Люди порой не знали элементарных вещей».

Вот список убитых учителей по району…

Но тут Василий Фесюк прервал чтение, заметив в окне двух мужчин, идущих к дому.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Дверь без стука раскрылась, и на пороге показались… Джумачук и Дудар. Теперь Фесюк узнал их без особого труда.

Он бросил на стол тетрадку и поднялся с места.

— Не воспоминания пишешь, Василь? — спросил Джумачук, вытирая ноги у порога.

— Нет, читаю записки Максима… Не собирается ли он писать книгу под названием «Союз креста и тризуба»? — Фесюк вышел из-за стола, горестно покачал головой. Остановился посреди комнаты. — Страшновато все это у него читать!..

— Твои же дружки убивали — как же «страшновато»? — зло поддел Дудар.

— Ах, Дудар, Дудар! — с укоризной ответил Фесюк. — Откуда мне было это знать, если я не расставался с топором и рубанком?.. Приходилось еще работать и каменщиком, и печником. Жизнь всему научила.

— Что, там в горах и лесах — города строил? — снова поддел Дудар.

— Города не города, а всякие схроны строил… Обставлял их мебелью, правда не ахти уж какой, но столы, скамейки, полки, нары все же имелись у этих подлецов.

Запросто, как будто бы не было стольких лет разлуки и стольких событий между ними, три поседевших мужика, «три Василя» расселись за столом, заваленным тетрадками и учебниками Максима.

Дудар не дал Джумачуку и рта раскрыть, продолжил начатый Фесюком разговор, обрадовавшись, что затеял его сам хозяин дома. Этого разговора все равно было не миновать, так уж лучше покончить с ним сразу.

— Я слушал лекции твоего Максима, — сказал Дудар. — Он у нас как пропагандист выступает, получше твоих приезжих лекторов. У тех общие слова, а у Максима — знание жизни, факты, цифры, фамилии и погибших, и их убийц. Потому-то на его лекции всегда набивается народ, хотя цифры и факты у него имеются лишь по одному нашему району. Но их все равно страшно слушать. Трудно представить себе людям, в особенности молодежи, что столько в селах убитых. А он им зачитывает списки по каждому селу, советует походить по этим селам, сверить списки с именами погибших, выбитыми на мраморе бесчисленных памятников и обелисков, хотя там указана только их небольшая часть… Когда я говорю о злодеяниях бандеровцев, я имею в виду убитых из-за угла, во время ночного налета, сожженных в хатах и повешенных на деревьях… Убитых детей, женщин, стариков — эти звери ведь никого не щадили…

Выслушав взволнованную речь Дудара, Фесюк тихо проговорил:

— Да, тут в тетрадках собраны ужасные факты, читать невозможно…

— Мы все эти зверства видели с Джумачуком, нам приходилось хоронить и разрубленных на части, и повешенных, и сожженных…

Тихий Джумачук похлопал Фесюка по руке:

— Непримиримый сынок у тебя вырос, Василь. Бандеровцы съели б его живьем! — А потом, все разглядывая Фесюка, радостно проговорил: — А это ты хорошо сделал, Василь, что вернулся домой. Но хоть сколько-нибудь за эти годы ты поумнел?

— Поумнел! — Фесюк тихо рассмеялся. — Академию кончил! Ну, и семь классов вечерней школы при мебельном комбинате в Мордовии.

— С чего это тогда у тебя началось? — Порывистому Дудару не сиделось, он не мог унять свое волнение, вскочил, походил вокруг стола. — Был мужик как мужик. Будь посмелее, как мы с Джумачуком, бросил бы свое плотницкое дело, поголодал бы некоторое время, но занимался бы своим любимым резьбарством. Теперь тоже был бы знаменит… и вообще жил в достатке. Резьбарь — это фигура!..

— Когда это мы тебя проглядели — не пойму! Чем эти гады, оуновцы, охмурили тебя? — спросил Джумачук.

— Оуновцы! — хмыкнул Дудар, снова присаживаясь к столу. — Бандиты, убийцы, садисты, грабители, бешеные волки! Какое отношение имеют к украинскому народу эти выродки? Это чистые фашисты, прикрывающиеся именем украинского народа. — И он ударил кулаком по столу.

— Побереги руку, — сказал Джумачук, — работать придется.

— Да с декоративной тарелки все началось, будь она неладна, — горестно проговорил Фесюк, все эти горячие и грозные слова Дудара приняв на свой счет.

— С какой это тарелки? — Дудар переглянулся с Джумачуком.

— Да помните, случилось это в первые месяцы войны. К нам в село приезжал именитый проводник ОУН из Львова, и войту понадобилась тарелка для преподнесения хлеба-соли.

— Ну помню, помню, — расплылся в улыбке Джумачук.

— И я не забыл, — сказал Дудар, напряженно уставившись на Фесюка.

— Вы-то свои тарелки спрятали…

— Еще бы! — сказал Джумачук.

— Я этому гаду войту вот фигу показал! — И Дудар сунул Фесюку фигу под нос.

— А мне-то свою тарелку пришлось отдать. Висела она, как вы помните, на стене, у всех на виду.

— Ну и дурак! — сказал Дудар.

— Ясно, дурак. — И Фесюку пришлось рассказать про всю свою жизнь — с тех первых месяцев войны и по сегодняшний день, почти что за целых тридцать три года.

Его слушали молча и напряженно.

— Значит, Иванну не ты убил? — Дудар испытующе, как следователь, не спускал с Фесюка глаз.

— Иванну? — Фесюк сильно удивился, посмотрел на Джумачука, посмотрел на Дудара. Не шутят ли они? — Как это могло вам прийти в голову? За что же мне было ее убивать?

— Не знаю, не знаю, народ и тогда так говорил, и сейчас так считает — ты убил Иванну, — с той же категоричностью и прямотой продолжал Дудар.

— Нет, не я, не я… Придет же такое в голову! Жили мы дружно, сами это знаете, часто бывали у нас. Чем же Иванна могла провиниться передо мной? — Снова Фесюк посмотрел на Джумачука, посмотрел на Дудара.

Джумачук решил внести некоторую ясность:

— Говорят, убил, чтобы жениться на другой… Будто бы у той было полсотни моргов землицы…

Фесюк грустно улыбнулся:

— Чьи-то выдумки. Да и какие полсотни моргов землицы могут быть у человека при советской власти?..

— Ну, тогда еще не все было ясно, — проговорил Дудар. — Могли быть и надежды. Были под австрияками, поляками, мадьярами, румынами, немцами, иди знай, как могли поделить Европу и где могли оказаться Карпаты.

— Нет, — сказал Фесюк, — об убийстве Иванны я узнал только через две недели. Убийцы мне ведь не докладывали. Даже среди своих дружков там умели держать язык за зубами. Хотел было рассчитаться с надрайонным проводником, но его сильно охраняли эсбеисты. Потом стал охотиться за войтом — сотенным — понял, что это дело его рук… Да кончилось это для меня «волчьей ямой»… Работал на строительстве схронов, блиндажей, всяких запасных ходов и выходов к ним. Мне повезло: остался жив… Чтобы сохранить в тайне свои зверячьи берлоги, бандеры потом обычно убивали всех причастных к работе… — Он вздохнул, устало потер лоб, точно силясь снять с себя это наваждение. — Нет, в смерти Иванны я не виноват, хотя всякое было в моей жизни…

— Да, тяжелые были времена, — сочувственно проговорил Джумачук. — Тогда сын убивал отца, брат брата. Вот тут недалеко, в Соколивке, живет один тип, недавно вернулся из колонии. Так он в те годы ночью пришел к брату, держал брата за руки, когда другие из боевки рубили ему голову секирой…

— Как думаешь жить? Не тянет ли резьбарство? — круто повернул разговор Дудар.

— Заниматься резьбарством? Нет, благодарствую, отучили. Я как только вернулся, то первым делом закопал в саду все инструменты, какие нашел в хате. Чтобы не было никакого соблазна. Вся надежда у меня, как и раньше, на топор и рубанок, — ответил Фесюк.

— Хорошее ремесло, ничего не скажешь. Плотник и столяр в колхозе — тоже почетная фигура, работы всякий день невпроворот, — согласно закивал головой Джумачук.

— А вишенками или другими сувенирами тебя еще не соблазняли? — спросил Дудар.

Хотел Фесюк рассказать о предложении Гриня Кривого «кооперироваться», но промолчал, стало стыдно.

Дудар посмотрел на часы, поднялся:

— Ну, мне пора в дорогу, надо успеть до вечера в Коломыю и обратно.

Встали и Фесюк с Джумачуком. Вышли во двор, а потом направились по тропке вниз, к дороге, проводить Дудара. Там стояла «Волга».

— Заходи, — сказал Дудар, протягивая Фесюку руку. — Покажу последние работы, чайку попьем. — Он забрался в машину и укатил в Коломыю, где у него в музее готовилась персональная выставка, приуроченная к шестидесятилетию со дня рождения.

«Невообразимо, невообразимо, гуцул — на «Волге», к тому же гуцул-резьбарь, который при панской власти всегда нищенствовал!» — думал Фесюк, глядя вслед удаляющейся машине.

— Может, Василь, проводишь меня до мельницы? — Джумачук подергал его за рукав.

— Что ты говоришь?

— Говорю, может, проводишь меня до мельницы?

— Провожу, провожу, — охотно закивал головой Фесюк, — и по селу пройдусь. А то одному как-то еще непривычно. Что это за дворец ты строишь позади старой хаты? Высоко, высоко ты забрался, Джумачук…

— Ну, дворец не дворец, а дом на шесть комнат со всеми удобствами — это правда. Ведь и дочка с семьей живет у нас, народу много. Не хочешь подняться ко мне? И на работу моих строителей взглянешь, может, что и посоветуешь, ведь этих домов тебе пришлось построить много?

— Я им давно счет потерял, — ответил Фесюк.

— Вот видишь, вот видишь, — обрадованно сказал Джумачук.

Высоко строился дом Джумачука, чуть ли не на самой макушке самого высокого горба.

— Да как ты туда материал возишь? — остановившись, с изумлением смотря на верхушку горба, спросил Фесюк.

— До двухсотметровой отметки на грузовиках, потом — на тракторе. Трактор неплохо тянет.

— Так, наверное, очень дорого все обходится?

— Вдвое дороже, чем строиться внизу. Можно два таких дома поставить.

— А как же там будешь обходиться без воды?

— Зачем же без воды? Будет вода. Для этого роем колодец.

— Да какая же глубина должна быть у колодца?

— От двадцати до двадцати пяти метров.

— Да как же его рыть?

Джумачук улыбнулся, посмотрев на Фесюка как на ребенка.

— Роют. Две тысячи стоит работа.

Джумачук легко поднимался по тропке, Фесюк — с остановками. То и дело ему надо было отдышаться.

— Вот что значит, Василь, долго не бывать на Карпатах. Наши раз десять на дню поднимаются вверх-вниз — и ничего, сердце стучит ровно. Иная баба и за спичкой побежит с горба на горб, и поболтать с сусидями.

— Высоко, высоко все-таки ты поднялся, — на этот раз надолго остановился Фесюк, привалившись к стволу смереки.

— Люблю простор, Василь. Да свежий воздух. Да тишину. А ночью выйдешь из хаты — хватай рукой звезду, висит над самой головой. Нет, брат, Карпаты ни на что нельзя променять. Вот зовут и в райцентр — в Техникуме прикладного искусства преподавать, и в Ивано-Франковск — не еду, пусть дурака ищут в другом месте.

— Так на какой ты отметке живешь?

— До меня пятьсот метров, Василь…

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Через три дня Дудар и Джумачук снова появились у Фесюка.

— Одевайся, пошли к председателю. Ждет нас к одиннадцати часам, — стал торопить Дудар.

— Ох, братцы, боюсь я вашей затеи, — догадавшись, что задумали приятели, ответил Фесюк.

— Поговорить с тобой хочет, — загадочно произнес Джумачук.

Фесюк надел плащ, и они втроем, «три Василя», вышли на улицу, спустились с горба на дорогу.

По пути Дудар и Джумачук давали Фесюку всякие советы, в том числе и как себя вести с председателем Порайко Аркадием Владимировичем. Рассказали его биографию: из сирот военной поры, семья вся убита бандеровцами, слышать о них не может. Советовали, если возникнет на эту тему разговор, молчать, не ввязываться в споры.

— Да ты сразу увидишь, как он к тебе относится, — сказал Дудар. — Если он поверил нашим рекомендациям и захочет с тобой иметь дело, то сразу обратится к тебе на «ты». Если, не дай бог, Порайко раза два скажет «вы», тогда дело твое швах, вставай и уходи.

— Он что у вас — самодур? — Фесюк остановился посреди дороги.

— Нет, представь себе, прекрасный человек и хозяин. Характер такой, не умеет хитрить, все, что думает о тебе, — всегда у него на лице. — Джумачук взял Фесюка под руку, и они двинулись дальше. — Шестой год председательствует у нас, показал себя с самой лучшей стороны, колхоз сделал миллионером. Валовой доход до Порайко у нас был шестьсот тысяч в год, сейчас — три миллиона. Разве могли бы мы при старых доходах построить прекрасный детский сад на сто детишек, четыре каменных дома по четыре квартиры в каждом для учителей, а теперь вот заканчиваем школу-десятилетку! Знаешь, во сколько она влетает колхозу? В шестьсот тысяч! Правда, рассчитана на пятьсот двадцать человек, большая школа.

— А с каких шишей у вас такие доходы? — спросил Фесюк. — Ваш председатель что — фокусник какой?

Теперь все объяснять Фесюку стал Дудар.

— Нет, не фокусник, а просто толковый человек, хороший хозяйственник. У нас лучший животноводческий колхоз в районе, одних овец двенадцать тысяч да коров тысячи полторы. Сами делаем сыр и масло. Шерсть тоже остается в колхозе, а не сдается государству для валенок. Аркадий Владимирович этого добился в Киеве, когда повез туда колхозные лижники[3]. Увидели власти такую красоту — и шерсть перевели на производство лижников. Колхоз их сдает больше трех тысяч штук, клади на круг по сто рублей каждый, и вот тебе уже триста тысяч дохода. Теперь нашему примеру последовали и другие колхозы. Ну, прибавь к маслу, сыру, мясу, лижникам еще художественный и сувенирный промыслы да гончарное производство, которое было в самом запущенном состоянии до Порайко…

— Да, солидно, солидно получается, — согласился Фесюк.

— Да и колхоз ведь солидный, самый крупный в районе, объединяет четыре соседних села. Одних жителей в нем больше десяти тысяч, — не без гордости заключил Дудар.

— Считай, население хорошего районного центра, — добавил Джумачук, — а если тебе назвать еще цифры сельскохозяйственных угодий, добавить сюда выпасы и полонины, да еще леса и неудобицы, то считай, что не колхоз и не райцентр, а небольшое европейское государство вроде Монако или Люксембурга!

Рассмеялись, стали на обочину, пропустили встречные легковушки и грузовики и продолжили свой путь. До правления колхоза не близко, село тянулось вдоль реки на целых тринадцать километров. Успели за дорогу наговориться еще о всякой всячине.

Дудар вдруг остановился, взял Фесюка за локоть:

— Интересно знать, что говорили в войну эти дураки из ОУН о нашей будущей жизни, когда поняли, что их карта бита?

— Да ну тебя! — махнул рукой Фесюк и шагнул дальше.

Его теперь нагнал Джумачук:

— Василь, ведь ты бывал с ними, приходилось слышать их «лекции», они учили вас уму-разуму, интересно ведь!..

Фесюк сдался:

— Говорили, в особенности войт, что все гуцулы подохнут с голоду, при колхозе даже трава не будет расти…

— Потому-то он драпанул так далеко, оказался в Канаде с награбленным золотом? — рассмеялся Дудар.

Это было новостью для Фесюка: он ничего не знал про судьбу войта.

Дудар ему рассказал… В этой самой Канаде войт открыл ресторан с украинской кухней; иногда печатает воспоминания о том, как его сотня «воевала с немцами»; присылает знакомым в селе короткие письма на рождество или открытки с «украинским сюжетом» и надписью: «Христос народився». Одна открытка хранится и у него, потом как-нибудь покажет.

Больше всего возмутило Фесюка сообщение Дудара про «войну с немцами», которую якобы вел войт. Он им без прикрас рассказал, как боевка войта на его глазах убила героя войны, однорукого сержанта, и его семью, — этого он вовек не забудет…

Зашли в двухэтажное здание правления колхоза, поднялись наверх. В приемной отдышались. Дудар вперед пропустил Фесюка, а сам с Джумачуком направился вслед за ним, оставив дверь председательского кабинета настежь раскрытой.

Фесюк робел в больших кабинетах. Он прошел к окну и сел на последний в длинном ряду стул. А Дудар и Джумачук прямехонько направились к председательскому столу в глубине просторной комнаты, поздоровались с Аркадием Владимировичем, дружески обменялись с ним двумя-тремя ничего не значащими для Фесюка фразами и с тем ушли, плотно прикрыв за собой дверь.

— Садитесь сюда, поближе, Василий Петрович, — пригласил председатель, дописывая торопливо какую-то бумагу.

Зажав в руке фуражку, Фесюк пересел, оставшись один на один с незнакомым человеком.

«Ловко это они меня провели», — подумал он о своих друзьях.

За столом сидел кареглазый богатырь. Бросив в сторону карандаш, он прямо и жестко приступил к разговору:

— Если бы это зависело от меня, Василий Петрович, я бы всех буржуазных националистов, всех этих бандеровцев, сочувствующих и причастных в любой форме к этому подлому движению, виноватых и мало виновных, — всех перестрелял бы и перевешал под горячую руку. Не стал бы щадить никого, как они не щадили наших советских людей. Рука бы не дрогнула! — Он показал здоровенный кулачище. — Хотя я по натуре и мягкий человек, курицы в жизни не зарезал, — тяжело вздохнув, добавил он и посмотрел в окно. — Чересчур много пролито безвинной крови, погибло много хороших, преданных людей… Но… властям виднее. Власть советская, и ей больше знать, как в таких случаях правильнее поступать. Прошлого мы никогда не забудем, да и не сможем — живы родные погибших, — но нам надо смотреть вперед. — Порайко вдруг чуть ли не перегнулся через стол. — Будем оправдывать доверие советской власти, так, что ли? Как ты считаешь?

— Только так, — согласно кивнул головой Фесюк, возликовав в душе, что председатель обращается к нему на «ты».

— Ну и хорошо! — уже миролюбиво продолжал Порайко. — Честно говоря, я даже обрадовался, когда при встрече Дудар мне сказал, что вернулся отец Максима. Думаю: наконец-то снесем его халупу — одна осталась такая на все село, портит весь вид, можно сказать. Максиму мы предлагали свою помощь, но ему все равно бы не справиться с постройкой нового дома. А тебе и карты в руки — плотник! Видел, Василий Петрович, какие нынче дома строятся в Карпатах?

— Видел, когда ехал с Коломыи. Господские дома. Да и здесь богатые.

— Не каждому и пану снились раньше такие. Материал мы тебе отпустим, кирпич не проблема: завод в соседнем районе, да и кирпич недорогой, тысяча штук стоит пятьдесят рублей. Нет денег — дадим ссуду. Мы все любим Максима, он нам очень нужен по разным сельским делам, и мы хотим вернуть его назад из Снятинского района.

— Он мог бы и не уезжать, — осторожно вставил Василий Петрович, — хватило бы места для всех. Не из-за дома же он уехал!

— Слышал, слышал… Кому-то надо уступить. Может, тебе как отцу, ну и как человеку более опытному? Подумай…

— Подумаю.

— Бери свой инструмент, Василий Петрович, и не мешкая включайся в работу. Силенок у тебя, вижу, еще достаточно, и вернулся ты как нельзя кстати. Фронт строительства в колхозе огромный, выбирай, что тебе больше по душе. Но я бы посоветовал, даже просил, начать со школы-десятилетки. Мы ее строим третий год, малость растянули строительство, но ничего, дело подходит к концу. Июль в этом году выдался дождливый, снесло мосты и кое-где размыло дороги, и часть рабочих нам пришлось снять со школы, бросить на авральные работы. Закончим школу — возьмемся за строительство Дома культуры. Строить будем или по типовому проекту, из стекла и бетона, как в Кобаках, или по своему проекту, в стиле гуцульского деревянного строительства, как в Космаче. Скоро мы решим этот вопрос на правлении, но, правда, не раньше, чем сдадим школу. Главное у нас сейчас — школа! Как только туда переведем всех учеников из разных помещений, разбросанных по селу, — горя у меня больше не будет!

— Понимаю, понимаю, — закивал головой Фесюк.

— Годика через два в этой школе ведь будет учиться и твой внук, Василий Петрович, не так ли?

— Вроде бы так, четыре ему недавно исполнилось, а может, и все пять.

— Как звать внука?

— Андрейка.

— Да, вспомнил, Андрейка…

Дверь приоткрылась, и секретарша, из недавних школьниц, прокричала:

— Аркадий Владимирович, приехали из района!

— Иду, иду! — Порайко взял кожушок и, одеваясь на ходу, подошел к Фесюку. — Ну, я думаю, в основном мы обо всем договорились?

— Да как будто бы так… Спасибо за все…

А в приемной, уже попрощавшись с Фесюком, Порайко вдруг остановил его:

— А может, и ты пойдешь с нами, Василий Петрович? Посмотришь, как выглядит новая школа? — Обернувшись, он стал здороваться с инструктором районо и молодыми учителями, которые приехали на очередной осмотр готовности школы к открытию. Спросил: — Двинемся прямо на объект?

— Да, да, — и педагоги радостно закивали.

Председатель большими стремительными шагами несся по дороге. Остальные еле поспевали за ним. Встречные почтительно здоровались с Порайко. Когда они дошли до середины села, Порайко остановился, показал приезжим на очищенный от всяких строений и кустарника большой пустырь размером с футбольное поле:

— Вот на этом участке мы собираемся строить Дом культуры. Правее будет торговый центр. Не отдельные там и сям разбросанные магазинчики и киоски, а что-то вроде крытого рынка. В Швеции не бывали?.. Жаль, жаль. Представится случай — не отказывайтесь. Когда я был там с делегацией, мне очень понравился шведский опыт, эти торговые центры, где в одном месте сконцентрировано все, что нужно человеку.

Снова председатель стремительно двинулся дальше.

Зашли в школу.

Весь первый этаж был перепахан, во все концы были переброшены мостки через траншеи, прорытые для прокладки труб парового отопления. Вокруг сновали ученики старших классов, убирали и выносили строительный мусор. Здесь же находился комендант недостроенной школы. Вместе с ним они поднялись на третий этаж.

Комендант позвенел ключами, открыл дверь.

Третий этаж был совершенно готов. Зашли в один из классов, залитый мягким солнечным светом, — большие квадратные окна простирались чуть ли не во всю стену. Пахло свежей краской и свежей побелкой. Расставлены были выкрашенные в салатный цвет парты нового образца.

Председатель, увидев рядом с собой Фесюка, предложил ему забраться за парту и сам залез за соседнюю — правда, это ему удалось труднее.

— Ну как, Василий Петрович? — увидев его блаженное от счастья лицо, спросил Порайко и заговорщически подмигнул: — Удобно сидеть за новой партой?

— О таком классе только и мечтать, товарищ председатель, — смущенно проговорил Фесюк, обобщив свое впечатление о школе.

Комендант предупредительно открывал одну дверь за другой.

Прошлись по всем классам, потом — по кабинетам. Осмотрели кинозал — здесь даже стулья были расставлены. Зашли в спортзал. Сильное впечатление произвели химический и физический кабинеты. Остались довольны фотолабораторией, просторной учительской.

Спустились во второй этаж, направились в самый конец длинного коридора, где в крайнем классе плотники стелили полы и навешивали дверь. Порайко понаблюдал за их работой, стал с плотниками подсчитывать примерный объем оставшихся работ, когда прибежали прораб, директор школы, группа монтеров со своими претензиями. Они тоже включились в беседу. Выходило, что работы еще много.

— Подводит, подводит нас подрядчик! — сказал председатель.

— Но не по своей вине, — запротестовал прораб, нисколечко не похожий на прорабов, которых Фесюк на своем веку перевидел сотни. Это был элегантно одетый, средних лет инженер. Фесюку он сразу понравился.

— Я ему о дождях рассказывал, он в курсе дела, — сказал Порайко, кивнув в сторону Фесюка.

— Нам бы еще несколько хороших рабочих — мы бы к Новому году сдали школу, — сказал прораб.

— Вот, знакомьтесь: Василий Петрович Фесюк, опытный плотник и столяр, — поагитируйте его!..

Все с такой надеждой смотрели на Фесюка, что ему как-то стало даже неловко. Он протянул руку к рядом стоящему плотнику, взял у него топор.

— Если я так уж нужен, останусь работать хоть сейчас, — сказал Фесюк.

— По рукам, по рукам! — Порайко обрадованно подтолкнул к нему прораба, потом сам сильно стиснул ладонь Фесюка. — А я дам команду, Василий Петрович, начнут тебе возить кирпич и бутовый камень.

Фесюк провел ногтем по лезвию топора, сбросил плащ.

А председатель, потянув за собой прораба, директора школы и инструктора районо, быстрым шагом направился дальше…

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Однажды в конце октября в школе появился Гринь Кривой.

Работы во втором этаже были завершены, входная дверь закрыта на ключ, и теперь рабочие всех специальностей трудились на первом этаже.

Кривенюк еще издали приветствовал Фесюка своим зычным голосом. Подойдя ближе, громко спросил:

— Ну как, Василь Петрович, что-нибудь надумал насчет вишенок?

Почему-то Фесюка этот голос сегодня раздражал.

— Не кричи ты, пожалуйста, я не глухой.

Кривенюк нехорошо, с обидой посмотрел на него:

— А раньше ты чего-то не замечал мой голос?

— Старею, значит. — Фесюк отложил топор, закурил, нервно протянул пачку Гриню Кривому. Тот отрицательно покачал головой. — Ну, а насчет вишенок что тебе сказать? — продолжал Фесюк. — Не нужны они мне, хоть и понимаю, золотые у тебя вишенки. — Усмехнулся: — Своих, говорят, в саду бывает столько, что некуда их девать, птицам остаются. — Он положил руку на топорище. — Моя профессия вот — топор…

Все еще нехорошо глядя на Фесюка, Кривенюк разочарованно проговорил, уже снизив голос:

— Да, зря, зря… А я-то думал, планы строил…

— Возьми в компанию референта, может, меньше доносов будет писать. А то ходит по селу без дела, звереет от тоски… — Фесюк искоса посмотрел на Кривенюка.

Тот отскочил в сторону, точно его ужалила змея:

— Да с ума ты сошел, Василь Петрович? Взять этого гада?

Фесюк прикрыл уши, взяв пример с деда, прожигающего сопилки в своей прокопченной избушке.

— Подумай, подумай, а то и впрямь закатает доносами, — посоветовал, усмехаясь, Фесюк. — Деньги-то не пахнут, — добавил он, затоптав сигарету, чем дал понять Гриню Кривому, что разговор надо кончать, надо работать, работы тут много, и спешная.

А перед Новым годом, когда все работы в школе были закончены и чуть ли не все село включилось в подготовку школьного новоселья, Василий Петрович взял свой видавший виды чемоданчик и, послушавшись совета председателя колхоза, поехал в Коломыю. Накупив здесь подарков и игрушек, он снова сел в автобус и направился дальше, в соседний район, в то село, где учительствовал сын Максим.

Село было большое, ничуть не меньше райцентра. Он нашел и улицу, и дом, где жила семья сына, нерешительно вошел во двор. Цепким взглядом, брошенным по сторонам, он увидел много всякого народа на громадном дворе, разгороженном кривыми жердочками на четыре квадрата, с новыми двухэтажными каменными домами по восемь квартир в каждом. Почему-то при его появлении все находившиеся в первом квадрате приутихли, обернулись в его сторону. Или это ему показалось? Повисли на жердочках детишки, внимательно следя за каждым его шагом.

Он в нерешительности остановился у недавно сколоченной горки, сиротливо возвышающейся на асфальте посреди двора — зима была бесснежной, ждали снега к Новому году, — оглядываясь по сторонам, скользя взглядом по лицам взрослых и ребятишек.

К нему подбежали два мальчика шести — восьми лет, в лыжных костюмах, один — с хоккейной клюшкой.

— Вам кого, дедушка? — спросил мальчик с клюшкой, старший.

Василий Петрович стал объяснять… Мальчишки заволновались, к ним подбежали другие. Все стали кричать:

— Куда же подевался Андрейка? К нему приехал дедушка, а он где-то ходит со своей мамой!

Первые два мальчика наперегонки бросились в дом. Он пошел за ними, но остановился на почтительном расстоянии от крыльца. Мальчишки исчезли за дверью. Оставшиеся окружили его, внимательно заглядывая ему в глаза, перешептываясь:

— Это дедушка Андрейки, приехал издалека, наверное, погостить на Новый год…

Но вот дверь на крыльцо раскрылась, и на пороге показался человек, без пиджака, но при галстуке, чуть выше среднего роста, смуглый, с пышной шевелюрой, с темными цепкими глазами, и настороженно посмотрел в его сторону.

«Не Максим ли?» — обожгло Василия Петровича, и вдруг потяжелевший чемоданчик в его руке чуть ли не сам собой стал сползать на землю. Он бросил его у ног, сорвал шапку, обнажив седую голову, и, сдерживая себя, чтобы не побежать, степенно, насколько хватало сил, направился к крыльцу.

Человек в галстуке настороженно и отчужденно смотрел на него.

— Я не ошибаюсь… вы не Максим Фесюк?..

— Да, Максим, — дрогнувшим голосом ответил человек в галстуке, — но только не Фесюк, а Капуляк, по матери…

Тогда Василий Петрович раскинул руки и, стиснув в левой шапку, поднялся на первую ступеньку. Максим сделал шаг назад. Но Василий Петрович взял его за руку, припал к ней губами, как это было принято при панах, и горько зарыдал, произнося:

— Прости, сынок, прости, кругом я один виноват…

* * *

Внизу раздается голос внука, Андрейки:

— Дедо, пора домой. Я уже пришел, спускайся вниз!

Дед молчит, переглядывается с плотниками.

— Ну, ребята, шабаш, — говорит бригадир. — Андрейка пришел!

Все начинают собирать инструменты. Летний день светлый и длинный, не поймешь, когда и кончаются рабочие часы.

Андрейка из-под ладони смотрит снизу вверх, но не может найти деда среди вознесшихся к самому небу строительных лесов будущего Дома культуры.

— Ну, дедо!..

Василию Петровичу так становится хорошо от нетерпеливого голоса внука, что, сунув топор за пояс, он уже до самого низа спускается по шатким мосткам, широко улыбаясь.

Идут они домой, взявшись за руки. А дома у них ведь сейчас никакого. Хата снесена, и на ее месте каменщик с подручным возводят новый дом.

Живут дед и внук в шалаше, который сложили себе посреди сада. Максим и Марийка временно поселились у своей знакомой Параски. Андрейка целый день проводит у них, а потом идет встречать деда с работы и вместе с ним направляется к его строящемуся дому. Еще неизвестно, переселится потом в этот дом Андрейка, — отец и мать согласия на это не давали. Может даже случиться так, что они будут жить в колхозном доме, где живут и остальные учителя. Эта неизвестность сильно мучает Андрейку, не меньше и деда.

Хорошо жить в шалаше, в саду.

В это лето совсем нет на деревьях груш и яблок, их много было в прошлом году, а вот черешни и вишни — сколько хочешь.

В особенности много черешни. Вишня же еще зеленоватая, ее не всегда и приметишь среди листвы. Андрейка объедается черешней, ведрами мать носит ее домой к Параске, и все равно от тяжести черешни многие ветки свисают на улицу, дразня прохожих — не местных, конечно, здесь у каждого свой сад, а приезжих, туристов, которые любят ходить по горным тропкам.

Черешня крупная, сладкая, в середине июля она становится почти что черной. На ней лопается кожура, она портится. И туристам ее всю не обобрать.

А вслед за черешней вскоре начинает поспевать вишня. В конце июля она тоже становится почти что черной. Но и вишню всю не обобрать.

Остается вишня воробьям.

Особенно много воробьев бывает на деревьях в знойный полдень. Андрейка часто прибегает в сад наблюдать за ними.

Вот какой-нибудь вертлявый воробей, перепрыгивая с ветки на ветку, выберет себе угольно-черную вишню, крепко вцепится лапками в качающуюся ветку, легким ударом клюва пробьет набухшую вишенку — только брызги полетят! — и, прильнув словно к роднику, станет пить вишневый сок.

Черешня гниет и сама опадает. А вишня — нет, она сохнет на дереве. Правда, прежде пожелтеют листья — среди деревьев вишня желтеет первой, — потом листья высохнут, покоробятся, начнут свертываться в трубочку.

При ливневом дожде, который летом часто обрушивается на Карпаты, эти листья просто смоет дождевым потоком. Голенькими тогда остаются иссушенные палящим солнцем ветки. Сиротливо выглядят на них вишенки. Без листвы они кажутся какими-то неживыми, словно висят на проволочках. И дерево само напоминает что-то неживое, бутафорское.

Так вишенки держатся в этих местах до середины августа, а там быстро высыхают. При первом же сильном порыве ветра их разносит во все концы сада.

А к этому времени дед Василий уже вставил окна и двери, изготовленные еще в старой хате, настилает сейчас полы в новом доме. День-то летний долгий, темнеет только после девяти часов вечера. Старается, старается дед, словно хочет перед всем миром искупить старые грехи.

1974—1975

Карпаты

ДОСТОИНСТВО

Когда в сборнике о героях Прикарпатья, присланном мне в Ленинград, я прочел протокол допроса комсомолки Олены Смеречук, то долго ходил взволнованный, каждому встречному рассказывал об этой удивительной девушке.

Чем же меня поразил ответ Олены Смеречук криминальассистенту гестапо Мюллеру?

Своим достоинством. Преданностью коммунистическим идеалам. И почти что детской наивностью. В десяти строчках был весь человек. Прекрасный человек!

Будь Олена Смеречук родом из крупного промышленного центра или большого города, то, может быть, и воздействие этого протокола было бы иным. Великая Отечественная война советского народа против германского фашизма знала много исключительных героев. Была «Молодая гвардия», были участники сотен подпольных партийных групп и партизанских отрядов. Но Олена Смеречук жила в селе Зеленом, затерянном среди Карпатских гор, на территории Западной Украины, немногим больше года до начала войны вошедшей в единую семью советских народов.

Немногим больше года Олена Смеречук прожила при советской власти! Немногим больше года!..

Я достал карту Ивано-Франковской области и стал искать село Зеленое. Взгляд мой остановился на ее южной оконечности. Видимо, название села мне запомнилось, когда несколько лет назад я вычерчивал маршрут своего предполагаемого путешествия по всему отрогу Восточных Карпат — начиная от района Буркут — Рахов — Говерлы, — путешествия, которое, к сожалению, тогда не состоялось.

Ну, конечно, так оно и есть, село Зеленое расположено в двадцати или тридцати километрах выше Верховины, недалеко от Буркута, за которым вскоре начинается румынская граница.

Выехал я из Ленинграда во Львов хотя и в середине лета, но в дождливую пору. Дождь шел и во Львове. Чтобы не сидеть здесь на вокзале тринадцать часов в унылом ожидании экспресса Варшава — Бухарест, который доставит меня в Коломыю, я направился туда на автобусе. Доехал за шесть часов.

В Коломые я сделал пересадку и вскоре добрался до Косова, центра Гуцульщины, расположенного уже среди гор Прикарпатья.

От тряски в автобусах у меня болела каждая косточка. В Косове я прожил два дня, после чего благополучно доехал до Верховины, а оттуда с небольшими приключениями и до села Зеленого.

Село расположено на левом берегу бурного Черного Черемоша. Многие дома здесь лепятся и по склонам холмов, покрытых лесом, стоят и среди альпийских лугов.

Места неописуемой красоты.

Но каково было мое разочарование, когда, поселившись в гостеприимном доме овчара Юрия Васильевича Ватаманюка, я узнал, что не в то Зеленое попал!.. Второе Зеленое, правда, тоже находится в отрогах Восточных Карпат, но совсем в другом конце, в Надворнянском районе.

Когда дождь хотя бы ненадолго затихал, я выбегал за порог дома. Это был склон горы. Здесь тучи ползли меж домов и сараев, стлались по лугам, висли на ветках сосен.

Внизу же, подо мной, над бешеным Черным Черемошем, полыхали молнии. Такое чудо я видел впервые.

Вскоре я пустился в обратную дорогу на Коломыю. Проехав около ста пятидесяти километров, я наконец-то добрался до Надворной, а тут до нужного мне села Зеленого было уже рукой подать, еще каких-нибудь двадцать пять километров.

Олена Смеречук, расстрелянная гестаповцами, была старшей дочерью лесоруба-коммуниста Петра Дмитриевича Смеречука.

Петр Дмитриевич тоже расстрелян немцами.

Расстрелян немцами и его сын Василий.

Расстреляна немецкими холуями, бандеровцами, дочь Анна.

На фронте погиб сын Николай. Ослепшая от слез и горя, раньше времени умерла жена Петра Дмитриевича Мария Степановна.

Из большой семьи Смеречуков в живых остались самые младшие — Иван да Настя. Когда погиб отец, Ивану было двенадцать, а Насте три года…

Почему же столько бед обрушилось на семью украинского лесоруба Петра Смеречука? Почему Смеречуков преследовали и гитлеровцы, и их подручные — оуновцы, западноукраинские фашисты?

Чтобы понять это, надо вернуться к событиям первой мировой войны.

Когда в 1915 году русские войска дошли до Карпат, а потом отступили из этих мест, то с ними ушли в Россию молодой Петр Смеречук и его отец Дмитрий. Оба они вступили в русскую армию. Судьба отца осталась неизвестной; видимо, он погиб в одном из боев с австрийскими войсками. Но Петр выжил, хотя был ранен, а потом, в дни революции, с оружием в руках устанавливал советскую власть.

Навсегда он сохранил в своем сердце любовь к России, к Советской Украине, к советским людям.

В 1919 году Петр Смеречук вернулся в родное Зеленое, чтобы рассказать сельчанам правду о революции, бороться за воссоединение Украины.

И друзей у него стало много, и врагов много. Друзьями были лесорубы, врагами — хозяева этих лесов, их приказчики, местные кулаки, торгаши и особенно церковники.

Основные лесные массивы вокруг села принадлежали польским помещикам. Крестьяне почти не имели земли. Небольшими полосками на холмах и то владели не все. А кто и владел — тот тоже влачил жалкое существование. На этих двадцати — тридцати сотках неухоженной землицы надо было пасти скот, косить сено, разводить огород.

Земля не могла прокормить крестьянина. И он шел работать в лес. За десятичасовой рабочий день ему платили около двух злотых.

На эти деньги можно было купить два-три килограмма картофеля или немного хлеба. Чтобы не умереть с голоду, в семье должны были работать все. Но крестьянка за свой тяжелый труд в лесу получала лишь полтора злотых, а подростки — и того меньше: что-то около злотого.

Вот против таких порядков боролся Петр Смеречук. А потому часто оставался без работы.

В 1920 году он женился. Через год родилась Олена, ставшая потом первой помощницей матери по дому и нянькой своих младших братьев и сестер. В 1923 году родился Василий, в 1925-м — Николай, в 1928-м — Анна, в 1929-м — Иван, в 1938-м — Настя.

Петр Смеречук был хорошим семьянином, работящим и добрым человеком. Таким помнят его односельчане. И семья у него была хорошая, дружная. Ее всегда ставили всем в пример. Ставили в пример и самого Петра Смеречука, человека твердых убеждений, принципиального, решительного в действиях и в спорах. Доводы у него всегда были железные.

Часто он схватывался с сельским попом Яскивом — были соседями, — дьяком Борисюком да еще с торговцем Гринишаком. Это были вожаки местных националистов, оуновцы. Спор этот у них начался давно, еще до воссоединения Западной Украины. Оуновцы стояли за самостийную «соборную Украину», подчиненную Германии, фактически колонию Германии, а он был за Советскую Украину.

С Петром Смеречуком оуновцы перестали спорить и здороваться, когда он вступил в Коммунистическую партию Западной Украины.

Они стали врагами не на жизнь, а на смерть!

В любви к Советскому Союзу, интернационалистами воспитали Петр Смеречук и его жена Мария Степановна своих дочерей и сыновей.

И когда осенью 1939 года произошло долгожданное воссоединение Западной Украины с Советской Украиной, семья Смеречуков встретила это событие как самый большой праздник.

Но праздник длился недолго. Стало неспокойно на границе. Она ведь проходила не где-нибудь за тридевять земель, а тут же, сразу за соседним селом Рафайловом (ныне Быстрица). С той стороны зачастили лазутчики и диверсанты.

Сельсовет выдвинул коммуниста Петра Смеречука на пост заместителя начальника местной милиции. Он горячо принялся за работу.

Однажды Петр Смеречук с двумя милиционерами вступили в бой с бандой диверсантов. Банду удалось задержать. Но в перестрелке Петр Смеречук был ранен.

Когда он поправился, его вызвали в Москву.

Из рук Михаила Ивановича Калинина Петр Смеречук получил в Кремле медаль «За отвагу».

Вот в какой семье выросла Олена Смеречук!

Как только в селе открыли рабочую столовую, Олена пошла туда официанткой. Нанялись в новый леспромхоз лесорубами брат Василий и брат Николай.

У Петра Дмитриевича Смеречука сразу прибавилось трое помощников, легче стала жизнь в семье.

Давно молодежь села подумывала о комсомоле. Почин в организации ячейки, по совету отца, сделали трое Смеречуков: Олена, Василий и Николай. За ними вступили в комсомол близкая подружка Олены Галина Мильчевич, с которой она еще недавно сидела за одной партой, а потом и молодые лесорубы Михайло Бойко, Степан Шпинта, Дмитрий Яремчук, Николай Зеленчук и другие. Всего — восемнадцать человек.

Девятнадцатым комсомольцем спустя какое-то время стал Василий, сын дьяка Михайла Борисюка. Далеко смотрел дьяк, посылая сына в комсомол! Но молодые комсомольцы не разгадали его замысла. Рады были каждому, мечталось о большой организации.

Открыли клуб. Проводили беседы среди лесорубов, читали им газеты. Взялись за ликвидацию неграмотности среди взрослого населения. В обучении крестьян активно себя проявил Василий Борисюк. Он окончил гимназию в Станиславе. У него был красивый почерк. По этой причине его вскоре выбрали техническим секретарем ячейки. Он обычно вел протокол собрания, который потом набело переписывал дома.

Допоздна засиживались комсомольцы в клубе, допоздна звенели их песни в темной ночи.

У Олены Смеречук вдруг оказалось столько всякой работы! Столько забот! Все надо было поспевать сделать. И работать — набегаешься за день с подносом! И в хоре петь! И комсомольские поручения выполнять! И помечтать!.. Ведь советская власть давала всем возможность учиться.

Это потом, через много лет после зеленинской трагедии, Галина Мильчевич вспомнит:

— Часто мы с Оленой строили планы на будущее. «Куда ты пойдешь учиться?» — спрашивала она меня. «В медицину, — отвечала я, — на врача поздно, а вот сестрой смогу быть». — «А я пойду дальше учиться, ничего, что снова сяду за школьную парту, ведь должны же считаться с тем, что при панах мы не могли учиться больше четырех классов. А потом — в институт!.. Буду знаешь кем? Инженером-строителем! Буду строить санатории, чтобы в них лечились не паны и богатеи, что приезжали в Яремчу из Польши и других стран, а наш простой народ. Буду еще строить больницы. А в первую очередь — школы! Чтобы все дети учились, все были грамотными!»

В селе любили Олену. Да и как было ее не любить — умницу, выдумщицу и красавицу?

Какая она была из себя?

Среднего роста. Крепенькая. Пошла в отца. Сероглазая. Волосы заплетала в две тугие косы. Любила, чтобы они лежали на груди, но часто откидывала назад. По характеру тоже была твердая. Тоже в отца! Сказала — что отрубила.

За хорошую работу ее как-то весной 1940 года выбрали в делегацию передовых людей Западной Украины, посылаемую в Киев.

Несколько дней Олена себе места не находила от радости и счастья. Она поедет в Киев! Она увидит Киев! Это была ее давняя мечта.

Делегаты три дня гостили в Киеве. Им показывали фабрики и заводы, водили в театры и кино. Побывали они и в одном из ближних колхозов. А потом их посадили в поезд и повезли в Одессу.

Впервые они, жители гор, увидели такое чудо, как Черное море. Синее-синее Черное море!

Загорелая, накупив братцам и сестрицам книг и других подарков, вернулась Олена в Зеленое. И сразу побежала в клуб к своим комсомольцам! Долго и подробно рассказывала о том, что видела в поездке, как живут советские люди, как много хорошего можно перенять у них.

Ее приглашали всюду, даже в далекие села.

И она ходила, ездила. Особенно охотно выступала в школах, перед малышами. Любила рассказывать, какое оно, Черное море, и про то, как она пыталась выкупаться и чуть не утонула. Рассказывала так смешно, что детишки покатывались со смеху.

Люди, слушавшие Олену, часто говорили ей:

— Ой, Олена, далеко ты пойдешь, забудешь тогда нас!

— Не забуду, — смеясь, отвечала она, — где еще на свете найдешь такие горы, как наши Карпаты? А наш воздух? А вода? А леса?..

Как самую активную комсомолку Зеленого ее вскоре выбрали членом райкома комсомола.

И вдруг — война!..

Знали, чувствовали, что она начнется, но чтобы так скоро… Не хотелось верить. Как в мышеловке, захлопнулись выходы из Зеленого. С перевалов спустились мадьярские войска, из Надворной пришли немцы. За день или за два до этого из села успела выскочить только группа допризывников, и вместе с ней комсомолец Николай Смеречук.

Вскоре оккупированными оказались и Надворная, и Станислав, и даже далекий Львов. Немцы захватили его 30 июня 1941 года, на девятый день войны.

Для того чтобы понять, что произошло в селе Зеленом в первые дни войны, надо знать, какова была роль греко-католической церкви в жизни населения западных областей Украины.

— Поп у нас в селе был что бог! — говорит брат Олены Иван Смеречук. — Его поповское слово, в особенности в проповедях, значило многое. Как скажет поп, так и будет. Народ-то у нас был темный, неграмотный, не то что сейчас, когда у всех восьми- или десятиклассное образование.

Мне интересно посмотреть и на церковь, и на дом попа, и на дом дьяка, чтобы зримо себе представить расположение противоборствующих сил тогда в Зеленом. Как далеко от них находились дом Смеречуков и клуб, где вечерами пропадала молодежь?

Церковь находится в самом центре села. Рядом с оградой раньше стоял дом дьяка Борисюка. Сейчас этого дома нет, на его месте стоит другой, живет там учитель. Да, обзор отсюда хороший, круговой, видно далеко. Кстати, как и у попа Яскива. Его дом тоже не сохранился, — стоял он через дорогу, как раз напротив дома Смеречуков. Попу все хорошо было видно: и кто вошел, и кто вышел от Смеречуков. Он все свободное время просиживал у окна.

Происходившее в селе после воссоединения Западной Украины сильно сердило попа. Серьезным соперником церкви стал клуб! Там ставят спектакли. Там создали хоровой кружок. Там проводят громкую читку газет, объясняют гуцулам, что делается на белом свете. А во что превратили школу? К прежней одноклассной хате пристроили два класса, приняли на учебу еще семьдесят учеников. По вечерам в эти классы приходят взрослые, садятся за эти же парты и, мусоля карандаши, выводят в тетрадках буковки величиной с пятак. Что же станет с церковью, если все прихожане станут грамотными? Это же крах!

— Чьих рук это дело? — часто вопрошал среди своих приближенных поп Яскив. — Смеречуков! И старших, и младших. И в особенности этой Олены, заводилы. И остальные Смеречуки хороши — Василий и Николай и совсем еще пацаны, эти Иван да Анна, которым только исполнилось по двенадцать лет. Нечего сказать, хороших детей вырастил Петр Смеречук! — сердился поп. — В церковь небось не ходят и других совращают с пути истинного. Помогают большевикам ловить людей, засылаемых из-за кордона. Среди них ведь могут попасться и посланцы ОУН. Что же скажут верховоды ОУН там, в Кракове или в Мюнхене? Где же, скажут, станичная ОУН, что там делают Яскив, Борисюк, Гринишак, Нечай?..

Немало сердило попа и то, что после возвращения Петра Смеречука из Москвы с медалью «За отвагу», а еще раньше — Олены из Киева и Одессы многие сельчане заладили ходить к ним за разными советами, послушать рассказы про увиденные города. А совсем ведь еще недавно по всем делам ходили к одному попу Ивану Яскиву!..

Поп часто спрашивал в гневе:

— Кто же в селе хозяин — я или этот безбожник и большевик Смеречук?

Слова его помнят и по сей день, хотя поп давно отдал богу душу.

— Теперь уже ждать недолго, — успокаивал тогда попа дьяк Михайло Борисюк. — Терпение, батюшка, терпение.

Он много знал, этот Михайло Борисюк, со своим дружком Лукой Гринишаком. Они часто отлучались в Надворную, часто к ним наведывались и какие-то таинственные незнакомцы из Львова и дальних краев.

— Вот, говорят, скоро у вас отнимут и сад, и огород, — шептали они попу. — Говорят, нетрудовой элемент пошлют рубить лес, на дорожные работы.

— Это я нетрудовой элемент?.. Отнимут последний морг землицы? — закипая от гнева, стучал кулаком по столу Яскив. — Не отдам! Стрелять буду!

В Зеленом Иван Яскив был первым помещиком, как и большинство попов в селах Западной Украины. Им было с кого брать пример. Главным помещиком, крупным земельным магнатом, считался ведь не кто иной, как сам митрополит Шептицкий! Богат был и другой князь церкви — епископ Григорий Хомишин в Станиславе! У этого тоже хватало земли, лесов и денег.

Дьяк Михайло Борисюк, правда, большого богатства еще не успел нажить. Он намеревался это сделать на политической стезе, за счет ОУН. К тому же дьяку очень уж хотелось покомандовать людьми!

Поп Иван Яскив был древний старец. Борисюку же только минуло сорок пять. Он был полон сил и энергии, здоровый мужик, — ему не кадилом бы размахивать, а лес рубить, землю пахать. Это он превратил церковь в штаб станичной ОУН. Сюда стекались донесения от агентов-прихожан и письма, инструкции из-за рубежа. Дьяк всегда все знал, следил и за газетами, обо всем докладывал попу: и что делается в Европе, и что — в их Прикарпатье, и что — в самом Зеленом.

В последнее время Борисюка особенно интересовали события в Святоюрском соборе во Львове, в резиденции Шептицкого, откуда все чаще стали поступать пастырские послания. Из собора со дня на день он ждал важных вестей, сигнала.

И вот они пришли, эти вести!..

Когда 30 июня 1941 года передовые части гитлеровской армии вошли во Львов — а впереди них шли бандеровцы из батальона головорезов «Нахтигаль», — митрополит Шептицкий в соборе святого Юра отправил благодарственное богослужение в честь «непобедимой немецкой армии и ее славного вождя Адольфа Гитлера».

Об этом богослужении было напечатано во всех оккупационных газетах, передавалось раз десять на дню по радио, после чего гремели победные немецкие марши.

На богослужении Шептицкий также благословил бандеровцев на «святую борьбу с большевиками».

— Начинайте с богом! — сказал митрополит.

И бандеровцы начали… Они расстреливали, вешали, душили, рубили на куски. Опьяненные кровью, убивали и старых, и малых. И это происходило на всей территории Западной Украины, в сотнях ее городов, в тысячах сел и поселков, все три года немецкой оккупации и еще несколько лет после освобождения этого края, пока всех их не выкурили из последних лесных схронов или не уничтожили там же.

Вести одна важнее другой приходили в Зеленое и из более ближних мест. Ведь в шестидесяти километрах, в Станиславе, находилось непосредственное начальство попа Яскива и дьяка Борисюка — епископ Григорий Хомишин.

Этот епископ-холуй тоже всячески прославлял немецкое оружие и бесноватого фюрера. Много всяческих триумфальных встреч и богослужений в честь гитлеровской армии провел он в Станиславе. Церковь позаботилась, чтобы город утопал в фашистских знаменах, транспарантах и лозунгах. 12 июля 1941 года Хомишин при участии местного духовенства, представителей оуновской верхушки и делегаций прихожан из ближних сел отправил «архиерейскую службу богу» в честь немецких захватчиков и бандеровцев.

Поп Иван Яскив и дьяк Михайло Борисюк тоже были на службе в соборе, слушали, молились, перенимали «опыт предательства», которым потом воспользовались у себя в Зеленом. Они отдали гитлеровцам для переплавки все церковные колокола. Это произошло восьмого ноября, сразу же после храмового праздника св. Дмитрия. Самый большой колокол снимали пятьдесят человек, наиболее рьяные националисты из церковного прихода.

Если в Станиславе Григорий Хомишин за свои старания начальником гестапо Гансом Кригером был награжден легковым автомобилем, то дьяк Михайло Борисюк от гитлеровцев получил должность бургомистра сел Зеленого, Пасечного и Рафайлова.

Эта власть ему была уготована и пастырским посланием митрополита Шептицкого из Львова. В послании говорилось:

«…Повинен душпастир своєю властю назначити війта, радника і начальника поліції, пригадуючи вірним конечність послуху для німецко-військової влади.

…Треба також звернути увагу на людей, які щиро служили більшовикам».

Душепастырь Иван Яскив по совету новоиспеченного бургомистра назначил Луку Гринишака секретарем сельской управы, а матерого оуновца Василия Ференцюка, по кличке Нечай, — комендантом полиции.

Эта троица — Борисюк, Гринишак и Нечай — и стала выполнять вторую часть пастырского послания, хотя каждый из них в отдельности давно обратил внимание на людей, которые помогали большевикам строить новую жизнь. Списки преданных советской власти они составили еще до войны — к этому их обязывала инструкция ОУН 1939 года. Списки у всех троих точно по сговору открывались Смеречуками.

Однажды сынок Василий сказал отцу-бургомистру, что в последнее время комсомольцы его сторонятся, кажется, в чем-то подозревают…

— А ты как думал? Отец-то бургомистр, служит немцам! — ответствовал Михайло Борисюк. — Будут подозревать! А ты делай вид, что не замечаешь!

— Так вот, — продолжал Василий, — ячейка переходит на нелегальное положение, будет бороться с немцами, создадут партизанский отряд.

Да, такое решение Надворнянского райкома комсомола состоялось тогда, в июле 1941 года. Для подпольной работы в тылу у немцев оставался и секретарь райкома Дмитрий Прокопенко.

Известие Василия было чрезвычайное. Чтобы прижать всех этих преданных к ногтю, неплохо бы еще иметь свежие факты! И вот он — партизанский отряд, а может быть, и склад оружия?

Михайло Борисюк сказал:

— Следи, сынок, следи! Докладывай, что будут делать. Листовки писать или оружие собирать? Докладывай обо всем. Ты, главное, разнюхай, где они будут хранить оружие.

И послушный сынок докладывал…

У новоиспеченного бургомистра пока руки не доходили до своих. Куда они денутся? У него было много срочных дел. Он помогал полицаям отбирать скот, сгонять всех на дорожные работы.

Надо было еще уничтожать отходящие группы советских солдат и офицеров, и в особенности этих, в зеленых фуражках. Уничтожением занимались вооруженные отряды оуновцев, которые возглавлял Лука Гринишак. Но и ему, бургомистру, хватало работы. Горячее это было лето, кровавое. Ведь наряду с советскими военнослужащими надо было истреблять и всех иноплеменных, всяких там евреев и поляков, как того требовала инструкция ОУН, а их было немало и в Зеленом, и в соседних Пасечном и Рафайлове. И россияне-москали попадались! Ну, этих уничтожали в первую очередь, даже раньше, чем евреев, и самым зверским способом: рубили на части, закапывали в землю живьем, сажали на кол. Ведь все зло, как учили его еще в школе, а потом в обществе «Просвіта», идет от них! Москали ведь поработили Украину! А вот немцы любят Украину, несут ей освобождение от большевиков. Правда, пока что они свою любовь больше высказывают к яйкам и куркам и не прочь бы, судя по некоторым фактам, освободить Украину и от украинцев, но это происходит от их неразумения, потом все станет на место, «соборная Украина» своим хлебом и салом подчинит себе всю Европу.

Любил иногда пофантазировать этот дьяк-бургомистр, но тут же ему приходилось возвращаться к суровой действительности. Гитлеровцы кроме курок и яик все больше и больше требовали гнать в Германию молодых рабочих и работниц, эшелоны с продуктами и лесом, эшелоны с металлом. Они требовали через церковь наказать населению вывинчивать медные ручки из дверей, собирать медную посуду, медные подсвечники, ну а колокола с церквей снимать в первую очередь.

Приходили к дьяку-бургомистру из соседних сел советоваться по каждому поводу, даже по таким «мелочам»; что делать с детьми, чьих родителей уже успели уничтожить?

— Рубите их, забивайте карьеры! — приказывал Михайло Борисюк.

И детей рубили, как капусту.

Да, нелегко было быть бургомистром.

Где же у Михайлы Борисюка было сейчас время заняться еще жителями села Зеленого?.. Но дойдет время и до сих, «сусидив». Многие еще поплачут кровавыми слезами. Как требовала поступить инструкция ОУН?

А вот как:

«Ми повинні добитися, щоб ні одне село не визнало Радянської влади. ОУН повинна діяти так, щоб усіх, хто визнав Радянську владу, знищити. Не залякувати, а фізично знищувати. Не потрібно боятися, що люди прокленуть нас за жорстокість. Нехай із 40 мільйонів українського населення залишиться половина — нічого страшного в цьому нема. Не забувайте слова Бендери; «Наша влада повинна бути страшною».

Михайла Борисюк хорошо запомнил эти слова Бандеры.

Как-то в ближних селах боевка Гринишака захватила заблудившуюся группу наших солдат и офицеров, многие из них были ранены. На их казнь пригласили и дьяка-бургомистра. Дали ему в руки секиру, чтобы он сделал зачин. Одним ударом в висок он насмерть сразил капитана, командира этой группы.

Не испытал никакого ужаса от смерти невинного человека этот Михайло Борисюк. Наоборот, ему понравилось убивать! Второго, сержанта, он тоже свалил ударом секиры, но сержант, богатырь парень, украинец, родом откуда-то Из-под Харькова, оказался необыкновенно живучим. Борисюк наносил ему удар за ударом, пока не изрубил на части, а потом в бешенстве стал топтать его своими тяжелыми немецкими сапогами, превратив лицо убитого в месиво.

Нет, понравилось, понравилось дьяку-бургомистру убивать!..

Бандеровцев он осенил крестом, и те добили остальных из автоматов.

С приходом немецких оккупантов комсомольцы села Зеленого тайно собирались в хате Василия Сенеджука — она стояла в сторонке, в удобном месте, — или же уходили в горы.

Они вели жаркие споры: как бороться с гитлеровцами?

Не забудем: только немногим больше года зеленовские комсомольцы прожили при советской власти. Не знали они, что такое «нелегальное положение», как размножить листовки, как обращаться с оружием. Некоторым из них не было и семнадцати лет.

Начали с листовки, призывающей население сел Зеленого, Рафайлова и Пасечного к активной борьбе с гитлеровцами. Текст приняли на очередном тайном сборе. Листовку потом каждый переписывал от руки на вырванных из школьных тетрадок страницах. Разносили их и расклеивали по селам темными ночами.

Рискованное это было дело. В селах оуновцы сразу подняли тревогу.

Разумеется, Петр Дмитриевич Смеречук, человек опытный, всякое повидавший на свете, многому научил сына Василия и дочь Олену. Но помочь им в главном — достать оружие! — он не мог. Оружие у всех работников милиции немцы отобрали в первые же дни под угрозой расстрела, а помещение опечатали. Самих же милиционеров отправили по хатам под домашний арест. Да и без этого Петру Дмитриевичу стало опасно выходить из дому: чуть ли не круглосуточно по рядом проходящей шоссейной дороге разгуливали немецкие и венгерские патрули, сопровождаемые националистами. У Петра Дмитриевича было положение обреченного: большая семья!.. Хотел же он в первые дни войны уйти из села вместе с нашими отступающими войсками, но взмолилась жена: «На кого ты оставляешь детей?»

Он тяжело переживал случившееся.

И семья его, и все комсомольцы и коммунисты села находились под неусыпным наблюдением станичной ОУН, которая была строго законспирирована. И не столько мужской части станичной ОУН, сколько женской, которая была законспирирована еще строже, разделена на самостоятельные тройки, о существовании которых знали только вожаки Борисюк, Гринишак, Нечай.

Были страшны своей беспощадностью немцы, но не менее страшны и оуновцы, Созданная еще за много лет до войны, ОУН руководилась матерыми платными агентами гестапо и абвера. Все эти бандеры, мельники, кубийовичи, стецко, лебеди и им подобные добивались одного: опираясь на территорию Западной Украины, «на своих людей», с помощью гитлеровцев захватить Советскую Украину.

С гитлеровцами и оуновцами предстояло начать борьбу горстке комсомольцев села Зеленого, чтобы потом вовлечь в нее остальную молодежь.

Оружие, хотя и с большим трудом, комсомольцы все же доставали. За бутылку самогона они у пьяного гитлеровца выменяли пистолет, у венгерского обозника — винтовку и две гранаты…

Что же они задумали?

В первую очередь уничтожить немецкий гарнизон, расположившийся в соседнем Рафайлове. Уже разработали подробный план, утвердили его. Каждый знал свое место при намечавшемся ночном налете.

Оружие хранили в тайнике, под пеньком старой смереки в лесу, Там уже лежало три винтовки, пистолет, десяток гранат и несколько шашек тола.

Последние тайные сборы проходили уже без Василия Борисюка. Комсомольцы стали его избегать.

При встречах на улице он хватал их за руки, спрашивал:

— Как же вы без меня? А я, а я?.. Когда и где собираемся?..

Проходили мимо молча.

У него появились новые дружки, но это уже были кулацкие сынки с обрезами и автоматами.

Зеленовские комсомольцы слишком поздно спохватились: Василий Борисюк все знал о них, знал и об их планах, и о лесном хранилище оружия.

А что знал он, то во время коротких встреч за завтраком или за ужином узнавал у него отец-бургомистр. Днем Михайло Борисюк пропадал по делам и чаще всего обедал с гитлеровцами, для которых каждый день готовилось обильное угощение.

Мы идем с братом Олены Иваном Петровичем Смеречуком по главной дороге села, потом по-над берегом Быстрицы-Надворнянской. Кружим по проулкам, пока не доходим до огорода, распаханного напротив двухэтажного, городского типа дома.

— Вот здесь тогда находился полицейский участок. Называли его и комендатурой. Во всех случаях начальника величали комендантом. Здание потом сгорело, кажется, кто-то поджег.

— А куда делся фундамент? — спрашиваю я.

— Фундамент разобрали для новых хат, земля пошла под огород.

Я слушаю печальную повесть про арест и гибель зеленовских комсомольцев.

Олена и брат ее Василий в день ареста — это было седьмого октября — как раз собирались перейти на нелегальное положение. У Олены даже был собран узел с вещами. Но уйти они не успели, на них донесли. Пришли за ними полицаи из местных оуновцев Василий Йосипенко и Ярослав Обрубанский и, угрожая карабинами, вытолкали из хаты. Остальным велели сидеть дома, никуда не отлучаться.

Вечером те же Йосипенко и Обрубанский пришли за отцом, тоже повели в участок.

Аресты в тот день шли по всему селу. Хватали коммунистов, комсомольцев, советских работников, всех сочувствующих советской власти.

Вокруг участка стоял усиленный наряд полицаев. Кроме винтовки или автомата каждый при себе имел еще увесистую палку. И комендант Нечай в том числе. Они градом ударов встречали каждого арестованного.

В тот день было схвачено шестьдесят три человека. Ночь они провели в участке. Какие-то доброхоты из дежурных полицаев советовали комсомольцам сдать свои членские билеты коменданту, попросить у него прощения: «Мол, это черт попутал вступить в комсомол». Или: «Насильно записали в эту ячейку». Но ни один из семнадцати не пошел на эту провокацию. Никто не сдал комсомольского билета, хотя у многих он был с собор.

А утром приехал долговязый немец-гестаповец, вместе с ним — двое солдат с овчарками. Расположившись в самой большой комнате, они начали допрос.

Перед допросом полицаи швыряли арестованного на скамейку, двое садились ему на ноги, двое других хватали жертву за голову и руки, а пятый из команды экзекуторов — это был Йосипенко или Обрубанский — наносил удары палкой по спине. Полагалось или двадцать, или десять ударов — как прикажет комендант Нечай.

Потом избитого до полусмерти подводили к столу, за которым восседали приехавший гестаповец и дьяк-бургомистр Борисюк.

Михайло Борисюк бегло переводил ответы сельчан на немецкий. В молодости он служил в австрийской армии, хвалился, что даже в одном полку с самим фюрером, имел такой же высокий воинский чин — ефрейтор.

Но Михайло Борисюк не просто переводил. Он еще комментировал ответы, давал каждому из своих «сусидив» исчерпывающую характеристику, особенно комсомольцам, подсказывал и наказание.

Когда «сусид» пытался оказать полицаям сопротивление, дерзил или не отвечал на вопросы немца, он получал еще десять или двадцать ударов палкой — как прикажет господин комендант.

На Олену спустили одну из рвущихся с поводка овчарок. Став на дыбы, она схватила Олену за плечи и сильными когтистыми лапами содрала с нее половину кофты, окровавив всю грудь.

Василий бросился спасать сестру, потом — с поднятыми кулаками — на полицаев. Те схватили его под руки, подвели к двери. Василий думал, что его сейчас вышвырнут на улицу, но ему сунули руку в дверь и прищемили со всей силой.

Крик Василия Смеречука слышали за километр. Ему сломали пальцы правой руки.

Под вечер к комендатуре подъехали крытые брезентом грузовые машины. Полицаи снова взяли палки в руки. Стали на почтительном расстоянии друг против друга. Арестованных из здания выпускали по одному. Они должны были пройти к машинам сквозь строй. Наиболее старательные из полицаев-оуновцев успевали им нанести по два и по три удара.

А полицаи, стоявшие в машинах, хватали подбежавшего за волосы или за ворот, швыряли в кузов, ударом приклада валили с ног. Укладывали друг на друга, вповалку.

Когда их привезли во двор гестапо в Станиславе, трое лежавших внизу уже не поднялись. Они были мертвы.

В живых остались шестьдесят зеленовцев.

Я еду в Ивано-Франковск, бывший Станислав.

Сижу в областном государственном архиве. Мне дают «дело» с протоколами допросов комсомольцев села Зеленого. Есть в нем и несколько протоколов допросов коммунистов и сельских активистов. Сотрудница архива рассказывает мне, что эти документы сохранились совершенно случайно. Удирая из Станислава, гестаповцы торопились сжечь свой архив. Но это было не так просто сделать. Архив был громадный! Только в Павливском лесу, который находился недалеко от города, гитлеровцы вместе с оуновцами расстреляли 127 тысяч жителей Станислава и окрестных сел. С немецкой аккуратностью на каждого кроме протокола допроса заводилась еще регистрационная карточка. Все это хранилось в десятках тысяч папок. Как же можно было их сжечь за день или два? Советские войска в это время уже вели бои на подступах к городу.

Гестаповцы часть «дел» побросали в огонь, не развязав даже тесемки на папках, но другую, в которой хранились «дела» и зеленовцев, успели сильно распотрошить, многие — разорвать в клочья. Какие-то отдельные страницы, оставшиеся потом тлеть в пепле, и удалось спасти нашим разведчикам, ворвавшимся в здание гестапо.

Теперь они собраны, склеены, их можно читать.

С трепетом перелистываю эти полусожженные и подпаленные страницы.

Самые обыкновенные слова в них приобретают глубочайший смысл.

Ведь они произнесены в гестапо.

После многодневных пыток.

Перед лицом смерти.

В этих коротких и лаконичных ответах вся сущность недолго прожитой жизни…

Разумеется, меня прежде всего интересует оригинал протокола допроса Олены Смеречук.

Я читаю немецкий текст протокола допроса. Сличаю его с русским, который записан у меня в блокноте. Даже при моем поверхностном знании немецкого нахожу их идентичными. И не только текстуально! Но и по глубокому смыслу, и по спокойному, уверенному тону ответов на вопросы криминальассистента палача Мюллера.

Достоинство человека одинаково прочитывается на всех языках.

Вот он, протокол допроса:

«Доставленная на допрос украинка Смеречук Олена, рожденная в мае 1921 года, уроженка и житель села Зеленого, незамужняя, греко-католического вероисповедания. Заявляет следующее: «Правда, что я была комсомолкой. В комсомольской организации состояла 8—9 месяцев. Принимала регулярное участие во всех мероприятиях и вообще была всегда преданна коммунистическому делу. Вступая в комсомол, я была убеждена, что только Коммунистическая партия в состоянии улучшить социально-экономическое положение рабочего класса. Больше дополнить нечего, сказала всю правду. Олена Смеречук».

Подпись переводчика с украинского на немецкий неразборчива.

Под нею стоит резолюция:

«Считаю, что вышеуказанная являлась активной комсомолкой, что и сама подтверждает. Предлагаю ее ликвидировать».

Тут подпись очень даже ясная: «Криминальассистент Мюллер».

Вслед за ней идет резолюция начальника Станиславского отделения гестапо Ганса Кригера — до Станислава сей палач успел казнить десятки тысяч людей в Кракове и во Львове:

«Приказываю: Смеречук ликвидировать. Составить алфавитную карточку. Регистратуре занести в список. Дело сдать в архив».

И размашистым росчерком красного, кровавого карандаша:

«Кригер. 7 ноября 1941 года. Станислав».

Дата под этим протоколом стоит не случайная.

В день Октябрьского праздника, когда на Красной площади шел военный парад, откуда его участники уходили прямо на фронт, гитлеровцы во всех оккупированных областях производили массовые расстрелы советских людей, выносили всем находившимся под следствием смертные приговоры.

А советские люди так отвечали им…

Вот протокол допроса комсомольца села Зеленого Бойко Михаила Филипповича:

«На поставленные вопросы дал следующее показание: «Я состоял членом комсомольской организации. Я познакомился с целями Коммунистической партии и считаю их правильными. Я бедняк, и только КП может мне помочь».

Многое я дал бы, чтобы посмотреть на рожи гестаповских палачей, когда им бросали в лицо —

комсомолец, лесоруб Дмитрий Яремчук:

«Я регулярно посещал комсомольские собрания. Активно помогал партии. Агитировал молодежь бороться за социализм, вступать в ряды комсомола»;

комсомолец Василий Дырда, — вот как выглядит его ответ на украинском:

«Я комсомолець і згідний з цілями партії. Більше свідчень у мене немає»;

комсомолка Мария Спиданюк:

«Я была заместителем секретаря комсомольской организации. Мне удалось сагитировать в комсомол много молодежи».

В таком же духе, иногда с некоторыми отклонениями от вопросов криминальассистента, отвечали и остальные комсомольцы села Зеленого.

Поразил меня и протокол допроса местного жителя кузнеца Йозефа Млечко:

«На поставленные ему вопросы дал следующее показание: «Соответствует действительности тот факт, что был активным коммунистом, несмотря на то что не состоял членом Коммунистической партии. Активно участвовал в выборной кампании и других работах. Собрания партии посещал регулярно, несмотря на то что принуждения в этом отношении не было…»

Разумеется, во всех этих протоколах допроса криминальассистент Мюллер предлагает, а Ганс Кригер утверждает: «Ликвидировать!»

Нигде шеф Станиславского гестапо не забывает напомнить регистратуре: «Составить алфавитную карточку, занести в список, дело сдать в архив». Награды и звания ведь шли за количество уничтоженных советских людей.

Галина Мильчевич вспоминает:

— Однажды вечером Олена Смеречук сказала мне: «Завтра, наверное, нас снова вызовут на допрос. Давай выстираем сорочки». В камере стояло ведро с водой. Нам не хотелось идти на допрос, на смерть, в грязных сорочках. Мы выстирали их, постелили на цементный пол, а сами, тесно обнявшись, легли сверху. Мы не спали. Мы всю ночь пролежали с открытыми глазами… А рано утром Олену вызвали на допрос. Больше она не вернулась в камеру…

Из шестидесяти заключенных жителей Зеленого к смерти было приговорено пятьдесят пять. Их погрузили в две автомашины и повезли в Павливский лес под Станиславом.

Говорят, сперва под огонь пулеметов поставили одну Олену Смеречук. Видно, ее считали самой опасной из комсомольского подполья в селе Зеленом.

Когда затихло эхо выстрелов, рядом поставили отца и брата Олены — Петра Дмитриевича и Василия.

Снова огненным смерчем ударили пулеметы.

Покончив с семьей Смеречуков, гитлеровцы и оуновцы стали выводить на расстрел остальных зеленовцев, но уже большими группами. Добивали же их одни оуновцы. Гитлеровцы им везде охотно поручали самую кровавую работу. (Не было палачей страшней оуновцев. Из них комплектовались команды «душегубок», они служили охранниками в лагерях смерти, их посылали как карателей на подавление партизанского движения в Белоруссию, Польшу, Югославию.)

Убитых зеленовцев свалили в ямы, где уже лежало много десятков тысяч трупов.

В село Зеленое вернулось пятеро, из них — трое комсомольцев. Это были моторист местного медпункта Юрий Глибко, лесоруб Федор Смеречук (однофамилец Олены) и телефонистка Галина Мильчевич.

Чуда в их возвращении не было. Это была тактика гитлеровцев. Они почти всегда оставляли свидетелей своих зверств. Для чего, спрашивается? Для устрашения! Чтобы предупредить население оккупированных городов: вот через какие вы пройдете муки, если не покоритесь фашистской Германии; посмотрите, запомните, как выглядят люди, вышедшие из гестапо, послушайте, что они расскажут о пытках, побоях, холоде, голоде. Верили: у слушателей мурашки должны побежать по спине.

Раздетые и разутые, эти пятеро пешком возвращались домой из Станислава. Был декабрь, стояли сильные морозы. Сейчас это расстояние в шестьдесят километров автобус покрывает за час с небольшим. Тогда шли восемь суток. Во встречных селах у окраинных домов стучались в окна, просили хлеба и ночлега. Иногда давали поесть и переночевать.

Иные жители советовали им говорить, что возвращаются они не из гестапо, а из советской тюрьмы, — иначе убьют бандеровские патрули.

На третий или четвертый день, когда они совсем замерзли, их валил ветер с ног и они умирали с голоду, они так и сказали.

Старушка, открывшая им дверь, укоризненно покачала головой, сказала:

— Зачем вы врете? Из советской тюрьмы не такими возвращаются. Вышли вы из немецкой тюрьмы.

— Из гестапо, — прошептала Галина Мильчевич, единственная девушка среди пятерых, взявшая на себя заботу о товарищах.

Старуха сытно накормила их, оставила у себя переночевать и громко запричитала, когда они стали рассказывать о перенесенных в гестапо пытках, о гибели товарищей.

А утром, когда они в метель вышли на дорогу, то первая, кого они встретили за селом, была Мария Степановна Смеречук, мать Олены. Шла она, согнувшись под тяжестью заплечного мешка с продуктами, — несла его в Станислав для мужа, дочери и сына. Что могло быть в мешке? Картофель, сало, хлеб, немного сахару и, конечно, бутылка самогона для охранника. Он с такой охотой всегда принимал от нее передачи! (Но ни разу не передал их по назначению, как свидетельствует Галина Мильчевич.)

Мария Степановна шла усталая, опираясь на палку. Она сильно постарела за последние месяцы. От слез стала плохо видеть. Потому-то не разглядела в идущих, скрюченных от холода, одетых в какую-то рванину людях своих земляков.

Двенадцать раз за два месяца добиралась до Станислава Мария Степановна — где пешком, где на телеге. Иногда ей выпадало счастье за небольшой магарыч проехать остаток пути на грузовике.

На этот раз она всю дорогу прошла пешком. Она снова торопилась в Станислав, в гестапо, где у нее уже никого не было в живых.

Ознакомившись с историей гибели комсомольской организации (многое позабылось за тридцать три года, ушли из жизни многие свидетели тех событий!), я оставшиеся дни перед возвращением в Ленинград посвящаю изучению самого села Зеленого.

Нахожу много общего с селом Зеленым Верховинского района.

И там село тянется на одиннадцать километров, и здесь — на одиннадцать.

Там — бешеный Черный Черемош, здесь — Быстрица-Надворнянская.

Правда, в Черемоше вода темная, свинцовая, а здесь так и светится вся. Объясняется это вот чем: дно Черемоша выложено черными гранитными плитами, Быстрицы — белыми, словно выгоревшими на солнце, округлыми камнями.

Но и здесь и там вода в реке чистая, незамутненная, стекает с горных вершин.

Дома же в этих двух селах одинаково лепятся на горбах, хотя берега Быстрицы шире, есть какая-то равнинная часть, по которой проходит асфальтированная дорога — она считается и главной улицей, — и горы раздвинуты намного дальше.

В обоих селах народ тоже в основном занят одним делом — рубкой и вывозом леса. Правда, в первом Зеленом имеется еще животноводческий колхоз.

Единственно, чем разнятся эти два села с одинаковым названием, — так это тем, что в Зеленом Верховинского района бандеровское движение не имело в годы войны столь широкого размаха, как здесь. И там убивали, — убита была и жена моего хозяина Ю. В. Ватаманюка, у которого я пережидал дожди (историю ее убийства поведал шофер лесовоза, который довез меня до Верховины, — сам Ватаманюк не решился рассказать об этом), — но в Зеленом Надворнянского района бандеровцы имели курень, их было больше, и зверствовали они с особым ожесточением.

Вместе с Иваном Смеречуком я иду проведать мать Николая Зеленчука, расстрелянного с группой зеленовских комсомольцев. Марии Ивановне 82 года.

Заходим в хату. На стене висит портрет сына Николая. Прекрасное, одухотворенное лицо. И вид бравый.

Ах, какого славного парня расстреляли гитлеровцы и их прихвостни — украинские националисты!..

Тяжело слушать рассказ плачущей матери о сыне. Но я слушаю. Это долг живых.

Потом мы с Иваном Смеречуком направляемся к вдове кузнеца Йозефа Млечко. Я почему-то многого жду от этой встречи. Интересный человек, наверное, был этот «беспартийный коммунист» Млечко.

Слушаю рассказ Марии Млечко… Йозеф Млечко был родом из Дрогобычской области, из села Добровляны. Приехал в Зеленое в 1937 году. Здесь и женился. Вскоре к Йозефу переехали брат Степан и сестра Ольга. Он был работящим и добрым человеком. Не состоял в партии, но считал себя коммунистом. Коммунистом и умер.

Из рассказа Марии Млечко узнаю и много нового для себя. Оказывается, у оуновцев существовал неписаный закон: если немцы кого-то расстреливали из патриотов, то потом добивать всех его близких должны были они, оуновцы. Сама Мария скрылась, а Степан и Ольга Млечко после гибели брата сразу же уехали к себе на родину, в Добровляны, — это далеко от села Зеленого.

Но «служба безопасности» оуновцев и там их настигла. Брат и сестра были зверски убиты.

Мне приносят увеличенную фотографию Йозефа Млечко в раме. Статный парень, очень хорошее лицо, внимательные глаза.

— Правда ли все то, что рассказала нам вдова Йозефа Млечко? — спрашиваю я у Ивана Смеречука, когда мы, распрощавшись с хозяйкой, выходим на улицу.

— Правда, — отвечает он. — Ведь мою сестру Анну бандеровцы убили по той же причине. Раз немцы расстреляли отца, брата и сестру, значит, надо убить и остальных членов семьи. Старшей из нас двоих была Анна. Вот ее и следовало убить в первую очередь. Уже закончилась война, была осень 1945 года. Кому и что могла сделать шестнадцатилетняя девушка? Убили у порога дома — выскочил из-за сарая бандеровец, выстрелил два раза из пистолета в упор…

Вижу, слезы навертываются на глаза Ивана Смеречука, все эти десять дней стойко сопровождавшего меня по селу вместе со своими друзьями.

Да, тяжело вспоминать погибших. Пусть с тех дней прошло более тридцати лет, но забыть их все равно невозможно.

Сотни жителей погибли в Зеленом.

Такая же участь постигла многих жителей соседних сел — Пасечного и Быстрицы. И они погибли от рук своих же земляков-националистов, Это всегда было так: где национализм, там льется кровь, море крови. Национализм — всегда синоним смерти.

В годы гитлеровской оккупации здесь убивали по любому поводу и случаю. Отказался идти в боевку бандеровцев — смерть. Отказался им отдать последнюю овцу — смерть. Не дай бог, назвал бандеровца по имени, открыл его псевдо — смерть до третьего колена. Нехорошо посмотрел — смерть с мучениями: могли разрубить на части, повесить в хате, на яблоне, удавить бандеровской удавкой.

Начиная с весны 1942 года секретарь сельской управы Гринишак и комендант полиции Нечай стали готовить станичную ОУН к будущим боям. В горах они строили новые, тщательно замаскированные схроны, собирали туда оружие и продовольствие. Как бы они ни зверствовали, какие бы ни были у немцев успехи, они чувствовали: возмездие неотвратимо.

К приходу советских войск в эти края осенью 1944 года в горах уже действовал целый бандеровский курень. Командовал им Лука Гринишак, кощунственно взявший себе псевдоним Довбуш.

Ушли в курень все полицаи во главе с комендантом Нечаем.

Ушел в курень и дьяк-бургомистр Михайло Борисюк с сыном-предателем Василием. Он стал сотенным в курене, Сынок Василий служил под его началом. Вместе с отцом они отличались особой жестокостью при расправах со своими односельчанами. Потом дьяк привел в сотню и двух других своих сыновей.

Наиболее крупной акцией куреня было уничтожение партизанского отряда «Искра», когда он по пути к пересдам ненадолго остановился в урочище Солотрук. Произошло это в июне 1944 года.

Именем командира отряда Кулагина теперь названа местная школа-восьмилетка, в память о погибших поставлен обелиск в центре Быстрицы.

А еще раньше, в конце июля 1943 года, здесь побывало партизанское соединение Ковпака. В затяжные бой с немецкими частями, подтянутыми из Яремчи и Надворной, и бандеровскими сотнями оно не вступило, повернуло на Делятин.

Уже после окончания войны в курень прибыл из-за рубежа посланец ОУН, некий Твердохлиб — Гром. Прибыл он с женой, надеясь надолго обосноваться здесь. Он был назначен главарем так называемого окружного провода ОУН. Он должен был объединить все бандеровские боевки трех соседних районов. Это ему удалось на первых порах.

Боевки окружного провода ОУН в 1948 году устроили засаду между селами Зеленым и Пасечным. Здесь имеется коварный изгиб реки, вместе с рекой изгибается дорога под нависающими скалами. Пулеметы бандеровцев ударили сверху, спереди и позади дороги, из-за реки.

Светлые воды Быстрицы-Надворнянской окрасились в красный цвет.

Много хороших людей погибло здесь и во время и после войны. Но и возмездие потом пришло суровое и справедливое. Все бандеровские схроны были уничтожены.

Были убиты в бою «друг фюрера» дьяк Михайло Борисюк и три его сына.

Та же участь постигла коменданта полиции Василия Ференцюка — Нечая.

Был пойман, судим и расстрелян Лука Гринишак — Довбуш.

В схроне был уничтожен вместе с женой главарь окружного провода ОУН Твердохлиб — Гром.

Части бандеровцев удалось бежать на Запад, другая часть, самая многочисленная, сложила оружие, третья — продолжала бессмысленную борьбу до полной ее ликвидации.

С бандеровщиной было покончено.

Посреди села Зеленого стоит обелиск в память комсомольцев-подпольщиков, погибших в 1941 году.

На обелиске выбиты имена погибших:

Бойко М. Д.

Бойко М. Ф.

Дырда В. Ф.

Зеленчук М. Д.

Майковский М. О.

Остапюк В. П.

Остапюк Д. П.

Остащук М. О.

Сенеджук В. Д.

Смеречук О. П.

Смеречук В. П.

Спиданюк М. О.

Шпинта С. М.

Яремчук Д. Ю.

У этого обелиска пионеры проводят линейку, тут их принимают в комсомол. Они — ученики школы-десятилетки, которая мечталась Олене Смеречук. Она думала построить такую! Построили другие, вернее — достроили. Сохранили они в этой новой школе и ту небольшую хату в одну классную комнату, в которой при панах учились тридцать зеленовских детишек в две смены. В этой комнате и поныне стоит парта, за которой сидела Олена Смеречук.

Теперь здесь учатся четыреста тридцать школьников. Было тридцать, стало четыреста тридцать! Рядом построено еще двухэтажное каменное здание. Там наверху — спортивный зал, внизу — механические мастерские, а напротив, через дорогу, второе такое же здание. Это интернат для пятидесяти шести учеников из дальних хуторов. Живут детишки на всем готовом, ни о чем не тужат, в осеннюю слякоть и зимние холода не плетутся во тьме по горным опасным тропам.

Школа носит имя Олены Смеречук.

Каждый год ее выпускники разлетаются во все концы страны — в институты и университеты Ивано-Франковска, Черновиц, Львова, Киева. Они становятся учителями, врачами, агрономами, инженерами. Об этом мечтала и Олена Смеречук. Она хотела учиться на инженера-строителя!

Говорят, комсомольцы-подпольщики села Зеленого мало что успели совершить героического, потому что погибли в самом начале войны.

Погибли первыми — это правда. Но мало сделали?

В кровавой бойне, развязанной гитлеровцами и оуновцами в Зеленом, остаться человеком, не потерять человеческого достоинства — это ли не героизм?

Не знаю героизма выше!

Сентябрь — октябрь 1974

ПУТЕШЕСТВИЕ В БУРКУТ

В ПРЕКРАСНЫХ ЧЕРНОВЦАХ, ИЛИ ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ

Летом 1975 года, находясь в Карпатах, я как-то стал перечитывать украинское издание собрания сочинений Леси Украинки и в громадном пятом томе, где на 860 страницах собрано эпистолярное наследие поэтессы, наткнулся на ее переписку начала века.

Леся Украинка в 1901 году лечилась в Карпатах, и по ее письмам родным и друзьям я прочертил для себя маршрут ее нелегкого путешествия из Черновцов в Буркут. Этот маршрут почти весь проходит по Гуцульщине.

«Так ведь все эти небольшие городки и громадные села, по которым она проезжала, находятся недалеко от меня, — подумал я. — Почему бы не побывать в них через семьдесят пять лет? Наверное, я увижу много интересного в дороге, открою для себя что-то новое в понимании поэзии Леси Украинки, и в понимании творчества многих галицийских писателей прошлого, и в познании этого прекрасного прикарпатского края народных умельцев, узнаю далекую и близкую историю края; сравню то, что было, с тем, что стало».

Решив совершить путешествие из Черновцов в Буркут, я стал готовиться к поездке.

А в конце августа 1976 года отправился из Ленинграда в дорогу. Ехал после воспаления легких, еще не совсем поправившийся от болезни, в сопровождении жены моей Ольги Ивановны.

Приехали в Черновцы. Остановились у друзей.

Город производит прекрасное впечатление. Он весь утопает в зелени. Много в нем солнца. Улицы полны нарядной публики.

Листаю старые журналы, рассматриваю старые фотографии, хожу по музеям, по улицам, — нет, ничто в современном областном центре не напоминает старых провинциальных Черновцов, бывшей столицы Буковины.

Все стало иным.

Вот так же, как и мы, семьдесят пять лет назад со львовского поезда на перрон черновицкого вокзала сошла поэтесса Лариса Петровна Косач, известная под именем Леси Украинки. Ее встретила Ольга Кобылянская, будущий автор знаменитой повести «Земля», и увезла к себе домой, на улицу Новый Свет, 61.

Дом, в котором сейчас открыт литературно-мемориальный музей, на улице Димитрова, 5, куплен Кобылянской на гонорар, полученный из Советского Союза в 1928 году, когда Черновцы были румынским городом. В музее много места уделено и пребыванию Леси Украинки в Черновцах. Кобылянская относилась к ней нежно, высоко ценила ее поэзию, обширные знания и высокие человеческие качества. Ко всему, была признательна Лесе Украинке, которая первой на Украине Надднепровской написала большую критическую работу «Малорусские писатели на Буковине» — и о ней, Кобылянской, и о ее земляках Федьковиче и Стефанике.

Леся Украинка хорошо знала Кобылянскую не только по книгам, но и лично. За два года до того Кобылянская приезжала к ней погостить в Зеленый Гай на Полтавщине. Они быстро подружились. Потом часто переписывались. Перелистайте пятый том Леси Украинки. Так доверительно, как пишет она Кобылянской, можно писать только близкому человеку.

В невыносимо трудное для себя время предприняла эту поездку в Черновцы, за границу, в глухую провинцию тогдашней Австрии, Лариса Петровна. Правда, ее давно привлекали Буковинские Карпаты, воспетые в новеллах Кобылянской. Но не в красотах Карпат сейчас было дело. У нее обострилась мучившая ее с детства болезнь — костный туберкулез, — память о крещенских морозах в Луцке, когда во время водосвята она застудила ноги в мокрых валенках; сильно давало себя знать усилившееся в последнее время малокровие; видимо, начинался процесс и в легких — она часто кашляла. Ко всему этому — смерть в Минске близкого друга, одного из первых русских марксистов, Сергея Мержинского. Умер он у нее на руках после многомесячной тяжелой болезни. Она перенесла сильное нервное потрясение. Но — выстояла.

Да, удивительно прозорлив был Иван Франко, когда говорил о мужественности натуры Леси Украинки. Слова его — «едва ли не единственный мужчина во всей соборной современной Украине» — стали вещими. Разумеется, их надо понимать шире, отнести не только к натуре, но и ко всему творческому облику поэтессы. И в то же время это была необыкновенно женственная натура. Лучшее тому свидетельство — ее поэзия и… ее фотографии.

В семье Ольги Кобылянской создали дорогой гостье с Украины спокойную, приятную обстановку. Она могла хорошо отдыхать, а вскоре уже и читать, и работать по нескольку часов в день, даже совершать недалекие прогулки на Прут. В разгаре была весна, сады и парки — в цвету, и все располагало к активной жизни.

Состояние Ларисы Петровны в течение месяца стало настолько хорошим, что ее даже уговорили согласиться на литературный вечер, который состоялся в Народном доме. Было и приветствие — слово произнес сам «сечевой батько»! — и чтение ее стихов, и она выступила с краткой речью. Газета «Буковина» 26 мая писала, что «необыкновенная землячка очаровала всех своей высокой образованностью, горячим патриотизмом и редкой скромностью».

Лариса Петровна после этого поехала на две недели в Кимполунг, так красочно описанный в произведениях Кобылянской. Но лето в тот год выдалось дождливое, и она через некоторое время вернулась обратно в Черновцы. Стала готовиться к поездке в Буркут. Буркут рекомендовал ей как лучшее место для лечения доктор Кобринский, друг дома Кобылянских. Правда, Кобринский предупредил поэтессу, что жить в Буркуте особенно негде: это не курорт, а небольшой поселок, где всего четыре домика, но он едет как раз туда, попробует помочь ей устроиться. В Буркуте горный воздух, настоянный на смереках, на цветах и травах полонин, — то, что ей сейчас особенно нужно, чтобы поправить свое здоровье.

Она стала ждать весточку из Буркута. Занялась выполнением разных поручений, которых надавали ей в Киеве. Среди них было одно особенно важное: издание социалистических брошюр, рукописи которых она тайно перевезла через границу и оставила во Львове у издателя Ганкевича. Он обещал сообщить ей в Черновцы стоимость работы и сроки выпуска брошюр, но не сделал этого. Она отправила ему три письма. Но Ганкевич молчал. Она очень беспокоилась, обратилась с письмами к знакомым писателям — Михаилу Павлыку и Ивану Франко. (По поводу издания брошюр она потом все лето вела переписку и проклинала минуту, когда оставила рукописи у львовского издателя. Куда легче было напечатать их здесь, в Черновцах.)

Однажды во время прогулки она встретила Климента Квитку, знакомого студента из Киева. Несколько лет назад она узнала, что Квитка изучает народную музыку, собирает народные песни, и решила ему помочь — предложила записать песни, которые она хранила в памяти с детства. Он охотно согласился, записал их, был ей чрезвычайно благодарен; песни эти потом вошли в подготовленный им сборник.

Климент Квитка в Черновцах оказался проездом. Он ехал на лечение в Швейцарию. Узнав, что Лариса Петровна собирается в Буркут, он решил изменить маршрут своей поездки и тоже направиться на лечение в более близкие Карпаты, благо это и обходилось дешевле.

Так у Леси Украинки неожиданно появился попутчик.

Наши черновицкие друзья всячески отговаривают нас от задуманного путешествия в Буркут.

— Ну что вы сейчас найдете во всех этих селах и городах через семьдесят пять лет после поездки Леси Украинки? — спрашивают они. — Все, с кем она встречалась, давно умерли… Все, что она написала, вошло в ее собрание сочинений… Все, кто близко ее знал, давно напечатали свои воспоминания… Так зачем же ездить? Посмотреть Карпаты? Так Буковинские Карпаты красивее и находятся рядом… Поживите лучше неделю-другую в Черновцах… Где вы еще найдете такой красивый и зеленый город?.. Что можно ответить на это?

— Мы едем записывать не воспоминания о Лесе Украинке, а повидать мир, который видела она, понять ее радости и печали. А найдутся воспоминания — запишем их!.. Хотим еще на пороге шестидесятилетия Советского государства сравнить сегодняшнюю жизнь людей с прошлой жизнью на Гуцульщине, о которой с такой болью и гневом писали многие выдающиеся украинские писатели.

Наши черновицкие друзья не сдаются.

— А вы хоть подумали о том, какие неудобства вас ожидают в пути с автобусами, гостиницами и ресторанами? Сейчас самый что ни на есть туристский сезон!..

— Мир не без добрых людей! — приходит мне на помощь Ольга Ивановна.

— Ну, раз так — тогда счастливой вам дороги!

Мы благодарим друзей за гостеприимство, садимся в поезд и едем из Черновцов в Вижницу, где Леся Украинка сделала первую остановку по дороге в Буркут.

НА ЧЕРЕМОШЕ

«В Вижнице красивые горы и приветливые люди. Совершили мы много прогулок, раз заехали высоко на гору Немчич и видели оттуда при закате солнца что-то очень красивое и серебряное, как мечта, говорят, называется Ростоки…»

Из письма Л. Украинки к О. Кобылянской

ДЕНЬ ПЕРВЫЙ

Выехав в 8.40 из Черновцов, мы менее чем через два часа приезжаем в Вижницу — конечный пункт железнодорожной ветки, упирающейся в берег Черемоша.

Мы ехали в хорошем чистом вагоне с откидными креслами, и довольно малолюдно и прохладно было в нем, А в письме к Кобылянской, рассказывая об одиссее поездки в Буркут, Леся жаловалась, что «из Черновиц до Вижницы — ничего особенного, только жара и теснота в вагоне».

Да и местность, по которой мы проезжали, видимо, сильно отличалась от той, по которой ехала Леся Украинка, была не столь однообразной. Наш поезд шел то среди безбрежных кукурузных полей ближайших колхозов, то среди аллей высоких деревьев, хорошо защищающих поезд от раскаленного солнца. Судя по тому, что этим деревьям было не так много лет, поэтесса ехала голой знойной степью.

По рекомендации Кобылянской Леся Украинка останавливалась в доме Анны Москвы, видной общественной деятельницы Северной Буковины. Вот с поиска этого дома нам и хочется начать свое пребывание в Вижнице.

Выйдя из здания маленькой, почти игрушечной станции, мы оглядываемся по сторонам. У города неповторимый вид. Окружающие его крутые горы, покрытые густым лесом, придают особую красоту и своеобразие Вижнице.

На улице Ленина, судя по всему — центральной, мы становимся в тень под раскидистым орехом, раздумывая, в какую сторону нам следует пойти.

— А не благоразумнее ли сперва позавтракать, а потом уже начать знакомство с Вижницей? — спрашивает меня жена. — Стоим-то у самого порога столовой, и столовая такая симпатичная.

Мы заходим и, хотя народу немного, садимся за столик, за которым завтракает пожилой рабочий в спецовке. Разговорившись, узнаем, что находимся в столовой самообслуживания деревообрабатывающего комбината.

— Накормят нас? — спрашиваю соседа.

— Накормят, не обеденный перерыв. — Он несколько смущенно добавляет: — Я-то пришел раньше времени, у меня станок в ремонте. Чего потом мне торчать в очереди?

Столовая просторная, модерновая, окна в ней — от пола до потолка.

Сосед наш человек словоохотливый, симпатичный. Он нам все популярно растолковывает: и как пройти к гостинице, и как к дому Анны Москвы. Рассказывает и о самом интересном в Вижнице.

— Но наш комбинат — самое главное в городе! — говорит он. — Выпускаем пиломатериалы, изделия для, строящихся домов, много и другой всякой всячины вплоть… — не поверите! — до деревянной опоры для заднего сиденья «Жигулей».

— Да, солидное у вас предприятие, — соглашаюсь я.

— Заходите на комбинат. Поведу по цехам, — любезно предлагает свои услуги наш сосед. — Спросите Николая Ивановича, меня каждая собака знает.

— Как только выберем свободный час, обязательно заглянем, — обещаю я. — Прежде надо устроиться в гостиницу, найти дом Анны Москвы. И на перевал Немчич надо выбраться! Далеко до него?

Сосед наш страшно смущается, отводит глаза:

— Не пришлось побывать, не скажу. Что-то около десяти километров, говорят…

— Не бывали на Нем-чи-че? — В моем голосе, видимо, столько изумления, что за соседними столиками все оборачиваются в нашу сторону.

— Нет, не пришлось, — говорит сосед. — С малых лет я знал только работу. Другой радости не было, и нужда заставляла. А сейчас — куда мне на Немчич! — Он машет рукой. — Я вам лучше еще расскажу про нашу Вижницу. Есть в ней нечто и такое, чего нет в других местах. — И он, доверительно наклонившись ко мне, чуть ли не шепотом произносит: — Это Черемош, а на Черемоше — гонка бокор!.. Сплавляют их с верховья по субботам и средам. Завтра как раз среда, так что не прозевайте. Около часа дня будьте на берегу у подвесного моста. Если не закончат ремонт станка, то и я прибегу. — И он подмигивает мне, как заговорщик.

Мы обещаем Николаю Ивановичу побывать и на комбинате, и на берегу, благодарим этого симпатичного человека за беседу. Сперва уходит он, а минут через пятнадцать, закончив завтрак, покидаем столовую и мы. Некоторое время стоим под орехом.

— Кажется, наше путешествие началось удачно, — говорит Ольга Ивановна. — И погода хорошая — зря нас в Черновцах пугали дождем, и позавтракать успели, и все необходимые сведения узнали у сведущего человека.

— Сведущего! — хмыкаю я. — А на Немчиче, чудак, еще не побывал!.. Хрупкая, больная Леся Украинка за недельное пребывание в Вижнице успела налюбоваться закатом с Немчича, а наш милейший Николай Иванович за всю свою долгую жизнь не выбрался на перевал.

— Я знаю в Москве людей, которые за всю свою жизнь ни разу не побывали ни в Большом театре, ни во МХАТе, ни в Третьяковке. Ну и что из того? — парирует жена. — Аналогичные примеры могу привести и по Ленинграду.

— Если у нас будет возможность, захватим на Немчич и Николая Ивановича. Найти его не трудно, комбинат рядом, — говорю я и не могу успокоиться: — Жить рядом с Немчичем — и не побывать на нем! Ну и чудеса! — И, подхватив саквояж и портфель, иду по направлению к центру города.

Метров через триста, напротив райкома партии, мы останавливаемся у большой строительной площадки. Судя по всему, возводится что-то крупное, солидное. Чтобы не терзаться в догадках, я подхожу к разгружающим машину с кирпичом, спрашиваю, что здесь строится. И мне охотно отвечают. Строится пятиэтажный многоквартирный дом для рабочих гравийно-щебневого завода. Сам завод и карьеры находятся в восьми километрах от Вижницы.

— Пятиэтажный дом в райцентре — это что-то да значит! — говорю я жене.

— Не уверена, что в таких небольших городах надо строить небоскребы. Посмотри, как уютно вокруг! — отвечает мне Ольга Ивановна.

Мы идем с нею не по узкому тротуару, а серединой широкой улицы. Она недавно заасфальтирована, по ней не ходит транспорт. Как я вскоре убеждаюсь, в асфальт одеты и боковые улочки. Всюду дворы утопают в зелени и цветах.

В одном месте мы останавливаемся, пораженные. Между тротуаром и фасадом дома — два высоких дерева черешни. Но с этих деревьев рядом с ярко-красной черешней с веток свисают и… виноградные гроздья, правда, еще не спелые, хотя уже подернутые загаром.

Что это перед нами — гибрид «черешня-виноград»?.. Прохожие смотрят в нашу сторону и тихо хихикают. Конечно, мы не первые… Но, приглядевшись, я замечаю; от стены дома тянутся напоминающие кобру две лозы. Они переползли к этим двум деревьям, обвили их вокруг, поднялись до самой макушки, а там плети от них расползлись по кроне дерева, облепили ветки.

Мы проходим мимо большого продуктового магазина, универмага, кинотеатра и, свернув вправо у памятника Ленину, попадаем в небольшую гостиницу. К нашей радости, телеграмма моя из Черновцов получена, номер забронирован.

Приведя себя в порядок, мы вскоре выходим на улицу. Со мною это всегда так: мне и минуты днем не усидеть в гостинице, к тому же в незнакомом городе, И жена, к счастью, любит походить, погулять.

— Сперва мы поищем дом Анны Москвы, — говорит она. — Удивительная фамилия для здешних мест, не правда ли?

— Я тоже подумал об этом, но пока не разгадал происхождения.

Я испытываю особое удовольствие оттого, что у меня руки свободны, и готов к любым дальним походам. Но дом Анны Москвы нам не приходится долго искать. Он оказывается за углом, на Коммунистической, 13.

Дом этот одноэтажный, видимо всего-то на одну семью. Он до того крохотный, что я даже разочаровываюсь. Мне же казалось, что я увижу что-то большое, красивое. В гостеприимном доме Анны Москвы ведь останавливались многие известные украинские писатели. Ага, есть даже мемориальная доска!.. Здесь кроме Леси Украинки бывали Иван Франко и Ольга Кобылянская. Жаль, что упущено имя самой Анны Москвы, не сказано, что это дом ее.

Я легко себе представляю, как у подъезда останавливается фиакр и из него выходят Леся Украинка и Климент Квитка. Леся в длинном строгом черном платье, в шляпе с какими-нибудь цветами, модной в те годы. Рядом — студент Квитка с чемоданом и баулом. Выбегает радостная Анна Москва и с громкими восклицаниями обнимает поэтессу, — она тоже в длинном, но пышном платье со всякими оборками и кружевами. Почему-то Анна Москва мне представляется и дородной, и высокой, и улыбчивой, в противоположность грустной и худенькой Лесе Украинке.

Насмотревшись на дом и не решившись постучаться к живущим там незнакомым людям: а что это даст? — не музей, частная квартира! — мы направляемся вверх по улице, снова возвращаемся к дому Анны Москвы, еще некоторое время стоим перед ним. А потом, почему-то погрустневшие и молчаливые, возвращаемся уже к нашей гостинице. Стоим некоторое время у порога — и идем куда глаза глядят по улице Ленина.

Ольга Ивановна останавливает женщину, ведущую за руку мальчика лет шести с перевязанной щекой. Спрашивает: далеко ли до перевала Немчич, в какую сторону нам идти?.. Женщина, вскинув руку по направлению к дому Анны Москвы, отвечает, что до перевала километров двенадцать, но не советует идти пешком, подъем на Немчич крутой.

— Лучше добираться туда на автобусе, — говорит женщина. — От нас вы хоть куда попадете, маршрутов много.

Мальчику с перевязанной щекой быстро надоедает весь этот разговор, и он с силой дергает мать за руку. И она чуть ли не бежит за ним.

Мы о Немчиче слышали много всяких рассказов еще в Черновцах, и ехать на вершину перевала в маршрутном автобусе вряд ли решимся. Через Немчич маршрут тянется ведь до самых Путил, путь дальний, успеет ли автобус засветло в тот же день вернуться в Вижницу?

Мы идем дальше по улице в надежде, что, может быть, нам удастся достать такси или какую-либо другую машину на Немчич. Поравнявшись со зданием райкома партии, где помещается и райисполком, я говорю Ольге Ивановне:

— Сейчас проверим справедливость слов Леси Украинки о приветливости вижничан. Ты погуляй, я скоро вернусь, — и вхожу в парадный подъезд…

Минут через двадцать я появляюсь на улице вместе с заведующим отделом культуры райисполкома Михаилом Иосифовичем Лучиком, знакомлю его с Ольгой Ивановной, говорю ей:

— Сперва мы посетим деревообрабатывающий комбинат — его кратко называют ДОК! — а после обеда поедем на Немчич. Любезный Михаил Иосифович по профессии музыкант, на новой для него должности работает всего полгода и с удовольствием совершит вместе с нами путешествие на перевал.

Михаил Иосифович согласно кивает головой, говорит:

— Сам-то я приехал в Вижницу из другого города, давно собираюсь на Немчич.

— А вечером, если хватит сил, — продолжаю я, — Михаил Иосифович приглашает нас в клуб на концерт троистой музыки!

— Троистой? Что это значит?

Лучик объясняет:

— Раньше под этим подразумевались скрипка, цимбал и бубен. Несколько позже — две скрипки и виолончель. Теперь троистая музыка — это целый оркестр. Может быть и сопилка, и кларнет, и бубен, и скрипка.

— Если успеем, то обязательно пойдем на концерт! — говорит жена.

— Сожалею, что лишен возможности повести вас на концерт нашего известного ансамбля «Смеричка», — Михаил Иосифович разводит руками. — Этот молодежный ансамбль на различных конкурсах нахватал столько призов, что его в конце концов умыкнула областная филармония. Теперь вижничанам на концерты «Смерички» приходится ездить в Черновцы.

— А нам сегодня обязательно надо побывать на комбинате? Может, туда — завтра? — спрашивает Ольга Ивановна.

— Лучше сегодня, — говорю я. — И ДОК посмотрим, и нашего знакомого мастера Николая Ивановича захватим на Немчич. Невероятно же: человек родился здесь, а не был на перевале!.. Поедем туда на автобусе отдела культуры, — другой свободной машины сегодня нет ни в райисполкоме, ни в райкоме.

Лучик говорит:

— Если у вас еще есть знакомые в Вижнице, мы их тоже можем захватить. Места в автобусе всем хватит.

Мы направляемся на комбинат, он тут недалеко.

Пока в конторе гадают, кто это может быть Николай Иванович, среди тысячного коллектива рабочих ДОКа объявляют его розыск, — мы не догадались спросить у Николая Ивановича ни фамилии, ни цеха, где он работает, у меня было совсем другое представление о размерах комбината! — нам в сопровождение дают технолога производственного отдела Нину Евгеньевну Дригу, и мы пускаемся в путешествие по цехам комбината.

Нина Евгеньевна — натура женственная, несколько странно ее видеть в роли специалиста по изготовлению изделий из дерева. Она своим мелодичным голосом рассказывает нам, что сделано за последние несколько лет на ДОКе. Реконструированы многие цеха, механизировано большинство трудоемких работ.

— Да сейчас вы все это увидите в натуре, — говорит она и ведет нас прежде всего в машинозаготовительный цех.

Долго мы стоим и наблюдаем за работой четырехстороннего строгального станка марки С26-2. Из этого станка выходят детали, проструганные с четырех сторон, и к тому же с заданным размером. Очень умный станок!

Нина Евгеньевна ведет нас дальше.

На отдельном участке перед сборочным цехом стоит мощный пресс, на котором склеивают дверные полотна. Под пресс одновременно закладывается шесть полотен. Температура сто пятьдесят градусов, время выдержки — пятнадцать минут.

Нина Евгеньевна ведет нас по громадному сборочному цеху, потом сувенирному, а нашего Николая Ивановича все нет и нет. Уже час дня.

Михаил Иосифович Лучик торопит нас обедать, потому что ровно в два часа за нами заедет к ресторану автобус и надо будет выехать на Немчич. Делать нечего, мы благодарим Нину Евгеньевну, просим извинить нас, что не можем посетить и остальные цеха комбината, и покидаем стены ДОКа.

Из Вижницы мы едем берегом небольшой речушки, еле продирающейся меж камней, щедро раскиданных по ее ложу. Сама дорога — ровная, прекрасная.

— Проезжаем село Виженка, — говорит Михаил Иосифович.

Справа от нас мелькают большие и малые дома, поля, сады, потом — снова большие дома, меньше всего похожие на крестьянские.

Вскоре наш автобус въезжает в лес и начинает взбираться по серпантину горной дороги. То и дело навстречу нам из-за поворота выскакивает на бешеной скорости грузовик с лесом, какой-нибудь автофургон или легковая машина. Дорога поднимается все вверх, вверх, иногда очень круто, шофер вынужден все время переключать скорости, едем чаще на первой. А слева от нас — обрыв, ущелье.

Едем мы минут пятнадцать-двадцать, все вверх, вверх — и вдруг оказываемся на вершине Немчича.

Оставив автобус на стоянке, недалеко, от которой строится большое деревянное здание в гуцульском стиле, мы устремляемся к той части перевала, откуда лучше всего видны окрестные горы.

Да, места неописуемой красоты!

Особенно красивы дальние горы, по ту сторону Черемоша. Грозные хребты тянутся в глубь Карпат один за другим. Вот уж когда горько сожалею, что я не художник, что у меня нет с собой красок, чтобы запечатлеть это чудо! Но я все равно выхватываю из кармана пиджака вдвое сложенную ученическую тетрадку, заменяющую мне блокнот, и начинаю рисовать шариковой ручкой. У меня получается что-то вроде детского рисунка, только контуры гор, но я и ему рад, хоть останется какая-то память от посещения Немчича.

А под этими грозными хребтами, по берегу Черемоша — с десяток там и сям разбросанных домов, Это начало села Ростоки, которое, как и другие гуцульские села, тянется на много километров.

Вот с этого места, на котором мы стоим, наверное, и любовалась Леся Украинка тем берегом, о котором потом так восторженно писала.

Вернувшись к нашему автобусу, мы рядом с ним видим откуда-то появившийся «ГАЗ-69». Машина новенькая, вдоль всего борта крупными желтыми буквами выведено: «Корреспондентская».

Я с удовольствием рассматриваю «газик», — корреспондентский ведь вижу впервые. Завидую нынешним сельским журналистам, ездящим по районам вот на таких прекрасных, выносливых машинах. С горечью вспоминаю свои корреспондентские годы, когда работал в ленинградской областной газете «Крестьянская правда» и приходилось много ездить по городам и деревням Северо-Запада. Тогда, в 1935—1937 годах, наша область была громадная, в нее входили нынешняя Ленинградская, а также Новгородская, Псковская, Мурманская и часть Вологодской области. Приходилось ездить — смешно сказать! — приходилось месить грязь на дорогах, шагать десятки километров по бездорожью, пока доберешься до нужной деревни. Особенно тяжело бывало в осеннюю и весеннюю пору. В моей памяти случаи и комические, и трагические.

Жена подходит ко мне, говорит:

— Наверное, вспоминаешь военные годы? Вот бы вам тогда корреспондентскую машину, правда?

— Да, — вздыхаю я, вспоминая военные годы, когда в разные концы фронта мы, сотрудники армейской газеты, пробирались на попутных машинах. Сколько унижений приходилось претерпевать на перекрестках или у контрольно-пропускных пунктов, пока тебя захватят на грузовик с пустыми бочками из-под бензина или же с пустыми ящиками из-под боеприпасов, а то и в какую-нибудь закрытую фанерным верхом ремонтную мастерскую.

— А помнишь… — начинает вспоминать жена: она служила в нашем армейском госпитале, была в курсе всех моих «походов».

Но тут к нам подходит шофер «газика», и я у него спрашиваю:

— Привезли кого-нибудь из сотрудников районной газеты?

— Нет, гостя привез, ленинградского ученого Гобермана. — Шофер показывает в сторону строящегося здания, у которого, собравшись в кружок, беседует человек десять. — Он специалист по деревянной архитектуре, искусствовед.

— Гоберман? — переспрашиваю я. — Вы не путаете фамилию?

— Чего же мне путать! — шофер ухмыляется. — Знающий человек, хороший собеседник. И имя-отчество могу сказать. Давид… но тут он осекается, зажмуривает глаза. Вижу, как у него дрожат веки. — Вспомнил! Ноев ковчег… Ноевич!

— Да, тогда это он, — говорю я Ольге Ивановне, и мы направляемся к беседующим.

Надо же случиться такому! Который год собираюсь в Ленинграде отыскать Гобермана, чьи книги по архитектуре Гуцульщины и Закарпатья, а также по искусству Гуцульщины хорошо знаю, познакомиться с автором, сказать ему какие-то добрые слова о его работах. Книги Гобермана обычно выходят в издательстве «Искусство», иллюстрированные прекрасными цветными и черно-белыми фотографиями, и представляют, конечно, большую художественную ценность. Особенно богато, щедро снабжены уникальными фотографиями книги «Гуцульщина — край искусства» и «Росписи гуцульских гончаров». Я не раз пытался достать эти издания, да куда там! Такие книги после выхода в свет сразу становятся библиографической редкостью.

Мы знакомимся с Гоберманом. И он, чувствуется, рад этой нашей неожиданной встрече на перевале, и он кое-что читал из моих книг. Выясняется и еще любопытная вещь: живем в Ленинграде, оба на Петроградской стороне, к тому же… в каких-то двухстах метрах друг от друга!

Гоберман, в свою очередь, знакомит нас со строителями деревянного здания. Среди них — и автор проекта здания, он же мастер по орнаментальному выжиганию, Иван Васильевич Иваницкий, автор интерьера Степан Васильевич Сахро, резчик по дереву Юрий Ильич Паучек.

— Зовите меня просто Юра, — говорит Паучек.

Все трое еще сравнительно молодые люди, и здание это — будущий ресторан — их первая крупная работа.

— Не хотите вместе со мной осмотреть строящееся здание? — спрашивает Гоберман. — Строители нам все охотно покажут и расскажут.

Разумеется, мы с женой охотно соглашаемся, и все шумной толпой поднимаемся на холм, входим в здание.

В нижнем этаже работа в самом разгаре. Здесь будет что-то вроде закусочной или бара. Судя по всему, посетителям здесь будет уютно. Уже тамбур привлекает мое внимание. Дерево имеет естественный вид, хотя Паучек своим резцом разукрасил его элементами гуцульского орнамента. Срублен без единого гвоздя, «в лапу».

Гоберман обращает мое внимание на то, что тамбур срублен не просто в лапу, а в лапу с шипом, так называемым «конским зубом». Это придает постройке особую устойчивость, крепость.

По этому поводу со всех сторон сыплются остроты, Иваницкий, человек серьезный, говорит:

— Гуцулы не знали гвоздя. Они прекрасно владели топором.

Много любопытного я вижу вокруг себя. Вот люминесцентные светильники, обрамленные деревом и украшенные резьбой и выжиганием. Вот ствол дерева, прислоненный к стене. Из него, оказывается, Юра Паучек собирается резать вешалку; не стандартную, а подходящую под интерьер зала.

Строители приглашают нас на второй этаж.

Здесь — обеденный зал. Он вместительный, залит светом. Окна большие, без переплетов, в них видны ближние и дальние горы.

Потолок украшен орнаментальным выжиганием, бордюр вдоль стен — резьбой. В простенках использовано и выжигание, и резьба. Они хорошо сочетаются в разрисовке рушника, напоминают настоящую вышивку. Искусная работа!.. Даже система отопления в этом зале, идущая по низу стены, прикрыта планками с резьбой.

Гоберман раскрывает свой роскошный фотоаппарат и в сопровождении Иваницкого и Сахро уходит на галерею снимать окрестные виды и саму галерею. А Юра Паучек ведет нас с женой показать декоративный задник эстрады. Тут тоже щедро применена резьба. Любит, любит Юра работать резцом! Незатейливый сюжет рассказывает о богатствах этого края животноводов и лесорубов.

— Вечерами здесь будет располагаться ансамбль троистой музыки, — говорит Паучек. — Будет гуцульская музыка и гуцульские напевы. Приезжайте на другой год. Отведаете и блюда гуцульской кухни!

Мы обещаем.

Я спрашиваю у Юры Паучека:

— Вы давно уже работаете профессионально?

— Нет, недавно. Начал самоучкой. Только год назад закончил Вижницкий техникум прикладного искусства. — И Паучек доверительно продолжает рассказывать: — До этого крутил баранку грузовой машины. Хотя и поздно, но твердо решил бросить свою шоферскую профессию, поступил в техникум. Слышали про наш Вижницкий техникум?

— Слышал, слышал, — говорю. — Знаменитый техникум!

— Ну и правильно. Учиться, конечно, мне было нелегко. Шутка ли — самый старший по летам среди студентов! Но я не обращал на это внимания, много работал, резал больше всех в техникуме. Как свободная минута — так я в лес!.. Люблю лес! Там всегда найдешь какую-нибудь ветку или корягу, из которой можно вырезать что-либо интересное: человека, зверя, птицу. Знаете, сколько у меня уже работ? Больше пятисот!.. Жалко, что многие из них затерялись на разных выставках. А оформление ресторана — дело временное. Настоящее призвание у меня совсем, совсем другое. — Он вдруг спрашивает: — Хотите, покажу вам «Горную сказку»?

Разумеется, мы хотим, ждем чего-то интересного.

Паучек идет за Гоберманом, а мы спускаемся к нашему автобусу, у которого уже дожидается Лучик.

Вскоре появляется Гоберман, отпускает корреспондентский «газик», садится к нам в автобус. Через какое-то время бежит Юра Паучек, и наш шофер трогает.

Едем мы вниз, на ту сторону перевала, в направлении Черемоша. Спуск крутой и извилистый. После очередного поворота Паучек просит шофера остановиться. Он ведет нас на поляну за дорогой.

— Я вам хочу показать «Горную сказку», — говорит Юра Паучек, обращаясь к немногочисленным пассажирам автобуса, и проводит рукой вокруг: мол, смотрите, любуйтесь, оцените.

Я оглядываюсь по сторонам, замечаю много любопытного. Слышу возгласы восхищения вокруг себя. Энергичный Гоберман раскрывает аппарат, делает первые снимки.

А Паучек продолжает:

— Перевал Немчич является зоной отдыха, через него открыт туристский маршрут союзного значения. Районному руководству стало ясно, что нужно и о месте отдыха подумать, и об охране природы не забыть. Ну и, конечно, что-то сделать и для туристов.

Остальное Паучек рассказывает нам уже по ходу действия.

Паучек хорошо знает богатый гуцульский фольклор. Вот он и оформил поляну за дорогой, как стойбище на полонине. Резец в его умелых руках и на самом деле сотворил сказку.

Посреди стойбища стоит распахнутая, без передней стены, как на театральной сцене, курная изба пастухов. Ее интерьер выполнен в сказочном стиле.

— А теперь пройдите к источнику, — просит Паучек.

Мы охотно направляемся за ним: пить всем хочется, день стоит жаркий.

Источник прикрыт резной крышкой. Ковшик же для питья сделан в виде постола. Вырезаны даже отпечатки пальцев.

Увидя наше замешательство, Паучек смеется, говорит:

— Откуда в старое время у бедняка гуцула могла быть кружка? Обходились без кружки. Подойдет пастух к источнику, снимет постол, напьется холодной водицы и снова наденет на ногу. Вот так и жили у нас в горах.

— Пейте, пейте, а я вас сфотографирую! — слышу я голос Гобермана. — Где в наше время предложат вам водичку из постола? Подадут в алюминиевой кружке на цепочке!

И я пью холодную родниковую воду из постола, так натурально вырезанного из куска дерева.

— А теперь пройдите сюда, посидите на этой скамье-колоде! — зовет нас Паучек.

Я сажусь. А скамья-колода — это бревно, и несут его двое на плечах. Надо же было где-то в лесу найти такие обрубки дерева, — или это выкорчеванные пни? — на которых проступали бы человеческие черты. Остальное уже доделал резец Паучека. Если внимательно приглядеться к этим фигурам, то можно заметить, что тот, кто повыше, взял тонкий конец бревна, идет себе и улыбается, а второму, идущему позади, коротышке, достался толстый конец, от непосильной тяжести он, бедняга, весь скрючился.

Среди многих чудес, которые мы потом видим через каждые двести-триста метров, мне особенно запоминается «Закуток курильщика». Он сооружен на бугре, который вырастает перед путником слева от поворота дороги.

Бугор этот обнесен оградой из деревянных плашек. Посреди высится гигантская фигура наглого курильщика с полуметровой цигаркой в зубах. А у ног лежит колода, одним концом обращенная к дороге. Вот эту часть колоды Юра Паучек и обработал своим резцом. Получилась голова не то лошади, не то коровы, не то козла. Загадка!.. Оказывается, эту загадку Юра нарочно придумал для курильщиков, чтобы им не скучно было сидеть и дымить цигарками. Пусть курят, гадают, спорят!.. Главное для Юры, чтобы они, накурившись, бросили цигарку не куда попало в лесу, а в громадную пепельницу, которую он соорудил у колоды в виде обычной ямы.

Автобус наш спускается к самому Черемошу, и мы дальше уже едем берегом реки. Вода бурлит, пенится во многих местах, — она чистая, зеленая, почти изумрудная. Увидеть бы сейчас на этих просторах проплывающий бокор с бокорашами!.. Бокорашей обычно бывает трое на переднем плоту. Они энергично действуют своими длинными веслами, направляя ход бокора, находясь не в конце его, как это может показаться некоторым, а впереди, где им открыт весь речной простор, видна каждая извилина на реке и каждый порог.

Но сегодня вторник, бокоры проплывают здесь по Черемошу только по средам к субботам, это я хорошо помню. Надо набраться терпения, дождаться завтрашнего дня.

Некоторое время мы стоим на прибрежных камнях, любуясь и видом широко разлившейся реки, и видом гор, наблюдаем за жизнью Росток на противоположном берегу. И едем дальше по нашему правому берегу в село Подзахаричи. Там временно проживает Юра Паучек, с которым мы все успели подружиться. Сам-то он, вообще, из Вижницы.

Но, прибыв в село, мы обнаруживаем, что уже позднее время, нам не успеть воспользоваться приглашением Паучека побывать у него дома, походить по селу. Обменявшись адресами и тепло попрощавшись с талантливым резчиком, направляемся в обратный путь. Впереди у нас снова перевал Немчич — другой дороги в Вижницу, к сожалению, нет.

По мере приближения к вершине перевала и потом, при спуске, затихают разговоры в автобусе. На Немчиче следует быть осторожным, начеку. Дорога узкая, поворотов много, часты обрывы.

ДЕНЬ ВТОРОЙ

С утра мы гуляем по Вижнице, заходим в магазины, радуемся широкому выбору товаров, просто бесцельно кружим по улицам и не можем налюбоваться городом: такой он уютный, зеленый, холмистый, чистенький. Вот бы пожить в таком небольшом городке с пятитысячным, а не пятимиллионным населением год, два… Городок рабочий, в нем кроме ДОКа есть лесопильный завод, раскинувшийся по берегу реки у нового транспортного моста, различные бытовые комбинаты и еще — маслозавод, продукцию которого мы высоко оценили за завтраком.

Городок весь газифицирован, тут свой природный газ, хотя хлеб выпекают по старинке, на дровах. Не потому ли он такой вкусный? Мы покупаем круглую буханку, — хлеб пахнет хлебом, и корочка у него такая соблазнительная, что мы не выдерживаем, отламываем горбушку и едим тут же, к удивлению прохожих.

Славу Вижнице создает, конечно, и техникум прикладного искусства, о котором нам прожужжали уши. Он и на самом деле старейший в этом крае, здесь были знаменитые преподаватели по резьбе, по обработке металла, художественному вышиванию. Из небольшой когда-то мастерской с двадцатью учениками он превратился в серьезное учебное заведение, где ныне обучается двести пятьдесят человек. Прекрасные изделия выпускников мы видели в краеведческом музее, а с работами одного из них — Юрия Паучека — вчера познакомились на перевале Немчич.

На улице Ленина мы останавливаемся у школы-десятилетки, носящей имя Юрия Федьковича. В своей обзорной статье «Малорусские писатели на Буковине», написанной по-русски и опубликованной в 1900 году в петербургском журнале «Жизнь», Леся Украинка дала исчерпывающую характеристику творчества Федьковича. Она не приняла его поэзию, но высоко отозвалась о прозе. Да, трудно оспорить оценку поэтессы, у нее был удивительный критический дар. С именем Федьковича связана целая литературная эпоха на Буковине. Он первый показал жизнь и страдания гуцулов, создал образы вождей народных мстителей Олексы Довбуша и Лукьяна Кобылицы. Но он рано умер. Преемниками его через много лет стали Кобылянская и Стефаник. Они пошли дальше в реалистическом изображении жизни простого народа, ее глубоких социальных противоречий.

Юрий Федькович некоторое время был инспектором школ Вижницкого района. Он много сделал, чтобы преподавание шло на украинском, а не на немецком языке, запретил телесные наказания. Деятельность его вызывала недовольство местных властей, особенно церковников. Федьковича изводили доносами, а староста запретил писателю приходить на службу в простой гуцульской одежде. До сих пор в Вижнице помнят ответ Федьковича старосте: «Живу среди народа, люблю тот народ и народной одежды не покину». Проработав здесь около двух лет, Федькович вынужден был покинуть город, уехать в Черновцы.

Лучшая школа города носит его имя, а на доме, где он жил, установлена мемориальная доска…

Предельно усталые и от ходьбы, и от обилия впечатлений, мы часам к двенадцати снова оказываемся у дома Анны Москвы.

И на этот раз не решившись постучаться к незнакомым людям, мы направляемся вверх по улице, но затем снова возвращаемся к этому дому. Со стороны, наверное, о нас могут подумать бог знает что, — не наивные ли чудаки, дожидающиеся выхода из дома Леси Украинки или Ивана Франко?

Мимо нас шумными группочками бегут туристы, кто в тренировочных синих спортивных костюмах (они уже стали и выходными), кто в лохматых живописных одеяниях битников, которые в двух словах и не опишешь.

— Куда это вы?.. — обращаюсь я к двум пробегающим мимо нас парням.

Но им не до нас, они бегут дальше. Из коротких реплик и криков бегущих вслед за ними мы легко догадываемся, что несутся туристы вниз по улице в сторону Черемоша встречать плоты. Не увидели ли они бокор откуда-нибудь с вершины горы?

Большими шагами, чуть ли тоже не бегом, мы устремляемся за туристами. Поравнявшись с почтой, сворачиваем влево, идем-бежим переулком, потом пустырем. Сердце у меня готово выскочить из груди, бешено стучит. Но вот наконец и берег Черемоша. Слева, вдали, виднеется новый мост. По нему уже с месяц как открыто движение, но машин что-то я не вижу. Справа, ниже по реке, ближе к нам, находится узенький подвесной мост.

С берега открывается живописный вид и на реку, и на обступающие ее с двух сторон горы. На нашем берегу — Буковинские Карпаты, на противоположном — Покутские.

На берегу много народу. Удивительно, что кроме туристов и всякого другого приезжего люда здесь немало и местных жителей. Их легко опознать. Они не суетливы, ведут мирные беседы, пришли просто погулять по берегу. Так бывает на небольших станциях: приходят посмотреть на проходящие поезда.

Среди местных замечаем мальчика с перевязанной щекой, потом — его мать. И они нас видят, подходят. Женщина спрашивает, обращаясь к Ольге Ивановне:

— Ну как — были на Немчиче?

— Были, — отвечает жена.

— Правда, красивый перевал, и горы кругом красивые?

— Очень, — отвечает Ольга Ивановна.

— Ну, а сегодня дождемся бокора, — говорю я. — Я-то видел их лет двенадцать назад, на Черном Черемоше, в районе Верховины. А жена моя вот не видела. Да и я с удовольствием посмотрю.

— На других реках Прикарпатья гонки бокор прекращены, сохранились только у нас на Черемоше, тоже ведь одна красота. Сотни раз встречала бокоры, и все равно интересно, — говорит женщина.

Но вот с подвесного моста, из собравшейся там толпы, что-то кричат, машут руками.

Мальчик с перевязанной щекой с такой силой дергает мать за руку, что кажется — оторвет руку. Они бегут к мосту. За ними бежим и мы.

Вот и подвесной мост.

Мы забираемся на середину, находим местечко у перил. В ожидании бокора проявляет нетерпение группа расфранченных туристов, похожих на киноработников. Они уже нацелились на реку объективами своих фото- и любительских киноаппаратов. А так собравшиеся ведут неторопливый разговор.

Узнаю много любопытного. Оказывается, еще недавно, до войны, вот этот правый берег был румынский, а этот левый — польский, — река пограничная. Были таможни на той и на этой стороне. Ходили тут и там часовые. Правда, контрабандисты легко их обходили темными ночами, перебирались с берега на берег в лодках, а то и просто вброд. Особенно много контрабандистов было на правом берегу; они промышляли цуйкой, ромом и сигаретами.

Был на Черемоше и красивый железнодорожный мост, по которому ходили поезда, но его взорвали в дни войны бандеровцы. На его месте и построили этот подвесной мост.

Сейчас здесь тоже проходит граница, но между смежными областями республики: справа — Черновицкой, слева — Ивано-Франковской.

Узнаю и такую удивительную вещь: городок Куты, который находится напротив Вижницы, на левом берегу Черемоша — городок «армянский». Почему армянский? А потому что в его создании, вместе с исконным украинским населением, участвовало много армян. Откуда здесь могли появиться армяне? А они бежали из турецкого плена, вот и осели здесь. Чудеса!.. Буду в Кутах, обязательно и во всех подробностях разузнаю эту историю.

Здесь, на мосту, можно услышать и про многое другое. Ну, например, что картина «Тени забытых предков» снималась на этом берегу.

Но вот в разных концах подвесного моста раздается:

— Плывет, плывет!

Все прорываются к перилам, чтобы лучше видеть приближение бокора. Его не тянут буксиры, как на равнинных реках, бокор сам плывет по течению: Черемош — горная река.

За головным плотом, на котором в ряд стоят трое кормчих, или бокорашей, как зовут их в Карпатах, управляя ходом бокора длинными веслами-кормилами, тянутся на привязи еще шесть плотов. Хорошо уже видно, как бокораши в высоких сапогах и в ватниках всем телом налегают на весла, чтобы не дать бокору приблизиться к левому берегу, ведут его по стремнине, минуя заодно подводные камни, которых тут великое множество.

Мне живо вспоминается Гнат Хоткевич, этот любимый и сейчас на Гуцульщине писатель, ее певец, и его «Гуцульские картинки». Сурово и поэтично он описал труд сплавщиков леса. Вспоминаю, что бокор в старину называли дарабой, а плот — талбой. И весла назывались иначе: кермами, и не кормилами, а потому бокораши — керманичами. Все было иначе!.. И Вижница у него другая: пьяная и утонувшая в грязи, в корчмах сплавщики оставляли весь свой заработок, достававшийся им с таким трудом и риском.

А бокор все ближе и ближе подходит к нашему подвесному мосту, ход у него становится совсем медленным.

Сразу же за мостом, или почти что под мостом, прямо под нами бокора дожидаются рабочие сплавной конторы. Двое стоят по колено в воде. Бокораши своими громадными веслами, выставив их в стороны, тормозят ход бокора, один из них ловко забрасывает на берег под ноги рабочим конец длинного троса. Трос подхватывают, закрепляют на стоящем у воды тракторе, трактор делает рывок и устремляется вперед, волоча по песку головной плот. И бокор совсем замедляет ход, к левому берегу заносит только его хвост.

А к первому трактору пристраивается второй, и теперь они уже вдвоем подтягивают бокор к берегу. Остановившись, передохнув, они тянут бокор дальше на берег. На суше оказываются первый и наполовину — второй плот. Рабочие лесной конторы, подтянув свои болотные сапоги и поплевав на ладони, берут тяжелые лесорубские топоры и начинают перерубать проволоку, скрепляющую плоты. Трактора тащат первый плот в глубь берега. Позади остается широкий след на песке.

Подходят следующие два трактора, вытягивают на берег целиком второй плот и наполовину — третий. Рабочие и на них перерубают проволоку, и трактора тащат и второй плот далеко на берег.

Слаженно, быстро, сноровисто трудятся рабочие. Не проходит и каких-нибудь пятнадцати минут, как возвращаются первые два трактора, подтягивают на берег очередной плот, рабочие берутся за топоры, раздаются глухие удары.

За час-полтора трактора растаскивают все семь плотов, составляющих бокор. Очень тяжелым оказывается последний плот, хвост. Двум тракторам тащить его не под силу. Подходит третий трактор, более мощный, и подталкивает плот сзади.

С моста хорошо видна Вижницкая лесная пристань: с узкоколейкой, штабелями бревен и теса, горами дров и опилок. Пристань тянется далеко по берегу. Большая часть леса здесь грузится на платформы, и «кукушка» увозит их. Но немало леса, судя по штабелям, остается для нужд деревообрабатывающего комбината.

Подвесной мост, на котором мы стоим и наблюдаем за работой рабочих сплавной конторы, то и дело начинает дрожать и качаться. По нему проскакивают мотоциклы.

Вот по этому подвесному мосту, соединяющему Вижницу Черновицкой области с таким же небольшим городком Куты Ивано-Франковской области, мы вскоре и перебираемся на левый берег Черемоша.

Вот и Куты, «армянский» город, где ненадолго останавливалась Леся Украинка по дороге в Буркут.

КУТЫ — ГОРОД, СТАВШИЙ СЕЛОМ

Перейдя подвесной мост и оказавшись на левом берегу Черемоша, мы широкой зеленой улицей направляемся в Куты. Справа и слева улица затенена громадными вековыми деревьями — грецким орехом. За заборами — сады. Дома каменные, самой разной архитектуры, с балконами, верандами, мезонинами, иногда облицованные керамической плиткой нежных тонов. Попадаются и двухэтажные дома на пять-шесть комнат. Много строящихся домов.

И орех, орех, орех на всем нашем пути! Ореховое царство!

Мы поднимаемся из прибрежной части, расположенной в низине, к холмистому центру и словно попадаем в старенький одноэтажный городок австрийской или польской провинции. Видны следы разрушений, часто попадаются пустыри, заросшие бурьяном. Удивительно, как разнятся две половины одного и того же городка!

По совету добрых людей мы поселяемся на несколько дней у одинокой старухи Елизаветы Тарасовны. Домик ее стоит в тихом переулке, в небольшом фруктовом саду. Чуть ли не половину сада занимают два столетних ореха в пять обхватов каждый. А между ними — плантация клубники. Есть, правда, в саду и две яблони, и слива, и груша. Вдоль забора растет горох и фасоль. Много цветов, насаженных вдоль стен дома. Все это я внимательно рассмотрел, пока мы ждали хозяйку.

Елизавета Тарасовна с напускной строгостью, как мать родная, говорит:

— Ну что вы это надумали приехать в Куты на два-три дня! Живите все лето, дом все равно пустует! Воздух у нас здоровый, тишины сколько хочешь, фрукты ничего не стоят. Что еще человеку надо?

— Да вот мы затеяли большое путешествие, — начинает рассказывать Ольга Ивановна. — На одном месте нам долго не придется засиживаться. — И осторожно раскрывает мои секреты…

Елизавета Тарасовна искренне удивлена, пожимает плечами:

— Приехать из такой дали, как Ленинград, и ради чего, спрашивается?.. Изучать жизнь маленьких городков, как наши Куты!.. — Она хлопает себя по коленям. — Да что здесь можно найти интересного?

— Многое! — вмешиваюсь я в разговор и дополняю рассказ жены. — Известно, в Кутах несколько дней прожила Леся Украинка, когда направлялась в Буркут. У кого она останавливалась, у кого бывала, не сохранилось ли об этом какое-нибудь воспоминание?

Елизавета Тарасовна энергично машет рукой:

— Да когда это было?.. Кто и знал ее — давно помер!

— Но, может быть, остались воспоминания?.. — не сдаюсь я. — Меня интересует и жизнь здешних людей раньше, до 1939 года, до воссоединения всего этого края с Украиной, Увлекла меня еще в Вижнице и такая экзотическая тема, как пребывание в Кутах армян.

— Насчет Леси Украинки ничего не знаю, слышала только, что бывала у нас. Спросить надо Филенко, директора школы, он у нас в Кутах занимается историей города. А насчет армян могу кое-что рассказать… Наш городок и сейчас многие по привычке называют армянским. До войны их здесь проживало около двух тысяч, третья часть населения. Сейчас едва наберется человек тридцать, да и то все старики и старухи. Когда-то армяне бежали из Турции, через Молдавию пробрались на Черемош. Они были хорошие садоводы, знали многие ремесла, ну и быстро прижились у нас.

Елизавета Тарасовна приносит блюдо с клубникой и вазу с грецкими орехами.

Мы едим прекрасную клубнику, — оказывается, наша хозяйка за лето собирает два урожая, — потом принимаемся за орехи.

— Возьмите их с пяток и сожмите в кулаке, — советует Елизавета Тарасовна и продолжает рассказывать о далекой старине, о нападении на Куты татар и турок, о борьбе опришков, народных мстителей, с местными помещиками и властью. Говорок у нее чисто украинский, хотя и попадаются словечки гуцульского диалекта.

Я беру орехи, следую советам хозяйки. И два ореха сразу же раскалываются у меня в ладони. У них удивительно тонкая кожура. И ядро чистое, сладкое.

— Орех этот завезли к нам на Гуцульщину армяне, насадили всюду. Вы ореховые деревья увидите во всех селах, по всем дорогам. И огородничество привили здешним жителям армяне, и садоводство. Гуцулы раньше жили только в горах и занимались скотоводством. Пахотной земли у них не было, она стоила дорого, принадлежала разным помещикам. Вот изготовлять хорошие сыры, масла, растить табуны овец — они были большие мастера… — Елизавета Тарасовна вдруг проворно вскакивает, говорит: — Да что я вам все это рассказываю, когда сами можете обо всем прочесть!

Из соседней комнаты она приносит толстый том, кладет передо мной на стол. Это «История городов и сел УССР. Ивано-Франковская область».

— Посмотрите Косовский район, поищите там наши Куты, — и Елизавета Тарасовна берет Ольгу Ивановну за руку и уводит ее знакомить с кухней и хозяйственными делами.

Я остаюсь один, перелистываю страницы книги. Уникальное издание! Выпустить такой необходимый справочник по всем областям республики, по всем ее районам, городам, поселкам и селам додумались только на Украине.

В «Истории…» я нахожу все интересующие меня сведения. О поселении армян говорится то же самое, что запомнила из нее и Елизавета Тарасовна. Правда, за сто лет до заселения Кут армяне уже жили в Снятине и в других городах Прикарпатья. Но вот что говорится о Кутах:

«В 1717 году получили от Й. Потоцкого привилегию армяне, которые прибыли сюда из Молдавии, спасаясь от турецкого гнета. Армяне занимались ремеслами, огородничеством, садоводством, сосредоточили в своих руках торговлю скотом. Торговали они и солью, мясными продуктами, лекарственными травами. Эти товары вывозились в Венгрию и на Балканы…»

В другом месте:

«Развивались традиционные промыслы: гончарство, килимарство, обработка шкур. В начале XIX века в Кутах было 70 мастеров, главным образом армян, 30 рабочих и 40 помощников. Они изготовляли на экспорт сафьян, около 70 тысяч шкур ежегодно…»

Но меня на других страницах уже интересует ближняя история Кут, другие события.

Узнаю удивительную вещь: в Кутах бывал В. И. Чапаев! Когда, какими судьбами? А вот что сказано в «Истории…»

«Летом 1916 года, когда российские войска после боя с австро-венгерскими войсками вошли в город, меж ними и населением установились дружеские отношения. Солдаты организовали в Старых Кутах для нуждающихся жителей бесплатную кухню, на свои деньги наняли дьяка, чтоб учил грамоте детей, делились одеждой, обувью.

Захватив Куты, австро-венгерские войска жестоко расправились с теми, кто хорошо относился к русским. В июне 1916 года отряд русских войск, в котором участвовал В. И. Чапаев, совершил обходный маневр и смелой атакой выбил австро-венгров из окопов, вырытых на горе, за городом. В Куты снова вошли русские войска».

А вот что происходило в 1941 году.

Фашисты захватили Куты 1 июля. Они тут же принялись грабить население, арестовывать и убивать людей.

Не меньше они зверствовали и потом.

«9 апреля 1942 года они убили 1038 человек. 15 августа, арестовав 1181 жителя, фашисты отправили их в коломыйскую тюрьму, а потом расстреляли в Шепаривском лесу…»

В «Истории…» говорится вот еще что:

«Их прислужники — украинские буржуазные националисты — сожгли железнодорожный мост через Черемош, мельницу, лесопилку, около пятисот домов. Куты потеряли вид города: дома в центральной части были полностью разрушены, также наполовину уменьшилось население».

Куты в «Истории…» теперь именуются не «городом», а «селом городского типа».

Городом Куты считались до 1944 года, когда здесь была железная дорога.

Превратили его в село немецкие и украинские фашисты.

Ну вот я и узнал историю кутских пустырей, заросших бурьяном. Остальные подробности, надеюсь, мне расскажет Елизавета Тарасовна или кто-либо другой.

Что же здесь происходило в 1944 году?

— А происходило вот что, — рассказывает за вечерним чаем Елизавета Тарасовна. — Немцы увели свои войска на тот берег, а советские только подходили к Кутам. Город на несколько дней остался без власти. Вот этим-то и воспользовались местные националисты и кулачье. Под главенством попа-душегуба Романа Закревского они стали наводить свой порядок. Догадываетесь, что они могли натворить?.. За две-три ночи они сожгли самые крупные дома в городе — много сотен хороших домов. Выйдешь во двор — со всех сторон полыхает огонь, пепел несется по улицам, стреляют из автоматов, слышны крики людей, которых режут на части…

Елизавета Тарасовна замолкает, и пауза длится долго, кажется — вечность. Наконец, совладав с собой, наша хозяйка продолжает:

— Эти мерзавцы убивали всех, кого не успели убить немцы. В первую очередь, конечно, вырезали всех иноплеменных, потом принялись за украинцев — кто симпатизировал советской власти, ждал прихода советских солдат. Каждому бандиту давалась полная свобода убивать и грабить. А чтобы потом их не мучила совесть, поп-душегуб Закревский заранее отпускал им грехи, освящал в церкви их ножи и автоматы. Он и развязал эту резню! И сам бегал с автоматом! Если бы вы знали, какие трагедии здесь происходили!.. Недалеко от нас в разных домах жили два брата. Младший был женат, имел девочку восьми месяцев. Старшему не нравилась его жена, он давно грозился ее убить. Вот в эти дни он и пришел к младшему брату, потребовал, чтобы жену и ребенка он сам убил. Брат, конечно, отказался. Тогда на другую ночь старший брат явился к нему с дружками, убил младшего при жене, — убить тогда означало изрубить на куски, — а потом убил и жену его, и ребенка. Этот садист вместе со своей бандой всадил в них пятьдесят ножей — те самые ножи, что в церкви освятил поп-душегуб Закревский… В соседнем доме другой бандит убил своего дядю и трех его взрослых сыновей, своих двоюродных братьев. — Елизавета Тарасовна машет рукой. — Могла бы рассказать и более страшные случаи, но не буду, не буду!..

— Да, не надо, — умоляюще просит Ольга Ивановна.

— Чем же закончились эти дни безвластья? — спрашиваю я.

— А вот чем… Когда советские войска стали входить в город, бандеровцы учинили здесь еще немало зверских убийств, сожгли вокзал — а он был деревянным, самым красивым в Прикарпатье! — и ушли в Вижницу. Уходя, они подожгли железнодорожный мост, взорвали один из его пролетов. И наш город, который железной дорогой был связан со всем светом, оказался отрезанным от всего света. Так Куты стали селом… Многое делается, чтобы восстановить былую славу Кут, но дело это трудное: надо много денег, откуда их взять сельсовету?.. Вот, спасибо, построили мебельную фабрику, как-то стало веселее, началось большое жилищное строительство. Видели, когда шли к центру?

— Видели, Елизавета Тарасовна. Какова же судьба бандеровских убийц?

— Душегуб Закревский со своими бандитами ушел на Запад, к немцам, а потом перебрался в Канаду. И многие местные головорезы живут там. А поп-душегуб, на совести которого сотни человеческих жизней, говорят, чуть ли не стал митрополитом. Там он теперь готовит новые банды «спасителей Украины». Для начала они поджигают советские флаги. Читали недавно в «Комсомолке», как они бесчинствовали в дни Всемирной олимпиады в Монреале? Как издевались над нашими спортсменами?

— Читал.

— Вот рассказываю, рассказываю вам про наши Куты и думаю, что, пожалуй, вы правы: много всякого было в истории нашего города. Если внимательно все изучить, то можно написать интересную книгу, А ведь я вам и тысячной доли не рассказала из того, что могла бы рассказать!.. И назвала бы я книгу так: «Куты — город, ставший селом»… Что — плохо? — И она горько смеется…

В понедельник, когда мы навещаем председателя сельсовета, энергичную Евдокию Николаевну Осичную, она после беседы тут же отправляет нас на лесокомбинат. Это самое крупное предприятие в селе включает в себя комплекс работ, начиная от посадки леса и кончая изготовлением мебели. В год комбинат вывозит древесины, выпускает мебели и товаров ширпотреба на шесть миллионов рублей. Комбинат крупный, механизированный, современный. Мы с женой обходим все цеха, начиная с заготовительного и кончая упаковочным, откуда полированные шкафы и другая мебель отправляются заказчикам.

Когда мы возвращаемся в сельсовет, Осичная ведет нас знакомить с работой кутской бригады колхоза имени Шевченко. Центральная усадьба колхоза располагается в Кобаках, за восемь километров отсюда. В колхозе развитое животноводство, большие сады, выращивают табак и лен — всего не перечислишь. Это все дает колхозу три миллиона дохода. И несколько миллионов колхоз получает еще от сувенирного цеха. Колхоз — миллионер, заработки здесь большие, живут колхозники богато, что нас, конечно, очень радует. Удивляет диспропорция: громадный лесокомбинат со всеми лесными угодьями, сплавом, вывозом и продажей древесины, мебельной фабрикой, ширпотребом дает столько же дохода, сколько скромный колхозный цех сувениров.

Во вторую половину дня мы едем по окрестным селам. За рулем машины — директор средней школы Иван Трофимович Филенко.

Едем дорогой, над которой слева и справа сходятся могучие кроны столетних ореховых деревьев. Орех, орех, орех — на всем нашем пути.

Проезжаем село Тюдов. И здесь всюду по дороге ореховые деревья, а за заборами — море яблок и груш. Удивительно благодатный и богатый край.

Между Тюдовом и следующим селом — Великий Рожин — мы еще издали видим громадную скалу, угрожающе нависшую над дорогой.

На почтительном расстоянии от скалы Филенко останавливает в сторонке машину, и мы метров сто идем вперед берегом Черемоша.

— Это Сокольская гора, или, как у нас принято называть, — Сокольская скала, — говорит Филенко. — Скала, оконечность хребта того же названия, простирается далеко, до десятка километров, и обрывается у села Яворова на дороге Косов — Верховина.

С уважением и со страхом мы смотрим на скалу, которая когда-нибудь все же рухнет вниз, сметая все на своем пути. С Сокольским хребтом же, надо думать, ничего не случится, простоит еще миллиарды лет.

Филенко просит:

— Посмотрите вверх! Видите в средней части скалы следы чего-то белого?

— Да, вижу, — говорю я.

— В начале века два отважных гуцула на этой отвесной скале выбили большими буквами слова Шевченко: «Схаменіться! Будьте люди, бо лихо вам буде! Розкуються незабаром заковані люди — настане суд». Стереть эти стихи никто не мог. До них просто не добраться было, никто не хотел рисковать жизнью даже за большие деньги. К тому же, какой украинец решился бы на это?..

— И как же все-таки стерли?

— Это случилось в первую мировую войну. В Кутах стояли австрийские артиллеристы. Наставили они здесь рядком с десяток пушек и расстреляли стихи.

Мне вспоминается, — где-то я вычитал! — на Сокольской скале каменотесы выбили слова Шевченко: «Борітеся — поборете!», но, не очень надеясь на свою память, не затеваю спора с Филенко.

Мы идем вдоль берега шумного Черемоша.

— Вот по этой дороге от Тюдова в Великий Рожин любила гулять Леся Украинка, когда находилась в Кутах, — рассказывает Филенко. — Тогда здесь было тихо, никаких машин, как сейчас, можно было наслаждаться природой, дышать чистым горным воздухом.

Берег Черемоша у Сокольской скалы — высокий и укрепленный. Река в этом месте делает крутой поворот, набирает силу и дальше несется с еще большей скоростью. Там и сям из воды выглядывают крупные, острые камни и грозные, внушительных размеров валуны. Много валунов пораскидано и у самого берега на повороте реки.

— Как же между этими камнями и валунами раньше проводили свой несущийся по волнам бокор гуцулы — уму непостижимо! — говорю я. — Тогда-то бокоры были не такие тяжеловесные, как сейчас у лесокомбинатов! Состояли из двух-трех, а то и одного плота… В половодье их могло швырять, как скорлупу, не так ли?

— И швыряло! У этих валунов разбился не один десяток плотов, погиб не один бокораш, — отвечает Филенко. — Об этом можете прочесть у Гната Хоткевича. У Марко Черемшины на эту тему есть грустный рассказ «Рулевой».

Над Сокольской скалой показывается вертолет, перелетает через Черемош и исчезает среди гор на том, вижницком берегу.

— Почтовый вертолет, — говорит Филенко. — За час облетает целый район, удобная штука.

Мы садимся в «Жигули», едем дальше. Огибаем по эллипсу берег у Сокольской скалы и через какие-нибудь десять минут оказываемся у небольшого моста. Дорога через мост идет в село Ростоки, которое мы несколько дней назад видели с перевала Немчич; дорога, сворачивающая вправо перед мостом, — в село Великий Рожин.

Мы выходим из машины. На берегу — мемориальный комплекс. Он построен в память жителей села, погибших на войне и от рук бандеровцев и кулачья. В комплексе — обелиск, два барельефа по бокам: на первом — воины склонились над павшим героем, на втором — скорбящая мать. Позади барельефов на пяти мраморных досках выбиты имена погибших.

— Такие памятники будут вас сопровождать до самого Буркута, — говорит Филенко. — В войну на Карпатах погибло много народу. Посмотрите памятники и в Кутах, и в Кобаках, где вы наверное будете в музее Марко Черемшины.

— Да, творчество Марко Черемшины я очень люблю, — отвечаю я Филенко. — Думаю обязательно поехать в Кобаки.

— Жаль, что эти дни я буду занят на разных совещаниях в Косове: на носу первое сентября, начало учебного года. А то бы совершили с вами путешествие и в Кобаки, и в Снятин, на родину Стефаника. Давно не бывал там.

Мы едем обратно в Куты. Минуем центр, выезжаем на дорогу, ведущую в Косов. У памятника освободителям Кут горит вечный огонь. Лежат цветы… Стоит группа туристов, вчитываются в фамилии, выбитые в мраморе… Мы присоединяемся к ним.

МЫ ЕДЕМ В КОБАКИ, СНЯТИН, КОЛОМЫЮ, ПОТОМ В КОСОВ

В нашем путешествии что-то уж очень нам везет. Пока мы с Ольгой Ивановной размышляем, ехать нам в Кобаки и Снятин или нет, а если ехать, то где достать машину, в Кутах на «Волге» появляется известный украинский писатель Микола Олейник с женой. Мы их случайно встречаем у скверика напротив сельсовета.

Совсем недавно, за месяц до нашего отъезда из Ленинграда, я прочел книгу Олейника «Дочь Прометея». Она — о жизни Леси Украинки, в ней много карпатских страниц.

Естественно мое желание человека, путешествующего по Карпатам, сразу начать с автором разговор о его книге. Но это я сделаю потом, а пока что спрашиваю у Миколы Яковлевича, далеко ли он держит путь.

— В Черновцы хочется проскочить. Там много интересного.

— Мы только на днях оттуда! — невольно и с сожалением вырывается у меня. — Подвезете нас до Кобак?

— Подвезем. Можем и дальше! — храбро отвечает Микола Олейник, и его с готовностью поддерживает его жена Надежда Максимовна.

— И до Снятина?

— И до Снятина! Можете с нами за компанию снова вернуться в Черновцы, — придя в веселое расположение духа, отвечает Олейник. — А вообще-то я хочу жене показать родину Черемшины и Стефаника. Сам-то я здесь уже всюду побывал.

Мы с Ольгой Ивановной садимся в машину Олейников, едем к нашей хозяйке, тепло прощаемся с нею, пообещав как-нибудь приехать в Куты и пожить здесь все лето, забираем свои вещи и вместо Косова, находящегося на северо-западе, серьезно отклоняемся от своего маршрута и едем на северо-восток.

Дорога на Кобаки тянется ровная и прямая, и местность вокруг становится равнинной. С каждым километром мы все дальше и дальше удаляемся и от Карпат, и от Черемоша.

В пути успеваем вдоволь наговориться.

Въезжаем в Кобаки. Село протянулось на много километров вдоль шоссейной дороги. Справа и слева за традиционными гуцульскими заборами мелькают чистенькие дома в садах. У правления колхоза мы сворачиваем в гору и останавливаемся у крестьянской хаты под соломенной крышей. Она, пожалуй, одна такая на все большое село. Хата — родителей Марко Черемшины, здесь мемориальный музей писателя.

В хате висит люлька, в которой мать укачивала своего сыночка Иванко… У печки выставлена всякая домашняя утварь… На стене — вышитые полотенца, а на постели и на лавках — домотканые покрывала…

Из этой вот хаты вышел в большой свет, в большую литературу Иван Семенюк, взявший себе псевдоним Марко Черемшина. Прототипами героев многих его новелл стали крестьяне Кобак. Среди них — и его соседи. Их тяжелая жизнь проходила на глазах впечатлительного мальчика.

Рождение писателя — всегда тайна. Такой мне показалась жизнь Марко Черемшины, выходца из Кобак, отправившегося после окончания гимназии в Вену, чтобы поступить на медицинский факультет, но не попавшего на этот факультет из-за высокой платы за обучение и поступившего на юридический.

О себе он сам рассказал в автобиографии. Там же он и раскрыл секрет своей адвокатской конторы. Вот что он пишет:

«Выполняя решение радикальной партии, я в 1912 году открыл адвокатскую контору в Снятине, где и поныне защищаю крестьян перед судом и властями».

Его называли — «мужицкий адвокат». Черемшина этим гордился. Он многих спас от окончательного разорения.

За свою жизнь Черемшина не так уж много и написал. В разное время у него вышли три книги. Их легко сложить в один том. Но ценность этого тома громадна.

Очень часто, перечитывая Черемшину, я ловлю себя на мысли, что из него вышел бы прекрасный поэт. В этом меня особенно убеждает этюд, написанный к юбилею Стефаника. Это прекрасные стихи в прозе. Со стихов, правда, он и начинал. Бросил их писать и перешел на прозу по совету Ивана Франко и Осипа Маковея. В поэзии он был бы тонким лириком, в прозе же стал суровым реалистом. Вот ведь какое может иной раз случиться с писателем!..

Читать Черемшину — нелегкий труд. Такое же чувство я всегда испытываю и при чтении новелл Стефаника. Правда, проза у Стефаника более жесткая и беспощадная. Оба они были непримиримыми борцами за народное дело, и оба — новеллисты. В какой-то мере и жанр новеллы, видимо, сблизил этих двух писателей.

Побывав в Кобаках, невозможно, конечно, не посетить Снятин, город, в котором Марко Черемшина прожил с 1912 по 1927 год — до самой своей кончины.

До Снятина что-то около двадцати километров. Снова наша машина бежит по ровной и прямой дороге.

Снятину восемьсот лет. Это небольшой, чистенький и тихий городок. Когда-то через него пролегали торговые пути, соединяющие Восток с Западом, Краков и Львов — с городами Черного моря. Лет за сто до заселения Кут здесь поселились первые бежавшие из Турции армяне-ремесленники. Город стал быстро богатеть, но богатства Снятина привлекали к нему не только купцов из разных стран, но и грабителей и завоевателей. Город претерпел много осад и нападений. Только за первую половину XVII века татары и турки совершили на него двадцать девять набегов, при этом город пять раз предавался огню.

На центральной улице мы легко находим небольшую усадьбу, дом с колоннами. Сейчас здесь музей Марко Черемшины. А раньше в нем помещалась адвокатская контора писателя. В доме все сохранилось в том виде, в каком оно было при жизни хозяина. В этих комнатах Черемшина принимал бедных гуцулов, и многие его новеллы навеяны их рассказами о тяжелой крестьянской доле.

Из Снятина мы едем в село Русово, на родину другого выдающегося писателя — Василия Стефаника. До Русова минут двадцать езды.

Небольшой одноэтажный дом во фруктовом саду. Ветки на яблонях свисают до самой земли. Трава усеяна падалицей. Обилен урожай слив разных сортов, и ими усеяна трава. Сливы крупные, соблазнительные.

Мы входим в дом. Столовая, спальня, кабинет Василия Стефаника. Все предельно скромное. Всюду выставлены книги писателя, переводы его книг.

Объяснения нам дает грузный пожилой человек — Кирило Васильевич. Это — сын Стефаника. Он живет здесь, в отцовском доме.

Творчество Стефаника я знаю хорошо, очень люблю. Помню и все, что о нем сказали И. Франко, Л. Украинка, О. Кобылянская. Помню и слова М. Горького, которые часто приводятся в монографиях: «…как коротко, сильно и страшно пишет этот человек».

Вошел Стефаник в литературу первым же небольшим сборником «Синяя книжечка». В нем пятнадцать новелл, по две-три странички в каждой. Но каких новелл — золотых!.. В этих пятнадцати новеллах дана такая беспросветная, обнаженная правда жизни, что содрогнется даже каменное сердце. Человек эмоциональный, Стефаник страдал, видя вокруг себя беспросветную нищету и невежество. Ему невозможно было писать длинно, не нужны были и хитросплетения сюжета. Он все брал из жизни и набрасывал яркими мазками в своих рассказах.

Последующие книги — «Каменный крест», «Дорога», «Земля», «Мое слово» — подтвердили славу Стефаника, великого мастера реалистической новеллы.

Очень ценны воспоминания и письма писателя. Всюду он удивительно открытый и беспощадный.

Уходя, мы некоторое время прогуливаемся по саду. И я, и Олейник не удерживаемся от соблазна — да и пропадает же добро! — и срываем несколько слив.

У нас большое желание из Русова направиться на родину еще одного известного галицийского писателя-демократа Леся Мартовича. Он — третий из покутской группы новеллистов, близкий друг Стефаника и Черемшины. Родина Мартовича — село Торговцы, оно тоже находится тут недалеко, в сорока или пятидесяти километрах.

Но дело уже идет к вечеру, нам с женой надо достать такси или попасть на автобус Снятин — Косов, Олейникам — ехать в Черновцы. К тому же наши дамы несколько устали и проголодались. Поездку в Торговцы мы откладываем до следующего раза и возвращаемся в Снятин.

Заходим в кафе.

— Но мне все же жаль, что мы не поехали в Торговцы, — говорит Надежда Максимовна, жена Олейника. — Там что же — раньше все торговали? — обращается она к мужу.

— Да, видимо, название произошло от торгов, — отвечает Олейник. — Село находится на торговом тракте Снятин — Городенка. Сюда в старое время гнали с Карпат много скота на продажу.

Невольно у нас заходит разговор и о самом Лесе Мартовиче.

— Что вам больше всего запомнилось из его произведений? — спрашивает меня Олейник.

— Некоторые рассказы и повесть «Забобон». Мартович писал про жизнь прикарпатских сел, и этим он мне прежде всего интересен, — отвечаю я.

— Да, это был крупный писатель-реалист, — говорит Олейник. — Занимал видное место в литературной жизни Галичины и Буковины. Многие сюжеты его рассказов выхвачены из жизни. Как и Черемшине, в этом ему тоже помогала адвокатская практика, защита крестьян от всякого произвола.

— Из его рассказов особенно нравятся «Мужицкая смерть» и «За межу», хотя и страшные рассказы, не уступают стефаниковским, — говорю я.

— Тогда надо было писать именно так, страшно, чтобы пробудить людскую совесть. Народ бедствовал, и сам Мартович ведь умер в нищете, и почти все его родные тоже…

— По этому поводу мне часто вспоминается «Людмила» Стефаника, — говорю я Олейнику.

— Это рассказ? О чем он? — спрашивает Ольга Ивановна.

— Нет, воспоминания про Леся Мартовича… Стефаник рассказывает, как к нему однажды приехал старый приятель Лев Бачинский… И вот вечером к ним зашла Людмила, младшая сестра Мартовича… Бедно одетая женщина, больная, попросила писателя устроить ее в больницу в Снятине — платить за лечение ей нечем. Она рассказывает о своем одиночестве и о своей бедности, жалуется, что нет у нее возможности хотя бы купить поросенка… Бачинский дает Людмиле немного денег, обещает за книги ее брата достать еще какую-то сумму на покупку коровы… И столько горечи в словах Стефаника, когда он пишет, что неужели гениальный писатель, покойный Лесь Мартович, не может из гроба дать своей сестре корову?.. Стефаник горько сетует на читающую и нечитающую украинскую громаду…

В кафе заходит шумная толпа туристов, и мы, допив свой кофе и доев пирожки, выходим на улицу. И тут все наши планы в мгновение меняются!

Олейники берутся нас доставить в Коломыю, чтобы оттуда нам легче было выехать в Косов. Этот вариант, разумеется, нас очень устраивает: найти такси или сесть в автобус на Косов здесь не так просто. Олейникам же в таком случае предстоит сделать крюк в тридцать километров от Черновцов, а в Коломыю и обратно — и все шестьдесят!.. Мы с женой за это обещаем им показать в Коломые Музей гуцульского народного искусства, в котором они еще не были.

Я заранее предвкушаю удовольствие от того, с каким интересом они ознакомятся с бесценными сокровищами, собранными там. Для меня коломыйский музей — один из самых интереснейших в мире. Почему? Да потому, что в нем существует логическая связь между всеми экспонатами, выставленными в многочисленных залах на двух этажах. Они не отвлекают, а дополняют друг друга, создают грандиозную мозаику жизни и быта горца-гуцула. Посетитель покидает этот музей не с головной болью, а с праздничным чувством, словно он соприкоснулся с чем-то сокровенным.

Я, конечно, оказался прав. Музей понравился Олейникам. В благодарность они решаются сделать еще один крюк, довезти нас до самого Косова, чтобы уже оттуда через Куты направиться наконец в долгожданные Черновцы.

Так, неожиданно для себя, мы в конце дня оказываемся в Косове.

В СТОЛИЦЕ ГУЦУЛЬЩИНЫ — КОСОВЕ

«В Косове… не очень понравилось».

Из письма Л. Украинки к О. Кобылянской

«Небольшая по площади историко-этнографическая область горных украинцев — гуцулов, Гуцульщина занимает территорию Надворнянского, Косовского и Верховинского районов Ивано-Франковской области, Раховского района Закарпатской области, Путильского и Вижницкого районов Черновицкой области».

Из путеводителя

ГОРОД БУДУЩЕГО

Лесе Украинке не очень понравилось в Косове. Судя по свидетельству и других очевидцев, в начале века это был унылый городишко. Здесь имелась солеварня да жили чудаки — народные умельцы, за бесценок продававшие свои изделия.

Но история у Косова большая, идет в глубь веков. У разных авторов можно вычитать, что князь Даниил Галицкий послал в Карпаты войска во главе с полководцем Косичем оборонять границы, и еще до основания города здесь было военное поселение. На этих прикарпатских землях с XII века шла борьба с венгерскими, польскими, молдавскими и литовскими феодалами. Долгими и кровопролитными были сражения с монголо-татарскими ордами и турецкими полчищами. С XV века край этот попал под власть панской Польши. Леса и лучшие земли расхватали помещики. Крестьяне бедствовали, разорялись и убегали в горы. Так развилось широкое движение опришков, народных мстителей. В веках живет имя их отважного вождя Олексы Довбуша.

Жестоко пострадал Косов от набегов турецких и татарских орд и в первой половине XVII века. С 1772 года город перешел под власть Австрии. Новые оккупанты хозяйничали здесь тоже непомерно долго — целых полтора века. В 1918 году Карпаты снова перешли к Польше.

Край этот воссоединился с Советской Украиной лишь в 1939 году. Вскоре началась война. Прикарпатье захватили немецко-фашистские войска. Город был освобожден в 1944 году. Он сильно пострадал во время оккупации; потом по нему долгие месяцы проходил передний край.

Косов во все времена был славен своим искусством. И сейчас в нем живут талантливые мастера: гончары и резчики по дереву, вышивальщицы и ковроткачихи, чеканщики по металлу и мастера по кожаным изделиям. Слава Косова давно перешагнула границы страны. Особенно расцвели народные промыслы в последние годы. В селах Косовщины трудятся более пяти тысяч мастеров. Среди них — тридцать шесть членов Союза художников СССР. Ни в одной из других республик Советского Союза нет, насколько мне известно, ничего подобного.

Как-то давно секретарь Косовского райкома партии Михаил Дмитриевич Петрик подарил мне небольшой альбом «Косов». Это своеобразный фоторассказ о народных умельцах района, Петрик — автор текста. Он же тогда посоветовал мне съездить в села Брусторы и Космач, познакомиться с местными мастерами. Я сохранил память и об этих селах, и о самом секретаре райкома, горячем поборнике народного искусства.

И вот я снова в Косове.

Направляясь в райком партии, я недалеко от него, на улице Ленина, вижу большую броскую карту. Это — «Перспективы социального развития города Косова». Стою битый час на солнцепеке и самым внимательным образом изучаю карту. На ней не только цифры и названия, но и зримые предметы, дома и улицы. Все это должно быть построено в ближайшие двадцать лет. И по берегу Рыбницы, и на горбах в черте города вырастут пансионат, плавательный бассейн, больница, детский сад, курзал, ресторан, крытый рынок, музыкальная школа, новая десятилетка и многое, многое другое.

Не фантазия ли все это художника, разрисовавшего карту ядовито-зеленой краской? Судя по всему, нет, не фантазия. Иначе вряд ли бы поместили карту на центральной улице.

Косов быстро растет и благоустраивается. Кто не был в нем несколько лет, удивится многому.

В райкоме партии меня ждет приятная весть: секретарем здесь по-прежнему Михаил Дмитриевич Петрик. Знакомы мы с ним с 1963 года. Тогда я впервые приехал в Косов. Сюда в то лето перевели и Петрика из района, где он секретарствовал четырнадцать лет. Встречались мы и много позже. Не раз я обращался к нему со всякими просьбами для косовчан: то построить мост через безымянную речушку на Пионерской улице, снесенный во время половодья, то достать путевку больному пенсионеру в санаторий, то еще что-то… Одним словом, неплохо знаем друг друга. К тому же в какой-то степени мы с ним земляки: Петрик воевал на Северо-Западном фронте, в районе Демянска, а это не так уж далеко от Ленинграда.

Михаил Дмитриевич — человек мягкий, интеллигентный, обязательный. И внешний облик соответствует его характеру. Мне его всегда легко было себе представить в роли ректора какого-нибудь института, научным или творческим работником и очень трудно — в роли секретаря райкома. На этой должности более подходящим казался бы кто-нибудь другой — и с более мощной комплекцией, и с более сильным голосом, и вообще… руководящий товарищ, наделенный даром повелевать людьми. Работа секретаря сельского райкома — трудная, изматывающая, круглосуточная. На этой должности прежде всего должны находиться физически сильные люди. «Выдержит ли Петрик трудные условия жизни и работы в таком сложном, разоренном войной районе, как Косовский?» — часто думал я. И оказалось: выдержал!

На правах старого знакомого я отрываю Михаила Дмитриевича от важных райкомовских дел, от телефонных звонков и увожу на залитую солнцем улицу. Мне хочется вместе с ним походить по городу, на натуре увидеть и услышать от него обо всем новом, что сделано в Косове за те последние несколько лет, что я не был здесь. Ведь во все это вложено немало и его душевных сил, и его здоровья. Он не способен стучать кулаком по столу, кричать, приказывать. Это не в его характере. Но он может убедить человека словом. Это же во сто крат труднее!..

Я подвожу Михаила Дмитриевича к перспективной карте. Он говорит:

— На ней уже многое устарело. Из намеченного кое-что уже успели построить. Могли бы и зачеркнуть на карте. — И обращается ко мне с вопросом: — Что нового вы сами заметили в этот приезд в Косов?

— Асфальт! — радостно произношу я. — Асфальтированы дороги. А то была одна мука в черте города, например, доехать до автостанции. Асфальтированы и тротуары, можно по-человечески ходить по улицам.

— Правильно, — соглашается Петрик. — Но перед тем как асфальтировать дороги, надо было провести канализацию. Ее-то не было в городе! Видели бы, что это за труд перекопать центральную магистраль на четыре-пять метров глубиной! А чтобы асфальтировать тротуары, надо было совершить не менее трудоемкую работу по прокладке электрического и телефонного кабеля. Нам ведь фактически заново пришлось создавать коммунальное хозяйство города. Вот вам и асфальт! — смеется Петрик. — А нашу «Сельхозтехнику» видели?

— Нет, пока не пришлось. Это то, что строилось на болоте?

— Ну, когда это было! И было ли болото?.. Побывайте, побывайте там. «Сельхозтехника» — наша гордость, признана лучшей на Украине. Занимает одно из первых мест и во всесоюзном масштабе. Не одним животноводством и народными промыслами, оказывается, могут быть славны Карпаты. И передовой техникой тоже!

— Конечно, почему бы и нет, — не очень уверенно произношу я.

Петрик насмешливо смотрит на меня: видит, что «Сельхозтехника» не вызывает у меня особого энтузиазма, спрашивает:

— Ну, а новую турбазу видели? Может, даже пришлось побывать там?

— Пришлось, Михаил Дмитриевич. Напоминает прямо-таки рыцарский замок где-нибудь в горах Австрии.

— Наверное, тогда видели и новый ресторан «Водограй»?

— Не только видел! Мы вчера с женой имели честь там обедать. Все понравилось, в особенности гуцульские блюда. Внутри ресторан богато отделан, очень хорошо сочетается дерево с керамикой. Мне только показалось, что место для ресторана выбрано не совсем удачно. Стоит на берегу, плохо смотрится со стороны.

Михаил Дмитриевич энергично возражает — разумеется, без громких слов, без жестикуляции:

— Когда мы в этом районе подымем уровень воды в реке — там должны построить небольшую плотину, она образует просторный бассейн в сотню метров длиной! — и на том же правом берегу возведем еще пансионат на двести-триста человек, то и наш «Водограй» окажется на самом что ни есть удобном, людном месте. Учтите, и турбаза находится рядом, через реку. — И после паузы: — Так что и ресторан мы могли бы уже зачеркнуть на карте. И вот этот новый пятиэтажный дом, — указывает он вправо.

— Ну, этот дом я сразу заметил! — смеюсь я.

Мы направляемся к новому дому. Он хорошо оформляет площадь с памятником В. И. Ленину. Дом пятиэтажный, многоквартирный, внизу — большой гастроном. Обходим отделы. Имеется вполне приличный ассортимент продуктов. Тут же кафе с широким выбором кондитерских изделий.

Из гастронома переулком выходим на берег Рыбницы. К сожалению, в этой многоводной реке с таким обнадеживающим названием нет никакой рыбы. Недавно здесь возведен большой бетонный мост, в разных его концах идут отделочные работы.

— Если помните, — говорит Петрик, — на этом месте раньше стоял полусгнивший деревянный мост. В прошлом году он рухнул. Теперь в Косове три капитальных бетонных моста. Так что строительство нового моста мы могли бы тоже зачеркнуть на карте.

На мосту начинают трещать отбойные молотки.

— Михаил Дмитриевич! — кричу я. — Если строить такими темпами… Не выполните тогда запланированное за три-четыре года?

— Нет, что вы! — кричит мне в ответ Петрик и машет рукой. — Строить придется много и сверх того, что начертано на карте. Кроме мелких лавчонок, нам ведь ничего не оставили в наследство старые галицийские власти. Разве что еще несколько церквей!

Мы уходим от шумного моста.

— Церкви строили вместо школ — держать народ в невежестве, — продолжает свою мысль Петрик. — Нам приходится все наверстывать. — Он оборачивается к реке. — Там, за деревьями, на том берегу, видите новый корпус?

— Вижу и хотел спросить…

— Это новое здание техникума народных художественных промыслов. Вам обязательно и там надо побывать. Директором там — Галина Яковлевна Кива, я вас познакомлю. Она вам все подробно расскажет. Но это можно сделать на днях. А сегодня хочу вам еще показать новую больницу.

Тем же переулком возвращаемся на улицу Ленина, идем по ней в сторону больницы. До нее неблизко. Идти с Михаилом Дмитриевичем по городу не так-то просто. То, что ему все время приходится раскланиваться, а то и перекинуться парой слов со знакомыми, — это еще полбеды. Но некоторые останавливают его, чтобы поговорить о всяких нерешенных делах! Тут я самым неделикатным образом вмешиваюсь в разговор и чуть ли не насильно увожу с собой секретаря райкома. Мы ведь тоже заняты серьезным делом!

Показывая на квартал одноэтажных домиков-магазинов, напоминающих курятники, Петрик с усмешкой говорит:

— Тоже «наследство»! Скоро все это снесут и на этом месте построят новый многоэтажный дом на сто тридцать шесть квартир. Проект уже готов. Косов отныне тоже в основном будет расти ввысь.

— Не потеряет ли он тогда своего неповторимого облика горного районного центра? — осторожно спрашиваю я.

— Потери небольшие. Надо, чтобы людям удобно жилось. И земли надо беречь. Совсем даже не случайно, что под «Сельхозтехнику» мы отвели болото, а не десяток гектаров пахотной земли. Ничего, отстроились и про трудности забыли… Хотя нет! — озабоченно и горестно произносит Петрик. — Директор Пластовец получил два инфаркта. Замечательный коммунист и человек, — вам и с ним надо обязательно познакомиться.

По пути в больницу я замечаю новое здание мебельного магазина, дальше — магазин трикотажа, еще дальше — Дом быта, а на площади, напротив интерната — и новый многоэтажный универмаг.

Но вот за перекрестком показываются белые корпуса. Догадываюсь, что это и есть новая больница, или, вернее, — больничный городок…

С Михаилом Дмитриевичем мы ходим с этажа на этаж, из здания в здание. В палатах главного четырехэтажного корпуса — сто сорок коек. Больница санаторно-курортного типа, оборудована новейшей медицинской техникой. При ней — поликлиника, все необходимые службы. Строили за счет государства, но силами колхозов.

Вдосталь находившись, усталые от увиденного и услышанного, мы, выйдя во двор, прямиком направляемся под сень фруктовых деревьев большого сада, не вздумав даже присесть на скамейки, установленные на асфальте чуть ли не через каждые десять шагов. Молча расхаживаем по тропкам среди яблонь. Больница производит большое впечатление не только своим внешним видом, порядком, но и квалифицированными врачами, которые приехали из многих крупных городов Украины. Подумать только! Любого колхозника из горного села, заброшенного в отрогах Карпат, заболей он, привезут сюда, уложат в постель, начнут исследовать его хвори, водить на рентген, делать всякие анализы, терпеливо лечить, кормить, пока не поставят на ноги. И не возьмут за все это ни копейки! Пофантазируй на эту тему до воссоединения западных областей с Украиной — засмеяли бы, не поверили! А сейчас это — реальность, к которой все так привыкли, что и не замечают. Порой даже становится обидно!.. Новая больница — хорошо, новый техникум для деревенских парней — хорошо (а о нем лучшие люди Прикарпатья мечтали сто лет), новый мост — тоже хорошо…

Думаю я о своем недавнем разговоре с Миколой Олейником о «Людмиле» Стефаника… Даже сестра такого крупного писателя, как Лесь Мартович, не могла еще пятьдесят лет назад по своей бедности устроиться в больницу, что же говорить о простом крестьянине-гуцуле, всегда задавленном нуждой, живущем в горах, где-нибудь на приселке?..

Думаю я еще вот о чем: о роли секретаря райкома в жизни района. Кроме всяких обязанностей, которые ложатся на его плечи, он еще и главный архитектор, и главный строитель. За все ведь он в ответе, будь рядом с ним хоть сто архитекторов и начальников строительств. С него за все спрашивают в первую очередь! Проектируют и строят другие, а больше всего хлопот у секретаря райкома, он ночами не спит, он раньше всех встает, он больше всех тайком глотает разные там пилюли, которые заботливая жена разложит ему по карманам. Трудная должность!..

— Михаил Дмитриевич, — вдруг, точно очнувшись от своих размышлений, спрашиваю я, — чей этот сад, по которому мы разгуливаем?

— Сад — больничный, — как-то буднично отвечает Петрик. — Мы его оставили для больных, когда отводили этот участок под больницу. И не столько, конечно, для взрослых, сколько для детей. Признайтесь, при саде легче перенести болезнь! Природа ведь тоже неплохо врачует. А будет за окном унылый пустырь — и здоровый человек заболеет.

Я оглядываюсь по сторонам:

— Но детей я что-то нигде не вижу.

— Они здесь появятся… через несколько лет. По ту сторону сада мы скоро начнем строительство нового четырехэтажного корпуса. Детского. Строить его будут за счет и силами колхозов. Денег у колхозов много, задача райкома — помочь разумно их израсходовать.

Тут я уже проявляю нетерпение:

— Михаил Дмитриевич, если не секрет: откуда у района столько средств, что вот так много понастроили за последние годы и не меньше еще собираетесь строить?

— Всему голова — сельское хозяйство! — Петрик загадочно улыбается.

— Как это понять?

— А вот так!.. Девятая пятилетка была очень результативной для района. Повсеместно у нас повысились урожаи. Если раньше снимали с гектара семь центнеров зерна, то сейчас — двадцать пять! В Карпатах нет больших земельных участков. К тому же почвы подзолистые, хлопот с ними много. В обработке земли нам неоценимую помощь оказала районная «Сельхозтехника». Теперь мы и зимой можем сытно кормить скот! Наше первое дело — давать государству все больше и больше молока, сыра, масла, мяса. Уже сейчас мы сдаем пятьдесят тысяч тонн мяса и сто тысяч тонн молочных продуктов.

— В год? В пятилетку?..

— В год, в год!.. Резко подскочили доходы колхозов, многие из них стали миллионерами. Если раньше район не выходил из долгов, — они у нас стабильно составляли пять миллионов, — то сейчас на банковском счету у колхозов девять миллионов рублей прибыли. На них они могут строить что хотят. Не видели вы, случайно, Дом культуры в Кобаках?

— Видел. Очень нравится.

— Он обошелся колхозу имени Шевченко в триста пятьдесят тысяч рублей. Будете в Ричке, посмотрите на новую школу-десятилетку: построена по последнему проекту. Обошлась колхозу в шестьсот тысяч. Там думают строить и вторую школу, правда, уже в Яворове. Тоже ведь обойдется не меньше! Разве о таких расходах раньше могли мечтать в колхозах? Конечно, нет. Обновился жилой фонд не только в Косове, но и в селах. За последние годы в районе возведено более трех тысяч новых благоустроенных домов. Не какие-нибудь там хаты, а дома каменные, под добротной крышей!

— Да, эти новые дома я вижу на каждом шагу, — согласно киваю я головой. — Строить у вас умеют, чувствуется традиция.

— Традиция, конечно, дело хорошее, но, чтобы ее развивать, нужны немалые средства. В придачу к возросшим доходам от сельского производства у нас в последнее время повысилась прибыль и от народных промыслов. Сейчас на селе строят даже больше, чем в Косове. Во многих домах и новая мебель, и телевизор, и стиральная машина, и многое другое, без чего не обходится городской житель. По всем статьям догоняем город! И не только Косов села догоняют, а берите повыше: крупные центры!

— Это я заметил. Плохо одно — при новых домах не строят хлева, не заводят коров, овец, птицу.

— Да, с этим стало трудно, — соглашается Петрик. — Не хотят портить вида усадьбы. К тому же никому не хочется лишних хлопот. Учтите, в каждом доме прибавился и такой конкурент, как телевизор. А он у людей отнимает все вечера. Телевизор поставил много серьезных проблем. Жаль, что никто не взялся их исследовать.

— Очень опасная тенденция, когда во всем равняются на большие города. Интересно, откуда местные жители собираются получать продукты?

Петрик смеется:

— Если прижмет — заведут и корову, и овец.

— Пока что я всюду вижу, что заводят новенькие «Жигули».

— Правда, правда, — охотно соглашается со мной Петрик и от души смеется. — Легковых машин у нас в районе и в Косове в частном владении сейчас уже больше тысячи.

— Вот мы с женой и в этот приезд в Косов остановились у нашей старой хозяйки, — начинаю я рассказывать. — Раньше у нас на улице не было ни одной машины, паслись козы и бегали куры. Сейчас — насчитали больше десятка «Жигулей». Козы и куры исчезли.

— Тот же процесс происходит и в колхозах. И там покупают машины, но, в отличие от жителей маленьких городков и поселков, пока не разоряют хлева, держат скот и птицу. Да, тесновато становится на карпатских дорогах!.. И на косовских улицах тоже. Пора, кажется, уже ставить регулировщиков на перекрестках, много стало дорожных происшествий. — Петрик предается воспоминаниям. — Когда я в 1963 году приехал сюда, то казалось — попал в большое село, а не в столицу Гуцульщины. Даже в центре бегали куры и козы, не только на вашей улице…

— Из-за тишины в этих местах я и полюбил Косов, проводил здесь лето, убежав от шума ленинградских пригородов.

— Как бы не пришлось и отсюда бежать! — смеется Петрик. — Новое властно проникает и в далекие от крупных центров Карпаты.

К воротам подкатывает «газик». Из него выскакивает молоденький райкомовский шофер.

— Едемте в «Сельхозтехнику»! — говорит Петрик. — Познакомлю с тамошним народом. Посмотрите, что они сотворили на косовских болотах.

Еду я туда… без всякого интереса. Трудно придумать для объединения более скучное название, чем «Сельхозтехника»… Что это — склады сельской техники, ремонтные мастерские?..

Но на месте болот, на которых когда-то, как мне вспоминается, тракторы, чуть ли не по кабину утопая в грязи, волокли сгнившие деревья и выкорчеванные пни, нас встречает Белый город. И в этом Белом городе — большой дом, магазин, клуб, какие-то заводского вида цеха, необыкновенной формы здания, собранные из стекла. А между ними — небольшие скверы.

Меня первым делом подводят к постаменту, на котором стоит тощенький, довоенный трактор на высоких колесах. Под ним надпись: «В память про первый советский «Универсал», который разорвал межи на колхозном поле Покутья».

— Вот с этого трактора мы начинали, — рассказывает директор Белого города Микола Данилович Пластовец, о котором я уже кое-что знаю от Петрика, и прежде всего — про его инфаркты. — Тогда мы назывались МТС. Пахал этот трактор землю под автоматные очереди местного кулачья. Нашим трактористам каждый день приходилось менять место ночлега — вот как было в первые послевоенные годы. Директора МТС все-таки убили…

Петрик оставляет меня на попечение Пластовца, а сам возвращается в Косов.

Много чудес показывает мне Микола Данилович в Белом городе, раскинувшемся на двадцати гектарах. Всюду я вижу порядок и современную механизацию.

Одних грузовых машин здесь сто пятьдесят шесть, тракторов разных, включая и наш ленинградский «Кировец-700», — пятьдесят шесть. Они доставляют удобрения в колхозы и совхозы района, снабжают их горючим, «Сельхозтехника» ремонтирует там транспорт, ведет техническое обслуживание ферм. Если перечислить все, чем занимаются в Белом городе, то на это уйдет несколько страниц. Но главное — пахота и перевозки.

Да, сложное хозяйство. Чтобы его вести прибыльно, на уровне современных требований, надо быть, конечно, очень опытным руководителем. Опыта, чувствуется, у Пластовца достаточно. Не зря о нем секретарь райкома говорит с большой теплотой.

Пластовцу было неполных восемнадцать лет, когда он в 1942 году ушел на фронт. И оказался там очень нужным! Умел водить машину, вообще хорошо знал технику. Любовь к технике привили ему и в школе, и в автоколонне, которая стояла в селе, куда он бегал после уроков помочь шоферам.

В дивизии Пластовец служил у артиллеристов. Был ранен, попал в госпиталь. Войну закончил в Чехословакии, будучи уже коммунистом. Тогда ему исполнилось двадцать лет.

Слушая Пластовца, я вспоминаю Третий Украинский фронт, где и мне пришлось повоевать, молодых солдат. Храбрый, отчаянный был народ! Без оглядки лезли в огонь и в воду. Я видел сожженных немецкими огнеметами у венских мостов через Дунайский канал, утонувших в реке Рабе у австрийских границ. О них я написал «Венгерскую повесть» и рассказы, которые потом вошли в сборник «Две книги о войне».

Они же, молодые, когда закончилась война, принялись строить новое, восстанавливать разрушенное.

После демобилизации Пластовца назначили начальником автоколонны в леспромхозе. Потом он учился в Киеве. Его перебрасывали с места на место, пока он не оказался в Косове…

— Когда я начинал работать в объединении, то коммунистов у нас было пятеро, сейчас — пятьдесят три. Сила! — говорит Пластовец. — На них ложится основная нагрузка в работе. Беспартийные у нас тоже собрались умелые, технически образованные люди. Дружный коллектив!

Этим он как-то подытоживает разговор, начатый мной, и ведет показывать станцию технического обслуживания типа «Модуль». Станция досталась Пластовцу дорогой ценой. Если первый инфаркт у него случился после осушения болот и возведения на них первых строений, которые потом, весной, «поплыли» вместе с фундаментом при таянии снега, то второй — из-за технических трудностей при строительстве «Модуля».

Даже при беглом осмотре «Модуля» мне становится ясно, что построить эту станцию в такой глубинке, как Карпаты, было невероятно трудным делом. Я про эту новинку вообще слышу впервые.

Что же за штука «Модуль»?

Представьте себе громадное помещение, что-то вроде ангара, площадью в тысячу восемьсот квадратных метров. Стены от пола до потолка — из стекла-профилита. В помещении светло, как на улице. Потолок — пространственная решетка, состоящая из системы алюминиевых труб, держащихся на шарнирах. Вся крыша — как зонтик, опирающийся на четыре колонны. Между ними и установлены стеклянные стены.

Это цех диагностики. Здесь проверяется состояние машин автопарка. Но как?

Вот машина въезжает в ворота, которые тут же за нею захлопываются. Машина становится на первый стенд. Самые совершенные приборы на табло показывают, насколько износились детали ее ходовой части. Машина переходит на следующий стенд. Здесь дается точная характеристика тяговой силы. На третьем стенде определяется состояние двигателя. По выводам на трех табло делается заключение, что предпринять с машиной.

Но вот машину, предположим, отправили в ремонт. В цехе пятнадцать гидроподъемников. И слесари, и водитель ремонтируют машину в полный рост, им незачем распластываться под нею. В их распоряжении кран-балка, который может помочь при переносе двигателя или демонтаже передних и задних мостов. Много здесь и других механизмов. Работать в «Модуле», наверное, одно удовольствие.

— Микола Данилович, — спрашиваю я, — есть где-нибудь что-то похожее на ваш «Модуль»?

— Такая диагностическая система — первая на Украине. Имеется еще в передовом одиннадцатом таксомоторном парке Москвы, — отвечает Пластовец и ведет показывать мне новые чудеса в Белом городе.

Возвращаюсь я в Косов лишь поздно вечером.

И еще два дня потом я с утра до вечера пропадаю в Белом городе.

ТАМ, ГДЕ РАНЬШЕ БЫЛА СОЛЕВАРНЯ

Лесе Украинке не очень понравилось тогда в Косове… Но в Косове родился один из замечательнейших людей Галичины, которого она хорошо знала, с которым переписывалась и кого считала своим идейным другом. Это был Михайло Павлык.

Бронзовый бюст-памятник этому неистовому борцу с реакцией на Галичине стоит на благородной формы постаменте посреди скверика в центре города. Удивительно удачная работа скульптора! В ней и внешнее сходство, и точный характер человека.

Усталый от ходьбы, я сажусь на скамейку. Здесь прохладно, надо мной шумят листвой каштаны. С утра я успел порядочно исходить берег Рыбницы.

В местной школе Миша Павлык закончил три класса, потом учился в Коломые. Во Львове, в студенческие годы, проявился его поэтический талант.

Большую роль в жизни Павлыка — поэта, прозаика, публициста и ученого — сыграл Иван Франко. Познакомились они молодыми людьми в редакции студенческого журнала «Друг», подружились и всю жизнь были вместе. Михайло Павлык — идейный соратник великого Каменяра. Оба они в конце прошлого и в начале нынешнего века стояли во главе революционно-демократических сил Галичины, вели ожесточенную борьбу с украинскими националистами, либералами, с так называемыми «москвофилами», с народовцами и церковниками.

Мысленно перебирая вехи его жизни, я думаю: «Да, трудно, голодно, но красиво прожил мальчик с берегов Рыбницы. Неистовый был человек!» Он многократно привлекался к суду. Где-то я вычитал, что это происходило около тридцати раз. Его арестовывали то одного, то с боевыми сестрами Анной и Параской, то вместе с Иваном Франко. За что арестовывали? За пропаганду учения социализма — в статьях, рассказах, повестях. Когда была напечатана повесть «Ребенщукова Татьяна», суд приговорил Михайло Павлыка к шести месяцам тюрьмы.

Потом была эмиграция. В Женеве и в других европейских городах он продолжал писать свои сочинения, завязал дружбу со многими выдающимися писателями и революционерами. Среди них были Э. Войнич, Степняк-Кравчинский, Г. Плеханов, Вера Засулич.

А вернувшись из эмиграции, Михайло Павлык с еще большей энергией стал выступать против своих идейных противников. Писал повести и рассказы из народной жизни, пропагандировал в газетных и журнальных статьях идеи социализма, переводил и печатал труды К. Маркса и Ф. Энгельса. И — спорил, разоблачал! Полемист он был выдающийся!

И сегодня полезно читать Михайла Павлыка. Творчество его нисколечко не потеряло своей актуальности, в особенности — статьи, направленные против буржуазных националистов и церковников. Как и Иван Франко, он словно предвидел, до чего они могут докатиться в своей ненависти к народу.

Националисты и церковники! Сколько мук претерпел от них украинский народ! Сколько безвинной крови эти предатели потом пролили во время войны, когда стали на сторону германского фашизма! С оружием в руках они ведь уничтожали всех, кто проявлял хоть малейшую симпатию к социализму, к Советской стране. И оружие это освящалось в церквах!.. Во многих семьях, в которых мне пришлось побывать во время прошлых наездов в Карпаты и за недолгий срок нынешнего путешествия, и по сей день оплакивают родных и близких, павших в те годы.

Удивительно цельной была жизнь крутолобого косовчанина Михайла Павлыка, умершего, как писала одна из дореволюционных газет Галичины, от голода и холода. Нуждались Иван Франко и Лесь Мартович. Жить в те годы на литературный заработок было невозможно, в особенности писателю-демократу.

Потом я иду к бывшей солеварне.

Солеварня связана с именем Михайла Павлыка. Он многие годы боролся за права ее рабочих. Приезжал он из Львова и вместе с Иваном Франко, и тот занимался делами солеварни. Потом не раз еще здесь бывали Франко и Черемшина.

Недалеко от солеварни еще лет сорок назад находилась шахта. Рабочие спускались под землю, где соль располагалась пластами. Ее крушили киркой и сбрасывали в подземное озеро. Там соль растворялась, густую соляную массу насосами перекачивали наверх, наполняли вагонетки и доставляли в солеварню. В громадных котлах соль варилась, очищалась от земли, разливалась в формы. Потом ее упаковывали и переносили в склады.

Сейчас на том месте, где когда-то находился ствол шахты, образовалось небольшое озеро из поднявшихся подземных вод. Берега его заросли камышом. Еще лет десять назад, бывая летом в Косове, я любил вечерами гулять здесь по пустынному берегу. Но теперь вся эта территория застроена и загорожена, стала владением промыслово-художественного объединения «Гуцульщина».

Сопровождаемый главным инженером объединения Василием Ефимовичем Томчуком, я иду по этажам бывшей солеварни. Стены здесь в сажень толщиной. Здание хорошо сохранилось и, переоборудованное в различные цеха, превращено в современную фабрику. Годовой оборот объединения немалый, всякой продукции здесь выпускается на девять миллионов рублей. Из них на один миллион — различных видов резьбы, керамики, на восемь миллионов — килимов, местных ковров.

Ознакомление с «Гуцульщиной» мы начинаем с цеха, где изготовляются килимы. Он, может быть, не очень просторный, но светлый и чистый. Минут пять мы с Томчуком наблюдаем, как за станками трудятся ткачихи. Работа, конечно, у них нелегкая, требует и сосредоточенности, и быстрой реакции, и, я бы сказал, еще какой-то профессиональной виртуозности, а не одних только трудовых навыков, чтобы так проворно манипулировать нитками десятка цветов, которые лежат перед ними. Но ткачихи ухитряются не только быстро работать, но и перекинуться словечком, и посмеяться шутке. Стоит какая-то добрая атмосфера в цехе — и трудовая, и в то же время хорошей душевной свободы. Цех у меня оставляет самое приятное впечатление.

Оттуда мы направляемся в цех, где изготовляются, инкрустируются и покрываются лаком нарядные шкатулки с гуцульским орнаментом. За верстаками сидят чистенькие, хорошо одетые парни восемнадцати — двадцати лет с современными шевелюрами, только недавно закончившие школу-десятилетку.

И в этом цехе царит несуетная трудовая атмосфера. Сидят молодые рабочие, склонившись над верстаком, и колдуют резцами. Как и у ткачих за станками, при инкрустировании надо быть предельно сосредоточенным, внимательным и точным при работе с инструментом. Ошибиться нельзя.

Глядя на молодежь, я вспоминаю фотографию рабочих солеварни, которую мне показали утром. Надо было сидеть этих несчастных, разутых и раздетых гуцулов из соседних горных сел, за права которых еще недавно при австрийских властях боролись Иван Франко, Михайло Павлык, Марко Черемшина… Нет ли среди молодых резьбарей внуков и правнуков тех, кто познал рабский труд и в соляных копях под землей, и у горячих котлов солеварни?.. Наверное, есть, все эти ребята тоже из соседних сел…

Василий Ефимович Томчук рассказывает:

— Окончившие среднюю школу учатся у нас ремеслу три месяца и могут уже самостоятельно работать. Сложные работы мы, конечно, поручаем выпускникам нашего техникума. Бывали в техникуме народных художественных промыслов?

— Пока нет, но собираюсь, как только там начнутся занятия.

— У них как раз новоселье, основные классы уже перешли в новое здание.

— Здание издали я видел. Производит внушительное впечатление.

Мы переходим от верстака к верстаку.

Перед каждым из молодых резьбарей лежит штук по десять одинаковых шкатулок. Они делают какую-то очередную операцию.

Я беру одну из шкатулок, рассматриваю со всех сторон. Работа чистая, аккуратная. Беру другую… Шкатулки похожи друг на друга, как близнецы. У них один и тот же размер — выточены они на одном станке, из одного и того же сорта дерева, — один и тот же несложный орнамент, одна и та же инкрустация из темной породы дерева, перламутра и бисера. Понимаю, что это всего-навсего сувениры, но все же…

— Фабрика — и только! — говорю я Томчуку.

— Ну, разумеется, — отвечает главный инженер. — У нас же объединение с твердым производственным планом. Как же иначе!

— Не поглотит ли вот такое объединение, как ваше, искусство народных умельцев? Не выродится ли творчество в машинное производство?

— В других местах это, конечно, может произойти. У нас — нет. У нас фабричное производство сочетается с индивидуальной работой мастеров, и они никак друг другу не мешают. Можно сказать, идут параллельным курсом… Поживете у нас в Косове и во всем этом будете хорошо разбираться.

— А каково будущее вашей молодежи?

— Они приобретают мастерство пока на легких работах. Потом — все усложнится. Могут, поработав у нас, поступить и в техникум, если проявят свои таланты.

Я продолжаю мучить Томчука:

— Хорошо. А как быть резчикам, ткачихам, вышивальщицам и другим вашим умельцам, живущим на селе, в двадцати — тридцати километрах от Косова? Где они достают работу, кто о них заботится?

— И о них заботимся мы. Во всех крупных селах, где издавна развиты народные промыслы, имеются отделения нашего объединения, небольшие свои фабрички. Вы их найдете в Кутах, Яблуневе, Пыстыне, Ричке, Брусторах. Рабочие могут трудиться и дома, в своих домашних мастерских, а продукцию сдавать в отделение.

— А если там живет квалифицированный мастер вроде старейшего Юрия Корпанюка, признанного художника, заслуженного мастера народного творчества Украины?

— Раз он художник, то, значит, является членом Союза художников СССР. А раз так, то он и сдает свою работу нашему соседу, Косовскому отделению Худфонда. Все, что ни изготовит член Союза, все у него купит Худфонд. Но это уже индивидуальные работы, отмеченные талантом и личностью автора, над ними он работает долго, и платят ему, конечно, соответственно его труду. Худфонд часто дает и заказы своим членам. Обычно это бывают сложные работы, но и ценятся они дорого.

— Если все это так, как вы рассказываете, Василий Ефимович, то тогда у вас в Косове все идеально продумано с развитием художественных ремесел, — говорю я, направляясь с Томчуком в экспериментальную мастерскую. — Невзирая на всякие постановления, с этим делом еще плохо обстоит во многих республиках, там не знают, что делать с народными умельцами, как их привлечь к работе, что делать с их продукцией.

Томчук смеется:

— Да ведь у нас обо всем этом думали целых сто лет! И только в 1939 году, после воссоединения с Украиной, мечта наших мастеров превратилась в жизнь. Жили они до этого разобщенно, заработки у них были случайные, зависели от перекупщиков. А сейчас иной мастер, если не ленится, может заработать и четыреста, и шестьсот рублей в месяц. Бывали у наших мастеров? Нет? Пойдите, пойдите, и не столько в Косове, сколько в села.

— Пойду непременно, — говорю я. — Меня еще интересует, куда вы деваете всю свою продукцию, — ведь на миллионы производите?.. Это тоже проклятый вопрос во многих республиках!

— Килимы поступают на внутренний рынок — за ними буквально охотятся; где-нибудь в Киеве, Харькове, Донбассе их днем с огнем не сыщешь! А резьбу и керамику мы экспортируем, продаем уже на золото, — как-то до обидного буднично рассказывает Томчук.

— Куда экспортируете, например?

— Долго перечислять — в восемнадцать стран!.. Но главным образом в ФРГ, Англию, Канаду, США, Францию, Японию. Разумеется, и во все социалистические страны.

Из «Гуцульщины» я направляюсь в Худфонд. Это близко.

Да, тут все обстоит так, как мне рассказывал Василий Ефимович Томчук. Художник, опытный мастер — основная фигура Худфонда. Здесь ими дорожат, гордятся их работами. Различной формы декоративные тарелки и шкатулки долго не задерживаются на полках, идут на различные выставки, в том числе и зарубежные, украшают музеи как образцы истинно народного творчества.

При Худфонде имеется большой керамический цех, где работают многие известные мастера. На керамику в мире тоже большой спрос.

НА ЯРМАРКЕ

Сегодня — воскресенье, особенно нечего делать. Направляемся на ярмарку.

Раньше ярмарка проходила в небольшом закутке в центре города. Там было необыкновенно тесно. Теперь под ярмарку отвели площадь в двадцать раз больше старой по ту сторону Рыбницы. Но опять все жалуются: на ярмарке тесно.

Нам с женой еще не приходилось бывать на этой новой ярмарке. Уже издали я замечаю огромный поток людей, движущихся к мосту. Рябит в глазах от многоцветья легковых машин, которыми заставлены две широкие улицы, сходящиеся у реки. Машинами заставлена и большая площадь, отведенная специально под стоянку слева от моста. И вдоль всего берега, по которому мы идем на ярмарку, впритык стоят машины. Сколько их: сто, двести, триста?! Не считал, но думаю, что больше. Подступы к косовской ярмарке мне напоминают запруженные автомобилями улицы перед аэропортом в Копенгагене в самые летные часы суток.

Мы с женой с любопытством разглядываем номерные знаки. Чаще попадаются машины из Ивано-Франковска, Черновцов, Львова, потом — из черноморских городов, Но немало из Ростова, Минска, Киева, Москвы, Ленинграда, попадаются даже из Мурманска. Сидят в этих машинах все больше женщины: загорелые, разодетые, хорошо отдохнувшие на курортах и по дороге домой завернувшие в Косов за много сотен километров.

Что они все ищут на косовской ярмарке?

Лижник — гуцульское длинноворсистое многоцветное шерстяное одеяло.

Многие машины уже забиты ими, а их владельцы все несут новые и новые! Это уже, видно, для родных и знакомых.

— Ты думаешь, и нам удастся купить лижник? — осторожно спрашивает меня жена.

— А зачем он нам? Одеял, кажется, дома хватает, — говорю я.

— Но это все же лижник…

— Не думай о лижнике, иначе прозеваешь всю ярмарку, — советую я ей.

— Пожалуйста, — обиженно отвечает она и провожает неравнодушным взглядом каждую счастливицу, попадающуюся навстречу со свернутым лижником под мышкой.

Но идут люди и с другими покупками.

Вот пожилой человек несет на плече новенькую пятиведерную бочку, И до чего же она аккуратно сделана! И какая она вся упругая! Кажется, брось на землю — подпрыгнет, как мяч. Неудивительно, что многие останавливают человека с хорошей, нужной покупкой, опрашивают, есть ли еще в продаже бочки, сколько они стоят. И человек с удовольствием всем отвечает, сам еще не остывший от радости покупки.

А вот какой-то счастливчик катит перед собой новенькую тачку. Самую обыкновенную тачку! И этого человека многие останавливают, расспрашивают, со всех сторон разглядывают тачку. Ведь тоже большая редкость в наш век техники, где ее купишь? А тачка всем так нужна в хозяйстве!.. Ну, а ко всему, тачку, как и бочку, делал настоящий мастер, а не холодный сапожник. Она чисто отстругана, у нее аккуратные ручки, колеса, ободки. Такую тачку не стыдно выставить и в музее.

— Да, на Гуцульщине еще не перевелись мастера, — с радостью говорю я жене.

— Любит, любит человек красоту и добротность, — отвечает она. — В наш век стандартов каждая ручная поделка вызывает радость. Не удивлюсь, если в скором будущем вдруг расцветут все народные промыслы.

— Если, конечно, повсюду успеют перенять эстафету из рук старых мастеров, — подхватываю я ее мысль. — У молодежи десятиклассное образование, ей подавай механизацию, она стремится в вузы. Ну, а кто возьмет в руки столярный инструмент?

— Будут хорошие условия — найдутся охотники…

Снова навстречу несут лижники. Идет толпа расфранченных, состоятельных дачников. На ходу рассматривают свою покупку, сравнивают лижники, смеются.

Но вот идущие на ярмарку и с ярмарки расступаются: посреди улицы две крестьянки ведут тяжело переступающего на тонких ногах боровка пудов на десять.

Не успевает толпа сомкнуться, как снова ей приходится расступиться. Двое молодых людей ведут симпатичного бычка, у которого шерсть отливает чистым золотом. Один погоняет бычка прутиком, другой — подталкивает сзади велосипедом. Но толпа тут же замыкается вокруг них и растет, как снежный ком.

Молодых людей спрашивают, сколько они заплатили за бычка. И те называют цену: двести рублей. Спрашивают: зачем им бычок? Отвечают: на свадьбу.

— Вот откормим бычка месяца за три, а там наступит Новый год, женим друга, — говорит парень с велосипедом, потрепав своего товарища по плечу.

В толпе смеются, не выпускают парней из круга, а женщины гладят, гладят бычка по золотистой шерсти…

Мы переходим запруженный машинами и людьми мост, но не так-то просто повернуть в сторону ярмарочных ворот. Дорога туда забита встречными машинами: ругаются высунувшиеся из кабин шоферы грузовых машин. Суматоху увеличивают автобусы с туристами из близких и дальних турбаз — тоже пытаются въехать прямо на ярмарку.

С немалым трудом, крепко взявшись за руки, мы все же пробираемся к воротам. Толпа сперва сжимает нас в тиски, потом выжимает из себя и несет на весу. Сопротивляться или изменить что-либо уже невозможно. Я успеваю только снять солнцезащитные очки и поднять их над головой.

После того как мы минуем ворота, толпа еще некоторое время несет нас на себе, потом — из разжатых тисков плавно опускает на землю.

Вокруг нас — стихия ярмарки.

— Сперва — к лижникам! — Жена тянет меня вправо, к длинному ярмарочному забору.

Но путь нам преграждают продавцы мехов. Нам предлагают мех нутрий — белый, коричневый и золотистый. Нам предлагают норку белую и коричневую. Нас просят взглянуть на каракуль черный и каракуль серый, — это уже молдаване, приехали откуда-то из-под Кишинева.

Мы бегло рассматриваем все эти меха и идем к лижникам.

У забора, увешанного лижниками, толпится много всякого народу. Завороженно смотрят на них женщины — и транзитные франтихи, и скромные туристки, проводящие свой отпуск в походах по Карпатским горам. Да и мужчин не оставляют лижники равнодушными. Они кого угодно могут заворожить своей добротностью, орнаментом и нежными красками.

Лижники украшают квартиры жителей окрестных городков, вроде Косова, без них невозможно себе представить дом колхозника-гуцула где-нибудь на селе или в приселках. Лижник — это и покрывало на постели, это и одеяло, это и теплый тюфяк. Лижник может заменить и ковер, в некоторых домах он висит на стене.

Но в последнее время с лижниками творится что-то неладное. Они входят в моду в больших городах. Началась какая-то лижникомания!

Вот мы сейчас с женой как раз являемся свидетелями того, как бойко их раскупают. Стоящая рядом с нами парочка, не то из Свердловска, не то из Мурманска, нервно перебирает и откидывает лижники в сторону, не зная, на каком остановить выбор, пока мужчина не хватает один из них и не лезет в карман за деньгами. Торгуется ли он? Ради приличия — да, но с таким равнодушием!.. Мастерица-лижникарка хорошо изучила психологию современного горожанина, не уступает ни копейки. И мужчина выкладывает ей всю сумму, какую она запросила: сто двадцать рублей.

Еще лет семь-восемь назад, помнится, на старой ярмарке лижники стоили что-то около сорока рублей. Но и при этой доступной цене охотники на них находились редко. При нынешнем ажиотаже я, конечно, не удивлюсь, если через год-два стоимость лижников подскочит до двухсот рублей!

На место ушедшей парочки становимся, или, вернее, втискиваемся мы. Жена развертывает и свертывает лижники. Я думаю, что это она делает из праздного любопытства, и всячески стараюсь ей помочь. Рядом с нами, наступая нам на ноги, вырастают еще две парочки. Они бесцеремонно рвут лижники из наших рук.

Я пытаюсь увести Ольгу Ивановну. Но она твердо стоит на месте, продолжая разглядывать лижник, который ей удалось притянуть обратно к себе.

Я спрашиваю мастерицу:

— Из какого вы села?

— Из Яворова, — отвечает пожилая женщина.

— Нам как раз предстоит ехать туда после Косова! — с радостью говорю я жене и тяну ее за руку.

Но Ольга Ивановна делает вид, что не слышит меня. Она спрашивает, сколько у меня денег с собой. Не вздумала ли она и на самом деле купить лижник? Лижники ведь завораживают! Но пока жена думает, размышляет, рассматривает орнамент, лижники уплывают от нас, их расхватывают подошедшие парочки. Несколько сконфуженная, жена переходит к соседней мастерице. Снова, на этот раз с другими покупателями, мы развертываем и свертываем лижники. Они не лучше и не хуже предыдущих. Но нет, жене и эти не очень нравятся, она видела и красивее у сидящих в машинах, когда шли сюда. Она переходит к третьей мастерице. И тут повторяется то же самое!

— Надо приходить на ярмарку рано утром, а не к одиннадцати часам! — отвечает ей мастерица, когда жена говорит, что ищет не пятицветные, а восьмицветные лижники.

— Поедем, поедем в Яворов! — успокаиваю я Ольгу Ивановну. — В Яворове выберешь лижник, который тебе больше будет по душе, чего нам тут толкаться! Там покажут и как делаются лижники!

— И вправду — купим в Яворове! — вдруг соглашается со мной Ольга Ивановна. У нее даже улыбка появляется на лице. Слава богу — наваждение прошло!

Взявшись за руки, начинаем выбираться из толпы, сгрудившейся у лижников. Я иду впереди, рассекая пленом встречный людской поток.

Но какими-то боковыми течениями нас выносит к вышивальщицам. Эти находятся чуть ли не в самом центре ярмарки. Стоят они, бедняжки, в ужасной тесноте, разложив свою работу на газетах и мешковинах, расстеленных прямо на земле. У них можно купить вышитые блузки, рушники, салфетки, наволочки, скатерти. Прекрасные расцветки, прекрасная, тонкая работа. Жаль, что на всю эту многообразную вышивку еще не наступила мода и ее не рвут из рук, как лижники.

Нас с женой толпа все же разводит в разные стороны. Ее, как на волнах, уносит в ту часть ярмарки, где продаются всякие редкости вроде новенького французского шиньона или вышитой по гуцульскому рисунку дубленки, Там можно приобрести даже расшитую где-то за Полярным кругом женскую доху работы северных мастериц!.. Меня же уносит к хозяйственному ряду.

Здесь тоже много интересного, для хозяйства можно купить самые невероятные вещи. Особенно хороши изделия из меди. Я долго разглядываю медный угольник-ободок для плиты. Аккуратная, чуть ли не ювелирная работа. С таким ободком плита должна выглядеть очень нарядной. А если ее еще начистить, мелом? Будет слепить глаза, как солнце.

Мое внимание привлекают и водосточные трубы. Продают их связками из десяти оцинкованных труб, каждая в семьдесят-восемьдесят сантиметров длиной! Правда, трубы эти не такие широкие, как в городах, а вдвое уже, сделаны на гуцульский манер. И, в отличие от городских, их не собирают, вставляя концом одну в другую, а припаивают друг к другу, и такая водосточная труба служит долгие годы. У хорошего хозяина она простоит и двадцать, и тридцать лет…

Потом мне удается проникнуть в сувенирный ряд. Здесь продают изделия из дерева. К сожалению, я ничего не могу выбрать для подарков: на прилавках — аляповатые поделки на невзыскательный вкус. Чуть ли не у каждой продавщицы — надоевшие всем орлы, графины и рюмки, выкрашенные в ядовито-яркие цвета, деревянные яйца-писанки и всякая другая чепуха. Иногда, правда, можно встретить и какую-нибудь жемчужину: шкатулку или тарелку талантливого мастера, но она стоит очень дорого, сто и больше рублей.

А из сувенирного ряда я выбираюсь в ту часть ярмарки, где стоят десятки грузовых машин, понаехавших из соседних областей с готовой одеждой и обувью. Здесь просторнее, меньше толкотни, можно отдышаться и осмотреться. Удивительно, в этих машинах имеются и хорошие костюмы, и пальто, и хорошая обувь, а покупателей — единицы. Давно одет и обут народ! А если он что-то и ищет в этой толкучке, то уж наверняка — красивое, нестандартное. Особенно это относится к молодым людям. Жаль, что торговые организации всего этого не учитывают, годами штампуют одни и те же модели из материалов невыразительных расцветок.

Но от горьких размышлений отвлекает… нашедшая меня жена! Она с покупками. В одной руке у нее большая пачка темных табачных листьев, в другой — куча разноцветных и разрисованных ложек.

— Ложки, догадываюсь, для подарков. А для чего табак? — спрашиваю я.

— Для моли. Нафталин, давно известно, уже не действует на нее. А табак, говорят, убивает.

С тем мы и покидаем косовскую ярмарку, не побывав во многих ее концах. Покидаем, правда, тоже с трудом. Навстречу нам несется новый вал яростных покупателей.

ЗДЕСЬ УЧАТСЯ НАРОДНОМУ ИСКУССТВУ

Очень приятное впечатление у меня остается от знакомства с директором Косовского техникума народных художественных промыслов Галиной Яковлевной Кивой.

Вот интересная судьба человека!

Родом она с Киевщины, из села Пустоваровка Сквирского района. С детства увлекалась вышиванием. В шестнадцать лет с группой комсомолок приехала в Косов, поступила в Училище прикладного искусства. Закончила его в 1951 году, стала работать бригадиром в местной ковроткаческой артели. Была хорошей производственницей, организатором, общественницей. В артели проработала семь лет, потом отправили учиться в Высшую партийную школу Украины. Когда после окончания школы Галина Яковлевна вернулась в Косов, то вскоре ее выбрали одним из секретарей райкома партии. И здесь она показала себя с самой лучшей стороны, зрелым партийным работником. Когда же в 1969 году на базе училища был создан техникум, а через некоторое время началось строительство нового здания, то директором техникума назначили Галину Яковлевну. На трудное и большое дело она согласилась. Ей пришлось директорскую работу начинать с того, что она почти что стала прорабом на стройке.

И вот прошло пять лет. На правом берегу Рыбницы, в Москаливке, выросли корпуса нового здания техникума.

С утра мы с Галиной Яковлевной побывали в старом здании, а сейчас переходим новый мост, на котором идут отделочные работы, направляемся в новое здание. Удивительно, как могли возвести такое громадное здание в таком небольшом городке, как Косов. Это обычный райцентр, не пользующийся никакими особыми привилегиями в Ивано-Франковской области среди других районов. Достать здесь что-либо из дефицитных строительных материалов так же трудно, как и везде.

— Теперь уже многое осталось позади, — рассказывает Кива. — Завершим строительство общежития, соберем под одну крышу студентов, живущих у местных жителей, в разных концах Косова, откроем столовую, перевезем в новые мастерские оборудование из старых помещений, и я тогда свою прорабскую миссию сочту законченной.

— Наступят новые хлопоты — директорские! — говорю я.

— А они меня никогда не оставляли все эти годы. Просто станет легче. Попытаюсь сочетать директорские обязанности с собственной работой — вышивкой.

— Сделано громадное дело — построен техникум! Это вам зачтется! — утешаю я ее.

Галина Яковлевна ведет меня по новому зданию. Очень оригинален вестибюль, оформленный керамикой и резьбой по дереву. По сравнению со старым, в новом здании просторнее, светлее, много учебных классов, большие коридоры, где можно отдохнуть, и порезвиться, и устраивать выставки.

— Не дожидаясь окончания всех работ, мы уже начали переселение, — говорит Кива. — Осваивать новое помещение будем на ходу. Да уже и начали! Все классные занятия с первого сентября идут здесь!

Но хлопот, конечно, еще много у директора техникума. Это видно по тому, как со всех сторон по всяким вопросам к ней устремляются ее замы, и помы, и представители строителей. Порой на меня смотрят осуждающе — видимо, принимают за скучающего бездельника, какого-нибудь «представителя», отрывающего директора от серьезных дел. Наиболее решительные берут Галину Ивановну под руку и уводят от меня. И тогда я остаюсь один, хожу, смотрю, делаю для себя какие-то маленькие открытия. И в этом одиноком хождении тоже есть своя прелесть.

С часа дня, когда во всех классах начинаются занятия, мы совершаем небольшое путешествие по всем четырем этажам техникума.

Заходим в класс, где преподает художник Василий Федорович Бойчук. Здесь учатся будущие чеканщики по металлу. Сидят студенты и старательно рисуют призму из учебного цикла «геометрические формы». Рисунок почти у всех получается приличный, у некоторых — просто хороший.

Среди студентов я замечаю сына степей — казаха. Знакомимся. Это Туленберген Сармабеков.

— Я из Алма-Атинской области, из села Киров Джамбульского района, — с удовольствием сообщает он.

— Вон откуда вы прибыли в Карпаты!..

— Мечтал попасть в Карпаты! — говорит Сармабеков. — У нас хорошо знают про косовский техникум.

Галина Яковлевна негромко говорит мне:

— Из трехсот пятидесяти наших студентов пятьдесят — казахи. Мы хотя и неофициально, но шефствуем над Казахстаном. У них в республике нет техникума, похожего на наш.

Этажом ниже мы заходим в класс, где преподает Юрий Алексеевич Касьяненко. Здесь — отделение художественной обработки кожи. Первый курс. Те же «геометрические формы». Но вместо призмы студенты рисуют куб. Начало года, во всех первых классах рисуют призмы и кубы!

— На этом отделении в основном учатся студенты из Ивано-Франковской и соседних областей, — говорит Кива. — Старые традиции, животноводческие области.

Дольше всего мы находимся в классе преподавателя Николая Сергеевича Сельги. У него третий курс, отделение художественной обработки металла. И здесь занятие сегодня посвящено рисунку, но в отличие от других классов — рисунку с натуры. Посреди класса на возвышении сидит одна из студенток, и ее рисуют все, рассевшись вокруг нее полукругом. Я заглядываю в рисунок через плечо рисовальщика, перехожу от одного к другому. Нахожу много удачных работ.

Побывав еще в нескольких классах, мы с директором выходим на улицу. Галина Яковлевна ведет меня в мастерские. Они пока ютятся в старых одноэтажных домах.

Заходим в один из классов отделения по художественной обработке дерева. Вокруг — верстаки, за которыми пилят и строгают, как заправские столяры, молодые студенты-первокурсники.

Галина Яковлевна знакомит меня с преподавателем. Это — Владимир Васильевич Гавриш, известный косовский резчик, работы которого мне приходилось видеть в коломыйском музее. Он член Союза художников СССР, участник многих республиканских и других выставок народного творчества. Среди преподавательского состава есть еще два члена Союза художников: известный резчик Н. Федирко и искусствовед А. Соломченко.

Галина Яковлевна чувствует, что тут, в мастерской, я задержусь надолго, и оставляет меня на попечение Гавриша, бежит по каким-то неотложным директорским делам.

Разговорившись с Владимиром Васильевичем, я спрашиваю, какую школу резчиков по дереву он сам кончил.

— Я учился у знаменитого Девдюка. Говорит вам что-нибудь эта фамилия? — И Гавриш пытливо (мне же почему-то кажется — насмешливо) смотрит на меня.

— Как же, как же! — отвечаю я. И не удерживаюсь, чтобы не похвастаться: — Действительно, был знаменитый мастер. Не раз в старое время получал золотые медали за свои работы. Много сил потратил на обучение гуцульских детей.

Гавриш удовлетворен моим ответом, кивает головой.

— Нас у него было пятеро учеников. Учились мы три года, Приобретали только практические навыки, никаких теорий!.. Наставник у нас был добрый, но строгий, многому научил… После учения у Василия Девдюка я несколько лет трудился самостоятельно, потом поступил в экспериментальную мастерскую «Гуцульщина». Там проработал много лет. А вот уже с 1958 года преподаю в техникуме. Тоже скоро исполнится двадцать лет! Пора и на пенсию, кажется, — грустно улыбается Гавриш.

— Расскажите немного о прошлом, Владимир Васильевич, — прошу я.

— Старые мастера свою работу держали в секрете. С этим еще и сегодня можно столкнуться в некоторых селах. Брали они в ученики мальчиков только из своего рода, чаще — внуков и племянников, другим — отказывали. Так создавались династии известных мастеров, Девдюк — исключение. Сейчас учится каждый талантливый. Тайны гуцульского искусства преподаются в нашем техникуме не только ребятам из нашего края, но и из других областей, даже республик. Заметили многонациональный состав наших студентов?

— Заметил, и мне это понравилось. Если не секрет, как вы сами готовите резчиков?

— Какой уж там секрет! — Гавриш машет рукой. — За последние двадцать лет техникум закончили около тысячи человек. Разъехались во все концы Украины, а также Белоруссии, Молдавии, Казахстана, Российской Федерации. У нас на Украине практически не осталось такой области, где бы не работали выпускники Косовского техникума. За четыре года у нас на отделении студент овладевает специальностью мастера художественной резьбы, столяра и токаря по дереву. Сразу три специальности — где вы это еще сыщете?

— Если можно, Владимир Васильевич, расскажите об учебном процессе, о практических занятиях, — снова прошу я.

— Тогда нам придется сесть! — Гавриш ведет меня в угол мастерской, где и тише, и удобнее вести беседу. — На первом и втором семестре первого курса студент занят столярной конструкцией, элементами гуцульской резьбы и инкрустацией. В конце года студент уже обязательно должен уметь сложить художественный гуцульский орнамент с инкрустацией деревом по дереву, металлом и бисером. На втором курсе он продолжает заниматься столярной конструкцией, подготовкой полуфабриката шкатулки, оформлением шкатулки инкрустацией и резьбой.

Владимир Васильевич достает с полки готовую квадратную шкатулку, протягивает мне со словами:

— Вот так она должна выглядеть.

— Вполне профессиональная работа, — говорю я, со всех сторон придирчиво осмотрев шкатулку.

— А после такой шкатулки студент занимается токарным делом. Он вытачивает круглую шкатулку. Сам разрабатывает конструкцию орнамента и переносит его на материал. Может вместо шкатулки делать и декоративную тарелку, тоже нелегкая работа.

Гавриш протягивает мне и декоративную тарелку. Она тоже выглядит нарядной, красивой. Только искушенный в резьбе человек может ее отличить от тарелки, сделанной опытным мастером.

Поставив тарелку на полку, Гавриш продолжает:

— Кроме практических занятий у нас в техникуме много времени уделяется теории. Студент изучает композицию, рисунок, технологию резьбы, самостоятелен в выборе орнамента. Отсюда он выходит широко образованным человеком, сам может преподавать. Вот так!..

— Я сейчас побывал в некоторых классах на уроках рисунка, обрадовался уровню подготовки ваших студентов, — говорю я.

— Народ нынче пошел грамотный, быстро схватывает все. У молодежи десятиклассное образование, шутка ли сказать!.. Раньше резчик чаще всего был неграмотным, дай бог, если он успевал закончить два класса. Учиться было некогда, надо было зарабатывать, помогать семье, родителям. Да смешно даже сравнивать!.. Ну, а на третьем курсе студент делает уже сложные работы, и более крупные. Это — ответственный курс, на нем уже можно бывает точно определить, каким резчиком станет тот или другой студент. А на четвертом курсе уже изготовляют шкатулки разных форм и композиций, декоративные тарелки, и студент свободен в выборе материала, а также характера инкрустации. Итог учебы — дипломная работа. Вот так!..

От посещения техникума у меня остается большое впечатление. Когда завершат строительство, то чувствую, что техникум станет еще более авторитетным учебным заведением, сюда устремятся новые сотни желающих учиться прекрасному искусству народных гуцульских мастеров. Здесь учат серьезно! Только вот так, с большой любовью к делу, можно сохранить и приумножить богатства народного творчества, художественных промыслов.

Есть чему поучиться и что перенять у косовчан другим городам и краям!..

А теперь мне остается познакомиться с творчеством самой Галины Яковлевны Кивы, директора техникума. Чтобы увидеть ее работы, мы с женой идем к ней домой.

Уже одного беглого взгляда, брошенного на вышивку, разбросанную на креслах, стульях, диване, кровати, достаточно, чтобы высоко оценить и художественный вкус, и мастерство Галины Яковлевны. Сильное впечатление производит все это многоцветье рушников, ковриков, наволочек, скатертей, салфеток, фартуков и различных накидок и дорожек. Какая прекрасная гамма цветов! Какая богатая орнаментовка! Тут можно найти мотивы гуцульские и другие, незнакомые. Но больше — гуцульских. Разве есть на свете вышивка лучше гуцульской? По-моему — нет. Да и она вся очень разная. Что ни село — свои мотивы, свои любимые цвета, свой стиль вышивки. Ну, разве спутаешь с какой-нибудь другой вышивкой работу мастериц из села Космач!.. В традициях вышивки этого села у Кивы выполнены два больших рушника. Кого угодно могут свести с ума эти золотисто-оранжевые цветы, вышитые крестиком. Колхозниц из Космача я легко узнаю на любой ярмарке, на любом празднике. Но золотисто-оранжевый цвет у них самый любимый не только в вышивке. Пройдите по их большому селу. Половина домов окрашена в ярко-желтый цвет. Иное — в соседних селах, например в Брусторе и Шешорах. И это нашло отражение в работах Галины Яковлевны. Горы и небо Карпат словно переливаются в ее вышивке.

— Сожалею, что дома не сохранилось моих лучших работ. В последние годы они пополнили музеи Киева, Львова, Ивано-Франковска, Коломыи, — говорит Кива. — И еще обидно, что у меня совсем мало времени для новых работ. А хочется так много сделать!

Я советую Галине Яковлевне большую часть своих директорских обязанностей, хотя бы «мужских», взвалить на помощников, а самой — вышивать такие яркие рушники в золотисто-оранжевых цветах.

Жаль ведь талантливого художника.

ЛЕНИНГРАДСКАЯ ШКАТУЛКА ВЛАДИМИРА ГУЗА

Побывать в Косове и не навестить кого-нибудь из здешних резчиков по дереву было бы непростительно. И вот я который день ломаю себе голову: на ком же остановить свой выбор? Список, лежащий передо мной, и длинный, и прекрасный. Имена громкие, каждый мастер по-своему интересен.

Как-то вечером к нам неожиданно заходит Гоберман. Он приехал в Косов на несколько дней, у него тут какие-то важные дела. Мы с женой рады новой встрече с ним. Гоберман интересуется, как проходит наше путешествие, а мы расспрашиваем его о поездках по селам Косовщины, где он собирает материал для новой книги.

Потом я иду проводить гостя по нашей Пионерской улице до проспекта.

Мы идем и беседуем о разных вещах, и я говорю о своем желании побывать у кого-нибудь из интересных косовских резчиков.

— Вы знакомы с Владимиром Васильевичем Гузом? — спрашивает Гоберман.

— Нет.

— Слышали о нем?

— Много хорошего!

Мы проходим еще каких-то пятьдесят метров и останавливаемся у дома номер десять.

— Нам есть смысл зайти в этот дом, — говорит Гоберман.

Оказывается, Гуз живет на той же Пионерской улице, на которой остановились мы с женой! Гоберман его знает по прошлым своим наездам в Косов.

Встречает нас высокий улыбающийся человек, снимает очки, крепко пожимает нам руки. Сколько ему? Семьдесят три? Ничуть не похоже. Выглядит прекрасно, полон сил и энергии. Рад встрече с Гоберманом, охотно знакомится со мной. Тут же тащит нас в свою крохотную мастерскую, где только верстак с ворохом инструментов да полка с книгами. Да еще у окна висит затененная абажуром настольной лампы декоративная тарелка из темного дерева размером с рыцарский щит.

Мастерская рассчитана на одного человека, в ней в крайнем случае могут находиться двое. Гоберман вскоре уходит, но обещает Владимиру Васильевичу навестить его завтра.

Я остаюсь вдвоем с мастером. Он расспрашивает меня о Ленинграде, о целях моего путешествия. Я же потом интересуюсь его последними работами.

Владимир Васильевич протягивает мне шкатулку:

— Вот, посмотрите эту юбилейную шкатулку. Делаю ее в честь шестидесятилетия Октября.

Но мне эту шкатулку и в руки взять боязно. Она вся какая-то воздушная, кружевная. Я впервые вижу такую, хотя за многие годы поездок по Карпатам повидал у гуцульских мастеров тысячу самых разных шкатулок.

И размером юбилейная шкатулка побольше традиционных, и несколько она необычная по форме, неожиданно мало в ней и орнаментальных элементов. Инкрустирована же только бронзой. И цвет у шкатулки благородный, присущий кружевам — светлый. Сделана шкатулка из явора: порода прочная, твердая. Еще имеется у нее одна особенность. Чуть ли не впервые я вижу у этой шкатулки элементы орнаментальной резьбы, которые раньше не встречались мне у других мастеров. Это — «лестничка», «копельницы», «кучеры». Они и создают ощущение того, что поверхность у шкатулки словно кружевная.

Я с интересом наблюдаю, как работает Владимир Васильевич. Трудится он с большим удовольствием. С таким же удовольствием он показывает мне технику резьбы, раскрывает свои небольшие секреты. А это уж не так часто встречается среди мастеров, говорит о душевной щедрости моего хозяина. Обычно резчики не переносят присутствия чужого человека во время работы. Правда, она требует особой сосредоточенности. У скольких мастеров я побывал!.. Кроме того, что среди них попадаются нелюдимые, немало и людей скрытных. Они и фартук накинут на разбросанный на верстаке инструмент, и загородят собой незаконченную работу, и притворятся, что ничего не понимают из того, о чем вы их спрашиваете, а то и просто не впустят в дом и в мастерскую, сославшись хотя бы на ремонт. Я и с этим сталкивался.

Откуда этот страх? Говорят: от прошлого. Боялись конкуренции, потерять последний кусок хлеба. Но сейчас чего бояться? Говорят: привычка.

Владимир Васильевич какое-то время работает то одним, то другим резцом или долотом, — они разных форм и размеров, порой предельно миниатюрные, — берет другой, лежащий рядом, и перед тем, как коснуться поверхности шкатулки, проверяет на отдельной дощечке, насколько остер инструмент.

Ничего как будто бы необычного в его работе, все выглядит просто и понятно несведущему человеку. Я об этом говорю мастеру.

Гуз улыбается, и, как мне кажется, снисходительно на этот раз:

— Главное в нашем деле не сам процесс резьбы — это дело привычное, сорок лет не расстаюсь с резцом! Главное — важная часть нашего труда — это предварительная работа, поиски, то, чего никто не видит. И не каждому ее объяснишь. Трудно найти нужную композицию, а потом сделать компоновку орнамента. Из каких элементов будет состоять орнамент, как эти элементы расположатся на материале?..

Из дальнейшей беседы я узнаю, что кружевная юбилейная шкатулка, которую я не без страха держу в руках, боясь ее уронить или испачкать, предназначена для Ленинграда. Для Музея этнографии! Вот так чудеса!

— Но почему — Ленинграду? — спрашиваю я.

Оказывается, юбилейная шкатулка имеет свою историю.

Летом 1975 года Владимир Васильевич побывал в Ленинграде. Как-то он зашел в этнографический музей и там в разделе украинского искусства увидел свою работу — резную баклажку. Это было уж очень неожиданно для него — и обрадовало, и огорчило. Ведь баклажка изготовлена лет двадцать назад и не очень-то характерна сейчас для его творчества. И он пообещал музею, что пришлет для украинской экспозиции что-нибудь новое, одну из своих последних работ.

Старый мастер говорит:

— Революция произошла в Ленинграде, и этой юбилейной шкатулке место там!

Гуз знакомит меня и с другими своими работами. Сейчас он выполняет несколько заказов для Министерства культуры Украины. И они также посвящены 60-летию Октябрьской революции.

Среди них тоже есть юбилейная шкатулка. Владимир Васильевич приносит ее из столовой. Там, видимо, у него имеется специальное хранилище для особенно ценных работ. Вторая шкатулка сделана вчерне, над нею еще предстоит много потрудиться. А отличается от ленинградской прежде всего тем, что вместо одностворчатой имеет двустворчатую крышку, к тому же она закрепляется не обычной металлической, а деревянной петлей.

Хотя и эта шкатулка инкрустируется бронзой, но у нее другой орнамент, другой сюжет. И еще одна особенность: каждая створка крышки украшается бронзовой пластиной. На ней — чеканка. На одной — это рабочий с молотом, на другой — крестьянка со снопом пшеницы.

Приносит Владимир Васильевич из столовой и две декоративные тарелки.

Первая — из груши, темная. Выполнена в традиционной манере плоской резьбы, инкрустирована только бронзой. По краю тарелка выполнена одним, а не тремя или пятью орнаментальными элементами, что обычно делают резчики, к тому же имеет более глубокий рельеф. Это сделано для того, чтобы тарелка лучше смотрелась, было больше контрастов.

Часто резчики по дереву перегружают свои работы большим количеством орнаментальных элементов. А еще — инкрустированием. Инкрустируют не чем-то одним, а и металлом, и бисером, и перламутром, и разными породами дерева. Потому-то от пестроты некоторых шкатулок рябит в глазах.

Здесь же во всем чувствуется сдержанность и строгость.

Хороша также и вторая тарелка, меньшего размера, светлая, из явора. На ней тоже рельефная резьба, но и только. Сама фактура дерева в ней уже служит украшением.

— Что же все-таки является самым-самым главным в работе резчика по дереву? — спрашиваю я у Гуза, перебрав все его последние законченные и незаконченные шкатулки и тарелки.

— Не хотите ли стать резчиком? — спрашивает он смеясь.

— Поздновато, — с сожалением говорю я.

Владимир Васильевич бросает резец на верстак, откидывается назад, снимает очки и, протирая их, говорит:

— Самое-самое… это гармоничное сочетание орнамента с формой предмета. Если резчик этого не может достичь, — причины могут быть самые разные! — тогда он не сможет быть самостоятельным, его работы всегда будут кого-нибудь напоминать.

Снова он работает, а я думаю над его словами, созерцая висящую у окна, в тени, большую, сантиметров на восемьдесят в диаметре, массивную декоративную тарелку. В центре ее — Богдан Хмельницкий на коне.

Я спрашиваю про историю этой тарелки, давно ли она сделана.

— Давно, — говорит Гуз. — Это один из вариантов тарелки. Посвящена она была трехсотлетию воссоединения Украины с Россией. Много всяческих треволнений тогда было у меня…

— Трудно давалась фигура Хмельницкого на коне?

— Да нет! — Гуз машет рукой. — Некоторым не понравилась кайма на тарелке. Видите — на ней изображены архитектурные памятники той далекой эпохи? Вот и сочли их неуместными, предложили придумать что-нибудь современное… Ну и затирали, не давали ходу этой тарелке.

— И кайма, оказывается, может не понравиться! — смеюсь я.

— Может, — смеется и Гуз. — Затирал-то тарелку человек, который в прошлом сам был резчиком, — правда, плохим, неграмотным! — потом стал руководящим деятелем среди нашего брата. Да ничего у него не вышло, правда взяла верх. Оригинал этой тарелки сейчас хранится в Киеве, будете там — посмотрите в музее.

Владимир Васильевич поднимается, снова уходит в столовую и возвращается с несколькими своими старыми работами, подаренными дочери.

— Не будь у меня настойчивой дочери, и этих бы не осталось, — говорит Гуз, — Ничего ведь другого не сохранилось, все, что наработал за сорок лет, хранится в музеях или частных собраниях.

И старые работы хороши. Мастера столь высокой культуры и профессионализма я встречаю впервые, пожалуй. Гузу под силу любая сложная композиция, о выполнении я уж не говорю.

И снова я беру в руки юбилейную ленинградскую шкатулку, любуюсь ею. Чтобы изготовить такую шкатулку, мало иметь золотые руки, опыт, хороший материал и инструменты — надо еще обладать поэтической душой, быть человеком увлеченным, уметь пользоваться не только традицией, но и самому что-то вносить в нее, обогащать, идти дальше в поисках новых выразительных форм.

Я прошу Гуза немного рассказать о себе. Оказывается, он получил редкостную в довоенное время в западных областях Украины профессиональную подготовку. Закончил художественное отделение Львовского технического училища, где преподавали все разделы декоративного искусства. После училища год с небольшим проектировал ковры для небольшой частной фабрики, а там — переехал в Косов, стал заниматься резьбой. Некоторое время работал и в местной художественной школе. Но школу вскоре закрыли: не было средств на ее содержание.

— А среди мастеров, живущих в селах, было много талантливых людей. Их надо было учить и грамоте, и основам художественной резьбы. Открыть снова училище удалось только после освобождения западных областей Украины. На его основе ведь потом создали местный техникум. В училище я преподавал до тысяча девятьсот шестьдесят второго года, — рассказывает Владимир Васильевич. — А потом ушел на пенсию. Как член Союза художников СССР, сейчас работаю дома. Часто выполняю ответственные заказы для Киева, и своих работ хватает.

Я договариваюсь с Владимиром Васильевичем, что когда он привезет свою юбилейную шкатулку в Ленинград, то даст мне знать, и мы вместе пойдем в Музей этнографии народов СССР.

Почетное место должна занять его шкатулка в разделе украинского искусства.

В ЯВОРОВЕ

«В Яворове мы очень хорошо провели время».

Из письма Л. Украинки к О. Кобылянской

У АНАСТАСИИ ЯЦЕНКО

Маршрутный автобус останавливается недалеко от правления колхоза «40-риччя Жовтня». Мы с женой поднимаемся на второй этаж, входим в кабинет председателя — Николая Григорьевича Копчука. Как и договаривались с ним по телефону из Косова, мы подъехали к одиннадцати часам.

За столом сидит голубоглазый богатырь лет пятидесяти.

Выслушав короткий рассказ о нашем путешествии из Черновцов, Копчук спрашивает:

— Что бы вам хотелось посмотреть у нас в Яворове?

— Прежде всего усадьбу Ольги Окуневской. У нее гостила Леся Украинка, когда летом 1901 года направлялась на лечение в Буркут… — начинаю я.

— Знаю, знаю эту историю! Покажем усадьбу. Еще что?

— Ну, это главное. А дальше — что сами порекомендуете.

— Бывшая усадьба Окуневских находится на приселке Широком — это тут недалеко, в горах, можно за час дойти. По пути побывайте и у Юрия Корпанюка — вы как раз будете проходить мимо его дома. Слышали о братьях Корпанюках?

— Ну кто не знает династии знаменитых резчиков по дереву Шкрибляков-Корпанюков! — отвечаю я. — Их работами увлекаюсь давно, изучил все, что хранится в коломыйском музее. Прочел все, что написано о братьях.

— Похвально, похвально, — говорит Копчук. — Жаль только, что Юрий Иванович сейчас болеет, не уверен, сможет ли вас принять. Но попытайтесь, попытайтесь… Братья Юрий и Семен — гордость Яворова!.. Семен несколько лет назад умер, но у него остался сын Василий, тоже талантливый резчик, загляните и к нему. С кем и с чем вас еще познакомить? Да, посмотрите у нас производство лижников, ведь Яворов их родина, отсюда они пошли по Карпатам!

При упоминании лижника Ольга Ивановна улыбается, и Копчук спрашивает:

— Купили или собираетесь?

— Собираемся, — отвечает жена.

— Походите и по окрестностям села, — рекомендует Копчук, — места у нас красивые. Сходите и на другие приселки кроме Широкого. Многие из них, правда, находятся на высоте в пятьсот и больше метров, но не спеша эти горы нетрудно одолеть. В провожатые я вам дам Петра Васильевича Лосюка, директора нашей школы. Он хорошо знает историю села, к тому же человек ученый, кандидат педагогических наук, будет вам интересен и как собеседник.

— Спасибо, спасибо, — благодарю я Копчука.

— А жить будете в доме фельдшерицы Анастасии Яценко, — недалеко отсюда, в центре села. Наш Яворов растянулся на двенадцать километров вдоль шоссе да расползся на двадцать восемь приселков в горах. Походить придется изрядно, не всюду можно будет добраться на моем «газике», — не пугает это вас?

— Если в меру, то нет.

— Ну, а теперь коротко о нашем колхозе…

Все, что рассказывает Николай Григорьевич Копчук, — интересно. Валовой доход колхоза солидный — 3 миллиона. Из чего он складывается? А вот… Овец — 10 000. Крупного рогатого скота 1350, в том числе дойных коров — 500. Земли — 12 000 гектаров, из них сельскохозяйственных угодий — 5300, остальное — сенокосы, выпасы, полонины, леса. Кроме животноводства в колхозе занимаются художественными промыслами: изготовляют лижники, сувениры и различные изделия из дерева.

Николай Григорьевич сажает нас в свой «газик», и мы едем знакомиться с Яворовом и соседними селами — Ричкой и Соколивкой.

За несколько часов мы успеваем увидеть многое: и деревянную церковь XVII века, и новую школу, и художественные мастерские, и фермы, поставленные на просушку (скот летом пасется на полонинах где-то в районе Буркута), и даже успеваем побывать в старой лесорубской хижине — колыбе, превращенной в шашлычную для туристов. Отведать шашлык нам не удается — это долгое занятие, надо готовить самому! — и мы едем обедать к Николаю Григорьевичу.

Уже где-то около шести вечера мы приезжаем на нашу квартиру в Яворове.

Нам повезло с хозяйкой — Анастасией Трофимовной Яценко. Женщина она словоохотливая, общительная, веселая, бывшая фронтовичка. С первых же минут мы чувствуем себя в ее доме, как в собственном. Немедленно стол накрывается скатертью-самобранкой, и наше знакомство начинается с воспоминаний о днях войны.

Служила Яценко в 53-й армии Второго Украинского фронта. Ну и мы с женой после Карельского фронта воевали по соседству — в 9-й Гвардейской армии Третьего Украинского. Немало общего в судьбах Анастасии Трофимовны и Ольги Ивановны: обе работали старшими медсестрами в армейских госпиталях.

Когда уже многое было рассказано и достаточно съедено и выпито, Анастасия Трофимовна смеется, просит:

— Ольга Ивановна, вспомните самый «страшный» эпизод войны!

— А вот… — тоже смеясь, начинает рассказывать жена. — Как-то рано утром я стояла на часах… Госпиталь наш тогда раскинулся на берегу озера… И вдруг слышу — в тумане раздаются всплески весел: «чвак, чвак…» Ну, думаю, плывет вражеский десант на лодках! Испугалась страшно! Вскидываю винтовку, стреляю в воздух! Сразу же отовсюду сбегается народ, а из тумана вдруг жалобно раздается: «Братцы, не стреляйте, свои, свои!..» На лодке действительно оказались свои, наши раненые, выздоравливающие. Чертям, видите ли, захотелось молока, вот и поплыли они вечером, тайком от всех, на тот берег… И сами вдосталь напились молока, и нам привезли два бидона!..

Я эту историю знаю хорошо, слышал раз десять, она вызывает у меня только улыбку, а женщины — хохочут!

— А самое страшное у вас, Анастасия Трофимовна? — спрашивает Ольга Ивановна.

— Самое страшное случилось в Монголии, уже после окончания войны с Японией… Стояли мы в степи… Однажды среди ночи вдруг поднялась буря — хлещет дождь, ураганный ветер!.. В один миг унесло нашу палатку ветром, и мы остались почти что в чем мать родила — на песке… Единственный случай за годы войны, когда мы, все медсестры, закричали «мама»…

Женщины снова звонко смеются, на этот раз — и я с ними. На войне ведь было много и комического, смешного.

— Но работать фельдшером на селе, наверное, ничуть не легче? — спрашивает Ольга Ивановна.

— В чем-то легче, а в целом — труднее… Тут рассчитывай только на свои силы. Главная моя беда — роженицы. Заранее они ведь никогда не придут в роддом — им всегда некогда! Не на кого оставить ребятишек, некому поручить корову и овечек — причин у них всегда тысяча!.. Прибегут от них в последнюю минуту, а тут выясняется, что живут где-нибудь у черта на куличках, куда и днем не проберешься, не то что ночью. Не бывали вы на наших приселках, нет? Пойдете туда и сами узнаете, что это за удовольствие подниматься к тамошним жителям по горным тропам. Летом еще ничего, а каково осенью, а то еще зимой, когда день короток и стоят сильные морозы?.. Да-а-а-а… — вздыхает Яценко.

— Ну, вспомните какой-нибудь случай! — на этот раз я прошу нашу хозяйку.

— Так и быть, расскажу, — сдается Анастасия Трофимовна. — Как-то меня ночью вызвали к роженице. От шоссе пришлось еще около пяти километров пробираться на приселок. Это был самый трудный случай в моей практике. Роженицу, конечно, можно было бы повезти в роддом — время позволяло. Но некому было нести носилки до шоссе. Сама приняла ребенка — родилась девочка. А матери нездоровится, поднялась температура, вся так и горит в жару. Что делать, ума не приложу. На улицу и носа не высунешь: бушует пурга. И никого из соседей поблизости, — на приселках дома стоят далеко друг от друга. Хоть реви от отчаяния!.. Пришлось остаться у больной. Семь дней и ночей не отходила от ее постели, боролась за ее жизнь, заодно — и ребенка… — Анастасия Трофимовна подходит к окну, берет за край вышитую занавеску прекрасной работы. — Девочка, слава богу, выжила, выросла и стала у нас в Яворове известной вышивальщицей…

— Ну еще какой-нибудь случай, Анастасия Трофимовна! — снова прошу я.

Яценко садится за стол.

— Вот еще один трудный случай, никогда не забыть, — начинает рассказывать она. — Ночью вызвали к роженице… После обильного снегопада как раз ударили сильные морозы, было что-то около тридцати градусов, — в тот год, помнится, у нас в крае погибло много фруктовых деревьев, и особенно ореха… Ну, пришла в дом к роженице, а хозяин в отъезде, не с кем и не на чем везти ее, хозяйку, да и дорога вся в сугробах, никакие машины не ходят… На этот раз мне на помощь пришел мой сыночек Володя, притащил свои детские саночки. Посадили мы на них роженицу; она то свалится в одну сторону, то в другую — одна мука была с нею!.. Я тяну саночки за веревку, Володя толкает их сзади, руки у нас окоченели, переваливаем с сугроба на сугроб, чуть ли не плачем от усталости. Как мы добрались до Соколивки — убейте, не помню!..

Мы с интересом слушаем Анастасию Трофимовну, вместе с нею переживаем ее рассказы. Впервые я нахожусь в доме сельской фельдшерицы, и мне все интересно знать и про ее жизнь, и про нелегкую работу.

Вот раздаются шаги у порога — это приходит с работы муж Анастасии Трофимовны. Мы знакомимся. Михаил Андреевич тоже фельдшер, работает в медчасти села Соколивки. В прошлом — фронтовик, участник матросских десантов. Сейчас у него такой усталый вид, что мы его с миром отпускаем поужинать и спать.

И тут же вслед за ним приходит сын Володя. Ему лет двадцать — двадцать пять. Поговорить с ним нам тоже не удается: Володя спешит в клуб, там какое-то важное собрание молодежи.

Анастасия Трофимовна уходит готовить мужу и сыну ужин, Ольга Ивановна ложится отдыхать, а я сажусь к окну, смотрю на далекие и в то же время такие близкие горы.

Небо хотя и закатное, оранжевое, но скромных, бледных тонов. Лес на горбах почему-то при этом выглядит темным, теряющим свои очертания, а горы, которые высятся над ним, — фиолетовыми. Сено же, наметанное во дворах на остреву, кажется золотистым, будто бы даже светится… Потом, когда начинает чернеть небо и горы из фиолетовых становятся темно-синими и исчезает позолота со стогов, — самую нежную зеленую окраску приобретает трава. И чем чернее небо — тем светлее трава!.. Такое чудо я вижу впервые, и это, видимо, чисто карпатское явление.

Любопытно, что мы поселились в доме, который стоит в каких-нибудь ста шагах от церкви, сразу же за церковной оградой. А по эту сторону — старый фруктовый сад и на другом его конце — «дом ксендзов», в котором помещается колхозная амбулатория: там и работает Анастасия Трофимовна. Когда-то в «доме ксендзов» жил и отец Ольги Окуневской.

«Дом ксендзов», «дом ксендзов»!..

Мне живо вспоминается повесть Гната Хоткевича «Каменная душа» — прекрасная книга о стародавней жизни самобытного гуцульского края.

Героиня этой повести, молодая попадья Маруся из села Криворивни, — село находится в пятнадцати километрах от Яворова, если ехать в сторону райцентра Верховины, — приезжает на храмовой праздник в Яворов и именно здесь, в «доме ксендзов», встречается с красавцем Марусяком, атаманом шайки опришков, о котором мечтала дни и ночи.

В страхе, что сейчас начнут грабить гостей, собравшихся после церковной службы, хозяйка дома, попадья яворовская, низко кланяясь, подходит к атаману…

У Анастасии Трофимовны хорошая библиотека, есть там и Хоткевич.

Я беру с полки книгу, нахожу нужную главу и страницу, читаю:

«— Та якого би-сте окупу хотіли, пане ватажку? Люде ми небагаті, самі сте знаєте попівські гаразди.

— А я хочу окупу. Та ще й не простого.

І як спочатку, бачачи, що опришок сміється, всі зітхнули вільніше, так тепер засумували: Марусяк звик брати добрі окупи.

А опришок стоїть, підпершися у боки, і згори поглядає на всіх. Дійсно був красень. Сила тремтючим потоком переливалась в жилах, била ключем. Весь у червонім, тримаючи в руках життя і смерть усіх присутніх, він стояв, мовби який бог-громовержець що злетів з недоступних гір, — і чув це, чув свою міць, свою власть над душами цих людей.

— Ой, беру я окуп, беру не малічкий! — поволі цідив опришок, поблискуючи зубами. — Грошима не хочу, фантєм не хочу, лиш хочу…

Опришок зупинився. Приємно йому було тримати усіх в напруженні. Завмерли всі… Ану ж чийого життя захоче?

— Хочу, аби мене онна молодиця поцулувала.

Мов гора в усіх з плеч звалилася. Загальне зітхання полегкості пролинуло по хаті і — як уже воно так сталося, хто його знає, — лиш очі всіх присутніх чомусь звернулися на Марусю. Вона це почула й згоріла відразу. Опришок теж зупинив на ній свій погляд і усміхався».

Повесть читается с неослабевающим интересом. Секрет, наверное, в самом языке, в его самобытности, так ярко выражающей характер горцев-украинцев. Правда, не каждый и украинец поймет этот гуцульско-галицийский диалект. Но, набравшись терпения, ничего, его можно одолеть, и не только украинскому, но и русскому читателю. Только вслушайтесь в музыку слова!

Я думаю, что совсем не случайно книга иллюстрирована гравюрами. Да, к этим страницам подходит только гравюра на дереве. Суровый край!..

Я выхожу в сад. Стою, озираясь по сторонам. Сквозь сгущающиеся сумерки все еще проглядывают очертания гор и лесов, там и сям виднеются разбросанные по горбам дома. Какая старина вокруг!..

ПРИСЕЛОК ШИРОКИЙ

Утром приходит директор школы Петр Васильевич Лосюк, с которым нам предстоит путешествовать по Яворову и окрестностям. Мы знакомимся и тут же садимся за обильный завтрак, который приготовила Анастасия Трофимовна. Сама же хозяйка убегает на работу. Раньше ушли муж и сын.

— Что вас интересует в Яворове? — спрашивает Лосюк.

Я рассказываю, что нас привело в село.

— Хорошо, пойдемте в усадьбу Окуневской, — говорит Лосюк. — И я давно там не был.

Петр Васильевич по образованию математик, но увлечен вопросами воспитания и кандидатскую работу написал на эту тему. Он протягивает мне автореферат диссертации — правда, тема воспитания в нем поставлена предельно локально, звучит суховато, по-ученому: «Нравственное воспитание старшеклассников в процессе овладения народным декоративно-прикладным искусством». Но воспитание есть воспитание, Лосюк как раз и спрашивает меня, что я думаю по этому вопросу вообще.

— Ох, сложную задачу вы мне задали за завтраком, — отвечаю я, смеясь. — Вас-то кто-нибудь воспитывал, была у вас бонна, приходили на дом учителя?

— Нет, всего этого у меня не было. Воспитала мать — своей жизнью, своим примером.

Перелистывая автореферат, я прошу Петра Васильевича рассказать о себе: мне интересна его биография, хочется узнать, каким образом он стал ученым — ведь Лосюк первый кандидат наук в многовековой истории не только Яворова, но чуть ли не всего Косовского района. Это что-то да значит!

Петр Васильевич смущен, не ожидал такого поворота в разговоре, но делать нечего — сям его затеял.

— Ну, прежде всего, — начинает он, — и отец, и мать у меня из многодетных семей. Отец был тринадцатым, мать — десятой. У самих, правда, было только пятеро. Это произошло, наверное, потому, что отец поздно женился. Он в первую мировую войну был ранен и контужен, попал в плен к итальянцам и четыре года провел на острове Сардиния. Земли у нас было мало, полтора морга — это что-то около одного гектара. Использовалась она под огород и для сенокоса. Но одним огородом не проживешь, надо было искать заработок на стороне. Отец знал плотницкое дело и, помнится, все время что-нибудь строил в соседних селах и городах. Зарабатывал он мало, потому приходилось работать и матери. Закончив дела по хозяйству, она вечерами садилась при свете каганца ткать лижники. Работа эта приучает к усидчивости, дисциплине, аккуратности и трудолюбию. Глядя, как тяжело приходится матери, как она выбивается из последних сил, чтобы прокормить семью, я всегда старался помочь ей и по дому, и в ее ткацком деле. И какие-то материнские черты характера, видимо, передались мне. Люблю аккуратность и дисциплину, например…

— Не кажется ли вам, что вы и прошли дома настоящую школу нравственного воспитания? Познали труд с детства, труд на всю жизнь?.. В школе можно изучить науки и научиться хорошим манерам. Но основы нравственности все-таки закладываются дома, в семье. Какая семья — такая и нравственность. Исключения, разумеется, могут быть. И проблема нравственного воспитания — это скорее всего проблема укрепления семьи, ее благополучия: не материального, а морального. Многому ли вы научите старшеклассников на уроках декоративно-прикладного искусства?

— Многому!.. Вместе с пониманием искусства, воспитанием художественного вкуса мы на практических уроках закладываем и основы трудовых навыков, стараемся наверстать то, что иным из учеников не привили дома, в семье! — с жаром отвечает мне Лосюк.

Петр Васильевич производит очень приятное впечатление. Ладно скроен, высок, статен, интеллигентен, у него приятный, глуховатый тембр голоса. Чувствуется: натура увлекающаяся, человек трудолюбивый. Ну что же — повезло яворовской средней школе с директором!

Дорога на приселок Широкий начинается от шоссе Косов — Верховина, идет по-над церковью и раскинувшимся за нею кладбищем, круто лезет на горбы. Не знаю, как поднимаются по такой крутизне телеги и грузовые машины, в особенности в распутицу, но чувствую, что нам такую дорогу не одолеть даже при хорошей сухой погоде, как сегодня.

Петр Васильевич просит нас не отчаиваться. Оказывается, и местные по этой дороге ходят редко, а жители приселка Широкий чаще всего предпочитают добираться домой кружным путем, горными тропками.

— И мы пойдем тропками, — говорит он. — Это займет больше времени, но не так будет утомительно.

— Если на приселках жить неудобно, почему бы гуцулам не спуститься на равнинную часть села? Места как будто всем хватило бы в Яворове.

— Это, конечно, правильно. Но здесь нет того простора и красоты, как на приселках. Да это вы сами скоро увидите и поймете! — отвечает Лосюк.

Мы смело пускаемся в обходной путь на приселок, благо и погода сегодня радует. Хотя небо в большей части и облачное, но облака плывут не сплошной грядой, а этакими оторванными льдинками. В иных местах они быстро рассеиваются, и, когда показывается солнце, горы вдруг сразу преображаются.

Перейдя небольшой ручей, мы входим в тенистый лес. Идем по нему минут десять, сворачиваем влево, а когда начинаем подниматься по горной тропе, то перед нами открывается долина: посреди нее продолжает тянуться наш лес, а справа и слева от него идут горбы, за которыми высятся грозные горные вершины. То тут, то там среди садов на горбах виднеются новенькие дома, большей частью под алюминиевой крышей.

Жители приселка Широкий хотя и проторили обходной путь в Яворов, но он тоже не из легких. Правда, на первых порах мы этого не ощущаем. Тропки продолжают одна другую под нарастающим, но незаметным углом. Потому-то и подъем в первые минуты кажется не таким утомительным, даже радостным, учитывая необыкновенную красоту окружающей местности. Большую часть пути мы идем по пояс среди травы и луговых цветов. Иногда тропки забегают на чужие дворы, и тогда нам приходится перелезать через ограды или же, если в них имеются выдвижные перекладины, отводить их в сторону, потом — задвигать за собой.

«Да, такой красоты и на самом деле не увидишь в селе, — думаю я, оглядываясь по сторонам, — красота приселка иная, здесь много простора, высокое небо…»

Необозримые дали и отроги Карпат зовут, зовут нас!.. Мы одолеваем крутизну одного горба за другим, поднимаемся все выше и выше. Но вскоре устаем, да и дышать становится трудней. Приходится останавливаться чуть ли не под каждой лесной яблоней, словно посаженной специально для усталых путников. Вот когда пригодился богатырский рост Лосюка! Он легко достает нижние ветки, и, утолив горьковатым дичком жажду, мы направляемся дальше.

Обозревая сверху пройденные нами тропы, я думаю о том, как же по ним пробивается к больным наша хозяйка Анастасия Трофимовна, и в особенности темной осенней ночью или в зимнюю стужу и непогоду, когда вокруг — ни огонька, непроглядная тьма?.. Я делюсь своими мыслями с Лосюком. Он отвечает:

— Она сильная женщина, уже двадцать лет бегает по этим горбам!

Вскоре, преодолев еще один подъем, мы как-то неожиданно для себя ступаем на проселочную дорогу. Видна свежая колея и следы копыт. Оказывается, мы вышли на ту самую верхнюю дорогу, которая так нас напугала в Яворове. Здесь она ровная и тянется такой дальше.

— Вот мы и добрались до приселка Широкий, — с нескрываемым удовольствием сообщает нам Лосюк и шагает теперь по дороге.

Впереди среди деревьев показывается первый дом приселка. Стоит он в большом саду, на возвышенности, и очень отличается от современных гуцульских домов. Дом этот — с галереей под козырьком, которая тянется по всему фасаду; такие постройки теперь уже редко встречаются в Карпатах.

Лосюк говорит:

— Перед вами — дом Юрия Ивановича Корпанюка!

Я смотрю на выглядывающий из-за деревьев дом в саду и на горные вершины. Вот с этих круч пошла лет сто пятьдесят назад гуцульская резьба. Где-то рядом находится приселок Плоский — он прославил Шкрибляков, а приселок Широкий — их внуков и правнуков Корпанюков! Отсюда все началось! Сейчас резчиков по дереву — тысячи. Всем нынче полюбилась резьба. Мастеров готовят и в объединении «Гуцульщина», и в его филиалах, и в техникуме. Но Шкрибляки были зачинателями, первыми! За ними идут Корпанюки!

Мы входим в сад Корпанюка.

И тут радует нас еще одна неожиданность. Мы видим сидящего за барьером галереи самого Юрия Ивановича Корпанюка!

Поднявшись по ступенькам, Петр Васильевич Лосюк приветствует старого резьбаря, говорит ему какие-то хорошие слова, знакомит с нами. Юрий Иванович только качает головой, внимательно рассматривая нас, но, видно, ничего не слышит из того, что ему говорят.

На галерею выходят дочери — Василина и Анастасия. Они становятся рядом с отцом, и Анастасия рассказывает:

— В последнее время тато часто болеет. Мы его сегодня силком вытащили сюда, думаем, пусть подышит свежим воздухом, посмотрит на горы, может, ему станет легче. Жаль, что совсем перестал слышать, не может побеседовать с вами.

Юрий Иванович сидит, положив руки на барьер. Он принаряжен дочерьми, на нем белая вышитая рубаха, поверх нее — вышитый меховой жилет — кептарь. Из-под меховой шапки выбиваются седые космы волос. Дать бы ему в руки посох — патриарх, и только!.. Глаза большие, широко открытые, много повидавшие в жизни и не потерявшие синевы. И в то же время — отрешенные от земных дел и забот! Юрий Иванович смотрит на горные вершины, на все это великолепие, которое окружает его в саду, на простирающиеся за оградой луга, и бог знает думает о чем. Не о жизни ли и о смерти? Не о вечности ли этих гор и бренности земного существования?..

Лосюка и мою жену Анастасия и Василина уводят в комнаты показать какие-то сохранившиеся работы отца. Я же не иду; все лучшее, что изготовил в разное время Юрий Иванович, хранится в Коломыйском музее, где я неоднократно бывал. Мне хочется сейчас молча посидеть рядом со старым мастером, человеком легендарным в Прикарпатье. Удивительно покойно лежат на барьере его большие натруженные руки. Руки резьбаря напоминают руки молотобойца, тоже сильно раздались ладони…

Пройдя еще около километра по верхней дороге, мы по пути к бывшей усадьбе Ольги Окуневской заходим во двор дома покойного Семена Корпанюка.

Сейчас в доме живет семья его сына — Василия.

Василий Корпанюк — крупный, сухопарый, жилистый. Да тут в горах вряд ли встретишь толстяков — на этих кручах быстро можно спустить жирок. Василий одного роста с Лосюком, выглядит молодо, хотя ему за пятьдесят. Встречает нас настороженным взглядом, словно ждет какого-то подвоха.

Лосюк представляет нас, и все же настороженность не сходит с лица резьбаря. Но зато приветливо улыбаются его жена и дочь. Дочери Марийке, ученице седьмого класса, интересно посмотреть на гостей из Ленинграда, она говорит:

— Ох, из какого далека вы приехали!

Стоим у порога дома, в саду, говорим о всяких пустяках: о дороге на приселок, о погоде, о сенокосе. О видах на урожай яблок.

— В этом году одна мелочь… — нехотя роняет слова Василий Корпанюк.

— Да, неурожайный нынче год, всюду нет яблок, — отвечает ему Лосюк.

Потом наступает неловкая и долгая пауза — хоть уходи со двора.

Убегает Марийка, хватает грабли хозяйка — ворошить сено. Впору и нам уйти, но Лосюк обращается к Корпанюку:

— Ну как, Василий Семенович, покажем гостям музей?

— Да, делать нечего, придется, — отвечает он и неохотно приглашает нас в дом. Наверное, ему до смерти надоели туристы и гости, присылаемые из Яворова.

Из коридора по приставленной широкой лестнице мы поднимаемся на чердак, заставленный домашним скарбом, проходим в светелку.

В ней размещается «музей». Размером комнатка, видимо, три на три метра. Хотя она не очень-то велика, но у меня глаза разбегаются от выставленных вещей. Здесь собраны большие ценности.

Стены светелки увешаны декоративными тарелками и блюдами из дерева. Под ними на столике — шкатулки разных размеров. А под самым потолком, поставленные стоймя, в гнездышках на полке красуются керамические тарелки и миски, судя по расцветке и сюжетам, работы косовских мастеров, — точно такие же я видел в Коломыйском музее народного искусства Гуцульщины. А на полу, справа от дверей, стоят коновки[4] разных форм и размеров. Не работы ли Ивана Юрьевича Грималюка? Похожее я видел и в Коломые, и в доме у самого Грималюка!

Василий Корпанюк знакомит нас с историей наиболее дорогих ему экспонатов. Хотя он зря утруждает себя — под каждым имеется подробная справка. Моя жена слушает его внимательно, ей тут все внове, а мне в какой-то степени знакомо по частым наездам в Прикарпатье, к тому же у меня никогда не хватает терпения подряд осматривать все выставленное: в любом музее я перебегаю с места на место. Поражаюсь, конечно, в первую очередь работам братьев Шкрибляков чуть ли не вековой давности. В них можно проследить и ранние, незатейливые, и поздние, усложненные композиции народного орнамента. Представлены и сухая, или плоская, резьба, и инкрустированная.

— Что означает плоская, или сухая, резьба? — слышу я вопрос Ольги Ивановны.

Лосюк отвечает ей:

— Плоской, или сухой, резьба называется потому, что части ее выступают на одинаковом уровне с плоскостью доски и вырезки делаются неглубокими.

Василий Корпанюк добавляет:

— Резьба к тому же не покрывается политурой, остается чистой, сухой.

— Бывает резьба еще рельефная, — говорит Петр Лосюк, но я уже отхожу в другой конец светелки.

Сухая резьба выглядит сурово и строго. И смотрится не как музейный экспонат, а как предмет домашнего обихода, имеющий практическое значение. Может быть хлебницей, может заменить вазу для фруктов.

Иначе смотрятся тарелка или блюдо, даже если это сухая резьба, но инкрустированная металлом, бисером, перламутром или ценными породами дерева. Внешне такая тарелка или блюдо, конечно, выглядят намного наряднее, красочнее. Но в этой нарядности есть что-то и безжизненное, потому-то ее и назвали декоративной. Правда, у больших мастеров, как, например, у Шкрибляков или у того же Семена Корпанюка, и инкрустированная резьба выглядит хорошо, не подавляет собственно резьбу, скорее даже оттеняет строгие линии орнамента.

Среди многих понравившихся мне работ я для себя особенно выделяю тарелку Семена Корпанюка, датированную 1936 годом, светлого тона, вырезанную из явора, скупо инкрустированную медью. Очень уж благородный вид у этой тарелки!..

Позади слышу голос Лосюка, — Петр Васильевич терпеливо объясняет Ольге Ивановне:

— Орнаментальные мотивы в гуцульской резьбе в основном имеют геометрический характер, то есть форму квадрата, ромба, треугольника, круга, полукруга… Элементы, образующие их, характеризуются различным комбинированием прямых, замкнутых и пересеченных параллельных линий…

Рядом с понравившейся мне тарелкой Семена Корпанюка я вижу работу нашего хозяина Василия. Его тарелка темного цвета, из груши. На ней сухая резьба тоже сочетается с инкрустацией медью. Строгие линии, строгий орнамент. По каким-то неуловимым приметам у Василия я нахожу почерк отца, Семена Корпанюка.

А что это за маленькая тарелочка, притулившаяся рядом?

А это тарелка работы дочери Василия — Марийки. Тарелку она разукрасила резьбой, когда ей было неполных семь лет, еще не ходила в школу.

Любопытно! Рядышком — работы деда, отца, внучки!

Собираясь уходить, мы рассматриваем керамические тарелки и миски, которые моя жена осторожно, по одной штуке, вытаскивает из гнездышек на полке. Василий делает страдальческое лицо: «Как бы их не разбить!» Эта коллекция тоже богатая, цены ей нет. Все выставленное — работы известных косовских мастеров прошлого века Петра Баранюка и Алексея Бахметюка — учителя и его лучшего, талантливейшего ученика. Тоже громкие имена на Гуцульщине, ничуть не меньше, чем Шкрибляки и Корпанюки!

Их изделия легко различить среди тысячи других. Фон у них всегда светлый, в росписях преобладают желтый, зеленый и синий цвета. Есть на тарелках и мисках жанровые сценки, есть и растительные мотивы. Любили Баранюк и Бахметюк изображать и животных, чаще — оленей. Но мне больше по душе их жанровые сценки, в особенности сатирические, на которых часто изображаются потешные австрийские усатые офицеры с громадными саблями на боку, то едущие на охоту, то милующиеся со своими возлюбленными… А вообще живопись на их тарелках и мисках, как и на печных изразцах, — очень жизнерадостная, у печки, выложенной такими изразцами, не заскучаешь…

А чьи эти коновки на подставке, на полу? Ну да, я угадал, Ивана Юрьевича Грималюка из Рички. Почерк его выжигания по дереву тоже не спутаешь ни с чьим другим. Все, что он мастерит, особенно коновки, сразу становится достоянием больших и малых музеев или домашних собраний. Вот и Василий Корпанюк стал собирать, знает, что в скором будущем им тоже не будет цены, как работам известных резьбарей и керамистов.

Нет, после музея Василий Корпанюк не зовет нас в свою мастерскую показать последние работы, продемонстрировать технику резьбы. Чувствуется — из суеверных мастеров, боится худого глаза.

Мы некоторое время сидим во дворе, и я с тревогой смотрю на отроги Карпат, на которые низко наползают черные грозовые тучи. Становится и темнее, и прохладнее. Неужели и сегодня будет дождь?.. Но вот появляется наш хозяин с Лосюком, выносит на крыльцо начатую тарелку и кучу инструментов в фартуке, садится на ступеньку, и я теперь не свожу глаз с его рук, жду какого-то чуда.

Тарелка, или, вернее, заготовка, которую держит Василий, невелика по размеру. В центре ее, еле заметными линиями, намечены четыре полукружия вроде молодого полумесяца и в каждом — по два листочка и по одному треугольнику. Видимо, это часть задуманной композиции, но может быть, и вся, кто знает.

Вот Василий берет резец, — называет его «желобистым долотом», — и начинает вырезать листочки. Делает это он осторожно, не раз сверяясь с полукружьем, прежде чем коснуться кончиком резца поверхности тарелки. А коснувшись, он делает уверенное движение резцом, и на наших глазах листочек приобретает характерное очертание. Вот появился и второй листочек, и третий. Ошибиться он боится. Потом не так просто будет найти новую доску из явора или груши, к тому же без единой трещинки, чистую по фактуре.

Треугольники Василий начинает вырезать только после того, как многократно измеряет циркулем намеченные точки между линиями, — вырезает уже другим резцом.

На наших глазах преображается тарелка, заметно проглядывается будущая композиция, или орнамент, как любят здесь называть, совершается чудо преображения куска дерева в произведение искусства.

Ольга Ивановна перебирает инструменты, разложенные на фартуке, и Василий, не отвлекаясь от работы, называет каждый:

— Вот это скосик, а это фуджок… Это очкарик, а это вибиранчик…

— Так сколько же у вас резцов?

— У меня около пятидесяти, у других бывает и больше ста.

Василий вдруг смотрит на небо, на горы, бросает резец, говорит:

— На сегодня, пожалуй, хватит. А то не дойдете до Яворова, попадете под дождь.

— А как же усадьба Окуневской? — спрашиваю я, ища помощи у Лосюка.

— Нам туда уже не успеть, — отвечает Петр Васильевич.

Наскоро попрощавшись с Василием Корпанюком, мы бегом направляемся к калитке.

Над Яворовом уже грохочет гром. А здесь мне на руку падает первая дождинка.

ВЫ ЗНАЕТЕ, КАК ИЗГОТОВЛЯЕТСЯ ЛИЖНИК?

Родина лижников — Яворов. Отсюда они пошли по соседним селам района и далеко за его пределы. Не раз я видел в проходящих через Коломыю международных экспрессах, как их увозили в Польшу и Венгрию. Наверное, увозят и в другие страны.

Будь моя воля, я каждому северянину послал бы по лижнику. Спать под лижником — что в жарко натопленной печке.

Познакомить нас с мастерицей, которая покажет, как изготовляется лижник, берется кладовщик Николай Федорович Соломийчук. Сопровождаемые им, мы пускаемся с женой в путешествие по селу.

Соломийчук — щупленький, смирный, тихий с виду человек. Есть, правда, во всем его облике, в манере держаться и говорить и что-то загадочное, осторожное. Словно начеку человек.

— Если Василина Шатрук дома, тогда нам никто другой и не нужен! — Соломийчук сворачивает на проселочную дорогу, мы — за ним.

Любопытно — до двадцатых годов лижники в Яворове изготовлялись одноцветные: серые, белые, черные. Какая была шерсть, такой и получался лижник. На одноцветный лижник и спрос был ограниченный, и функции у него были ограниченные. А вот когда жена учителя двухклассной яворовской школы Прасковья Король стала красить пряжу в разные цвета и ткать лижники с орнаментом — вот тогда и пошла слава о них по Карпатам!.. Многоцветные лижники стали вскоре изготовлять чуть ли не в каждом доме в Яворове, а потом и в соседних селах, но дальше, за пределы Косовского района, не распространились. На Косовщине живет народ с более богатыми традициями художественных промыслов, с более тонким художественным вкусом и просто более талантливый. Здесь все умеют делать! Войдите в любой дом в любом селе — и везде вы найдете или лижникарку, или ковроткачиху, или вышивальщицу, или резьбаря, или мастерицу по раскрашиванию яичек — «писанок». Удивительный край умельцев и художников!

Мы подходим к новенькому дому, стоящему на пригорке.

Кладовщик стучится в дверь и, не дожидаясь, когда покажутся хозяева, входит в коридор, оставив нас на улице. Вскоре он возвращается и таинственным жестом приглашает следовать за ним.

Да, Василина Николаевна Шатрук дома, дома и ее муж, они рады гостям из Ленинграда. Василина Николаевна — женщина средних лет, с мягкими чертами лица, по всему своему виду — одна доброжелательность. Очень приятное впечатление производит и ее муж Петр Петрович.

Хозяин ведет нас в кабинет, а хозяйка, извинившись, уходит заканчивать какие-то дела по дому. Сидим мы в кабинете, обставленном модерновой мебелью, увешанном коврами и картинами, и слушаем рассказ Петра Петровича о его службе на севере Карелии, где он обморозил себе ноги, почему вот и стал инвалидом.

Прерывает нашу беседу вернувшаяся Василина Николаевна. Она усаживает нас слушать проигрыватель, ставит пластинку… и мы переносимся на полонину, о которой за эти дни в Яворове наслышались всевозможных рассказов. Пастухи играют на дримбах, на сопилках, поют то протяжные и грустные, то озорные и безудержного веселья песни.

А вот Василина Николаевна переворачивает пластинку — и льются звуки скрипки и цимбала, захлебывается бубен. Становится еще веселее!

Что же это за чудо-пластинка?

Оказывается, это и есть «Украинская троистая музыка», на которую нас пригласили еще в Вижнице (но в тот день мы не смогли пойти). Тут и выход, и проводы, и встречи с полонины, и новогодние колядки, и старинные гуцульские мелодии, и верховинские мотивы.

— Ну как, нравится наша гуцульская музыка? — выключив проигрыватель, спрашивает Василина Шатрук.

— Прелесть! — говорит Ольга Ивановна. — Обязательно увезу в Ленинград такую пластинку!

— Но не думайте, что пастухи на половинах только и знают, что веселятся. Работа у них тяжелая, редко выдается свободная минута. И у нас, лижникарок, не меньше забот. Идемте, покажу, с чего начинается лижник.

Мы направляемся вслед за хозяйкой во двор.

У колодца Василина Николаевна ставит на землю большой цинковый таз и вываливает в него с полмешка сбившейся в комья овечьей шерсти, привезенной с полонины. Наполнив таз водой, она присела на корточки и, засучив рукава по локоть, начинает мыть шерсть. Вода сразу же становится черной.

Василина Николаевна выливает черную воду на землю, и Соломийчук, придя ей на помощь, наполняет таз свежей водой. И эта вскоре становится черной!

Снова вода выливается и наполняется таз. И так проделывается многократно.

После этого Шатрук с тазом в руках спускается к речушке, протекающей недалеко от ее забора.

В проточной речной воде наша хозяйка еще несколько раз промывает шерсть, пока она не становится белой и чистой. Во дворе шерсть раскладывается на длинную скамью.

— Пусть шерсть тут посохнет, а мы с вами подымемся наверх, — предлагает Шатрук.

Мы возвращаемся в дом.

Василина Николаевна ведет нас на мансарду. Здесь стоит деревянный ткацкий станок, который можно встретить чуть ли не в каждом гуцульском доме. У стены — мешки с расчесанной шерстью, вдоль стены, на гвоздях — мотки разноцветной шерстяной пряжи.

Летом работать в мансарде, наверное, очень трудно. Даже в пасмурную погоду, как сегодня, и то в ней невыносимо душно, хотя и окно открыто. Что же здесь тогда делается в солнечный жаркий день?

Я об этом говорю хозяйке. Она отвечает:

— Но станок, — по-нашему «верстат», — не поставишь в новом доме с новой мебелью… Не подходит!.. Это он раньше стоял посреди хаты на виду у всех, был кормильцем и поильцем. Сейчас и всякой другой работы хватает, и без лижника можно прожить. Другие времена!

— Но лижник так украшает жилище. Он у вас в каждом доме, — говорю я.

— Это правда, но мороки с ним ох как много! — Она садится за «грабли», или, как называют еще, «скубалку». «Грабли» — это две металлические щетки. Одна, большая, намертво прикреплена к скамейке. Василина Николаевна кладет на нее комочек шерсти, накрывает второй щеткой и начинает водить ею взад и вперед до тех пор, пока комочек шерсти чуть ли не превращается в пух.

— Вот из этой расчесанной шерсти теперь делаются кудели. — Василина Шатрук тут же показывает весь процесс изготовления.

Потом она показывает сразу два процесса: как прясть на веретене нитку для основы лижника, тонкую, так называемую продольную, и как прясть нитку толстую, поперечную — уток. Тут же она наматывает изготовленную пряжу на мотовила.

— Теперь пришла пора красить пряжу, — объясняет Василина Шатрук. — В какие же цвета красить?.. А это уже зависит от замысла. Самое трудное — составить нужный цвет краски, подходящий по тону для рисунка лижника.

Василина Николаевна протягивает нам кипу эскизов, по которым она в разные годы изготовляла лижники «по особому заказу». Что это за особый заказ? А вот такой заказ, когда ее просят изготовить лижник не по ее собственному рисунку, а по привезенному эскизу. Заказчики — обычно приезжие знаменитости из больших городов, любители гуцульского искусства. Эскизы тоже для них делают знаменитые художники. И цвета на этих эскизах самые поразительные, и орнамент самый фантастический.

— И неужели вам удавалось в точности изготовить лижник по этим эскизам? — спрашиваю я, перебирая в руках замысловатые рисунки художников. — Где же взять краски таких тонов?

— Находятся, — смеется Василина Николаевна. — Ведь лижникарка сама немножко художница. И краски подобрать, и изготовить лижник по эскизу художника — дело опыта, ну и, конечно, вкуса. Я этим делом занимаюсь вот уже сорок лет, и мать мне немало секретов передала.

Она подходит к станку, «верстату», — это довольно-таки громоздкое деревянное сооружение с уже подготовленной для лижника основой, — и ее руки начинают проворно хватать лежащие на станке моточки шерсти разных цветов и плести рисунок. Разумеется, делает она это на память, не глядя ни на какие эскизы. А рисунок — это четыре ромба, занимающие все двухметровое поле лижника. Пройдя ряд, мастерица подбивает ткань деревянной планкой, висящей над станком, и продолжает свою работу. Движения у нее почти механические, — она разговаривает с нами, а пальцы так и снуют с мотками ниток под натянутую основу.

— Ну, вообразим, что лижник уже готов. С виду он не такой уж красивый сейчас, — говорю я. — Что же вы с ним делаете, что потом он приобретает нежную окраску и весь выглядит таким пушистым и приятным?

— Дальше лижник идет в валило, — отвечает Василина Николаевна. — Вот после валила и происходят все чудеса с лижником.

— Валило? — переспрашиваю я.

— Валило, — смеясь, отвечает мастерица. — Чтобы его увидеть, надо сходить на старую мельницу, там все вам и покажут. Это недалеко отсюда, в соседнем селе Ричке…

Мы спускаемся вниз, благодарим Василину Николаевну за подробный рассказ, направляемся к выходу, но тут нам дорогу преграждает появившийся в коридоре Петр Петрович и уводит в столовую. А там — накрыт стол. Пока мы беседовали наверху, Петр Петрович похозяйничал на кухне. Все есть на столе!.. А у окна стоит председательский «газик», прибывший, судя по всему, чтобы увезти нас в Ричку. Ох это гуцульское гостеприимство, чем не Кавказ?

Приехав в Ричку, мы оставляем машину на пригорке, а сами по узкой тропке, выбитой в твердой, как гранит, породе с острыми выступающими краями, спускаемся к бешено несущейся внизу Рыбнице. Останавливаемся перед «мостом». Это — переброшенное с берега на берег бревно. Как же по нему перейти на тот берег?

— Да это так просто, — произносит Соломийчук и чуть ли не бегом перебегает по бревну.

Нет, нам с женой, людям городским, так по бревну не пробежать, будь мы хоть втрое моложе кладовщика. Для этого надо родиться здесь, среди гор, с малых лет бегать по перекладинам и висячим мостам. Соломийчук возвращается к нам. После долгих размышлений мы все беремся за руки — он впереди! — и мелкими шажками, затаив дыхание, стараясь не смотреть на клокочущую на камнях реку, перебираемся по бревну на противоположный берег.

Это — полуостров, омываемый рекой, на котором стоит вековой давности полуразвалившаяся мельница. Рядом, на изгороди, сушится с десяток растянутых лижников, с которых стекает вода. Но вида у них тоже еще никакого. Загадочные лижники!..

После долгих переговоров с «мельником» — рабочим, обслуживающим мельницу, вернее, бывшую мельницу: зерно она больше не мелет, один из жерновов валяется тут же на земле, — нам разрешают спуститься вниз, вовнутрь полутемного, мрачноватого помещения, откуда несет леденящим холодом. Чувствуется, что это святая святых лижникарного производства. По сгнившим, осклизлым доскам мы осторожно направляемся к деревянной камере, размером два на три метра и достаточно глубокой, в которой с большой силой бьет вода, поступающая по отводящему каналу из Рыбницы.

Все мы зачарованно смотрим на камеру.

— И что происходит там, внизу? — спрашиваю я у Соломийчука.

— Сейчас вам все покажут, — загадочно и как можно тише произносит милейший кладовщик. — Мы стоим у самого валила…

— А мы эти самые лижники бросаем в валило, они там «валяются» часов пять-семь, потом вытаскиваем, — буднично и запросто объясняет сопровождающий нас «мельник». Он берет деревянный метровой длины крюк, изготовленный, видимо, из коряги, низко нагибается над бурлящей камерой и, ловко подцепив один из крутящихся в водовороте лижников, поднимает его наверх и бросает нам под ноги. (Так, помнится, в низовье Волги нам когда-то рыбаки доставали из прорези громадных сомов и сазанов и швыряли на мостки. Выбирайте любого!)

— И-да, — произношу я, переворачивая мокрый, сбившийся, ни на что не похожий лижник.

— В валиле лижник промывается, становится совсем чистым, а главное — с силой бьющая вода вышибает из шерсти ворсинки. Ворсинки!.. Понимаете — ворсинки!.. — Соломийчук делает какие-то отчаянные движения пальцами, пытаясь объяснить то ли как «вышибаются», то ли — что такое ворсинки.

— Понимаем, понимаем, — говорю я, придя на помощь кладовщику.

— Вышибать ворс из шерсти — главное назначение нашего валила, главный его фокус, понимаете?..

— Понимаем, понимаем, как же не понять такую простую вещь!..

Потом уже, на улице, нам показывают лижник, побывавший в валиле, хорошо просохший, и при нас его начинают расчесывать металлической щеткой.

На глазах лижник начинает преображаться.

Броские, яркие краски, напоминающие масляные, становятся приглушенными, нежными. Каким же образом это достигается? А вот каким. На красную линию ромбов ложится начес серого, на коричневый — красного, на зеленый — коричневого. Лижник приобретает акварельные, нежные тона. Длинный, пышный начес делает его особенно привлекательным и заодно — почти невесомым. Я понимаю туристов: удержаться от покупки такого лижника трудно, невозможно…

Тут бы нам с женой вернуться к «газику» и уехать в Яворово. Но к нам обращается «мельник»:

— Не хотите взглянуть, как вода поступает в отводящий канал?

Что бы сказать: нет! Но я говорю:

— Конечно, хотим. Это же должно быть очень интересно!

Знать бы, какая меня ждет смертельная опасность впереди!

Мы направляемся в конец полуострова. Слева от нас, внизу, с бешеной скоростью несется горная Рыбница. Полуостров небольшим мысом врезается в нее, справа — скала, поросшая мелким кустарником и крапивой. В этом месте река делает резкий поворот, а потому кажется особенно быстрой. Не случайно, конечно, именно здесь прорыт отводящий канал.

Мы доходим до оконечности мыса и останавливаемся у самой кромки выступа. Под нами в стене зияет большое круглое отверстие, прикрытое предохранительным щитом, куда устремляется речная вода. По отводящему каналу, переходящему в небольшой туннель, она несется под землей на мельницу. Когда-то река приводила в движение сложный мельничный механизм, сейчас же всю свою яростную силу она обрушивает на лижники в валиле. Так как отверстие в стене прикрыто предохранительным щитом от коряг, которые часто несет река, то никто из нас не чувствует никакой опасности на краю выступа. И я в том числе, конечно. Правда, я стою ближе всех к краю, рядом — жена, кладовщик и «мельник» — несколько в отдалении.

«Мельник» говорит:

— А теперь посмотрите, как несется вода в канал, когда я подниму предохранительный щит. — И он вытягивает наверх похожий на стремянку тяжелый, мокрый щит.

Я нагибаюсь, «мельник» в это время у меня что-то спрашивает, я оборачиваюсь, чтобы ответить, и тут… происходит невероятное. Правая моя нога в обуви на резиновой подошве скользит на влажной почве выступа, я делаю резкое движение, чтобы удержаться на ногах, отойти от края, не упасть в клокочущий поток, который тут же унесет меня в длинный отводящий канал и по нему — в валило, и падаю навзничь в сторону потока… Все происходит с такой невероятной внезапностью, что я не успеваю ничего сообразить. О том, что произошло со мной, я догадываюсь через какую-то сотую долю секунды, почувствовав сильную боль в левой руке. При падении, оказывается, я машинально и мертвой хваткой цепляюсь за выступ скалы, на котором, к счастью, растет какой-то кустарник и крапива. И небо, вдруг опрокинувшееся надо мной, приводит меня в чувство. И еще — крик Ольги Ивановны, которая при моем падении успевает в последнее мгновение схватить меня за носок правого ботинка, но, удерживая меня, сама стоит в опасном положении на самом краю выступа, над клокочущим потоком.

Я через правое плечо бросаю взгляд на реку и делаю небольшое усилие, чтобы приподняться на локте, но чувствую невыносимую боль. Тело мое висит над рекой — вытянутое, напряженное, окостеневшее, В земную твердь упирается только задник моего левого ботинка, Правый ботинок крепко держит Ольга Ивановна.

И тут Ольга Ивановна, отойдя на полшага от края выступа, вдруг садится, вернее — падает на землю, хватает за носок и левую мою ногу и изо всей силы начинает тянуть к себе. Правой ногой она упирается в лежащий справа камень. Каких усилий ей стоит тянуть меня, я вижу по тому, как толстый каблук у нее со свистом отлетает в сторону…

Ольга Ивановна осторожно тянет и тянет меня к себе, пока ноги у меня не оказываются на выступе. Тут уж я могу протянуть ей правую руку, — левая без всякого моего участия, словно приросшая к скале, ощупью передвигается по кустам и зарослям обжигающей крапивы.

Я поднимаюсь на ноги, помогаю встать жене. Тут у нее нервы не выдерживают, и она плачет. Я, конечно, чувствую себя очень виноватым, но думаю о том, что хотя и хлопотно это, но вот, оказывается, как необходимо пускаться в путешествие с верным другом. Правда, от неминуемой смерти она меня спасала уже не раз, у нее есть немалый опыт.

Кладовщик и «мельник», глядя на нас, только пожимают растерянно плечами, говорят между собой какими-то междометиями и делают вид, что никак не могут понять, что же произошло у них перед глазами.

Мы направляемся в дом «мельника». Оттуда выбегают женщины, при виде нас всплескивают руками и охают, бегут за лекарствами и бинтами, заливают мою окровавленную руку от локтя до запястья йодом, чистят и отмывают мою рубаху, брюки. Мужчины, чувствующие какую-то неловкость перед Ольгой Ивановной, старательно прибивают каблук на ее туфле.

Опасность миновала, и, кажется, пора бы порадоваться, пошутить и посмеяться. Но ничего не хочется — ни радости, ни сочувствия.

Мы прощаемся с обитателями дома при бывшей мельнице и направляемся к нашей переправе на реке. Рядом идет Соломийчук. Чтобы унять свое волнение и как-то нарушить тягостное молчание, я спрашиваю кладовщика:

— И сколько лижников колхоз может изготовить за год?

— Около трех тысяч штук, иногда чуточку побольше.

— И все расходятся? — с самым наивным видом спрашиваю я, хотя косовская ярмарка до сих пор стоит перед глазами.

Он смеется этаким лукавым бесом:

— Из рук рвут! Не успеваем выполнять заказы. Пишут и просят из Молдавии, Средней Азии, с Кавказа, с Дальнего Востока. Готовы платить вдвое, втрое дороже государственной цены. Только дайте лижник!

— Выгодное, стало быть, производство?

— Очень даже! И народ круглый год занят. В особенности зимой. Сидят себе наши женщины в сильный мороз или в слякоть дома за верстатами и ткут свои лижники. Заработки большие, только не ленись. На какие же шиши строятся новые дома? Видели их у нас и в соседних селах? Стоят недешево, иной дом и в десять тысяч обходится.

Но тут мы выходим к нашему берегу, и разговор сам собой прекращается…

В БЫВШЕЙ УСАДЬБЕ ОКУНЕВСКИХ

В бывшую усадьбу Окуневских мы на этот раз с Лосюком отправляемся вдвоем, к тому же нижней дорогой, по которой ездили в стародавние времена. Она тянется по берегу небольшой горной речушки, которую мы переходили в прошлый раз. Места — девственные. Видимо, дорога эта заброшена давно. Она узкая, вдобавок во многих местах обвалилась. То и дело мы взбираемся на пригорки, идем темным прохладным лесом, снова спускаемся к мирно журчащей речушке, перебегаем с берега на берег по выглядывающим из воды камням или переброшенному трухлявому бревну. И так все время: с левого берега на правый, с правого на левый, с пригорка на пригорок.

Изрядно поуставший, я говорю Лосюку:

— Дьявольская дорога!.. Уж лучше бы мы и на этот раз шли горными тропками.

— Но эта дорога — историческая, — отзывается Лосюк. — По ней ведь ехала Леся Украинка к Окуневской. Верхняя дорога построена много позже, тогда и забросили нижнюю. Но в свое время и нижняя была хорошей, за ней следили, да и речка была более мирной.

Я оглядываюсь по сторонам в надежде найти какие-то приметы давних лет, но ничего не нахожу вокруг. В распадке между горбами один лес да лес.

— По этой дороге, — продолжает Лосюк, — к Ольге Окуневской, да и вообще в их семью, шли и ехали и Иван Франко, и Ольга Кобылянская, и Михаил Драгоманов. Бывали и такие общественные деятели, как один из первых пропагандистов социализма в Прикарпатье Остап Терлецкий. Все члены семьи Окуневских отличались прогрессивными взглядами.

Уже что-то около часа мы пробираемся лесной дорогой. Вот она круто сворачивает вправо, а мы подаемся влево, потому что горная гряда должна тянуться где-то рядом с нами, оттуда доносится собачий лай. Наверное, за разговором мы где-то прозевали развилку. Но она могла и давно исчезнуть, размытая половодьем, или превратиться в речное дно. Как рассказывает Лосюк, речушка в последние годы не раз меняла свое русло.

Мы берем все левее, все дальше и дальше углубляясь в темный лес. Временами мне кажется, что мы заблудились. И когда мы уже приходим в отчаяние, не найдя нигде даже какой-нибудь полустершейся тропинки, которая могла бы вывести нас на горбы, Лосюк среди деревьев замечает — где-то там высоко-высоко! — изгородь. Найден хоть какой-то ориентир, на который мы можем держать путь.

Петляя меж деревьев, мы выходим на большую поляну, и отсюда я уже хорошо вижу открывшуюся вершину горба и изгородь, которая по нему тянется.

Распластавшись на траве, мы некоторое время отдыхаем, а потом начинаем взбираться вверх. Подъем крутой, через каждые пять-десять шагов я делаю передышку. Петр Лосюк же идет легко и привычно, как и положено гуцулу.

Вот наконец-то и вершина горба. Мы снова делаем привал, и на этот раз не столько из-за усталости, сколько из-за поразившего меня вида Карпат, открывшегося взору по ту сторону леса.

Перед нами — непрерывная горная цепь. На переднем плане горы зеленые, за ними — горы синие, дальше — горы фиолетовые. Замыкают цепь горы дымчатые, с размытыми очертаниями.

И над всей этой горной цепью простирается такое синее небо, проглядывают такие необъятные дали!..

Трудно отвести глаза от этой неповторимой красоты.

А потом мы перелезаем через изгородь и оказываемся на территории бывшей усадьбы Окуневских. Вдоль изгороди высятся ветвистые деревья с серебристыми стволами. Чем-то они напоминают платаны.

— Это бук карпатский, — объясняет Петр Лосюк и гладит рукой ствол. — Попадается сейчас редко, его почти повсюду вырубили.

И я провожу рукой по стволу. Бархат!

Немного дальше нам встречается дерево, которое я тоже вижу впервые. Крона у него густая, цилиндрично-округлая, напоминает шапку, которую напялили на голову карлика. Ствол почти такой же серебристый и гладкий, как у бука.

— Это граб, — говорит Петр Лосюк. — Тоже сейчас встречается редко. У него очень твердая древесина. Граб хорошо имитирует черное дерево, из него изготовляют детали музыкальных инструментов, ткацкие челноки и многое другое.

Но на нас уже обратили внимание. У порога дома из-под ладони в нашу сторону смотрят женщина и мальчик.

Прямо через луг мы направляемся к ним.

Усадьба занимает большой участок. Кроме дома и различных хозяйственных построек, меж которых пасутся овцы, здесь и большой выгон, и сенокос, и сад.

Петр Лосюк знакомит меня с хозяйкой дома Анной Андреевной Мицканюк и ее внуком Колей, учеником четвертого класса яворовской школы.

Нас приглашают в дом, но мы благодарим, просим побеседовать с нами на улице, в тени. Коля бежит и приносит стулья.

Анна Андреевна охотно рассказывает. Работала она у Ольги Окуневской с 1942 по 1960 год, до последних дней ее жизни. Скончалась пианистка в возрасте восьмидесяти пяти лет. А знала ее Анна Андреевна с детства, потому что родилась недалеко отсюда, на соседнем участке. Конечно, Леси Украинки она не видела (родилась она в год смерти поэтессы), но многих других известных писателей и общественных деятелей у своей хозяйки встречала.

Жаль, что не сохранилась уникальная библиотека Окуневской, в ней были книги на пяти языках. Нет рояля, мощные аккорды которого далеко разносились по Карпатам. В тихий, безветренный вечер игрой пианистки заслушивались и в Яворове. Нет ни мебели, ни каких-нибудь предметов, которыми пользовалась при жизни хозяйка.

— Если что и осталось, — говорит Мицканюк, — так это портреты. Остальное все увезли родственники и знакомые Ольги Окуневской.

Но мы и портретам рады.

Коля бежит домой и вскоре выносит большой групповой портрет семьи Окуневских в тяжелой раме. На нем изображены отец и три дочери. В середине — Ольга, совсем молодая, ей лет двадцать.

Выносит Коля и написанный маслом портрет красивой молодой женщины. Это сестра Ольги Наталья.

Вот что мы узнаем от Мицканюк…

Их было три сестры: Ольга, Наталья и Эмилия. Эмилия умерла молоденькой, при первых родах. Это так потрясло Ольгу и Наталью, что они дали клятву — никогда не выходить замуж. И сдержали слово. Ольга была знаменитостью, выступала с концертами даже, в Вене, но сестры отказались от «света», забрались сюда в горы, в «монастырь», как называли они отцовскую усадьбу. Отец-то был священником, жил в Яворове, а здесь было его хозяйство, держали скот и птицу, в летние жаркие месяцы приезжали на дачу. Когда дочери решили навсегда поселиться на приселке Широком, то отец снес старый дом, построил новый.

Потом Мицканюк рассказывает про братьев Окуневских — Теофила и Ярослава. Первый был адвокат, второй — врач, служил в торговом флоте, побывал во многих странах. «Монастырь» братья посещали редко, только в большие праздники.

Да, все это было так, как рассказывает Мицканюк. Но не все она знает.

Детство Ольги, правда, прошло здесь, в приселке Широком и в Яворове, но потом она целых четыре года прожила в Киеве, учась музыке у Миколы Лысенко. В 1896 году она закончила учение и, возвращаясь домой через Черновицы, — вся эта территория тогда принадлежала Австрии, — познакомилась и подружилась с Ольгой Кобылянской, которая потом не раз гостила у нее в приселке Широком. Свое музыкальное образование Ольга Окуневская продолжала в Вене. Леся Украинка приезжала сюда к Ольге в ее каникулы.

Как же у нее сложилась жизнь в дальнейшем?

По окончании Венской консерватории Ольга лет десять преподавала в музыкальном училище в Перемышле, потом долго жила у себя в приселке Широком, снова вернулась к педагогической работе, выступала в концертах, пока где-то в середине двадцатых годов окончательно не возвратилась в Карпаты. С тех пор она и жила здесь безвыездно.

Слушая Мицканюк, я мысленно переношусь в начало века, хочу представить себе приезд Леси Украинки в эти горы…

Из дома выходят Окуневский и Наталья, смотрят на незнакомых людей, на всякий случай зовут Ольгу. Та выбегает на крыльцо и, всплеснув руками, с радостным криком, подобрав длинное платье, несется через скошенный луг навстречу гостям.

Подруги обнимаются, Ольга знакомится со спутником Леси — Климентом Квиткой, и они идут к дому.

Недавно прошли дожди, и снова стояли жаркие июльские дни. Воздух напоен пряным запахом сохнущей травы. Вокруг тишина и горы, и Леся говорит подруге, как завидует ей, что та живет в таком раю.

Пока в доме хлопочут, как лучше устроить дорогих гостей, и Ольга с Натальей то и дело бегают из дома в летнюю кухню, давая все новые и новые указания прислуге, Лариса Петровна и Климент Васильевич, сопровождаемые отцом Окуневским, разгуливают по двору, знакомятся с хозяйством. Попутно Окуневский рассказывает историю края, говорит о местных достопримечательностях, до которых большой охотник Квитка.

Но вот Ольга освобождается от домашних хлопот и, схватив Лесю за руку, уводит от мужчин. Они уединяются на скамейке, поставленной меж трех сосенок (сейчас это вековые могучие сосны!). Конечно, первым делом у них идет разговор о Киеве, вспоминают общих знакомых, перескакивают с пятого на десятое. Ольга спрашивает Лесю, что она написала нового, что издала, что привезла для чтения.

Леся охотно отвечает подруге и в свою очередь спрашивает про ее успехи в музыке.

— Потом я тебе поиграю, и ты сама оценишь! — отвечает Ольга.

— Ну и я тогда прочту новые стихи, — говорит Леся.

Ольга наклоняется к Лесе, шепотом спрашивает:

— А Климент Васильевич в какой роли едет с тобой в Буркут?

— Просто попутчик. Хочет записать у гуцулов старые песни, — несколько смущенно отвечает Леся.

— А зачем ему песни?.. Он кобзарь?..

— Хотя Климент Васильевич учится на юридическом факультете, но он большой любитель и собиратель украинских народных песен.

Ольга грозит пальцем, смеется:

— Знаем мы этих собирателей!..

— Серьезно, серьезно, — отвечает Лариса Петровна.

Да, она вряд ли тогда предполагала, что вскоре станет женой Климента Васильевича, а когда он кончит университет, уедет с ним на место его службы в Грузию.

Лариса Петровна думала проведать подругу, побыть у нее час-другой и снова пуститься в дорогу. Да и возница требовал сейчас же вернуться в Яворов. Ольга Окуневская не хотела слышать ни ворчанья возницы, ни сетований Леси. Вознице хорошо заплатили, чтобы он на день остался в приселке, а Лесе было приказано отдохнуть с дороги и налюбоваться Карпатами.

Я пытаюсь нарисовать себе картину дальнейшего пребывания Леси у Окуневских.

После обеда все собираются в зале. Ольга садится играть, исполняет, наверное, любимые рапсодии Листа, а потом произведения своего учителя — Миколы Лысенко. Леся слушает и радуется за подругу. Через некоторое время она в письмах к Кобылянской напишет, что в Яворове она очень хорошо провела время и что Ольга Окуневская стала значительно лучше играть и сама стала куда интереснее.

Потом за рояль садится Климент Васильевич. Он и хорошо играет, и легко подбирает сопровождение к песням, которые исполняет Наталья Окуневская. Да и стихам, которые после всех нараспев читает Леся Украинка, он умело, ненавязчиво аккомпанирует.

А в окно виднеются горы, зажженные закатом.

Обратно в Яворов мы с Петром Лосюком возвращаемся верхней дорогой, по которой на днях шли от Корпанюков. Правда, перед самым селом мы сворачиваем с нее и спускаемся вниз по тропкам. И на этот раз хмурится небо, собирается дождь!

Мы прямо направляемся в «дом ксендзов», находим Анастасию Трофимовну, просим ее свести нас на могилу Ольги Окуневской.

— Может, как-нибудь потом? — спрашивает Яценко. — Смотрите, какой у вас усталый вид!

— Нет, лучше сейчас, — прошу я. — Завтра мы собираемся в дорогу, да и погода может испортиться.

К счастью, в амбулатории нет больных, Анастасия Трофимовна накидывает на голову платок, и мы направляемся на кладбище.

По сравнению с другими карпатскими кладбищами, на которых мне пришлось побывать в разное время, яворовское кажется сильно запущенным. Вокруг могил или вымахавший в человеческий рост кустарник, или густые заросли малины.

Анастасия Трофимовна приводит нас к железной ограде с сорванной дверцей. В трех углах — могилы священников. Вместо надгробий на них — однотипные тумбы с ржавыми железными крестами. В четвертом углу — сосна из белого мрамора в два человеческих роста, надломленная, перевитая сверху такой же мраморной сосновой веткой.

Я подхожу к мраморной сосне. Это памятник на могиле Эмилии Окуневской. Вот что выбито на мраморе?

Спи, зломлена життєм сосна.

Цвіт мого життя,

Хоть забула ти на мене,

Не забуду я на тя.

Михайло. Березень. 1894

Посреди ограды высится и небольшой могильный холмик, заросший травой.

— А это могила Ольги Окуневской, — скорбно говорит Анастасия Трофимовна. — Я была на похоронах.

Мы молча стоим вокруг заброшенной могилы. Потом я говорю, правда ни к кому не обращаясь!

— Надо бы кому-нибудь догадаться поставить на могиле Окуневской памятник или хотя бы простой камень, написать на нем, что здесь погребена известная пианистка, много сделавшая для украинской культуры.

— Мы выполнили пожелание покойной — она не признавала никаких памятников, — отвечает мне Анастасия Трофимовна.

— Ну, хотя бы простой камень! — не сдаюсь я.

— Каменную плиту, конечно, надо бы установить, — поддерживает меня Лосюк.

Молча мы возвращаемся назад.

Поздно вечером, когда становится совсем темно, начинают греметь гром и полыхать молнии. Иногда вспышки молний по целой минуте заливают ослепительным светом всю округу. Дважды они высекают шаровую молнию с длинным хвостом, но шары падают за дальними холмами, на которых высвечивается каждое дерево.

Я достаю из портфеля солнцезащитные очки, одни протягиваю жене. Сидим в очках спиной к окну, надеясь, что гроза скоро перестанет. Но она не перестает. Гром гремит и молния сверкает еще долго, и не где-нибудь, а над Яворовом и ближними лесами. Иногда по окнам с такой силой начинает хлестать дождь, что кажется, вот-вот стекла разлетятся на мелкие кусочки.

С помощью Анастасии Трофимовны мы занавешиваем окна одеялами и лижниками. Но в комнату все равно при вспышке молний пробивается свет сквозь щели.

Тогда я в очках ложусь на постель, набрасываю поверх очков еще полотенце. Так и засыпаю в очках, оглохший от непрерывных раскатов грома, ослепший от молний.

Просыпаюсь я среди ночи от стука в окно. Просыпается и жена. Почти что одновременно слышится скрип открывающейся входной двери в коридоре, голос Анастасии Трофимовны:

— Кто там стучится? Идите сюда.

Сквозь шелестящий шум дождя слышны тяжелые шаги. А потом — всхлипывание у дверей…

Ольга Ивановна встает, выходит в коридор, спрашивает у одевающейся Анастасии Трофимовны:

— Что случилось, куда вы собираетесь?

— Да вот к больному мальчику надо, у него сильная резь в животе, что-то проглотил или съел несвежее… — доносится до меня в открытую дверь.

— И далеко вам идти?

— Да километра два по шоссе и столько же по тропкам в приселок Плоский.

— Да ведь ничего не видно в такую темень! Как вы пойдете?

— Глаза у меня, как у кошки, — слышится смех Анастасии Трофимовны, — скоро и светать начнет…

Я долго не могу уснуть в эту ночь. Думаю: «Работа шахтера — героическая, сталевара — героическая, ну а как назвать работу сельского фельдшера, пробивающегося в грозовую ночь к больному?»

Я пытаюсь представить себе, как сейчас по горным тропкам шагает Анастасия Трофимовна, и мне становится зябко и неуютно.

КРИВОРИВНЯ, КРАСНОИЛОВ, УСТЕРИКИ

В Криворивню мы едем на машине Петра Васильевича Лосюка, хотя село находится уже на территории соседнего, Верховинского района. Мы крепко подружились с яворянами, с Петром Васильевичем в первую очередь, и нам тоже не так легко вдруг расстаться с ними, сесть в автобус и умчаться из села.

Ко всему же, Лосюку хочется хоть разочек повозить нас на своих новеньких «Жигулях», показать свое шоферское искусство.

В эту поездку Петр Васильевич пригласил еще одного человека. Это Иван Михайлович Синитович, инспектор районного отдела народного образования. Насколько он нам был необходим в дороге, мы оценили потом и были благодарны Лосюку и за это.

Синитович — историк, долгие годы преподавал в школах Верховинского района, в том числе и в Криворивне, ну а к тому же родился в соседнем Красноилове. Так что он вполне авторитетно представлял Верховину в нашей поездке.

Правда, была еще одна причина, почему Лосюк пригласил именно его в поездку, а не кого-либо другого, но об этом читатель и сам догадается потом.

От Яворова дорога поднимается все выше и выше, все в гору, и так — до перевала Буковец. Перевал голенький, хотя, судя по торчащим пням, здесь когда-то был лес. По этому поводу Синитович горько шутит:

— Правда, бука нет, но есть Буковец!

Дальше идет крутой спуск с несколькими поворотами, за которыми показывается громадный мост через ущелье. Внизу протекает река.

На дороге — непрерывное движение. Проезжают в оба конца автобусы, туристские машины, грузовики, бензовозы. Движение, как на Киевском шоссе под Москвой.

Синитович говорит:

— А раньше, бывало, пройдет за день несколько подвод по этой дороге — и людям хватало этого! Тихий и сонный был край!

— Нигде почему-то не вижу скота! — говорю я.

— И не увидите, — отвечает Синитович. — Весь колхозный скот, как Косовского, так и Верховинского районов, находится на полонинах вокруг Буркута. Там его набирается до ста тысяч голов!

Горы, горы обступают нас по дороге со всех сторон!

Потом мы въезжаем в долину — и снова вокруг нас горы, горы и разбросанные по горным кручам и по берегу протекающего слева от нас Черного Черемоша каменные, недавней постройки дома.

На берегу идут большие строительные работы, вздыблены высокие земляные валы. Как рассказывает Синитович, возводится большой откормочный комплекс для скота.

— На десять тысяч овец, — уточняет Лосюк.

Мы, оказывается, уже в Криворивне. Из Яворова ехали каких-то полчаса.

И я, и Ольга Ивановна с нескрываемым восторгом смотрим и на горные вершины, и на воды Черного Черемоша, хотя несколько лет назад нам приходилось проездом в село Зеленое бывать в Криворивне. Вот она, литературная Мекка, куда в начале столетия съезжались многие видные украинские писатели, фольклористы, художники!

Криворивню открыл для Ивана Франко известный фольклорист, друг галицийских писателей Владимир Гнатюк. И с той поры — с 1901 по 1914 год — Иван Франко почти каждое лето отдыхал и работал здесь.

В Криворивне стали бывать В. Стефаник, О. Кобылянская, М. Черемшина, О. Маковей, М. Коцюбинский. Гнат Хоткевич прожил здесь с 1906 по 1912 год.

Что же их всех тянуло сюда кроме природы, гуцульского быта, богатого фольклора?

Конечно — Иван Франко!.. Франко — великий писатель-революционер, которого любовно называли Каменяром!.. Франко — поэт, прозаик, критик, философ, историк, публицист, переводчик с десятка языков, экономист, собиратель фольклора!..

Мы идем по музею, о котором я много наслышан. Открыт он в доме резчика по дереву Василия Якибьюка, у которого жил Иван Франко. Долгие годы заведовала музеем вдова Гната Хоткевича Платонида Владимировна. Недавно она скончалась. Знай, что буду писать «Путешествие», я бы приехал сюда несколько лет тому назад. Но теперь поздно горевать по этому поводу.

Мы в мемориальной комнате. Здесь жил и работал Иван Франко; семья его располагалась в двух соседних комнатах. Вот за этим деревянным столом сидел и писал Иван Франко, вот на этой старой крестьянской кровати он спал, вот эту изразцовую печь он топил, когда наступали холодные дни.

Ко всему приложил руку хозяин дома, резчик Василий Якибьюк. Элементы гуцульского орнамента проглядывают на всем деревянном.

А вот в соседней комнате — диван, на котором любил сидеть Михайло Коцюбинский, когда приходил в гости к Франко и они часами просиживали за беседой на литературные и политические темы, делились творческими замыслами.

Какими судьбами попал в Криворивню Михайло Коцюбинский? Его тоже рассказами про любимую Гуцульщину заманил сюда неугомонный Владимир Гнатюк. Это было летом 1910 года, когда Коцюбинский возвращался домой на Полтавщину с острова Капри, где он гостил у Максима Горького. Потом он приезжал в Криворивню еще несколько лет подряд, пока не написал повесть «Тени забытых предков».

— А вот скамеечка, на которой сидела Леся Украинка, — говорит Синитович.

Да, простая деревенская скамейка… Известно, что Леся Украинка по дороге в Буркут только день отдыхала в Криворивне, остановившись в доме священника Волянского. Она нанесла визит Ивану Франко, которого хорошо знала и с которым давно переписывалась. Но беседа их в тот день почему-то не получилась — видимо, очень усталым и больным чувствовал себя Иван Франко. Во всяком случае, он обещал Лесе Украинке приехать к ней в Буркут, что вскоре и сделал, оставив у нее и у Климента Квитки самые прекрасные воспоминания о себе, о чем она писала Каменяру.

С интересом, но со щемящей грустью перехожу я из комнаты в комнату, — их в музее пять! В каждой своя экспозиция. Но со всех стен, с больших и малых фотографий, на меня смотрит Иван Франко. На многих он снят здесь, в Криворивне, в последние годы жизни. В свои пятьдесят пять лет Франко уже выглядит глубоким стариком. Печальны его глаза. У него скрючены параличом руки, он не может держать перо. Приходится диктовать статьи, стихи и переводы секретарю, диктует и сыновьям, когда они бывают рядом.

Из писем Франко известно, что тяжелая болезнь не подорвала его душевной силы, что он ежедневно трудился по нескольку часов.

Седоусый, задумчивый, печальный, пряча кисти рук в длинных рукавах пиджака, он уже редко выходит из дома, сидит только на скамейке во дворе.

Таким сделала Ивана Франко его многотрудная жизнь, борьба с молодых лет, нужда, которая преследовала его тоже с молодых лет, изнурительный, каторжный труд в редакциях газет и журналов. Посмотрите, в каких только жанрах он не работал, сколько времени он потратил только на переводы!.. Собранные все вместе, его сочинения в новом академическом издании составят пятьдесят томов! Другому и за десять жизней столько не написать!

Разумеется, не прошли бесследно в жизни Ивана Франко и преследования австрийских властей, и тюрьмы, и суды…

Как-то в одну из моих прошлых поездок по Карпатам я попытался из Косова через Нижний Березов проехать на Делятин, — правда, шофер предупредил меня, что дорога там плохая, лучше ехать длинной дорогой через Коломыю. Но я почему-то настоял на своем, вскоре вынужден был вернуться на шоссе и от села Яблонева повернуть на Коломыю.

Но тут как назло в машине что-то испортилось, и, чтобы не торчать около нее, я пошел по направлению к Коломые, надеясь, что скоро шофер нагонит меня. Шел я десять минут, шел двадцать, а машина все не показывалась. И тогда, усталый, я сел на обочину дороги… И тут мне очень ясно вспомнился и представился эпизод из жизни молодого Ивана Франко. Воспоминания, наверное, были навеяны картиной художника В. Савина «И. Франко на этапе». Репродукция с нее часто печатается в разных путеводителях. Так вот, сидит на обочине дороги Иван Франко, как и я, а позади него стоит жандарм. Та же дорога на Коломыю.

Картина имеет свою историю. Случилось это в весеннюю пору 1880 года. Молодой, двадцатичетырехлетний революционер Иван Франко, за минувшие два года просидевший в тюрьмах в общей сложности около девяти месяцев, ищет заработка, ему не на что жить во Львове, он чуть не умирает с голоду и едет в Нижний Березов готовить к экзаменам на аттестат зрелости своего хорошего знакомого Кирилла Геника. И тут по дороге, в соседнем селе Яблоневе, его арестовывают по приказу старосты и отправляют по этапу в Коломыю. А до Коломыи — около двадцати километров. Эту сцену и отобразил художник. В коломыйской тюрьме Иван Франко просидел три месяца.

Но в том же году он еще несколько раз арестовывался. Его в сопровождении жандарма, как преступника, вели по этапу к месту рождения в село Нагуевичи; его задерживали в Коломые, когда он чуть не умер с голоду; его снова арестовали, когда он вторично направился в Нижний Березов и некоторое время прожил у Кирилла Геника, находясь в безвыходном материальном положении, — на этот раз Франко вели по этапу больного тяжелой формой лихорадки.

Да, страшную жизнь прожил этот железный человек. Болезнь все же сокрушила его. В разных краях лечился Иван Франко, у разных врачей, но это ему не помогло. С начала первой мировой войны он уже не выезжал из Львова, лежал в больнице. Но думал о Криворивне, о ее природе и людях, которых он нежно любил.

Умирая, Франко оставался таким же непримиримым к церкви, как и при жизни. Он не крестил детей. Это было неслыханно для тех лет. Умирая, он не стал причащаться, несмотря на упорные домогательства церковников.

26 мая 1916 года Франко умер. На Личаковском кладбище Львова ему поставили памятник: Каменяр, размахнувшийся молотом, разбивает гранитную стену неправды и неволи.

А в Криворивне в 1953 году открыли этот замечательный музей — музей, достойный памяти Ивана Франко.

Идем, идем мы из комнаты в комнату и среди большого количества фотографий, книг, других экспонатов останавливаемся только у тех, которые в какой-то мере имели отношение к жизни Ивана Франко в Криворивне.

Но вот, при более близком и внимательном рассмотрении, я в сторонке, у окна, вижу фотографию, которая сразу же меня ошеломляет!.. На фото — молодой, стройный, красивый Станиславский и рядом — Книппер-Чехова. Сняты в яркий солнечный день, оба смеются.

Я нахожу в соседней комнате Синитовича, подвожу к фотографии, спрашиваю:

— Какими судьбами, Иван Михайлович, эта фотография могла попасть в музей Франко?

— Да ведь труппа МХАТа была здесь, в Криворивне, в 1909 году, — отвечает он.

— В Криворивне? — Ну конечно.

— Что же могло мхатовцев привести сюда?

— Завернули они в Карпаты по настоятельной просьбе Гната Хоткевича. Тогда мхатовцы совершали гастрольную поездку по Европе, были на территории Австрии, ну и приехали полюбоваться горами, посмотреть и на первый гуцульский театр. — Синитович берет меня под руку, подводит к групповой фотографии, висящей в другом углу комнаты. На фотографии — труппа гуцульского театра в полном составе. — Вот крайний справа, в самом уголочке, — это мой отец Михайло Синитович, он был артистом театра Гната Хоткевича. В своих театральных воспоминаниях Хоткевич и моего отца не обошел добрым словом. Перелистайте второй том «Избранного» Хоткевича!..

— Да ведь я его хорошо знаю!

— Повести и рассказы запомнили, а воспоминания могли и позабыть. Перелистайте, перелистайте, там много замечательного!

— Придется, — говорю я. — Случай-то необыкновенный!

Да, актеры у Хоткевича — все молодые, богатырского сложения крестьянские парни, среди них — две женщины. Одеты в расшитые гуцульские кептари, многие в шляпах, у всех в руках — гуцульские топорики. И у Хоткевича бравый вид, сидит он среди своих молодцов в высокой бараньей шапке, опершись на трость. Рядом, в очках, сивоусый, — режиссер Ремез.

— Но подробно о гуцульском театре мы поговорим потом, когда поедем в Красноилов. Что вас еще интересует из жизни Франко в Криворивне? — спрашивает Синитович.

Мы переходим в соседнюю комнату. Я останавливаюсь у фотографии старой крестьянки с иссеченным морщинами лицом. Это Параска Фарук, у которой жил Коцюбинский, которую хорошо знал Иван Франко.

— Жива Параска Фарук?

— Нет, давно умерла, — говорит Синитович.

Я указываю на соседнюю фотографию. На ней изображен Василий Якибьюк, в доме которого мы находимся.

— Нет, тоже помер, — говорит Синитович.

— Неужели в Криворивне не осталось никого из стариков, кто встречался с Иваном Франко?

Синитович и Лосюк идут к дежурной по музею и, вернувшись, радуют меня вестью, что один из современников Франко жив-здоров. Это Иван Онуфриевич Плитка.

— Мне обязательно надо встретиться с ним, — говорю я своим друзьям. — Одного музея мне мало, нужна встреча и с живым свидетелем тех далеких дней…

Гуськом — впереди Синитович, за ним Лосюк, потом мы с женой — направляемся по указанной нам тропа к Ивану Плитке. Тропа сперва пологая. Потом она начинает забирать вверх, и вскоре мы уже поднимаемся по серьезной крутизне. Идти становится труднее, дышать тоже. Воздух тут сильно разреженный.

— Далеко ли еще до Плитки? — то и дело останавливаясь, хватаясь за кусты, чтобы не покатиться вниз с тропы, и тяжело переводя дыхание, спрашиваю я у своих попутчиков.

— Да вот еще немножечко осталось пройти, — отвечают то Синитович, то Лосюк.

Я все тяжелее дышу… Но в то же время не свожу глаз с Криворивни. С горы открывается широкая панорама села. Среди новых домов вижу вросший в землю, почерневший от времени старый гуцульский дом с дранковой крышей. Она чуть ли не одна такая на все село.

— Это и есть дом Параски Фарук, — говорит Синитович, — у нее жил Михайло Коцюбинский, когда писал «Тени забытых предков». Часто в этом доме бывал Иван Франко, — любил слушать рассказы Параски про стародавнюю жизнь…

Снова мы поднимаемся в гору, — Лосюк и Синитович уходят далеко вперед, — а тропа становится все круче и круче. Я уже задыхаюсь по-настоящему, не могу перевести дыхание. Никогда я еще не испытывал таких мук. Но пути отступления отрезаны, это я хорошо понимаю. Спуститься вниз по этой тропе будет ничуть не легче. Тяжело дышит и жена. Мы беремся за руки. Меня она буквально тащит на себе. Но дышать я все равно не могу, задыхаюсь. Чтобы совсем не задохнуться, я ложусь на землю и ловлю открытым ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег.

Синитович и Лосюк идут впереди и в ус себе не дуют. Гуцулы! Разве такие тропки они привыкли преодолевать!.. Правда, Синитович моложе меня лет на десять, а Лосюк и на целых двадцать. Они спускаются к нам, берут нас за руки, и с их помощью, с большим трудом уже преодолевая каждый метр, мы наконец-то добираемся до долгожданного дома Ивана Плитки! А дом его — не последний на горбе! Если идти дальше и выше, то там будут новые дома: с огородами, садами, сенокосами, пастбищами, на которых пасутся коровы и овцы.

Мы входим в жарко натопленную хату. У печи наподобие русской сидит сам Иван Онуфриевич Плитка и хлебает борщ, а на печи — девочка лет шести, наверное, его внучка, черноглазая, похожая на цыганку. Рядом — котенок с умной мордашкой.

Мы знакомимся с Иваном Онуфриевичем, говорим о целях нашего прихода. Говорит один Синитович, потому что дед понимает только его: в этом районе уже свой диалект, свой гуцульский говорок. Как в Дагестане, где жители каждого аула говорят на своем языке или наречии.

Девочку, внучку Плитки, зовут Марийка. Ольга Ивановна протягивает ей горсть конфет. Марийка не остается в долгу, тут же спрыгивает с печи, скрывается в сенях и возвращается оттуда с тарелкой, полной белых спелых слив. Самостоятельность ее очень нравится всем, и деду тоже, и у нас завязывается хороший, непринужденный разговор с Иваном Онуфриевичем.

Ему восемьдесят четыре года. Прожита большая и трудная жизнь, многие годы он служил в австрийской армии, среди солдат разных национальностей, а потому неплохо владеет многими языками.

Знал ли Иван Онуфриевич Франко, видел ли?

Да, видел, не раз приходилось в молодости присутствовать на его беседах с местными крестьянами. Иван Франко предсказывал будущее, говорил, что всегда так не будет, как сейчас. Тирания исчезнет, исчезнет межа, разделяющая людей на богатых и бедных, все люди будут жить в братстве и согласии. Приходили к Франко и из дальних сел. Он давал крестьянам советы по судебным делам. Местные австрийские власти ведь по каждому поводу тогда привлекали бедных гуцулов к суду, арестовывали из-за каждого пустяка.

— Тяжелая жизнь тогда была у людей, — говорит Иван Онуфриевич. — Видели фотографии тех лет в музее?.. На карточках почти всегда гуцулы без сапог, одеты бедно. А как выглядят детишки, снятые у школы!.. Тоже босые, в рваной одежонке. Школа у нас в селе была одноклассная, и училось в ней человек тридцать. Записывали в школу всех, но учиться могли одиночки. Остальные откупались курицей. Дашь учителю курицу, он и вычеркнет тебя с радостью из списка. Можешь бегать по полонинам, пасти скот! Вот так, с темноте и в невежестве, прошла жизнь у многих из наших сельчан. — Иван Онуфриевич машет рукой: дескать, ничего хорошего, ничего радостного не может он вспомнить!

— Ну, а еще про Франко, — прошу я его.

— Не раз я встречал Каменяра с удочкой на Черемоше, любил он рыбалку. Видел несколько раз его на сенокосе, — и косить любил, и сено ворошить. А еще — был большой охотник собирать грибы!.. Обойдут с сыном Тарасом все горы! И по нашей ходили! Сам он уже не мог собирать, руки болели, а вот находить — находил. То и дело слышишь, бывало: «Тарас, вот белый гриб, срежь осторожно ножиком. Тарас, посмотри сюда, не подберезовики?..» Повезло нам, что в летнюю пору к нам приезжал Франко с семьей, приезжали Коцюбинский, Кобылянская, проживал здесь Хоткевич, — многих помню.

Мы благодарим Ивана Онуфриевича за беседу, желаем ему доброго здоровья и выходим из дому. Провожает нас Марийка. Я у нее с помощью Синитовича спрашиваю, не знает ли она в село другую тропинку кроме той, по которой мы поднимались к ним.

— Знаю, — говорит Марийка, бежит вперед, выводит нас на свою «хорошую» тропинку.

Сверху она нам кажется и более короткой, и менее отвесной. Но это, оказывается, только сверху!.. Когда же, миновав зеленый луг, на котором пасется Марийкин теленок, мы спускаемся немного ниже, тропинка превращается чуть ли не в отвесную винтовую лестницу. Лишь горной козе спускаться по этой тропке, а не нам, пожилым людям. Марийка, наверное, легко скачет по ее стертым ступенькам, а нам приходится тяжело, даже Лосюку и Синитовичу. Только взявшись крепко за руки, поддерживая друг друга на бесконечных поворотах, мы с великим трудом спускаемся вниз и выходим на шоссейную дорогу. Вот уж где я вздыхаю полной грудью, радуясь, что все трудности нашего похода к Ивану Плитке остались позади.

Как могут гуцулы жить на таких горных кручах, в таких ласточкиных гнездах — уму непостижимо. Ведь каждому из них по всяким надобностям, наверное, приходится по нескольку раз на дню спускаться вниз. Представим себе, что это нетрудно сделать летом, при свете дня. А как быть темной ночью? Как быть в слякоть, в гололед?.. Эти мысли не дают мне покоя.

Но думать особенно некогда. Надо садиться в машину, ехать дальше.

Из Криворивни, через Верхний Ясенов, едем в Красноилов. Дорога не близкая, занимает минут двадцать. Потом переезжаем ветхий мост, поставленный на капитальный ремонт, охраняемый группой подвыпивших людей. Село почему-то на меня производит удручающее впечатление. Оно какое-то разбросанное и в то же время стиснутое в лощине, запущенное, грязное. Зачем людям надо было селиться в таком неудобном месте — загадка. Жаль, что Синитович родом из этого села. А то бы высказал ему и Лосюку много горьких слов.

Но село это вошло в историю Карпат тем, что здесь Гнат Хоткевич создал первый народный гуцульский театр.

Хоткевич был не только прозаиком и драматургом, но и певцом, профессионалом-бандуристом, театральным режиссером, художником. Будучи инженером-технологом, он в то же время близко стоял к революционным массам, жил их интересами, их борьбой.

Он участвует в вооруженном выступлении харьковского пролетариата в 1905 году, дерется на баррикадах Москвы. Чтобы не попасть в лапы полиции, он эмигрирует в Австрию, в Галицию. Здесь он поселяется в Криворивне.

Оказавшись в гуцульском селе, Хоткевич был покорен красотой окружающих мест, свободолюбивым характером крестьян, их обычаями, их искусством, их образным языком и с головой ушел в изучение всего этого. А сколько сказок и легенд он наслушался!..

Не имея никаких средств к существованию, он предпринимает путешествие по Галичине и Буковине, выступает с концертами, играет на бандуре. Репертуар у него был большой, исполнителем он был выдающимся. Эти поездки дали Хоткевичу возможность после возвращения в Криворивню засесть за работу над новой повестью и пьесой.

Но надо было знать неуемный характер этого человека, многогранность его интересов!.. Он не мог жить, отгородившись от окружающих его людей. К тому же он был человек с фантазией!..

Хоткевич организует из молодых крестьянских парней Красноилова небольшой драматический кружок. Собирая их в читальне «Просвіти», он преподает им основы драматического искусства, пишет одноактные пьесы, которые потом разыгрывает вместе с кружковцами.

Но драматическому кружку нужно помещение, где можно было бы ставить пьесы, а такового нет. Вот тут Хоткевичу приходит в голову идея строительства театра в селе.

Здание это сохранилось до наших дней. Правда, в селе теперь построен Дом культуры, необходимость в этом крохотном деревянном здании отпала, и его отдали… под склад сувенирного цеха местного колхоза. Театр отдали под склад!.. В нем все ободрали, разрушили сцену и вообще помещение превратили в хлев. О прошлом напоминает только мемориальная доска! Обидно!.. А здание нужно было сохранить и открыть в нем небольшой музей — ведь история создания гуцульского театра исключительная, неповторимая!

— А построили театр вот как, — рассказывает Иван Михайлович Синитович. — Тайно и долго собирали бревна в лесу, подгоняли друг к другу, рубили «в лапу», а однажды ненастной ночью привезли эти бревна в село и здесь при свете фонарей сложили здание над обрывом. По австрийским законам, украинцы не могли без особого на то разрешения строить общественные здания. Но если они бывали уже построены — их нельзя было разрушать.

Я с большим интересом слушаю историю гуцульского театра.

В 1909—1912 годах театр гастролировал по многим городам Галичины и Буковины, бывал даже в Кракове. Всюду его постановки встречались с большим интересом. Это было вызвано и необычным сюжетом пьес, написанных о жизни простого народа, и игрою артистов, вчерашних крестьянских парней, и поэтичным гуцульским диалектом украинского языка. Ездил с театром режиссер, украинец Олекса Ремез, бывший артист императорского театра в Петербурге, эмигрировавший за границу после революции 1905 года. А Хоткевич работал над пьесой «Довбуш».

О творчестве Хоткевича этого периода я и сам хорошо знаю, не раз перечитывал все написанное им о Гуцульщине. Годы пребывания в Карпатах были самыми плодотворными и яркими в его писательской биографии.

Над «Довбушем» он трудился долго. Это была наиболее ответственная тема. О Довбуше написано много. Хоткевичу мечталось особенно ярко выписать образ вождя опришков, показать его трагическую жизнь. Пьеса была поставлена в гуцульском театре. Много сил он потратил и на репетиции, и на всю постановку, но работу над ней не считал законченной.

Написал Хоткевич «Горские акварели», «Гуцульские картинки» и еще — повесть «Каменная душа»…

Лосюк смотрит на часы, торопит:

— Чтобы успеть проскочить мост — самое время ехать!

Ах да, я совсем забыл, что стража моста пустила нас в село только на два часа, в четыре она закроет мост.

Из Красноилова мы направляемся в Устерики. Давняя моя мечта — побывать в этом знаменитом селе. Чем оно знаменито? Здесь сливаются воды двух мощных горных рек — Белого и Черного Черемоша. Дальше, в сторону Вижницы, и еще дальше — до впадения в Прут они уже текут обнявшись как единая река под названием Черемош.

Остановившись в центре села, мы идем на берег. Но попасть туда не так-то просто. Значительная его часть огорожена, за оградой какие-то склады. Обойдя ограду, перепрыгивая с камня на камень, мы все же пробиваемся до самой речной воды, до самого устья Черемоша. Ведь название села Устерики произошло от «устье реки».

Место слияния двух рек производит сильное впечатление. Если Черный Черемош плавно несет свои воды мимо нашего берега, сделав до этого крутой поворот с юга на юго-запад и замедлив свой бег, то Белый Черемош летит навстречу прямо с возвышенности, к тому же под прямым углом, очертя голову и потому, конечно, производит много шуму.

Отсюда по Белому Черемошу вырываются в Черемош нынче бокоры и потом доплывают до Вижницы. Основной же лес сплавляют по реке Путиле, которая впадает в Черемош у села Усть-Путила, — находится отсюда в каких-нибудь шести километрах.

По этим берегам, по этим камням часто ходил Гнат Хоткевич, встречался с местными крестьянами, гостил у них, вместе с ними плыл на бокорах до Вижницы, сидел с ними в корчмах. Потому-то он сумел правдиво и поэтично описать жизнь людей этого края.

А в основу повести «Каменная душа» он положил мотивы народной песни «Павло Марусяк и попадья». Ее можно услышать и сейчас от старых людей. Мне ее как-то пропела на автостанции, где я ждал автобуса, старая, но озорная гуцулка. Хоткевич не раз, наверное, слышал эту песню. Главные события, отраженные в повести, а еще ранее — в песне, происходили и в Яворове, в «доме ксендзов», и здесь, в Устериках. Об этом писал и Иван Франко в своей работе «Лукьян Кобылица» и в рассказе «Гуцульский король». Реальное лицо атаман опришков Марусяк, реальна попадья Маруся, полюбившая атамана, — была такая в Криворивне. Реальными лицами были и злодей — кровавый арендатор (мандатор по-гуцульски!) Грдличка, онемеченный чех, и атаман пушкарей Юриштан…

Прочтите «Каменную душу», прочтите «Горские акварели» и «Гуцульские картинки». И не в переводе, а в оригинале, на украинском, сдобренном гуцульским диалектом. Пусть вас не смущает, что некоторые слова будут непонятны. Не поленитесь, посмотрите в конце книги «Словничок малозрозумілих слів». Вслушайтесь в музыку слова!..

Но история с МХАТом всю дорогу не дает мне покоя.

В Яворове я тут же беру у Анастасии Трофимовны второй том Хоткевича, перечитываю «Воспоминания о театральной деятельности». Да, все было так, как рассказал мне И. М. Синитович в Криворивне. В тот же вечер я перелистываю и «Историю городов и сел УССР. Ивано-Франковская область». Там на страницах 124—125 я нахожу такие строчки:

«По просьбе Хоткевича в 1909 году во время гастрольной поездки за границу Криворивню посетили видные деятели российского театра К. Станиславский, В. Немирович-Данченко, Л. Сулержицкий. Он были очарованы красотой Карпат, искусством гуцулов. Позднее между Г. Хоткевичем и К. Станиславским началась переписка про возможность постановки пьесы «Довбуш» на сцене Московского Художественного театра. К. Станиславский решил пригласить в Москву Г. Хоткевича для оформления постановки, но первая мировая война не позволила выполнить задуманное».

И НАКОНЕЦ — БУРКУТ

«Теперь я пишу в самой «натуральной» обстановке, в лесу (в 50 шагах от моей хаты), под величавой смерекой, и вокруг только деревья и папоротник, птицы поют, Черемош шумит…»

Из письма Л. Украинки отцу

Эстафету поездки в Буркут на последнем этапе нашего карпатского путешествия подхватывает председатель колхоза «40-риччя Жовтня» Николай Григорьевич Копчук. Правда, подхватывает трудно, неохотно, целых три дня. Поездка в Буркут и дальняя, и нелегкая. Многие избегают ездить туда, берегут машину, особенно в дождливую пору. Вот и сегодня, как и все последние дни, небо в тучах, иногда моросит дождик. Но и солнышко порой проглядывает из-за туч, подавая какие-то надежды на благополучный исход нашей поездки.

Как бы там ни было, мы садимся в «газик» — и едем.

В начале пути Копчук выглядит и суровым, и недовольным. Может быть, мы оторвали его от важных дел? Оказывается, нет. Проходит минут десять, машина уже выезжает на окраину Яворова. И тут вдруг Копчука словно подменяют: он становится разговорчивым, пытается даже шутить. Человек он, видимо, очень разный. Может быть хорошим, может — плохим. О нем так и отзываются. Из своих пятидесяти лет двадцать два года работает председателем. Наверное, у него недостатки, присущие многим руководителям колхозов, давно работающим на этой должности, и прежде всего — властность характера. Но колхоз числится на хорошем счету, планы выполняет, доходы имеет большие, а потому и недостатки прощаются председателю. Прощают в селе, прощают и в районе.

Из Яворова мы довольно быстро проносимся в Криворивню, а оттуда — в Верховину. Райцентр широко раскинулся по берегам Черного Черемоша.

За Верховиной наш «газик» оказывается на перекрестке, где возводится большое каменное здание.

— Здесь будет что-то вроде дома для туристов, — поясняет Копчук. — Конечно, и местные жители могут им пользоваться — и парикмахерской, и ателье по пошиву одежды, и хорошим рестораном.

Справа от строящегося здания тянется асфальтированное шоссе на Ворохту, слева — дорога на Буркут. Жаль, что нам предстоит ехать по булыжнику.

Уже вскоре нашу машину начинает швырять из стороны в сторону. Судорожно вцепившись в дужку, на которой натянут брезентовый верх, я уже не выпускаю ее из рук.

Дорога идет по берегу Черного Черемоша, все время петляет. Дороге некуда деться: слева — река, справа — горы. То она снижается до самой воды, то поднимается вверх. В одном месте становится боязно смотреть вниз: слева от нас ведь никакой, даже символической ограды. Но потом дорога уже идет по низине, рядом с рекой.

Все очень живописно вокруг. На том берегу Черного Черемоша на горбах лепятся дома и хозяйственные пристройки, за ними тянется непрерывная горная цепь, поросшая елью и сосной. Это — «горы Гринявы», как они именуются на моей карте.

Жаль, что впечатление от этих мест портит дорога.

Как же по ней ехали Леся Украинка и Климент Квитка?

В письмах Леси Украинки подробно рассказывается об этом. В Криворивне она отпустила фиакр и наняла фуру, то есть — подводу. В Жабьем наняли другую подводу, уже для дальней дороги, до Буркута. После Жабьего поэтессу «трясло, трясло и еще раз трясло». Когда становилось уж совсем невыносимо тряско, она шла пешком за подводой. Изорвала черевики в клочья. И красива была дорога по берегу Черемоша, и тряско было на подводе, как и нам в «газике».

Стоял тогда июль, цвели колокольчики и кашка, во встречных селах началась косовица. Правда, иногда шел дождик, как и в дни нашего путешествия по Карпатам. Погода здесь летом во все времена дождливая.

Я открываю дверцу, смотрю на небо. Пасмурно, хотя, кажется, дождя не предвидится, или он пройдет стороной.

Слышу угрожающий шум реки.

Черный Черемош — во многих местах порожистый, дно у него черное, а потому вода кажется зловещей. В некоторых местах, там, где дорога оказывается очень узкой, колеса нашего «газика» чуть ли не зачерпывают воду.

— Как же эта дорога выглядит в половодье, когда разбухает река? — спрашивает Ольга Ивановна.

— А никак, — смеется Копчук, — оказывается под водой.

— И ездят по ней?

— Ездят. Другой-то дороги нет.

То и дело навстречу нам попадаются мощные лесовозы, доверху груженные хлыстами. Нашему «газику» каждый раз приходится прижиматься к горе, вежливо уступать дорогу. А мы сидим затаив дыхание, гадая: «Заденет — не заденет?»

Нет, к счастью, ни разу не задел. Но бывает, что и задевает.

Показываются первые дома села Зеленого. Они выстраиваются в ряд и на берегу, и разбегаются по горбам. Чем дальше мы едем, тем выше поднимаются дома. Но потом они опять появляются на берегу.

— По ту сторону этих гор тянется горный массив Черногора, — говорит Копчук. — Там и гора Поп Иван, и Говерла — самая высокая вершина Карпат.

Я только собираюсь осторожно спросить Николая Григорьевича, нельзя ли нам после Буркута ненадолго повернуть в сторону Черногора, как вдруг из-за поворота реки навстречу нам выскакивает надувная резиновая лодка. В ней сидят двое — он и она — и отчаянно гребут, пытаясь остановить верчение лодки вокруг своей оси. Они попали в район, где много подводных камней, течение сильное, вокруг камней образуются водовороты, вот и вертит лодку.

Мы со страхом смотрим на этих любителей острых ощущений, Иван Игнатьевич даже останавливает машину, и мы раскрываем дверцу… Да, теперь этих отчаянных гребцов часто можно встретить на горных реках, в особенности на Черемоше ниже Устерик. Открыли они себе Карпаты лет десять назад и слетаются сюда со всех концов страны. Плывут одиночки, плывут большие группы.

На этих реках много порогов. Плывя, надо глядеть в оба, чтобы вмиг не оказаться в воде, не захлебнуться, не сломать себе шею.

У меня пропадает всякая охота заводить с Копчуком разговор о Черногоре, а он, широко улыбаясь, спрашивает:

— Интересно, что эти двое будут делать, когда попадут на перекаты у села Быстрец?

Но вот новый и на этот раз знакомый поворот реки и дороги, и я на горе вижу дом овчара Юрия Васильевича Ватаманюка. Дом крохотный, на одну небольшую комнату и кухоньку, выкрашен синькой, а потому легко запоминается.

Ольга Ивановна просит Копчука хоть ненадолго остановиться здесь, чтобы навестить Елену Васильевну и Юрия Васильевича, наших хороших друзей.

— На обратном, на обратном пути! — говорю я. — И повидаем их, и поедим у них полонинской брынзы, и горячего чайку попьем с вареньем!

Копчук поддерживает меня, и Ольга Ивановна вынуждена согласиться с нами. Оказывается, и Копчук, и наш шофер хорошо знают Ватаманюков. Тем лучше! Все вместе и нагрянем к ним в гости.

Я с теплотой вспоминаю наше пребывание у Ватаманюков летом 1973 года. Тогда мы прожили у них что-то около недели. Всё ждали, когда прекратятся дожди и грозы, чтобы пойти вместе с Юрием Васильевичем на полонины, походить по ближним лесам. Но так и не дождались!.. Пасынок его Василь учится у нас в Ленинградском университете на факультете журналистики. Иногда Василий навещает нас, так что мы в курсе житья-бытья родителей.

Надо знать тяжелую жизнь Юрия Васильевича, долгие годы проработавшего овчаром, чтобы порадоваться и за него, и за Елену Васильевну. У овчара из горного гуцульского села, заброшенного в отрогах Карпат, пасынок учится в Ленинградском университете! Скажи об этом здесь еще недавно, до воссоединения западных областей с Украиной, — никто бы не поверил!

Я оглядываюсь по сторонам, спрашиваю у Копчука:

— Это что же — все едем по Зеленому?

— По Зеленому, по Зеленому! — Он смеется. — Это же не ваши российские села — домик к домику, да все рядышком вдоль одной улицы! У гуцулов дома разбросаны по всем горам да по всем горбам. Так им удобнее! Рядом — и пастбище для скотины, и сенокос, и огород. Потому-то наши села не имеют ни конца, ни краю.

Да, все это хорошо я знал, замечал и раньше. Но вот только сейчас в дороге всерьез подумал об этой особенности гуцульских сел. Видимо, кроме чисто экономических факторов здесь играет роль и характер людей, и традиции. Ну и, конечно, близость реки. Реки же карпатские капризные, быстрые, широко разливаются весной, в иной год сносят десятки мостов.

— У другого и корова пасется на вершине горы. Вон посмотрите! — говорит Копчук, взмахнув рукой…

Зеленое остается позади, и мы какое-то время едем по пустынному берегу, Показываются первые дома села Шибены. Мы долго едем и по этому селу, кажется, и ему не будет конца. Но вот впереди виднеется перекресток, мы подъезжаем к нему. Одна дорога идет вправо, в поселок лесорубов Бангоф, другая — на мост, на правый берег Черного Черемоша.

Мы переезжаем мост. Через какое-то время по берегу, впереди показывается аллея столетних смерек. Вот по этой аллее «газик» и доставляет нас в долгожданный Буркут!

Мы выходим из машины. У меня болят затекшие ноги, не выпрямить спины, не повернуть головы. Вижу, то же самое происходит и с остальными. Но, оглянувшись по сторонам, глотнув буркутского воздуха, я быстро прихожу в себя.

Николай Григорьевич и Иван Игнатьевич часто бывают здесь, привыкли к красотам Буркута, а мы с женой стоим как зачарованные. Удивительно красивое место Буркут. Пожалуй, самое красивое из всех мест, где нам пришлось побывать в Карпатах. Лежит Буркут на дне глубокой и громадной чаши, образуемой горами. Горы высоки, сверху донизу покрыты лесом. Посмотреть бы на поселок с какой-нибудь вершины! То-то, наверное, крохотными квадратиками выглядели бы дома внизу!..

А они не такие маленькие. Их с десяток на берегу. В них, по рассказам Копчука, общежитие лесорубов, пекарня, медчасть. Один дом большого размера стоит на пригорке. Мы подходим к нему. На первом этаже — столовая, на втором — комнаты для приезжих. Этот дом поставлен на месте старого, сгоревшего в годы войны, в котором останавливалась Леся Украинка в дни пребывания в Буркуте. На фасаде нового дома установлена мемориальная доска.

Мы направляемся в гору, к минеральному источнику, из которого пила воду Леся Украинка. А широкая тропинка, переходящая в каменистую дорогу, поднимается выше, скрывается за поворотом.

Копчук рассказывает:

— Вот по этой дороге поднималась Леся Украинка на полонину Луковец. Через Луковец ведь потом она возвращалась в Вижницу, а не той дорогой, по которой ехали мы. На той стороне гор Гринявы тоже лесной край, там протекает уже Белый Черемош. Есть там село Гринява. Оттуда берегом реки поэтесса и направилась в Долгополье, и дальше — на Куты и Вижницу.

Мне вспоминается из писем Леси Украинки, что в Гриняву за нею и Климентом Квиткой приехал на своих конях отец Попель, увез к себе в Долгополье, где они прожили десять дней, перевернув всю библиотеку священника в поисках публицистики и беллетристики. В те дни шли дожди, не выехать было в Куты…

Мы пьем воду из источника, она холодная и пахнет железом, но других достоинств я у нее почему-то не вижу.

С возвышенности я смотрю по сторонам и снова не могу насмотреться на Буркут. Да, это самое красивое из всех тех мест, где нам пришлось побывать в Карпатах.

Здешняя природа кого угодно может зачаровать. Она и зачаровала Лесю Украинку, — прочтите ее письма, некоторые из стихов, написанных здесь.

Пребывание Леси Украинки в Буркуте было одним из счастливейших моментов ее жизни, — вспоминал потом и Климент Квитка.

Здесь у них три дня гостил с друзьями Иван Франко. Здесь он в Черном Черемоше ловил форель, в лесах собирал грибы, а за беседой — блистал юмором. Здесь у Франко родился цикл «Буркутские стансы».

Нам повезло с Копчуком. Хорошо, что поехали с ним, а не с кем-нибудь другим. Он тут все знает, часто бывает на ближайших половинах. Некоторые из них находятся на высоте тысячи пятисот метров над уровнем моря. Вот на какой высоте пасется скот колхоза «40-риччя Жовтня».

О полонинах Николай Григорьевич рассказывает с большим вдохновением.

— На них я стал бывать еще мальчишкой. Отец здесь пас чужой скот. Да, жаль, что многие старики из дожили до наших дней! Посмотрели бы, как все изменилось вокруг, каким почетом сейчас окружена работа животновода. И заработки большие, и бытовые условия замечательные, и питание бесплатное. Ешь вдоволь молока, сметаны, брынзы! И свежего мяса хватает! Есть на полонине и кухарка!.. Сказать бы старикам, что такое будет при советской власти, никогда бы не поверили. Все это относится и к нашим лесорубам. У них тоже была собачья жизнь. Никаких тебе общежитий с чистым бельем, никакой бани, никаких горячих обедов с холодным пивом! Был лес, был ночлег в колыбе, был кусок черствого хлеба с кипятком, иногда — кулеш, сваренный на костре, Знаете, видели, что такое колыба?.. Ели кулеш, попахивающий дымком, приготовленный на воде?..

— Да, Николай Григорьевич, — говорю я, сдерживая смех. — Колыба — это жилище лесорубов. Складывали ее из деревьев, в щели запихивали что попало. Осталась на весь свет одна такая колыба в Яворове, да вот открыли в ней шашлычную…

— Вот именно! — смеется Копчук.

— А кулеш — это кулеш! — говорю я многозначительно, явно проголодавшись.

Но тут нас зовут, нам машет рукой повариха лесорубской столовой.

— Вовремя нас приглашают обедать, — говорит Копчук. — Обеды здесь вкусные, и хлеб хороший, выпекают сами, на дровах. Повариха рада будет нас накормить. — Он смотрит на часы. — Она, бедняжка, приготовила обед, ждет не дождется своих лесорубов, а они еще будут не скоро.

А поздно вечером, когда мы наконец попадаем в дом Ватаманюков в селе Зеленом, первое, что нам подается на стол, — это как раз кукурузный кулеш с полонинской брынзой, к тому же кулеш, сваренный на чистом молоке. Следом, конечно, ставится на стол и многое другое. Надо знать гуцульское гостеприимство.

Мы пьем за здоровье Копчука и шофера Ивана Игнатьевича, за здоровье наших хозяев, за успехи в учении молодого Василя, который сейчас находится далеко-далеко от нас, за горами и долами, в Ленинграде, желаем ему хорошо закончить университет, стать отличным журналистом, а потом и летописцем этого прекрасного прикарпатского края.

Так у многоопытного овчара и прекрасного рассказчика Юрия Васильевича и его жены Елены Васильевны мы с Ольгой Ивановной и заканчиваем наше многодневное, затянувшееся путешествие по Гуцульщине.

Неповторимое это было путешествие.

Карпаты — Ленинград

1976—1977

КАРПАТСКИЕ РАССКАЗЫ

В ДОМЕ У ОЛЕНЫ МИХАЙЛОВНЫ

Я обосновался в доме у Олены Михайловны в сумерки и сразу не заметил кладбища за ее садом. Усталый с дороги, я выпил холодного молока в завалился спать. Утром же, выйдя в сад, я хотя и увидел за деревьями каменный забор, а за ним, где-то там, в глубине, маковку небольшой деревенской церквушки, но не поинтересовался ни забором, ни церквушкой по той простой причине, что внимание мое было поглощено самим садом. Он напоминал огромный шатер, — так здесь переплелись ветками деревья. Многие из веток под тяжестью плодов клонились до самой земли. Частокол подпорок тянулся до забора.

Я поднял с травы яблоко, холодное и мокрое от росы. Пальцы у меня сразу же стали липкими, точно я их окунул в патоку. Это было медовое яблоко. Я поднял и грушу, — трава вокруг меня была усеяна падалицей, И яблоко, и груша имели необыкновенный вкус.

Лишь через некоторое время, вспомнив про церковную маковку, я подошел к забору. Легко вскарабкавшись по каменным выступам, я увидел приземистую церковь, сложенную из черных бревен, и могилы вокруг нее.

Жить рядом с кладбищем, каюсь, мне никак не хотелось.

Озадаченный, я вернулся в дом и хотел было сразу же схватить чемодан, но пришлось ждать хозяйку, которая с утра пораньше ушла на рынок.

От горестных мыслей меня отвлек колокольный звон. Это был какой-то странный, суматошный звон. «Не пожар ли?» — подумал я. Помнится, хотя тому минуло много лет, так еще звонили у нас в школе на переменку. Но колокол, правда небольшого размера, у нас был медный, с чистым звуком и достаточно громкий, чтобы его услышали и за версту. Здесь же звук — глухой, неприятный, словно били в большую консервную банку.

Я вышел за ворота. Улочка — она же берег Безрыбицы — вся была в ухабах и колдобинах. Склонившись над водой, стояли столетние вербы с расщепленными и трухлявыми стволами. Плавали утята. На мостках женщины полоскали белье.

Когда церковный звон прекратился, из-за вербы раздался писклявый детский голосок:

— Дяденька, яку я рыбку пиймав!

Я подошел к мальчонке четырех-пяти лет, сидевшему у самой воды с прутиком-удочкой в руке. В стеклянной баночке у него плавала рыбка величиной с головастика.

— Да, солидная рыбка, — сказал я и погладил по русой головке мальца. — Как тебя звать?

Мальчонка весь съежился, застеснялся, но пропищал:

— Иванко…

У него было какое-то недетское выражение лица. К тому же он был очень худой и бледный. Я еще подумал: «Как странно в наше время встретить такого болезненного ребенка», — и с тем пошел дальше по берегу.

Обойдя три соседних дома, я повернул в переулок и вскоре оказался перед кладбищенскими воротами. Это были черные ворота; белые, парадные, находились на проспекте.

Кладбище производило внушительное впечатление. Оно сильно отличалось от наших российских кладбищ с развалившимися могилами и покосившимися крестами. Здесь все выглядело монументально, было сработано на века.

Многие могилы напоминали саркофаги. Они были облицованы цементом, огорожены решеткой на цементном основании. Кресты — толстые, железные, сваренные из труб. Много было и деревянных крестов, высотой в два человеческих роста, срубленных из дуба и бука, потемневших от времени.

Увидел я здесь и гробницы. На одной было написано: «Гробница Шебунчаков». Рядом, на соседней, вырублено в камне: «Здесь спочивают Юсипчук Андрей-Дусько и Боечка Михайло-Богдан». Похоронены они в один из апрельских дней 1944 года. Тут же за стеклом фотографии юношей.

От старушек, перебирающих цветы в расписных горшочках и кувшинах на соседних могилах, я узнал: когда из этих мест погнали гитлеровцев, мальчишки стали по лесам собирать брошенное оружие. Эти двое подобрали гранату.

В сторонке, на высоком постаменте, я увидел солидных размеров бюст, какие ставят в городских скверах вождям и поэтам. Я поспешил к этой могиле. Там был похоронен двадцатипятилетний инженер Федорук. Видимо, слово «инженер» когда-то оглушающе подействовало на родных умершего. Вряд ли бы это случилось сейчас. Много их стало, инженеров. Я встречал инженеров, работающих грузчиками, инженеров… мясников и официантов.

Я обошел кладбище, эскортируемый тремя словоохотливыми старушками, которые с радостью бросили перебирать цветы и пошли за мной. Почему-то они обрадовались мне, как сыну родному. Правда, вести с ними беседу была одна мука. Говорили они на галицийском диалекте, который и не каждый украинец поймет, не то что инородец, вроде меня, к тому же говорили редкостной скороговоркой, напоминающей пулеметную дробь. Понять я еще мог старушку с остреньким лисьим лицом, всю такую чистенькую, опрятную, когда она, сжалившись надо мной — видимо, я останавливался перед ней и стоял этаким истуканом! — быстро-быстро перебирала слова польские, венгерские, немецкие и еще бог знает какие (под чьим только владычеством не был этот край!) и наконец-то добралась до исконного украинского. Уразуметь же украинский дело нехитрое.

На кладбище со всех сторон грозной силой наступали новые строения. Вплотную к забору успели подойти дома, сараи и гаражи. Особенно активно вела себя керамическая фабрика, продукция которой красовалась на каждой могиле. Она уже вторглась на территорию кладбища, сровняв бульдозером с десяток могил.

На месте фабрики, как я понял из рассказов старушек, раньше стояла небольшая мастерская, и работало в ней четыре керамиста. Выпускали они в год всякой всячины тысячи на три. На фабрике же трудится восемьсот человек, ворочает она миллионами! И фабрике тесно, ее распинает во все стороны. На проспект ей податься нельзя, вот она и лезет на кладбище. Здесь в светлых корпусах каждая новая модель или повторение старой производится уже не в пяти или там десяти экземплярах, как раньше, оставаясь, невзирая на это, большой редкостью, а десятками тысяч. Туристы и отдыхающие, хлынувшие в эти края в последнее время, и эту стандартную продукцию рвут из рук.

Я решаюсь спросить у моих старушек и про церковный колокол. Почему у него такой жестяной звук и суматошный звон?

Узнаю одиссею церковных колоколов. Их тут раньше было с десяток. Во время войны гитлеровцы ограбили весь край, увезли и колокола на переплавку. Правда, кое-какие колокола остались припрятанными, их потом повесили обратно на звонницу. Но звонница сейчас по причине своей дряхлости капитально ремонтируется, и временно приходится звонить в школьный колокольчик. Повесили его под самую церковную маковку, выпилив там в основании три небольших оконца. У колокольчика такой приглушенный звон потому еще, что он не медный, а из каких-то там сплавов.

— Смешно, — говорю я своим старушкам, — звонить в школьный колокольчик!

— Смешно, — соглашаются они, — да что поделаешь — ремонт!.. Но лучше бы его совсем не делали!.. Недалеко отсюда ведь поселился собес.

— Разве собес может чем-нибудь помешать церкви?

— Церковный звон может помешать собесу! Исчислять пенсию!..

— И это смешно, — говорю я.

— Государство денежки платит, нельзя мешать собесу! — отвечает мне старушка с лисьим лицом, идущая справа от меня. — Вдруг ударят в колокола, а там возьмут да ошибутся — побольше выпишут? — И она хитро мне подмигивает.

Выйдя через парадные ворота на проспект, я ради любопытства захожу в собес, — он рядом, через три дома. Там сидит девчонка лет семнадцати в мини-мини и наводит красоту. Нет, такая не ошибется.

Когда я вернулся домой, Олена Михайловна уже ждала меня к завтраку.

— Ну как погуляли, как понравилось у нас? — спросила она, испытующе глядя на меня.

Я ответил уклончиво:

— Да ничего… Тихо у вас…

— Чего-чего, а тишины у нас хватает. И отдохнете от городских забот, и вдосталь почитаете на досуге — библиотека у нас богатая. — Подумала, провела рукой по скатерти: — И я буду спокойна: в доме есть человек. А то в последнее время много шалого народа наезжает в наши края.

— А вы что… собираетесь уезжать, Олена Михайловна?

— Хочу лето поработать на фабрике. Просят поучить молодых ковроткачих. Говорят: «Насидишься еще в надомницах!»

Завтрак был накрыт на веранде. Во всем чувствовался безукоризненный вкус хозяйки. Ей было под шестьдесят. В молодости, наверное, была и красивая, и озорная. Ковроткачеством занимается с малых лет. В комнате у нее и по сей день стоит бабушкин станок. Прясть и ткать — семейная традиция.

После завтрака, попыхивая трубкой, я вышел в сад.

Да, должен был признаться я себе, мне никогда раньше не приходилось бывать в таком сказочном саду. И чтобы сад напоминал шатер, и чтобы столько плодов на деревьях!.. В жару, наверное, в этом саду хорошо прятаться от солнца, — ни одного солнечного луча не пропустит листва.

Но главное — вокруг было тихо. Ти-ши-на! Какое прелестное слово! Ради тишины я ехал в такую даль из Ленинграда. Где Ленинград — где Восточные Карпаты!.. Чтобы не трещали мотоциклы, не ревели на соседних дачах транзисторы и магнитофоны, не орало с утра радио.

Но даже ради тишины мне не хотелось жить рядом с кладбищем.

«Конечно, я пока не подам вида хозяйке, но сам еще поброжу по городку, может быть найду что-нибудь более подходящее», — думал я, разгуливая по саду. Но вот я остановился перед поразившей меня яблоней. Дерево напоминало пляшущую цыганку — вот цыганка запрокинула голову, вся выгнулась, юбка спиралью завилась вокруг ног, а руки цыганка высоко отбросила в стороны…

В это время где-то совсем близко от нашего дома раздалась похоронная музыка. Правда, ничего скорбного в ней не было, даже что-то веселенькое пробивалось сквозь минорную мелодию.

«Экие разбойники, — подумал я про музыкантов, — наверное, всю ночь гуляли на свадьбе, не успели еще протрезвиться».

Я подошел к веранде. Олена Михайловна убирала со стола.

— Хоронят мото-цик-ли… циста! — не дожидаясь моих вопросов, проговорила она.

— Мото-цик-листа? — с не меньшим трудом произнес я.

— Ну да! Будь они неладны! Покою не стало от них живущим на проспекте.

Олена Михайловна, разумеется, хорошо знала и кого хоронят, и причину смерти.

Мотоциклист поздно вечером возвращался из Верховины. К тому же сильно выпивший. На бешеной скорости он выскочил на поворот новой асфальтированной дороги. А в это время в гору поднималась пароконная телега, запряженная в одну лошадь. На таких телегах дышло бывает длинное, далеко выдается вперед. Вот и налетел мотоциклист грудью на это дышло и повис на нем, пронзенный, точно пикой.

Олена Михайловна мне сообщила даже такую ужасную подробность. Мотоциклист так прочно застрял на дышле, что дышло пришлось отпилить. С куском дерева в груди и положили его в гроб.

Я вышел к воротам. За гробом шло человек десять, и довольно бойким шагом. Мало кого тронула смерть мотоциклиста! Глупейшая, конечно, была смерть. Но этим, видимо, и потрясла она меня.

Когда я вернулся к веранде, Олена Михайловна посмотрела на меня каким-то скользящим взглядом.

— Нехорошо, правда, так умирать? — спросила она.

— Да, веселого мало.

— Поживете у нас — всякого повидаете. — Взяв поднос с посудой, она ушла в летнюю пристройку, где у нее находилась кухня и кладовая.

Не тишина и не сад-шатер с «пляшущей цыганкой», а смерть мотоциклиста решила мою судьбу. Я остался жить в доме у Олены Михайловны.

Да, хозяйка была права. За лето я всякого насмотрелся здесь. До этого мне обычно казалось, что люди умирают на войне или от инфаркта в старости. Но это было мое наивное заблуждение. Причины бывали самые невероятные.

Вот одна из смертных историй.

Я немного знал этих Тимчуков. Знакомство мое с ними началось с самого младшего, с Иванка. Жили Тимчуки недалеко от нас, на той стороне Безрыбицы. Домик у них был хотя небольшой, но добротный, под новой цинковой крышей. И всяких хозяйственных построек хватало во дворе. Имели хороший сад, большой огород. Только вот вместо забора у них среди бурьяна торчали колышки, поверх которых тянулась колючая проволока. Правда, берег на той стороне был пологий, и не так трудно было проникнуть к Тимчукам с нашего высокого берега.

Самого Михайла Тимчука я встречал почти каждый день: в одно и то же время, в одном и том же состоянии. После обеда я обычно шел к водопаду. В городке это было место прогулок и отдыха. Там было что-то вроде пляжа, превращенного туристами-варварами в свалку битой посуды и консервных банок. Вода в водопаде была горная, ледяная. Я тоже не раз лазал под его обжигающие струи.

Свои прогулки я обычно совершал после пяти вечера, когда немного спадала жара. Тимчук мне всегда попадался навстречу у каменного моста, точно дожидался меня. Куртка черной спецовки у него была распахнута, брюки заправлены в сапоги. Всегда без кепки! Идет, выпивший, набычившись, с безумными глазами, готовый вцепиться в каждого встречного. Под мышкой держит кирпичик серого хлеба. Всегда один кирпичик! Ничего другого я у него никогда не видел в руках.

Вздорный мужик. Как-то приходил ко мне, чтобы я ему через местные организации посодействовал достать черепицы на крышу и сто метров металлической сетки для забора. Жаловался на свое начальство, на соседей, на весь мир.

— У вас что — крыша протекает?

— Нет, не протекает, но я тоже хочу черепичную крышу!.. Откуда у них берется кирпич, черепица, краска? — зло вопрошал он, рассказывая о том, какое большое строительство идет в соседних селах, сколько новых домов возводится у них в городке.

— Слава богу, всяких материалов теперь стало больше, их и в магазинах продают…

— Знаю я этих жуликов! Все жулики! — махнул он рукой.

Однажды Михайло Тимчук пришел к Олене Михайловне чинить телевизионную антенну, — он был мастер на все руки. Попросил у меня сигарету, закурил, постоял у дверей.

— Не пришлете мне белил из Ленинграда? — обратился он ко мне. — А я вам — сала и меду на заму!

— И у нас много строят. За белилами надо постоять в очереди, — ответил я.

— Ну и постойте!..

— Разве что за хлебом, если буду умирать с голоду, стану в очередь, а вы — за белилами!..

— Как же вы тогда живете? — насмешливо глядя мне в глаза, спросил Тимчук. — Машина у вас есть?

— Машины у меня нэма.

— А дача?

— И дачи нэма. Была бы — гложет, и не ездил бы в такую даль, в Карпаты.

— А какой марки у вас телевизор?

— И телевизора нэма. Вот когда уйду на пенсию…

Он скривил губы, презрительно смерив меня взглядом с головы до ног.

— Зачем же тогда жить, когда у вас ни черта нэма?

— Вот в этом я и вижу смысл жизни. Быть свободным от барахла, как птица.

— Японцы говорят: «Человек без собственности — хуже собаки». Слышали?

— Слышал. Они говорят: «Человек без денег — хуже собаки».

— Не один черт — что собственность, что деньги?..

Я, видимо, сразу же потерял интерес для Тимчука, потому что он стал по шаткой лестнице взбираться на крышу…

Через какое-то время Тимчук перешел из овощной базы, где он работал, в другое место, и я перестал встречать его у каменного моста. Наверное, он теперь и домой приходил позже. (Но оказалось все не так. Он завел себе любовницу в соседнем городке.)

Знал я в какой-то мере и жену Тимчука. Но знал ли? Я ее никогда не видел в лицо. Стара, красива, некрасива — не знаю.

Безрыбица — речка шириной в два метра. Если разбежаться, ее можно перепрыгнуть. Я всегда видел Тимчукову жену в одном и том же положении: согнутую в три погибели. То она стирала, то полола огород. Это всегда вызывало у меня улыбку. Жить на берегах одной речушки, ежедневно проходить мимо их дома и видеть только спину хозяйки!.. Недавно, правда, я встретил ее недалеко от нашего дома — узнал по платью, — она несла громадную вязанку хвороста. И опять лица ее я не увидел! («Запасается на зиму», — подумал я. Но и тут не угадал.)

Лучше, конечно, я знал пятилетнего Иванка. Он всегда торчал у одной из расколовшихся верб, закинув прутик-удочку в бурные воды Безрыбицы.

Как-то я подарил Иванку коробку цветных карандашей и тетрадку. На несколько часов он исчез с берега, а потом принес мне свои рисунки. Сюжеты были уличные, хотя попадались и рыбацкие. Судя по всему, родители никогда и ничего ему не дарили, разве что подзатыльники. Я обещал Иванку прислать футбольный мяч, когда вернусь в Ленинград.

И вот — трагедия…

Ушел Михайло Тимчук к богатой вдове в соседний городок, бросив семью. Злые языки говорили, что не столько вдовой, сколько автомобилем «Москвич», телевизором немыслимых размеров и особняком под черепичной крышей, огороженным добротным металлическим забором, соблазнился Михайло Тимчук.

А дома остались беременная жена и маленький рыболов Иванко.

Для несчастной женщины горе оказалось безысходным. Она привязала к себе орущего Иванка и бросилась с ним в колодец. Хворост, который принесла из лесу, она тоже бросила в колодец, чтобы не ушибиться при падении. Наверно, не о себе позаботилась — о мальчонке…

Сегодня похороны особенно людные. Пришли и многие отдыхающие в своих легкомысленных сарафанах и шортах, и загорелые до черноты, одичавшие туристы с ближних и дальних турбаз.

Сегодня и оркестр играет, как подобает ему в таких случаях, оглашая окрестные Карпатские горы громоподобными и душераздирающими воплями. Гремят, гремят трубы!

Никогда я не видел такой печальной прецессии. И столько заплаканных! Плакали у каждых ворот. Спазмы душили и меня.

Бог ты мой, сколько еще варварства, сколько дикости!..

Поживешь в доме у кладбища и по-другому станешь смотреть на жизнь. В большом городе многое скрыто от людских глаз занятостью и суетой, в маленьком — все на виду.

Вопят, вопят трубы!..

Август 1972

КОГДА ГОРОДОК СМЕЕТСЯ…

— Не хотите купить заграничную куртку? — спросила Олена Михайловна.

— Куртку?.. А зачем она мне? — Я недоуменно посмотрел на хозяйку.

— Кожаная. Будете щеголять в Ленинграде.

Спорить с хозяйкой всегда было трудно. Я спросил:

— А кто продает?

— Соседский сынок Нестор. Идти тут недалеко, на нашей же улице. Получил посылку из Канады.

— Чего же он сам не носит?

— Так дядюшка прислал три куртки. Куда их ему? Вот и попросил меня узнать, не купите ли одну.

— Олена Михайловна, ну зачем мне, пожилому человеку, куртка? — взмолился я наконец. — Куртки носят молодые, пусть им и предложит.

Старуха рассердилась:

— Ну хоть посмотрите для интереса! Не каждый же день вам предлагают канадские куртки!..

Я немного знал этого Нестора. Жил он через шесть домов от нас. Это был малосимпатичный, угрюмый угреватый парень. Я часто встречал его у ворот его дома. Надвинув кепку на глаза, сунув руки в карманы, вздернув плечи, он ненавидящим взглядом встречал и провожал каждого проходящего. Вечерами же его можно было увидеть в компании таких же великовозрастных бездельников на центральной улице — они тут с бешеной скоростью раскатывали на своих мотоциклах. Работать Нестор пока нигде не работал, жил на пенсию отца, на доходы от сада, на выручку от посылок своего заботливого американского дядюшки. Родитель его целый день сидел один в качалке в глубине сада. Его давно разбил паралич. Большое хозяйство вела мать.

Вечером мы с Оленой Михайловной пошли к Нестору.

Да, канадские куртки были хорошие, из тонкой кожи, хорошо сшиты. Одна из них очень ладно сидела на мне, и я спросил, сколько за нее просит Нестор.

Он заломил такую цену, что я посмотрел на него как на сумасшедшего.

— Да вы взгляните, что это за вещь! — Нестор дернул за полу куртку, которую я примерял.

— Хорошая, я и так вижу! — Я скинул куртку.

— Умеют у нас шить такие куртки? — с наглым видом глядя мне прямо в глаза, спросил Нестор. — Нет! Есть у нас такая кожа? Нет! Выходит — полное превосходство капитализма над социализмом! Вот за это и надо платить!..

Я швырнул куртку на кровать. Сказал не без гнева:

— У социализма имеются более солидные преимущества, молодой человек!..

— Не знаю, не знаю! Я сужу по вещам! — Нестор кинулся к шкафу, выхватил оттуда две нейлоновые шубы, с ними полез ко мне: — А это как вам понравится? Нейлон, ничего не весит, но жарко, как в печке!

— И шубы мне ваши не нужны! — Я потянул Олену Михайловну за рукав, чтобы уйти.

— Не нужны?.. Да они и не продаются! Гы-гы-гы! — рассмеялся Нестор, оскалив зубы, похожие на клыки.

— А тебе-то они зачем? — И Олена Михайловна жалостливо посмотрела на него.

— Фросе подарю! Потом возьму ее в жены! — буркнул Нестор.

— Кому, кому? — Старуха состроила уморительную рожицу.

— Фросе, соседской падчерице.

— Сдался ты ей, такое чучело! — И она выразительно махнула рукой.

Я пропустил ее вперед, вышел вслед.

До самой калитки мы молчали.

Я подумал: «Не такая ли вот дрянь прорывается с оружием в руках через границу, поворачивает с курса самолеты?.. Ненависти в нем хоть отбавляй!..»

— Каков фрукт, а? — произнесла Олена Михайловна. — С его рожей только и свататься к Фросе! — И она тихо рассмеялась.

Фросю я помню еще ученицей старших классов школы. Она была очень заметной девушкой на нашей улице, красавица. Лицо продолговатое, породистое. Брови темные, Глаза голубые. Стройная, с тонкой талией, она ходила, чуть откинувшись назад, гордо и независимо глядя людям в глаза. Мадам, как называли наши соседи мачеху, ничего не жалела для своей падчерицы. Фрося всегда хорошо, со вкусом одевалась, любая городская новинка немедленно появлялась у нее. Она ходила и в районную музыкальную школу, вечерами брала уроки у пенсионерки, преподавательницы английского языка.

Это была вполне современная, образованная девушка, хотя и жила она в провинции, вдали от больших городов. В эти города, как и любая в ее возрасте, она, конечно, мечтала попасть после окончания десятилетки, думала даже поступить в медицинский институт, но Мадам рассудила иначе: «Зачем красивой девушке что-то кончать, когда она и так долго не засидится в невестах». И она отправила Фросю после школы на какие-то финансовые годичные курсы в область, благо на курсах преподавала подруга ее детства, у которой Фрося к тому же и жила под неусыпным наблюдением.

Вернувшись с курсов, Фрося поступила контролером в сберкассу. И тут произошло невероятное: к сберкассе, влачившей жалкое существование, имевшей от силы сотню вкладчиков, вдруг выстроилась большая очередь мужчин. Толпилась в очереди, конечно, больше всего приехавшая на отдых молодежь, но хватало и серьезных кавалеров. Эти старались вложить большие суммы, чтобы поразить Фросю своими капиталами.

Через год, когда я снова приехал в отпуск в этот тихий, утопающий в садах городок, Фрося уже работала в книжном магазине. Оказывается, ее упросили туда перейти хотя бы временно, благо сберкасса намного перевыполнила свои планы, получила переходящее знамя, а магазин «горел».

Как-то, помнится мне, в один из своих прошлых приездов, зайдя в этот магазин, я увидел плачущую продавщицу.

— Что вы плачете? — спросил я.

Продавщица, пожилая женщина, молча протянула мне письмо из области. Ее предупреждали, что если магазин и во втором полугодии не выполнит плана, то на этот раз она обязательно будет уволена.

— На чем выполнить план? На чем? — Женщина разрыдалась.

Я прошелся вдоль книжных полок. Да, выбрать здесь что-нибудь было мудрено. Полки были заставлены старыми изданиями, макулатурой сельскохозяйственной, технической, художественной.

И вот в этот магазин пришла Фрося.

Я и сам не раз заглядывал к ней, когда видел счастливых покупателей, выходящих из магазина с книгами в руках. Не привезли ли какие-нибудь новинки? Нет, новинок не было, но зато была Фрося. Книги у нее брали, не глядя на названия, год издания, цену.

За июль и август Фрося продала почти все, что накопилось в магазине за последние годы.

Разумеется, у Фроси было много женихов из числа вкладчиков и книголюбов. Среди них — хирург из Москвы, вдовец, приезжающий сюда каждое лето на отдых; моложавый генерал-майор каких-то особых служб, ушедший на пенсию в свои сорок лет и поселившийся здесь; солдат из части, стоящей недалеко от городка; секретарь соседнего райкома партии. О несметном числе околачивающихся в окрестностях городка женихов-студентов из Москвы, Ленинграда, Киева я уже не говорю — их никто всерьез не принимал в расчет.

Никто всерьез не принимал в расчет и многих других женихов, в том числе и демобилизованного фельдшера-чудака. Звали его Роман. У парня ни кола ни двора, на окраине городка снимает угол у какой-то старухи, на работе получает что-то около восьмидесяти рублей, ходит еще в военном — это в летнюю-то жару! — а тоже увивается вокруг Фроси, все свободное время торчит у нее в магазине.

На страже Фроси стояла мачеха, Мадам. Она никому не говорила ни «да» ни «нет», хотя все чувствовали, что выбор ею сделан давно, но она чего-то ждет, чтобы окончательно решить судьбу Фроси.

Фрося росла послушной девочкой. Как скажет Мадам, так и будет. Это все знали.

Ох эта Мадам, Мадам!

Как-то в один из своих прошлых приездов, когда заболела Олена Михайловна, я больше недели у нее столовался. Конечно, обедать можно было бы в одном из пяти местных «ресторанов», но они здесь, как нарочно, закрываются в обеденные часы «на обед». Это создает много неудобств для отдыхающих и туристов. Отменить издевательский распорядок никто не в силах.

Мадам готовит хорошо, у нее всегда столуется человек десять. К тому же в самое удобное для отдыхающих время у нее не «закрыто на обед». Правда, она берет в три-четыре раза дороже, но обеды у нее вкусные, обильные и разнообразные. В этом городке вообще всюду готовят хорошо. Говорят — традиция.

У Мадам обширный сад. В отличие от многих соседей, у нее растут только зимние сорта яблок, они и бывают в цене зимой. Летом же здесь яблоки ничего не стоят.

Но главная доходная статья у Мадам — грецкий орех. Это дерево-исполин, высотой в пятиэтажный дом, с широченной кроной. Таких деревьев и в самом городке, и в ближайших селах немало, но у Мадам оно самое урожайное.

Орехи эти удивительные, совсем не похожие на растущие в Крыму или на Кавказе. Скорлупа у них чистая, тонкая. Возьмите с пяток этих орехов в ладонь, сожгите в кулак, и они без особых с вашей стороны усилий расколются на части. Ядро янтарное, сладкое.

Поздней осенью сюда на заготовку орехов съезжаются агенты кондитерских фабрик со всех концов страны. Здесь ореху знают цену.

Ну, а ко всему у Мадам имеются сбережения, оставшиеся от мужа-ветеринара, отца Фроси, и приумноженные ею. Разумеется, она получает и пенсию.

Дней через десять после нашего похода за курткой к Нестору, вернувшись домой с вечерней прогулки, я спросил у Олены Михайловны:

— Интересно, по какому это поводу иллюминируют двор у Мадам?

— Да ведь Фросю выдают замуж, — скорбным голосом ответила старуха, отведя глаза.

— За кого же?

— Да не поверите — за Нестора!

— За Нес-то-ра?

— За Нестора…

— Чудеса!..

Мы помолчали.

— Чудеса! — повторил, я. — Разве не было лучшей партии? Вон вы рассказывали…

— Было, было… Много достойных людей сваталось за Фросю. Но что может сделать бедная сирота против воли Мадам?

— Ну, она мне не кажется такой уж бедной сироткой!.. Интересно другое: что могло перевесить шансы этого Нестора против того же, скажем, московского хирурга или генерал-майора? Не нейлоновые же шубки? Они как раз ничего не весят!

— Но дорого стоят! Одну шубку Нестор, говорят, преподнес Фросе, другую подарил Мадам. — Олена Михайловна заговорщицки наклонилась ко мне: — Дядюшка-то у Нестора одинокий и хворый старик. Вот он и записал свое богатство на племянника. У него там, в Канаде, какой-то заводик, гуталин да разные крема выпускает.

— Что же — Нестор думает в Канаду поехать?

— Собирается! Капиталистом мечтает стать. И Мадам забирает с Фросей вместе. Мадам, говорят, и надоумила его заварить эту кашу. Баба она оборотистая, будет у него управляющей заводом.

— И что же — у Нестора есть разрешение на выезд?

— Разрешения пока нет, но дядюшка хлопочет…

Мы снова помолчали.

— Когда же свадьба? — спросил я.

— В воскресенье, говорят. Мадам и музыкантов заказала. Будет весело! — И, передернув плечами, точно от озноба, Олена Михайловна взяла ведро, пошла за водой.

А я стал вышагивать по тропочке в саду.

«Да, жаль, конечно, Фросю — ну какая она пара этому болвану Нестору? Болвану к тому же захотелось в Америку!.. Мадам — тоже!.. Подумать только, в таком маленьком городке, стоящем за тысячу километров от столиц, и вдруг такая прыть, такие замашки…»

Было от чего прийти в недоумение и негодование.

А городок негодовал. Все точно почувствовали себя обманутыми в чем-то светлом, большом.

Таким, как в оставшиеся до свадьбы дни, я его не помню: казалось, городок как-то сжался в своих размерах, стал и тише, и малолюдней, — присмирели даже дачники, куда-то подевались шумные толпы туристов.

Не потому ли все здесь так неузнаваемо изменилось, что все хорошо знают друг друга? Нет той отчужденности между людьми, которую можно наблюдать в больших городах, — жители близко принимают к сердцу и радости, и печали других.

Примириться с тем, чтобы Фрося вышла за Нестора, никто не хотел. Я уж не говорю о наших соседях, о моей хозяйке: они кипели от возмущения.

Олена Михайловна в эти дни чай мне подавала холодный, обед — то пересоленный, то пресный. А то она совсем оставляла меня голодным, уходила в соседние села навестить дочерей.

И я по часам стал отсчитывать время: скорее бы наступило воскресенье, скорее бы состоялась свадьба!..

И вдруг!..

Я возвращался с реки после вечернего купанья.

На центральной улице чувствовалось необычное оживление. Правда, в субботний вечер здесь всегда бывает и людно и шумно, но сейчас у каждых ворот еще можно было видеть шушукающихся женщин, то здесь, то там услышать взрывы хохота. Смеялись и старые и малые.

Что же могло случиться?

Дойдя до дома, я не успел захлопнуть за собой калитку, как мне навстречу кинулись хозяйка и собравшиеся к ней соседки.

По всему было видно, что меня ждали с превеликим нетерпением.

— Фрося бежала — слышали? — крикнула мне ликующим голосом хозяйка.

— Фрося?.. Невеста?.. — Не скрою, я был ошеломлен новостью. — Куда же она бежала?..

— Бог ее знает куда, но бежала! — Будь моложе, Олена Михайловна, наверное, пустилась бы в пляс — так она была возбуждена от радостной вести.

И все соседки тоже были взволнованы. Никогда я не видел у них таких горящих глаз, таких пылающих щек, такой гордой осанки. Они радовались за Фросю, одобряли ее поступок. Молодец дивчина, показала нос этому плюгавому Нестору и всем ненавистной Мадам.

— А как же теперь свадьба? — спросил я, сам не зная к чему.

— Не будет никакой свадьбы! — прокричала Олена Михайловна.

— А как быть с грандиозными приготовлениями?.. Иллюминацией?.. Танцплощадкой?.. Угощением, запахи которого всех сводят с ума?..

— Пусть сама все жрет, старая ведьма! — Женщины кричали все вместе.

Порадовавшись вместе с ними за Фросю, я ушел к себе в комнату.

Но весь вечер ко мне стучались то Олена Михайловна, то запыхавшиеся соседки — сообщить все новые и новые подробности…

Пропажу Фроси обнаружили после обеда, когда к ней на прощальную посиделку с чаем и пирогами собрались подружки.

Еще ничего не подозревая, Мадам послала соседского мальчика поискать Фросю в универмаге или на почте, куда она собиралась зайти. Мальчик выполнил ее просьбу, побывал еще на автобусной станции, на реке, зашел даже в кино. Фроси нигде не было.

Тогда на поиски невесты бросился угрюмый Нестор. На всякий случай он прихватил охотничье ружье.

Сердце его очень точно почувствовало, откуда может прийти беда: он первым делом заехал к фельдшеру на окраину города. И не ошибся! Следы поспешного бегства Романа были явны. В комнате у него все было переворошено и раскидано по полу.

— Бежали, гады! — завопил Нестор и кинулся обратно к своему мотоциклу.

Со скоростью сто километров в час он понесся на станцию, надеясь там перехватить беглецов.

Минут через десять перехватить самого Нестора погнался милицейский наряд — ружье у Нестора могло и выстрелить.

Воображаю, как заскрипели рессоры машины, когда в нее сели местные милицейские богатыри! Они тут весят не меньше центнера каждый. Растолстели на хороших харчах, от ничегонеделанья: ни в райцентре, ни в районе давно не было ни убийств, ни драк. Образцовый край!..

Но Фрося, как выяснилось позже, со своим фельдшером бежала совсем в другую сторону — не на юг, где в семидесяти километрах проходит железная дорога, а на восток, пересаживаясь с одной попутной машины на другую, чтобы замести следы. Добравшись до соседнего областного центра, они на местном самолете перелетели во Львов, оттуда — в Киев, оттуда — в Ростов, а там — исчезли в неизвестном направлении. Неизвестном для Нестора и Мадам.

А что стало с Нестором?

Не найдя беглецов на станции, он убил на перроне чью-то собаку. Ружье у него все-таки выстрелило!

Но привлечь его к ответственности было заботой уже тамошней милиции.

Наши же богатыри вернулись домой, распевая песни.

Утром, за завтраком, Олена Михайловна ошарашила меня новой вестью:

— Слышали? Мадам объявила распродажу свадебного угощения!

— Угощения?..

— Ну да. Что наготовила — все продает. Не хотели бы вы купить у нее какие-нибудь деликатесы?

— Нет, мне ничего не нужно, Олена Михайловна.

— И зря. Сами знаете, как она готовит…

В одиннадцать, как всегда, я направился на почту. Не доходя до дома Мадам, я замедлил шаг, чтобы лучше рассмотреть, что творится у нее во дворе.

Ажурные металлические ворота были распахнуты настежь. Вдоль сетчатой ограды стояли накрытые скатертями столы. А на них — горой высились на блюдах жареные цыплята, соблазнительно выглядывала из дорогих мисок разная закуска, жареная рыба, жареное мясо, котлеты величиной с лапоть. На отдельном столе в вазах громоздились сладости и пирожки — пирожки с мясом, пирожки с рисом, пирожки с капустой. Я когда-то их едал, они тают во рту.

В сторонке, на опрокинутых и сдвинутых вместе ящиках, стояли батареи «столичной», марочных вин, чешского пива «будвар», минеральной воды. Все было привозное, большая редкость в этих краях.

По двору метались дачники и дачницы, выхватывая со стола приглянувшиеся им яства. Было воскресенье, все спешили на реку и радовались, что сегодня не придется стряпать или же к часу дня бежать в ближайшую ресторацию — пообедать до ее закрытия на обед.

Мадам стояла у весов, ловко орудуя ножом и вилкой, получая деньги, выдавая сдачу. Ни тени страдания я не заметил на ее лице. Как всегда, она была тщательно одета, раскрашена, с неподражаемо высокой прической. Она умела владеть собой — назло соседям, всему городу!..

Тут же во дворе раздавался дьявольский скрежет: рвали доски с помоста для танцев. Доски были чистенькие, тщательно оструганные. Покупателей было много.

Среди оживленной толпы дачниц — в сарафанах, в мини-мини, в брючках; дачников — в шортах, гольфах, в диковинных расцветок рубашках можно было увидеть и по-праздничному одетых людей, приехавших на свадьбу из соседних сел и городков. Это были приглашенные и родственники. Они тихо, сторонкой уносили из дома Мадам свои подарки, посланные по здешним обычаям молодым чуть ли не за неделю до свадьбы. Кто тащил сервиз, кто — ковер работы местных мастериц, кто — шерстяное одеяло. Унесли, говорят, и одну из нейлоновых шубок. Вторую Мадам не отдала.

Минут через сорок, купив газеты, я возвращался обратно.

Еще издали я услышал гремящую на нашей улице музыку. «Что бы это могло значить?»

В кузове трехтонки, окруженной большой толпой зевак, стояли музыканты и играли что-то похожее на «Молдавеняску». В толпе приплясывали, смеялись.

Ко мне пробились наши соседи и соседки.

Музыканты еще неделю назад получили аванс у Мадам. Сегодня им предстояло побывать в трех местах: на свадьбе у Фроси и в двух селах, расположенных в десяти — пятнадцати километрах от райцентра, — еще на одной свадьбе и на похоронах. У Мадам они должны были играть с двенадцати до трех дня. Но, поскольку расстроилась свадьба Фроси, музыканты заехали к Мадам, чтобы выразить ей свою радость… в форме сожаления.

Мадам с каменным лицом выслушала музыкантов, поняла их с полуслова и потребовала вернуть аванс.

Музыканты, ребята дошлые, с одинаковой радостью ездящие и на свадьбы, и на похороны, хотя и вздрогнули от ее ледяного голоса, но вернуть аванс отказались. Авансы не возвращаются! К тому же они за нанятую на целый день машину заплатили немалые деньги.

— Ну что же, — сказала Мадам, — в таком случае вам придется отработать аванс. Играйте!

И музыканты играли свадебную программу — хотя бы в пределах аванса. Играли не столько для Мадам, сколько для собравшейся толпы. Им и самим стало весело от нелепости происходящего.

Целый день Мадам держалась стойко. А к вечеру, когда все было выгодно продано и наведен порядок, с нею случилась истерика, она перебила всю посуду.

Успокоившись, она решила примерно наказать злодея, который помог Фросе бежать с фельдшером. С нею, Мадам, шутки плохи!.. Перебрав всех начальников в райцентре, кто мог бы это сделать, она заподозрила в злодействе директора овощной базы, которого никогда и в глаза не видела. Почему именно его? Да потому, что в субботу только с этой базы уходила машина на станцию. К тому же, как передали ей кумушки… без особой надобности, порожняком. Не за городом ли сели в нее беглецы?.. Попутные машины, проносящиеся через райцентр, Мадам в расчет не взяла.

В понедельник утром Мадам как фурия влетела в кабинет директора овощной базы, увидела человека за столом, бросилась к нему, надавала оплеух и вырвала немалую часть бороды. А это был совсем не директор — он в это время находился в одном из колхозов, — за его столом сидел ревизор, приехавший из области…

Наконец нашлась работа милицейским богатырям: за хулиганство Мадам получила пятнадцать суток. Под наблюдением бравого милиционера она подметала центральную улицу.

И снова покатывались со смеху жители этого чудесного зеленого городка, умирали со смеху дачники на берегу ледяной горной реки…

На этом завершился фарс с замужеством Фроси, разыгравшийся на моих глазах. Городок вернулся к своей мирной жизни.

1971

ПОСЛЕДНИЙ ПЕЧНИК

— Будем класть новую печь, — сказала Олена Михайловна. — Эта уже отслужила свой век. Да и уродина порядочная, полкомнаты занимает.

— Но булочки выпекаете в ней преотличные!

— Это правда, добрая печь. Да устала я топить дровами. А новая будет комбинированная — на дрова и на газ.

— Дело ваше. Но я не стал бы переделывать печь. Ей еще сто лет стоять.

— Нет, это уже дело решенное. У меня к вам просьба: не одолжите немного денег? А то не хватит заплатить печнику.

— Одолжу. Сколько он просит за работу?

— Цена божеская — триста рублей.

— Сложить печь… триста рублей?.. Да за такую цену я сам возьмусь класть печь. Он, видно, чистый разбойник, ваш печник. Работы-то здесь дня на три!

— Нет, Гордей Илькович хороший человек, большой мастер, — с обидой сказала Олена Михайловна. — Один на весь район. Ему и больше могут заплатить.

— Куда уж больше!.. У нас профессора не получают ста рублей за день!..

Олена Михайловна с сожалением посмотрела на меня.

— Между прочим, печь он кладет не за три, а за восемь-девять дней. А потом — профессоров всяких сколько хочешь, все теперь ученые, а где возьмешь хорошего печника?

Она ушла на работу, а я остался размышлять над ее словами.

Еще за неделю до прихода печника к нам во двор стали наведываться соседи со всей улицы. В доме был я один, поэтому все стучались ко мне в окно, спрашивали:

— Не приходил еще Гордей Илькович?

— А кто он такой? — спрашивал я, внутренне клокоча от ярости, делая вид, что впервые слышу о печнике: покой мой был нарушен, я плохо работал.

— Да печник! Разве не знаете?

— Нет, не знаю, не видел.

Потом стали приходить откуда-то издалека, и в полуденную жару, и в дождь, усаживались у ворот или устраивались в саду под яблонями и ждали мою хозяйку, Олену Михайловну, чтобы уговорить через нее Гордея Ильковича сложить следующую печь у них. Приезжали мальчишки на папиных велосипедах, серьезные и почтенные люди на мотоциклах и машинах. И все с одним вопросом:

— Не приходил Гордей Илькович? Когда обещал?

Но и ночью я не имел покоя. Скрипели колеса телег, возчики чуть ли не под окнами у меня разгружали песок, цемент, глину, гравий, камень. Будто это нельзя было сделать днем.

Я уж надумал было съехать с квартиры, хотя бы временно, но отговаривала Олена Михайловна.

— Потерпите еще день-два. А чтобы вы могли работать, перебирайтесь наверх, завтра я там приберу. Как только Гордей Илькович начнет класть печь, сразу наступят тишина и покой. Он не любит, когда отрывают от работы.

Утром я перебрался наверх, но до появления Гордея Ильковича еще было далеко.

До него пока пришел другой печник — восьмидесятилетний Бо́гдан. Его называли только по имени. Это был сгорбленный, хотя и жилистый старичок в какой-то рванине. Его профессия — разбирать старые печи, новые он больше не кладет.

Работал Бо́гдан четыре дня. Сперва он вскарабкался на крышу, начал по кирпичику разбирать трубу, скатывать кирпичи вниз по желобку, сложенному из двух досок. С крыши, через слуховое окошко, он перебрался на чердак, с чердака — на кухню. Разобрав трубу до основания, Бо́гдан отобрал годный для новой кладки кирпич, сложил его в штабель.

После этого он принялся за печь. С зубилом в левой, с молоточком в правой руке, он с такой осторожностью отделял друг от друга кирпичи, скрепленные каким-то удивительно крепким раствором, что наблюдать за его нехитрой работой было одно наслаждение. Оказывается, и печь разобрать не так-то просто, нужен многолетний навык.

В последний, четвертый день Бо́гдан разбирал фундамент. Он выволок из-под печи столько камней — среди них были и громадные, в несколько пудов, — что ими можно было бы замостить весь двор.

— Да, с камнем Олена Михайловна дала промашку, не надо было новый возить. Тут на десять печей хватит, — проговорил старик, пытаясь разогнуть спину. И усмехнулся. — Строили на века! А к чему, спрашивается? Жизнь человеческая коротка, любая вещь переживает человека. Сейчас это поняли и, слава богу, не гонятся за вечностью. Печь новой кладки я разбираю за день-полтора и беру вдвое дешевле.

За разбор старой печи Олена Михайловна заплатила Бо́гдану шестьдесят рублей.

— Дешево взял, давно знаем друг друга, — сказала она, точно оправдываясь передо мной.

— Во сколько же вам обойдется новая печь? И за материал, что возят вам темными ночами, наверное, пришлось немало заплатить?

— Ох, и не спрашивайте! Особенно трудно было достать цемент. — Она махнула рукой, чтобы не растравлять себя неприятным разговором. — Завтра придет Гордей Илькович. Приходите и вы на магарыч.

— Что это еще за магарыч?..

— Приглашение к работе. Когда сложит печь — будет и магарыч благодарности.

— Так ведь этот разбойник пустит вас по миру!..

— По миру не пустит, но в новую печную трубу — вылечу! — И она весело рассмеялась, хотя, казалось бы, надо было плакать.

Наутро пришли дочери Олены Михайловны — Надя и Стефания с мужьями. Они принесли по большой корзине всякой снеди. Жили они в соседних селах.

На газовой четырехконфорочной плитке, что стояла в летней пристроечке во дворе, женщины готовили салаты, голубцы, жарили цыплят. Мужья носили воду из колодца, бегали по магазинам.

День был субботний, и пир ожидался великий.

Но на магарыч я не пошел — из протеста. Вместо этого я сходил на двухсерийный индийский фильм «Анупама». Зал был битком набит молодежью, духота стояла страшная, но, к счастью, фильм был совсем неплохой.

Вернулся я домой поздно вечером.

Окна в моей комнате ярко светились. Было шумно, весело, то и дело кто-нибудь взрывался смехом. Чувствовалось, что за праздничным столом сидит много народу. Сквозь занавеску и не различить было лиц, но контуры пустых водочных бутылок, выставленных на подоконник, проступали очень отчетливо. Я с грустью сосчитал их — уже было выпито семь бутылок.

Осторожно ступая по скрипучей деревянной лестнице, я поднялся наверх и лег спать. Но долго не мог заснуть. Внизу пели «Черемшину». Пели хорошо.

Утром, после завтрака, я по обыкновению читал на скамейке, когда во двор въехал велосипедист.

«Ну вот, явился еще один клиент!» — подумал я, вставая.

Незнакомец прислонил велосипед к стене. К багажнику у него был привязан громадный кожаный баул. Высокий и статный, в светло-зеленом костюме, в белоснежной рубахе, оттеняющей сильный загар, он мне показался не то тренером, не то генералом в отставке.

— Доброе утро! — с достоинством произнес он.

Меня поразили глаза незнакомца: черные, смеющиеся, озорные. А когда он снял шляпу, поразили волосы, подстриженные под ежик, — чистое серебро.

— Доброе утро, — ответил я, разглядывая его и удивляясь этому несоответствию глаз и седины. Сколько же ему может быть лет? — Если вы насчет печника, то он еще не приступал к работе…

Глаза у незнакомца смеялись, он ждал, что я еще скажу.

И я сказал:

— Вчера у него был магарыч, сегодня, наверное, опохмеляется…

— По-вашему, все печники пьяницы? Вот и не угадали! Никогда не опохмеляюсь, потому что никогда не перепиваю. Знаю свою норму. Вчера гулял, а сегодня — работать! — Он протянул широкую ладонь и, точно клещами, нежно стиснул мою руку. — Будем знакомы — Гордей Илькович!

Признаться, я немного смутился, но подумал: «Разбойничек новой формации. Ишь ты — нарядился, как на праздник!»

Печник стал отвязывать баул, спросил:

— Как вам нравится наш край?

— Красивые места, — сдержанно ответил я.

— А воздух какой!.. Фруктов сколько!.. Олена Михайловна рассказывала, что вы у нас частый гость. Переезжайте насовсем, бросьте свой Ленинград. Дом построите, а я вам хорошую печь сложу.

— И сдерете за нее триста рублей?..

— С вас возьму все шестьсот! — Он положил баул на землю, жестко сказал: — Как миленький дадите! И спасибо еще скажете! И простоите у меня в очереди годика два!.. Куда денетесь?.. Я единственный и последний здесь печник!.. — Но глаза его уже смеялись, и он дружелюбно смотрел на меня.

Не понять было — шутит он или говорит всерьез.

Но я сказал:

— Не думаю, что на вас свет клином сошелся. Отыскался бы кто-нибудь и другой. Хотя бы тот же Бо́гдан — он тут разбирал старую печь. Что, не может он новую сложить?

— Может. Но он изведет вдвое больше кирпича, поставит такую гробину, что в комнате будет не повернуться. К тому же его печь вечно будет дымить, никогда как следует не нагреется. Переделывать все равно позовете меня. А переделка, ох, дорогое и хлопотливое дело!

Я махнул рукой:

— Печная проблема меня не интересует. Никуда пока не собираюсь переезжать! — И ушел на свою скамейку.

— И зря, зря!.. Раз деревенские переезжают в город — их вон, пишут, за последние годы переехало двадцать или тридцать миллионов, — кое-кому из городских хорошо бы перебраться в деревню. Ей-богу, не проиграли бы. И что люди находят в больших городах — ума не приложу. От одной копоти задохнуться можно. А здесь воздух — дыши не надышишься и жизнь богаче городской!

Он раскатисто рассмеялся и, подхватив свой элегантный и здоровенный баул, направился в дом.

Я подумал: «Интересно, какую он еще сложит печь! Но болтун, видно, страшный».

Читать я уже не мог, только механически перелистывал страницы.

Вскоре из дома вышел человек, которого я узнал с трудом, — в брезентовой робе, вымазанной глиной, в вылинявшей кепочке со сломанным козырьком, в порыжевших, сморщенных сапогах. Поверх робы у него был надет кожаный фартук с двумя заплатами, тоже сильно испачканный глиной.

И я посмотрел на Гордея Ильковича, как всегда смотрю на рабочего человека, уже с уважением, без прежнего недоброжелательства.

Сходив за табаком и трубкой, я вернулся на скамейку.

Гордей Илькович слонялся по двору. То ковырнет лопатой глину, то сгребет горсть цемента и пропустит его меж пальцев, как муку, то постучит молоточком по кирпичу и бросит в кучу. Потом станет на пороге и долго обозревает кухню с громадной ямой посредине. Почешет затылок, сдвинет кепочку на глаза и ходит, ходит; сорвет яблочко, откусит, швырнет в траву.

— На другой день после магарыча, конечно, трудно работать, — сказал я сочувственно, закурив трубку.

Он достал сигареты, присел рядом.

— Нет, не в этом дело. В первый день на новом месте я обычно привыкаю к обстановке. Не так просто сложить печь, как это кажется со стороны. Я должен точно представить себе и место, и размер, и форму печи. Вы что думаете — я всем кладу печь одного и того же образца?.. Нет, это не так. У меня этих образцов больше тридцати. Надо выбрать единственно возможный образец, если не соорудить что-то вовсе новое. Знаете, я порою ночь не сплю, раз десять вскакиваю с постели, исчиркаю страниц двадцать бумаги.

Я с удивлением посмотрел на него.

— Печнику все важно! И размер комнаты, и высота потолка, и характер хозяйки, и качество песка и глины. За количеством я уже не могу гнаться, а качеством, красотой работы возьму!..

Гордей Илькович поднялся, отобрал из сложенного Бо́гданом штабеля два кирпича, вернулся на скамейку.

— Ну вот хотя бы взять кирпич. Другой бы сложил печь из нового кирпича, это проще, меньше мороки, на печь его всегда можно достать. А я кладу из старого. — Он с силой бросил один из кирпичей на груду камня, поднялся, принес обратно, показал мне: — Ни одной трещинки!.. Знали в старину секрет обжига, да и состав глины, видно, был другой. А бывает, новый и не бросишь — развалится. Замечали, когда выгружают кирпич, половина уходит в бой?

— Замечал. Но это больше от нерадивости. У нас кирпич выгружают варварским способом, сваливают, как булыжник.

— И это правда. Но знаете, что такое класть печь из старого кирпича? Смотрите! — Он стал счищать стамеской намертво приставший к кирпичу раствор, крошить его легким постукиванием молотка; то же самое проделал со вторым кирпичом. Потом стал шлифовать их друг о друга.

Я молча наблюдал за Гордеем Ильковичем. Он отшлифовал кирпичи со всех сторон, и они буквально преобразились в его руках, стали похожи на бруски масла.

— Ну как — красивый кирпич? — спросил он.

— Очень. А я думал, всякий кирпич подходит для кладки.

— Это подходит печнику-сапожнику. А у меня кирпичи должны быть одного размера, без отбитых углов и краев. Тогда и печь будет красивая, можно не штукатурить. Многие и не штукатурят!

Во двор вошло несколько человек.

Гордей Илькович вздохнул, нехотя пошел им навстречу.

Это были клиенты. Они подобострастно с ним здоровались, заискивающе смотрели ему в глаза. Он перелистывал записную книжку, говорил, когда и у кого сможет работать. Ему совали аванс, но он брезгливо отдергивал руку. Его отводили в сторону, о чем-то шептали на ухо, но в ответ он или качал головой, или смеялся своим заразительным смехом.

Чтобы не смущать печника во время переговоров, я ушел в комнату; вернулся во двор, когда заказчики ушли.

— Ну как, всех успокоили? — спросил я.

Он рассмеялся.

— Боятся, что вот возьму и умру вдруг. Каждый хочет, чтобы я у него работал в первую очередь. Дают на сто, на двести рублей больше. Но я на это не иду. Совесть дороже. Когда подойдет очередь, сам сообщу, адреса все записаны.

— И много народу в вашей записной книжке?

— Много. Чуть ли не каждый второй в радиусе тридцати километров.

— Да вам и десяти жизней не хватит, чтобы всем сложить печи!..

— Будь я жуликом, давно бы стал богачом! Судите сами: один предлагает за печь пятьсот рублей, другой на ту же сумму предлагает шиферу, а это знаете что такое?.. Этим шифером я могу покрыть пять крыш и получить с носа по шестьсот рублей. Получается, что за одну печь отваливает три тысячи. И не жалко!.. Людям ничего не стало жалко, давай им только красивую печь, красивую работу!..

На второй день Гордей Илькович с утра разбирал пол в правой половине кухни. Печь он решил ставить в углу, чтобы высвободить середину комнаты под столовую.

Покончив с полом, он принялся расширять яму до стенки, отгородил нужную ему часть под фундамент, а остальную засыпал землей, нося ее ведрами со двора.

Сегодня Гордей Илькович был уже не так словоохотлив: он работал. Чувство это мне хорошо понятно. И я ушел на почту, чтобы не донимать его своими вопросами.

Когда часа через полтора я вернулся домой, яма уже наполовину была засыпана камнем. Работал Гордей Илькович весело, быстро.

Но я хорошо видел, что ему не так-то легко поднимать и нести на руках двухпудовые, а то и трехпудовые камни — все-таки сказывался возраст.

Я возьми и скажи:

— Гордей Илькович, почему бы вам не взять помощника, подручного? Вдвоем бы легче работать.

С камнем в руках, прижав его к животу, он остановился и посмотрел на меня таким недоуменным взглядом, точно я свалился с луны.

Он снес камень в кухню, долго ворочал его там в яме, пока не поставил на место. Вернувшись во двор, вытер ладони о робу, достал сигарету, долго мял ее в пальцах.

— Сразу видно, что вы городской человек, не знаете деревенских проблем…

— При чем здесь проблемы?.. Взяли бы какого-нибудь молодого парня, он помогал бы вам в работе, а вы бы его научили…

Он не дал мне договорить.

— А вы подумали — где я возьму этого самого подручного? Идите работать ко мне — отдам половину заработка! — Почему-то он рассердился.

— Ну, мне уже поздно у вас работать. А в молодости, кстати, был подручным каменщика. Носил ему на третий этаж по десять-пятнадцать кирпичей.

— И не боялись руки испачкать?

— Не боялся. Любил физическую работу.

— А сейчас боятся. Вот в чем секрет!..

— Не понимаю.

— Вот вы бываете всюду — и по райцентру ходите, и по соседним колхозам, — много вы видели на стройке или на поле молодых парней, делающих физическую работу? Восемнадцати, двадцати лет?.. А ну-ка вспомните!.. Поезжайте по стройкам соседних районов — много ли найдете каменщиков, кровельщиков, плотников в возрасте меньше сорока — пятидесяти лет?

— Пожалуй, немного.

Он сел на скамейку, закурил.

— Ну вот, видите!.. У меня за последние три года работы в стройконторе и потом, когда ушел на пенсию, перебывало человек десять в помощниках. От силы они работали неделю-другую, а то уходили на другой же день. У всех один довод: «Грязная работа, руки грубеют». Черт их знает, откуда у нас взялось столько белоручек! Никто не хочет работать на физической работе. А есть такие, что и вообще нигде не хотят работать! Вот сейчас август, лето, самая горячая пора года, всюду нужны рабочие руки. Этих рук не хватает. А вот, пойдите по нашим скверам, садам, на реку — полно молодежи. Зимой живут в больших городах, а вот на лето наезжают на отдых к родителям. Они очень устали! Родители трудятся до ночи, а эти только тренькают на гитарах да песни свои мурлычут, как коты. Разве это дело? Самая сильная, здоровая половина общества все лето не работает, слоняется без дела.

— Ну, вы сгущаете краски, Гордей Илькович. Смотрите, сколько у нас студенческих отрядов, все лето трудятся на стройках, — возразил я.

— Капля в море, — сердито откликнулся он. — А ведь молодежи, повторяю, половина общества! Чем же молодые занимаются? Через наш городок с утра до вечера кочуют туристы, тысячи их… Молодых вы увидите и во всех горных домах отдыха. Кто ездит из города в город — с футбольной, с другими командами на всяческие там соревнования? Та же молодежь! Бог ты мой, а сколько коллективов самодеятельности всюду наплодилось! Посидите вечер у телевизора, посмотрите местную программу — все пляшут и поют. А вы говорите, подручные, помощники!..

— Сгущаете, сгущаете краски, Гордей Илькович!.. Не все же время работать, когда-то надо и поплясать, и мяч погонять…

Он мне не ответил. Порывисто швырнул недокуренную сигарету, сгреб с кучи самый большой камень и понес его в дом.

А я, покуривая трубку, пошел гулять по саду, думая над словами Гордея Ильковича. Да, кое в чем он прав, хотя и не во всем, конечно. Я стал перебирать свои летние впечатления, и не только по здешнему краю, но и по другим местам, где мне пришлось побывать. Да, молодежи мало в сфере производства. Что же она делает, чем занимается? В основном — молодые учатся, но есть среди них и праздношатающиеся. Недостаточно пополняется молодыми рабочий класс, крестьянство — тем более. В деревне и на самом деле мало молодежи, она уходит в город, и это, видимо, стало необратимым процессом.

Гордей Илькович до самого вечера работал не разгибая спины, но уже в каком-то раздражении. Испортил я ему настроение! Должно быть, молодые — самый проклятый для него вопрос. Но почему? Не только, наверное, из-за нерадивых подручных?..

К разговору о молодых мы с Гордеем Ильковичем вернулись на другой день, когда он закончил кладку фундамента, закрепил его цементом и положил первый ряд кирпича под основание печи. Потом он шлифовал кирпичи, устроившись с краю моей скамейки. Заготавливал их впрок, сортировал по длине, толщине, отбрасывал негодные в сторону.

Начал этот разговор сам Гордей Илькович.

— Из-за них, молодых чертей, ведь и работаю я на «сверхурочных», как ушел на пенсию в прошлом году. А мне пора на отдых, наработался на своем веку. Из своих шестидесяти лет я полвека делал какую-то работу. У нас дети рано начинали помогать родителям. Сперва по дому, потом на поле. В десять лет я уже все умел делать по крестьянству. А когда немного подрос, кочевал с отцом по ближним селам — клали печи. Отец у меня был большой мастер своего дела, — его до сих пор хорошо помнят старики. Чуть свет он подымет тебя с постели, наскоро похлебаешь какой-нибудь бурды, и вот плетешься за ним с торбой за плечом, месишь грязь по дорогам. На ногах сапоги — чиненые-перечиненные, одет в рваный пиджачишко… Летом мы работали на поле, а с осени начинали класть печи. И так — опять до самого лета. Работать приходилось и в дождь, и в снег. Себя я всегда помню мокрым, с хлюпающей грязью в сапогах…

Тут Гордей Илькович чему-то нехорошо рассмеялся, покачал головой.

— Что-нибудь еще вспомнили? — спросил я.

— Да какие тут воспоминания!.. Иной раз просто удивляюсь, как время изменилось… На той неделе я накосил сена для коровы, надо было убрать, одному мне не справиться, договорился с одним мужиком, что он поможет. Но мужик этот захворал, и жена упросила пойти со мной нашего младшего, Володю. Лентяй он страшный, ведра воды не принесет. И вот подходит, спрашивает, сколько ему заплачу. Вздохнул я и говорю: «Сколько мужику заплатил бы, столько и тебе». — «А сколько же все-таки?» — «Десять рублей», — говорю. «Таких дураков нет, батя, — говорит, — за десятку гнуть спину. Прибавь еще пятерку». И что же вы думаете — пришлось заплатить все пятнадцать рублей. Ну, значит, убрали сено, сложили в копны, приходим домой, мать нам хороший обед приготовила, а перед Володькой еще поставила крынку молока. Молочко он у нас любит!.. Ну, он сытно поел, молочко выдул до последней капельки и пошел гонять мяч на поле. На другой день с утра с гор наползли тучи, и я решил увезти сено, тут и трехтонка подвернулась. Вы думаете, сыночек поехал с нами?.. Ни за какие деньги его было не уговорить. Ну, ладно, привезли мы с шофером сено, сложили в сарай, сели обедать. И Володька с нами. Мать опять поставила перед ним крынку. Он сытно поел — и за крынку схватился. Хлебнул, а там вместо молока колодезная вода! Было смешно и горько смотреть, как он взбеленился. А мать ему и скажи: «Знаешь принцип социализма? Кто не работает, тот не ест». А я ей: «Поздно, мать, принялась воспитывать, бесполезно»… В общем — обед испорчен, перед шофером было стыдно.

Мы помолчали, Гордей Илькович продолжил повествование про свою жизнь:

— В тридцать девятом году вступили в колхоз. Приходилось работать в две смены, чтобы свести концы с концами: днем — что придется в колхозе, вечером — класть печи. Платили не как сейчас — торговались за копейку… Но не успели наладить жизнь в колхозе, как началась война. Отец у меня погиб на фронте в тот же год, вскоре мать умерла в эвакуации, убиты были и два младших брата… И меня немало потрепало на разных фронтах, повалялся же по госпиталям!.. Одних пулевых ранений у меня три: насквозь пробило легкое, разрывной пулей раздроблено бедро, плечо левое прошито. Про осколочные ранения не говорю… Ну, кончилась война, вернулся я домой, полгода проходил с костылем… На первых порах восстанавливали колхоз, работал как мог. Потом — завербовался, поколесил по разным городам. Строил и в Москве, и в Ростове, и в Киеве. В пятьдесят третьем приехал домой, и с тех пор меня больше никуда не тянет. Поступил в стройконтору, — деревня наша в трех километрах от райцентра. Строил дома, клал печи. Печное дело знаю и люблю. Могу всякие класть, в любой комбинации. А когда в здешних местах нашли газ, то работы стало хоть отбавляй. Всем надо переделывать печи! Но теперь на селе другая жизнь, и печи требуются другие.

— Дом у меня большой, кирпичный, — продолжал Гордей Илькович, помолчав. — Внизу четыре комнаты, наверху три. Целая хоромина. Сам строил, вот этими руками, только жена помогала. Думал, вырастут сыновья, может, который останется дома, станет помощником. Но ни старший — Степан, ни Володька никакого интереса не проявили к печному делу. Не получилась рабочая династия!.. Для них печник самая поганая профессия, стыдятся при людях признаться, что отец у них печник. А раньше — гордились, я сам гордился: печи могу класть, радость и тепло приносить людям!.. Вот, скажем, Степан. Смышленый парень, технику любит. Ему бы работать и работать здесь, цены бы ему не было в колхозе, — всяких машин у нас сейчас тоже хватает. Жил бы в своем доме на всем готовом и получал бы рублей двести. Но нет, не захотел жить в сельской местности, ушел из дому. Слава богу, еще бандитом не стал, а поступил в техникум. Пока он учился, мы ему каждый месяц деньги переводили, и посылки мать слала каждую неделю. Сейчас работает где-то в городе, получает сто рублей. Женился, ребенок есть. Но нет квартиры, живет у людей, комнату снимает. Ну, разве на его заработок с семьей можно жить в городе? Знаете, как в городе? Вышел на улицу — уже доставай пятачок на автобус. Пятачок этот надо заработать. И не один! За все надо платить. А здесь и пешочком пройтись — одно удовольствие… Сейчас собираю ему деньги на кооперативную квартиру, стоит в очереди, две тысячи надо. Да и на мебель и всякое другое по хозяйству положите две тысячи. Итого выходит, выкладывай, Гордей Илькович, чистенькими четыре тысячи…

Он снова замолк, внимательно разглядывая кирпичи, которые держал в руках. На минуту мне показалось, что ни о чем, кроме этих кирпичей, он сейчас не думает. Но это было не так.

— После Степана ушла из дому дочь Настя. Захмурил ей голову какой-то приезжий Васька, уехала с ним в Одессу. Я не удерживал, не мог в последнее время смотреть на дочь: вместо юбки — чересчур мини, ходит с голым задом, вместо косы — конский хвост… Все девки тут у нас посходили с ума с этими модами. Ничего хорошего, конечно, из ее переезда не получилось. Длинногривый Васька через полгода бросил ее, и теперь она тоже, как Степан, живет у людей. Сперва работала на хлебозаводе, но не выдержала жары у печей; сейчас продает мороженое… Ездил к ней, хотел вернуть домой… Рассказывал, сколько всякой работы и в деревне, и в райцентре, как всюду нужны люди, какие высокие заработки, а она смеется, говорит, что не хочет жить идиотской деревенской жизнью…

— Так что с вами теперь только младший?

— Собирается и он бежать из дому. Видели бы его! Уж гриву себе отпустил, не стрижется. «Голову хоть вымой, — говорю, — вши заведутся». — «Нет, — отвечает, — волосы должны быть грязные, тогда они лучше прическу держат, пристают друг к другу»… Уж брючки справил себе расклешенные, раз надел и спрятал; бережет — говорит, в городе будет носить. И откуда у деревенского парня такие замашки — ума не приложу. Бежать он хотел сразу же после седьмого класса, трое дружков его уехали, но мы упросили остаться здесь еще годик, кончить хоть восемь классов. Может, в городе образумится? Профтехшколу какую кончит, человеком станет? Хотя надежды очень малые: футболистом хочет стать. Почему футболистом? Потому что вбил себе в голову, подлец, что спортсмены разъезжают по разным городам, всюду им почет и уважение, отдыхают до соревнований и после, числятся на работе, но не работают, заполнили у нас в области все дома отдыха и гостиницы… Ну, а за то, что он еще год здесь проучится (у нас с ним договор!), мы ему должны справить костюм, пальто, купить транзистор, гитару, обувь и еще много чего — список большой!

Гордей Илькович сложил в штабелек отшлифованные кирпичи, взял два других и вернулся на скамью.

— Вот уйдет из дому Володька, и мы останемся со старухой вдвоем. Брошу ли я класть печи? Боюсь, что нет, до самой смерти придется работать. Дети не оставят в покое, им все время придется помогать. Трудная проблема. Не только у меня — во многих семьях.

Я посмотрел на Гордея Ильковича — и впервые увидел в нем старого человека. Да, не думал я, что он такой несчастный. С виду ведь — благополучный и преуспевающий представитель исчезающей профессии.

В последующие два-три дня мы ни о чем серьезном не говорили. Перекинемся ничего не значащими словами о погоде или еще о чем-нибудь и разойдемся. Он мне показался более замкнутым и сосредоточенным, да и реже теперь отлучался от своей печи.

И я весь был поглощен печью. Свою же работу, не в пример Гордею Ильковичу, я совсем забросил.

Ах, какими стройными рядками поднималась у него печь и — под боком у нее — плита! Особую прелесть кладке придавал раствор — он проглядывал меж кирпичей еле заметной ниточкой. Создавалось впечатление, что печь не кладут, а отливают из металла. Так же чисто возводил и отделывал Гордей Илькович и внутренние стены, скрытые от глаз. Никакой небрежности в работе! Я как-то запустил руку в духовку; казалось, что она выложена не кирпичом, а выстлана бархатом.

Гордей Илькович встретился со мной взглядом, спросил:

— Ну как — чисто сработано?

— Чисто.

— Эх, мне бы двух-трех учеников! — Он горестно вздохнул. — Научить бы их своей работе, тогда и умирать не страшно.

— И все-таки удивляюсь, что вы не находите себе помощников и учеников! — сказал я.

— Чего же тут странного? Я вам все объяснил!.. Не знаю, как в других местах: Россия — она большая! — а в наших уход молодежи в город в корне меняет лицо деревни. Побывайте у нас зимой. Улицы пустынные, если кого и встретишь, то старика пенсионера.

— Гордей Илькович, скажите, для кого же тогда у вас всюду строятся новые дома? Такого бурного строительства, как в вашем районе, и в Москве не увидишь.

— А я вам объясню, в чем тут дело… — Он присел на табурет. — Люди стали лучше жить в последние годы, богаче. Сейчас никого не удивишь деньгами, меньше ста пятидесяти — двухсот рублей в наших колхозах никто не получает. А если в семье два-три работника? Так это целый капитал!.. А расходовать эти деньги особенно не на что. Известно, что жизнь в деревне намного дешевле, чем в городе. Все свое, по театрам и ресторанам не ходят, на такси не ездят. Так что делать с этими деньгами?.. Раньше крестьянин их собирал в кубышку на «черный день». Теперь он знает — не будет «черного дня», живет при советской власти. Это — раз! А во-вторых — большой, многолюдной семьи в старом понимании не стало, один ребенок — чаще всего. Зачем же копить деньги?.. Вот и перестали копить, а что было накоплено — пущено в ход!.. Пойдите по домам — все уже обзавелись новой мебелью, да не какой-нибудь местного производства, а немецкой, румынской, болгарской, платят за нее тысячу двести, тысячу пятьсот рубликов. Все уже купили или охотятся за холодильниками и телевизорами. Видели наши телевизоры с экраном в пятьдесят — шестьдесят сантиметров?

— Да, видел. И позавидовал! Ни в Ленинграде, ни в Москве я почти не встречал телевизоров с таким большим экраном. Сидишь, как в кино!

— Наш мужик на телевизор денег не жалеет. Покупает самый дорогой, львовский. Не знаю, как в городе, но телевизор у нас произвел целую революцию. Даже древние старики сейчас приободрились. Умирать никто не хочет, у всех появился интерес к жизни. Я думаю, что и телевизор дал сильный толчок к уходу молодежи в город. Так вот, я спрашиваю вас, зачем копить деньги нашему крестьянину? Выходит, ни к чему. Вот он и строит новый дом для новой мебели, холодильника и телевизора. Телевизор распахнул перед колхозниками весь мир, и они не хотят отставать от людей, жить хотят по-городскому, по-человечески. Молодые — в город, а старики тащат город к себе! — Гордей Илькович смеется, качает головой. — Разве раньше кто-нибудь заплатил бы за печь триста рублей? Никогда! Или полторы тысячи за мебель?.. А теперь платят. Удивительно легко расстаются с деньгами. — Он закурил, задумался. — Но все то хорошее, что сейчас происходит в деревне, имеет и свои теневые стороны.

— Например?

— Причинен известный ущерб экономике… В Москве и Ленинграде вы этого не чувствуете, к вам отовсюду возят, а в городах помельче это очень даже заметно. Что — колхозы их снабжают? Нет, колхоз выполняет поставки, а если везет на рынок, так в большой город, где выгодней продать. Местный рынок держится на приусадебном участке и на кооперации.

— О каком же ущербе экономике вы говорите, Гордей Илькович?

— О самом обыкновенном! — Он искоса посмотрел на меня — притворяюсь я или нет? — Ну, приведу такой пример. Раньше колхозница все со своего огорода тащила на базар, да и огород у нее был большой. Сколько здесь было баталий из-за приусадебных участков! Каждый старался отхватить побольше земли. А теперь побывайте на колхозных собраниях — нигде не услышите этих споров. Я-то живу в деревне, все вижу. Огороды с каждым годом все меньше и меньше становятся по своим размерам. Идешь порой и видишь, как и посаженное заросло сорняком. И скотины сильно поубавилось, и птицы. Фрукты перестали собирать. Дачники возмущаются: на рынке нет черешни, а в садах ее склевывают птицы.

— Да, с фруктами это очень заметно. Ничего общего с прошлыми годами! Поредели у вас фруктовые ряды на рынке, — сказал я.

— Ну бог с ними, с фруктами! Еще хуже дело с мясом. Заметили, у колхозников во дворах не стало овец? А раньше здесь у каждого их было с десяток. И корова у каждого была, помните?

— Помню. Да, овец во дворах нигде нет, и коров стало меньше.

— Когда вы у нас были первый раз? В шестьдесят третьем году?.. Только в райцентре тогда было семьсот — восемьсот коров, молока хоть залейся. А сейчас и сотни не наберешь. Многие и оставшихся собираются продать, и я в том числе.

— Я хорошо помню молочный ряд у вас на базаре, — перебиваю я Гордея Ильковича. — Да что там ряд!.. Целый молочный павильон!

— Молочных продуктов не стало потому, что коров теперь меньше в частном владении. Трудно с сеном, возни много с коровой — это правда. Но не это все главное. Семьи стали маленькие — старик со старухой. А на двоих много ли надо молока? Литр всегда и в колхозе можно достать. Но не стало коров — стало хуже и с мясом. Заметили, мясной ряд совсем захирел?

— Заметил. Можно достать только в магазине.

— Удивительные вещи произошли в жизни! — встрепенулся Гордей Илькович. — В ряде случаев крестьянин из производителя стал потребителем!.. Правда, он нашел для себя нехитрое занятие: завел поросенка. Вот поросенка вы найдете почти в каждом дворе. Он закрыт в хлеву, с ним почти никакой возни. Да и корм ему легко достать. Идут остаточки со стола да плюс три-четыре буханки хлеба. Черного у нас не бывает в продаже, вот и кормят скотину белым. Но, может быть, это явление местное, в других областях иначе?.. Вот вы много ездите…

— Нет, Гордей Илькович, представьте себе, это уже общее явление. Перед тем как приехать сюда, я несколько дней гостил у своего друга в Псковской области. И там все держат поросят!.. Кормят хлебом, только черным… Вырастят поросенка пудов на двенадцать, заколют поздней осенью, накоптят окороков и в ус не дуют. В шесть-семь вечера в каждом доме стоит самовар, включен телевизор, и деревня словно вымирает.

— Да, телевизор… Тут тебе и кино, и театр, и путешествия… А главное, эта холера — футбол! У нас даже старые деды стали болельщиками. Как в большом городе! — Гордей Илькович встал. Пора было работать. — Так какой же выход? Как дальше будет развиваться жизнь в деревне? И нужны будут кому мои печи лет через пять? Может, зря я горюю о подручных, об учениках?

Вопрос он мне задал не из легких, приберег под конец разговора.

— Выход вижу один, — ответил я, точно кидаясь в омут. — Быстрее приблизить эту жизнь к городской, дать деревне все, чтобы не оставалось никаких городских соблазнов!.. Ведь произошло чудо — все теперь имеют среднее образование, а мы порой еще не считаемся с этим, по старинке подходим к деревне. Другие потребности стали у людей! Русские сапоги редко на ком сейчас увидишь, они навалом лежат в ваших магазинах, и стоят десять рублей, — не берут, ищут модные туфельки. И работу ищут почище. Марать руки никто не хочет в навозе.

— Значит?..

— Значит, надо идти в ногу с веком, всерьез взяться за усовершенствование деревенской жизни.

— И думаете, тогда не будут уходить? — Глаза у Гордея Ильковича снова смеялись.

— Будут, но меньше, многие и здесь найдут себе занятие.

Гордей Илькович еще больше повеселел. Было видно, что я его ни в чем не убедил, мои доводы кажутся ему однозначными.

— Скажите, пожалуйста, — спросил он, — а будут тогда класть печи? Будут печники?

— Нет, печи тогда и подавно не будут класть. Люди придумают что-то другое. Может, на заводах будут собирать. Как сейчас собирают дома.

Тут мы оба рассмеялись.

Во двор вошел длинногривый парень и остановился на почтительном расстоянии.

Мне показалось, что я его где-то встречал на улицах Москвы или Ленинграда.

Гордей Илькович изменился в лице, сразу же погасли его живые глаза, вскочил, пошел к молодому человеку. Я понял, что это и есть его злополучный сын, Володя. Разговор у них сразу же начался на повышенных тонах…

А в последующие дни Гордей Илькович занимался слесарной работой. Он полностью завладел моей скамейкой, превратив ее в верстак, закрепил на ней тиски, рядом водрузил мешок с инструментом; под скамейку сунул мотки проволоки, прутья разных сечений, угольное железо, обрезки листовой меди. Работал он молча и сосредоточенно. Глаза у него были суровые.

Он резал, гнул, сверлил железо, мастеря конструкции, которыми скреплял внутреннее полуокружье в печи; делал из меди ободок для плиты; чеканил затейливый рисунок на дверцах.

— Вы, оказывается, не только печник, слесарь, а еще и медник! — с восхищением сказал я, наблюдая за его артистичной работой.

— Печник все должен уметь делать! — На минуту он откинулся назад, выпрямив спину. Черные смеющиеся его глаза снова озорно смотрели на меня. — Люди хотят красоты — не чугунные или железные дверцы и конфорки, а медные. Медные наряднее! Почистишь порошком — гореть начнут. И ободок вокруг плиты лучше делать медный. Последний ряд кирпича я облицую кафелем, под кафель хорошо медь.

— Где же вы, Гордей Илькович, достаете медь?.. Ее днем с огнем не сыщешь.

— Открывай вам все секреты! — Он погрозил мне пальцем. — Последний печник и есть последний. Секреты он уносит в могилу.

А потом был «магарыч благодарности». На этот раз столы накрыли во дворе. И пир шел с самого утра.

То и дело открывалась калитка и заходили знакомые и незнакомые люди с поздравлениями и подарками, многие тут же садились за стол, поднимали чарочку за хозяйку и печника, потом шли в кухню и подолгу там стояли с застывшими от изумления лицами.

Да, печь выглядела очень нарядной. Она была компактная, крепко сбитая, литая. Украшала ее прежде всего, конечно, поразительная кладка. Кафель и медь придавали строгость, законченность формы.

Но все видели готовую печь, я же наблюдал, как она создавалась в течение многих дней, а потому был причастен к тайне рождения красоты, пережил чувство радости, стал от этого богаче. Такое счастье редко кому выпадает. Мне оно выпало. И за это я был благодарен Гордею Ильковичу. Но неужели — последнему печнику?..

1970

СОВРЕМЕННИКИ

Воспоминания

АЛЕКСЕЙ ЧАПЫГИН

Это было в сентябре 1935 года. Лето было дождливое, а осень как будто бы обещала тепло. Стояли первые погожие дни. Вот в один из них мы с поэтом Александром Решетовым зашли на Карповку за Алексеем Павловичем Чапыгиным, чтобы вместе ехать на литературный вечер в Дом культуры имени Ильича.

Я впервые оказался на Карповке, на улице Литераторов, 19, хотя много был наслышан о «Доме Савиной», где жила большая группа старых и молодых писателей, и среди них — Чапыгин.

Когда-то, еще до революции, этот дом, или, вернее, особняк, подарила Литфонду артистка Императорского Александрийского театра (ныне имени Пушкина) Мария Гавриловна Савина. Сама знаменитая артистка жила по соседству, в доме 17, где и скончалась в 1915 году.

Решетов часто бывал у Чапыгина, не раз и меня тянул с собой, но я стеснялся, не шел. Чапыгина я знал по «Разину Степану», некоторым из его ранних рассказов и опубликованным главам нового романа «Гулящие люди». Творчество старого мастера, одного из зачинателей советского исторического романа, все высоко ценили прежде всего за яркую живопись словом.

А перед тем как сегодня пойти к Чапыгину, я чуть ли не всю ночь читал его автобиографические книги «По тропам и дорогам» и «Жизнь моя», чтобы поближе узнать эту жизнь. Всяких легенд ведь тогда о Чапыгине ходило много!

Прочитанные книги оказались для меня уж очень неожиданными. Не в пример чапыгинским романам, в них было много вольностей, натуралистических сцен. Откуда это у Чапыгина? Влияние дореволюционного Петербурга или старого Заонежья, откуда он мальчиком приехал в город на Неве?.. В этих двух книгах был выписан такой звериный, пьяный, чахоточный людской мир, что можно было содрогнуться от омерзения. Но события в них большей частью происходили на Васильевском острове, где мне были знакомы каждая улица и каждый дом, а потому книги меня особенно заинтересовали.

В Чапыгине я увидел «земляка». Как и он, я тоже был «васинский». Как и Чапыгин, когда я лет пять назад приехал в Ленинград, я тоже в первое время жил на 9-й линии, недалеко от Трубочного завода, потом — на Среднем проспекте. Работал в механических мастерских, совсем близко от которых Чапыгин когда-то снимал угол в семье чахоточного портного, а потом и у студента Академии художеств Симанского. Мне были знакомы все подвальные помещения, где раньше находились живописно-малярные и иные мастерские, где Чапыгин служил в учениках или работал подмастерьем; обедал я в тех же харчевнях (ныне столовых), в которых обедал он; озоровал, дрался, влюблялся почти что в тех же домах, что и он. Удивительное совпадение!..

Но я еще был молодым, «подающим надежды писателем», успел пока что в ленинградских журналах напечатать с десяток рассказов, а Чапыгин уже был в зените славы; он, автор семитомного собрания сочинений, совсем недавно, в марте, отпраздновал тридцатилетний юбилей своей литературной деятельности. И разница в возрасте была большая: он втрое старше меня, ему скоро шестьдесят пять лет.

Свежо у меня в памяти было празднование юбилея Чапыгина. Народу в Доме писателя имени Маяковского собралось много. Здесь были известные литераторы и артисты Ленинграда, делегации с фабрик и заводов, из учебных заведений. Мы, молодые, стояли за последними рядами зала — нам не достались даже подоконники. Артисты театра имени Горького приветствовали юбиляра, выряженные в красочные костюмы стрельцов и скоморохов.

Выступал театр марионеток. Зачитывались многочисленные адреса от творческих союзов.

Самым кратким на вечере было выступление самого юбиляра. Вот что дословно сказал Чапыгин:

— Я, видите ли, человек простой и к большой публике никак не могу привыкнуть. Я ошеломлен сегодня… Кажется, я даже кланялся не вовремя… Все то, что я делал в жизни, я делал искренне и старался делать это как можно лучше… Я буду работать дальше, и, работая, я хочу идти вперед… Я думаю, что за тридцать лет техника и силы мои не ослабли. Природа хитрит с человеком. В молодости она дает ему румянец, кудри и прочие легкомысленные вещи. К старости человек начинает «облезать»… Но природа хитра, к старости она наделяет человека большей мудростью… И я хочу еще сделать многое…

Через какой-то срок после юбилея я прочел и приветствие Максима Горького, присланное Чапыгину с Капри. Там были такие слова:

«Мне тоже хочется сказать, что очень люблю и высоко ценю Вас, мастера литературы, для которого искусство всегда было выше всяких выгод и удобств, люблю за Вашу любовь к литературе, за северное сияние Вашего таланта. Жаль, что приходится говорить это издали, заочно и что я не могу крепко, дружески пожать Вашу руку, обнять Вас».

«Дом Савиной», хотя и был двухэтажный, с виду небольшой, но вместительный. В нем жило человек тридцать, некоторые с семьями. Перед домом — сад, вдоль ограды — вековые клены. Прямо из сада мы зашли в дом.

Чапыгина в его комнате не оказалось — видимо, куда-то вышел, дверь была не заперта.

Мы, выйдя, не догадались заглянуть во двор за домом, некоторое время посидели в саду. Решетов хорошо знал всех обитателей дома, с некоторыми дружил, и популярно мне растолковывал, кто занимает какую комнату и кто чем славен. Обещал как-нибудь свести к художнику Павлу Филонову, мастерская которого находилась как раз над самым входом в дом, на втором этаже. Обещал познакомить и с большим любителем охоты писателем Черноковым.

По соседству с Чапыгиным на первом этаже жил поэт и переводчик Владимир Заводчиков. Он увидел нас в окно, вышел в сад и, узнав, что мы дожидаемся Чапыгина, повел нас на спортплощадку за домом. Здесь волейбольная команда писательского дома сражалась с командой соседних домов.

Среди зрителей мы увидели и Алексея Павловича Чапыгина, подошли к нему. Решетов познакомил нас. Чапыгин своим тихим голосом спросил:

— Что, Александр Ефимович, не опаздываем на выступление?

— Нет, времени у нас достаточно, — бодро ответил Решетов.

Чапыгин повел нас к себе.

Впервые я так близко видел его: бритая голова, большой сократовский лоб, одет в чистую полотняную рубаху с вышитым воротом, походка неторопливая, даже несколько грузноватая, словно у старого мастерового человека, какого-нибудь модельщика, медника, токаря — таких я немало знал в годы работы на заводе имени Карла Маркса на Выборгской стороне.

Зашли к Чапыгину.

Большая комната была заставлена старой, красного дерева мебелью. Пахло не то скипидаром, не то лаком.

В этой комнате побывали многие знаменитые поэты, писатели, художники и ученые, со многими из них Чапыгин дружил. Приезжая из Москвы в Петроград, запросто сюда заходил Сергей Есенин, с которым Чапыгина связывала давняя дружба. Еще в 1917 году Есенин писал:

За мной незримым роем

Идет кольцо других,

И далеко по селам

Звенит их бойкий стих.

Из трав мы вяжем книги,

Слова трясем с двух пол.

И сродник наш, Чапыгин,

Певуч, как снег и дол…

С любопытством я поглядывал по сторонам. На стенах висели портреты Пушкина и Толстого, несколько картин, написанных маслом. Немало книг в массивных переплетах виднелось на этажерке. На столе, за которым работал Чапыгин, лежало несколько старинных курительных трубок с длинными изогнутыми чубуками. Справа от окна стоял небольшой верстак, на нем — всякие инструменты, кипа растрепанных книг без обложек и пресс — зажимать переплетаемые книги; на подоконнике — разобранный ларец, мелко инкрустированный перламутром, ждущий ремонта, два массивных подсвечника, серебряный кубок петровских времен.

От друзей своих, часто бывавших у Чапыгина со стихами и рассказами, я знал, что днем Алексей Павлович переплетает книги или реставрирует мебель, занимается хозяйственными делами, а пишет ночью — привычка, оставшаяся от старых времен, когда он ютился в углах и писать ему приходилось после того, как угомонятся и улягутся соседи или хозяева.

— Ну как, Александр Ефимович, — обратился к Решетову Чапыгин своим тихим, с шутливой интонацией голосом, — будем хорошо выступать?

— Плохо нам нельзя, Алексей Павлович, — ответствовал Решетов. — Едем к рабочему классу. Рядом с Домом культуры — «Электросила», известный завод!

— К тому же мой подшефный! — сказал Чапыгин, и ко мне: — Ну а вы что будете читать, молодой человек? — Он по-стариковски покашлял. — Что-нибудь законченное или тоже отрывок из романа?

— Прочту небольшой рассказ, всего-то на шесть страничек, — ответил я.

— Ну это хорошо, а то утомим слушателей, они возьмут и разбегутся! — Взгляд у него был с лукавинкой.

Посмеялись. Решетов, указывая на меня, сказал:

— Тоже любит историю, Алексей Павлович, хорошо знает твои книги. Собирается писать роман на историческую тему, вроде как бы про староверов.

Чапыгин провел ладонью по бритой голове, оценивающе, исподлобья посмотрел на меня, пожевал губами, сказал:

— Тогда надо какое-то время пожить в деревне, лучше у нас на севере, в Заонежье, потолкаться среди народа. Да и книги по истории надо хорошо знать. Я вон который год корплю, а написал всего-то два романа.

— Но каких! — патетически произнес Решетов, вскинув руку, как при чтении стихов с трибуны.

— Неплохих, сам знаю, — с достоинством ответил Чапыгин и переменил тему разговора: — Ну как, молодежь, есть у нас время, успеем почаевничать? — И вытащил часы из кармана.

— Что-нибудь предложил бы посущественнее, Алексей Павлович, — усмехнулся Решетов.

Чапыгин погрозил пальцем, но поставил на стол три рюмки и графинчик, налил розовенькой, липкой домашней наливки, и мы выпили за успех нашего вечера в Доме культуры имени Ильича. Потом он протянул нам печенье.

— С нами будет выступать и венгерский революционный поэт Антал Гидаш. Знакомо тебе это имя, Алексей Павлович? — спросил Решетов. — Договорился с ним: приедет с переводчиком прямо в Дом культуры.

— Значит, будет и второй поэт? — И Чапыгин как-то по-свойски подмигнул. — Читай, Саша, свои стихи, но только не подвывай, как это любит ваш брат.

Решетов ответил со смешком:

— С подвывом оно выходит доходчивей, Алексей Павлович!

Чапыгин надел пиджак, по-стариковски покашливая и покряхтывая, и, как мне показалось, сделал это для «солидности». Взял в руки кепку, и мы вышли из дому.

Направились берегом Карповки в сторону Кировского проспекта.

Через какое-то время он обратился не столько ко мне, сколько к Решетову:

— Кроме того, что пишет рассказы, что еще умеет твой друг?

Хотел было ответить я, но раньше успел Решетов:

— Вот с полгода, как работает в «Крестьянской правде», мотается по области!

— Это хорошо, хорошо… — одобрительно закивал он своей бритой головой, держа кепку в руке. — Надо набираться жизненных впечатлений, не сидеть на одном месте. А что делал до газеты? — Теперь вопрос был непосредственно обращен ко мне.

— Работал на заводе имени Карла Маркса.

— Это где же такой?

— На Выборгской стороне.

— Не знаю.

— Бывший «Старый Лесснер»!

— Ну, это другое дело! Знаменитый завод! Хорошо его помню по тринадцатому году. Бастовали больше ста дней, всколыхнули всю страну. О лесснеровцах много писала «Правда».

— Точно, точно! — обрадованно ответил я.

— Были у меня и на нем знакомые мастеровые, — степенно продолжал Чапыгин. — Не знаю, там ли сейчас… Давно не был на Выборгской стороне… А что делал до завода?

— Работал на Васильевском острове, на Третьей линии.

Чапыгин остановился:

— Это где же на Третьей? — Губы у него были крепко сжаты, голова откинута назад.

— В механических мастерских при Гидрологическом институте, между Большим и Средним проспектом, — ответил я.

— Ну знаю, знаю, в старое время приходилось жить и на Третьей линии, и на Среднем, и на Большом… — Он махнул зажатой в руке кепкой, и мы продолжили путь. — А до мастерской где работал?

— В бакинском порту. В самой разбойной двадцать третьей артели грузчиков!

— Молодчина!.. А школу успел закончить?

— Успел. Сейчас учусь в РЛУ — Рабочем литературном университете, конечно, больше заочно, много приходится ездить.

— Писатель без биографии — ничто, — убежденно проговорил Чапыгин. — Надо много знать и много уметь. Кончите повесть или роман — несите, прочту…

Мы вышли на Кировский проспект. Сели в трамвай. Ехать надо было долго, через весь город. Подошел кондуктор. Решетов вытащил пятерку, я — трешку. Ни у кондуктора, ни у нас не оказалось мелочи, и мы в растерянности уставились на Чапыгина. Он на нас посмотрел иронически и неторопливо полез в карман, вытащил кошелек, достал серебро.

— Не забудьте потом вернуть должок! — Лицо у Чапыгина было непроницаемо, когда он брал билеты.

Я не понял, сказал он это всерьез или в шутку, но все равно готов был сгореть со стыда.

Мы приехали в Дом культуры Ильича минут за двадцать до начала вечера. Нас уже дожидался красавец, молодой человек с пышной шевелюрой — венгерский поэт Антал Гидаш.

Зал был переполнен, было много рабочего люда, особенно с «Электросилы», и среди них долговязый, тощий, бледнолицый Ганс Леберехт, член заводского литературного кружка, которым руководил Чапыгин. (Имя Леберехта станет широко известным после войны.) Ганс состоял в литгруппе «Резец» которую посещал и я.

Я и сейчас, через много лет, с удовольствием вспоминаю этот литературный вечер в Доме культуры имени Ильича. Неторопливо, степенно, выделяя интонацией, жестом главное в каждой фразе, прочел отрывок из «Гулящих людей» Чапыгин. В ударе был Решетов. Он прочел пять или шесть больших стихотворений и главное — «Девушка со „Светланы“». Антал Гидаш произнес краткую речь, потом прочел свои зажигательные революционные стихи. И я, на этот раз без обычного смущения и стараясь не глотать окончания слов, прочел свой рассказ.

Обратно мы опять ехали трамваем, опять за меня и Решетова платил Чапыгин. Это был целый ритуал — как он доставал кошелек, как раскрывал и рылся в нем, выбирая монетки. Снова напомнил нам, чтобы мы не забыли потом «вернуть должок». Шутил он или говорил всерьез, я снова не понял: лицо у Чапыгина было непроницаемо. Потом, правда, он посмотрел на нас с хитринкой. Но я все же воспринял его слова всерьез и нашел им оправдание: «Это не скупость, а привычка рабочего человека, которому копейка достается трудом. К расчетам приучила его жизнь, когда он работал маляром и подмастерьем в разных художественных мастерских. Там ведь обычно к зиме рассчитывали работников, и надо было на свои сбережения дотянуть до весны, экономить на всем…»

Всю долгую дорогу, сидя рядом с Чапыгиным, склонившись к нему, чтобы лучше слышать, мы с Решетовым жадно ловили каждое слово его неторопливого рассказа о дореволюционных встречах со многими знаменитыми и незнаменитыми писателями. Для подробного рассказа, конечно, грохочущий трамвай, даже не очень переполненный, был неподходящим местом. Но и по отдельным деталям и штрихам я хорошо представил себе, каким франтом был поэт Дмитрий Цензор, вхожий тогда в самые аристократические салоны Петербурга, как шумно любил гулять Куприн, какими были Ремизов и Арцыбашев, мало известные нам. С благодарностью и нежно говорил Чапыгин о Короленко и Горьком, сыгравших большую роль в его писательской судьбе. О Максиме Горьком он, видимо, мог бы говорить долго…

Мы с Решетовым выходили на Невском у Гостиного двора, Чапыгин ехал дальше, на Петроградскую сторону, к себе на Карповку.

Прощаясь, он дружелюбно пожал мне руку, сказал:

— Поезжайте ко мне в Заонежье… Понравится… И старины всякой еще найдете, и людей интересных…

Но, кончив повесть, я не понес ее Чапыгину, хотя сделать это очень советовал Александр Решетов, уговаривали друзья-«резцовцы», частые гости Чапыгина. Алексей Павлович любил помогать молодым не только советом, но и делом: устроить понравившуюся ему вещь в журнал, отдать в издательство. Сам прошел нелегкий путь в литературе, хорошо знал, как важно вовремя помочь человеку стать на ноги.

Небольшую мою повестушку напечатали в «Звезде» по рекомендации Михаила Слонимского, при поддержке Николая Тихонова.

На материале, близком тому, который был положен в основу повести, я вскоре стал писать роман, в некотором роде исторический. Надеялся хотя бы первую часть этой вещи показать Чапыгину.

Ехать в Заонежье, как советовал Чапыгин, мне было не с руки из-за болезни легких, правда, только начинавшейся, без особого обострения. Врачи посоветовали не уезжать далеко от Ленинграда.

Я отправил письмо в один из сельсоветов Маловишерского района Ленинградской области (ныне это в Новгородской), через который я как-то проезжал, и попросил председателя найти мне дом в деревнях Горки или Дубки, населенных в основном староверами, где бы я мог некоторое время пожить и поработать.

Ответ пришел неожиданно быстро. Председатель писал, что есть хороший дом в Дубках, на хуторе, недалеко от реки и леса, где мне будет приятно жать и работать. Но предупреждал: хозяева — люди религиозные, глава семьи Василий Егоров в прошлом служил псаломщиком у какой-то миллионерши.

Я взял в газете трехмесячный отпуск, дал телеграмму председателю сельсовета, что приеду в такой-то день и в такой-то час. Просил, чтоб кто-нибудь встретил.

И вот я еду — с чемоданом и продуктовой корзиной.

На станции Мстинский Мост, где я выхожу из вагона, ко мне подходит высокий худощавый мужик. У него черная борода, он весь в черном, хотя август, жарко. Знакомимся. Это и есть мой хозяин Василий Ипатович Егоров.

— У вас я буду жить?

— У меня, у меня. Дом у меня просторный!

— Приехали на телеге?

— На лодке.

— Как же это вам удалось плыть против течения?

— А я лодку тянул волоком, как в старину.

Мы с высокого берега спустились к реке, к небольшой утлой лодчонке, привязанной к колышку.

— Сколько километров плыть до вас, Василий Ипатович?

— Верст двадцать будет, пожалуй.

Я критически посмотрел на лодчонку, но делать было нечего, пришлось грузиться. Егоров взялся за весла, я оттолкнулся от берега. Река Мста в этом месте кажется и широкой, и многоводной. Егоров стал выводить лодку на середину реки, на стремнину, и мы поплыли.

— Нет ли у вас в чемодане водочки? — подмигнув мне, спросил Егоров.

— Есть, конечно, — ответил я, не понимая, зачем она ему понадобилась, к чему он спрашивает. Староверы, известно, народ не пьющий и не курящий.

— Хорошо бы малость хлебнуть на дорогу, а то дома не дадут, — жалобно проговорил Егоров. — Да и грести будет легче…

Ну, раз легче, я достал из чемодана бутылку, Егоров умело откупорил ее легким ударом ладони по донышку, сделал глоток, второй, третий — отпил чуть ли не половину. Я так и ахнул! Ай да псаломщик, ай да ревнитель старой веры!.. Достал из корзины хлеба и сыру, протянул ему. Отказался! Черпнул ковшиком речной водицы, жадно осушил до дна, вытер мокрую бороду. Попросил папиросу. Сладко затянулся несколько раз, взялся за весла, выправил лодку.

На глазах моих Василий Ипатович вскоре стал пьянеть. Через какой-то час его так развезло, что он чуть ли не вывалился за борт. Я счел за благо самому сесть на весла, но Егоров не отдавал их, шумел, лез драться. Мне ничего не оставалось, как смирно сидеть на своем месте. Лодка, точно сама пьяная, зигзагами шла по реке. То она уткнется в левый берег, то в правый. Когда мы проезжали мимо хуторов, попадавшихся нам в пути, то все старые и малые сбегались на берег, чтобы поглядеть на нас.

Но вот весла вывалились из рук Василия Ипатовича, он опрокинулся назад. Я выдернул доску из-под него, и он вытянулся во весь богатырский рост на дне лодки. Хорошо, что берег был рядом. Два местных парня удили рыбу со сваленных у воды бревен. Я попросил, и они помогли мне вытянуть лодку на берег.

Я сидел рядом с парнями и ждал, когда выспится мой хозяин. Один из парней сбегал домой, принес мне крынку молока и огурцов. Я перекусил и сам задремал на траве.

Проснулся я от дикого крика, шума, песен. Мимо нас на трех вместительных лодках — не чета нашей! — проплывала большая компания пьяных мужиков и баб. Позади средней лодки, как рыба на кукане, тащилась плоскодонка-развалюха, по самый край борта утонувшая в воде. В лодке стоял заколоченный гроб.

Из реплик моих соседей-рыболовов и людей, плывущих на лодках, я понял, что это похоронная процессия: везут покойника на его родину где-то под Новгородом. От пьяных, орущих мужиков я тогда и записал эту разбойную частушку:

Пусть побьют и пусть порежут,

Пусть полечат доктора,

Пусть по койкам потаскают,

Пусть поплачет мать моя…

Вскоре лодки с пьяной ватагой скрылись из виду, по домам разошлись мои рыболовы и проснулся Василий Ипатович. Он хорошо выспался.

Я забрался в лодку, и мы тихо и мирно доплыли до места. Уже смеркалось. На берегу нас с тревогой ждали жена и дочь моего хозяина.

Дом стоял на пригорке, далеко от деревни. С веранды, примыкающей к моей большой светлой комнате со стороны реки, открывался живописный вид на противоположный берег и на соседний лес, тянущийся слева от нашего хутора. На веранде я обедал и чаевничал, в комнате работал. В ней находились два больших книжных шкафа, и в них «Псалтырь» в разных изданиях, и один — очень старый, рукописный, «Четьи-Минеи», «Цветник», «Апостольские беседы», «Поморские ответы» и много других книг в переплетах и без, старообрядческие журналы, книги по истории раскола, сборники религиозных и всяких житейских песен.

Сейчас я хорошо понимаю, каким богатством владел Василий Ипатович, но тогда, по молодости своей, я почти что равнодушно перелистывал эти фолианты!

Меня больше интересовала живая жизнь людей сегодня, беседы с ними, староверский быт, праздники и обряды. Запомнился совет Чапыгина: потолкаться среди народа.

Как-то Егоров свел меня в сарай, Где у него хранился еще сундук старопечатных книг; большинство — растрепанных, без обложек, иные — без начала и конца. Я стал перебирать их, но потом оставил свою затею: уж очень эти книги были запылены. Невольно подумал о Чапыгине: «Вот бы Алексею Павловичу этот сундук! Переплел бы каждую книгу, и не узнать было бы их! Да и для работы над «Гулящими людьми» могли бы понадобиться! Вернусь в Ленинград — обязательно расскажу ему о библиотеке моего хозяина».

Как-то я спросил у Егорова, как ему жилось у миллионерши в псаломщиках.

— Миллионерша-то была Кокорева, ревнительница старой веры! — с гордостью ответил он. — Слышали, наверно, про такую?

— Нет.

— Кокоревой, или, в простонародье, Кокорихе, принадлежали многие дачи в Поповке под Петроградом, товарные склады на Московской дороге. И другого всякого имущества у нее хватало!.. Делами у нее ведал управляющий — муженек был с параличными ногами, передвигался в кресле-каталке… Вот в доме Кокоревой в Поповке я и нес службу в домашней моленной! У меня еще была обязанность: принимать и провожать богомольцев — приезжали со всей России — кормить и поить нищих, ездить с хозяйкой по старообрядческим церквам. Богатство свое она ведь раздавала на богоугодные дела… Святая была женщина!

В другой раз он рассказал про ночной налет анархистов на дом Кокоревой. Это было в 1917 году. Анархисты были в масках, вооружены, приехали в Поповку на автомобиле. Что им надо было? Ничего, кроме иконы «Одигитрии Смоленской», которая стоила баснословных денег: серебряный оклад весь был украшен изумрудами, топазами и бриллиантами. Егоров сам хорошо был вооружен в те годы, хотел оказать сопротивление анархистам, но Кокориха упала на колени, просила не делать этого, запричитала:

— На все воля божья, воля божья!..

Пришлось отдать «Одигитрию» — до сих пор Егоров не может простить себе эту оплошность!

У Егорова мне хорошо жилось и работалось. Первая часть моей новой книги успешно продвигалась вперед. Я решил: когда ее кончу, тогда и вернусь в Ленинград.

На досуге я рыбачил, ходил в лес по грибы. Иногда подходил к цыганскому табору, раскинувшемуся недалеко от деревни, издали наблюдал за жизнью в нем. Как-то меня приметили, узнали, что недалеко живет «дачник», и повадились молодые и старые цыганки в наш дом. Придут, сядут на ступеньки веранды, разбросав свои широкие, яркие юбки, бренча монистами и браслетами, и, перебивая друг друга, затараторят:

— Давай, хорошенький и пригоженький, погадаем, скажем, что тебя ждет в казенном доме, какая красавица сохнет по тебе!

А потом — начнут просить папирос, спичек, чая, сахару, молока, масла, пива…

На помощь мне пришла хозяйка. Она договорилась с цыганками о твердом оброке, налагаемом на меня, чтобы не пустить своего постояльца по миру. Оброк выглядел так: каждодневно — бутылка молока, по воскресеньям — пачка папирос, раз в месяц — пачка чая и сахар.

Василий Ипатович говорил, что я отделался дешево, — его «оброк» был куда весомей.

Ничего особенно «староверского» я не наблюдал ни у моего хозяина, ни у его жены и дочери. Были это обычные русские крестьяне. Вот только хозяйка настрого запрещала мужу пить и курить. Обедали мы вместе, из одного котла, пользовались одной посудой. Я стал быстро поправляться на простых харчах, на парном молоке и воздухе здешних мест. Но всякие творческие муки одолевали меня, главное же — проблема языка.

Находился я под сильным впечатлением от чапыгинских романов, и мне хотелось написать нечто подобное по языку, хотя я прекрасно понимал: события у Чапыгина происходят в XVII, а у меня в XX веке, значит, язык моей книги должен быть другой. Но какой? Не городской же, каким говорят в Ленинграде?

Я прислушивался к разговорам в семье моего хозяина, к говору местных крестьян — все говорили на чистом русском языке, и без всякого оканья и аканья, без цоканья, без разных местных словечек вроде «баская», «дак», «очапы», «лопотина», «прибасы»… На исконных русских землях и говорили по-русски. А так хотелось разукрасить страницы моей книги какими-то колоритными словами, заимствованными не у Даля, а из живой народной речи. А их — не было! «Какого же черта тогда я забирался в такую глушь?» — иногда сердился я на себя.

Вдоволь намучавшись, я все-таки понял, что нельзя придумывать язык. Он или есть, или его нет. Стилизацию же я не признавал тогда и сейчас считаю признаком дурного вкуса.

А как же феномен Чапыгина? Как же язык «Разина Степана» и «Гулящих людей»?

Чапыгин, говорят, перечитал столько летописей, подлинных документов, «Актов исторических», ученых трудов, что мог глубоко проникнуть своим мощным художническим воображением в дух эпохи, в мысли людей, в их язык. Да и родная деревня в Заонежье ему помогала, куда он частенько наведывался, где еще много сохранилось старины, и язык не потерял своего особого, северного колорита.

Иногда мне думалось: «Приеду, расскажу при встрече Чапыгину о своих муках, попрошу совета, как мне быть». Еще думалось: «Расскажу Чапыгину про этот золотой край, не надо будет ему долгим кружным путем добираться до своего Заонежья…»

Уже наступила осень, часто шли дожди, за которыми порой не проглядывался даже багряный лес на правом берегу Мсты.

Три дня мои хозяева собирали меня в дорогу. Надавали варенья, меду, грибов, орехов. Думал, обратно поеду налегке, а оказалось — с тяжелым чемоданом и корзиной.

Вдруг Егоров говорит мне:

— И я еду с вами в Питер.

— Зачем это вам в такое ненастье?

— Вас хочу проводить…

Я вздрогнул, вспомнив, как он меня «встречал».

— Нет уж, Василий Ипатович, поеду один, и на телеге, — сказал я.

— А я вам не помешаю… Мне по личному делу в Питер…

Потом Егоров открылся мне: повезет гостинца… Кокорихе.

— Чего же вы раньше не сказали, что она жива?

Он приложил палец к губам: молчок!

— Сведете к ней? — заговорщицки спросил я.

— Прав таких не имею, вы мирской…

Но я уговорил Василия Ипатовича. Обещал!

Я хорошо запомнил этот день — 23 октября 1937 года.

С тяжелой поклажей в руках, выйдя из ворот Московского вокзала, мы с Василием Ипатовичем остановились у расходящихся здесь во все стороны трамвайных путей, по которым проносились полупустые вагоны.

День был серенький, холодный, моросил мелкий дождичек.

Лиговка и привокзальная площадь были малолюдны. Тем заметнее выглядела небольшая похоронная процессия, сворачивающая за катафалком с Невского… Оторвавшись от процессии шагов на пятнадцать, увлеченные беседой, посреди улицы под одним зонтиком шли двое. Когда мы с Егоровым стали переходить трамвайные пути, то этих двоих я увидел близко от себя и, конечно, сразу узнал: высокий — Константин Федин, пониже ростом — Борис Рест, корреспондент «Литературной газеты» в Ленинграде.

— Умер кто-то из ленинградских писателей, — сказал я Василию Ипатовичу.

— Откуда знаете?

— Вот по этим двум: знакомые люди.

Мы направились по Невскому.

«Кто же умер?» — думал я.

Свернули на улицу Марата. На углу Марата и Стремянной тогда стояла небольшая нарядная, украшенная в верхней части изразцами старообрядческая церковь. Теперь ее нет — на месте церкви стоит баня на 419 мест, по своей грандиозности напоминающая гостиницу «Интерконтиненталь», построенную американцами в Будапеште на берегу Дуная. А в те годы церковь была такой же достопримечательностью Ленинграда, как и мозаичная мечеть, находящаяся на Петроградской стороне.

Егоров уверенно повел меня во двор дома, примыкающий к церкви.

По грязной черной лестнице, с перебегающими туда-сюда ошалелыми кошками, мы поднялись на верхний этаж. Зашли в какую-то квартиру, ощупью пробрались в конец темного, заставленного сундуками и корытами коридора, постучались в дверь.

— Заходите, заходите, — елейно раздалось за дверью.

Егоров приоткрыл дверь, и мы вошли в небольшую комнатку: чистенькую, прибранную, с иконками в красном углу. В просторном кресле сидела маленькая, сухонькая, горбатенькая старушка в чепце, прикрыв колени пледом. Она обрадовалась своему старому псаломщику, который, судя по всему, раза два-три в году приезжал к ней, засуетилась, попыталась встать, но Василий Ипатович взял стул, сел с нею рядом. Я остался стоять у окна — второго стула в комнате не было.

Кокориха спрашивала Егорова про общих знакомых и не сводила настороженного взгляда с меня, спросила:

— А приятель твой не басурман?

— Да нет, — поглаживая бороду, со смехом ответил Василий Ипатович. — Христианин, вера у них постарше православной, григорианской называется. С Кавказа он родом!

Взгляд у Кокорихи как-то потеплел, а потом она перестала обращать на меня внимание. Я же смотрел на нее с разочарованием. В моем представлении молодого человека такая знаменитая миллионерша, хотя и бывшая, должна была быть какой-то особой, чем-то отличаться от простых смертных. К тому же я собирался встретить этакую неистовую ревнительницу старой веры, вторую боярыню Морозову… А передо мной сидела опрятно одетая кроткая древняя старуха. Рядом, на круглом скособоченном столике, среди старых, потрепанных книг, лежал и роман на французском…

Вдруг Егоров встрепенулся, полез в свою корзину, вытащил банку с медом, повертел ее в руках.

Кокориха причмокнула синими губами, сказала:

— Не забыл, не забыл, Василий, люблю чаек с медом.

Егоров поставил банку на подоконник и вытащил из корзины потрошеного гуся, откинул холстину, в которую он был завернут, повертел гуся перед носом Кокорихи и тоже положил на подоконник. Вытащил банку с топленым маслом, банку со сметаной.

Кокориха благодарно кивала головой…

Я договорился с Василием Ипатовичем о нашей завтрашней встрече, схватил свой чемодан и корзину и вышел из комнатки.

Придя домой, я первым делом позвонил Решетову. Подошла его мать, Мария Павловна. Обрадовалась моему приезду, но сообщила горестную весть:

— Саша ушел на похороны Чапыгина.

— Чапыгин умер?

— Умер, умер, простудился и умер.

— Значит, у вокзала я встретил похоронную процессию, провожающую Чапыгина?..

— Хоронят Чапыгина на Волковом кладбище, — сообщила Мария Павловна…

Повесив трубку, я с горечью подумал: «А я-то хотел Василия Ипатовича свести с Чапыгиным!.. Пусть, думаю, побеседуют старики… Пусть Василий Ипатович расскажет о своей уникальной библиотеке старообрядческих книг, покажет опись, которую он сделал по моему совету, может, какая из книг и понадобится Алексею Павловичу для работы, может, какую он купит у Егорова…»

Решетов пришел ко мне поздно вечером. Рассказал о смерти и похоронах Чапыгина. И вдруг запылал гневом!.. Оказывается, вчера вечером состоялось открытие клуба Дома писателя. Как всегда после летнего перерыва, в клубе был концерт, были и танцы, и ресторан работал до утра.

— Ну не кощунство ли это? Умер великий писатель, а они танцуют!..

Решетов выхватил из кармана вчетверо сложенный листок бумаги, разгладил и прочел стихи «На смерть Чапыгина». Надолго мне запомнились некоторые строчки. Поэт негодуя писал, как в не убранном после танцев белом зале, где в углу были свалены не остывшие от громкого боя барабаны джаз-оркестра, наскоро была устроена гражданская панихида по Алексею Чапыгину.

Вскоре началась война.

Я оказался на Карельском фронте. В середине июля я приехал из Петрозаводска в Лодейное Поле, чтобы ехать в район Видлицы, где уже шли ожесточенные бои.

На вокзале я купил газету, пробежал глазами сообщение Совинформбюро. Среди других событий первых месяцев войны я прочел о том, что немецкие самолеты бомбили деревни… Дубки и Горки на реке Мсте! Неужели фашистские мерзавцы и в этих безобидных староверских деревнях нашли военные «объекты»?

Я присел на скамейку. Вспомнились и смерть Чапыгина, и стихи Решетова, и милые Дубки, где мне так хорошо жилось изработалось.

Стало невыносимо грустно. Из какого-то оцепенения меня вывели истошные крики:

— Воздух! Воздух!

Я обернулся, посмотрел в голубое, подернутое дымкой небо. Со стороны Ладоги летели три самолета.

Зенитные батареи, стоящие по ту сторону железнодорожных путей, открыли заградительный огонь.

Немцы пошли над Свирью в сторону Подпорожья.

Я вышел с вокзала. Мне надо было искать попутную машину до Олонца. Оттуда уже мне предстояло добираться до реки Тулоксы, а там и до Видлицы.

Олонец, Олонец!..

Вот лютый враг добрался и до родины Чапыгина! Алексей Павлович ведь родился в Олонецкой губернии, в деревне Большой Угол (раньше ее называли Закулихинской) Каргопольского уезда. Правда, деревня эта находилась сравнительно далеко от Свири, по ту сторону Онежского озера, и вражеские самолеты еще туда не долетали, но это не меняло положения…

Но вот и война прошла… Прошли многие годы мирной жизни…

Вспоминая довоенный литературный Ленинград, его непревзойденных мастеров, я часто думаю о Чапыгине, о его поразительной писательской судьбе, о его «Разине Степане» и «Гулящих людях».

АЛЕКСАНДР ПРОКОФЬЕВ

Поздно вечером в коридоре нашей коммунальной квартиры раздался телефонный звонок. Я посмотрел на часы. Было половина двенадцатого. Я немного подождал. К телефону никто не подходил. Видимо, все уже спали. Тогда, тихо приоткрыв дверь, я на цыпочках подошел к телефону, снял трубку.

— Егор, не спишь? — послышался голос Александра Решетова.

— Нет, пока работаю.

— Можно к тебе заглянуть ненадолго?

— Да заходи, чего спрашиваешь!

Мы с Решетовым были близкими друзьями.

— Но я не один, со мной Прокофьев и Саянов.

— Буду им рад тоже! Приходите!

— Только затопи печку, а то заморозишь поэтов.

Ни с Прокофьевым, ни с Саяновым я тогда, в 1938 году, еще не был близко знаком, — был молодым человеком и молодым писателем! — хотя, конечно, неплохо знал их творчество и даже биографии, которыми в те годы модно было предварять чуть ли не каждую поэтическую подборку в журналах, не раз слышал выступления обоих поэтов на литературных вечерах. Прокофьева мне приходилось встречать и в редакции «Резца», где я часто печатался, и на заседании литературной труппы при журнале. Его и Решетова критики в своих статьях относили к «резцовцам» первого призыва, а молодых, вроде меня, — к четвертому.

Прокофьев особенно мне запомнился по выступлению на ленинградской областной писательской конференции летом 1934 года, состоявшейся накануне Первого съезда советских писателей.

«В защиту влюбленных» — так можно было бы назвать тему его выступления.

— Не знаю отчего, почему и по какому случаю, но любовь, как таковая, в творчестве некоторых советских поэтов превращается в какую-то нудную и неприятную канитель, — сказал Прокофьев.

Зал с большим вниманием выслушал образную речь Прокофьева и проводил его долгими аплодисментами.

…Повесив трубку, я заторопился в комнату. Она была маленькая, в шесть квадратных метров, — не то бывшая кладовая, не то комната для прислуги в бывшей барской квартире, ныне разделенной на две самостоятельные коммунальные квартиры. Комната моя была знаменита среди друзей не только своим размером, но и холодным цементным полом и печуркой. Эта печурка была круглой, высотой в один метр, типа «буржуйки», с уходящей под потолок железной трубой. Нагревалась за какие-нибудь десять минут, накаливалась через полчаса, остывала — через два. Потому-то, начиная с сентября, я ее растапливал дважды на дню: утром и вечером, к приходу друзей.

Это потом Решетов воспоет мою печурку в своем стихотворении «В зимний вечер», которое войдет во все его поэтические сборники, — вот его начало:

Я завернул к тебе опять,

По городу шел, по морозу.

Ты день работал, —

Рано спать,

Клади, приятель, в печь березу.

Горят, гудят дрова в печи,

И, обнимая кирпичи,

Спешит огонь багровый, синий.

И снова полон вечер зимний

И новых строк,

И давних дум —

Всего, что занимает ум…

Ну а сегодня мне предстояло печурку растопить в третий раз. День с утра выдался холодный, промозглый. Я сунул в раскрытые дверцы несколько сухих полешек, бросил туда бересту и щепки, поджег их. Огонь сразу же загудел в трубе.

«Чем угостить моих знаменитых гостей?» — подумалось мне, но в кухне прозвенел звонок, и я пошел открывать дверь. С шумом и смехом вошли Решетов, Прокофьев и Саянов. Они были навеселе. Не знаю, что Решетов рассказывал по дороге своим спутникам, но тут же в кухне Прокофьев обнял меня и проговорил своим рокочущим голосом:

— Прозаик, а вот Сашка говорит, что любишь стихи, и мои тоже! Считай, я твой друг! И Саянов твой друг!

Я повел гостей в комнату. Почувствовав обжигающий жар от разгоревшихся березовых дров, продрогшие поэты пришли в неописуемый восторг.

Повернуться в моей комнате особенно было негде. В ней стояли полугардероб-полубуфет, рядом, у окна, — полудиван-полукровать, слева от него, у стены, — полуобеденный-полуписьменный стол на трех ножках, над которым висела большая книжная полка… почти без книг. Мои гости вынуждены были сесть рядышком на полудиван, подпирая друг друга плечом. Настроение у них было прекрасное. Это было видно по тому, что они тут же начали читать свои стихи.

Я сидел на единственном стуле у печки и с интересом слушал их. Особенно мне нравились стихи Прокофьева. Я хорошо знал его первые книги. Но, слушая стихи, я все же был озабочен: чем угостить дорогих гостей? Открыл дверцы моего полубуфета, с тоской посмотрел на пустые полки.

— Ты, Егор, сиди спокойно, — сказал Решетов. — Мы сыты, недавно ужинали в ресторане.

— Правда, правда, — поддержали его Прокофьев и Саянов.

У меня в полубуфете хранились бутылка красного вина и немного винограда — все, что осталось из привезенного с юга, куда я недавно ездил погостить у матери. Но не было ни куска хлеба, ни ломтика сыру.

Тарелку с виноградом я поставил на колени Решетову, а вино разлил по кружкам и стаканам.

Желая сделать приятное Прокофьеву, подражая его манере чтения, я продекламировал его стихотворение «Где ты? Облака чуть-чуть дымятся, от цветов долина как в снегу…», взятое эпиграфом к моему рассказу «Где ты?», над которым я тогда как раз работал.

Это вызвало горячее одобрение Прокофьева, какие-то хорошие слова сказал Саянов, но почему-то помрачнел Решетов. Саянов, заинтригованный названием рассказа, пытался меня уговорить прочесть его, но, к счастью, рассказ был большого размера и, по характеру своему, не для громкого чтения. Хотя, конечно, соблазн прочесть рассказ был немалый.

Выпили остатки вина… И тут поэты во всеуслышание изъявили желание поесть что-нибудь более существенное, чем виноград. А было уже около часу ночи!..

Народ в нашей коммунальной квартире жил хороший и в какой-то мере причастный к миру искусства. Соседи всегда были готовы прийти мне на помощь, как самому молодому, к тому же холостому жильцу. Услышав в моей комнате громкое чтение стихов, некоторые из них поднялись с постели, стали ходить по коридору. Нет, они не ворчали, не протестовали — они были заинтригованы этим ночным вторжением поэтов в их квартиру.

Обрадованный раздавшимися в коридоре шагами, я вышел, постучался в двери первой комнаты и, услышав ответ, попросил немного хлеба и какой-нибудь закуски.

— А мне можно будет послушать стихи? — спросила соседка.

— Наверное, можно, — ответил я.

— Тогда я сейчас принесу вам что-нибудь поесть…

Но уже захлопали двери и в других комнатах нашей квартиры.

Не прошло и каких-нибудь пяти или десяти минут, как раскрылась дверь и со смехом и шутками соседи стали вносить в мою комнату тарелки с едой. С постели поднялись все! И все хотели слышать стихи известных ленинградских поэтов!

Поэты читали с удовольствием. Так, наверное, в далеком прошлом состязались ашуги и акыны. Соседи толпились в коридоре, пока один из них, Максимилиан Лаврентьевич, не догадался пригласить всех в свою просторную комнату, предложить чай.

Наибольшим успехом на этом импровизированном литературном вечере пользовался Прокофьев. Почему он? Мне думается, потому, что Решетова мои соседи хорошо знали, часто встречали у меня и до этого вечера слышали его стихи. Саянова тоже воспринимали как «своего», хотя впервые его видели. Он был поэт, как бы сказали сегодня, интеллектуальный, в его поэзии было много привлекательного, но традиционного. Истинной находкой оказался Прокофьев, его неожиданная поэзия, революционная по духу, яркая по образному строю. Вызывал симпатию и его ладожский говорок, и его внешний неожиданный вид: деревенский мужичок в синей косоворотке, в неопределенного цвета пиджачишке, больше похожий на плотника или рыбака, чем на поэта в изысканном понимании этого слова.

Незабываемый это был вечер. Незабываемый еще тем, что на нем я в первый и последний раз видел Решетова в дружеской компании с Прокофьевым.

…Как мне потом однажды проговорился Саянов, это он в тот холодный осенний день свел вместе Решетова и Прокофьева: уж очень ему хотелось, чтобы наладились дружеские отношения между ними. Прокофьева он нежно любил, Решетова в какой-то мере считал своим «подшефным», следил за его творчеством, как-то написал о нем доброжелательную статью.

Но, к сожалению, примирение Решетова и Прокофьева продолжалось всего-навсего один день. Отношения двух Александров с первых литературных шагов сложились трудные, непримиримые. Такими они оставались всю жизнь!

С самим Саяновым, как мне вспоминается, Решетов всегда себя держал ровно, с почтением, но близкими друзьями они тоже не стали.

Очень скоро началась война с белофиннами. Участниками войны стали многие ленинградские писатели.

На далекий и студеный Север, но на разные участки фронта уехали Прокофьев, Решетов и Лихарев, на Карельский перешеек — Тихонов и Саянов.

Суровая зима 1939/40 года мне очень памятна. Молодой сотрудник «Звезды», я хотя никуда не уезжал из редакции, но хорошо чувствовал дыхание войны. Она присутствовала в журнальных публикациях, Тихонов и Саянов, приезжая с перешейка, рассказывали много незабываемого о боевых действиях наших частей. С перешейка приезжали и москвичи Твардовский и Вашенцев, недавно надевшие шинели, — у них тоже была богатая информация…

Зимняя война, к счастью, была короткой. Она унесла много жизней, но явилась хорошей школой для тех, кто в ней уцелел. Людям думающим было ясно, что большая война уже не за горами.

Военная тема становилась главной в творчестве многих писателей. Большой коллектив работал над двухтомником «Бои в Финляндии». И я принимал в нем активное участие. Сдав двухтомник в печать, тот же коллектив писателей трудился над новой книгой о прошедшей войне — «105 дней». Но завершить работу не успели. Началась Великая Отечественная война.

Армия, в частях которой я находился с начала войны, к осени 1941 года отошла к Ладожскому озеру, заняв оборону по всей Свири. Я часто бывал на родине Прокофьева, в Кобоне, — тогда она превратилась в важнейший прифронтовой перевалочный пункт грузов для блокированного Ленинграда, — и через Кобону, хотя и не часто, наезжал в родной город. Мне не раз вспоминались веселые и удалые стихи, Прокофьева, где, как и наяву, бушевали ветры неспокойной Ладоги, вроде вот этих:

А ветер от Олонца

И от больших морей,

И опускалось солнце

На тридцать якорей.

Ладога, правда, могла быть и другой, как писал о ней в ранних стихах Прокофьев:

У Ладоги

И камень

И синий-синий шелк:

Он серебрит сигами

И золотит ершом…

А где в это время был сам автор стихов?

Где ему следовало быть, как не в Ленинграде!

Александр Прокофьев вместе с Николаем Тихоновым и Виссарионом Саяновым состоял в армейской группе писателей при штабе Ленинградского фронта. Это — в Смольном. Многотрудная у них у всех была работа, хотя поле деятельности и ограничено пределами города и ближайшими боевыми участками фронта. Надо было увидеть все главное, характерное для борющегося Ленинграда, писать во фронтовую, городскую, а иногда и в центральные газеты, выступать и перед бойцами, и по радио, составлять листовки для вражеских солдат и о стихах не забывать.

Писателям, работающим в дни войны во фронтовых и армейских газетах за пределами Ленинграда, было легче, хотя там были трудности другого порядка.

Как-то в очередной приезд в Ленинград я зашел в Союз писателей и там встретил Прокофьева и Лукницкого. Прокофьев куда-то торопился, перекинулись с ним несколькими фразами. Узнав, что я часто бываю в Кобоне, спросил:

— Ну как там дела на моей родине?

Я смог его обрадовать:

— Кобона вся завалена ящиками с продуктами, мешками с пшеницей и сахаром. Горы высятся! Да вот непросто все это доставлять в Ленинград.

Сказал угрюмо, покачав головой:

— Знаю, знаю, много ли машинами перевезешь…

Мало он был похож на того Прокофьева, каким я его знал в довоенные годы. Посуровевшим он мне показался, и голубые его глаза с характерным прищуром, с лукавинкой, были другие. Не до песенной лирики было сейчас! Ломать хребет фашистскому зверю надо было словом грозным, испепеляющим. Потому — и облик другой. И внешне он ничем не казался примечателен в своей кургузой шинели, широких сморщенных сапогах, в шапке-ушанке, с полевой сумкой и противогазом на боку, которые при его невеликом росте выглядели преувеличенно большими.

Но вот, спускаясь по лестнице, Прокофьев обернулся, подобие улыбки озарило его лицо, сказал:

— Но и то уже полегше, ребята… Кобона — она рядом…

Мы с Лукницким помахали ему рукой. Эта сцена хорошо запомнилась.

…Закончилась война. Прокофьев завершил поэму «Россия», — она стала достойным венцом его поэтической работы в годы войны.

Авторитет Прокофьева как поэта был очень высок. Он много писал, много переводил. Поэт он был глубоко русский, но в то же время и интернационалист.

Высок был его авторитет и как общественного деятеля. Он избирался руководителем Ленинградской писательской организации в 1945—1948 годах, депутатом Ленгорсовета, делегатом съезда партии.

В 1954 году Прокофьева снова избрали руководителем Ленинградской писательской организации. Я стал его первым заместителем.

Нелегкая нас ожидала жизнь в секретариате…

В те годы налаживались широкие контакты с писательскими организациями союзных республик, прерванные войной, — мы принимали делегацию за делегацией, и ленинградцев отправляли во все концы страны. Со многими хлопотами был связан выпуск «Ленинградского альманаха», открытие нового толстого журнала «Нева», упорядочение работы отделений издательств «Советский писатель» и «Молодая гвардия»…

Но самым трудным были жилищные дела ленинградских писателей.

Многие нуждались в квартирах. Мы начали строительство дома на Малой Посадской, — проект дома раз десять обсуждался на секретариате. Одновременно начали строительство Дома творчества в поселке Комарово…

Для выявления остро нуждающихся и распределения квартир избрали авторитетную жилищную комиссию во главе с Юрием Германом. Но и члены секретариата во главе с Прокофьевым не сидели без дела. Они ходили по домам, знакомились с жилищными условиями писателей.

Как-то мы с Прокофьевым пришли к молодому тогда Даниилу Гранину, посмотрели его комнату в коммунальной квартире на Литейном проспекте и в мрачном настроении вернулись в Союз писателей.

От имени секретариата попросили жилищную комиссию включить Гранина и еще нескольких писателей, остро нуждающихся в нормальных жилищных условиях, в список на заселение дома на Малой Посадской и тут же начали хлопоты по строительству нового жилого дома на 70—80 квартир на улице Ленина.

Прокофьев все дела по строительству «пробивал» в ленинградских организациях, я — в московских. Мне было легче. Председателем Литфонда тогда был Л. М. Леонов, а секретарем правления Союза писателей СССР — А. В. Софронов. Наши просьбы удовлетворялись безотказно.

Александр Андреевич был рачительным руководителем писательской организации. Все дела — касались ли они коллектива в целом, отдельного ли человека — он близко принимал к сердцу. Писатели охотно шли к нему на прием. Знали: просьба их будет рассмотрена по справедливости. Многим помог Прокофьев, тому я свидетель. Если он не мог помочь сразу, то брал в руку перо, макал в чернила и большими шатающимися буковками делал заметку в своей «записной книжке» — простой ученической тетрадке, — чтобы не забыть просьбы писателя.

Конечно, у Прокофьева были и слабости, и недостатки, как и у каждого, — святым он не был. Порой был крут и непримирим. Но с кем? Чаще всего с людьми, которые много требовали, но мало приносили пользы отечественной литературе. В идеологических спорах он был тверд, поколебать его было невозможно. У него было прекрасное чутье на всякую фальшь, выражалось ли это в словах или в поступках.

Быстро пролетели три года совместной работы с Прокофьевым. Наступил февраль 1957 года. Надо было готовить отчетный доклад правления, — дело это всегда сложное. Александр Андреевич попросил меня написать доклад и выступить на писательском собрании. Я его просьбу выполнил. Почти что весь старый состав секретариата вновь был избран на трехлетний срок. Председателем Ленинградской писательской организации остался Прокофьев. Первым заместителем его, в связи с моим назначением на работу в журнал «Звезда», стал поэт Анатолий Чепуров.

Не этот ли период совместной работы потом как-то вспомнил Александр Андреевич, когда надписал мне один из своих поэтических сборников:

«Георгию Константиновичу Холопову по службе, по дружбе, по другим поводам. Сердечно, Александр Прокофьев»?..

На протяжении многих лет мы с Прокофьевым работали рядом в одном писательском коллективе, состояли в одной партийной организации, бывали у общих друзей, вместе ездили в Москву, на писательские съезды и пленумы, и у меня, конечно, сохранилось много воспоминаний о нем. Всего не расскажешь, но вот несколько штрихов, картинок, этюдов, — называйте их как хотите…

Вспоминается встреча в Москве, в Доме приемов. Было это, кажется, в начале шестидесятых годов.

Мы с Прокофьевым и другими членами ленинградской делегации жили в гостинице «Москва». Утром мы вышли с Александром Андреевичем на улицу, а там у подъезда прогуливается Максим Рыльский. Прокофьев познакомил меня с Максимом Фаддеевичем, мы втроем сели в машину и поехали.

У Прокофьева с украинскими писателями — и с белорусскими, и с писателями других республик тоже — были самые добрые и сердечные отношения. Со многими из них он близко дружил.

Сидя рядом в машине, Рыльский и Прокофьев казались мне родными братьями. Всю дорогу они были в прекрасном расположении духа, рады были встрече и нашептывали друг другу на ушко какие-то веселые истории. «Дозволенное» рассказывалось чуть громче, чтобы я, сидящий на переднем сиденье, обернулся, примкнул к компании.

В веселом расположении духа мы вошли в Дом приемов. Потолкались у развернутой в вестибюле выставки скульптур и картин и вошли в зал. Сели за один из овальных столов.

Когда по ходу совещания председатель довольно бодро представил высокому собранию писателя Н. — уже тогда с сомнительной для одних, с неопределенной для других и вполне ясной для третьих репутацией — и в какой-то части зала раздались аплодисменты, Прокофьев гневно посмотрел в ту сторону, боднул меня локтем в бок и неприязненно, довольно громко сказал:

— Высоко взлетает — только где сядет?

Сказано было для нас с Рыльским, а должны были услышать и рядом. Я обернулся: за соседним столом, позади нас, сидели донцы — Шолохов, Калинин и Закруткин…

Пророческими оказались слова Прокофьева. Писатель Н. ныне живет в США, откуда клевещет на Советский Союз, призывает американских «ястребов» к войне с нашей страной.

…Вспоминается встреча с американцами Джоном Стейнбеком и Эдвардом Олби в Ленинградском доме писателя имени Маяковского.

Стейнбек и Олби с самого начала повели себя не очень тактично, забросали присутствующих двусмысленными вопросами. В одно мгновение в моих глазах поблек образ Стейнбека, творчество которого я хорошо знал и любил, а недавно как раз напечатал на страницах «Звезды» его «Путешествие с Чарли». Я тогда еще ничего не читал Олби (сейчас знаю — сильный драматург, мне нравятся многие его пьесы), и он мне показался этаким молодчиком, специально приставленным к Стейнбеку. Олби был настроен особенно агрессивно.

Ленинградские писатели готовы были принять вызов американцев.

Прокофьев, ведущий встречу, на какую-то минуту побагровел, — надо было видеть его во гневе… Я ждал взрыва!.. Но он сдержался, повел себя насколько возможно корректнее, хотя не стушевался перед американскими знаменитостями и довольно резко стал отвечать им… И у гостей вскоре отпала охота лезть на рожон…

На другой день Прокофьев принимал американцев у себя дома.

Хлебосольство семьи Прокофьева всем было хорошо известно. Свидетельствую — и мне тоже. Хорош был Александр Андреевич в компании, в застолье. Расцветал необыкновенно. Становился милым и веселым. Так и сыпал шутками, а то и озорными частушками. Был могуч — сказывалась крепкая крестьянская порода. Мог в застолье перепить кого угодно, пересидеть кого угодно, а тем более перепеть кого угодно. Великий был запевала!.. Бывало, начнет петь — и не какую-нибудь там всем надоевшую чепуху, а поразительные по напевности и глубокому смыслу песни, — другие подхватят, и сам поет самозабвенно…

На домашней встрече с американцами у Прокофьева я не был, но знаю от друзей, что она прошла благополучно. Гости были покорены радушием и гостеприимством хозяина.

На прощанье Стейнбек оставил Прокофьеву свой адрес, взял с него слово, что когда тот приедет в США, то обязательно навестит его.

Прокофьев стейнбековскую записку пришпилил к шкафу.

Но вот когда через какой-то срок, во время американской агрессии во Вьетнаме, Стейнбек побывал там и, летая на вертолете, как писали газеты, даже нажал на гашетку пулемета, Прокофьев разорвал записку Стейнбека, и с того дня имя американца больше не упоминалось в его доме.

Это тоже был Прокофьев.

…Вспоминается и такое — житейское. Вечер в ресторане Дома писателя имени Маяковского. Поздний час, многие уже разошлись по домам. Но за столиками еще сидят небольшие компании, мирно беседуют за стаканом чая или кофе.

За длинным столом, стоящим посреди зала, сидим втроем: Прокофьев, поэтесса Людмила Щипахина и я. Прокофьев и Щипахина сидят по одну сторону стола, я — по другую. Тоже мирно беседуем, пьем кофе. Прокофьеву поздно вечером ехать в Петрозаводск, кажется на съезд карельских писателей, и он то и дело обращается ко мне или к Щипахиной, справляется о времени.

Я возьми и спроси:

— Александр Андреевич, где же твои часы?

Рассмеявшись, он ответил:

— А их у меня никогда не было, Георгий.

Действительно, было смешно!

— Как не было? Как же ты обходился без часов?

— Когда-то, правда, были, но испортились, отдали в починку… и с тех пор не помню, куда подевались.

Теперь мы рассмеялись все вместе, втроем!

Я спросил:

— Как же все-таки можно жить без часов?

Прокофьев снова рассмеялся, сказал:

— А на что же друзья? Вот я у них и справляюсь о времени!

Я снял с руки часы, протянул Прокофьеву:

— Александр Андреевич, вот тебе на память!

Он замахал руками, но я чуть ли не насильно вручил ему часы. Прокофьев встал и направился ко мне вокруг стола. Я поднялся, пошел ему навстречу. Мы обнялись, он поблагодарил за «дорогой подарок»!

Вернувшись на место, Прокофьев стал прилаживать часы на руку. Но запястье у него было широкое, самому было трудно застегнуть ремешок. На помощь пришла Щипахина.

Мы пожелали Александру Андреевичу хорошей поездки в Петрозаводск. Он поглядывал на часы, подмигивал мне, а то и самым серьезным образом произносил:

— Спасибо, спасибо, Георгий.

Я уже чувствовал себя неловко. Недорогой подарок, а сколько благодарностей! Да захоти Прокофьев, он этих часов запросто бы купил вагон!.. Видно, все недосуг, все дела, дела, и некогда подумать о мелочах жизни.

И в этом был Прокофьев!

…Вспоминается последний юбилей Александра Андреевича, его семидесятилетие, которое он отмечал среди близких ему людей, в домашней обстановке. Я бывал на его предыдущих юбилеях, праздновавшихся в Доме писателя имени Маяковского. На них всегда было многолюдно, радостно — и юбиляру, и гостям. Последний юбилей — особенный. Поэту было присвоено звание Героя Социалистического Труда. Но вместе с радостью меня, как и многих, не покидало чувство тревоги и грусти. Недавно скончалась Анастасия Васильевна, жена и верный друг Александра Андреевича. Сам юбиляр болел, чувствовал себя скверно…

Вскоре не стало Александра Андреевича.

Ушел из жизни поэт яркой, неповторимой судьбы…

Спокойной ночи, русская земля!

Твоим лесам, твоим садам и долам,

Твоим полям с ромашкой на подолах

Я так скажу, за все благодаря!

И небесам, что рдеют от зари,

Ручьям твоим, малиновым и звонким,

Тропиночкам, бегущим вперегонки.

Курганам, где лежат богатыри!

Всему, с чем ты сжилась: навеки верным

Твоим орлам, как молнии, летучим,

Вершинам гор — на них, что шапки, тучи —

И наклоненным над водою вербам;

Замшелым в две жердинки переправам,

И алым самым на полнеба зорям,

И радугам над самым морем,

Цветам на всех полянах златоглавым!

Завораживающие стихи Прокофьева. Многие из них хотелось бы привести здесь, — те, что я любил читать вслух или же пропеть про себя…

МИХАИЛ ЗОЩЕНКО

Каким мне вспоминается Михаил Зощенко довоенных лет?

Прогуливающимся с кем-нибудь из актеров или писателей по Невскому проспекту. Предельно интеллигентным и корректным в общении. Доброжелательным в выступлениях на обсуждении пьес и книг. Даже когда сердился, пытаясь возразить критику, не повышал своего тихого голоса. И, вопреки общепринятому мнению и свидетельствам о его грустных глазах и мировой скорби на смуглом лице, — часто улыбающимся, любящим шутку, веселую компанию. Но иногда глаза у него действительно становились грустными, задумчивыми. Таким он предстает почти на всех фотографиях.

Невысокого, худенького, изящного, всегда со вкусом одетого, в серой кепочке, Зощенко трудно было себе представить в иной роли, чем преуспевающего писателя. А из его «Автобиографии» мы знаем, что в первую империалистическую войну он «на фронте пробыл два года. Участвовал во многих боях, был ранен и отравлен газами. Имел четыре боевых ордена и чин штабс-капитана».

После Октября Зощенко служил в пограничных войсках, в Красной Армии, был следователем уголовного розыска, работал в Петроградском военном порту…

В 1922 году вышла его первая книга «Рассказы Назара Ильича господина Синебрюхова» — анонимная, без имени автора на обложке книги. А очень скоро Зощенко стал одним из видных советских писателей. Творчество его высоко ценил Максим Горький.

В предвоенные годы Зощенко издал такие нашумевшие книги, как «Возвращенная молодость» и «Голубая книга». Он писал еще пьесы и сценарии кинофильмов, скетчи и фельетоны для эстрады.

Михаил Михайлович Зощенко хорошо запомнился мне по журналу «Звезда», в 1939—1940 годах. Редакция тогда помещалась на улице Воинова, в Доме писателя имени Маяковского. Зощенко был постоянным автором «Звезды», часто заходил в редакцию.

В 1939 году я, тогда молодой писатель, напечатал в «Звезде» первый свой роман и первый цикл рассказов, и главный редактор А. М. Семенов и его заместитель Н. В. Лесючевский предложили мне некоторое время поработать в журнале, заменить уезжавшего в длительную творческую командировку заведующего редакцией поэта Илью Авраменко. Должность Авраменко была в те годы «переходящей» — на ней перебывали многие молодые ленинградские поэты и прозаики, проходя своеобразные «журнальные университеты».

Поработать в журнале, где членами редколлегии были такие известные писатели, как Борис Лавренев, Ольга Форш, Михаил Слонимский, Николай Тихонов, было большой честью для меня, и я охотно согласился. Меня и самого с недавних пор тянуло к несколько загадочной журнальной работе; газетную к тому времени я уже хорошо знал, сотрудничал в двух газетах около пяти лет.

Никогда, наверное, я не смог бы и предположить, что в журнале могут происходить «конфликты» между писателями и редакцией, подобные тем, участником которых мне приходилось быть. Через сорок лет я теперь с улыбкой вспоминаю то незабываемое время. Один из этих «конфликтов» связан с Михаилом Зощенко, но, прежде чем рассказать о нем, расскажу о двух других.

Большой спор, например, разгорелся в «Звезде» между Ольгой Форш и корректором Муррей (к сожалению, не помню ее имени и отчества) — по какому, вы бы думали, поводу?..

Из-за запятых на некоторых страницах романа Форш «Пагубная книга». Ольга Дмитриевна женщина была могучая, с твердым мужским характером. Но и Муррей была не лыком шита. У нее характер тоже был, как говорится, дай боже. Муррей отличалась несокрушимой немецкой педантичностью несмотря на свою явно английскую фамилию. Хорошо помню ее: высокую, с большими серыми совиными глазами, с громадной копной волос. Иногда я приносил ей срочную работу. Она жила в бывшей барской квартире на Кировском проспекте Петроградской стороны. Комната у Муррей была громадная, напоминала танцевальный зал и всегда была полна кошек: они лежали на кровати, на диване, сидели на шкафу, бегали под столом. Как-то я сосчитал — было их больше двадцати.

Ольга Форш ставила запятые, как и многие писатели, следуя ритму фразы, часто, конечно, произвольно, меньше всего думая о школьных правилах пунктуации. Она потребовала восстановить все свои запятые, вычеркнутые Муррей, вернуть их на старое место.

А Муррей отвечала: только через мой труп!

Тогда Форш призвала на помощь редколлегию, пригрозила, что возьмет роман обратно. Дело оказалось серьезное. Уладить спор было нелегко: по-своему правы были обе стороны. Решение было принято единственно возможное: соломоново. Часть запятых оставили на совести Форш, часть — под ответственность Муррей.

А вот и другой конфликт.

Один из писателей, постоянный автор «Звезды», передал свой новый роман в московский журнал. Это было воспринято в редакции как измена. Шли горячие дебаты. Негодовала та же Ольга Форш, негодовали Борис Лавренев и Михаил Слонимский… Нарушена была традиция «звездинцев». Печатаешься в «Звезде» — печатайся всегда! Перебежка в другой журнал ничего не добавит роману: ни улучшит, ни ухудшит его. Хороший роман заметят всюду!

Я как-то потом проверил, как соблюдалась эта традиция. Оказалось: превосходно! На страницах «Звезды» были напечатаны все романы Ольги Форш, напечатан весь Лавренев, начиная с рассказа «Сорок первый», все романы Федина того времени, все написанное тогда Тихоновым, Тыняновым, Слонимским и другими. Хорошая была традиция, и это я запомнил.

А вот и третий конфликт, уже связанный с Михаилом Зощенко. Без первых двух в ряду он, может быть, и показался бы сейчас не очень-то правдоподобным.

Январскую книжку 1940 года «Звезда» открыла «Рассказами о Ленине» Михаила Зощенко.

Это были превосходные рассказы, каждый в среднем на одну журнальную страницу; их было одиннадцать, общим размером в один авторский лист, в сорок тысяч типографских знаков. Но этот один лист стоил иных толстых, «весомых» романов!

Рассказы были задуманы для детей младшего возраста, в каждом — назидательная история из жизни Владимира Ильича Ленина, черточка его характера: смелость и сметка, талант и воля. Но их охотно читали и взрослые. Рассказы мне тоже нравились, но особенно «Иногда можно кушать чернильницы». Я его часто пересказывал друзьям, пытаясь сохранить интонацию Зощенко. Вы помните этот рассказ?

Ленин сидел в царской тюрьме. Он писал книгу «Развитие капитализма в России», хотя писать запрещалось, отбирали бумагу и чернила. Но читать — позволялось. И родные приносили Ленину разные книги. И Ленин ухитрялся писать между строк, а чернилами у него служило молоко. Если бумагу погреть на лампе, то молоко начинает темнеть, проступают коричневые буквы.

Зощенко пишет:

«А надзиратель очень часто заходил в камеру. Или же подглядывал в дверное окошечко: что делает арестованный.

Тогда Ленин придумал такую вещь, Он из хлеба делал маленькие чернильницы, наливал туда молоко и макал туда перышко, которое он достал. И так писал.

Вот однажды надзиратель тихонько поглядел в дверное окошечко и видит странную картину: Ленин пишет.

Надзиратель быстро открыл двери, вошел в камеру и говорит:

— Вы попались! По-моему, вы сейчас что-то писали.

Ленин берет свою чернильницу и спокойно кладет ее в рот. И жует ее.

Надзиратель говорит:

— Что вы делаете? Вы чернильницу кушаете!

Ленин говорит:

— Вы, кажется, ослепли? Это не чернильница, а хлеб. И вот я его кушаю…»

Рассказ кончается так:

«Когда Ленин вышел из тюрьмы, он, смеясь, сказал своим родным и знакомым:

— Знаете, однажды мне не повезло, и за два часа пришлось мне съесть шесть чернильниц.

И все засмеялись. А которые не знали, в чем дело, те очень удивились, как это можно есть чернильницы.

Но вот оказывается, что иногда можно кушать чернильницы».

Я любил еще рассказы Зощенко «Графин», «Рассказ о том, как Ленин перехитрил жандармов» и «Пчелы», помню их и по сей день, хотя с тех пор прошло много лет.

Сидя над ведомостью, я ломал себе голову: какой же гонорар выписать Зощенко за его славные рассказы о Ленине? Полистная оплата исключалась. А если платить аккордно, то какую выбрать ставку: наименьшую, среднюю или же наивысшую? Даже при оплате по наименьшей ставке общая сумма за одиннадцать рассказов получалась большая, в несколько раз выше полистной. Мне бы так и поступить!..

Но нет же, какой-то бес словно искушал меня: плати по наивысшей ставке, такие рассказы не написать другим, плати за талант!..

А тут мне еще во время моих размышлений вспомнился эпизод из нашей недавней поездки с поэтом Александрам Решетовым на юг. После Баку мы направились в Тифлис. В первые часы мы в поезде не имели покоя: в соседнем купе ехало четверо парней, по виду студенты, и оттуда все время доносился гомерический хохот. Мы решили: едут чокнутые!.. Иногда парни выбегали со слезами на глазах в коридор, чтобы отдышаться, дать отдохнуть своим бокам. И снова исчезали за дверью!

Как потом оказалось, наши соседи читали книжку рассказов Зощенко. Мы с Решетовым перестали сердиться на них.

Я махнул рукой на все… и выписал Зощенко гонорар: аккордно и по наивысшей ставке за каждый рассказ!

Цифра получилась громадная даже для тех лет!

Главный редактор Алексей Михайлович Семенов подписал ведомость, не глядя на мои расчеты, и она ушла в издательство.

Пришел Зощенко в Дом книги, в Гослитиздат, получать гонорар и изумился тому, какая ему выписана сумма. Подумал: произошла ошибка. Мне позвонили из бухгалтерии. Я ответил: нет, не ошибка, все правильно.

Зощенко денег не взял и через какое-то время зашел в редакцию. Ни Семенова, ни Лесючевского в тот день почему-то не было в журнале, и мне пришлось от Михаила Михайловича выслушать немало осуждающих слов, хотя они и были высказаны в самой корректной форме и очень тихим голосом. Уж лучше бы он стукнул кулаком по столу!

— Но рассказы ведь о Ленине, — пытался я робко возразить, — писать их непросто, это я хорошо знаю!

— Вот потому, что рассказы о Ленине, за них и надо платить по самым обычным расценкам, и лучше — полистно! — почти шепотом произнес Зощенко.

— Мы имеем право платить и аккордно!..

— Хорошо, аккордно, но по самым обычным, минимальным расценкам. Не больше, чем получают мои собратья по перу. Не ставьте меня в неудобное положение!

Зощенко ушел непримиримый, сердитый, побледневший, хотя был смуглым, и я почувствовал себя глубоко несчастным, готовым убежать из редакции.

На другой день я весь свой разговор с Зощенко передал Семенову и Лесючевскому. Семенов, занятый составлением какой-то важной бумаги, между делом выслушал мой рассказ и махнул рукой: мол, все это писательские капризы и чудачества и к ним надо относиться спокойно. За хорошие рассказы и надо платить по наивысшей ставке!

А Лесючевский, многозначительно подняв палец, посоветовал мне перелистать «Голубую книгу» Зощенко, может быть, там, в разделе «Деньги», я найду объяснение происшедшему.

Я понял, что на демарш Зощенко мне никак не надо реагировать, и, заинтересованный советом Лесючевского, поднялся этажом выше, в библиотеку, и взял «Голубую книгу». Как-то, при выходе книги в свет несколько лет назад, я уже держал ее в руках. Но почему-то я тогда не проявил к ней особого интереса, хотя книга пользовалась всеобщим успехом, о ней всюду говорили и яростно спорили, проходили шумные дискуссии, на которых выступали писатели, ученые, журналисты; я перелистал «Голубую книгу», пробежал глазами несколько любовных новелл и отложил в сторону. Может быть, тогда я еще не дорос до понимания этой повести.

В тот день, только придя из редакции домой, я тут же сел читать «Голубую книгу».

В разделе «Деньги» Зощенко рассказывает про невероятные случаи, взятые из исторических хроник: как из-за денег люди мошенничали, подкупали, предавали, грабили и убивали. Разумеется, даже трагические случаи написаны Зощенко в присущей ему неповторимой манере. Ну, а рассказы, следующие за хроникой, эти превосходные новеллы назидательного и пародийного характера, как, например, «Рассказ о том, как жена не разрешила мужу умереть», «Рассказ про одну корыстную молочницу» или же «Трагикомический рассказ про человека, выигравшего деньги», невозможно читать, чтобы не смеяться до колик. Не эти ли рассказы читали и студенты, помирая от смеха, в поезде Баку — Тифлис, когда мы в прошлом году с Решетовым ехали в Грузию?

Отношение Зощенко к деньгам, как мне показалось, выражено на первой же странице раздела «Деньги»:

«Полоумный дурак, тупица или полный идиот, еле ворочающий своим косноязычным языком, становился остроумным малым, поминутно говорящим афоризмы житейской мудрости. Пройдоха, сукин сын и жулик, грязная душонка которого при других обстоятельствах вызывала бы омерзение, делался почетным лицом, которому охота была пожать руку. И безногий калека с рваным ухом и развороченной мордой нередко превращался в довольно симпатичного юношу с ангельской физиономией.

Вот в кого превращались обладатели этого предмета».

Нашел ли я какое-то объяснение поступку Зощенко с получением гонорара? Думаю, что да. Писатель, резко осудивший в своей книге власть денег, не мог не быть строгим в этом отношении и к самому себе.

(Тогда, конечно, я не знал всего того, что мне стало известно о Зощенко много позже от его близких друзей, и главным образом от Михаила Леонидовича Слонимского. Чтобы не импровизировать, я приведу его свидетельство из книги «Воспоминания», которая вышла в 1966 году. Вот что пишет Слонимский на странице 154:

«В личной жизни Зощенко отличался удивительной непритязательностью. Когда появлялись у него деньги, он не берег их, раздавал, по большей части безвозвратно. Долго жил по коммунальным квартирам, хотя мог бы, став уже известным писателем, устроиться лучше. Отсутствие практицизма было у него изумительно, он совсем не умел заботиться о себе, о своих удобствах, сразу как-то уставал. В этом направлении у него не было никакой настойчивости.

— А ну его к черту! — говорил он и бросал едва начатые попытки как-то улучшить свое существование.

Он любил только изящно одеться, вот и все».)

…На следующий день, встретив Зощенко во время обеда в ресторане Дома писателя, я ему сказал, что просьба его удовлетворена, гонорар за его рассказы сокращен наполовину, извещение уже отправлено в Гослитиздат, и я прошу его не сердиться на меня. Он дружески кивнул мне.

Деньги Зощенко получил, «конфликт» с ним был ликвидирован.

Для меня, молодого писателя, он имел немалый нравственный урок.

Второго такого «конфликта» я что-то уже не помню в истории «Звезды» за многие годы сотрудничества. Не приходилось слышать, чтобы нечто подобное бывало и в других журналах. Может, этот случай с Зощенко был единственным вообще в истории книгопечатания?

Зощенко, оставался «звездинцем». В том же 1940 году он на страницах журнала напечатал еще шесть рассказов о Ленине, пьесу «Опасные связи», цикл рассказов «Леля и Минька» и второй цикл, начинающийся рассказом «Великие путешественники». Это была пора его сильного увлечения детской литературой. Самуил Маршак откликнулся на рассказы Зощенко восторженной статьей в «Красной нови» и рецензией в «Правде».

Все мы радовались его успехам.

Поэт Илья Авраменко так и не вернулся из «творческой командировки» на свою должность заведующего редакцией, и мне, чтобы хотя бы временно уйти из «Звезды» для работы над книгой, надо было найти себе замену.

Человек, заменивший меня, был мой старый товарищ по Рабочему литературному университету (РЛУ имени Горького), он же в недавнем прошлом мой сосед по комнате в комсомольской коммуне Выборгского района Ленинграда — Яков Ильичев.

Яков — милый, трудолюбивый молодой писатель, автор многих талантливых рассказов, в особенности обожаемых Константином Фединым. Так случилось, что, разъехавшись в 1936 году из коммуны, мы потом редко с ним встречались. И теперь, когда основные редакционные дела были уже переданы из рук в руки, мы не могли наговориться.

15 июля 1940 года я в последний раз зашел в редакцию, чтобы через день-два уехать на юг. Мы еще некоторое время посидели рядышком с Ильичевым за столом, вспоминая наши прекрасные коммунарские годы.

В это время мне принесли от Зощенко папку с его новыми рассказами для журнала.

Я вытащил рассказы, и мы стали их перелистывать. Рассказы были аккуратно перепечатаны. На отдельных страницах попадались маленькие вставки, чаще вычерки. Но эти вычерки были закрашены итальянским карандашом, будто черной тушью, как орнамент. Вычеркнутое прочесть уже было невозможно (очевидно, для того, чтобы не отвлекать читателя, не разбивать впечатления, не пускать его на «кухню»). Буквы во вставках круглые, спокойные, строчка ровная, как напечатанная.

— Да, Михаил Михайлович — человек исключительной чуткости к слову, к звучанию, к интонации слова, — сказал я.

— По-моему, и в понимании людей, — поддержал разговор Ильичев и по своей привычке внимательно посмотрел на меня сквозь стекла очков.

— Ну, это разумеется. Писатель — инженер человеческих душ! — бодро сказал я.

— Не иронизируй!.. Писатели бывают разные, — в своей обычной спокойной манере продолжал повествовать Ильичев. — Посуди сам… Вот в прошлом году я как-то обедал в нашем писательском ресторане… За столиком я оказался один на один с Зощенко… Обедали. Ему подали какое-то овощное блюдо, вроде ботвы… Я спросил, что это такое… Зощенко ответил: «Это спаржа». Для него, бывшего штабс-капитана, спаржа была не новость, а для меня, недавнего провинциала, — в диковину… Зощенко это почувствовал, хотя я, почти незнакомый ему молодой писатель, ни слова больше на сказал. Зощенко подозвал официанта и заказал еще одну спаржу, для меня, — угостил… Вкуса этого блюда я не помню, а глаза и тихая манера поведения Зощенко, когда он угощал, никогда не забудутся…

Я согласился с Яковом и вкратце ему рассказал историю с гонораром Зощенко. Для сведения!

— Это так похоже на него! — расплывшись в улыбке, ответил Ильичев и снова ударился в воспоминания. — А как серьезно он относится к молодым!.. Конечно, сознает свой огромный опыт, исключительное умение крепко вязать слова… Произведения молодых оценивает с величайшей точностью, ответственностью и всегда — глядя вперед… Недавно, например, Гослитиздат выпустил книгу молодых под названием «Альманах», — может, попадался тебе, в ярко-красной обложке?.. Зощенко рецензировал и редактировал многие из напечатанных произведений. Там есть и моя повесть «Земля», известная тебе по «Звезде»… Я видел пачку рукописей, прошедших редактуру Зощенко… На первой странице, в верхнем углу каждой рукописи, Зощенко карандашом сделал свои замечания, поставил отметки. Например, на рукописи Ганса Леберехта — кажется, это был рассказ «Чужие дети» — Зощенко написал: «Рассказ написан талантливо. Автор будет писать хорошо, а может быть, и очень хорошо. М. Зощенко». Тут же стояла отметка «5»… На других рукописях отметки были «3», «3+», «4» «4+». Замечания были такие: «Рассказ написан удовлетворительно. Но автор мог бы написать лучше…» «Рассказ написан не без профессионального умения. Однако не талантлив. Автор будет работать в литературе успешно…»

Мы расхохотались, я передал Ильичеву папку с рассказами Зощенко и, пожелав ему успеха, покинул редакцию…

Я не был близким другом Зощенко — не мог им быть хотя бы потому, что был тогда вдвое моложе его… А он был писателем широко известным, с громким именем. Кто не знал Михаила Зощенко! Его читала вся страна!

Но в компании с Зощенко я не раз бывал. Как-то мы втроем — Зощенко, Лавренев и я — ходили на премьеру пьесы Копкова «Царь Потап» в театре имени Горького. И об этом, и о самой пьесе я писал в рассказе «Александр Копков и Всеволод Пошехонов»… Памятны мне два ужина с участием Зощенко… Вспоминаются, хотя и смутно, отдельные разговоры… Но вот одну встречу я помню в мельчайших деталях…

Произошла она перед самой войной, в первой половине июня 1941 года, в редакции журнала «Ленинград». Этот журнал тогда занимал три комнаты в верхнем этаже Дома писателя, где теперь находится секретариат Ленинградской писательской организации.

В залитой солнцем редакционной приемной машинистка Софья Хенкина (одна на два расположенных в разных этажах журнала — «Ленинград» и «Звезду»!) заканчивала перепечатывать мой новый рассказ. Я сидел на диване и просматривал газеты.

Вошел Зощенко. Поздоровался со всеми общим поклоном, — кроме меня и Хенкиной в приемной находилась сотрудница журнала Ариадна Кормильцева, — спросил у Хенкиной, как обстоят дела с перепечаткой его пьесы, та ответила, что хорошо, и попросила немного подождать, пока допечатает страницу.

Зощенко присел на другой конец дивана. Достал пачку «Казбека», мундштук папиросы вставил в костяной мундштук — получилось что-то несусветно длинное, вроде кнутовища, — и с удовольствием закурил. Потом взял со столика свежий номер «Ленинграда», стал перелистывать, но положил журнал на место и обратился ко мне со словами:

— Я прочел в вашем переводе два рассказа Гарегина Севунца. Знаете — прелестные рассказы!

Зощенко говорил об «Эпитафии Чайларчая-Хачи» и «Шахиншахе Камбизе» — второй рассказ появился в «Ленинграде» только неделю назад.

— Кто такой этот Гарегин Севунц?..

— Армянский писатель, живет в Баку, — ответил я.

— Вы знакомы с автором?

— Даже очень хорошо! Симпатичный человек!

— Мне он тоже показался таким. Он молод, стар?

— Лет на десять старше меня.

— Ну, значит совсем молодой! Вы переводили с оригинала?

— Нет, с подстрочника.

— Это как же с подстрочника?.. — Зощенко посмотрел на меня удивленно. — С подстрочника, насколько мне известно, часто переводят стихи…

— А вот так, — попытался я объяснить, — автор, при весьма скромном знании русского языка, сам перевел свои рассказы, а я уже основательно покромсал их и обработал литературно.

— Ах вот оно что!.. Вот уж не знал!..

Зощенко с любопытством посмотрел на меня и рассмеялся. Стало и мне смешно. Подняла голову от своих бумаг Кормильцева, улыбнулась нам.

— Значит, вы великий обманщик?.. Вот не думал! И армянского не знаете?

— Знаю разговорный… Читать и писать — не умею: я ведь учился в русской школе…

Помолчали. Он о чем-то думал с загадочным видом. Не навел ли я его тогда на мысль, что аналогичным способом он может и сам переводить? Не было ли у него на примете какого-нибудь произведения, которое ему хотелось бы перевести, о котором много слышал, но не мог за это приняться из-за незнания языка?

(Дм. Молдавский в своей книге «Михаил Зощенко», вышедшей в 1977 году в издательстве «Советский писатель», пишет, ссылаясь на разговор с Верой Владимировной Зощенко, женой писателя, что переводить с финского повесть М. Лассила «За спичками» Зощенко начал в 1941 году.)

Зощенко спросил:

— А большие ли подстрочники были в рассказах Севунца?

— Страниц по двадцать в каждом.

— У вас рассказы получились короткие.

— Я ужал до шести-семи страниц на машинке.

— Да, пожалуй, мне эти рассказы на двадцати страницах тоже показались бы вяловатыми. — Он погасил папиросу, снова взял журнал в руки, рассматривая обложку. — Получились прекрасные рассказы! В особенности «Эпитафия…», про этого мудрого каменщика. Но и «Шахиншах Камбиз» по-своему хорош, хотя он написан в другом плане. Вот уж зверь был этот Камбиз!..

Я рассмеялся.

— Как и все шахиншахи! Все они были звери и изверги!

— Уж этого Камбиза я неплохо знаю, — как-то между прочим сказал Зощенко и спросил: — У вашего Севунца есть что-то еще переведенное? Я у многих спрашивал — его у нас в Ленинграде никто не знает.

— По-моему, я первый его переводил, хоть написанного у него должно быть много.

— С удовольствием перепечатывала эти два рассказа Севунца! — подала реплику Софья Хенкина, выдернув из-под валика лист. Она встала и собрала мою рукопись в папку.

— Ну вот видите, и Софья Александровна такого же мнения о рассказах Севунца, — сказал Зощенко, вставая. — Значит, мы с вами не ошиблись!

Незадолго до того я подарил Хенкиной свою первую книгу «Бегство Сусанны» с таким автографом: «Критику строжайшему!» Ей редко что нравилось из того, что она перепечатывала, от нее попадало многим писателям. Ее уважали за независимость суждений и хороший вкус. Я взял у нее свой перепечатанный рассказ, вернулся к столику, стал просматривать его, а Зощенко подсел к Хенкиной.

Вскоре Зощенко ушел.

Я спросил у Хенкиной:

— Писал Зощенко что-нибудь про Камбиза?

— А как же. Ты разве не читал «Голубую книгу»?

— Читал… — неуверенно ответил я. — В разделе «Деньги» о нем ничего как будто бы нет…

— Но в разделе «Любовь» есть! Кто же так читает книги?

— Но я и «Любовь» просматривал…

— Воображаю, что ты там искал… — И раздался пулеметный треск ее машинки.

Разговор был окончен, надо было уходить.

Спустившись в библиотеку, я снова взял растрепанный экземпляр «Голубой книги». Снова весь вечер я читал ее — на этот раз от корки до корки.

Вот и небольшая, на две странички, заметка про шахиншаха Камбиза, сына всемогущего Кира, который жил 2500 лет назад. Во вступительной части раздела «Любовь» она обозначена Зощенко под номером 24. Конечно, это меньше всего «заметка»: это прелестная и самостоятельная новелла, которая могла бы украсить и весь цикл «Рассказы о любви».

Зощенко рассказывает историю женитьбы Камбиза. Камбиз послал предложение дочери египетского царя. А фараон, очень любивший свою дочь, не захотел отпустить ее в неведомые края. Он выбрал наиболее красивую из рабынь и послал в Персию вместо своей дочери. Камбиз женился на ней, чрезвычайно полюбил ее. Но через какое-то время, когда обман раскрылся, он безжалостно умертвил жену и пошел войной на Египет, разорил страну…

(Не помню, когда потом я передал Гарегину Севунцу свой разговор с Михаилом Зощенко о его рассказах, — вероятнее всего, это было уже через несколько лет после окончания войны, когда он приехал в Ленинград и привез мне только что вышедший на русском двухтомный роман «Тегеран». Севунц был безмерно рад, что его рассказы понравились такому им уважаемому писателю, как Зощенко… Как-то потом от ереванских друзей я узнал, что Севунц на память заучил эти два рассказа и с большим успехом выступает с ними на литературных вечерах.)

После войны я поселился с семьей в писательском доме по каналу Грибоедова и оказался… соседом Зощенко. Он жил на четвертом, я — на пятом этаже. Моя квартира находилась как раз над квартирой Зощенко. Я сильно переживал, когда у нас собиралась молодежь и порой бывало чрезмерно шумно.

Иногда мы встречались с Михаилом Михайловичем на лестнице или во дворе. Он, как всегда, был корректен, но теперь отвечал на приветствие только кивком головы и стремительно пробегал дальше, чтобы ни с кем не вести никаких разговоров: больше всего, чувствовалось, он боялся «жалких слов», которые могли ему сказать в утешение после исключения его из Союза писателей (восстановлен он был в 1952 году).

Прошло немало лет после смерти Зощенко…

Новая встреча с ним у меня произошла в 1970 году. Как-то доктор философских наук Арсений Гулыга предложил «Звезде» ознакомиться с неопубликованной «Повестью о разуме» Михаила Зощенко, найденной им в архиве Всеволода Иванова.

Я прочел повесть, прочли и мои товарищи по журналу, и мы напечатали ее в «Звезде».

МИХАИЛ СЛОНИМСКИЙ

Творческие интересы Михаила Леонидовича Слонимского были многогранны. Он писал о первой империалистической войне и оставил нам беспощадные рассказы «Шестого стрелкового». Он создал книгу об одном из замечательных немецких революционеров — «Повесть о Левинэ». Его перу принадлежит книга о героически погибшем пограничнике Андрее Коробицыне.

Много произведений Слонимский посвятил становлению и формированию советской интеллигенции. Эта тема главенствует и в его последней трилогии, в романах «Инженеры», «Друзья» и «Ровесники века».

Михаила Леонидовича ленинградские писатели хорошо помнят не только как автора широко известных книг, но и как отзывчивого человека, заботливого воспитателя литературной смены, наставника, как принято называть сейчас.

Все мы в большей или меньшей мере обязаны друг другу. Жизнь писателя проходит не только за письменным столом, но и в повседневном общении с другими писателями. Это и личные контакты, и совместная работа в различных творческих секциях, комиссиях, в редсоветах и редколлегиях, и дальние и близкие поездки, и выступления на читательских конференциях, и многое другое. Все мы что-то перенимаем и чему-то учимся друг у друга.

Но бывают случаи исключительные, пример — Слонимский. Он многим помог, он был щедрым наставником.

Я давно ждал, что кто-то из учеников Михаила Леонидовича поделится своими воспоминаниями об этой хлопотливой и благородной стороне писательской деятельности Слонимского. Но, к сожалению, этого никто пока не сделал. Почему?

Я долго думал об этом. Причину вижу одну, и очень простую. В таких воспоминаниях, как это ни парадоксально, надо рассказывать не столько о чужой жизни, сколько о своей. Да, да — о своей… А это сложно, не каждый любит исповедоваться. Тяжелый жанр — исповедальный.

* * *

Вот как произошла моя первая встреча со Слонимским.

Это, наверно, было в феврале или марте 1933 года, в кабинете молодого автора при Профиздате. Такой кабинет, возглавляемый П. А. Сидоровым, много лет существовал в Ленинградском дворце труда. Меня затащил туда «послушать Слонимского» один из моих друзей, литкружковец завода имени Карла Маркса. На этом заводе я тогда работал слесарем-сборщиком текстильных машин. Мой друг был юноша восторженный, энергичный и каждый вечер пропадал на занятии какого-нибудь литературного кружка, которых в те годы было огромное множество в Ленинграде. Ими руководили известные писатели, включая Алексея Толстого, Константина Федина, Вячеслава Шишкова, Алексея Чапыгина.

Кабинет молодого автора и редакция популярного литературного журнала «Резец», в которых работали опытные литераторы, большие энтузиасты своего дела, считались среди молодежи «литературными университетами». Туда на различные лекции и беседы с большой охотой шли такие же, как и я, восемнадцатилетние юнцы с ленинградских фабрик и заводов, где имелись и свои неплохие литературные кружки. Некоторые вечерами учились в Рабочем литературном университете, открытом в Ленинграде осенью 1932 года (первом в мире писательском вузе). И я потом учился там. Это по примеру Ленинградского РЛУ через год или два открылся такой же университет в Москве, позже преобразованный и в поныне существующий Литературный институт имени Горького.

В кабинете молодого автора часто выступали известные прозаики и поэты. Слонимский был известным, ведущим писателем. Он работал с Максимом Горьким, унаследовал от «первопроходца» пролетарской литературы бережное отношение к ее молодой поросли.

О чем же в тот зимний февральский вечер 1933 года рассказывал в своем выступлении Михаил Леонидович Слонимский собравшимся вокруг него молодым рабочим, пришедшим на встречу с ним прямо с заводов, после работы, жаждущим познать через его писательскую судьбу секреты труднодоступной писательской профессии?

Он рассказывал о своем творческом пути — как он стал писателем, что написал. Я, как и многие из присутствующих, неплохо знал творчество Слонимского, а потому слушал его затаив дыхание. Все было интересно!

Большое место в выступлении Слонимского заняла его недавняя поездка в Германию, работа над новой книгой «Повесть о Левинэ». Эту часть его впечатляющего, взволнованного и доверительного рассказа я запомнил особенно…

Левинэ — председатель Совнаркома Баварской советской республики, расстрелянный контрреволюционерами в 1919 году. Вот о нем, прекрасном человеке и коммунисте, задумал написать повесть Слонимский. Летом 1932 года он приехал в Берлин, по улицам которого уже маршировали штурмовики Гитлера. Из Берлина направился в Мюнхен, — в 1919 году здесь находилась столица молодой Баварской республики. В Мюнхене Слонимский столкнулся с невероятным! Он надеялся найти двух людей, знавших Левинэ. Один из них был другом и соратником Левинэ, а второй — граф — в качестве официального защитника выступал, когда происходила судебная расправа над Левинэ. От жены «друга Левинэ» Слонимский получил ответ, что ее муж не желает вспоминать о своем «темном прошлом», живут они хорошо, имеют магазин, общаться с большевистским писателем, прибывшим из России, не намерены. А граф.

Граф с исключительным радушием принял советского писателя, он не только представил исчерпывающий материал о своем подзащитном революционере, не только назвал его человеком редкостного ума и непреклонной чести, но и заверил своего советского гостя, что навеки сохранит благоговейнейшее почтение к памяти погибшего героя.

Вот, оказывается, с какими неожиданными вещами может столкнуться писатель в своей работе!..[5]

После занятия мы гурьбой пошли провожать Слонимского.

Беседа, завязавшаяся в кабинете, продолжалась на площади Труда. Оттуда мы свернули на бульвар Профсоюзов и через Александровский сад направились в сторону Невского.

Незаметно за разговором мы дошли — хотя это и далеко! — до улицы Марата, где тогда жил Слонимский.

— Рассказы многих ваших товарищей я читал в рукописи или напечатанными… Что пишете вы? — спросил меня Михаил Леонидович.

— Тоже пишу рассказы, — смущенно проговорил я.

— Вот и хорошо! С рассказов и надо начинать! Как-нибудь зайдите, принесите что-либо почитать. Запишите мой телефон.

У меня тогда было написано всего несколько небольших рассказов. Я их начисто, без помарок, переписал в новые школьные тетрадки и дней через десять поехал на улицу Марата. Поднялся на третий этаж знакомого дома.

Открыла дверь молоденькая жена Михаила Леонидовича, укачивая на руках трехмесячного Сережу. (Теперь это — известный советский композитор, автор оперы «Виринея», балета «Икар», симфонии и других сочинений Сергей Михайлович Слонимский!)

Михаил Леонидович при мне же начал внимательно читать рассказы.

Потом у нас состоялась долгая беседа. Слонимский говорил о теме и сюжете рассказов, о композиции, о языке, расшифровывая свои короткие заметки на полях рукописи. Разумеется, деталей этой беседы я не могу помнить.

Но вот по прошествии года или большего срока, а именно 26 января 1934 года, на собрании литературной группы при журнале «Резец» Слонимский уже всенародно по косточкам разобрал эти мои первые рассказы. Стенограмма его выступления напечатана на страницах «Резца» № 3 за тот год. (Кстати, в этом же номере опубликована и полная запись беседы Слонимского с молодыми авторами в Профиздате, на которой я присутствовал.)

Михаил Леонидович на литгруппе и похвалил, и серьезно покритиковал мои рассказы. (Среди разобранных был и рассказ «Клепка», получивший премию оргкомитета[6].) И вот какой сделал вывод:

«Теперь несколько общих замечаний об авторе. Прежде всего, по-моему, неоспоримо немалое дарование Холопова и его своеобразный талант, и в то же время большие опасности, которые стоят на его пути и которые я пытался тут указать. Ясно, что если автор сочтет свою работу такой, что он не то чтобы «маститый» писатель, но во всяком случае уже сложившийся писатель, — все опасности для него пойдут в десятой степени. Работа предстоит колоссальная! Я думаю, что данные для того, чтобы создать значительные произведения, у Холопова есть. Весь вопрос в твердости характера и терпении. Уже в тех рассказах, о которых я говорил сегодня, чувствуется первая и очень интересная книга, надо только очень серьезно поработать еще над этими вещами».

(С большим любопытством и волнением я все это прочел в журнале через сорок четыре года, когда сел писать эти воспоминания.)

Ленинградский оргкомитет объявил в 1933 году конкурс на лучший рассказ. На литгруппе Слонимский и сообщил, что за рассказ «Клепка» мне присуждена премия. Но, невзирая на премию, он кое за что покритиковал и «Клепку».

Вот история и этого рассказа, и этой премии.

Я в очередной (сороковой, пятидесятый?) раз переписал свой самый первый рассказ «Клепка», который мне нравился больше других, и по совету друзей отправил его на конкурс. Но я тогда еще не знал, что рассказ надо перепечатать, сохранить себе копию. Переписав рассказ в тетрадку и отправив его на конкурс, я, к тому же, не оставил себе оригинала, по привычке порвал его и выбросил, уверенный, что посланный на конкурс экземпляр скоро вернется обратно.

Прошло несколько месяцев, и вот как-то на литгруппе «Резец» нам говорят, что вечером в Ленкублите будут объявлены итоги конкурса на рассказ.

Я не хотел идти туда. Что-то настораживало и пугало. Но знакомые «резцовцы» чуть ли не насильно затащили меня в Ленкублит, на Невский, 106. (Там сейчас помещается ресторан «Универсаль».)

Ленкублит? И по сей день не знаю точно, что это такое, хотя некоторые меня убеждают, что это… всего-навсего «Ленинградская комиссия по улучшению быта литераторов». Может быть, так оно и есть. Там в трудные тридцатые годы днем обедали писатели, а вечерами проводились поэтические вечера, обсуждения книг, было многолюдно и шумно.

Я на всякий случай сел в последнем ряду, у самых дверей… чтобы при первой же необходимости убежать из зала. Рядом со мной расположилась шумная компания «резцовцев».

Вот за столом президиума появляются члены жюри. Помню Бориса Лавренева, Леонида Борисова, Михаила Слонимского; был еще кто-то.

Лавренев зачитывает решение жюри. Как всегда, когда называют мою фамилию, я почему-то глохну. Но ее хорошо слышат рядом сидящие «резцовцы». Они тут же бросаются пожимать мне руку, хлопают по плечу! Оказывается, мне присуждена одна из главных премий!

Лавренев зачитывает еще несколько фамилий, называет еще несколько вещей, произносит приветственную речь, обращенную к лауреатам.

В зале раздаются аплодисменты. Тут бы мне и бежать!.. Но кто-то там, впереди, кричит:

— Пусть авторы прочтут премированные рассказы!

— Просим, просим! — раздается из разных концов зала.

За столом президиума — паника. Члены жюри перетряхивают свои портфели и, как объясняют сидящие рядом со мной многоопытные «резцовцы», не могут найти моего рассказа «Клепка».

Смущенный Лавренев, подняв руку, успокаивает зал, говорит:

— Наверное, «Клепку» кто-то из нас забыл дома. Остальные же премированные рассказы не подходят для чтения из-за своего большого размера. Сейчас концертная часть вечера все же состоится. Перед вами выступят ленинградские поэты!

В зале снова царит веселое оживление, раздаются шуточки, многие смеются. Но тут уж я благоразумно выбегаю из зала, мчусь на улицу, домой. Счастливый — и огорченный!.. Я же с самого начала вечера чувствовал, что должно произойти что-то смешное, непредвиденное!..

Через несколько дней я получаю от Слонимского письмо. Михаил Леонидович поздравляет меня и делает ряд замечаний по рассказу. (Это письмо я долго хранил. Пропало оно вместе с другими моими бумагами и документами в годы войны, когда я был на фронте.) Пишет Слонимский еще о том, чтобы я не огорчался, рассказ должен найтись у кого-нибудь из членов жюри.

В эти же дни меня вызывают в редакцию журнала «Резец». Со мной говорят заместитель ответственного редактора Михаил Майзель и заведующий редакцией Григорий Владимирский. Оба они серьезные критики, часто выступают в журнале.

— В очередном номере мы намерены напечатать вашу премированную «Клепку». У членов жюри рассказа не оказалось, мы звонили всем. Надо срочно принести оригинал, мы тут перепечатаем, — говорит Майзель.

— А у меня нет оригинала, нет и копии! — почти весело отвечаю я.

Майзель и Владимирский переглядываются, пряча улыбку. Наверное, впервые видят такого девятнадцатилетнего болвана!

— То есть… как нет? — тревожно сквозь очки смотрит на меня Владимирский.

— Я черновики обычно рву и выбрасываю, — в том же веселом расположении духа говорю я. — Если бы я их хранил, то мне не хватило бы и чемодана, он у меня небольшой. А в чемодане я держу белье и посуду. Мне ведь часто приходится переезжать с квартиры на квартиру, своей пока нет.

— Да, все это печально, — качает головой Владимирский. — Но вы, наверное, помните рассказ? Там, говорят, страниц семь-восемь школьной тетради?

— Этот рассказ имел много вариантов. Я его переписывал раз пятьдесят, — говорю я. — Попробую вспомнить последний вариант!

Владимирский и Майзель облегченно вздыхают, Майзель говорит:

— Дня через два-три мы ждем вас с рассказом. Восстановите его, здесь мы перепечатаем.

Я откланиваюсь и ухожу.

Дома я сажусь за бумагу, записываю начало рассказа, первые пять-восемь строк… и бросаю перо! Нет, мне никак не вспомнить продолжение в том виде, в каком я послал рассказ на конкурс.

Что же мне делать?

Недолго думая, я сажусь заканчивать недавно начатый рассказ под названием «Астрахань». Он мне кажется равноценным «Клепке». Правда, «Клепка» написана на современную тему, более созвучна тематике тонкого журнала, «Астрахань» же — о годах гражданской войны. Мне думается, что в журнал даже лучше понести новый рассказ. Пусть недруги мои (они, наверное, есть среди хохотавших в Ленкублите!) не думают, что свет клином сошелся на «Клепке»! Я могу написать и более сильный рассказ!

Вот в таком возбужденном состоянии я заканчиваю «Астрахань» и несу в редакцию «Резца». Здесь рассказ читают и радуют меня вестью, что он принят для съездовского номера журнала. Нет ли у меня еще рассказов?

— Есть, — говорю я. — Штук десять!

— Несите все! — велит Владимирский. — Что-нибудь выберем…

Я приношу свои тетрадки с рассказами в редакцию… и многие из них печатают в «Резце» на протяжении всего года. (Я недавно перелистал комплект «Резца» за 1934 год и нашел эти рассказы в № 3, 5, 11, 13, 15, 16, 20; остальные были напечатаны в 1935 году.) Лучшим среди моих рассказов 1934 года, конечно, была «Астрахань», опубликованная в № 16, съездовском. Напечататься в этом номере было почетно для любого писателя, тем более для молодого, только делающего первые шаги в литературе. С обложки этого памятного номера «Резца», каким-то чудом сохранившегося у меня и по сей день, дружески смотрит Николай Тихонов, с неизменной в те годы трубкой.

Современный читатель, пожалуй, и не слыхал, что среди многих журналов, издававшихся в довоенном Ленинграде, выходил и «Резец».

Когда я стал печататься в нем, журнал уже справлял свое десятилетие. А начал он свое существование в 1924 году, сперва как еженедельное приложение к «Красной газете». Иллюстрированным журналом, не похожим ни на одно из современных изданий, «Резец» стал много позже. На обороте обложки он официально именовался так: «Журнал пролетарской литературы». Выходил дважды в месяц размером в двадцать четыре страницы широкого формата.

Это был журнал, главным образом, рассказа. Но много места в нем занимали и поэзия, и критика, в более позднее время — и переводы.

«Резец» не зря именовался «журналом пролетарской литературы». В нем печатались пролетарские писатели, ведущей была производственная тема, революционное прошлое. Журнал выдвигал творческую молодежь из рядов рабочего класса Ленинграда, лучшие принимались в литературную группу, существовавшую при редакции.

Из «Резца» первого призыва вышли такие известные писатели, как А. Прокофьев, Дм. Лаврухин, А. Молчанов, Д. Остров, В. Пошехонов, А. Решетов, А. Черненко.

Стоит напомнить, до чего неожиданной была обложка «Резца» с фотографией почти вовсе неизвестного тогда «морячка» Всеволода Вишневского, написавшего пьесу к десятилетнему юбилею Первой конной, в рядах которой он некогда сражался пулеметчиком.

Люди моего поколения добрым словом вспоминают журнал «Резец». Он был для нас своим журналом, своего рода журналом-студией, клубом. Его авторов, так и величали «резцовцами» ибо они состояли в литературном объединении, носившем название этого журнала. При журнале существовала консультация, которую одно время возглавлял Алексей Крайский, один из плеяды первых пролетарских поэтов, автор популярной в те годы книги «Что надо знать начинающему писателю».

Большим авторитетом пользовался и заместитель ответственного редактора Михаил Майзель, человек бывалый, прошедший гражданскую войну в Красной Армии, интеллигентный, — не случайно ему и было поручено потом возглавить Рабочий литературный университет.

Примечательно, что и эта сфера работы с молодыми литераторами не обходилась без участия Слонимского. У Михаила Леонидовича существовало какое-то неиссякаемое тяготение к молодым, стремление помочь им. До чего благородно было это душевное тяготение!..

А как же «Клепка», как сложилась дальнейшая судьба этого рассказа?

Рассказ был безвозвратно утерян кем-то из членов жюри. Конечно, как первый мой выстраданный рассказ, он мне был дорог, в нем был изображен многонациональный бакинский порт тридцатых годов, разные типы грузчиков-сезонников. Но восстановить рассказ в лучшем, последнем варианте я оказался бессильным. А потом… просто остыл к нему. Пришли новые темы и сюжеты.

Но вот как обернулась история с «Клепкой» через тридцать лет: на материале этого небольшого рассказа я написал роман «Докер». Вышел «Докер» в 1965 году.

«Клепка» была утеряна, но месяца через два я премию все же получил. Хотя сумма была небольшая, я купил костюм! Талон на покупку костюма мне с поздравлениями вручили по месту работы на заводе. Это тоже была своеобразная премия за «Клепку» — купить костюм в 1933 году было непростым делом. А в «Резце» поступили благоразумно, что под первым же напечатанным рассказом поставили: «Завод им. Карла Маркса». Это мне вскоре дало возможность получить талон на покупку второго костюма. А понадобился мне талон вот по какому случаю…

На одном из собраний литгруппы «Резец» я познакомился с поэтом Александром Решетовым. Потом мы с ним пошли гулять по Невскому. Решетов похвалился, что вот сегодня сдал в издательство свою новую книгу «Стихотворения», куда вошло все им написанное за пять лет. Я же ему поведал историю с премированным рассказом «Клепка» и… показал талон на покупку костюма!.. И вдруг известный уже в ту пору поэт чуть ли не с мольбою в голосе стал просить меня помочь ему тоже приобрести новый костюм: у него старый имеет очень неприглядный вид…

Выкупить костюмы нам с Решетовым следовало в магазине на Среднем проспекте Васильевского острова, у 8-й линии. Стояла морозная зима тридцатых годов, не чета нынешним! В восемь вечера мы заняли очередь в магазин — хвост ее тянулся чуть ли не до 7-й линии. В двенадцать ночи для большего порядка началась запись в очередь. Перекличку решено было проводить через каждые два часа.

Промерзнув к первой перекличке, мы поняли, что до одиннадцати часов утра, когда откроют магазин, нам не выстоять, мы закоченеем, умрем здесь в очереди. Тогда я жил в конце 9-й линии у знакомого мне студента Горного института. Вот туда мы и бегали всю ночь поочередно с Решетовым отогреваться чаем!

Но за наше ночное мучение мы были вознаграждены. Купили по новому, мышиного цвета костюму. Правда, прощеголяли в них всего-то несколько дней. Наши костюмы так сильно измялись, что носить их стало стыдно. Потом уже я узнал, что в этих костюмах нельзя было садиться, носить их надо было стоя.

А в первых числах января 1935 года я перевелся работать в областную газету «Крестьянская правда».

В свои двадцать лет я был полон сил и энергии. Мне часто и подолгу приходилось ездить по селам и деревням области, равной тогда большому европейскому государству.

Я писал статьи на сельскохозяйственные темы, очерки о передовиках колхозов, корреспонденции о событиях на культурном фронте. Как-то я написал и небольшую повесть «Братья».

Повесть, разумеется, я в первую очередь показал Слонимскому. Он прочел ее и оставил у себя.

— Дам читать еще Тихонову и Либединскому, и решим судьбу повести в «Звезде», — сказал Михаил Леонидович.

Но мне почему-то стало страшно — в «Звезде» ведь еще были Алексей Толстой, Константин Федин и другие члены редколлегии. Как они посмотрят на повесть?.. Правда, какие-то надежды я возлагал на ответственного редактора журнала Анатолия Горелова, который вот уже третий год подряд печатал мои рассказы в другом редактируемом им же журнале — в «Резце».

«Братья» были напечатаны в № 9 «Звезды» за 1936 год. Сейчас я в этой повести вижу много недостатков, как и в других своих довоенных вещах, но для своего времени она, наверное, была чем-то интересна. Как интересны были произведения и сотен других писателей. А ведь среди них были книги и с очень громкими названиями, книги, которыми зачитывались.

Время вносит существенные коррективы в наше представление о литературе. Испытание временем выдерживает одна из тысячи книг!..

Только ли ко мне благоволил Слонимский? Конечно, нет. Подопечных у него было много. Он любил помогать! Он считал, что, только печатаясь, молодой писатель может быстро расти творчески.

Я мог бы привести фамилии десятка ныне здравствующих ленинградских писателей, которым Михаил Леонидович серьезно помог в их становлении, в редактуре их книг, в создании благожелательной нравственной атмосферы вокруг их имени в издательствах, в писательской организации. Стали бы они писателями без Слонимского? Наверное. Но прошли бы более длительный и тернистый путь. Это в равной мере относится и ко мне.

«Крестьянская правда» отнимала у меня много времени. Уже редко я теперь встречался со своими друзьями «резцовцами», еще реже бывал на различных литературных вечерах. Это, конечно, меня сильно удручало. Но отрыв от литературной среды компенсировался открывшимся для меня необъятным миром сельской жизни, фольклора, старины и даже экзотики, — чем не экзотика найденные мной несколько колхозных деревень, населенные исключительно ревнителями старой веры? О староверах ведь у меня повесть «Братья»!

Однажды, когда я вернулся в Ленинград из очередной командировки, меня вызвали на заседание правления писательской организации.

От товарищей своих, принятых кандидатами в члены Союза писателей, я уже знал, что при приеме ничего страшного не происходит. Особенно бояться мне, конечно, не следовало. К тому же у меня уже был кое-какой литературный багаж: напечатаны рассказы и повесть, а недавно я сел и за первый роман; правда, работал я над ним между делом, урывками.

Любопытна история этого романа.

Писать его я, вообще-то, не думал. Хотя я и занимался в основном сельскими делами, но в последние месяцы все чаще и чаще возвращался мыслями к заводу, где недавно работал и к которому еще крепко был привязан. Меня волновали история завода, производственные и моральные проблемы, биографии многих замечательных людей из старой гвардии, ветеранов.

Надоумили меня писать роман Борис Лавренев, а потом и Борис Корнилов с сотрудником вечерней «Красной газеты» Зеликом Штейнманом.

Как сейчас вижу молодых Корнилова и Штейнмана, За неимением тихого уголочка в тесном тогдашнем помещении «Звезды», они ведут меня в бильярдную, где обычно жизнь начинается после шести вечера. Сейчас здесь — никого. Корнилов садится на подоконник, вертит на коленях иллюстрированную детскую книжку с крупными иероглифами на обложке. Это — его сказка, изданная в Японии. Он счастлив, улыбается, показывает нам ярко раскрашенные картинки.

Штейнман приступает к делу. Он говорит, что вот они с Корниловым прочли мою повесть «Братья» и очень огорчились тем, что повесть такая маленькая, многое в ней скомкано, а материал интереснейший, на эту тему можно бы написать солидный роман.

— Зелик абсолютно прав! — говорит Корнилов. — Сколько листов в повести?

— Чуть больше полутора, — отвечаю я, — сорок страниц на машинке.

— Чудак! — смеется Корнилов. — Другой бы растянул эту повесть на сорок авторских листов! И читали бы! Кто в наше время пишет о староверах?.. Никакой конкуренции!

— У меня и на самом деле собран материал на целый роман. В повесть вошла только небольшая часть, — хвалюсь я.

— Ну вот и надо засесть за роман, показать, как живут староверы в колхозах, что они там поделывают. Не молятся же они целый день? — говорит Корнилов.

— Нет, грешно, грешно, — волнуясь, поддерживает его Штейнман, — собрать такой интересный материал и написать повесть на сорок машинописных страниц!

— То же самое мне говорил и Борис Андреевич, — не без гордости сообщаю я.

— Ну и прав Лавренев! Надо садиться за роман! — И Корнилов спрыгивает с подоконника…

Конечно, все они правы… У меня много неиспользованного исторического и современного материала, собранного в глубинных районах области…

Очень часто я теперь вспоминаю это памятное правление.

Принимая молодого писателя кандидатом в члены Союза писателей, его не только со всей серьезностью посвящали в Литературу, но испытывали, говоря техническим языком, и на прочность, и на разрыв. Обсуждалась только одна кандидатура!

В послевоенные годы в этом ритуале приема нового члена писательской организации, к сожалению, многое безвозвратно утеряно. Прежде всего… творчество молодого писателя во всех инстанциях обсуждается без его участия. Зря, думается мне, ликвидирован институт кандидатов — не каждый принятый в организацию по первой книге оправдывает высокое звание писателя.

Как-то летом 1975 года я участвовал в работе секретариата Союза писателей РСФСР. В этот день в члены писательской организации должны были принять… 87 человек! Конечно — заочно. Зачитывались какие-то сведения из анкет — и усталые секретари, чаще всего механически, поднимали руку при голосовании. И я в том числе! Принимали всех!.. Но у меня хватило терпения только на тридцать человек, и я сбежал с секретариата…

А вот памятное мне правление 1937 года.

На председательском месте сидит критик и литературовед Анатолий Горелов. Это крупная фигура в литературном мире Ленинграда. Говорят, ему уже тридцать лет, но выглядит он еще молодо, очень энергичен. Потому-то и взвалили на него, бедняжку, столько работы! Он и руководитель Ленинградской писательской организации, он же и ответственный редактор двух литературных журналов: «Резца» — с 1929 года, «Звезды» — с недавних пор. Литературно-критические его работы посвящены вопросам развития советской и русской классической литературы. Я читал только «Путь современника» — о творчестве Михаила Слонимского; вышла книжка в 1933 году в издательстве «Советский писатель».

Слева и справа от Анатолия Горелова сидят члены правления.

Это — Ольга Форш, Вячеслав Шишков, Константин Федин, Николай Тихонов, Михаил Зощенко, Самуил Маршак, Корней Чуковский, Борис Лавренев, Михаил Слонимский, Леонид Соболев и другие видные ленинградские писатели. Через десяток лет читатели их будут называть классиками советской литературы.

Некоторые из них видят меня впервые, а потому внимательно всматриваются. Но другие — хорошо знают.

Михаил Слонимский, докладчик, подробно характеризует все написанное мною. Но говорит о совокупности сделанного, а не об отдельных произведениях.

Это делает уже содокладчик — Константин Федин. Он анализирует, говорит о языке рассказов, о композиции, об опасностях подражания Бабелю и Олеше, на отдельных примерах из рассказов и повести утверждает, что у меня есть и своя тема, и своя манера письма.

После Федина, если мне не изменяет память, о рассказах говорил Тихонов, о повести — Лавренев. Задают вопросы Маршак и Форш… Спрашивают, кого люблю из классиков русских и зарубежных, какую я читал последнюю книгу, где я работаю, над чем сейчас тружусь. Были и другие вопросы.

Писателю, даже очень молодому, интересна его новая работа, и я с удовольствием рассказываю о начатом романе.

Воспоминание о приеме в Союз писателей сохранилось в моем восприятии праздничным событием. Ведь состоялось не «голосование», а доброжелательное обсуждение кандидата, с чьим творчеством члены правления успели не только ознакомиться, но и пришли к решению принять в кандидаты Союза.

Вот почему я не помню ни одного «провала» при приеме. Если соискатель еще не «созрел», руководители Союза заранее рекомендовали повременить с подачей заявления: тем самым они оберегали человека от «шока» разуверений в своих силах. В этом предварительном отборе проявлялись такт и доброжелательность также Михаила Слонимского, присущий ему дар воспитателя. Незримо сказался и опыт журнала «Резец», ставшего подготовительной студией молодых литераторов.

Через какое-то время после этого правления я на Невском, недалеко от Гостиного двора, встретил Слонимского. Михаил Леонидович поинтересовался, как движется мой роман.

— Плохо, медленно, — ответил я.

— Почему?

— Много езжу по области, некогда сесть за стол. К тому же мучает кашель, врачи что-то находят в легких…

— Сколько вы проработали в «Крестьянской правде»?

— Около трех лет.

— Из газеты надо уходить вовремя. Газета многому учит, но от многого и отучивает… Зайдемте-ка в Гостиный!

«Зачем нам в Гостиный?» — с испугом подумал я.

Мы поднялись на второй этаж, зашли в какое-то помещение. На вывеске было написано: «Литфонд». О существовании такого учреждения я узнал впервые. Чем оно занимается?

Меня усадили за стол и велели написать заявление на получение ссуды.

«Ссуды? Что это такое? Не денежки ли в долг? Потом их, наверное, придется вернуть? А вдруг у меня не будет?» — снова с испугом подумал я.

— На какой срок мне дадут ссуду, Михаил Леонидович? — спросил я, прежде чем взяться за перо.

— Ссуда безвозвратная! — улыбнулся Слонимский и назвал сумму, которую мне следует указать в заявлении. — Хватит вам этих денег, чтобы и полечиться и закончить роман?

— Хватит, если уеду в деревню. Там жизнь дешевле, могу прожить и полгода.

— Езжайте, лечитесь и кончайте роман. В деревне наберетесь и новых тем, и новых наблюдений. Писатель, вообще-то, должен жить ближе к трудовому народу!.. А теперь зайдемте-ка в Дом книги, в Гослитиздат. Там собираются издать книгу ваших рассказов.

Но это был 1937 год, руководители Гослитиздата часто менялись, рукопись моей книги там затерялась… Потом уже, в 1940 году, она вышла в издательстве «Советский писатель» под названием «Бегство Сусанны». В Гослитиздате же в том году у меня вышел роман «Медвежий лог».

А вскоре началась война. Рассказы, иногда привозимые мной из армии, печатались в «Звезде», передавались по радио. В осажденном Ленинграде у меня в 1943 году вышла и книжка рассказов.

В первые послевоенные годы я работал над новыми произведениями, часто ездил на юг, реже бывал в Ленинграде. Реже я встречался и со Слонимским, хотя мы дарили друг другу вышедшие книги, хорошо знали, что делает каждый. Эти редкие встречи всегда были радостны и памятны.

А с 1957 года мы самым дружеским образом целых пятнадцать лет работали в «Звезде». Вспоминаю многие свои беседы со Слонимским — они неизменно начинались и кончались литературными темами.

Он всегда, во все времена жил литературными интересами, был литератором до мозга костей! Странной могла бы показаться беседа со Слонимским о дачах, машинах, курортах или еще о чем-нибудь житейском!..

Как член редколлегии «Звезды» он прочитывал много рукописей, намеченных к обсуждению. На заседаниях редколлегии был требовательным, но постоянно доброжелательным. Умел радоваться успехам другого писателя. Особую радость у него вызывало новое имя, новое талантливое произведение.

Михаил Леонидович оставался таким же, каким я его знал с юношеских лет.

В послевоенные годы на страницах «Звезды» печатались и его романы «Инженеры», «Друзья» и «Ровесники века», пользовавшиеся неизменным успехом у читателей. Это я хорошо видел по редакционной почте.

* * *

В 1972 году, после продолжительной болезни, Михаил Леонидович Слонимский скончался.

Кто мог предположить, что через сорок лет после знакомства с ним мне придется в Доме писателя имени Маяковского открывать и вести гражданскую панихиду по ушедшему из жизни другу и наставнику?

Я говорил о книгах Слонимского, о многогранности его творческих интересов, о неоценимой его роли в жизни писательской организации Ленинграда.

Человек редкой душевности, Михаил Леонидович Слонимский всегда будет для нас служить примером высоконравственного отношения к званию писателя.

АЛЕКСАНДР КОПКОВ И ВСЕВОЛОД ПОШЕХОНОВ

Это, кажется, было в один из сентябрьских вечеров 1939 года.

Мы встретились с Александром Решетовым у Летнего сада. Он пришел из дому, с канала Грибоедова, я — из редакции «Звезды», с Воинова, 18, где она тогда помещалась. После того как я начал работать в журнале, Летний сад стал постоянным местом наших вечерних прогулок. Он находился на полпути между нами. Как-то Решетов даже высчитал, что до входа в сад со стороны Инженерного замка мы проходим чуть ли не одинаковое количество шагов.

Мы прошлись по боковым аллеям, потом свернули на центральную.

— Обещал после работы подойти и Саша Копков, — сказал Решетов. — Познакомлю тебя с гениальным драматургом.

— Ну разумеется, с гениальным! — с усмешкой проговорил я, зная восторженный характер Решетова, — Копков?.. Впервые слышу!

— Не поэт, не прозаик — не печатается в журналах. Поставят пьесу — сразу услышишь имя Саши Копкова!

— Профессионал?.. Или только начинает?..

— Да как тебе сказать… Пока работает грузчиком в одной из типографий Петроградской стороны… Ворочает рулоны бумаги для нашего брата…

— Но гениальный драматург, не так ли?

— Не иронизируй! Прочтешь пьесы — сам оценишь. — И Решетов стал пересказывать содержание пьесы Копкова «Слон».

— Лю-бо-пыт-но! — проговорил я.

— Злая сатира на человеческую глупость! Просто — фантастика! Не каждый решится написать такое про новоиспеченного колхозника. А нашел этот чудак в огороде золотого слона!.. Удивительным образом разоблачает себя под пером Копкова мелкость человеческая, которая оборачивается то безграничной тупостью, то столь же безграничной жадностью, убогим и пустым мечтательством. Так оно получается у Копкова — какова цена человеку, такова же цена и мечтам его. Мне иногда кажется неправдоподобным, что совсем еще молодой драматург — и вдруг с такой силой и мудростью коснулся глубокой и сложной человеческой проблемы… Есть у Копкова еще одна сильная пьеса, он мне читал — «Царь Потап». А вон и сам Копков!

К нам навстречу шел крепыш в расстегнутой косоворотке, в просторных рабочих штанах, лихо перекинув через плечо пиджак. Таких ребят, приехавших из деревни, я еще недавно часто встречал на погрузочных работах в порту, на различных стройках первой пятилетки на окраинах города. Их называли «разнорабочими». Что велят такому горемыке, то он и делает. И все им командуют! Какое-то время по приезде в Ленинград весной 1931 года и я потрудился в этом качестве.

Решетов представил нас друг другу.

Говорок у Копкова был сочный, крестьянский, с оканьем.

— Волжанин? — спросил я.

— Ярославец! — рассмеялся Копков и произнес соответствующую этому прибаутку.

Не помню уже, с чего началась наша беседа, но вскоре Копков стал рассказывать о своих мытарствах с постановкой пьесы «Царь Потап». Ставили ее одновременно в двух театрах: в Большом драматическом имени Горького и просто в Драматическом театре, возглавляемом главным режиссером Львом Рудником, — театр этот находился на Харьковской, 9, в бывшей Калашниковской бирже.

Мы молча выслушали его рассказ.

— Но ничего, — уверенно заключил Копков. — Поддержка у меня хотя бы в Горьковском театре серьезная! Ставит пьесу не кто-нибудь, а сам Бабочкин! Держи голову выше, Саша Копков!

Бориса Бабочкина мы все тогда хорошо знали как актера, исполнителя роли Чапаева в одноименном фильме. Но как режиссер он еще только пробовал свои силы. По этому поводу мы с Решетовым высказали Копкову свои соображения, но он горячо возразил:

— Гениальный актер не может быть плохим режиссером! Я верю ему! Не испортит пьесу, не бойтесь.

Мы повернули в кафе — Копков был голоден после работы, и мы перекусили вместе с ним, а потом долго сидели за бутылкой вина.

Александр Копков сразу же мне понравился своей открытостью, непосредственностью. Был прост, ясен, весь на виду. Понравилась и широта его натуры даже при нашем скромном застолье. Он был в хорошем настроении, рассказал сюжет задуманной новой пьесы. Потом много рассуждал о драматургии Горького, и особенно — Сухово-Кобылина. «Смерть Тарелкина» он знал чуть ли не наизусть, приводил из пьесы, как образца истинной драматургии, целые куски. Копкова приводила в восторг убийственная точность сатирических метафор Сухово-Кобылина, внутренняя непримиримость его обличений.

Мы расстались поздно вечером хорошими друзьями.

Потом Копков часто заходил ко мне в редакцию просто так, посидеть и поговорить, поделиться театральными новостями. Меня удивляло, что, хотя никто нигде еще не видел его пьес, все к нему относились с большой симпатией и надеждой. Заслужить это в писательской среде тех лет было не так просто. Такое же отношение на протяжении долгого времени я наблюдал еще к одному молодому — к прозаику Дмитрию Острову.

Ну а как сложится судьба «Царя Потапа», если пьесу все же поставят?

Со Всеволодом Пошехоновым я познакомился намного-намного раньше, чем с Александром Копковым. Наверное, это произошло еще в 1934 году. Встречался я с ним не раз и у Решетова, и в редакции «Резца», а бывало, и на занятиях литературной группы при журнале. Из подающих надежды прозаиков он был самым талантливым. Он немало уже успел и сделать. Много в нем было еще деревенского, но и город уже чувствовался сильно. И крестьянин, и мастеровой! В те годы он работал на «Красном треугольнике», в каком-то из его вредных цехов.

Многое мне нравилось в Пошехонове… Крестьянская степенность и рабочая хватка хорошо сочетались. Он больше слушал, чем говорил. Очень приятным был в компании. Любил литературные темы в разговоре. Чувствовалось: немало читает, хочет побольше узнать и при личном общении с товарищами, не переносит пустопорожних посиделок, до которых охочи иные.

Нравилась мне в Пошехонове и такая черта, как неудовлетворенность своей работой. Вот спорили в газетах и журналах о его повести «Кочуй», больше хвалили, а он все совершенствовал ее, сокращал и дополнял. «Кочуй» три года подряд переиздавался в «Молодой гвардии», и каждый раз — в переработанном виде.

(Как-то недавно, перебирая комплект «Резца» за 1932 год, я в одном из номеров вычитал такое, что и голова могла закружиться у молодого писателя:

«Многочисленные собрания заводских комсомольских коллективов, пленумов посвящены разбору «Кочуя». Комсомольская и литературная печать отмечали, что с выходом этой книги библиотека пролетарской литературы пополнилась значительным произведением».)

Пошехонов заметно выделялся среди молодых писателей своей серьезностью, какой-то основательностью. А то ведь разный народ тогда приходил в литературу, и особенно — в связи с «призывом в литературу». Пошехонов любил посмеяться над одним чудаком. Тот издал толстый роман из заводской жизни, который и тогда невозможно было читать, созвал друзей и недругов на шумный пир и всенародно разбил об пол гипсовый бюст Льва Толстого, стоявший на письменном столе. Мол, хватит, покрасовались, господа дворяне, теперь наш черед, писателей из народа, «призванных»!.. Юбиляр всюду произносил дерзкие речи, всюду ниспровергал классиков.

Пошехонов писал на актуальную для тех лет, как и сегодня, рабочую тему. Его называли не иначе, как «писатель рабочей молодежи» или «певец рабочей темы». И достоинства, и недостатки его первой повести были характерны для прозы тех лет. К достоинствам можно отнести уже то, что она не описательна, видна серьезная работа автора над языком, хотя, конечно, и недостатки очевидны, и прежде всего — схематичность многих образов. Правда, сам Кочуй, этот вчерашний деревенский парень, приехавший в город и перевоспитавшийся на большом заводе в сознательного рабочего, во многом удался Пошехонову. Кочуй встает со страниц повести живой, со всеми своими мелкособственническими предрассудками, анархизмом, но в то же время это и человек обаятельный, душевный.

Пошехонов как писатель рос от книги к книге. Это хорошо было видно тогда, видно и теперь. Перечитав в хронологическом порядке сперва «Кочуй», потом — «Сверстники», потом — «Караваны», я в этом еще раз убедился недавно. Для своего времени, когда только нащупывались пути к рабочей, производственной теме, его произведения были заметным явлением в молодой ленинградской прозе. А в «Караванах» были уже и серьезные художнические достоинства. В 1934 году повесть печаталась в журнале «Литературный современник». У Пошехонова выработалась уже своя стилистика, свое видение мира, были свои полюбившиеся герои.

Прошло всего несколько месяцев после моего знакомства с Александром Копковым в Летнем саду, и два серьезных драматических театра поставили «Царя Потапа». В БДТ имени Горького премьера состоялась в первые дни февраля 1940 года (утром и вечером, по два спектакля в день — событие исключительное!), а в Драматическом на Харьковской улице — сразу же за ней: 4 и 5 февраля.

Об этой пьесе тогда только и было разговоров в театральной и писательской среде. Много было и споров о том, у кого пьеса лучше — у Бабочкина или у Юренина, у двух режиссеров-постановщиков. Все пери поставлена петии постановки «Царя Потапа», которая на первых порах шла очень трудно, — к тому же имела два варианта концовки! — и я, и другие сотрудники «Звезды» хорошо знали от Сергея Цимбала, одного из активных авторов журнала, часто тогда выступавшего на его страницах с серьезными проблемными статьями о театре. (Когда эти воспоминания уже были сданы в печать, известный ленинградский театровед С. Л. Цимбал скоропостижно скончался.)

Многих писателей, забегавших тогда в редакцию просто посидеть и поговорить после того, как они заканчивали свои дела в верхних этажах Союза писателей или в библиотеке, в постановке пьесы у Бабочкина смущал некоторый налет натурализма, им больше нравилась пьеса в постановке Юренина, где она будто бы игралась в чисто психологическом плане, без излишних атрибутов деревенского быта.

Но встречался я и с другими суждениями. Писатели, хорошо знавшие сцену, опровергали доводы «сторонников Юренина». По их отзывам, несопоставимы были мастерство и талант этих двух режиссеров. Бабочкин сразу же обнаружил своеобразие своего режиссерского таланта, что же касается Юренина, то это был, судя по отзывам, довольно-таки традиционный ремесленник. Несоизмеримы были и актерские уровни двух спектаклей, в частности Полицеймако и Петровский. Так что само упоминание о «натурализме» в одном случае и «психологизме» — в другом имело смысл чисто внешний.

Я хотя пьесы еще не видел, но уже многое знал о ней. Любопытно, что буквально все — и сторонники, и противники Бабочкина и Юренина — сходились в том, что пьеса — событие в советской драматургии, радовались успеху «Царя Потапа», как собственному. Это бывает редко! Любили Копкова, верили, что из него вырастет большой драматург.

Однажды Копков забежал в редакцию и вручил мне три пригласительных билета: один — лично мне, а два других попросил передать Борису Лавреневу и Михаилу Зощенко. Обстоятельно поговорить нам не удалось, Копкову было некогда!

И Лавренев, и Зощенко с большой охотой пошли на «Царя Потапа».

Вечером мы сидели где-то в пятом или шестом ряду партера в Большом драматическом театре имени Горького. Наш зрительский интерес подогревался еще и тем, что в зале было много литераторов, художников, музыкантов, — по всему чувствовалось, что мы присутствуем при некоем далеко не заурядном художественном событии.

Действие в пьесе происходило в дореволюционной деревне (автор точно обозначил год — 1913-й, перед самой войной), на Волге, в семье кулака-хуторянина Потапа Урлова. Он и есть «Царь Потап» — этот жестокий, алчный, потерявший человеческий облик хозяин хутора. В его многочисленной семье, где одних сыновей пятеро, дочерей две да еще две невестки, жив еще отец, хлопочет жена Катерина, — все враждебны друг другу. Главное зло исходит от Потапа. Все его мысли устремлены к накопительству, к богатству, к тому, чтобы отгородиться от окружающего мира. Невыносимо жить с ним в одном доме!

Я смотрел пьесу с неослабевающим вниманием. Она была населена сильными характерами. Царя Потапа блестяще играл Полицеймако.

Кроме сильных характеров пьеса покоряла ярким народным языком, лаконичным, емким диалогом. «Да, — не раз задумывался я, наблюдая за ходом пьесы, но больше прислушиваясь к тому, как говорят в ней ее герои, — в пьесе, как и в прозе, первоэлемент — язык. Это в безъязычной описательной пьесе герои чаще всего произносят длиннющие монологи, а в настоящей — каждое слово несет большую смысловую нагрузку. Даже одно-единственное слово, сказанное к месту, способно раскрыть человеческий характер и образ. Часто это можно наблюдать у Горького — и во «Врагах», и в «На дне», и в других пьесах…» Ловлю себя на мысли, что в «Царе Потапе» вообще присутствует в какой-то мере дух горьковских пьес…

Лично меня никак не смущало то, что «Царь Потап» поставлен в сугубо бытовой манере, что в постановке много чисто натуралистических деталей. Не смущало это и Зощенко, и Лавренева, сидящих рядом. Зря некоторые считали, что эти детали ничего не добавляют ни к достоверности самого действия пьесы, ни к убедительности того или другого персонажа. Добавляли!.. Правда, порой эти детали были слишком уж натуралистическими. (Они запомнились мне надолго!) Например, храп ночью в избе — И не какой-нибудь, а громоподобный!.. Или сцена с пирогами — о ней я слышал от многих еще до того, как увидел сам: дымящиеся пироги разрезались и тут же поглощались исполнителями на сцене!..

Но вот наступил третий, последний акт спектакля.

Выглядит он в авторской ремарке так:

«Все двери в избе открыты. Видны верхняя часть помещения, чуланы, горенка. На полу валяются квашни, сковороды, чугуны, самовары и прочий скарб. Идет подготовка к выделению…»

Потап Урлов выделяет двух сыновей — Павла и Степана. Тут же хлопочет Катерина, жена. Вся эта сцена — тягостная, унизительная для уезжающих сыновей, все надо выпрашивать. Наконец вещи упакованы, можно уезжать.

Степка просит у отца деньги на новоселье. Потап Урлов кладет рубль на стол. Степка тянет:

— Ну, что уж рубль!

Потап советует сыновьям деньги наживать самим.

— Правильно, папаша, — с издевкой произносит Павел. — Я лично наживу. Лет через пять вы посмотрите, как я раздую кадило здесь. — Он берет рубль со стола. — Вот этот рубль будет залогом!

Степка говорит:

— Этот рубль отец нам на двоих дал, на водку.

Потап Урлов кладет на стол еще рубль. Степка хватает деньги, говорит:

— Вот, десять лет у отца проработал, а что получил? Корову и рубль!

Тут в разговор вмешивается Катерина, мать, велит сыновьям забирать вещи и уезжать.

Павел спрашивает жену:

— Лена, смотри, мы ничего не забыли здесь?

Потап Урлов с хамской усмешкой отвечает Павлу:

— Чайник забыл украсть еще!

Павел, повертываясь в дверях, говорит отцу:

— Ладно, папаша, лет через пять ты посмотришь на меня. У тебя дом двухэтажный, а у меня будет двадцатиэтажный. — И уходит.

Находящийся в избе Куличкин, которого автор в списке действующих лиц характеризует как мелкого мошенника, с пониманием произносит:

— Самонадеянный.

С улицы в горенку с ружьем на плече входит Константин, третий сын Потапа Урлова. Он возвратился с охоты.

Куличкин с Потапом садятся пить водку. Катерина утирает слезы.

Куличкин говорит Урлову:

— Потап Эрастыч, нам бы с тобой надо породниться. Оба мы человеки богатые, знатные. Выдай Любашку за моего Ванюка.

Катерина отвечает ему:

— Наплевала Любашка на твоего Ванюка сопливого.

Куличкин взрывается:

— Ну, проплюешься. Я ему нынче лисье пальто купил.

Потап Урлов говорит Куличкину:

— Любка мне сейчас дома нужна. За скотиной некому ходить. Вот я думаю Костьку женить.

Куличкин радуется:

— Так вот жени Константина на моей Симке. Некрасивая она, а тебе наплевать. Здоровая. Будет работать тебе, как лошадь.

— Вот подумаю, — говорит Потап Урлов и спрашивает Катерину: — Дома Костька-то?

— Дома, — отвечает она.

Куличкин продолжает:

— Всем бы хороша невеста, и богатая, и славная, а вот красоты нет. Вся в меня такая с лица.

Потап Урлов велит Катерине позвать Константина, Катерина говорит ему:

— Он не пойдет.

— Скажи, я велю! — приказывает Потап Урлов.

Катерина уходит в горенку.

Куличкин продолжает развивать свою мысль:

— Эх, если мы с тобой породнимся, и наделаем делов — всю округу захватим в свои руки. Сильней нас здесь никого нет с тобой. Помещик разоряется. Вся земля будет наша.

Потап Урлов и Куличкин пьют водку, ведут издевательский разговор о безмолвно сидящем в избе нищем, крестьянине-бедняке Гавриле. Входит Константин. Один его вид уж ничего не предвещает хорошего.

Взглянув на сына, Потап Урлов обращается к Куличкину:

— Вот, видал, какой!

Куличкин тянет:

— Вид гордый.

— Как на отца смотрит. Словно с колокольни. И как такого остолопа мог произвести на свет! Жениться будешь? — спрашивает Потап Урлов сына. Константин молчит. — Жениться будешь, я тебя спрашиваю? — Константин молчит. — Вот видишь, какая гордость. С отцом не хочет разговаривать.

Куличкин кивает головой, произносит:

— Бог ангела за гордость-то с неба сверзил.

Потап Урлов ударяет кулаком о стол:

— Жениться будешь? Я тебе говорю!

Константин молчит. Урлов хватает со стола вилку и нож и бросает в лицо Константину. Константин, вскрикнув, закрывает лицо рукой. Урлов вскакивает из-за стола, хватает Константина за плечи, выталкивает на улицу, захлопывает двери, возвращается назад, грозится всем:

— Я вам покажу!..

— Что ты озверел? — кричит Катерина. — Зверь! Издеваешься над детьми!.. Господи, накажи ты его, пресвятая богородица!

Потап Урлов грозит жене:

— Я вот тебе покажу! — И тут же хватает табуретку, бросает в Катерину.

Катерина, увернувшись, выбегает на улицу.

Гаврило поднимается с лавки, говорит:

— Неправильно ты, Потап Эрастыч, делаешь.

Потап Урлов с удивлением смотрит на него:

— Чего еще неправильно?.. Чего еще ты тут… Пошел к черту!.. Не тебе учить меня правде.

Гаврило, направляясь к дверям, говорит:

— Землю я тебе не продам.

— Отдай мне задаток обратно! — кричит Потап Урлов.

— Деньги я тебе тоже не отдам, — с достоинством отвечает ему Гаврило.

— То есть… как это ты не отдашь? — Потап Урлов потрясен.

Гаврило ему поясняет:

— Прошлый год дрова я тебе пилил даром… Жена работала за гроши в жнитво… Так что мы с тобой в расчетах… Ты еще мне должен… — И он уходит.

Потап Урлов обращается к Куличкину:

— Вот, видел? Вшивый черт, взял задаток двадцать рублей под землю, а теперь землю не хочет продать и задаток не отдает.

— Теперь верить людям нельзя, — глубокомысленно отвечает ему Куличкин.

Потап Урлов взрывается при этих словах:

— Да я его в тюрьму закатаю… Мне тут весь суд знаком… Я с него сто шкур сдеру, с голодранца!.. Я из глотки вырву…

Константин возвращается с ружьем, останавливается в дверях, прицеливается в Потапа Урлова.

Куличкин отскакивает в сторону.

Потап Урлов поднимается из-за стола, протягивает руку вперед, глухим голосом спрашивает Константина:

— Ты что?..

Вбегает Катерина, кричит:

— Стреляй его, Костька, дьявола, кровопийцу… Стреляй!..

Константин стреляет. Потап Урлов, схватившись за бок, падает на лавку, потом валится на пол, под стол.

И тут в зале происходит невероятное. Раздаются аплодисменты! И все сильней, сильней!.. Аплодисменты — убийце всем ненавистного Царя Потапа! Такое и вообразить себе трудно!.. Аплодирует Лавренев. Аплодирует Зощенко. Смутившись сперва необычности происходящего, начинаю бить в ладоши и я…

А на сцену возвращаются еще не успевшие уехать сыновья Потапа Урлова со своими женами, — они воровали сено в сарае. Вперед выступает «умный» Павел, говорит:

— Ну что, мамаша, Константин пойдет на каторгу?

— Зачем ему идти на каторгу?.. Кто узнает?.. — Катерина тревожно смотрит на собравшихся, на Куличкина.

Куличкин вынужден произнести:

— Я не скажу… Я и видал, но не видал… Мое дело маленькое… Какое мое дело?.. Убили — и наплевать… Теперь часто отцов убивают… Нищий вот только видал…

Все хватаются Гаврилы, но того и след простыл. Павел советует:

— Мамаша, все равно узнается, лучше одному идти на каторгу, чем потом будут таскать всю семью по судам…

Константин соглашается:

— Дайте мне денег, я скроюсь.

Катерина достает из-под половицы деньги, отдает сыну:

— Вот, на́ сто рублей… Это я от него наворовала.

Константин, взяв деньги, уходит. Уходят и все. На сцене остаются Павел и его жена.

— Ну вот, Лена, — говорит Павел, — я теперь полный хозяин здесь!.. Я тут все приберу в свои руки… Теперь я раздую кадило… Я буду почище, чем отец… У отца не было подходу к людям… Я буду второй господин Путилов!..

Вся эта сцена, — я многое упустил при пересказе, — производит сильное впечатление. В спорах об образе Павла, о его месте в пьесе, пожалуй, были правы те, кто именно в нем, а не в Потапе, увидел центральный персонаж постановки Бабочкина. Павел должен пойти дальше Потапа, этот знает то, чего не знал прямолинейный, темный Потап; к тому же он побывал в городе, набрался ума, вернулся с прицелом на будущее…

(Работая над этими воспоминаниями, я поинтересовался, не сохранились ли какие-либо рукописи Александра Копкова. Нашел я только стенографический отчет обсуждения «Царя Потапа» в архивах библиотеки ВТО при Доме искусств, — обсуждение состоялось 26 февраля 1940 года. Но и эта находка меня сильно обрадовала. Все-таки много любопытного я вычитал здесь, хотя стенограмма велась плохо, сохранившийся третий экземпляр совершенно выцвел.

Обсуждение вступительным словом открыл горячий пропагандист пьесы — Сергей Цимбал. Он высоко отозвался о пьесе, хотя высказал и ряд критических замечаний. Определяя жанр, он отнес ее к «интерьерной пьесе закрытого действия».

Народная артистка Наталья Сергеевна Рашевская сказала:

— Пьеса замечательная… Она по-настоящему вырисовывается через спектакль… Пьеса много дает не только уму, но и сердцу, заставляет над очень многим призадуматься… Придя домой, я пересмотрела взгляды на очень многие вещи, многим заинтересовалась… Пьеса заставляет жить по-иному! Большая благодарность Копкову!..

Писателю Михаилу Козакову понравились обе постановки. «Царя Потапа» он отнес к крупным событиям театральной жизни Ленинграда.

Здесь, на обсуждении, разгорелся спор о достоинствах и недостатках постановки пьесы в двух драматических театрах. И тут вызвал спор образ Павла.

Много интересного в своих выступлениях высказали драматург Е. Шварц, режиссер Г. Козинцев, художник А. Босулаев.

В конце обсуждения «Царь Потап» единодушно был выдвинут на соискание Горьковской премии.)

Я снова возвращаюсь к тем дням, когда после премьеры «Царь Потап» твердо вошел в репертуар двух ленинградских театров, а вскоре, весной того же 1940 года, в постановке Бориса Бабочкина с большим успехом был показан на проходившей в Москве декаде искусств города Ленина.

Александр Копков стал знаменит. О нем писали центральные газеты, пьеса ставилась и в других городах. Мне особенно запомнилась статья С. Цимбала в «Известиях», в которой он с именем автора «Царя Потапа» связывал многое в советской драматургии.

Став знаменитым, Александр Копков остался прежним Сашей Копковым, хотя ушел из типографии, больше не работал грузчиком, неброско приоделся…

Однажды за обедом в писательском ресторане за соседними столиками собралось несколько шумных компаний. В это время вошли Копков и Решетов и присели за наш столик. Не помню уже, кто из соседей пожурил Копкова за то, что он вот банкетами отметил премьеры своей пьесы среди актеров, а позабыл старых друзей, братьев писателей…

Копков тут же вскочил с места:

— Вы что думаете — пожадничал? — Он выхватил из кармана пачку денег и потряс ими. — Не такой, не такой Сашка Копков! — И горячо, решительно: — Едемте! Будет банкет!

Официанты уже разносили суп.

Копков вышел из-за стола, стал нетерпеливо тянуть всех на улицу.

— Куда, зачем ехать? — пытались уговорить Копкова. — И здесь хорошо, Саша! Устроим банкет здесь!

Надо сказать, что писательский ресторан в те годы был одним из лучших в Ленинграде, здесь семьями обедали писатели, приходили и известные актеры, композиторы, художники.

Все мы вышли на улицу. Вскоре к подъезду подкатили два громадных драндулета — необыкновенная роскошь для довоенных лет! — в каждый набилось по шесть-семь человек, и мы поехали обедать в ресторан «Северный» на Садовой.

Натура, как я уже говорил, была широкая у Копкова.

В восемь вечера мы оставили «Северный» и после обильного обеда… направились ужинать в Европейскую гостиницу. А около двенадцати появились в ресторане Дома печати на Фонтанке, — там ресторан работал до трех ночи.

Тяжелый это был день, хотя и памятный.

Среди ночи Копков вдруг вздумал: все мы должны сфотографироваться на память!

Его пытались отговорить и от этой затеи, но надо было знать настойчивый характер Копкова! Он позволил фотографу Лидии Бертье, которую многие из присутствующих хорошо знали, — работала она в известной фотографии, помещавшейся в низке, на углу Невского и Садовой. У Бертье всегда фотографировались люди искусства, их большими портретами обычно была заставлена вся витрина.

Бертье пришла что-то через час, — жила она недалеко, на Загородном. Мы ее нетерпеливо дожидались у порога фотографии. На наше нестройное приветствие она понимающе кивнула головой, открыла дверь, и мы все спустились вниз.

Бертье усадила нас в два ряда, зажгла все лампочки на стенах и на потолке, залила ателье невыносимым для глаз светом. Я тут же зажмурил глаза! Она сделала несколько снимков.

Дня через три Копков забежал ко мне в редакцию, увел в пустовавшую бильярдную и с видом заговорщика вытащил из кармана фото размером девять на двенадцать.

Взглянув на фотографию, я рассмеялся.

— Малость перегрузились, правда? — Копков звонко расхохотался. — Бертье спрашивает: надо ли размножить фото?.. Она сомневается!.. Как думаешь ты?

— Показывал кому-нибудь?

— Решетову. Тебе — второму!

— Надо, Саша, выкупить пластинку у Бертье — и разбить на мелкие кусочки! Тут же все спят! Или зажмурились?.. — И я разорвал фотографию на несколько частей.

— Ну и правильно, ну и правильно! — снова озорно, звонко расхохотался Копков. — И Решетов советует!.. Ничего — погуляли на славу, есть что вспомнить!.. Иду к Бертье! — И он выбежал из бильярдной…

Вскоре Лидия Бертье вышла замуж за одного моего приятеля, и я стал часто бывать у них дома. Когда я у Лидии спрашивал об этом злополучном ночном снимке, она отводила глаза, торопливо произносила:

— Разбила, разбила, успокойся!..

Часто потом я содрогался от мысли: а вдруг не разбила, сохранила в своем «запаснике» — ведь Бертье небезразлична была к писательскому миру, к писательским судьбам, сама пыталась писать прозу…

В 1937 году Всеволод Пошехонов уехал к себе на Вологодчину и, как я узнал потом, работал лесорубом. Он искал новые темы, новых героев. К тому же, видимо, ему хотелось побыть одному, отдохнуть от городской суетной жизни, о многом передумать, неспешно писать новый роман.

Лишь незадолго до войны, зимой, я как-то увидел его вместе с Копковым. Они выходили из Союза писателей. Оба были не в духе, насуплены. Не обидел ли кто-нибудь?.. Я их недалеко проводил по набережной Невы. Разговор у нас что-то не клеился. Но я все же спросил Всеволода, над чем он сейчас работает, — насчет Копкова я был в курсе.

— Над романом сижу, — ответил Пошехонов.

— Кончишь — на этот раз неси в «Звезду», в «Современнике» ты уже печатался, — сказал я.

— Нет, в «Звезду» не понесу, — спокойно, без раздражения, но решительно ответил Пошехонов. — Там сейчас редактором Груздев, — боюсь литературоведов!

— К тому же — большой барин! — зло проговорил Копков.

— Да, конечно, не ангел, — согласился я. — Но все-таки ты уж очень…

— Ты из-за этого ангела и ушел из редакции, не так ли? — Копков сердито посмотрел на меня. — Всеволоду же советуешь нести туда роман!

— Были и другие причины, — пытался оправдаться я. — Тоже сижу над новой книгой…

— У него вон Георгий Блок печатает по три статьи в номере. До прозы ли Груздеву! — И вдруг с каким-то виноватым видом Пошехонов проговорил: — И вообще — сперва надо кончить роман… На этот раз не буду торопиться…

Пожелав друг другу удачи, мы расстались. И оказалось — надолго!

Началась война. Я уехал на фронт и полгода никого не видел из ленинградцев. Правда, рядом со мной, в армейской газете «Во славу Родины», работали и Геннадий Фиш, и Валерий Друзин. Некоторое время с ними пробыл и Павел Лукницкий, но где-то в сентябре его отозвали в Ленинград, сотрудничать в ТАСС.

Только с установлением Дороги жизни исполнилось мое желание побывать в блокированном Ленинграде. Это произошло 25 декабря 1941 года. Приехал я в праздничный день: всем категориям населения прибавили хлебный паек. Город ликовал!.. А приехал я с берега Свири, где стояла 7-я отдельная армия. В этой армии я имел честь служить с первых дней войны. 7-я сперва воевала в Карелии, а с октября защищала Ленинград с фланга, не давая возможности немцам и финнам соединиться на Ладоге, замкнуть второе кольцо окружения вокруг города.

Приехав по служебным делам, мы со старшим лейтенантом Михаилом Новиковым, сотрудником нашей редакции, заодно привезли семьям ряда армейских военнослужащих грузовик продовольственных посылок. Посылки эти, бесценные в голодающем городе, мы свалили в коридоре коммунальной квартиры Новикова на улице Восстания, а потом сели писать письма, чтобы люди пришли за ними. Адресатам, живущим недалеко, мы с Новиковым сами разносили посылки. К концу дня мы еле держались на ногах от усталости.

Немного продуктов я привез и для себя, для друзей. Продукты я собирал целый месяц — с тех пор как узнал, что смогу поехать. Получил и паек на десятидневный срок командировки. По ленинградским условиям я был богач!

На третий или четвертый день я из своих припасов собрал небольшую посылку и пошел к Решетову. Но его дома не оказалось, я посылку оставил его брату. Володе, инвалиду. Там всего было понемногу: килограмм хлеба, кусок сала, сахар, еще что-то.

Одну такую же посылку отнес родным моей жены и одну — соседям по коммунальной квартире на Жуковской, где я жил перед войной. С посылками было покончено!

Поздно вечером ко мне прибежал Решетов, оглушил вестью: умер брат Володя.

Я был потрясен.

— Как же это могло случиться?.. Я только видел его, оставил тебе посылочку… — проговорил я.

— Вот он всю ее съел и умер! — сердито ответил Решетов.

Да, печально, печально началось мое хождение по старым друзьям!

Решетов вошел в комнату, стал рассказывать о своем житье-бытье, о наших общих знакомых — писателях и неписателях. Я забросал его вопросами, меня интересовали судьбы многих людей.

— Плохо выглядит старик Герасимов, хотя держится молодцом… Неважны дела Копкова и Пошехонова…

На другой день я сунул в карманы полушубка что мог из своих скудных припасов и, выйдя на Невский, направился в Дом книги.

Этот многолюдный до войны дом, в котором помещались с десяток больших и малых издательств и громадный книжный магазин, выглядел мертвым. Парадный подъезд с Невского был заколочен.

Я поднялся на шестой этаж с канала Грибоедова, по черному ходу. Не очень-то приятно было идти по полутемным, пустым, гулким коридорам. Мне не встретился ни один человек!

Но вот я наконец добрался до кабинета директора Гослитиздата Павла Федоровича Герасимова. Узнать его было нелегко! Он ли это сидит за столом — в треухе, надвинутом на самые глаза, с поднятым воротником наглухо застегнутого пальто, сверху еще окрученным теплым шарфом? Да, он, старый питерский рабочий, один из опытнейших типографщиков… Только год с небольшим тому назад, в этом самом кабинете, в присутствии издательских редакторов Герасимов вручил мне авторский экземпляр моего первого романа «Медвежий лог», сказал какие-то добрые напутственные слова, еще не очень-то заслуженные мною, молодым писателем. Во время недолгой моей работы в довоенной «Звезде» мне часто приходилось обращаться к Герасимову по всяким редакционным делам, больше — по нуждам, и не помню случая, чтобы он не помог. К нему все относились по-дружески, все его глубоко уважали.

Перед Герасимовым стоял стакан жидкого чая, и рядом лежал кусочек похожего на глину блокадного, очень черного хлеба. Он и мне налил чаю, и мы вместе почаевничали.

Павел Федорович поинтересовался, как обстоят дела по ту сторону Ладоги. Я ему подробно обрисовал положение дел, уверил, что 7-я отдельная армия крепко держит оборону на Свири, ленинградцы могут быть спокойны за свой фланг. И спросил в свою очередь:

— Вы что же, Павел Федорович, один только и работаете в Доме книги?

— Нет, это не так. Кое-где внизу тоже работают. И у себя в Гослитиздате я не единственный! — Он повел меня в соседнюю комнату. Сквозь толстый нарост льда на окнах еле пробивался дневной свет. В полумраке на диване я увидел лежащего человека.

— Кто это?

— Помнишь Филиппова?

— Ну как же!..

Филиппов был парторгом издательства, я его тоже хорошо знал.

— Вторую неделю как умер, некому похоронить… За эти несколько дней я всюду повидал столько трупов, что никак уже не реагировал на них. Привык!

Мы вернулись в кабинет. Павел Федорович стал показывать брошюры и книги, которые Гослитиздат выпускает в блокадном Ленинграде. Казалось невероятным, что в этом ледяном доме можно работать, что-то выпускать, что-то планировать.

Из Дома книги я направился на Воинова, 18, в Союз писателей. Разные у меня здесь были встречи, с разными людьми. И вдруг на лестнице — Саша Копков! Вид изможденный, обут в тяжелые, громадные валенки, одет во что-то полувоенное, поверх гимнастерки натянут ватник.

Копков ведет меня в бильярдную. На первом столе, на котором, пристрастившись одно время к игре на бильярде, я не раз проигрывал Илье Садофьеву и Борису Чирскову, валялись смятое одеяло, шинель и ворох всякого тряпья. В углу, уткнувшись в самую лузу, лежал солдатский котелок.

В полумраке холодной, как погреб, бильярдной я увидел человека в шапке, в накинутом на плечи полушубке, увлеченно читающего при свете чадящей коптилки. Это был Всеволод Пошехонов.

Мы молча пожали друг другу руки.

— Вот здесь мы и живем, Георг, — начал рассказывать Копков.

Освобожденный по болезни от службы в армии, он был приписан к какой-то пожарной части, тушил пожары, но теперь у него дистрофия… Пошехонов из-за своей хромоты вообще не был взят в армию… У него тоже сейчас дистрофия…

— Тут нам помогают питанием, всегда есть кипяток, живет кой-какой народ, не так одиноко, как дома, — продолжал рассказывать Копков.

Я живо вспомнил его «дом», его крохотную полутемную комнату в большой коммунальной квартире. Никакого стола у Копкова не было — он работал, сидя на каком-то ящике, навалившись грудью на подоконник… И кровати не было — спал на топчане, который превращался в диван, когда к нему приходили друзья.

— Сева, пойди за супом, уже началась выдача, — вдруг спохватился Копков.

Пошехонов нехотя, грузно поднялся, взял с бильярдного стола котелок и, прихрамывая, поплелся в столовую, еще полгода назад считавшуюся первоклассным рестораном. Я смотрел ему вслед и видел, как сильно он сдал.

А Копков все рассказывал, как он со Всеволодом и другими ленинградскими писателями в первые месяцы войны копал противотанковые рвы в районе Пушкина, как он потом тушил пожары, полыхавшие в Ленинграде. Сообщил, что у Всеволода от голода умерли мать и две сестры, в живых у него теперь осталась только сестренка Александра, да живет она далеко — в Устюжне, на Вологодчине.

Вскоре вернулся Пошехонов.

Принес он нечто, напоминающее мыльную воду. Это был дрожжевой суп. Я запустил ложку в котелок. Там плавало несколько крупинок. Правда, крышка котелка доверху была наполнена овсяной кашей.

Я вытащил из карманов два больших солдатских сухаря еще довоенной выпечки. Копков один сухарь отложил в сторону, а второй покрошил в суп. Не обращая на меня никакого внимания, два друга стали орудовать ложками.

Тяжелая это была сцена.

Вдруг Копков отвел ложку в сторону, озорно улыбнулся, спросил:

— Помнишь, Георг, как мы гуляли после премьеры «Царя Потапа»?

— Помню. Одного ресторана тебе мало — побывали в трех!.. Не забыл, как ночью еще фотографировались у Лидии Бертье?.. Да-а-а, — тяжело вздохнул я и спросил: — Не хотел бы, Саша, вместе со Всеволодом поехать в нашу Седьмую армию?.. У меня есть поручение политотдела, могу захватить с собой двух-трех писателей… В армейской или в одной из дивизионных газет найдем для вас работу, будете жить в человеческих условиях…

— Нет, Георг, какие же из нас вояки… Сам видишь. Такие в армии не нужны… А здесь самое трудное, кажется, осталось позади. Прибавили вот хлеба на семьдесят пять граммов, уже получаем двести, скоро должно совсем полегчать, — ответил Копков.

Пошехонов в знак согласия кивнул головой, зачерпывая ложкой суп и похлопывая по больной ноге, проговорил:

— Не можем.

Многословием он никогда не отличался.

Через несколько дней я вернулся на Свирь…

А месяца два-три спустя я с оказией получил от Решетова письмо. Он сообщал о трагической гибели при неизвестных обстоятельствах на Ладожском озере Копкова и Пошехонова. Весна в Ленинграде выдалась тяжелая, от голода умерли сотни тысяч людей, и два друга вынуждены были все-таки выехать на Большую землю…

Уже через много лет после войны, кажется, в 1973 году, как-то в разговоре с Михаилом Дудиным вспомнив Всеволода Пошехонова, я от него узнал, что в краеведческом музее города Устюжны на Вологодчине хранится литературный архив Пошехонова. Дудин же дал мне ленинградский адрес его сестры — А. Е. Сарычевой.

Я написал Сарычевой. Она пришла к нам в «Звезду», подтвердила, что передала большой пакет всяких бумаг и рукописей брата в музей, когда перебиралась из Устюжны на жительство в Ленинград.

Я написал письмо в Устюжну. Мне ответили, что какой-то архив их земляка Пошехонова и на самом деле имеется в музее, но, чтобы его просмотреть, нужно разрешение отдела культуры Вологодского облисполкома. На редакционном бланке я написал письмо в Вологду. Мне не ответили. Я написал еще два официальных письма. Мне снова не ответили. Тогда я попросил критика и литературоведа Владимира Бахтина, человека опытного в архивных делах и любящего всякие литературные поиски, поехать в Устюжну.

Бахтин охотно согласился, поехал, выполнил мое поручение, перечитал все, что хранилось в устюженском музее, в том числе и разрозненные главы неоконченного романа «Слово о жизни», и привез прелестный неопубликованный рассказ Пошехонова «Петька Зайцев», который с предисловием В. Бахтина мы напечатали затем в № 1 «Звезды» за 1975 год. (Давно пора собрать и издать все лучшее, что написал Всеволод Пошехонов!)

Аналогичные поиски архива Александра Копкова, как я упоминал, уже в самом Ленинграде, к сожалению, не увенчались успехом. Сохранился только стенографический отчет обсуждения пьесы «Царь Потап». Но имя Копкова не забыто. В 1964 году в издательстве «Советский писатель» переизданы его лучшие пьесы «Слон» и «Царь Потап» с предисловием Сергея Цимбала.

Как-то при встрече с Александрой Сарычевой я у нее спросил:

— Знаете ли вы, Александра Ефимовна, какие-нибудь подробности о гибели Всеволода?

Она рассказала:

— Однажды — это было поздней осенью сорок первого года — я от Всеволода получила письмо… Он писал о смерти нашей дорогой матери и наших сестер… Я тут же написала, чтобы он немедленно ехал в Устюжну — у меня и корова есть, и урожай хороший собрала с огорода… Получили ответ не скоро… Пишет, что может приехать только при одном условии: если я приму и его друга Сашу Копкова… Я тут же ответила, что готова принять и Копкова, и еще кого-нибудь из его друзей… Но больше весточки от Всеволода не было… Как он погиб?.. Подробности я и сама по сей день не знаю… То ли он и Копков уехали на машине, то ли ушли пешком через Ладожское озеро, но до другого берега, до Кобоны, не дошли… Занесло их снегом во время бурана, утонули в полынье? Никто не знает…

Да, никто не знает, как на Ладоге погибли два талантливых писателя — Александр Копков и Всеволод Пошехонов.

До публикации рассказа «Александр Копков и Всеволод Пошехонов» в журнале «Звезда» отрывок из него печатался в газете «Советская культура». Через несколько дней из Львова мне позвонила Татьяна Ивановна Зорина, заведующая литературной частью Русского драматического театра. Она прочла в газете отрывок и решила обрадовать меня вестью, что одна из пьес Копкова — «Слон» ставится у них в театре.

Мне и в голову не могло прийти, что «Слон» сейчас может быть поставлен где-нибудь. Ставился он в 1936 году. Пьеса мне казалась давно позабытой!

Зорина попросила срочно выслать ей в полном виде рассказ о Копкове. И объяснила: в театре об авторе пьесы ничего не знают, им нечего рассказать о нем зрителям.

Я тут же авиапочтой отправил корректуру рассказа во Львов.

Дней через десять снова позвонила Зорина. Она поблагодарила за рассказ и пригласила меня на премьеру «Слона».

Поехать во Львов, к сожалению, я не мог. Через три дня я должен был выехать в Польшу, где мне предстояло во время «недели польской книги» стать за прилавок на большом книжном базаре и продавать с автографом мои переведенные на польский «Невыдуманные рассказы о войне».

В эти же майские дни произошло еще одно событие.

В Ленинград приехал на гастроли варшавский «Драматический театр». На встрече с актерами этого театрального коллектива меня познакомили с известным польским критиком Романом Шидловским. Беседуя с ним о постановке пьес ленинградских драматургов на сцене польских театров, я узнал поразившую меня вещь: пьесы Копкова «Слон» и «Царь Потап» ставятся в Варшаве в кукольном, а в Лодзи — в драматическом театре!..

Шидловский никакого понятия не имел об авторе этих пьес, хотя давно им интересовался. Узнав, что он был моим другом и я о нем написал рассказ-воспоминание, он попросил подарить ему экземпляр майского номера «Звезды». Я позвонил в редакцию, мне принесли журнал. Шидловский при мне пробежал рассказ и пообещал, что сам переведет его и напечатает в одном из польских журналов.

Я уехал в Польшу. Вернувшись, узнал, что рассказ «Александр Копков и Всеволод Пошехонов» читался по Ленинградскому радио. Узнал я еще, что на радио пришло письмо от женщины, которая в 1942 году присутствовала на похоронах… Александра Копкова.

Мне переслали это письмо, — там был адрес и телефон. Оно было от ленинградки Евгении Ивановны Степанищевой.

Вот что она писала:

«Мне хотелось вам написать кое-какие сведения о смерти этого талантливого человека, если это представляет интерес для вас.

Я точно могу сообщить, где похоронен А. Копков. Вот адрес: Ярославская область, Некрасовский район, деревня Макарово.

Сам А. Копков родом из деревни Тимонино.

В 1941 году, в июле, я со своей сестрой и бабушкой была из Ленинграда эвакуирована в детском эшелоне на родину родителей, в Ярославскую область. (А в 1942 году в Ленинграде умер мой отец от голода, мама была в тяжелом состоянии.)

Однажды бабушка повела меня с сестрой в церковь села Бор, — это в пяти километрах от нашей деревни Куреево. И вот в церкви стояло три гроба с покойниками. У одного стали собираться люди. Я услышала разговор, что это большой человек, писатель. Его пьесу «Царь Потап» поставили в ленинградском театре.

Я сразу поняла, что речь идет об Александре Копкове. Его хорошо помнит и моя тетушка, когда он еще был молодым парнем. Его родная сестра вышла замуж в нашу деревню Куреево.

Когда я бываю в театре имени Горького, я часто вспоминаю эту «встречу» с А. Копковым в 1942 году в церкви села Бор…»

Прочтя письмо, я тут же позвонил Степанищевой, чтобы узнать какие-то подробности о смерти Копкова, но она ничего не смогла сообщить. Многое позабылось. Прошло тридцать шесть лет. Обещала написать родным. Через месяц из Ярославской области пришел ответ от ее родственника Виктора Леонова. Приведу отрывок из письма:

«Прошу извинить, что я не смог сразу ответить на Ваше письмо. Дело в том, что тот, кто подробно знал о смерти Александра Копкова, лежал в это время в больнице. Это родной племянник Копкова, который живет в д. Яхроболе. Кстати, из близких у него здесь живут родная сестра, еще один племянник и племянница. То, что я напишу о смерти Копкова, будет со слов сестры и племянника.

Примерно в марте 1942 года им сообщили, что в соседнюю деревню Хребтово добрался из Ленинграда Александр Копков (это примерно в двух километрах от Яхробола). Племянник Толя пошел к бригадиру, попросил лошадь, чтобы поехать за дядей, но бригадир вечером лошадь не дал. Толя поехал в Хребтово утром, но Александра Копкова уже в живых не застал. Причину смерти объясняют тем, что Копков был сильно истощен, и когда он дошел до д. Хребтово, то его накормили картошкой и огурцами, и смерть, видимо, наступила от переедания.

Его отпевали в церкви деревни Бор, а похоронили на кладбище деревни Макарово. Но ни памятника, ни надписи нет».

Печальное письмо!.. Но мы хоть теперь знаем какие-то подробности о последних днях жизни Александра Копкова, о том, где он похоронен.

До сих пор нет никаких известий о судьбе Пошехонова.

АЛЕКСАНДР ЧЕРНЕНКО

Александра Черненко я знал до войны, но знакомство наше было шапочным. Впервые я с ним дружески побеседовал, провел несколько часов, как это ни странно, в Австрии, в городе Прессбауме, уже под конец войны. Я тогда находился на Третьем Украинском фронте, он — на Втором. Наши фронты были соседними. О том, что я служу в 9-й гвардейской воздушно-десантной армии, Черненко знал от Николая Атарова, сотрудничавшего во фронтовой газете. В середине марта я однажды встретил Атарова в Венгрии, в районе озера Балатон, где шли тяжелые бои между нашей 6-й гвардейской танковой армией и 6-й танковой армией гитлеровцев.

Третий Украинский фронт быстро продвигался вперед после Балатона. Четвертого апреля наши войска уже полностью освободили всю Венгрию от немецко-фашистских войск и на тысячах машин мчались в Австрию через приграничные города Дьёр и Шопрон. Прекрасно помню этот весенний солнечный день. Сидим поверх каких-то мешков и ящиков в кузове полуторки. Момент пересечения границы отмечаем открытием банки с абрикосовым компотом, хотя рядом находятся богатейшие винные подвалы Венгрии. Некогда останавливаться!.. И вот после взятия Вены мы некоторое время находимся в Прессбауме. На душе радостно: весна, тепло, всюду зелень, цветет магнолия. Радостно еще оттого, что все чувствуем: вот-вот должна закончиться война.

…Меня окликают товарищи. Я с балкона второго этажа смотрю вниз. Из подъехавшего «опеля» вышел майор, машет мне рукой. Это, оказывается, Александр Иванович Черненко. Я, конечно, очень рад встрече с земляком. Где Ленинград — где Прессбаум!

На балконе мы накрыли стол. Я выставил в неограниченном количестве баденский шоколад в стограммовых коробочках и швейцарский сыр. (Мог бы подать и целый трехпудовый круг, купленный в Военторге. Разрубить его на килограммовые куски способен был только наш старшина Кипрушкин своим знаменитым, захваченным из дома карельским колуном!) Черненко принес три бутылки французского шампанского.

На встречу с Черненко пришли и некоторые из сотрудников нашей армейской газеты. Посидели, послушали Александра Ивановича. Рассказчик он был бесподобный. То, что он немного заикался, только придавало его рассказам особое очарование. И я, и мои друзья то и дело покатывались от смеха. Оригинальный был человек Черненко, ни на кого не похожий.

Его потом еще долго вспоминали у нас в газете.

После окончания войны, вернувшись в Ленинград, я вскоре переехал на канал Грибоедова, 9, где тогда жили многие ленинградские писатели, и Черненко в том числе.

Тут мы встречались с Александром Ивановичем чуть ли не ежедневно: то я бывал у него, то он — у меня. Сблизило нас еще вот что: после напечатания романа «Огни в бухте» в 1946 году я работал над «Грозным годом» — новой книгой о С. М. Кирове. Действие в романе протекало в годы гражданской войны в низовье Волги, в Астрахани. А край этот — родина Черненко. И все, что он писал, — тоже об этом крае, о его людях.

Читаю повесть Черненко «Расстрелянные годы» — и во всем узнаю Астрахань своего детства… Узнаю предместье города Черепаху, названное в повести Кобринкой. Черепаха — это татарское село, утопающее в садах и виноградниках.

Узнаю пыльные, немощеные астраханские улицы со зловонными, непросыхающими зелеными лужами; волжский берег в районе рыбных лабазов, где текут потоки затхлого рыбного рассола, так называемого тузлука, выливаемого из бочек; штабеля серебристой воблы в кулях из мочала; соляные пристани с притулившимися к ним, низко сидящими в воде барками; плывущие по Волге колесные пароходы, нефтяные баржи, плоты и громадные беляны со свежим тесом.

Да, все мне знакомо в этой повести о трудной жизни астраханского мальчика Сашки в предреволюционные годы.

Черненко был коренным астраханцем, а я — всего-навсего беженцем с Кавказа, прожившим 1918-й, 1919-й и часть 1920 года в Астрахани, но город хорошо помню, он тоже дорог и близок мне. В работе над «Грозным годом» кроме воспоминаний участников гражданской войны, архивных материалов мне очень помогают собственные воспоминания, знание множества всяких историй, услышанных в свое время и от матери, и от сестры Маргариты (и она в голодный 1919 год бегала воровать яблоки на Черепаху, как это делает Сашка, герой повести Черненко «Расстрелянные годы»).

Материал другой его повести, «Моряна», мне меньше знаком, события в ней происходят в рыбацком селе, но и это произведение я читаю с интересом. В повести показан нелегкий труд каспийских рыбаков, сложные отношения между зажиточной и бедняцкой частью населения, трудности создания ловецкой артели в годы коллективизации деревни.

— Откуда, Саша, у тебя такое глубокое знание рыбацкой жизни? Работал в артели? — спросил я, когда прочел обе его книги.

Хотя Александр Иванович был старше меня почти на целых двадцать лет, мы обращались друг к другу на «ты» и по имени. Меня он звал Георгусом.

Он ответил после долгой паузы. Вопрос мой вызвал у него не самые радужные воспоминания.

— Видишь ли, жизнь меня не баловала с самого детства… Родился я в рабочей семье… Отец никакой профессии не имел, трудился где придется… То уходил летом рыбачить на промысел, а зимой колол лед для ледников… То таскал груз на астраханских пристанях… Конечно, много пил, семья жила впроголодь… Под конец жизни работал дворником у одного из астраханских купцов… Вот так-то, Георгус! — тяжело вздохнул он.

— Ну а ты?..

— Что я… Мальчишкой продавал газеты, работал в переплетной, а больше трудился носильщиком на волжских пристанях…

— Да, много схожего в наших биографиях, — сказал я. — Пристани я тоже хорошо знаю… Ну а дальше?

— Был даже весельщиком!

— Кого же ты веселил? Не купцов ли?

— Да нет!.. Весельщик от слова «весло», так в низовье Волги называют гребцов. — И снова посуровел: — Был и бродягой…

— Да ну!.. На тебя не похоже, Саша!

— Всякое было в моей жизни. — И он махнул рукой. — Пропал бы, как и тысячи других, но писать начал рано, с мальчишеских лет. Читал много. Это и спасло меня… Литература и советская власть…

И жизнь его стала разматываться передо мной…

Двадцатилетним комсомольцем, закончив школу, у себя на родине, в слободе Николаевской, редактировал уездные газеты «Красное Поволжье» и «Коммунист». С 1920 года работал в Царицыне, заведовал Губгосиздатом, Центропечатью, редактировал журналы «Советское строительство» и «Пламя».

— Кстати, в Царицыне вышла и моя первая книга. Но это были стихи. Удивлен?

— Не представляю тебя в роли поэта!

— Представь, это очень скоро понял и я — и перешел на прозу! — Черненко раскатисто рассмеялся.

— Когда же вышла первая книга прозы?

— Первая, «Расстрелянные годы», вышла в тридцатом году, но до этого еще было далеко. Начинал я с небольших рассказов. Несколько рассказов о голоде в Поволжье напечатал даже в «Правде»… Из Царицына переехал в Новгород — признаюсь, тянуло в Питер, думал поучиться там, но вот предложили организовать в Новгороде журнал «Литье», и я поехал. Прожил на берегу озера Ильмень около трех лет, там же, кстати, кроме журнала секретарствовал в губернской газете «Звезда». В этой же роли потом я несколько лет проработал в «Резце», когда в тридцатом году наконец-то переехал в Ленинград.

— Да, выходит, ты старый газетный и журнальный волк?

— Да еще какой — волчище! — И он рассмеялся своим заразительным смехом.

В другой раз, помнится, продолжая начатый разговор о творчестве (Черненко тогда что-то не работалось, да и быт его послевоенный не очень к тому располагал: жил он стесненно, в маленькой, неудобной квартире, нуждался материально), Александр Иванович вдруг спросил:

— Как ты советуешь: писать мне вторую книгу «Расстрелянных годов» или же засесть за совершенно новую книгу, взяться за современную тему?

— Я за новую книгу, Саша! — твердо ответил я. — Работать сейчас над второй книгой тебе будет трудно. Перерыв большой, все надо будет начать заново!

— Да, срок прошел большой, целых двадцать лет, — горестно проговорил он. — Новую будет легче писать, и я так считаю… — Он вытащил из ящика письменного стола потрепанную, но, видимо, заветную папку. Там у него хранились документы, кой-какая переписка, выцветшие фотографии. Он извлек несколько рукописных страничек. — А ведь, знаешь, Георгус, «Расстрелянные годы» читал Горький!

— У тебя письмо Горького?

— Да, Горького… Когда я писал эту повесть, то меня в работе очень увлекал сам образ Горького… Писатель нового типа, борец за народное счастье, а не только талантливый художник… Ну, потом Горький мне близок был как волжанин… Мальчишкой плавал по Волге, был мойщиком посуды на пароходе, рыбачил и в ловецкой ватаге… Читал его «Мальву»?.. Не послать такому близкому мне духовно человеку свою первую повесть я не мог… И он ответил мне из Сорренто, слушай: «Книжка у Вас — неплохая…» В письме Алексей Максимович приводит много примеров словесной шелухи, всяких погрешностей, это тебе неинтересно… Но вот советует: «Вы посмотрите книжку повнимательней. Она от этого лучше будет, крепче…»

— Ну и как, послушался его совета?

— В свое время я дорабатывал повесть, а вот недавно перечитал ее и вижу, что не все сделал, как рекомендовал Горький, надо бы повесть еще разок основательно подредактировать… Так же надо бы поступить с «Моряной»… Жаль, что об этих двух повестях мне не удалось обстоятельно поговорить с Алексеем Максимовичем…

— А приходилось встречаться с Горьким?

— Да, летом 1935 года… У него тогда гостил Ромен Роллан… Писателей набилось много на встрече с ними… Мне только и удалось парой слов перекинуться с Горьким, он велел договориться с его секретарем, когда мне прийти… Но вскоре Горького не стало…

Помолчали. Черненко спрятал папку в ящик стола.

— Да, жаль, что встретиться с Горьким тебе больше не удалось, — сказал я. — Но во всех случаях, будешь ли ты писать новую книгу о людях Поволжья или продолжать старые, тебе надо ехать в Астрахань! Там жили и живут твои герои!

— Тогда едем вместе, Георгус. Одному неохота!

— Хорошо, едем. И мне надо там собрать материал для «Грозного года», встретиться с участниками гражданской войны, поработать в архиве.

Но ни в 1948-м, ни в 1949 году мне не удалось выполнить свое обещание. Черненко ездил один. Наша совместная поездка состоялась только осенью 1950 года. Черненко приурочил ее к выходу нового издания «Моряны» в астраханском издательстве.

Незабываемой была эта поездка в Астрахань в 1950 году.

Поселились мы в гостинице «Волга». Вечером наш номер был полон народа. Это в основном были молодые астраханские писатели, пришедшие приветствовать Александра Ивановича, послушать его рассказы, узнать литературные новости, оставить свои рукописи. Год-то не виделись!

Надо было видеть, с каким уважением и любовью они относились к нему, как прислушивались к его словам! Оказывается, Александр Иванович был тут признанным литературным вождем. За две свои поездки он сумел вдохнуть жизнь во влачившую жалкое существование литературную группу при газете «Волга», помог литкружковцам: одним — напечататься на газетных страницах, другим — подготовить к изданию свои первые книги, третьим посодействовал в публикации стихов и рассказов в журналах Москвы и Ленинграда.

С этого шумного, многолюдного и в чем-то бестолкового вечера, с его холостяцким застольем, пылкими речами, и я был вовлечен в вихрь астраханских литературных дел: читал чьи-то рукописи, выступал на литгруппе, потом — в городской библиотеке, потом читал участникам обороны Астрахани главы из своего нового романа, потом встречался с сотрудниками газеты, потом ездил на бондарный завод, потом… А тут на встречу с Александром Ивановичем еще приехали из Саратова!.. Живя рядом с Черненко, некогда было дух перевести!..

Но вскоре мы все же пустились в первую нашу поездку по Волге: от Астрахани — и до Седьмой огневки, почти до самого Каспия.

В наше распоряжение был предоставлен катер, мы могли спокойно путешествовать, останавливаться, где нам заблагорассудится. Как только мы причаливали к прибрежному селу, то тут же, конечно, шли в одну из рыбацких бригад. Первые часы мы обычно проводили на берегу, наблюдали, как рыбаки выбирают километровой длины сеть. Процесс этот всегда необыкновенно интересен: а что попало в сеть, сколько там осетров, нет ли белуги?.. На простую рыбу — судака, сома, сазана — здесь никто не обращает внимания, все это навалом сдается в приемный пункт.

Но вот наступает обеденное время. В большом закопченном котле варится рыбацкая уха из только что выловленной рыбы. Вот тут-то можно вдосталь наговориться с ловцами. Каких только не наслушаешься у костра баек и легенд, каких современных историй!

У Черненко была удивительная способность вызывать людей на откровенность, внимательно, серьезно выслушивать их, во все вникать дотошно. Он владел еще одним бесценным качеством — умел шутить! Вокруг него всегда раздавался звонкий смех, людям было хорошо, весело. Ко всему — он тут был свой человек. Земляк! Его хорошо знали по книгам. Со многими он лично был знаком чуть ли не с мальчишеских лет.

А вечерами мы чаще всего бывали в гостях у кого-нибудь из старых знакомых Черненко. Не пойти — смертельно обидеть человека!.. Надо знать, что такое рыбацкое гостеприимство, чтобы на минуту себе представить столы, ломящиеся от десяти или двадцати видов вареной, жареной, вяленой рыбы, от глубоких тарелок с черной ястычной икрой, от всевозможной дичи (была самая пора осенней охоты!), всякого соленья, свежих фруктов, арбузов и дынь с собственной бахчи.

Впервые мне приходилось бывать на таких неповторимых пирах, сопровождаемых звучной песней, игрой на гармони, выстукиванием каблучков по чисто вымытым полам!..

Закончили мы свое первое совместное путешествие по Волге (потом их было много!) в знаменитом астраханском заповеднике. Был октябрь, осень выдалась теплая, и мы вдосталь насладились поездками на рыбачьей плоскодонке по обмелевшим протокам, или култукам, как их называют здесь, в иных местах с трудом продираясь сквозь камышовые заросли. Понаблюдали, как в этих местах ведут себя рыба в «ямах», зверь в прибрежных лесах, птица в небе. Птица чуть ли не со всех концов нашей необъятной страны устремляется к низовью Волги, а отсюда уже — во все концы света…

На следующий год Черненко серьезно обосновался в Астрахани. Исполнялась его давняя мечта — навсегда засесть за волжский материал.

Он получил хорошую квартиру напротив астраханского кремля, жена его Мария Глебовна создала ему хорошие условия для работы, и он успешно трудился: ездил по краю, писал.

И в том 1951-м, а также в 1952-м и 1953 годах, когда я работал над «Грозным годом» и приезжал летом с женой в Астрахань, мы снова с Александром Ивановичем садились на небольшой пароходик, ездили по рыбацким селам. Прекрасная была пора, оставившая незабываемые впечатления!..

Рассказы и очерки, которые тогда писал Черненко, сперва печатались в газете «Волга», а потом выходили небольшими, карманного формата книжечками в местном издательстве. (Собранные вместе, они отдельной книгой под названием «У Лебяжьей косы» увидели свет в Ленинграде в 1956 году.)

Работал он и над повестью «У синего моря», но не любил о ней распространяться.

Черненко, конечно, мог бы написать больше — человек он был опытный, немало повидавший на своем веку, прекрасно разбирающийся в людях и событиях. Но этому мешал его неуемный характер. Он не мог долго находиться в одиночестве, в отрыве от людей, без кипучей деятельности, без споров и разговоров.

Уже в 1952 году он на зиму приезжал в Ленинград, работал здесь до мая. И в Астрахани, и в Ленинграде ему, взвалившему на свои плечи массу нужных и ненужных обязанностей, приходилось выкраивать время для собственной работы только поздней ночью. Прозаику же надо просиживать за письменным столом долгими часами, желательно к тому же — со свежей головой, — легко еще никому ничего не давалось.

Беду свою Черненко прекрасно видел, но ничего не мог с собой поделать.

Я пытался ему помочь осторожными советами, чтобы не задеть его самолюбия, не обидеть.

Он соглашался со мной, запирался на несколько дней, а потом все начиналось сызнова.

Я чувствовал: кроме творческой работы ему необходимо какое-то большое, серьезное дело, которое могло бы его целиком занять. И такое вскоре нашлось: «Ленинградский альманах»! В 1953 году Черненко был назначен его главным редактором. Надо было готовить альманах № 5.

Альманах этот начал выходить еще до войны, когда в Ленинграде издавалось около двадцати разных журналов. Конечно, вместо него теперь можно было бы открыть хотя бы второй толстый журнал, но не все были уверены, что ленинградские писатели смогут его обеспечить нужным материалом.

Альманах выходил редко, от случая к случаю. Произведения, попадавшие в него, часто носили случайный характер; отдавали их в редакцию по принципу: «На тебе, убоже, что нам негоже».

Черненко горячо взялся за работу.

У меня сохранились номера «Ленинградского альманаха» от № 4 и дальше… Если рядом положить № 4 и № 5 — сразу видна разница между ними. С выходом каждого следующего номера альманах и лучше оформлялся, и становился содержательнее. К сотрудничеству привлекались известные ленинградские прозаики, поэты, критики. Печатались статьи, очерки, воспоминания выдающихся ученых, деятелей искусства.

«Ленинградский альманах» уже не пылился на полках книжных магазинов, а расхватывался. Он стал интересен всем!

Вот тогда-то все поверили, что в Ленинграде есть силы, которые могут обеспечить выход второго ленинградского толстого журнала.

Писатели уже назвали этот журнал «Невой»! И главного редактора нового журнала называли — Александра Черненко!

Очень часто я сейчас думаю: не будь Александра Черненко, была бы «Нева», стала бы она выходить с апреля 1955 года?.. Журнал, может быть, и создали бы, но, конечно, не в такой короткий срок, как при Черненко. И другого профиля был бы журнал, и не такой, каким он утвердился в нашем сознании: иллюстрированный, литературно-художественный и общественно-политический, рассчитанный на самые широкие круги читателей, что-то вроде семейного журнала, одинаково интересного и искушенному, и самому маленькому, начинающему читателю, для которого в конце каждого номера припасены и сказочка, и стихотворение.

«Нева» начала выходить тиражом в 50 тысяч экземпляров, сейчас издается в количестве 340 тысяч!..

Мне вспоминается много всякого разного из деятельности Александра Черненко и в период, предшествовавший открытию «Невы», и после того, как он был назначен ее главным редактором.

Расскажу о некоторых его делах и начинаниях.

Для редакции нового журнала надо было найти большое и хорошее помещение, лучше, конечно, отдельное здание, какой-нибудь особняк. Городские власти это поручили начальнику нежилого фонда Ленгорисполкома Шевченко. Хмурый это был человек!.. Вместо того чтобы обрадоваться открытию нового журнала, он почему-то ожесточился. В течение месяца Черненко не оставлял его в покое. С утра пораньше он уже сидел в ведомстве Шевченко, заставлял начальника ездить с ним по городу, показывать помещения, которые тот может предложить журналу. И Шевченко показывал ему казарменного вида здание где-нибудь на Пороховых или за Нарвскими воротами.

Черненко чуть ли не каждый вечер рассказывал мне об этих поездках.

Однажды между Черненко и Шевченко произошло решительное объяснение.

— Журнал носит имя державной реки и должен находиться где-то рядом с Невой! — потребовал Черненко. — Отдайте нам одно из зданий на Невском проспекте!

От дерзости главного редактора «Невы» начальник нежилого фонда Ленгорисполкома чуть не потерял дар речи:

— Может… вам отдать Зимний дворец?

— Зимний мне не нужен, но с видом на Зимний — желательно!

— Может быть… вы уже приглядели такое здание?

— Приглядел!

— И где это, интересно?

— Не секрет! Невский, три.

— Но там же помещается строительный трест! Это вам известно?

— Известно. Строительных трестов в Ленинграде сотни, «Нева» — одна! Трест надо перевести куда-то в другое место, а здание отдать журналу.

— С ума вы сошли, Черненко!..

Вопрос о помещении для «Невы» Черненко передал на бюро Областного комитета КПСС. Я, как официальное лицо тогда — заместитель первого секретаря Ленинградской писательской организации, которому были поручены все дела по новому журналу, — присутствовал на бюро.

Черненко произнес пламенную речь о новом журнале.

Шевченко был посрамлен. Уж одно название улиц, отдаленных от центра города, где он предлагал поселить редакцию «Невы», вызвало смех членов бюро. Было решено: строительный трест перевести в другое место, а дом 3 по Невскому проспекту передать журналу.

Тогдашний первый секретарь Обкома КПСС Ф. Р. Козлов, помнится, даже сказал:

— Если мы Черненко не можем дать помещение с видом на Неву, то дадим хотя бы с видом на Зимний дворец!

Так оно и случилось. Из окон редакции прекрасно смотрится и Зимний дворец, и Дворцовая площадь!..

Но нужд у Черненко было много. Ведь редакция создавалась на пустом месте, не имела никакого хозяйства. Ждать, пока отремонтируют редакционное помещение (от строительного треста оно было получено в необыкновенно запущенном состоянии, это был какой-то хлев!) или когда из Москвы пришлют лимит на мебель, он не мог, не тот был характер!

Областной комитет КПСС оперативно помогал Черненко. Известны шутливые слова первого секретаря: «Черненко просит то-то и то-то?.. Отдайте ему! Просит Зимний дворец?.. Отдайте и Зимний!»

(Опытом Черненко вскоре воспользовался и я, когда весной 1957 года был назначен главным редактором журнала «Звезда». Редакция тогда помещалась в первом этаже Дома писателя имени Маяковского, ютилась в тесных комнатах. Работать в них большому редакционному коллективу было невозможно. Я обратился за помощью к новому секретарю Ленинградского обкома КПСС И. В. Спиридонову. Он немедленно помог!

Но в первые дни тот же начальник нежилого фонда Ленгорисполкома Шевченко стал меня возить по тем же «нежилым» адресам, по которым недавно возил Черненко. И мне пришлось вопрос о помещении для «Звезды» передать на бюро обкома партии. И. В. Спиридонов все решил единолично, когда узнал, что я для редакции выбрал дом № 20 по Моховой, где помещался… еще один строительный трест. Дом этот, некогда принадлежавший князю Оболенскому, был в течение суток передан «Звезде». Дом на Моховой, как и особняк на Невском, в котором обосновалась «Нева», тоже был похож на хлев, — удивительная способность строительных трестов жить в грязи, в неудобствах!.. Наш строительный трест временно переселили в Петропавловскую крепость.)

Но вот вышли первые номера «Невы». Журнал сразу же привлек внимание и читателей, и писателей своим разнообразным содержанием, богатым оформлением. К журналу потянулись не только ленинградские, но и иногородние авторы, и прежде всего московские.

Черненко был человек увлекающийся. Ему хотелось много сделать для нового ленинградского журнала. Редакция тогда напоминала штаб наступающей воинской части. В ней было многолюдно и шумно.

Помещение «Невы» постепенно приводилось в божеский вид. Здесь уже было уютно, хотя многое еще предстояло сделать.

Сразу же приобрели большую известность «невские среды». Выступали на них писатели, актеры, композиторы, художники.

Вот еще одно из задуманных Александром Ивановичем начинаний: создать при «Неве», по примеру «Огонька», библиотечку прозы ленинградских писателей. А вот еще: создать при журнале подписное приложение из двух или трех собраний сочинений русских и иностранных классиков.

Начал он с библиотечки.

Я, чем мог, помогал ему и в этом. Вспоминаются перипетии всего этого сложного предприятия, задуманного Александром Ивановичем, как в Ленинграде, так и в Москве.

Но вот — Москва.

Многое в становлении «Невы» зависело от директора Гослитиздата Анатолия Константиновича Котова. Черненко сильно повезло — в Котове он нашел умного, делового и доброжелательного человека, очень схожего с ним по характеру. И тот, и другой легко сходились с людьми.

Анатолий Константинович, опытный критик и литературовед, прошедший путь от младшего редактора до директора такого крупного и сложного по своему профилю издательства, как Гослитиздат, сразу же оценил деловые качества главного редактора «Невы», его знания специфической технологии журнального производства. И во всем пошел ему навстречу! Котову были интересны его начинания.

Окрыленные, мы вернулись в Ленинград, хотя Александру Ивановичу здесь надо было еще многое согласовать в обкоме КПСС, договориться об издании библиотечки на «Печатном дворе», где выходила «Нева», «провернуть» еще какие-то там дела.

Но вот, кажется, все сделано и согласовано. Мы с Черненко снова едем в Москву, в главную редакцию Гослитиздата. Последний, решающий день. С утра мы у Анатолия Константиновича Котова. Он только что вернулся с сотрудниками издательства из района, где убирали картошку. Вид у него усталый, он и побриться не успел. Совсем даже не богатырь, человек с больным сердцем, дважды перенесший микроинфаркт, он, оказывается, на уборке картошки еще показывал пример, целый день грузил пятипудовые мешки. Мы готовы встречу нашу перенести на другой день, но Котов нас не отпускает.

Сперва мы совещаемся у него, потом у его заместителей, потом у главного редактора Александра Ивановича Пузикова, потом у производственников, — с бумагой в те годы тоже было нелегко, создавались новые журналы, издательства, миллионными тиражами выходили учебники, сотнями тысяч экземпляров — собрания сочинений русских и иностранных классиков.

К концу дня наконец-то все формальности выполнены, подсчеты необходимого количества бумаги завершены, какие-то отношения и требования начальнику Главполиграфиздата при Совете Министров СССР подписаны…

Но осуществить выпуск и библиотечки, и приложения не было суждено. Вскоре после возвращения из Москвы, в ночь на 7 ноября, Александра Ивановича не стало. Он скончался от сердечного приступа.

Я хорошо помню то утро… Мы уже жили на Петроградской стороне. Включено было радио. Прошел парад на Красной площади, началась демонстрация трудящихся. В квартире гремела музыка.

Нам принесли почту. Среди пачки писем и телеграмм я увидел телеграмму и от Александра Черненко. Он поздравлял нашу семью с Октябрьской годовщиной.

Прошел час или два — и снова почтальон. Принесли одну-единственную телеграмму, срочную. Я взглянул на подпись: «Семья Черненко». Прочел текст: «Сегодня утром скончался Александр Иванович…»

Вместо праздника — похороны. Обидная это была смерть: сколько еще мог бы сделать Александр Иванович, ему ведь не было полных шестидесяти!..

Смерть Черненко особенно потрясла Анатолия Константиновича Котова, который за короткий срок общения сильно привязался к новому энергичному сотруднику Гослитиздата. Я вспоминаю его на гражданской панихиде в белом зале Дома писателя имени Маяковского. Он был бледен, одиноко стоял у стены. Я только кивнул ему и пробежал дальше. У меня было много печальных обязанностей, связанных с похоронами.

Потом уже мне рассказали, что Анатолию Константиновичу стало плохо на гражданской панихиде, друзья увезли его в гостиницу, вызвали врача. Через несколько дней Котов скончался в больнице. Ему было тогда только сорок семь лет.

Горевали в Ленинграде, горевали и в Москве. Ушли из жизни два прекрасных человека, два коммуниста-литератора.

Безутешны были сотрудники «Невы», которым так интересно, но так мало пришлось поработать со своим энергичным главным редактором. В некрологе на страницах журнала они писали об Александре Ивановиче Черненко:

«…ушел от нас человек большой души и горячего сердца, коммунист-литератор, преданный делу партии, не знавший уныния и усталости, непримиримый враг самоуспокоенности и косности, труженик советской литературы, всеми своими думами, помыслами и чувствами служивший нашему народу, делу строительства коммунизма.

Внезапная смерть Александра Ивановича Черненко в горячую пору труда и творчества, в расцвете сил и на пороге новых свершений — гибель солдата на боевом посту.

Никогда не изгладится в нашей памяти, в наших сердцах светлый образ любимого товарища и друга».

Да, все это правда, все это так!..

Прошло больше двадцати лет после смерти Александра Черненко.

Я часто его вспоминаю. Вспоминаю наши долгие беседы, наши посиделки, наши волжские поездки. Часто, в трудные минуты, мне не хватает его советов, его неиссякаемого оптимизма, его заразительного смеха, его руки, всегда готовой помочь. Прекрасный был человек!

ГЕННАДИЙ ФИШ

В довоенном Ленинграде Геннадия Фиша всегда можно было увидеть в компании с Борисом Соловьевым, — тогда Соловьев еще писал стихи и вряд ли задумывался о серьезной критической деятельности. Были у Фиша еще два близких друга — поэт Виссарион Саянов и критик Валерий Друзин. Неразлучная это была четверка. Все они активно сотрудничали в «Звезде», их часто можно было встретить в редакции.

Повесть Фиша «Падение Кимас-озера» я прочел в «Звезде» еще в 1934 году. Тогда о ней много говорили и писали. «Мы вернемся, Суоми», «Ялгубу» и другие его книги я, конечно, тоже читал, — в тридцатые годы и о них была большая пресса, — а на «Ялгубу» я даже заказывал кому-то из ленинградских критиков рецензию, когда работал в литературном отделе газеты «Крестьянская правда». Попадались мне и поэтические сборники Фиша, и переводы его из Киплинга, но лично мы не были знакомы. Ну, а вскоре Фиш уехал в Москву, куда в те годы перебирались многие ленинградские писатели. Столица всех манила к себе!

Познакомился я и подружился с Геннадием Фишем уже на войне, в Петрозаводске, куда приехал 24 июня вместе с Валерием Друзиным. Несколькими днями позже приехали писатели Николай Вагнер, Павел Лукницкий и Владимир Владимиров. Все мы были прикомандированы к армейской газете «Во славу Родины». В разных жанрах работали приехавшие ленинградцы, и разный у них был жизненный опыт: Друзин — критик, квалифицированный редакционный работник, Вагнер — автор многих очерковых книг, Лукницкий — писатель-путешественник, Владимиров — поэт-сатирик, я — автор одной книги рассказов и одного романа. Но все мы вместе и каждый из нас в отдельности — сугубо штатские люди, не нюхавшие пороха, ну а если что и знали про войну, то только из книг и кинофильмов. Да и возраст у всех был солидный — около сорока и за сорок. Мне, самому молодому, исполнилось двадцать шесть лет — тоже, как казалось тогда, немало.

Группа из пяти писателей, приехавших служить в газете 7-й армии, — правда, газете, приравненной к фронтовой, четырехполосной, — была все же большая, и редактор, батальонный комиссар И. В. Степанов, пришел в отчаяние, не зная на первых порах, к какому делу всех нас пристроить; надо учесть и то, что разрешение для выезда писателей на боевые участки фронта тогда еще не было получено из ГлавПУРа.

Был в редакции и шестой писатель, Геннадий Фиш. Он оказался в Петрозаводске накануне войны и тут же уехал на границу. Здесь, в Карелии, Фиш был свой, на выезд ему ни у кого не надо было спрашивать разрешения. Его все знали, и он знал всех. Ведь его основные прозаические книги написаны на материалах недавней истории Карелии. С 1931 года, когда Фиш впервые приехал сюда, он исходил и изъездил всю республику вдоль и поперек. Здесь же он в качестве военного корреспондента участвовал в войне с белофиннами в суровую морозную зиму 1939/40 года. Он знал все начальство 7-й армии, все правительство Карело-Финской ССР, знал партизан гражданской войны, подпольщиков, финских революционеров, многие из которых были героями его книг. Он печатался во всех местных газетах, его книги издавались во всех издательствах. Он всем был нужен, и ему все были нужны!

Да, я хорошо сейчас понимаю, какими все мы, приехавшие в Петрозаводск, наверное, выглядели желторотыми юнцами по сравнению с опытным военным писателем Геннадием Фишем, который, к тому же, имел высокое воинское звание — батальонный комиссар.

Но Геннадий Фиш был достаточно воспитанным человеком, чтобы не показать ни в чем ни своих преимуществ, ни своего превосходства. Он был прекрасным товарищем! Он мне сразу же понравился своим дружеским расположением ко всем нам, когда впервые, в середине июля, показался в редакции. Загорелый, в выцветшей гимнастерке, полный боевых впечатлений, успевший побывать на одном из самых горячих участков фронта, он мне напоминал бравого пехотного командира, батальонного скорее всего, который только что вышел из «дела», как говаривали в старину.

Блокноты его были полны заметок для будущих статей, пространных корреспонденции, очерков. Побеседовав с нами, введя нас в курс происходящих на фронте событий, он закрылся в своей редакционной комнате и стал стучать на машинке. Фиш работал.

Работал он по десять — пятнадцать часов, не выходя из комнаты. Стук его машинки разносился по коридору, как пулеметная очередь. Поразительной работоспособности был человек, второго такого я не помню не только в годы войны (разве что Всеволод Рождественский, который приехал работать в нашу газету потом, в начале 1944 года), но и в мирное время.

Сдав с десяток статей и очерков, Фиш несколько дней писал для республиканских газет, в часы отдыха навещал друзей, которых у него было великое множество в Петрозаводске. Человек он был компанейский, кого-нибудь обязательно приглашал с собой в «походы». Чаще других с ним шли Друзин или я. Я подружился с Фишем как-то очень быстро, с ходу, уже вскоре мы перешли на «ты» и называли друг друга только по имени. С ним я побывал у редакторов газет и издательств, на радио, у некоторых местных писателей. Как-то Геннадий познакомил меня с известным финским поэтом-революционером Армасом Эйкия, у которого мы, помню, просидели несколько часов за разговорами и кофе.

Вскоре Фиш уехал на западный участок, в район Суоярви.

А дней через пять-шесть наш редактор разрешил уехать в действующую часть мне и Павлу Лукницкому.

Не могу сейчас без улыбки вспомнить сборы Лукницкого, вспомнить, как потом он с немалым трудом взвалил на свои худенькие плечи привезенный из Ленинграда громадный, видавший виды альпинистский рюкзак. Почему его рюкзак оказался таким тяжелым? Да потому, что был набит кой-каким альпинистским снаряжением, биноклем, фотоаппаратом с немалым запасом пленки, разным инструментом, ножами разной величины, походной аптечкой, баночками и скляночками, в которых хранились мази и всякие снадобья, десятком больших и чистых блокнотов, теплым бельем… У рюкзака было много больших и малых кармашков, тоже набитых чем-то… Возможно, что все это Лукницкому пригодилось бы при новом покорении горных вершин на Памире, на которые он не раз взбирался, но не на фронте.

Мы с Друзиным еле-еле уговорили Павла не брать с собой этот злосчастный рюкзак, не ставить нас, ленинградцев, в смешное положение. Удивительно штатским человеком он был в первый месяц войны!.. Но вот вскоре Лукницкий вернулся в Ленинград, куда его вызвали для работы в ТАСС, и там, в обстановке блокадного города, как рассказывали мне потом, быстро вошел в курс воинских дел, много ездил и писал. (После окончания войны Павел из тассовских очерков собрал три солидных тома «Ленинград действует».) А когда в 1944 году наши войска погнали немецко-фашистские армии на запад, Лукницкий оказался в составе наступающих частей. Не каждый военный корреспондент потом мог похвастать, что у него есть медали за взятие всех семи европейских столиц.

Тогда, в июле 1941 года, мы с Павлом поехали далеко на север от Петрозаводска, за Спасскую губу, и попали в разные полки. В этом районе с переменным успехом шли упорные бои. Противник хотя и медленно, но теснил наши войска; и войск у нас тогда было меньше, и самолетов, и танков, и орудий. На отдельных участках оборону держала лишь горстка наших бойцов.

После этой поездки мне больше не пришлось увидеть Лукницкого в нашей редакции. Вернувшись в Петрозаводск на несколько дней раньше меня, он успел уехать в Ленинград. Уехал и Николай Вагнер. Я же немало трудного повидал в 326-м полку, которым командовали майор Литвинов и батальонный комиссар Карху. Здесь, пожалуй, я прошел боевое крещение и обстрелялся на все времена. Привез несколько очерков и рассказ «В ночном», который потом печатался во всех моих военных книгах.

Вторую дальнюю поездку я совершил с Геннадием Фишем. Был конец июля, уже кончалась пора белых ночей.

Мы поехали в полк, которым командовал майор Валли. И о майоре, и о его полке я слышал много хорошего от сотрудников нашей газеты. Но положение на фронте тогда менялось каждый час, — наши войска отступали и в Карелии, и на других участках советско-германского фронта, — и я гадал, что нас с Геннадием может ждать в этой поездке.

— Все будет хорошо, — ответил Фиш на мои вопросы. — С Валли ничего не может случиться. Он бывал и в более сложных переделках.

Только сейчас, в беседе с Геннадием, узнаю, что майор Валли — финн, один из главных организаторов «Ляскикапина» — восстания финских лесорубов, поднявшихся на защиту молодой Советской республики в 1921—1922 годах. Об этом восстании Фиш и написал свою известную повесть «Мы вернемся, Суоми!».

Шагая по долгой лесной дороге, мы переговорили обо всем на свете. Я прошу Геннадия рассказать о своем детстве и еще о том, когда он увлекся финской революционной темой.

Из его неторопливого рассказа узнаю, что еще гимназистом он в 1918 году поехал из Петрограда к родственникам в Херсон, там весной началось наступление немцев, в обороне города участвовало чуть ли не все население, и он в том числе, с двоюродным братом, который был убит в первой же стычке с врагом. Там же, в Херсоне, Геннадий участвовал в подпольной деятельности молодежи. Потом он с родителями оказался в Новороссийске. Здесь видел трагедию Черноморского флота, его потопление. Здесь же потом, после изгнания интервентов, стал одним из организаторов комсомола. Был делегатом Третьего съезда комсомола, слушал речь Владимира Ильича Ленина. Собирался, как и тысячи других юношей, в Германию — помочь немецким рабочим совершить революцию, — но это осталось мечтой…

— Ну а потом я вернулся в Петроград, серьезно начал заниматься литературной работой, учился в университете и в Институте истории искусств, а остальное ты уже знаешь, — на этом Геннадий пытался закончить свой рассказ.

— А финская революционная тема?

— Думаю, что Финляндия мне запомнилась и полюбилась с детства, — это еще было до революции, — когда мы всей семьей путешествовали по этой стране. А решился писать, когда познакомился с финнами и карелами, участниками лыжного рейда Интернациональной военной школы, — была такая в Петрограде. Стойкие революционеры!

…С немалым трудом мы пробрались за Поросозеро — оно находится в ста километрах западнее Кондопоги, — прошли громадный пустынный край и только на границе нашли полк Валли. (Теперь-то я хорошо знаю, что тогда это была единственная воинская часть, которая не уходила с границы и продолжала драться с противником.)

Вот как под свежим впечатлением я тогда записал сцену нашего появления в полку (потом она в неизмененном виде вошла в один из моих коротких рассказов в книге «Невыдуманные рассказы о войне»):

«На командном пункте нас встретили с удивлением и любопытством, спросили: не были ли мы обстреляны в дороге? Не видели вражеских солдат?..

— Нет, а что? — Я инстинктивно положил руку на кобуру моего «нагана», набитую двумя запасными пачками махорки и спичками. Самого-то нагана у меня еще не было, дали его мне где-то в августе.

— Особенного, конечно, ничего, — уклончиво ответил один из командиров.

— Мы с утра в окружении (это тогда было модное слово!), неужели вас никто не предупредил? — выпалил горячо второй.

— У нас есть убитые и раненые, — мрачно сказал третий.

Когда вечером того же дня группа прорыва попыталась пробиться в штаб дивизии (правда, недалеко от единственной лесной дороги), она была обстреляна из автоматов и вернулась назад с новыми ранеными.

Тогда и я подумал, что, может быть, полк на самом деле окружен гитлеровцами».

Вечер мы провели в блиндаже у командира полка Валли.

— Окружены вы или не окружены? — смеясь, спросил Геннадий у командира полка.

— Кстати, это относится и к вам, — рассмеялся и Валли. — Утром еще раз проверим!

— А если полк окружен, то как же мы могли пройти к вам?

— А это уже хитрость врага. В полк впускать, обратно — нет! Но утром я более точно отвечу на ваш вопрос. Тут пока что хозяином положения являемся мы, а не гитлеровцы. Потому-то и ни на шаг не отошли от границы! И не только не отошли, а далеко вглубь контролируем финскую территорию, туда ходит наша разведка, оттуда приводят «языка», приносят трофеи. Завтра я вас познакомлю со своими орлами.

О многом в тот вечер мы переговорили с майором Валли. Удивительно хорошо он знал своих подчиненных и удивительно хорошо говорил о них.

Вот мои записи конца июля 1941 года:

«Ночь прошла тревожно, а утром группу прорыва возглавил командир полка. И что же оказалось?.. Оказалось, что полк окружен… тремя «кукушками», замаскировавшимися в кронах деревьев недалеко от дороги. Ведя беспорядочный огонь разрывными пулями, создающими двойной звук, умело пользуясь одиночным выстрелом, короткими и длинными очередями, они и создавали видимость окружения.

— Вот что делает автоматическое оружие! — сказал командир полка Валли и на радостях подарил нам один из трофейных автоматов. — Покажите его в штабах! Агитируйте за них! Автоматов нам не хватает в этой войне!

И мы потом агитировали за автоматы где могли и как могли!»

А пока что, тоже на радостях, мы с Геннадием направились на передний край и тут разошлись по разным ротам. Я попал к саперам, у которых на привале находилась группа разведчиков лейтенанта Владимира Юдина. Валли как раз просил нас встретиться с лейтенантом, пока тот не ушел в разведку.

Владимир Юдин — комсомолец, питомец Ленинградского пехотного училища, с виду совсем юноша. Бойцы у него — природные следопыты, люди сильные, выносливые. С полной выкладкой они могут пройти пятьдесят — семьдесят километров и после тяжелого перехода вступить в бой с противником, захватить «языка».

Мне рассказывают разные истории. Недавно привели повара из финской офицерской столовой. Майор Валли допросил его и сказал, что это был самый ценный из всех «языков», он дал исключительные сведения о силах противника в этом районе… Приводили и офицера, и связиста… Чтобы знать намерения противника на самое ближайшее время, нужен свежий «язык». За ним и отправляются сейчас бойцы Юдина.

Разведчики строятся в колонну. Идет перекличка. По команде лейтенанта вперед выходит боевой дозор и трогается в дорогу. Через несколько минут за дозором цепочкой двигается в путь основное ядро взвода. Группа прикрытия замыкает шествие разведчиков.

Ночевать я остаюсь у саперов. И здесь узнаю много замечательного. Саперы ведь тоже не сидят сложа руки.

Утром меня находит Геннадий.

В конце июля и в начале августа я совершил еще две или три трудные поездки на различные дальние участки фронта. Много ездил и Геннадий Фиш в паре с корреспондентом «Правды» Михаилом Шуром. Их совместно подписанные статьи и очерки часто появлялись на страницах армейской газеты. Эту привычку Фиш потом сохранил на все годы войны. С ним поочередно ездили почти все сотрудники нашей газеты. Фиш любил ездить вдвоем потому, что так было удобнее во фронтовой обстановке. А подписывал он очерки и статьи вдвоем с кем-нибудь потому, что проявлял истинное товарищество: вместе ездили, вместе и подпишем привезенный материал независимо от того, принимал напарник участие в его сборе или нет. Чаще всего бывало так: Геннадий стучал на машинке, а напарник сидел где-нибудь в сторонке, покуривал и иногда подавал глубокомысленные реплики.

В середине августа мы с Геннадием поехали в Олонец и дальше — на Тулоксу, в Южную группу войск Карельского фронта. Я здесь уже однажды успел побывать. На этот раз я захватил с собой подаренный нам автомат «Суоми» с запасным диском. Оружие это с набитым патронами диском тяжелое, но мощное. С ним мы чувствовали себя увереннее в поездке.

Вот как об этом периоде рассказывает Маршал Советского Союза К. А. Мерецков в книге воспоминаний «На службе народу», которая вышла через двадцать семь лет после описываемых событий:

«10 августа финны возобновили здесь наступление и вплоть до сентября, постепенно накапливая силы, отвоевывали у 7-й армии километр за километром. А когда гитлеровцы пошли на штурм Ленинграда, финны резко усилили нажим на 7-ю армию и рассекли ее войска на три группы. В результате боев центр позиций армии глубоко выгнулся на восток. Находившиеся здесь соединения раздвоились на Южную группу, прикрывшую устье Свири, и Петрозаводскую. Третья группа была отрезана от основных сил, когда финны прорвались к Кондопоге, и отошла на северо-восток. Там она и осталась под названием Медвежьегорской».

А вот как по сохранившимся в моем фронтовом блокноте записям выглядела тогда обстановка здесь — в Олонце и на Тулоксе:

«Наши позиции непрерывно обстреливались артиллерией и минометами, фашистские самолеты кружили над лесом и рекой, стоял непрекращающийся гул от разрывов бомб и рева моторов, земля была черна от пожарищ, и одинокие, обугленные деревья стояли словно с распростертыми руками, призывая к мщению.

Горечь отступления, тяжесть многодневного блуждания по лесным чащам, голод сказались на бойцах, и я видел их изнуренные лица.

Разве забудешь эти дни?»

Планомерный отвод войск на левом фланге от Олонца на линию Свирьстрой — Лодейное Поле — Свирица произошел только через месяц с лишним, а пока, в августе, после отступления от Видлицы, во всем этом районе шли ожесточенные бои. Вели их дивизия генерала Алексеева, сильно потрепанная, понесшая большие потери, и ленинградцы: Третья Балтийская морская бригада, дивизия народного ополчения Фрунзенского района Ленинграда и Ленинградский добровольческий отряд Алмазова.

В дивизии народного ополчения мы встретили ленинградских литераторов — рядовых бойцов Михаила Панича, Александра Смоляна, Владимира Прилежаева и Вениамина Голанта, а также Леонтия Раковского, приехавшего от газеты «На защиту Ленинграда» написать про боевые дела ополченцев. Позднее мы с Геннадием Фишем расстались на несколько дней: он ушел в отряд Алмазова, я — к балтийским морякам.

Геннадий потом напечатает в армейской газете и в других изданиях цикл очерков «Ленинградские добровольцы» — об Алмазове и его храбрых воинах, сделает их известными на весь Карельский фронт, сумеет передать их опыт войны и надолго потом сохранит память об «алмазовцах», часто будет вспоминать их в беседах и в военных корреспонденциях.

Немало напишу и я. Тогда я еще не знал балтийца Кирилла Дороша, который в дальнейшем станет героем многих моих очерков и рассказа «Кирилл Дорош идет!», а написал о его близких друзьях, разведчиках Сучкове и Баканове, и еще — о трагической смерти любимца балтийских моряков комбата Спиридонова…

Но один рассказ — «Испанец» — мы написали совместно с Геннадием Фишем.

В дивизии народного ополчения находилась группа испанцев-добровольцев. Это были дети бойцов испанской народной армии. Родители их погибли, защищая Мадрид от франкистов. Они приехали в Ленинград, жили и учились в Гатчине. Выросли, возмужали. И, когда началась война, пошли вместе с ленинградцами сражаться против фашистов. Одного из испанских юношей, по имени Хосе Альвар, мы встретили у моста через Олонку. Он грелся у костра, весело переговариваясь со своей симпатией — девушкой из полевой почты.

Мы с Геннадием побеседовали с Хосе.

Пожелав ему стойко охранять мост от вражеских лазутчиков, мы распрощались с ним…

В рассказе дальше говорится:

«Мы разыскали палатку редакции дивизионной газеты, приподняв полог брезента, вошли и, с трудом найдя местечко среди спящих вповалку товарищей, заснули… Ночью сквозь сон мы услышали стрельбу, но, как и все другие, находившиеся в палатке, не обратили на это внимания. А наутро, в раннем холодном рассвете, едва мы успели войти в блиндаж командного пункта, как туда вбежал запыхавшийся лейтенант, командир испанцев…

О чем же рассказал лейтенант-испанец?

Оказалось, что, когда ночью Хосе Альвар снова вступил на охрану моста, группа фашистов окружила мост, завязалась перестрелка, Хосе отлично дрался, убил немало фашистов, но и сам погиб…»

«И перед нами снова встал бревенчатый мост, — говорится в конце рассказа, — и костер у моста, и веселая девушка, поправляющая свою прическу, и этот молодой испанец, отстоявший мост через быструю речку, сумевший в холодном озерном краю отомстить за растоптанную солнечную Испанию».

В сборнике Фиша под рассказом «Испанец» стоит дата: «Олонец, август 1941», — но это ошибка, на самом деле рассказ написан где-то в январе, а впервые напечатан на страницах «Во славу Родины» 4 февраля 1942 года.

Ни в августе, ни в сентябре мы не могли бы написать этот рассказ. Не до рассказа тогда было! Успеть бы вернуться в редакцию, закончить и сдать корреспонденции в набор — и снова в дорогу!..

Тяжелые это были месяцы!

Я позволю себе привести еще небольшой отрывок из книги Маршала Советского Союза Мерецкова (тогда — генерала армии), который вступил в командование 7-й армией 24 сентября 1941 года:

«Напор врага был очень сильным. Главнокомандующий финской армией барон Маннергейм, согласовав свои планы с немецкими, поставил перед своими войсками задачу нанести 7-й армии два мощных удара. Один из них, по его расчетам, должен был привести к прорыву через Свирь на юго-запад и соединению с гитлеровцами у Волхова; другой — к прорыву на юго-восток и выходу через район озера Белое к Вологде. С этой целью против 7-й армии противник сначала сосредоточил четыре дивизии и три бригады, а затем перебросил с Карельского перешейка еще одну немецкую пехотную дивизию, четыре финские дивизии и две егерские бригады. Теперь враг наступал силами девяти дивизий и пяти бригад, не считая ряда вспомогательных частей. У нас же ему противостояли четыре стрелковые дивизии, одна дивизия народных ополченцев и два отряда из нескольких полков. Противник значительно превосходил нас и в авиации».

Но того, что знал командующий 7-й армией К. А. Мерецков, не знали мы, сотрудники армейской газеты, продолжая мотаться по фронту, пытаясь своими корреспонденциями и очерками поднять моральный дух бойцов, а значит — помочь стабилизации положения на фронте.

Геннадий Фиш в эти дни находился в районе Суоярви.

Я же в который раз снова оказался на севере Карелии. Пустынный это был край в то время. Никого — в деревнях, никого — на дорогах. Машина, на которой я ехал, повернула обратно у контрольно-пропускного пункта, и я до полка Литвинова шел тридцать километров пешком, встретив в пути двух-трех обозников. А когда наконец я дошел до расположения полка, то тоже не возрадовался. Полк как раз собирался оставить свои позиции.

Когда в последних числах сентября я возвращался в Петрозаводск, то еще издали на дороге увидел бесконечную колонну автомашин. Догадался: наши оставляют Петрозаводск. Так это и оказалось. Штаб 7-й армии со всеми тылами эвакуировался в Кондопогу.

2 октября противник вошел в Петрозаводск.

В эти тяжелые дни Геннадий вдруг предстает перед читателями «Во славу Родины» в необычном для него качестве… фельетониста. Пожалуй, в этой обстановке фельетон был нужнее всего. Геннадий Фиш смеется над незадачливыми гитлеровскими махинаторами в фельетонах «Веселая арифметика», «Господин Хартокари напрасно старается», «О чем фашист мечтает с голодухи».

Параллельно Фиш печатает и цикл пропагандистских статей: «Комсомол выполняет заветы Ленина», «Каждый боец может стать командиром» и другие.

И все это — в октябре!

В октябре же произошла передислокация и перегруппировка войск нашей армии, и редакция «Во славу Родины», после переезда из Кондопоги в Медвежьегорск, через несколько дней переехала по Мурманской железной дороге, вокруг Онежского озера, на юг, на Свирь, где обосновался штаб 7-й армии, ныне отдельной, непосредственно подчиненной Верховному Главнокомандующему.

Седьмая отдельная армия заняла оборону на Ладожско-Онежском перешейке. Она вела изнурительные бои с противником, не давала ему возможности перебраться на южный берег Свири. В то же время армия готовилась к защите Ленинграда с фланга, в случае если гитлеровским дивизиям удастся захватить Тихвин, к которому они рвались со стороны Волхова. Каждому было ясно, что фашисты хотят замкнуть второе кольцо блокады по эту сторону Ладожского озера.

Армию вскоре ожидало новое испытание — Тихвин.

Но события под Тихвином разыграются через месяц, в ноябре. Пока же мы все устраиваемся на долгое, житье в селе Алеховщине. Наступила ранняя зима, холода. Редакция занимает два крестьянских дома, теснота в них — ужасная. Геннадию уступает комнату в своей квартире секретарь райкома партии Изюмов, там мы и живем втроем: Геннадий, Друзин и я. На всех — один небольшой стол и один продавленный диван. Спим на полу, диван обычно уступаем кому-нибудь из гостей. Писать каждый устраивается, где может, за столом — чаще всех Геннадий: у него пишущая машинка, чего нет у нас, у него много книг, много блокнотов, много начатых и незаконченных статей.

Сейчас он увлечен саперами. «Письма из саперной роты» он пишет совместно с Михаилом Шуром. Но буквально через несколько дней после публикации первого письма на страницах «Во славу Родины» начинает печататься другая большая работа Геннадия — «Партизанский отряд Л.». Тут и подпись одна, Геннадия, и называется новая работа не письмами, а очерками «Очерк первый», «Очерк второй», «Очерк третий». Вслед за «Очерком четвертым» в газете появляется его статья на совсем новую тему: «Батальон Давиденко громит фашистов».

Это — уже Тихвин. Геннадий срочно выехал туда с группой сотрудников редакции. У него была счастливая способность — немедленно откликнуться на происходящее главное событие дня. И не завтра, а вот сейчас, сегодня! Он не признает никаких «дистанций» для вхождения в материал. Прекрасная журналистская черта!

Начинается тихвинская эпопея. Она блестяще была проведена командующим нашей армией К. А. Мерецковым.

Геннадий Фиш освещает битву за Тихвин во все дни боев за город и еще долго после его освобождения: Тихвин в немалой мере решал судьбу не только Ленинграда, но и всей 7-й отдельной армии.

Завершается рассказ о тихвинской эпопее газетной полосой Фиша, которая называется: «Безумству храбрых поем мы славу!» Она — о героях боев за Тихвин, написана, как и другие его корреспонденции из Тихвина, приподнято, в мажорных тонах. Я это объясняю тем, что впервые за полгода войны Геннадий оказался свидетелем серьезной победы наших войск. Оказывается, мы можем не только отступать, но и блестяще громить наглого, зарвавшегося врага!..

В тихвинской операции я не участвовал — в эти дни я находился на Свири, писал о боевых делах моряков и снайперов. Но я все знал о Тихвине из корреспонденции Геннадия и других сотрудников нашей армейской газеты. А когда вернулся в Алеховщину, то многое о Тихвине узнал и из устных рассказов Геннадия. Свет в нашей комнате в те дни горел допоздна, перебывало у нас много всякого народа, в том числе и проходившие через село эвакуированные ленинградцы. Спать было некогда! Радостям — победа под Тихвином, печалям — рассказам о страданиях ленинградцев в условиях блокады — не было конца!..

Тихвин вскоре дал мне возможность поехать по Дороге жизни в Ленинград, куда я рвался и раньше: хоть одним глазом посмотреть, что делается там, как живут люди.

Геннадий попросил меня захватить письмо и килограмм гречневой крупы.

С этим письмом и кульком гречки я направился к его дяде Якову, который жил на углу Невского и Садовой, в доме, где находится кукольный театр. Посещение его — одно из самых сильных впечатлений от блокадного города, хотя за десятидневное пребывание в нем я навидался всякого.

Я протянул письмо и кулек с гречкой старику, закутанному во множество одежд. Он так порывисто схватил кулек, что бумага треснула и гречка тонкой струйкой посыпалась на пол.

Старик положил кулек на стол и… полез под стол.

Он ползал на коленях и, слюнявя палец, по крупинке собирал гречку.

Потрясенный, я долго стоял у дверей, потом — бросился помогать старику…

В конце февраля или в начале марта 1942 года Геннадий Фиш перевелся в Беломорск, во фронтовую газету «В бой за Родину». (Потом в одной из частей фронта служил его сын Радий. В Беломорск из Москвы приехала вскоре и жена Геннадия, Татьяна Смолянская, корреспондент «Комсомольской правды» по Карельскому фронту.)

В эти же дни уехал из Алеховщины и Валерий Друзин — перевелся на один из Белорусских фронтов.

Я ни с тем, ни с другим не успел попрощаться. Я тогда находился сравнительно далеко от Алеховщины, в районе одного небольшого города. Здесь базировался известный Гвардейский авиаполк пикирующих бомбардировщиков, которым командовал подполковник Федор Добыш, — после войны он дослужится до генерала армии. Я трудился над серией очерков о летчиках. С одним из них, Борисом Афониным, я даже совершил боевой вылет по треугольнику: Борисовосудск — Олонец — Вознесенье. А в Подпорожье, с пикирования, Афонин бомбил какой-то военный объект противника. Правда, объект выбирал я.

После отъезда Фиша и Друзина я на некоторое время почувствовал себя осиротевшим. Но вскоре это чувство прошло, мы стали переписываться, и особенно часто — с Геннадием. Прибавилось у меня и забот: надо было теперь больше писать для армейской газеты, писать следовало и для «Известий», спецкором которых по нашей армии я стал с недавних пор. И над рассказами надо было поработать в свободный час, их у меня просили для журналов.

Как-то Геннадий написал мне из Беломорска, чтобы я выслал ему свои фронтовые очерки и рассказы. Я собрал и выслал. А через три или четыре месяца получил книжку, изданную Карельским Госиздатом. Прислал Фиш и свою книжку «На земле Калевалы». В ней было напечатано все лучшее, что он опубликовал на страницах «Во славу Родины».

Встретились же мы с Геннадием только года через два с половиной, в конце июля или в начале августа 1944 года. Лето стояло жаркое, но очень радостное. Наши войска наступали на всех фронтах, в том числе и на Карельском.

Выехав на «виллисе» из Беломорска, Геннадий успел побывать в освобожденном Петрозаводске, там написал и отправил в свою редакцию несколько корреспонденции и очерков, с берега Онежского озера совершил бросок к Ладожскому озеру, в освобожденные города Олонец и Видлицу, и вот теперь, направляясь дальше по пути наступления наших войск, завернул в небольшую деревеньку Оруса-ярви, где располагалась редакция «Во славу Родины».

Наши сотрудники тепло и с интересом встретили Геннадия и ехавшую с ним Татьяну Смолянскую, которой тоже нужны были свежие впечатления для очерков о героях развернувшегося наступления. В составе 7-й отдельной армии как раз героически действовал 37-й корпус десантных войск, почти весь состоящий из воинов-комсомольцев, и писать было о чем.

Геннадий предложил мне поехать вместе с ними. Я быстро и охотно собрался. Выехали из нашей деревеньки на прибрежное шоссе и направились на север. По пути остановились в освобожденном Салми, в котором я бывал сразу же после штурма этого небольшого города в составе наших войск, потом поехали в сторону Питкяранты, в наступающий корпус генерала Алексеева. Мы хорошо знали генерала, зимой 1941 года он некоторое время прожил с нами в райкомовском доме в Алеховщине, часто вечерами заходил к нам.

Но в районе Питкяранты за последние два дня сложилась тяжелая обстановка. Враг затаился в гранитных скалах и навязал нам изнурительный гранатный бой. Наступление войск 7-й отдельной армии приостановилось.

А мы обо всем этом ничего не знали. Едем себе и едем по шоссе, обгоняя машины разного назначения, обозы… Потом дорога вдруг становится пустынной, только где-то перебежит ее, пригнувшись, боец, мелькнут связисты с катушками за плечом… Чувствуем с Геннадием, что передний край уже близок, но что мы находимся у самого переднего края, никому из нас не приходит в голову.

А наш шофер, увидев впереди совсем свободное шоссе, на радостях прибавил скорость. Но мы проехали недалеко…

Вражеские наблюдатели, сидевшие где-нибудь поблизости на верхушках сосен, видимо, в первую минуту просто обалдели, увидев недалеко от себя «виллис». Известно, что на таких машинах ездит только начальство.

Вдруг где-то близко загрохотало… Открыла огонь тяжелая артиллерия и тяжелые минометы, — могли бы, конечно, выбрать что-то и полегче. Ориентиром у дороги, наверное, служил возвышающийся впереди большой песчаный бугор, на котором росли три сосенки. Вот разорвался тяжелый снаряд справа от нас в лесу, вот еще снаряд разорвался слева от нас, потом — впереди на дороге, взметнув вверх столб каменных осколков; некоторые из них ударили и по корпусу «виллиса». Нас взяли в вилку!..

Машина заюлила и остановилась недалеко от песчаного бугра. Мы выскочили и бросились к бугру. А в бугре какими-то добрыми людьми вырыто укрытие, и туда уже набилось человек пять бойцов, выставив за порог ноги. С разбега мы только и успели плюхнуться на их запыленные кирзовые сапоги, толкнув вперед Татьяну, как позади раздался новый разрыв снаряда.

Еще некоторое время где-то рядом разрывались мины и снаряды, потом обстрел стал постепенно стихать, пока и совсем не прекратился.

Мы вылезли из укрытия. Наш шофер, дико озираясь по сторонам, влез в машину и с такой яростью повернул руль, что машина завертелась вокруг своей оси. Мы только вскочили в нее, как она сорвалась с места.

На бешеной скорости шофер гнал машину обратно, цедя сквозь зубы разные ругательства. Не будь рядом женщины, воображаю, какие бы он выводил рулады. Испугался? Испугался, как и мы. Но в его ярости пожилого человека и штабного шофера была и другая причина. Машину одолжил Геннадию какой-то высокий фронтовой начальник, и шофер очень переживал, что вот ее могли так запросто разнести ко всем чертям. А ему — отвечать!.. О сидящих в «виллисе» он, судя по всему, и не думал.

Геннадий пытался деликатно его успокоить. Но куда там! Шофер теперь во всех бедах обвинял Татьяну, считая, что женщина на фронте приносит несчастье, как и на корабле.

Единственно, что мы смогли придумать в этой неприятной ситуации, это отъехать куда-нибудь, дать шоферу возможность успокоиться, осмотреть свой ненаглядный «виллис».

Проехав с километр, мы свернули направо и оказались на большом, вытянувшемся вдоль берега полуострове, — он соседствует с островами Мантсинсари и Лункуласари, тоже расположенными недалеко от материка. Названия полуострова мы на карте не нашли.

Не успела наша машина остановиться у берега, как по полуострову открыла огонь тяжелая артиллерия противника. Снова вокруг гудело и грохотало. У шофера был безумный вид. Конечно, огонь по безлюдному полуострову враг мог открыть и до нас, и после нас, но то, что он открыл его почти в ту же минуту, когда мы оказались на полуострове, где нет ни воинских частей, ни военных объектов, заставило нас насторожиться. Мы направились в Салми.

Через несколько дней, когда шофер «виллиса» успокоился и теперь с юмором вспоминал нашу поездку в район Питкяранты, мы повторно поехали в корпус Алексеева. На этот раз с нами был Наш старый знакомый корреспондент «Правды» по Карельскому фронту Михаил Шур.

В этой поездке у нас все шло хорошо. Алексеева мы быстро нашли. И много интересных людей мы встретили.

Исписав свои блокноты, мы, трое фронтовых корреспондентов, представлявших центральную, фронтовую и армейскую печать, повернули обратно, держа направление на Олонец. Лично мне на полдороге, конечно, следовало бы свернуть в Оруса-ярви, где располагалась редакция нашей армейской газеты. Но за компанию я тоже еду в Олонец, потому что хочу там еще раз проверить материалы о гибели в местном лагере для военнопленных, созданном оккупантами, героини фронта комсомолки-разведчицы Анастасии Звездиной. (Потом, 6 августа 1944 года, в газете «Во славу Родины» я опубликую очерк на газетную полосу под названием «Дочь карельского народа».)

С утра не переставая идет дождь, дорога сильно разбита, и наш «виллис» то и дело ныряет в лужи. Мы устали, продрогли, голодны и мечтаем только об одном — об отдыхе. Едем молча.

Быстро густеют сумерки. Шофер, обернувшись к Геннадию, который вместе с Михаилом Шуром сидит позади нас, говорит:

— Боюсь, товарищ подполковник, не хватит бензина… Не пришлось бы заночевать в лесу…

— Не придется, — отвечает ему Фиш. — Возьмем у кого-нибудь в долг…

— Боюсь, что не дадут, — вмешиваюсь я в разговор. — Дорога трудная, вряд ли кто захочет лишиться ведра бензина. Фронт вон как растянулся…

И в это время в сторонке, в лесу, точно по мановению волшебной палочки, мелькает полосатый шлагбаум. Шофер с ходу круто сворачивает с дороги, чуть не врезавшись в шлагбаум.

— Чья часть? — высунувшись из кабины, спрашивает он у часового.

Часовой подозрительно смотрит на нас, но, увидев на заднем сиденье подполковника, шепотом произносит:

— Танкисты Шаргородского.

Имя полковника Шаргородского нам хорошо известно. Его танковая бригада активно действовала в боях под Олонцом и Салми, сейчас отведена на отдых. Под Питкярантой дерется другая танковая бригада.

Я передаю часовому нашу просьбу о бензине в долг, часовой окликает «товарища сержанта», тот выбегает из леска, о чем-то они заговорщицки советуются, сержант бежит в глубь леса, а через некоторое время перед нашим забрызганным грязью «виллисом» появляется другой сержант, с двумя помятыми ведрами в руках.

— Какое ведро вас больше устроит, товарищи офицеры? — спрашивает он, лукаво улыбаясь, и ставит ведра на землю.

Я вылезаю из машины, нюхаю содержимое первого ведра: там — бензин, во втором — водка…

Мы все смеемся — и в этом поступке командира танковой бригады узнаем его «почерк» — широту, храбрость и гостеприимство.

— На ночь глядя, нас, конечно, больше устроит второе ведро, — смеясь, отвечает Геннадий.

— Второе, второе! — поддерживаем мы его с Михаилом Шуром.

— Тогда милости просим к нам в гости! — приглашает нас сержант.

Геннадий Фиш и Михаил Шур проворно вылезают с заднего сиденья, и мы направляемся к полковнику.

Позади нас с ведром в руке шагает улыбающийся сержант.

Полковник встречает нас у порога своей «резиденции» — громадного зеленого фургона на двухметровых колесах. Он под стать фургону — высокого роста, широкоплечий, могучий. Интересно, как он влезает в танк? Хохочет громоподобно, до боли сжимая нам руки, и говорит:

— Я так рад, так рад вашему приезду!

Мы втроем недоуменно переглядываемся: с чего бы ему радоваться?

Полковник приглашает нас к себе.

Мы поднимаемся по лесенке в фургон и попадаем в уютную комнату в коврах. Посредине, освещенный ослепительно яркими лампочками под колпаком, стоит вместительный стол, накрытый на десять персон. А на столе — грибки, огурчики, капуста, чугунок с дымящейся картошкой!

— Мы, кажется, попали на какое-то торжество! — с изумлением глядя на стол, говорит Геннадий.

— На несостоявшееся торжество! — отвечает командир танковой бригады, принимая из рук сержанта ведро с водкой и ставя рядом со своим стулом.

Все мы садимся за стол. Полковник черпает кружкой водку из ведра и разливает по нашим стаканам. Пьет за наше здоровье, за знакомство.

Мы тоже пьем, не обратив внимания на то, что водка попахивает бензином, потом некоторое время молча и жадно едим.

— Тут дело несколько деликатное и необычное, — говорит полковник. — Когда меня в последний раз представляли к награде, я просил генерала учесть мою давнюю мечту и, если того заслуживаю за бои в Карелии, представить к ордену Красного Знамени… Их у меня среди других наград — три, с четвертым буду вроде полным кавалером!.. Этот орден полагается только за боевые дела!

Полковник снова наливает нам водки в граненые стаканы. Мы пьем, но кто по глотку, кто по два. На этот раз от водки почему-то сильнее пахнет бензином. Не держали ли в ведре раньше бензин?

Из длинного рассказа полковника мы дальше узнаем, что в корпусе его обидели, вместо обещанной дали другую награду, и во всем этом виноват начальник штаба корпуса.

— За что же вас так невзлюбил начштаба? — спрашивает Геннадий.

— Если бы вы только знали!.. Как-то давно, еще в дни боев за Москву, когда мне был дорог каждый танк в бригаде, начштаба распылил мои силы. Я, конечно, восстал против этого! В запале сказал начштаба, что он действует не как танкист, а как конник и что ему бы лучше служить в кавалерии! И с того дня он меня смертельно возненавидел!

Мы втроем переглядываемся, готовые прыснуть, думаем об одном и том же: «Нам бы ваши заботы, товарищ полковник!»

— Так, значит, вас можно поздравить с новой наградой? — привстав со стаканом в руке, спрашивает Геннадий. — Поздравляю, поздравляю!

Мы чокаемся с полковником, делаем по глотку отравы.

— По случаю награды, надо думать, и накрыт такой роскошный стол? — спрашивает Михаил Шур.

— Задумано было так, конечно, — нахмурившись, обиженно отвечает полковник. — Сейчас пьют-едят во всем корпусе. Многие сегодня получили награды, но… только не я! Не поехал! Назло начштаба! Получу как-нибудь потом! Начштаба хорошо знает мой характер и давно вызывает на скандал. Ну что ж! Он его дождался! Пусть меня понизят в звании, дадут любое взыскание. На все пойду!..

Геннадий снова поднимает стакан, привстает, говорит:

— Я думаю, все обойдется благополучно, товарищ полковник, вы помиритесь с вашим начштаба, не доведете дело до серьезного конфликта. И получите заслуженную награду за Карелию! Ваше здоровье!

Я тоже делаю глоток, думаю: «Бог ты мой, какие в жизни бывают конфликты! Попробуй придумать такое! Не придумаешь!»

Но размышления мои прерываются шумом и гамом, раздающимися за стенами зеленого фургона. Дверь распахивается, и входят приехавшие из корпуса командиры рот и взводов, получившие награды.

Пиршество разрастается, многие пьют и едят стоя, некоторые спускаются вниз, и им в распахнутую дверь протягивают стаканы и тарелки. Но постепенно шум стихает, народ расходится, остаются только те из награжденных, кого об этом просит полковник. И мы видим, как он преображается! Он рассказывает о своих танкистах, об их героических делах, вспоминает десятки боевых эпизодов.

Нам ничего не остается, как достать свои блокноты и начать работать.

Приносят чай, какие-то сладости.

Но мы уже увлеклись интересными человеческими судьбами, и нам ничего не надо. Танкисты рассказывают…

Как долго мы просидели в зеленом фургоне? До глубокой ночи.

В фургоне мы и заночевали, устроившись на стульях и скамейках.

Но вот завершилась война с Финляндией, подписано соглашение о перемирии. Я перешел в 9-ю гвардейскую армию Третьего Украинского фронта, вскоре оказался на венгерской земле. Геннадий Фиш в рядах Советской Армии участвовал в освобождении города Киркенеса на севере Норвегии. Здесь писатель подружился с норвежскими антифашистами. Это знакомство потом сыграло большую роль в его творческой работе и вообще в его жизни.

Встретились мы с Геннадием уже в 1946 году, в Москве, в его старой квартире на Малой Лубянке. Он был таким же энергичным, полным всяческих творческих замыслов, как и в годы войны. Грудь его украшали четыре боевых ордена: один — за финскую, три — за Великую Отечественную войну. Для меня Геннадий оставался образцом прекрасного военного писателя. Это все-таки, видимо, редкий дар: всегда оказываться в гуще боевых событий и суметь немедленно откликнуться на них в любой форме — развернутой корреспонденцией, статьей, очерком, рассказом, а если необходимо, то и фельетоном.

Потом мы с Геннадием часто встречались на всяких писательских форумах. Всегда нам было о чем поговорить, что вспомнить. Он писал книги и о войне, и о современной Карелии. Он присылал мне эти книги. Их у меня накопилась целая полка.

Через какое-то время я стал получать книги и на новую тему — скандинавскую. Оказывается, это они, норвежские антифашисты, участники Сопротивления, с которыми Геннадий подружился в Киркенесе в 1944 году, и «заманили» его в свою страну. Ну а рядом с Норвегией — Швеция, рядом со Швецией — Дания. А там — и до Исландии недалеко!..

Так родились отдельные скандинавские книги, которые потом образовали серию. Выходили они и солидными однотомниками, и двухтомниками. Я их читал с интересом, ждал новых.

Хотя бы коротко остановлюсь на скандинавских книгах Геннадия Фиша. Он отдал им немало сил и много лет жизни.

Книги Фиша о Финляндии, Дании, Норвегии, Швеции и Исландии занимают особое место среди других произведений советских писателей о зарубежных странах. Это, конечно, тоже путевые очерки со всеми присущими этому жанру особенностями, но плюс еще серьезный труд исследователя, глубоко изучившего историю, быт, нравы, культуру, экономику каждой из стран европейского Севера, своеобразная писательская энциклопедия этих стран. И написаны они живо, выразительно, с истинной художественностью. В них крупно, с симпатией изображены простые труженики, политические деятели, представители литературы и искусства. Тут всемирно известный норвежский путешественник Тур Хейердал, исландский писатель Халдор Лакснесс, датский писатель и художник Ханс Шерфиг, популярнейший художник-карикатурист Херлуф Бидструп и многие, многие другие.

Геннадий Фиш всегда был верен интернациональной теме. Вышедшие книги — логическое продолжение его творческой биографии, начатой еще в тридцатые годы произведениями о финских красногвардейцах. (Одну из них — «Падение Кимас-озера» — А. М. Горький назвал «духоподъемным произведением».)

Перечитывая «Встречи в Суоми», «Здравствуй, Дания!», «Норвегия рядом», «Отшельник Атлантики», «У шведов», ясно видишь, как много общего и в истории, и в характере людей европейского Севера, хотя замечаешь и много несхожего. Но то, что является общим, и создало эту единую по колориту и стилистике книгу. Не только история, но и современная жизнь скандинавских стран властно вошла в произведения Геннадия Фиша со всеми своими жгучими проблемами. И не декларативно, а через людские судьбы.

Удивительное постоянство и приверженность к раз и навсегда избранной интернациональной теме проявлял в своем творчестве Геннадий Фиш, — превосходное качество для писателя!.. Были у него твердые творческие принципы, выработанные многолетним трудом в разных литературных жанрах, и особенно — в документальной прозе.

Что же это были за принципы?

Есть ходячий афоризм: «Лучшая правда — вымысел». Геннадий Фиш опроверг его своими скандинавскими книгами. Его лучшая правда — это правда.

Стоит заглянуть в творческую лабораторию писателя, посмотреть, что он сам думал о работе над зарубежным материалом.

Вот, например, что писал Геннадий Фиш в своих ответах на анкету журнала «Вопросы литературы» (1966, № 9):

«Книга о путешествии, о другой стране — всегда роман, где два главных героя: страна и человек, который, постигая ее, ведет повествование. Это всегда — внутренний диалог. И чем острее противоречия в этом диалоге, тем рельефнее вырисовывается страна, тем интереснее само повествование…»

Есть в этих ответах и такая мысль:

«Книга о другой стране непременно должна иметь документальную основу, должна предстать перед читателем россыпью новых, еще незнакомых ему фактов или знакомых, но заново осмысленных. Но ведь и факт факту рознь. Важно и их соотношение…»

Не могу не привести и следующие слова автора:

«В жанре… документальной прозы, особенно в книгах о зарубежье, когда документальность как бы задана, фактическая сторона дела, по-моему, должна быть скрупулезно сохранена. Выдумка во имя «художественности», часто называемая «художественным обобщением», должна почитаться непорядочностью».

При всей своей серьезности Геннадий Фиш оставался человеком с легким характером. Он обладал врожденным даром запросто сходиться с людьми, быстро находить с ними общий язык. Очень ему в этом помогали собственная открытость, доброжелательность, веселый нрав, любовь к остроумной шутке.

Геннадий Фиш очень был нужен на войне. Нужным он оказался и в мирное время, когда надо было завязывать дружеские отношения с нашими северными соседями. Трудно было бы выбрать более достойного полпреда советской литературы! Умный собеседник, он умело налаживал деловые контакты с людьми самых разных профессий, и они становились не только его друзьями, но и друзьями нашей страны.

Он скончался летом 1971 года.

В 1972 году я побывал в Норвегии, Дании и Швеции. Все мне здесь показалось знакомым — и города, и люди. Я легко узнавал многих и многое. Это — заслуга покойного товарища.

Потом я написал «Скандинавский дневник», в котором делился своими впечатлениями об этих странах, о встречах со многими прогрессивными деятелями культуры.

Запомнились мне беседы с Артуром Лундквистом, Иваром Лу-Юханссоном, Хансом Шерфигом и другими известными писателями. В каждой такой беседе обязательно вспоминался ушедший недавно из жизни Геннадий Фиш, его книги. Отзывались о Г. Фише с любовью, как о близком друге, высоко ценя все, что он сделал для интернационального братства людей, для сближения деятелей культуры наших стран.

Вот что писала в своих воспоминаниях о Геннадии Фише известная шведская сказочница Астрид Линдгрен:

«С ним ушла частица культуры, щедрости и разума здесь, на Земле… Не только я, но и моя страна потеряла одного из своих друзей… И мы будем долго его помнить… Трудно было не поддаться его юмору, дружелюбию и сердечности… И самое главное — в нем было тепло, такое тепло, которое нам, шведам, кажется извечным, подобно Волге, берущей начало в душе русского народа».

А вот что писал патриарх шведской литературы Ивар Лу-Юханссон:

«Мы словно не можем понять всю ценность человека, пока он не уйдет от нас. Некролог — это литература утраты. Людей и друзей мы заменяем, насколько можем, воспоминаниями о них. Пока они были живы, мы многого не успели сказать о том, что они значили для нас. В одном отношении участь писателей счастливей: они оставляют после себя книги, которые в какой-то степени напоминают о них самих и создают ощущение, будто они еще живы. Геннадий Фиш успел сделать это по отношению к нам в Швеции, написав свою на редкость чистую и честную книгу, названную им «У шведов».

Зная все творчество Геннадия Фиша, я могу сказать, что чистыми и честными были все его книги.

ВСЕВОЛОД РОЖДЕСТВЕНСКИЙ

Я знал Всеволода Александровича Рождественского еще до войны, по «Звезде», где он часто бывал и печатался, В редакции тогда очень хотели создать литературное объединение, нечто вроде клуба, где бы вечерами собирались авторы журнала, и мне, как самому молодому из тогдашних сотрудников, поручили его организацию.

В ноябре 1939 года состоялось первое собрание нового объединения. Пришло человек тридцать.

На втором собрании обсуждалась книга Всеволода Рождественского «Окно в сад». Заметку для «редакционного календаря» я писал не помню уже с кем из поэтов, но очень памятен мне этот поэтический вечер, атмосфера обсуждения, отдельные выступления.

Может быть, с этого вечера мне и полюбилась поэзия Рождественского — поэта лирического и романтического склада. Поэта, в творчестве которого такое большое место занимает тема Ленинграда, воссоздается историко-литературное прошлое русской поэзии.

Вот что он говорил, выступая в тот вечер:

— В своем поэтическом движении я испытал много трудностей, ибо родился в дореволюционную эпоху, много нес с собою старого. Но никогда раньше я себя не чувствовал так внутренне раскованным, как сейчас, когда я являюсь советским поэтом. То, что у меня в молодости было принципом, органически расширилось только теперь. А принципом было реалистическое начало, уводящее меня от книги к жизни, к природе. У меня всегда было тяготение к зримости, к предмету, к образу. Если я обращаюсь к историко-литературным темам, то это значит, что у меня идет какое-то внутреннее сведение счетов со старым, переосмысление своего литературного багажа…

И дальше Всеволод Александрович рассказывал собравшимся о той литературной среде, в которой он воспитывался, о силе оптимизма, который он пронес с первых шагов своей работы и до наших дней.

Когда началась Великая Отечественная война, я с первой группой ленинградских писателей уехал на Карельский фронт.

Из переписки с друзьями я знал, кто на каких фронтах находится. Иногда оказией из Ленинграда я получал газеты, журналы и книги, хотя до них ли было, когда повсеместно шли тяжелые, кровопролитные бои?.. В полную силу во фронтовой печати работали поэты и прозаики…

Шел третий год войны. 7-я отдельная армия, в которой я служил, тогда стояла на Свири, обороняя Ленинград с фланга. Трудный это был участок фронта.

Однажды в зимнюю стужу в редакции нашей армейской газеты «Во славу Родины», размещавшейся в Алеховщине, появился военный: в низко надвинутой на лоб шапке-ушанке, в видавшей виды шинели, с тощим вещевым мешком за плечом, промерзший и усталый.

Не обратись он ко мне по имени, я вряд ли бы его узнал. Это был Всеволод Рождественский.

Обрадованный и удивленный, я спросил:

— Вы к нам проездом, Всеволод Александрович, или же с серьезными намерениями?

Через Алеховщину во все годы войны проезжали, пролетали, проходили в Ленинград и из Ленинграда тысячи и тысячи людей.

— С самыми серьезными!.. Перевелся к вам с Волховского фронта! — радостно проговорил Рождественский, потирая озябшие руки.

Я помог ему раздеться, привел к нашей жарко натопленной печи. Он тут же припал к ней спиной.

— На чем же вы ехали, если так промерзли?..

— В кузове полуторки. В пути лопнула шина, и, пока шофер производил замену, я просто окоченел…

— А знаете, сколько на градуснике? Тридцать три!..

Тут зашел Михаил Панич, начались новые расспросы.

Мы с Паничем, ленинградским писателем и моим близким редакционным другом, очень рады были приезду Рождественского. Прозу у нас в редакции писали и мы, и другие сотрудники, а вот со стихами было трудно: не хватало серьезного поэта…

По случаю приезда Всеволода Александровича мы тут же устроили скромное застолье, во время которого было много рассказано и серьезного и смешного.

Рождественский быстро вошел в жизнь нового для него коллектива, подружился со всеми, стал активным сотрудником газеты. Если перелистать комплект «Во славу Родины» за 1944 год, то там можно найти много его стихов, навеянных фронтовыми буднями.

Живя и работая рядом, я ближе узнавал Рождественского. Удивляла его неприхотливость к быту, к пище. Изумляла его работоспособность: его всегда можно было видеть пишущим или читающим. Работал он с истинным удовольствием, увлеченно, жадно — и в любой обстановке, при любом шуме и гаме, когда в пору убежать на улицу.

А вечерами он уходил в свою холодную землянку и здесь снова работал, заполняя плотным мелким почерком страницы толстой общей тетради. Конечно, никто из сотрудников редакции никому не лез в душу, у каждого была и своя творческая жизнь, и свои замыслы, и свои дневники, но то, что делал Рождественский, многих интересовало. Я же знал, над чем он трудится на досуге, — кроме писем, дневника он еще писал «Коктебель Максимилиана Волошина» и воспоминания об Александре Блоке, которые потом, через десяток лет, появились в журналах, украсили его книгу «Страницы жизни». Как-то он мне прочел кусочек о Коктебеле и тут же захлопнул тетрадь:

— Закончу — тогда прочту вам с Паничем!..

В другой раз он познакомил меня с некоторыми страницами воспоминаний о Блоке, набросками к портрету Есенина. Работая над воспоминаниями, Рождественский «отдыхал». Но он писал не элегический труд о своей жизни и жизни людей, которых хорошо знал. Это было нечто другое.

Точную оценку книги «Страницы жизни» через много лет дал критик А. Павловский во вступительной статье к двухтомнику избранных произведений Всеволода Рождественского:

«„Страницы жизни“ — это книга не только о «становлении поэта», как писал о ней, начиная работу, Вс. Рождественский: она оказалась значительно шире изображения одной, хотя и очень обширной и поучительной, литературной судьбы. На «Страницах жизни», очерченные лаконичными и точными штрихами, оживают образы многих выдающихся деятелей русской и советской культуры — А. Блока, М. Горького, А. Толстого, С. Есенина, А. Грина. Перед нами, по сути дела, книга о путях русской передовой интеллигенции, принявшей революцию и заложившей основы советской художественной культуры.

Вместе с тем литературные мемуары Вс. Рождественского, помимо большого познавательного интереса, доставляют эстетическое наслаждение, являя собою образец классически ясной и чистой русской прозы».

Да, все это так!..

Хорошо и темпераментно трудился Всеволод Александрович в дни наступления 7-й отдельной армии, когда в июне 1944 года началось освобождение Карелии от фашистских захватчиков. Сказался его военный опыт гражданской и первых трех лет Отечественной войны.

Бойцы нашей армии форсировали Свирь и в неудержимом порыве устремились вперед, на врага. Захвачены укрепленные пункты противника, освобождены Олонец, Видлица, Салми, идут бои за Питкяранта.

Я перелистываю комплект армейской газеты «Во славу Родины», который хранится у меня, и с каждым стихотворением Рождественского вспоминаю события тех неповторимых дней.

Очень часто мы печатаемся рядом, на одной полосе, иногда — на развороте (газета наша хотя армейская, но четырехполосная, как фронтовая). Вот номер от 22 июня. Он весь посвящен прорыву обороны противника на Свири. Моя корреспонденция «Переправа» с места боев соседствует с гневным стихотворением Рождественского, призывающим беспощадно бить подлых захватчиков.

А вот его «Баллада о двенадцати комсомольцах»!

Двенадцать воинов-комсомольцев под огнем противника первыми на плотах форсировали Свирь, — потом им всем было присвоено звание Героя Советского Союза, — и Рождественский посвящает им балладу.

Наступление шло на большом участке фронта, и, казалось, не до поэзии сейчас солдатам. Но «Балладу о двенадцати комсомольцах» хорошо знали в армии.

В сентябре 1944 года, после того как завершилась война с Финляндией, наши военные дороги с Рождественским разошлись. Он остался в 7-й отдельной армии, а нас с Михаилом Паничем перевели в 9-ю воздушно-десантную армию Третьего Украинского фронта.

Рождественский очень сожалел, что из-за своего солидного возраста не может перевестись в «девятку»: армия эта была молодая, комсомольская, нацеленная на освобождение порабощенных народов Европы от гитлеровских захватчиков.

Мы грустно расстались со Всеволодом Рождественским, оставив его в чистенькой, прибранной и захолустной Сортавале. А сами уехали на формирование в кипучую и многолюдную в те годы Рязань. Вскоре оттуда воинский эшелон увез нас через головокружительный карпатский перевал к самой венгерской границе.

После освобождения Венгрии от немецко-фашистских войск «девятка» штурмовала Вену, принимала участие в освобождении и других австрийских городов, вступила на землю Чехословакии и с боями продвигалась к Праге… Но тут был взят Берлин, закончилась война!..

Я послал Рождественскому открытку с видом Праги, поздравил с Победой, справился о его здоровье, о творческих делах.

Он незамедлительно ответил. У нас началась переписка.

Вот его первое письмо от 5 июня 1945 года:

«Дорогой Георгий! Ваша открыточка нашла меня в Ленинграде, куда я приехал из Москвы после того, как соответствующим приказом ГлавПУРККА отчислен в запас по состоянию здоровья.

Итак, начинается для меня гражданская жизнь, и я вновь получаю возможность сесть за рабочий писательский стол.

Я радуюсь и вместе с тем печалюсь. Мне грустно, что не удалось пройти до конца военные пути, которые, вероятно, стали особенно интересными сейчас, в дни окончательных победных салютов. Я завидую Вам и всем соратникам — вы столько видели интересного в эти дни, и мне остается только жалеть о том, что меня нет сейчас среди вас. Я вспоминаю с особенным чувством то время, когда мы были вместе, делили все радости и невзгоды фронтового существования и жили тем подлинным дружеством, которого, боюсь, мне уже не найти в мирной тыловой обстановке. Мне видятся наши леса, озера, цветы и травы, вспоминаются беседы в избушке, прогулки и переезды, вся незабываемая пора свирского наступления. Для вас все это уже заслонено иными, более яркими впечатлениями, но для меня то время остается навсегда, как залитый солнцем день, когда все мы были полны надежд и неиссякаемой бодрости духа.

Передайте мой самый сердечный привет бывшим соратникам по работе — Гуселетову, Голанту, Паничу и вообще всем, кто сохранил и обо мне добрую память. Повторяю, мне грустно, что я завершил войну уже не с Вами. Но если приведет судьба встретиться в мирной обстановке, я глубоко уверен, что встреча наша будет самой дружеской.

Письмо мое, вероятно, будет долго блуждать, прежде чем дойдет до Вас. Но чувства мои остаются неизменными, и Вы читайте эти слова так, как если бы Вы их слышали в живой речи. Ведь нас с Вами, как я надеюсь, связало теперь крепкое дружество, которое продолжится и в мирной обстановке, на полях родной литературы, куда я — от всей души желаю Вам скорее возвращаться. Я буду самым внимательным читателем тех книг, которые Вы напишете, обогащенный опытом пережитых всеми нами, незабываемых лет. Ваш сердечно Вс. Рождественский».

В середине февраля 1946 года меня демобилизовали из армии, и я вернулся в Ленинград.

Возвращение к мирной жизни я отметил дружеским ужином. Пришли мои близкие фронтовые товарищи, пришел Рождественский.

Многое в тот вечер вспомнилось о годах войны…

Наступили тихие и мирные послевоенные будни. Каждый лихорадочно трудился над своими книгами, наверстывал упущенное за время войны. Издав в конце 1946 года роман «Огни в бухте», я сел писать «Грозный год». Я на несколько лет поселился на хуторе, на Карельском перешейке. Потом многократно ездил собирать материал в Астрахань. Лишь после окончания нового романа я смог принять посильное участие в общественной жизни Союза писателей, где снова стал встречаться со Всеволодом Рождественским. А в ноябре 1956 года мы вместе с ним были введены в редколлегию «Звезды».

Всеволод Александрович был внимательным читателем моих книг. У меня хранятся его развернутые письма-рецензии. Он дарил мне все свои выходящие поэтические сборники.

Мы дружно работали в «Звезде». Он заведовал отделом поэзии, читал много прозы, активно участвовал в работе редколлегии.

Человек мягкий, доброжелательный, терпеливый, но бескомпромиссный по отношению к графоманам, он располагал к себе и профессиональных поэтов, и совсем начинающих. Он был опытным педагогом, многим помог, хотя эта помощь порой выражалась только в советах или же в наглядной правке принесенной рукописи.

Где-то в середине шестидесятых годов Всеволод Александрович стал часто болеть, ему трудно было передвигаться, сочетать творческую работу с редакционной, и мы удовлетворили его просьбу, освободили от обязанностей члена редколлегии. Но он продолжал оставаться одним из активнейших авторов журнала. На страницах «Звезды» часто печатались его талантливые стихи, главы из книги воспоминаний.

Но долго, конечно, Всеволод Рождественский не смог жить в затворничестве, без литературной среды, без привычной ему с молодости редакционной работы. Он вошел в редколлегию «Невы», благо и редакция помещалась недалеко от его дома и в трудную минуту за ним всегда могли прислать редакционную машину, которой, к сожалению, не имела «Звезда»…

В 1975 году Всеволоду Рождественскому исполнилось 80 лет. Его юбилей широко отметила печать, вышел двухтомник избранных произведений поэта, он был награжден орденом Трудового Красного Знамени. В Доме писателя имени Маяковского состоялся большой литературный вечер. Рождественского приветствовали писатели, издатели, читатели.

На этом вечере, во время своей приветственной речи, я преподнес Всеволоду Александровичу четыре фотографии, на которых мы запечатлены на фронте, и пачку армейских газет с его стихами периода наступления на Свири летом 1944 года. Он был очень обрадован, а потом при каждой нашей встрече признавался, что и фото, и газеты — это самые дорогие подарки, которые он получал в жизни. Никаких фронтовых газет он, к сожалению, не уберег после войны. Я был рад, что мог ему сделать приятное.

Вскоре Рождественский заболел, заболела и его жена Ирина Павловна, и мы некоторое время с ним не виделись.

Но вот летом 1977 года мы с Всеволодом Александровичем около двух месяцев прожили на одной даче в Тарховке. Он находился в отпуске после болезни.

Он сильно исхудал, трудно передвигался, опираясь на палку. Чтобы не утомлять его разговорами, я обычно пробегал мимо его окна. Всеволод Александрович стал быстро поправляться. А вскоре уже выглядел совсем хорошо, был оживлен, повеселели глаза. Иногда он раза два на дню появлялся в саду, садился в коляску, специально заказанную для поездок на прогулки, и читал.

В эти часы отдыха мы с ним успевали наговориться обо всем на свете. У Всеволода Александровича были большие творческие планы, он надеялся здесь многое сделать. Я попросил его написать стихотворение об Октябрьской революции, которым «Звезда» откроет подборку стихов ленинградских поэтов в № 11 журнала. Договорился я с ним еще о том, что из написанного за лето он отберет часть для новогоднего номера «Звезды».

И однажды — Всеволод Александрович исчез: не появлялся в саду, не выезжал на прогулку. Он начал работать!..

Проходя мимо его окна, я видел поэта и утром, и вечером, низко склонившимся над столом. Я радовался, узнавая фронтового Рождественского! Работал он вдохновенно, я бы сказал — с яростью! Одно меня беспокоило: много курит. Папиросный дымок все время тонкой струйкой змеился из его форточки.

Мне приятно было соседство Всеволода Александровича. Мы подружились с его дочерью Татьяной, которая заботливо ухаживала за ним, с ее мужем Александром Владимировичем, с их сыном Николенькой. Внук был любимцем всех многочисленных обитателей дома. Часто к Рождественскому приезжали дочери Милена и Наташа. Прибывали они с семьями, и тогда шумно и весело становилось на даче всем, в том числе и нам, обитателям второго этажа…

Двадцать шестого августа у Рождественских был день рождения дочерей Татьяны и Милены, двойняшек. Об этом я узнал в восемь вечера, когда именинницы поднялись к нам наверх и пригласили в гости. Моих никого не было на даче, и пришлось идти одному…

На веранде — накрытый стол, гости, приехавшие из Ленинграда.

Садимся, шумно поздравляем «новорожденных». Я подливаю Всеволоду Александровичу «токай», себе — «саперави». Рождественский в прекрасном настроении, курит, рассказывает всякие истории, в том числе и военные. Потом эстафета переходит ко мне. Не помню уже по какому поводу, я рассказываю про Индию…

В десять вечера я поднимаюсь к себе. На веранде, внизу, еще какое-то время продолжается чаепитие.

Утром 27 августа Всеволод Александрович зовет меня к себе. Садимся рядышком за его столом, заваленным книгами, газетами, журналами. Он — в отличном настроении, убирает все со стола на кровать, а взамен раскладывает листочки, исписанные мелким, порой не очень ясным почерком.

— Вот сегодня, Георгий, вы можете отобрать стихи и для октябрьского, и для новогоднего номера «Звезды». Читать, или вы пробежите глазами?

— Прочитайте вслух.

На темы революции у Всеволода Александровича — два стихотворения. И оба мне нравятся. Одно мы тут же решаем дать на открытие «Октябрьской переклички поэтов» в № 11 «Звезды», вот его начало:

Заката раскинулись ленты…

В седую Неву, как всегда,

Героикой вечной легенды

Вошли боевые суда…

Во втором стихотворении мне лишней кажется одна строфа, и я об этом говорю Всеволоду Александровичу.

Он читает эту строфу вслух, смеется — и безжалостно вычеркивает ее!

— Ну, а как тебе кажется начало? — И читает:

Ее снежок порхающий заносит,

Дворец суровый сумраком одет,

На площадь прохожу я Аркой Росси,

Увенчанной квадригою побед…

— Вполне приемлемое, в духе ваших традиционных стихов, — смеясь, говорю я. — Дадим это стихотворение на открытие поэтической подборки в новогоднем номере «Звезды».

— Тогда к нему надо подобрать лучшие из моих летних стихов!..

Рождественский читает очень разные стихи. Здесь лирика… Философские… Стихи историко-литературного плана… Этюды, в основу которых положены разные житейские истории…

Я молча откладываю в сторону те, которые мне особенно нравятся, которые, чувствую, дороги и автору.

Потом отобранные стихи вслух читаю я. Рождественский с любопытством прислушивается, ему интересно, как звучат стихи в устах прозаика.

— Вы не писали стихов? — спрашивает он.

— Нет, — отвечаю я, хотя такой грех водился за мной: писал в юности, но вскоре бросил, когда перешел на прозу — тоже в юности.

— Странно, — говорит он. — Должны были!

Почерк у Рождественского на некоторых страницах не очень ясный, и, чтобы не случилось какого-либо недоразумения при перепечатке их редакционными машинистками, я решаю сам заняться этим, благо у меня наверху портативка «Колибри».

Перепечатав стихи, я приношу их Всеволоду Александровичу. Он вычитывает, попутно делает небольшие поправки.

Утром 28 августа, после завтрака, я вышел погулять и, проходя мимо окна Рождественского, увидел его уже сидящим за работой. Я поднял руку, поприветствовал его и хотел было пройти дальше, чтобы не мешать ему, но он сам окликнул меня, попросил зайти «на минутку».

Как вчера, мы снова сели рядышком за письменным столом. Он вытащил из ящика и показал мне заветную коричневую книжечку, в которую были переписаны многие из его летних стихов. Он снова был очень оживлен. Прочел мне стихотворение «Гамлет», исполненное тревоги за мир, которому угрожают нейтронной бомбой:

Когда б ты это знал, не отступив ни шагу,

Пред этим чудищем не отвратив лица,

О Гамлет, правды друг, ты выхватил бы шпагу,

За честь и мир Земли ты бился б до конца!

Потом Всеволод Александрович прочел стихотворение «Над страницей», посвященное поэзии Теофиля Готье, но оно было другого плана:

Куда ж страница позвала?

Уж в лад стихам звенят гитары,

И отражают зеркала

Смуглянок солнечной Наварры…

— Куда вы думаете включить эти два стихотворения? — спросил я.

— По-моему, их следует опубликовать в другом цикле.

Рождественский перелистал несколько страниц и прочел этюд про летчика, который когда-то, на заре советской авиации, летал на самолетах-тихоходах и теперь, будучи пожилым человеком, с грустью смотрит в голубое небо, по которому проносятся молниеподобные реактивные истребители. О таких он мечтал, а летать не пришлось…

— Пожалуй, это стихотворение тоже для другого цикла… А вот еще!.. — Всеволод Александрович взял листок, исписанный мелким почерком, и стал читать:

Как ярко, свежо и просторно

В распахнутом к солнцу окне.

Раскат пионерского горна

Поет, отзываясь во мне!..

Стихотворение это мне особенно понравилось, и не потому, что было лучше других, просто оно более соответствовало моему настроению, вызванному всем тем, что окружало нас в Тарховке, где было так много пионерских лагерей, поющей детворы, солнца и смеха. Ну а еще оно понравилось светлым душевным настроением поэта, удивительным все-таки для его преклонного возраста: восемьдесят два — это ведь совсем немало!

Я еще раз пробежал глазами стихотворение, прочел вслух отдельные строчки.

— Вижу, вам приглянулось это стихотворение, — сказал Рождественский.

— Да, Всеволод Александрович, и — очень. Я его тоже включу в новогоднюю подборку.

— Пожалуйста! — и он протянул мне оригинал.

— Перепечатаю и сразу верну!

— Успеется!..

Потом мы беседовали о разных вещах.

— Вам надо бы снова начать гулять в саду, — сказал я, возвращаясь к своей излюбленной теме в разговоре с Рождественским. — Нельзя же с утра до вечера находиться в прокуренной комнате. И курить надо меньше, не две пачки в день.

— До первого сентября осталось всего несколько дней, Георгий. Кончается мой отпуск в «Неве», надо успеть написать все задуманное. Здесь очень хорошо работается! Отдыхать пока некогда! — ответил он.

— Я завтра же все отобранные стихи передам нашим поэтам! — Уходя, я взял с собой «Как ярко, свежо и просторно…» — Перепечатаю и верну вам оригинал, дам и копию.

Я поднялся к себе наверх, перепечатал стихотворение, отнес Рождественскому. Он выправил первый экземпляр, подписал.

— Теперь его еще раз надо перепечатать для набора, — сказал я. — Но это я уже сделаю в редакции.

— Ваш выправленный экземпляр считайте оригиналом, — и он потянулся к пачке «Беломора»…

Утром я уехал в Ленинград. На редакционном совещании я передал стихи Рождественского членам редколлегии. Они их прочли, подборка всем понравилась. Меня попросили передать Всеволоду Александровичу горячие приветы — у него в «Звезде» было много хороших друзей.

Около шести часов я поехал домой, чтобы тут же отправиться в Тарховку. Но после обеда прилег отдохнуть… и проспал до девяти вечера. Ехать в Тарховку было уже поздно.

Поехал я туда чуть свет.

В восемь часов утра я уже был на даче. По дороге мне встретилась Татьяна Всеволодовна. Она была сильно расстроена. Что же могло произойти?..

— Вчера в пять часов дня с отцом случился удар… У него потеря речи, он парализован, его на «скорой помощи» увезли в больницу.

Известие это ошеломило меня.

— Вот я еду в «Свердловку» и не знаю, что меня ждет там, — продолжала печально рассказывать Татьяна.

Я как мог успокоил ее, сказал, что все это произошло, наверное, от перенапряжения, от дикой усталости отца, что его вылечат. Но сам был в тревоге.

По дороге на дачу я подумал: «В последние дни Всеволод Александрович был особенно оживлен… Много писал, много читал… Свет у него в комнате горел допоздна… Сейчас я понимаю, что и вчера, и позавчера он делился со мной сокровенными мыслями, показывая свою последнюю, еще в рукописном виде, книгу… Может быть, он предчувствовал то, о чем не мог догадаться никто?.. И стихи «Как ярко, свежо и просторно…» написаны не случайно?.. По-разному люди прощаются с жизнью одни — с грустью, другие — вот так, пропев ей гимн…»

В тот вечер Татьяна не вернулась из Ленинграда.

Когда я на другое утро позвонил моей жене, то она сообщила, что Всеволод Александрович скончался несколько часов назад, не приходя в сознание.

Было тридцать первое августа. Закончился «отпуск» у Всеволода Рождественского!

Первого сентября он должен был приступить к работе в дружественной нам редакции «Невы».

Похоронили Рождественского на Литераторских мостках Волкова кладбища, завалили могилу цветами.

Рядом — могилы Н. Лескова, А. Блока, А. Куприна.

Вокруг — вековые деревья, вековая тишина.

И. С. СОКОЛОВ-МИКИТОВ

Ивана Сергеевича Соколова-Микитова я знал по довоенной «Звезде», где он обычно появлялся в сопровождении своего старого друга Пинегина. Посещали они редакцию чаще всего, когда Иван Сергеевич возвращался из поездок по Северу или другим местам, переполненный впечатлениями, желанием написать обо всем увиденном и пережитом. Вокруг них сразу собирался кружок любознательных слушателей.

Иван Сергеевич рассказывал, Пинегин иногда деликатно добавлял что-то от себя. Если шел разговор о Севере, то тут он оказывался в своей стихии, у него было много собственных воспоминаний.

Рассказчик Иван Сергеевич был прекрасный. Говорил он неторопливо, раздумчиво подбирая слова. Трубка его в это время обдавала окружающих запахом ароматного «кэпстена», который ему привозили друзья моряки из заграничного плавания, или более терпкого отечественного «капитанского».

Соколова-Микитова я легко себе представлял на палубе какого-нибудь обледеневшего экспедиционного судна, среди рыбаков, тянущих сети, среди зверобоев, вышедших на охоту. У него было выразительное, прокаленное солнцем и ветрами лицо, могучая грудь, сильные плечи, — богатырского сложения был человек. Чувствовалось: крепко стоит на ногах, знает и любит свое дело — дело писателя и путешественника.

Рядом с ним Николай Васильевич Пинегин казался утонченным интеллигентом, хотя тоже был «морской волк». Художник, ученый, писатель, он впервые на Севере был в 1908 году, а в экспедиции Г. Я. Седова к Северному полюсу в 1912 году являлся его ближайшим помощником. Многократно и после этого бывал в рискованных экспедициях на Севере. С середины тридцатых годов он часто болел, редко выезжал, писал книги и занимался научной работой. (Я знал его книги «В стране песцов», «В ледяных просторах». Вообще все, что писал Пинегин, было интересно, познавательно, в особенности его «Записки полярника».)

Иван Сергеевич Соколов-Микитов был известным писателем. Его произведения часто появлялись на книжных прилавках, часто он печатался и в «Звезде», и в других журналах. Ближайший друг А. Толстого, Шишкова, Федина, Твардовского, человек, близко знавший Бунина, Куприна, Ремизова, Грина, он пользовался большим авторитетом среди писателей.

Соколов-Микитов сам о себе все рассказал. Положите его книги рядышком — и перед вами выстроится жизнь человека с детства до глубокой старости.

Ничего выдуманного в книгах, все — увиденное, пережитое.

В рассказе «На теплой земле» он нам поведал, когда родилась его страсть к путешествиям, любовь к природе, к своей земле. Вот что он пишет:

«В голубые ясные дни детства мною владела мечта о далеких скитаниях, о счастливых сказочных странах. На крыльях воображения уносился я далеко над землею. Подо мной проплывали снежные горы, голубые моря и леса, серебряные реки и озера. Птицы, их радостная свобода, манили меня. С особенным чувством смотрел я на пролетавших журавлей. Недаром весною, в дни пролета птиц, с особенной силой тянуло меня странствовать. Весною — уже взрослым — обычно отправлялся я в самые далекие и удачные путешествия…»

Отец рано научил его стрелять, часто брал с собой на охоту, и от отца перешло к нему, как признается писатель, его поэтическое чувство природы. Охота давала ему возможность широко видеть мир, много ездить, встречаться с самыми разными людьми.

Поэтическое чувство природы осталось на всю жизнь, нашло отражение во всех его книгах, будь это ранние рассказы о дореволюционной жизни родной Смоленщины, или морские рассказы, навеянные плаванием по разным морям, или потом, в тридцатые годы, — его многочисленные очерковые произведения о ближних и дальних поездках по родной стране, и в особенности по Северу, собранные в книге «Пути кораблей».

Любовь к людям и природе — вот основа и девиз его творчества. А это определило и стилистику его вещей, и чистый, яркий язык, которым он пользовался. Он был достойным продолжателем традиций русской классической прозы.

В 1940 году Николай Васильевич Пинегин внезапно скончался… Соколов-Микитов потерял верного друга. Через некоторое время у него в Крыму умерла старшая дочь Арина… Ходил он осиротевший, грустный, и вызвать его на разговор было трудно. Стал еще больше курить.

А вскоре началась война. Я уехал на Карельский фронт, надолго потерял из виду многих ленинградских писателей…

Но вот закончилась эта долгая, изнурительная, кровопролитная война, навязанная нам германским фашизмом.

В середине февраля 1946 года я демобилизовался из армии и вернулся в Ленинград из Будапешта, где стояла наша часть. Несколькими месяцами раньше из Будапешта уехала моя жена, вместе со мной ушедшая на фронт в первый день войны и прослужившая все эти четыре года в армейских госпиталях. Дома меня ждала и дочка, родившаяся в новогодние дни.

В Ленинграде мне надо было срочно наладить свои бытовые и квартирные дела, но прежде всего следовало закончить роман «Огни в бухте» — книгу о Сергее Мироновиче Кирове, оставшуюся незавершенной из-за войны.

Я сел писать те две трудные главы, которыми заканчивается роман.

Работу свою выполнил к началу лета, роман был принят «Звездой» (и напечатан в № 11—12 за тот же, 1946 год).

И в это время несколько писателей-ленинградцев, по инициативе Александра Решетова, знавшего мои трудные квартирные дела, пригласили меня поселиться вместе с ними на берегу озера Комсомольское на Карельском перешейке. Там на пустующих землях госхоза сдавались в аренду пять или шесть брошенных крестьянских домов, организовывался «писательский поселок».

Я с благодарностью, конечно, принял приглашение. Все поселенцы уже успели занять отдельные дома и обосновались в них, мне же это предстояло сделать на хуторе, который находился на расстоянии километра от поселка, к тому же совместно с семьей литературоведа Александры Ивановны Лаврентьевой-Кривошеевой (привычнее ее было называть просто Кривошеева). С Александрой Ивановной я был немного знаком, и это меня не смутило. К тому же в просторном крестьянском доме было два самостоятельных входа, дающие возможность каждому из нас жить независимо друг от друга на двух изолированных половинах.

Александра Ивановна, перед тем как принять меня в компанию, поставила передо мной условие: жить на хуторе круглый год. Она же с сестрой и сыном, курсантом Высшего военно-морского училища имени Дзержинского (или «Дзержинки», как любовно называют это училище в Ленинграде), будут приезжать сюда на отдых в летнее время.

Делать было нечего, я и на это был согласен. В городе мы жили в трудных квартирных условиях. Нас уже было пятеро: ко мне переехала мать, к жене — ее сестра.

Мы с Кривошеевой оформили в райисполкоме каждый на свое имя принадлежащую ему часть дачи, заплатили аренду.

Чтобы часто не ездить в Ленинград за продуктами, нам с женой пришлось завести небольшое хозяйство.

Места эти тогда были пустынные, не то что сейчас. Справа, на расстоянии километра от нашего хутора, находился переселенческий колхоз с разбросанными там и сям по берегу озера и в лесу выкрашенными охрой домами, слева, на таком же расстоянии, — писательский поселок.

Край этот был тихий, идеальный для жизни и работы. Привлекала и рыбалка, и охота, и изобилие грибов и ягод. Как-то я в первый раз в жизни взял в руки удочку и за час наловил корзину рыбы. В первый раз пошел за грибами — и собрал одних белых больше двухсот штук, не дотащить их было до дому.

Короче, мы поселились в земном раю. Трудновато было только в зимнюю пору, когда все вокруг заносило метровой толщины снегом и мы оказывались отрезанными от всего мира. Никакого транспорта тогда здесь не было. А потому и волки появлялись в окрестностях, и лоси. О зайцах я уже не говорю. У лесной дороги, идущей от железнодорожной станции, часто встречались рыси.

Да и сильные морозы стояли в те первые послевоенные годы. Иногда мы среди ночи вскакивали в ужасе от громовых ударов мороза по стенам — это трескались от мороза бревна. Большую русскую печь в нашей столовой иногда приходилось топить дважды на дню. Правда, дров было много, мы их запасали летом, они тут ничего не стоили, и на лесных делянках их валялось сколько угодно, к тому же бесхозных. Наши женщины пилили, я колол.

Попасть к нам можно было ночным поездом, идущим из Ленинграда до Приозерска, утром выйти на станции Пюхя-ярви (ныне — Отрадное), а там еще двенадцать километров пройти пешком лесной дорогой до хутора.

Я подробно рассказал и про дачу, и про эти места лишь потому, что впоследствии они будут связаны с Иваном Сергеевичем…

Семья моя безвыездно жила на хуторе, а я раз в две недели уезжал по разным делам в Ленинград. Да и керосину надо было привезти из города для трех наших ламп, и продуктов.

Хотя отрывочными остались в моей памяти встречи с Иваном Сергеевичем в эти первые послевоенные годы, но некоторые все же хорошо запомнились. Вот, например, встреча в Гостином дворе, на Перинной линии.

Мы шли с женой. Она несла новые резиновые боты. Мы их только что купили. Без бот или сапог было трудно в осеннюю пору на карельской даче.

Иван Сергеевич подержал в руках нашу покупку (тогда это была большая редкость!), поздравил Ольгу Ивановну с обновой, спросил:

— Сколько же вы заплатили?

— Одну тысячу двести двадцать восемь рублей, — с трудом выговорил я запомнившуюся мне на всю жизнь сумму. — По коммерческой цене. (Сейчас такие боты навалом лежат в магазинах, стоят-то шесть рублей, но редко кто их покупает!)

— Богачи, богачи!.. Что-то, видимо, у вас еще осталось от журнального гонорара?

— Все давно израсходовано! Надо было ремонтировать дачу, покупать много мелочей по хозяйству, все это возить в такую даль, за сто тридцать километров… А каждый рейс машины — одна тысяча рублей!.. — Я еле перевел дыхание. — Продали остатки чудом сохранившейся в войну библиотеки, ничего другого у нас не было… Снесли в книжную лавку писателей…

— Книги? Что, например?

— Удивитесь! Полное собрание сочинений Достоевского со всеми «Дневниками писателя», выходившее в дореволюционном «Просвещении», — за него нам заплатили пятьсот рублей. Полное собрание сочинений Льва Толстого в двадцати трех томах, издано у Сытина, — еще пятьсот рублей. И разных других книг продали на триста рублей.

Он покачал головой, достал трубку, сказал сочувственно:

— Да, понимаю, не от хорошей жизни вы это сделали… В войну было трудно, и сейчас еще несколько лет будет трудновато… Но ничего, все устроится, и библиотека у вас будет хорошая, не горюйте!

— У нас еще денег осталось на бидон керосина! — весело проговорил я, хотя надо было плакать от совершенного злодейства — распродажи книг.

Иван Сергеевич закурил и хотел было попрощаться, но спросил:

— А что это за дачу вы приобрели, и где?

— Арендовали только, Иван Сергеевич. Где у нас деньги на покупку дачи?.. Правда, места нам попались хорошие… — и тут я не пожалел красок, чтобы в самом лучшем виде расписать и наш хутор, и озеро, и окрестные места.

— Молодцы, молодцы, что на землю осели! Переживете эти трудные годы, а там будет легче, — и он энергично пожал нам руки. Чувствовалось, что затея наша ему очень понравилась.

(Ах, что бы нам в тот день не встретиться, не заговорить о даче!..)

Вспоминаю другую встречу.

Иван Сергеевич рассказывал про Александра Грина.

Я хорошо запомнил этот рассказ. Он перекликается с очерком «Человек из Зурбагана», написанным Иваном Сергеевичем потом и включенным в книгу «Давние встречи».

Вот так приблизительно и выглядел его рассказ, как этот небольшой отрывок из очерка:

«Зимой я жил в Петербурге, летом отправлялся в морские далекие странствия. Я побывал в Египте, в сирийских, греческих и турецких портах. Летом четырнадцатого года я вернулся в Россию, когда уже шла первая мировая война. В Петербург приехал в начале пятнадцатого года, поселился рядом с Грином в меблированных комнатах Пименова на Пушкинской улице недалеко от Невского проспекта. Здесь мы виделись ежедневно, случалось, за разговорами напролет проводили ночи.

Грин занимал большую светлую, скудно меблированную комнату. Помню простой стол, темную чернильницу и листы бумаги, исписанные стремительным, характерным почерком, разбросанные страницы рукописей. Над столом висел портрет Эдгара По…»

Запомнился мне вот и этот эпизод:

«Маленькие журнальчики, печатавшие Грина, никогда не отказывали ему в кредите. Помню такой случай: Грину зачем-то срочно понадобилась довольно значительная по тем временам сумма в сто рублей. На углу Пушкинской и Невского стоял обычно рассыльный. Называли их тогда «красной шапкой». Грин позвал рассыльного, вручил ему записку и отправил к Каспари, издательнице журнала «Родина». Через час «красная шапка» вернулся с деньгами».

Но тут Соколов-Микитов немного слукавил, не написал в очерке, зачем Грину понадобились сто рублей. А дело было в том, что они сильно загуляли… Молодые были!.. Помню и финал: среди ночи в комнате Грина погасили свет, разожгли костер… Хотели перенестись на лесную полянку, на охоту, и чуть не спалили меблированные комнаты господина Пименова…

В рассказе Ивана Сергеевича меня поразили многие черты характера Грина, а также свидетельство, что Грин никогда не был путешественником, не видел экзотических стран и городов с фантастическими названиями, а вот написал о них!..

На Карельском перешейке, по соседству с нашим, находился и другой хутор — с одичавшим садом и зарослями малины. Постройки были мрачные, какие-то прокопченные и полуразвалившиеся, словно это было обиталище ведьм, где устраивались ночные шабаши. Пока там никто из колхозников не селился. К нашему счастью, вся территория этого хутора отделялась от нашей мощным заслоном осинника и не портила райского благолепия этих мест.

Как-то Ольга Ивановна взяла корзину и пошла за малиной. Возвращалась она берегом озера, день был жаркий, на полпути она вздумала ополоснуть лицо, вошла по щиколотку в воду и тут увидела на небольшой глубине затопленную лодку.

Вернувшись, она рассказала про свое открытие.

— Вот бы нам ее вытащить! — размечтался я. — Тогда бы за малиной стали ездить на острова!

В нашем распоряжении была только жалкая лодчонка, заслуженно именовавшаяся у нас «скорлупой», И недолго думая я пошел на берег озера. За мною — жена. Мы полезли в воду. Лодка была большая, метров в пять длиной, широкая. Мы попытались сдвинуть ее с места, но она даже не шелохнулась. Лодка наполовину была занесена песком, завалена камнями.

Мы попытались вытащить камни, но эта затея тоже оказалась нам не под силу. Тогда жена предложила пойти за лошадью в колхоз.

Мы так и сделали. Вскоре вместе с колхозником Тряпиным, мастером на все руки, который вел лошадь под уздцы, мы возвращались назад. Но даже втроем, и с помощью лошади, нам не удалось сдвинуть лодку с места. Видимо, ее глубоко засосало в песчаное дно. Измученные, мы махнули рукой на лодку, отпустили Тряпина и вернулись к себе. И больше о лодке не вспоминали.

Через несколько дней из Ленинграда приехала Кривошеева с сыном, курсантом «Дзержинки». У Мая — так звали сына Александры Ивановны — были каникулы, радужные планы на лето.

Ольга Ивановна возьми да скажи Кривошеевой про лодку. У нас хоть была «скорлупа», а у Кривошеевых, заядлых мореплавателей, и такой лодчонки не было, и они очень страдали от этого. А купить лодку в этом пустынном крае было не у кого.

Кривошеева тут же позвала сына, сестру и поспешила на соседний хутор.

— Пусть посмотрят, — сказала мне Ольга Ивановна.

Прошло больше часа, а наших соседей все не было. Прошел еще час, и еще… Но вот со стороны берега, заросшего ивняком, показалась очень усталая и в то же время счастливая Александра Ивановна, потом — ее сестра, потом — весь какой-то истерзанный, измазанный грязью бравый курсант Май, а вслед за ними, понукая лошадь кнутом и отчаянным криком, — наш знаменитый Тряпин… Лошадь, выбиваясь из последних сил, тянула на чем-то похожем на волокушу… вытащенную лодку!

Мы с женой были поражены: как это им удалось?

Кривошеева во всех подробностях рассказала нам об этом и не без удовольствия сообщила, что они вытащили не какую-нибудь там паршивую лодку, а яхту, настоящий швертбот.

— Знаете ли, что это за штука — швертбот? — спросила она, широко улыбаясь.

— Нет, — честно признались мы.

Александра Ивановна популярно объяснила. Она вся так и светилась от счастья. А пришедший ей на помощь Май растолковал нам, как старый морской волк, что если на таком швертботе установить гафельное, бермудское или люгерное парусное вооружение, то тогда на нем можно совершать путешествия не только по нашему озеру, но и по Финскому заливу, плыть далеко. Стойкая яхта!

(Знать бы нам, какая через год разыграется трагедия на этом проклятом швертботе!..)

Кривошеева тут же написала о своей находке двоюродному брату, вице-адмиралу, на Дальний Восток, попросила срочно выслать ей парус.

А пока — швертбот сушился и приводился в порядок на нашем пляже. Май целый день соскребал с него краску и конопатил, а мать и тетушка из всякого там тряпья и лоскутьев шили временный «пиратский» парус.

Честно говоря, мне тоже не терпелось как можно скорее пуститься в путешествие по озеру, забрести на таинственные острова со сказочными зарослями малины, о которых нам не раз рассказывал Тряпин.

И вот однажды мы столкнули швертбот на воду, установили на нем «пиратский» парус и, захватив корзины и ведро, пустились в первое плавание по озеру. Кривошеева командовала сыном и мной, как заправский боцман. Мы во всем ее слушались. Как-никак, а сестра вице-адмирала.

Нас провожали все обитатели нашего дома, пришли соседи из поселка, все были оживлены, давали разные советы, только у Ольги Ивановны я не видел никакой радости на лице. Что-то ей не нравилось в затеянном нами путешествии.

Ветерок был самый слабенький, но парус быстро надулся, и нас, хоть и не очень шибко, понесло к заветным таинственным островам. Правда, очень скоро мы обнаружили, что ход у нашего швертбота тяжелый, к тому же швертбот протекает. Мы не придали этому особого значения: протечка была небольшая. Май сидел за рулем и правил парусом, Александра Ивановна любовалась берегами и изредка подавала команды, а я, как галерный раб, вычерпывал воду.

Через какой-нибудь час, или немногим больше, мы причалили к первому из островов и с трепетом, чувствуя себя робинзонами, ступили на каменистый берег. Посреди острова, среди леса, высилась хорошая, но заброшенная дача, которую понемногу уже начали «раскулачивать». Мы обошли ее и тут же набрели на малинник, тянущийся вдоль длинного забора.

Набрав малины и обойдя остров из края в край, мы вернулись к нашему швертботу. В нем было много воды. Дело уже близилось к вечеру, правда — вечеру летнему, еще светлому. Мы принялись вычерпывать воду.

Май поднял парус, но парус повис на мачте, как тряпка. В воздухе не ощущалось даже легкого дуновения ветерка! Что же нам было делать? Решили идти на веслах, самодельных коротышках.

Наш швертбот продвигался вперед необыкновенно медленно. Кое-как мы добрались до середины озера, и тут наш парусник встал на одном месте, точно зацепившись за что-то выдвижным килем. Вода хлестала теперь из всех щелей, коих оказалось немало. Мы уже втроем еле-еле успевали вычерпывать ее, она доходила нам чуть ли не до колен.

Была одна надежда, что на берегу нас заметят, придут на помощь.

И правда, вскоре в нашу сторону… направилась моя лодочка, «скорлупа». В ней сидела Ольга Ивановна и гребла изо всех сил.

Вот она подплыла к нам, молча бросила конец веревки, которую мы с Маем схватили и закрепили у основания мачты, и стала тянуть швертбот на буксире. Каких это ей стоило усилий, мы увидели лишь на берегу. Ладони у Ольги Ивановны были в кровавых мозолях.

— Я точно предчувствовала, что ваше путешествие на острова так просто не закончится. Потому заранее приготовила лодку, веревку, топор, даже захватила «летучую мышь», — ответствовала Ольга Ивановна на наши благодарственные слова.

Дома она сказала, что не разрешит мне больше совершать какие-либо поездки на швертботе. Но это я уже и сам про себя решил. Лучше уж я, как и раньше, буду ездить по озеру на нашей неказистой и вертлявой, но надежной «скорлупе». Она мне сейчас показалась незаменимой.

А семья Кривошеевых, не унывая и нисколечко не разочаровавшись в швертботе, принялась за его капитальный ремонт. В помощь подрядили Тряпина. Как-то однажды он пришел с инструментальным ящиком за спиной, вытащил стамеску и кусок мела и стал тыкать по всему злосчастному швертботу. Там, где стамеска по самую ручку проваливалась в дерево, Тряпин ставил крестик. Таких крестиков, помнится, он наставил тридцать шесть!

Да, наш швертбот, оказывается, был весь дырявый, прогнивший; лишь чудом мы вместе с ним не пошли ко дну на середине озера.

Потом швертбот капитально отремонтировали, просмолили и покрасили, и он стал выглядеть как новенький. С Дальнего Востока прибыл и долгожданный парус. Но когда его развернули на земле, он мне показался предназначенным не для швертбота, а для более крупной яхты, может быть, даже для парусника, подобного знаменитому «Товарищу».

Случилось так, что в это время Ленинградское отделение Союза писателей предложило мне переехать на жилплощадь Соколова-Микитова в писательском доме на канале Грибоедова, 9, в так называемой «надстройке», где он занимал в коммунальной квартире две комнаты из четырех. Сам он получил от горисполкома отдельную квартиру на Московском проспекте и успел туда переехать.

Квартира, в которой нам предстояло поселиться, находилась во флигеле, где жили О. Форш, В. Кетлинская, М. Зощенко, Вс. Рождественский, В. Саянов, М. Слонимский. Отличные были соседи! Не было только лифта на пятый этаж!

Я быстро перевез вещи, — пришлось только вдоль на две части распилить платяной шкаф, не проходивший в квартирные двери, что мы под смех и шутки жильцов и проделали во дворе с Леонтием Иосифовичем Раковским, а потом вместе с ним же «собрали» шкаф наверху. Затеял в квартире большой ремонт, не имея для этого ни материала, ни рабочих.

В это же время мне предложили и работу старшего редактора в издательстве «Советский писатель». Дел у меня стало много, и теперь я редко уже выбирался на озеро Комсомольское.

В эти 1949-й и 1950-й годы, обосновавшись на своей новой квартире, Иван Сергеевич снова стал много ездить по стране. Запамятовал уже: не то в «Советском писателе», не то несколькими этажами выше, в Гослитиздате, а может быть — одновременно и тут, и там у него выходили новые сборники очерков и рассказов, и он, вернувшись из дальних и ближних поездок, заходил по своим делам в Дом книги.

Посидев у директоров и главных редакторов, он заходил и ко мне: выкурить трубку, угостить хорошим табаком, поговорить о новых книгах, расспросить, как у меня идут ремонтные работы, как живется на Карельском перешейке. Интересовала его рыбалка. Советовал мне купить ружье.

…Как-то зимой я ему рассказал про случай, происшедший у нас на хуторе. Был морозный, солнечный день. Жена моя тепло одела нашу трехлетнюю Танечку и выпустила поиграть во дворе. Здесь же разгуливал и ягненок романовской овцы, купленный нами для развода, бегала и молоденькая овчарка. Жена пекла хлеб — и вдруг слышит крик дочери. Выбегает на улицу — и видит волка, уносящего ягненка!

— Знаете, Иван Сергеевич, как у вас в рассказе «Волки»: «…волк, зубами придерживая добычу, несет на спине зарезанного барана…»

— Да, это я еще в детстве видел: свою тяжелую ношу волк несет легко, как игрушку. Кажется, я так и написал в рассказе. Что же произошло дальше? — спросил он, оживившись.

— Жена схватила дочь — и в дом! Обе кричат и плачут! И тут я выбежал из своей комнаты…

— Бросились за волком? — рассмеялся он.

— Не с чем было! Не с палкой же за ним бежать?..

— Давно говорил вам: надо купить ружье!

Мы подымили трубками.

— А что же ваша овчарка?

— Страшно испугалась. Мы ее потом еле-еле вытащили из сарая, куда она спряталась.

— А как же Решетов? Как же он допустил, чтобы волки ходили вблизи вашего поселка? Он же охотник, и опытный!

— А вот так, — ответил я и сдержался, чтобы не расхохотаться. — Мы о Ольгой Ивановной сразу же оделись и побежали в писательский поселок. Зашли к Решетову. В доме была одна его мать, Мария Павловна…

И я рассказал Ивану Сергеевичу об этом визите. А проходил он вот как:

— Где же Александр Ефимович? — спросил я у Марии Павловны.

— Да вот скучно стало ему, взял ружье и ушел в лес, — ответила она. — Посидите, может, он скоро придет. Не случилось ли у вас что?

— Да волк у нас ягненка унес! — сказала жена.

— Как это унес?..

— А вот схватил и унес! Хорошо еще, что нашу Танечку не тронул: она стояла рядом. На ее плач и крик я выскочила из дому, а волк уже добежал до леса, — в слезах проговорила жена.

Мария Павловна усадила нас за стол, принесла грибов, огурцов, холодца, стала потчевать и успокаивать:

— Ничего, вот Саша придет и накажет вашего волка! С ягненком волк далеко не уйдет! По следу Саша быстро найдет разбойника. Ешьте, ешьте, я самовар еще поставлю, чайку попьем.

Но мне было не до еды и не до питья. Я все смотрел в окно.

Вот и Саша появился из лесу. Идет с ружьем за плечом, посвистывая, сунув руки в карманы полушубка, в самом хорошем настроении.

Мы все выбежали ему навстречу, рассказали о случившемся.

— Да не может быть! — Потрясенный Решетов сильнее сжал правой рукой ремень переброшенного через плечо ружья. Хотел тут же вернуться в лес, но его остановила Мария Павловна:

— А как поживает наша-то коза, Саша? — и засеменила к сараю.

И вдруг оттуда раздается крик:

— Саша, козы-то нашей нет!

— Как так нет?..

— А вот нет и нет!.. Смотри-ка, вон и волчьи следы!..

Мы поспешили к сараю, потом направились по волчьему следу. Он был здесь гораздо менее четок, чем у нас: видимо, зверь побывал тут еще рано утром. А может быть, это был и другой волк. Решетов скинул с плеча ружье и с самым решительным видом двинулся в лес.

…Тут я сделал паузу, раскурил потухшую трубку.

— Ну и как, нашел он хоть свою-то козу? О волке я уже не спрашиваю! — рассмеялся Соколов-Микитов.

— Нашел, но зарезанную волком.

— Да как же это Решетов ходит по лесу, когда у него волк хозяйничает во дворе! — Тут уж Соколов-Микитов возмутился.

— Ну что спрашивать с охотника, если он поэт… Наверное, размечтался в лесу, сочинял стихи, о волке ли ему было думать…

Иван Сергеевич долго качал головой. Это было выразительней любых слов.

— А у меня дома беда, Иван Сергеевич, — сказал я. — Жена мне теперь покою не дает, говорит — надо съезжать с дачи, боится за Танечку. Да и вашу квартиру надо обживать, и работать я вот стал в издательстве, зарплата нужна до окончания нового романа… И в архивах надо посидеть, и в Астрахань предстоит несколько поездок на встречу с героями гражданской войны и для изучения прошлого этого края.

Иван Сергеевич слушал-слушал меня, набил новую трубку, как-то осторожно, деликатно попросил:

— Если вздумаете оставить свою дачу, вспомните обо мне… Давно мечтаю о какой-нибудь хате на природе…

— Хорошо, Иван Сергеевич, — пообещал я.

И выполнил свое обещание.

Весной 1950 года, твердо решив оставить дачу, я позвонил Соколову-Микитову.

— Вы не могли бы приехать ко мне? — спросил Иван Сергеевич. — Посидели бы, поговорили. Заодно посмотрели бы и мою новую квартиру на окраине города. Возле нашего дома ведь чистое поле!

Я с удовольствием принял приглашение, и мы с женой поехали на Московский проспект. Дом его и на самом деле стоял последним на проспекте. В отдалении, намного отступя от проспекта, сиротливо высилось громадное здание Дворца Советов. (Теперь-то тут все неузнаваемо изменилось, и дом, в котором тогда жил Соколов-Микитов, оказался чуть ли не посредине проспекта, протянувшегося до самой площади Победы. Город разросся в этом районе к югу.)

Допоздна мы просидели у Ивана Сергеевича. Договорились и о деталях передачи ему нашей половины дома. Он только немного был смущен тем, что мы категорически отказываемся вести разговор о денежных делах, компенсации и т. д.

— Ну как же так, — сокрушался он, — ведь расходов у вас было немало по ремонту дачи и благоустройству участка… Все надо было везти на машинах из Ленинграда за сто тридцать верст… Только вот чтобы остеклить дом, рассказывал Решетов, ленинградский стекольщик содрал с вас семьсот рублей, так ведь?..

Я все превратил в шутку:

— Живем мы на вашей старой квартире, Иван Сергеевич? Живем!

Он не дал мне договорить:

— Но взамен я получил от государства эти хоромы!

— Это ничего не значит!.. И вы поживете на нашей даче!.. Вот так, по-братски, и порешим!

С трудом — но решили.

— Но все равно считайте, что я ваш должник, — не раз возвращался он к разговору о даче…

Лето Иван Сергеевич прожил там, походил по окрестным лесам, порыбачил с Решетовым, был очень доволен, а осенью того же 1950 года мы вместе с писателем А. И. Черненко встретили его в Астрахани.

Столкнулись мы с Иваном Сергеевичем у самых дверей почтамта. Отошли в сторонку, к газетному киоску, поделились впечатлениями об Астрахани. Поделились и своими творческими замыслами.

Ивану Сергеевичу хотелось побывать на рыбном промысле в осеннюю пору; на весенней путине он бывал; что-то ему еще следовало досмотреть. Если он за что брался, — это я хорошо знал по его книгам! — то делал свою работу добросовестно, с большим знанием дела. Вот многократно он бывал на Волге и на берегах Каспия, — и в Дагестане, и в Баку, и в Талышии, и рыбачил, и охотился на уток и на кабанов, — а что-то все еще тянуло его сюда. (Старания его я оценил через несколько лет, когда в «Молодой гвардии» вышла книга Ивана Сергеевича «Зеленый край». Это ведь целая энциклопедия по Волго-Каспию, неоценимый спутник каждого любителя природы, а не только охотника или рыболова.)

Во время нашей беседы, — тут же на улице, у газетного киоска, рядом с которым на раскинутых книжных прилавках продавались литературные новинки года, — я высмотрел и новый двухтомник Соколова-Микитова. И с радостью купил его. Никаких книг мы с Черненко не везли из Ленинграда, читать нам было нечего.

Иван Сергеевич хотел мне надписать первый том на память, но у него не оказалось с собой ни самопишущего пера, ни даже простого карандаша. Их не было и у нас с Черненко! По этому поводу мы весело посмеялись, а Александр Иванович Черненко с присущим ему юмором сказал, что одной надписью на двухтомнике Ивану Сергеевичу не отделаться, выход такого солидного издания в Гослитиздате надо отметить чем-то существенным, и мы уговорились встретиться на другой день, вместе пообедать. Жили мы в разных гостиницах. Но встретиться нам не удалось. Утром за Иваном Сергеевичем пришел баркас, и он уехал. А через день в рыбацкие села, но далеко в низовье, с заездом в знаменитый астраханский заповедник, уехали мы с Черненко. (И двухтомник остался без автографа. Он до сих пор хранится у меня.)

Осенью 1951 года я снова оказался в Астрахани, на этот раз с женой.

Дней через десять мы получили письмо из Ленинграда.

Сестра моей жены писала о трагедии, происшедшей на озере Комсомольском…

Я хорошо изучил характер моей соседки Александры Ивановны Кривошеевой за трехлетний период жития под одной крышей. У нее было несколько литературоведческих трудов — помнятся «Эстетические взгляды Луначарского». На даче она писала морскую повесть и, если мне не изменяет память, о Канонерском заводе. С некоторыми главами я был знаком, как-то Александра Ивановна мне читала. Женщина она в общем была добрая, отзывчивая. Для меня она сделала много хорошего, и я этого не забываю. Но у нее, как и у каждого человека, были и свои недостатки. В частности, она любила повелевать людьми, не терпела, когда ей перечили, не соглашались с ней.

Трагедии, случившейся на озере, могло и не быть, окажись у Александры Ивановны более терпимый характер.

Как я узнал, вернувшись из Астрахани в Ленинград, погода в тот сентябрьский день с утра выдалась ненастной — то моросил дождь, то сильные порывы ветра вздымали на озере высокие волны. А озеро большое, тянется в длину на двадцать километров, к тому же глубокое и часто бурное без всякой видимой причины.

Оказалось, что за несколько дней до случившегося Александра Ивановна договорилась с Аленой, дочерью Соколова-Микитова, что если из города приедет Май, то они совершат на швертботе небольшую прогулку по озеру. И вот курсант Май приехал на выходной. Усталый, голодный с дороги, он позавтракал и лег отдохнуть. Но мать через полчаса подняла его. Как рассказывала потом сестра Александры Ивановны, Май всячески отбивался от этой поездки. Но он был послушный, воспитанный сын.

Александра Ивановна пошла на половину Соколовых-Микитовых поднимать с постели Алену. Та тоже отказывалась от прогулки на яхте, чувствовала себя усталой после бани: мылась первой, видимо, немного угорела. Ей вообще с утра нездоровилось. Была она на пятом месяце беременности. Да и сынишка Саша раскапризничался, не отпускал ее от себя.

Но у Кривошеевой был железный довод:

— Вы обещали, Лена!

— Но не в такой же ненастный день, Александра Ивановна! — взмолилась Лена. Она ждала из города мужа.

— На парусах только в ветреный день и выходят на прогулку. Вам ли бояться ненастья — пловчихе-перворазряднице? — и она нежно, но властно подняла Алену с постели…

А ветер на озере усиливался… Втроем они сели в швертбот, оттолкнулись от берега, вышли из камышовых зарослей на чистую воду, и Май поднял парус. И тут яхту понесло на большой скорости…

Разные люди на обоих берегах видели яхту с непомерно высоким парусом среди вздыбленных волн. Позднее — услышали крики на озере…

Но никто терпящим бедствие не смог помочь.

Их потом искали несколько дней. Сергею — мужу Алены, инженеру-автодорожнику — в поисках помогали Александр Решетов и отдыхающий в поселке Сергей Воронин. Кривошееву и ее сына нашли утонувшими на другом конце озера, километрах в пятнадцати от дачи. Алену — много времени спустя…

Можно только предполагать, как это произошло. При изменениях галса, когда швертбот повернул к берегу, громадный парус сильным порывом ветра прижало к воде, швертбот резко накренился (говорят, он оказался с облегченным килем, без свинцовой прокладки, потому и потерял остойчивость), и за борт, видимо, вывалился Май. Он был в брезентовой робе с застежками по низу брюк, которые и сыграли свою зловещую роль во всей этой трагической истории: роба сразу наполнилась водой, и Май камнем пошел ко дну. (Его нашли утонувшим стоймя!) В неуправляемой яхте, носимой по саженным волнам, остались две женщины: молодая, пловчиха, и пожилая. Алена скинула куртку и бросилась в кипящую холодную воду искать исчезнувшего сына своей соседки. Но не сумела одолеть волны, гонимой ветром, выбилась из сил и захлебнулась… Но может быть, она и успела найти Мая, а не смогла его дотащить до швертбота?.. Кривошееву нашли в лежащей на боку яхте, зацепившейся юбкой за крюк уключины, — не сделала ли это она сама?.. Не пыталась ли она кому помочь, может быть, той же Алене, но саженные волны не позволили это сделать, и сил не хватило?.. Скончалась она от разрыва сердца.

(Конечно, все это могло произойти и совсем иначе! Сергей Воронин, например, считает, что трагедия произошла при смене галса, когда рея со страшной силой могла ударить и свалить за борт Алену или Мая, и кто-то из них потом бросился в воду спасти другого.)

Но, как бы там ни было, погибли все трое… Вместе с Аленой погиб и четвертый, еще не родившийся…

Осиротели сын Алены Сашенька и муж… Осиротели Иван Сергеевич и его жена Лидия Ивановна… Они пережили тяжкие месяцы… Он выстоял. Сказался и сильный характер, и сильный организм. Но человек сотворен не из железа. Горе все-таки сделало свое дело. Раньше времени Иван Сергеевич стал стареть, ко всем бедам — слепнуть…

Это ведь был третий жестокий удар, нанесенный ему в жизни.

Первой, в 1931 году, скончалась дочь Лида, — она похоронена в Гатчине.

Через девять лет, в 1940 году, в Крыму от туберкулеза горла умерла красавица Арина. Похоронили ее в Ливадии.

И вот теперь — погибла на Карельском перешейке и третья дочь, Алена…

В Ленинграде Ивану Сергеевичу было невыносимо тяжело. Он на некоторое время выехал в Москву. Родственники потом помогли ему обосноваться на берегу Московского водохранилища, в Карачарове. Он начал там строить небольшой домик.

Много позднее он написал об этом периоде своей жизни.

Я позволю себе привести отрывок из его «Карачаровских записей», присланных мне в Ленинград, — заодно он приглашал приехать и погостить у него:

«Мы поселились в Калининской области после тяжкого события, потрясшего нашу семью.

В Карачарове жили мои родственники, приехавшие из калужских мест, с родины моей матери. Помню мой первый приезд в Карачарово. Тогда здесь не было больших новых корпусов, в которых живут и отдыхают приезжие люди. Все было очень просто и спокойно. В помещичьем доме князей Гагариных в годы войны был госпиталь. Племяннику моему Борису Петровичу, нынешнему директору карачаровского дома отдыха, было поручено переоборудовать госпиталь в дом отдыха. Мне нужно было разыскать небольшой и дешевый домик, чтобы построиться на отведенном участке.

Помню, как зимой на лошадке, в санях, объезжали мы ближние и дальние деревни на левом берегу Волги. Я знакомился с людьми, слушал их разговоры. Особенно запомнилась мне встреча с одной деревенской старушкой. Мы вошли в избу, в которой, казалось, не было ни одного человека. На печи под шубой зашевелилась старушка, спустила костлявые голые ноги. Надев валенки, она уселась за стол. Мы сказали ей о нашей нужде. Ах, какая чудесная оказалась эта старушка! Она рассказала, что одна-одинешенька живет в своей избе, что ее дети давно разлетелись по разным городам и редко ее навещают. Ей самой приходится таскать из лесу дровишки, и поэтому она редко топит печку. Мы поднесли ей небольшую стопочку вина, угостили имевшейся у нас закуской. Она оживилась. Какими драгоценными, народными, сыпала она поговорками и словами! Почти ко всякой фразе у нее находилась присказка или поговорка. В ней было то русское народное словесное богатство, о котором мы забываем.

Где-то я купил домик, и его на лошадях перевезли через застывшую Волгу. Весною началась спешная постройка. Кругом еще стоял лес, возвышались высокие сосны и ели, зеленели голые кружевные вершины осин. В те времена вокруг Карачарова водилось много дичи. Почти у самого домика я поднимал выводки рябчиков и тетеревов. Зимними ночами зайцы ходили под самыми окнами. После пороши всюду были видны заячьи и лисьи строченые следы. Но особенно много было в запруженной Волге рыбы. Летом и зимой ловили больших судаков, вытаскивали огромных и жирных лещей. Нынче здесь рыба почти исчезла, так же как исчезла водяная и боровая дичь. Причиной истребления рыбы и дичи была, разумеется, неумеренная и жестокая охота, но не только это. Рыбу злостно вылавливал местный рыбозавод, не соблюдавший правил и сроков. Много рыбы погибало зимою подо льдом, когда спускали из водохранилища воду и толстый зимний лед ложился на дно. Как всюду и везде, больше всего погибло рыбы от ядовитых отходов, которые спускали в Волгу построенные на ее берегах фабрики и заводы…»

Дальше Иван Сергеевич пишет:

«Мне полюбилась природа, окружающий Карачарово типичный русский пейзаж, сочетающий в себе лес, поля, луга и широкую многоводную Волгу. Для меня, охотника и старого любителя природы, карачаровские места до сих пор остаются дорогими. Уже давно не беру в руки ружья, но всякий раз радуюсь, когда возле моего домика подымаю выводок рябчиков либо из-под ног моих вылетит уцелевший тетерев».

Переехав под Москву (а через несколько лет обменяв на Москву и свою квартиру), Иван Сергеевич все же не порывал связей с Ленинградом. Здесь у него было много хороших друзей. Да и вся его писательская жизнь, начиная с первых литературных шагов еще до революции, была связана с Ленинградом. Порывать так сразу давно сложившиеся отношения с издательствами и журналами ему было трудно. Правда, в Москве он не был одинок, там находились его старый друг Константин Федин и земляк Александр Твардовский, которые помогали ему во всем, часто приезжали навестить его в Карачарове, а то и пожить у него, поработать вдали от столичного шума и суеты.

Приезжая в Ленинград, он и в «Звезду», и в «Неву» приносил свои новые рукописи. Навещал друзей.

Встречался я с Соколовым-Микитовым неоднократно и в Москве в свои нечастые наезды.

Вспоминается одна такая встреча у Центрального телеграфа.

Иван Сергеевич тут же повел меня в гостиницу «Москва». Здесь в табачном киоске продавали итальянские трубки из вереска. Он помог мне выбрать хорошую трубку, а старую, которую я курил всю войну, шутливо посоветовал отдать в музей. Потом он пригласил меня к себе домой пообедать, но я куда-то уходил и не смог пойти с ним.

Вересковую трубку я долго курил, добрым словом вспоминая Ивана Сергеевича…

Остались в моей памяти и другие встречи с Соколовым-Микитовым.

Вот одна из них.

Июль 1967 года, дни работы Четвертого съезда Союза писателей СССР.

В конце мая Соколову-Микитову исполнилось 75 лет. О его творчестве в майском номере «Звезда» напечатала статью ленинградского критика, сотрудника Пушкинского дома Александра Горелова. Статью писал человек, который горячо любил книги Ивана Сергеевича, а потому сумел показать, чем дорог писатель советскому читателю, какова его роль в развитии русской национальной прозы.

Остановившись в гостинице «Москва», я тут на второй или третий день, во время трехчасового обеденного перерыва между заседаниями съезда, неожиданно встретил самого юбиляра и смог его лично поздравить. Иван Сергеевич, сопровождаемый ленинградским критиком Павлом Ширмаковым, направлялся к кому-то или куда-то, но я уговорил и его, и Ширмакова пойти со мной пообедать, благо мы находились на площадке третьего этажа, рядом с рестораном.

Мы заказали обед, и тут Иван Сергеевич сказал много лестного о статье Горелова, поблагодарил за ее напечатание.

— Обо мне за долгую мою жизнь написано не так уж мало, писали и известные писатели, но вот если говорить о критике, то гореловская — первая серьезная статья, — и он стал анализировать статью.

Я слушал его и с горечью думал: «Да, критика в прошлом была виновата перед ним, видела в нем больше охотника и путешественника, чем самобытного писателя с редкостным, пластическим и ярким русским языком… Критики (и редакторы тоже!) больше любят писателей, попавших в «обойму». Вот тут-то они будут из года в год превозносить одни и те же имена, хотя многие из них прекрасно понимают, что Икс или Игрек — явление не такое уж большое в литературе; если посмотреть повнимательней, то можно увидеть и такого яркого писателя, как Иван Сергеевич… Что же делать с этими нравами?.. Бороться с ними невозможно, тут никакие постановления не помогут, это дело совести…»

Я тогда очень пожалел, что рядом со мной не было самого А. А. Горелова. Похвала такого сдержанного по натуре человека, как Иван Сергеевич, — большая честь для любого литератора, для критика — в особенности. Была одна надежда, что Павел Ширмаков все запомнит и передаст своему коллеге по Пушкинскому дому.

Втроем мы хорошо, по-дружески посидели за обедом, вспомнили общих ленинградских друзей.

Пока мы ждали кофе, я с грустью смотрел на Ивана Сергеевича — на его очки с синими стеклами, на разросшуюся белую бороду — и вспоминал время, когда он выглядел истинным богатырем.

— Учтите, мое давнее приглашение в Карачарово остается в силе. Приезжайте! Походим по лесу, посидим на рыбалке.

— Спасибо, Иван Сергеевич, как-нибудь соберусь, но уже в осеннюю пору. Вот закончится съезд писателей — сразу же уеду в Карпаты. Лето всюду нынче выдалось жаркое, и в Москве нечем дышать, а там — горы, простор, прохлада, работается хорошо.

Он тихо рассмеялся, поглаживая бороду:

— Ну, конечно, куда моему Карачарову тягаться с Карпатами! Но когда надоест ездить в Карпаты, вспомните, что на берегу Московского моря живет старик Соколов-Микитов, который всегда рад старым друзьям…

— Хорошо, Иван Сергеевич… А вообще-то, что же получится, если к вам кроме москвичей еще станут ездить ленинградцы?.. Убежите из Карачарова!

— Ладно уж, раз не хотите приезжать, тогда пришлю вам «Карачаровские записи».

Я попросил Ивана Сергеевича, чтобы он и впредь все, что ни напишет, присылал в журнал, где у него много искренних друзей.

— Знаю, знаю, спасибо, — поблагодарил он, раздумчиво поглаживая край стола, и сказал мне еще много лестных слов в адрес некоторых наших сотрудников.

Не только мне, но и моим товарищам по редакции очень нравились в Иване Сергеевиче его доверительность, его постоянство и другие чисто человеческие качества. Все его любили и высоко ценили его прозу.

Иван Сергеевич пожаловался на глаза: быстро теряет зрение, перестал читать, писать — тем более, все нужное диктует Лидии Ивановне или наговаривает в диктофон… Ходить тоже не может один, без проводника…

«Карачаровские записи» были напечатаны в № 1 «Звезды» за 1968 год.

Вспоминаю и самую последнюю встречу с Соколовым-Микитовым.

Это было в дни празднования 150-летия со дня рождения И. С. Тургенева в ноябре 1968 года. Как член юбилейного комитета, я приехал в Москву. Встретились мы с Соколовым-Микитовым на торжественном вечере в Большом театре СССР. Увидел я его в комнате, где собирались члены президиума. Он одиноко стоял у окна, Я подошел, поздоровался. За год с небольшим Иван Сергеевич еще сильнее сдал, опустились его богатырские плечи, распушившаяся седая борода сделала его похожим на лесовика.

— Вот видите, и меня, старика, пригласили на вечер Тургенева, — сказал он как-то печально.

— Ну, прав-то у вас, Иван Сергеевич, на вечер памяти вашего великого тезки больше, чем у любого здесь… Кто кроме вас в советской литературе продолжает традиции Тургенева?.. Другого не знаю!..

— А нужны ли эти традиции?.. — Подумал и продолжил в своей обычной манере раздумчиво вести разговор: — Сейчас пишут и бойчее, и занимательней… Век-то другой, динамичный, и люди-то другие…

— Не знаю, не знаю! — запротестовал я. — Одну страничку тургеневской прозы не променяю на иной самый что ни на есть рассовременнейший пухлый роман. В современном, в этом самом динамичном мире тургеневская проза так же нужна человеку, как глоток родниковой воды или глоток чистого воздуха…

— Да, это так, конечно… Все это вещи одного порядка… Надо беречь и чистоту воздуха, и чистоту языка. Если человек будет жить среди природы, сумеет сохранить и такую реку, как Волга, и какую-нибудь там безымянную речушку — тогда сохранится гармония…

— К сожалению, это еще не все осознали, Иван Сергеевич. Ну а насчет того, нужна ли тургеневская проза, приведу вам следующий пример. В последние годы, как вы знаете, я лето обычно провожу в Карпатах, в западных областях Украины. Живу в небольшом прелестном городке Косове, откуда совершаю набеги по всему краю, как какой-нибудь новоявленный Довбуш со своими опришками. Так вот, среди различных достопримечательностей Косова есть и хорошая библиотека. И книжный фонд богатый, и работают там приятные люди… Однажды я решил перечитать «Отцы и дети» и «Дворянское гнездо», — они выходили отдельным томом. Думалось: приду в библиотеку, попрошу этот том, и мне его тут же выложат. Ан вышел конфуз!.. Библиотекарша, хорошо знающая меня, сказала: «Если вам для работы и вы его долго не задержите, то я вас запишу седьмым». Каково, Иван Сергеевич?

— Рассказал бы кто-нибудь другой — и не поверил бы…

— Жизнь-то меняется быстро, а вот человек не очень-то торопится.

Он рассмеялся:

— Вы правы, вы правы… А насчет записи в библиотеке, так ведь это, наверно, абитуриенты, им экзамены сдавать… Да, насчет природы, — вдруг спохватился он. — Так ведь и не собрались ко мне в Карачарово, хотя и обнародовали мои «Карачаровские записи». Многие побывали, и даже по нескольку раз. Недавно вот гостил Константин Александрович…

Это он говорил о Федине. О своем давнем друге.

— Все дела, и все неотложные, — попытался я неуклюже оправдаться.

— Знаю, знаю ваши «дела»!.. Трудно, конечно, вам выбраться в наше Карачарово! Карпаты полюбили! — и он дружески потрепал меня по плечу.

Вскоре в комнату набилось столько людей, что повернуться было негде. При впуске же на сцену нас с Иваном Сергеевичем с такой силой оттеснили в самый угол, что на сцену мы вышли уже последними. Хотя сцена была размером с футбольное поле, но со второго ряда и дальше все места были заняты. Положение наше было отчаянным, если учесть, что Иван Сергеевич ни в какую не соглашался сесть в первом ряду, наполовину пустом.

Председатель же поторопился начать свою вступительную речь. Что бы ему, пригласившему Соколова-Микитова на этот вечер, заранее предупредить его и посадить рядом с собой на самое почетное место, оказать ему, старейшине советской литературы, особое внимание, — права-то у него на этом юбилее и на самом деле были исключительные!

Но этого не случилось. Мы продолжали топтаться на одном месте.

И тут какой-то добрый человек, сидевший с краю в последнем ряду, поднялся с места, на цыпочках подбежал к Ивану Сергеевичу, взял его за руку и увел с собой…

Мне же надо было или уйти, или сесть в первом ряду. Пришлось сесть под ослепляющие лучи мощных рефлекторов. Не знаю, как другие, а я чувствую себя очень неуютно, когда приходится сидеть в первом ряду на виду у громадного зала, набитого любопытными слушателями. «Эстрада — что-то вроде плахи», — верно заметила Ахматова.

Уже перед самым окончанием торжественной части вечера я слева от себя, — сидел я с самого краю, — услышал тяжелые шаги по сцене, обернулся… Неверным шагом слепого человека, согнув в локте руку и водя ею перед собой, Иван Сергеевич направлялся к выходу, в комнату для членов президиума.

Почему он уходил за две-три минуты до окончания торжественной части, куда он спешил — осталось для меня тайной… Необыкновенно жалко стало Ивана Сергеевича! Что бы встать, подбежать, взять его за руку, проводить!.. Нет, этого я не решился сделать, сидя в первом ряду: испугался торжественной тишины внимательного зала и пафосных заключительных слов последнего оратора, испугался отвлечь на себя внимание всего собрания.

До сих пор не могу простить себе этого малодушия!

Соколов-Микитов на людях уже появлялся редко, больше жил у себя в Карачарове.

В «Записных книжках» он в эти годы пишет:

«Только несколько раз в жизни, еще в молодости, приходило ощущение полного счастья. Счастья, пожалуй, чисто языческого. Хотелось петь, плакать, целовать землю. И так же быстро уходило это недолгое счастье. Оставалась прежняя боль, предчувствие неминучей беды, лютого горя и непоправимых утрат.

Как оправдались эти предчувствия, посещавшие меня еще в детстве! (Гибель Аринушки, Аленушки, Лидочки)».

В 1972 году Ивану Сергеевичу исполнилось восемьдесят лет.

Хотя и изредка, он продолжал печататься в «Звезде». Правда, я теперь имел дело с одной Лидией Ивановной. Она часто мне звонила из Москвы.

Вскоре ушел из жизни Иван Сергеевич. Не намного пережила его и Лидия Ивановна.

Из большой семьи Соколовых-Микитовых остался внук Саша.

Теперь он взрослый человек, музыкант, величают его Александром Сергеевичем, у него самого семья, дочь Машенька.

НИКОЛАЙ ТИХОНОВ

Николая Семеновича Тихонова я знал многие годы, чуть ли не с моих мальчишеских лет, с первых рассказов, к судьбам которых он часто имел самое непосредственное отношение.

В Тихонове меня глубоко трогали революционная и новаторская сущность его поэзии, обаяние его личности, его общественный темперамент.

В Петербурге он родился, сюда вернулся с фронтов первой мировой и гражданской войн. Здесь он написал свои первые мужественные книги стихов «Орда» и «Брага», овеянные дыханием Великого Октября.

С молодых лет Тихонов был в центре литературной жизни Ленинграда.

Авторитет его был громаден.

Его избрали ленинградские литераторы председателем своей организации перед Первым съездом советских писателей.

Огромна была роль Тихонова как писателя и воина в обороне Ленинграда в годы Великой Отечественной войны. Здесь он провел все 900 блокадных дней, здесь он создал бессмертную поэму «Киров с нами». Летопись героической борьбы великого города отражена в его многочисленных публицистических статьях, в его пламенных стихах, в его «Ленинградских рассказах», в его ежемесячной хронике, которую, — свидетельствую, — всегда с большим нетерпением ждали на фронте.

Но мужественным и деятельным Тихонов был не только в годы войны. Когда началась «холодная война», он возглавил Советский комитет защиты мира и многие годы активно боролся за всеобщий мир со всем присущим ему вдохновением поэта и упорством солдата!..

Многое сделал Тихонов в литературе как писатель и как организатор литературного процесса. Ему многим обязаны национальные литературы.

Меня всегда в Тихонове поражали его богатырская работоспособность, его разносторонние интересы, его ненасытная жажда к путешествиям и знакомству с другими народами, другими литературами, и при всем этом — внимательное отношение к собратьям по перу, к их нуждам, готовность помочь человеку в беде.

И после переезда в Москву он оставался ленинградцем, гордился этим, незримо шефствовал над писательской организацией нашего города.

Но теперь к нему за помощью и советами обращались и москвичи.

Даже в последние годы своей жизни, когда болел, он в письмах ко мне просил, чтобы я прочел, а если приглянется, то опубликовал бы на страницах «Звезды» цикл стихов молодого поэта, он рекомендовал книгу бывалого человека, он просил приехать в Москву и принять участие в вечере памяти товарища…

И при всей своей занятости работой над новыми книгами, — иногда сразу над двумя и тремя! — общественной деятельностью, разъездами Тихонов всегда был внимателен ко мне, присылал отзывы на мои новые книги и журнальные публикации.

Я всегда испытывал радостное чувство, когда встречался с Николаем Семеновичем в Москве, или когда получал от него письма, или когда открывал его новую книгу стихов, прозы, публицистики.

Я хочу хотя бы коротко рассказать о наиболее памятных встречах и переписке с Тихоновым, обо всем добром, что он сделал, в частности, для меня.

Аналогичное, наверное, могли бы рассказать и другие писатели-ленинградцы — с Николаем Семеновичем дружили и переписывались многие.

1

Это было в начале мая 1940 года.

Поздно вечером в коммунальной квартире, в которой я жил, раздался телефонный звонок. Я взял трубку. Послышался рокочущий басовитый голос:

— С вами говорит Ставский…

Фамилия эта мне была хорошо известна. Владимир Петрович Ставский, автор известного романа «Разбег» — о коллективизации на Кубани, — секретарь Союза писателей, главный редактор журнала «Новый мир». Во время зимней кампании он приезжал в Ленинград, я слышал его темпераментное выступление в Доме писателя имени Маяковского. Человек боевой, участник гражданской войны, старый коммунист.

Но мы лично не были знакомы.

— Мы вот тут сидим вдвоем с Николаем Семеновичем Тихоновым в гостинице, — продолжал рокочущим баском Ставский, — обсуждаем одно серьезное и срочное дело… Не могли бы вы завтра к десяти утра прийти в «Асторию»?.. Вместе бы и позавтракали…

— Владимир Петрович, если не секрет… — начал было я.

Он мне не дал договорить:

— Хотим с Николаем Семеновичем предложить вам принять участие в одном важном двухтомнике.

— Я буду у вас в десять утра!.. — ответил я.

В назначенный час я был в «Астории». В первой комнате номера Ставского я застал одного Тихонова. Он стоял у раскрытого окна и курил трубку.

Поздоровавшись, Николай Семенович с ходу попросил меня активно включиться в работу над военным двухтомником, который готовит Владимир Петрович Ставский.

Я обещал.

Мы сели на диван.

— Как у вас движется роман? — поинтересовался Тихонов.

— Пока что медленно… Вот уеду на юг, тогда, надеюсь, работа пойдет быстрее…

Незадолго до этого в редакции «Звезды» я рассказал о романе «Огни в бухте», посвященном бакинскому периоду жизни Кирова. Мне из фонда журнала дали двухмесячную командировку. Тихонов поддержал и замысел романа, и командировку, и даже… длительный творческий отпуск с 15 июля, с заменой меня в штате редакции молодым прозаиком Яковом Ильичевым.

Поддержка Тихоновым всего, что касалось нового романа, была для меня особенно ценна тем, что он сам разрабатывал кировскую тему. Недавно, например, он совместно с кинорежиссером Львом Арнштамом написал сценарий фильма «Друзья», где в образе главного героя Алексея запечатлел многие черты Сергея Мироновича Кирова. Чувствовалось, что Тихонов еще напишет о Кирове.

Раскрылась боковая дверь, и из смежной комнаты вышел Ставский. Он хорошо мне запомнился: чуть выше среднего роста, коротко остриженный, коренастый, в галифе, в черной свободной косоворотке, подпоясанной тонким пояском.

Мы обменялись рукопожатием, и Ставский пригласил Тихонова и меня к уже накрытому столу. Мы принялись завтракать.

Ставский обратился ко мне:

— Николай Семенович говорил мне о вашей новой книге… Представляю себе, сколько интересного можно рассказать о бакинском периоде жизни Кирова! — Он дружески кивнул мне. — Ведь об этом времени я тоже кое-что знаю, бывал в Баку!..

Слова Владимира Петровича были завораживающими. Опытный был дипломат!

Но вот он перешел к делу, стал рассказывать о подготавливаемом двухтомнике под названием «Бои в Финляндии».

Как я понял из слов Ставского, состав авторов и содержание двухтомника он всесторонне обсуждал и согласовывал с Тихоновым.

Присутствие Николая Семеновича при разговорах с ленинградскими писателями должно было придать затеваемому изданию особо важное значение.

Ставский развернул передо мной список Героев Советского Союза и других активных участников зимней кампании. Всем этим людям следовало помочь поделиться опытом боев, литературно обработать их материал.

— Возьмите папку с характеристиками, перелистайте их, выберите себе героев, о которых вам интересно будет писать! — И с этими словами Ставский протянул мне пухлую папку.

— Сколько же выбрать?

— Если сможете — сделайте семь-восемь материалов! — сказал Тихонов. — Будет трудно, потом сократим количество. Пока беритесь!

— Хорошо, — согласился я.

Я пересел на диван, захватив с собой чашечку кофе.

Ставский и Тихонов тоже принялись за кофе.

Я сделал все нужные выписки и вернулся к столу. Втроем мы еще раз просмотрели характеристики.

Когда мы договорились обо всем, Ставский встал и направился в соседнюю комнату. Тихонов, энергично задымив трубкой, чему-то улыбнулся.

Ставский приволок тяжелый пухлый портфель. Водрузив его на угол стола, он вытащил пачку денег и протянул мне:

— Это вам небольшой аванс!

Я настороженно посмотрел на Тихонова.

— Берите, берите! — подбодрил меня Николай Семенович и рассмеялся: — Потом вычтут из гонорара, не забудут, не бойтесь.

Деньги мне как нельзя были кстати!..

— Если возникнут трудности, обращайтесь прямо ко мне, звоните домой, — сказал на прощанье Тихонов.

— Николай Семенович будет шефствовать над двухтомником — я-то уеду в Москву! — И Ставский крепко пожал мне руку, пожелал хорошей работы.

На лестнице мне навстречу попались поэты Борис Лихарев и Илья Авраменко, вызванные Ставским к одиннадцати часам. Им не терпелось как можно больше узнать о моем посещении и разговоре со Ставским и Тихоновым. Я ответил на все их вопросы, и обрадованные поэты бодро зашагали по ступенькам наверх.

В тот же день я приступил к работе. Прежде всего направился в Военно-медицинскую академию, где лечились мои подопечные, раненые Герои Советского Союза.

А на другой день я поехал в 101-й гаубичный артиллерийский полк, стоявший недалеко от Ленинграда. Полк принимал активное участие во взламывании «линии Маннергейма». Неожиданно для себя я встретил в полку литературоведа Г. П. Макогоненко… в качестве рядового красноармейца. Он здесь проходил военную службу.

Я ему рассказал о двухтомнике. Макогоненко охотно вызвался помочь мне в сборе материала… Командир полка пошел нам в этом навстречу…

Через месяц я все готовые статьи отправил Ставскому в Москву.

А в начале 1941 года двухтомник «Бои в Финляндии» вышел в свет. О двухтомнике много писали, издание было признано удачным и нужным.

Через какое-то время Владимир Петрович Ставский вновь появился в Ленинграде.

Повторилась та же сцена в гостинице «Астория», в том же номере. В десять утра Тихонов, Ставский и я завтракали. На этот раз я был приглашен написать несколько очерков для большого писательского сборника «105 дней» — тоже на материале зимней кампании.

Месяца через два я сдал очерки Ставскому. Но этот сборник не успел выйти в свет. Началась Великая Отечественная война советского народа против германского фашизма.

(Судьба В. П. Ставского сложилась трагически… Он храбро сражался на фронте. Много писал. Погиб он 14 декабря 1943 года, подняв в атаку бойцов в районе деревни Турки-Перевоз, недалеко от города Невеля. Похоронен в Великих Луках.)

Николай Семенович Тихонов с первых дней войны возглавлял группу ленинградских писателей при Смольном. Он много работал, много писал: стихи, корреспонденции, рассказы, очерки, статьи для зарубежной прессы.

Первого декабря 1941 года исполнилась седьмая годовщина со дня злодейского убийства Кирова. Тихонов в «Правде» напечатал поэму «Киров с нами». Я прочел ее, находясь далеко от Ленинграда, на Свирском участке фронта. Поэма произвела на меня громадное впечатление.

(Много лет спустя, в 1969 году, в своем выступлении на Всесоюзном совещании молодых писателей Н. С. Тихонов скажет:

«В несколько дней я написал поэму «Киров с нами». Ее напечатали в Москве, в центральной «Правде».

Мне было хорошо от сознания, что мои земляки прочитают ее как произведение скромное, но честное, как поэму о том, что происходит у нас на душе, о том, что мы не хотим громких слов, о том, что нам трудно и что мы гордимся тем, что страна, весь мир следит за нашей борьбой…

Я вспоминаю это как, может быть, одно из самых сильных переживаний в жизни, когда жизнь, смерть, прошлое и будущее зримо предстали перед глазами и надо было как-то ответить и себе и другим тем, чем может ответить человек, преданный искусству писать короткие строчки, — стихами!»)

Поэма Тихонова находила самый живой отклик у ленинградцев, воевавших на свирском берегу. Это я хорошо видел во время своих поездок по воинским частям, куда направился в первых числах декабря по распоряжению политотдела армии с чтением глав из романа «Огни в бухте». Перед моим выступлением кто-нибудь из местной самодеятельности обязательно читал поэму Тихонова «Киров с нами».

Находясь по ту сторону Ладожского озера, на Свирском участке фронта, я все время рвался в осажденный Ленинград. Это происходило с каждым ленинградцем, воевавшим в безбрежном лесном и болотистом крае. Мы все мыслями были в Ленинграде!

Но первую поездку в Ленинград мне удалось совершить только в декабре 1941 года, когда установилась Дорога жизни по озеру. Потом я ездил часто.

Каждый раз, когда, приехав в город, я заходил к Александру Решетову в редакцию «Ленинградской правды», где он тогда работал, он неизменно спрашивал:

— Привез что-нибудь для газеты или для журнала?

— У меня пока хватает забот по армейской газете! Не до рассказов сейчас, — обычно отвечал я, хотя, конечно, на досуге пытался писать рассказы.

Решетов меня всячески ругал.

В очередной приезд в Ленинград зимою 1942 года я привез Решетову сразу четыре военных рассказа по 15—20 машинописных страниц в каждом. Прочтя их, он сказал:

— Получилась небольшая, но хорошая книжка. Отдай незамедлительно в «Звезду» и в Гослитиздат!

Я послушался его. Снес рассказы в Гослитиздат. В «Звезде» я попросил, чтобы дали их прочесть и Тихонову.

И с тем уехал к себе в Седьмую отдельную армию.

Долго я не имел никаких известий из Ленинграда. Но вот пришло письмо от Решетова. Он писал:

«Георгий, книга твоя в Гослитиздате идет в набор. Вот еще один убедительный довод, что меня надо слушать. «Звезда» вышла (первый номер 1943 года), все, что там есть хорошее, — это твои рассказы, чего не могу сказать о своем стихотворении, открывающем этот номер».

Лукавит, лукавит Решетов…

Пришло письмо и из Гослитиздата. Мне сообщали, что моя книга под названием «Четыре рассказа» выйдет в свет месяца через два.

Вслед пришло письмо из «Звезды»; сотрудник журнала критик Д. Золотницкий писал 25 марта 1943 года:

«Номер, где помещены три ваших рассказа, готов был еще в конце февраля. Первого марта он «демонстрировался» на обсуждении, но дистрофики из Союзпечати все еще не могут вывезти из типографии тираж.

«Домик на Шуе» (четвертый из рассказов) понравился мне очень. Но случилось так, что мое мнение не совпало с мнением наших работников. Например, Тихонов нашел в нем «фаталистичность». Так что рассказ отложен. Лесючевский колебался, но мнение Тихонова решило судьбу. Лично я сожалею, поверьте…»

Дальше Д. Золотницкий писал:

«Сегодня по радио читали ваш рассказ «Высота „Неизвестный боец“». Читал В. Я. Софронов из БДТ, и читал неплохо. Рассказы фигурировали и в радиообзоре…»

Все эти сообщения Д. Золотницкого меня обрадовали, хотя было обидно, что «Домик на Шуе», лучший из моих четырех рассказов, не попал в журнал.

Мне надо было, казалось, сердиться на Тихонова, но это было не в моих силах. Уж очень глубоко я его уважал!

А когда через несколько дней я получил «Звезду» № 1 за 1943 год, то и вовсе забыл про свою обиду. С каким трепетом я раскрыл этот номер журнала! Пусть он был напечатан на серой бумаге, пусть он был вдвое тоньше довоенных номеров, но это была блокадная «Звезда», пришедшая в нашу лесную глушь из героического Ленинграда!

Бегло перелистав свои рассказы, я сел и с удовольствием прочел большой очерк Николая Тихонова «Ленинград — Волхов», посвященный освобождению Шлиссельбурга, новогоднюю речь М. И. Калинина, рассказ Э. Грина, стихи… Все мне показалось совершенным, включая стихи Решетова, о которых он мне писал!

Кто же тогда был в редколлегии «Звезды»?.. Всего — трое: Н. Тихонов, Н. Лесючевский и В. Мануйлов. Фронтовая редколлегия!

2

В начале 1946 года я демобилизовался из армии.

Вернувшись в Ленинград, я уже на другой день сел работать над романом «Огни в бухте», который всю войну пропутешествовал со мной. (Оригинал был вывезен на Урал, дважды похищался с чемоданом, в котором лежали и носильные вещи, но все же его удавалось найти.)

Утром я шел, как на работу, в Публичную библиотеку, оттуда — в музей С. М. Кирова (помещался музей в бывшем дворце Кшесинской), а вечерами трудился дома. Какие-то страницы романа надо было переписать, какие-то — дополнить новыми материалами.

Летом я завершил работу над романом и отдал его на чтение сотрудникам музея С. М. Кирова. Сам же уехал на арендованную мной дачу в 126 километрах от Ленинграда, на берег озера Комсомольское.

Вернулся я в Ленинград через месяц. Роман в музее был прочитан. Меня пригласили на обсуждение.

Я внимательно выслушал мнение людей, многие из которых в разные годы работали вместе с С. М. Кировым, хорошо знали его. Были высказаны замечания.

Захватив роман для окончательной доделки, я снова уехал на озеро Комсомольское. Там я прожил около недели, а в конце августа направился в Приозерск вносить арендную плату за дом. И неудачно: в райисполкоме шло общее собрание.

Просидев больше часа в коридоре, я открыл дверь зала, послушал, что там так бурно обсуждается. Оказывается, это было постановление о журналах «Звезда» и «Ленинград», о котором я не имел никакого понятия: газеты до нас доходили с большим опозданием.

Я вернулся на дачу и, захватив с собой рукопись романа, выехал в Ленинград.

Не заезжая домой, я первым делом направился в Союз писателей. На лестнице мне встретились сотрудники «Звезды». Они поинтересовались, в каком положении находится мой роман. Я ответил, что работу закончил и могу хоть сейчас отдать рукопись на чтение.

Они тут же затащили меня в редакцию.

Через день я вернулся к себе на дачу.

Прошло, видимо, недели две или три, и я получил из «Звезды» письмо. В конверте лежала еще короткая записка от Алексея Михайловича Еголина, ответственного работника Центрального Комитета КПСС, нового главного редактора журнала.

Еголин просил отдать роман «Звезде».

Я ответил согласием.

«Огни в бухте» были напечатаны в № 11—12 «Звезды» за тот же 1946 год.

Я стал получать много писем, мне часто приходилось выступать на читательских конференциях.

Как-то, встретившись в Москве с Еголиным, я рассказал ему обо всем этом. Он молча выслушал меня и предупредил, чтобы я особенно не ликовал, так как о романе имеется отрицательное мнение «одного влиятельного человека в Баку».

Я сразу понял, кого он имеет в виду, — Багирова. В первые годы Советской власти тот занимал весьма ответственный пост, сейчас являлся секретарем ЦК КП(б) Азербайджана. Я достаточно хорошо знал характер этого человека, чтобы не вводить его в роман. Правда, я смутно чувствовал, что это может мне не проститься. Но, разумеется, не представлял себе масштабов.

— Поезжайте в Баку, послушайте замечания по роману. Они вам могут быть полезны при подготовке отдельного издания, — посоветовал Еголин.

Я поехал в Баку, выслушал замечания помощников и референтов Багирова… Речь шла об «отсутствии широкого показа развития нефтяной промышленности в первые годы Советской власти», «обеднении эпохи» и т. д. И среди отдельных пожеланий мне предлагалось ввести в роман самого Багирова, благо роман еще не вышел отдельным изданием, а значит, его можно «доработать».

— Тогда у романа будет счастливая судьба! — многозначительно сказали мне, заключая беседу.

Я уехал из Баку, не приняв этих советов. А вскоре «Огни в бухте» вышли отдельным изданием.

Прошло около года. И вдруг 13 июня 1948 года в газете «Бакинский рабочий» появилась двухподвальная разгромная статья о романе «Огни в бухте» за подписью четырех авторов! Ясно, кем была инспирирована эта статья.

В ней было столько клеветнических измышлений, тенденциозности, передержек и необоснованных политических обвинений в адрес автора романа, переходящих в конце статьи в открытый политический донос, что это заставило меня забить тревогу, с тем чтобы статья стала предметом обсуждения в партийной печати.

Я обратился с письмом в ЦК нашей партии.

Выступить в органе ЦК партии — газете «Культура и жизнь» попросили Николая Семеновича Тихонова. Учитывался высокий авторитет Тихонова, глубокое понимание им образа Кирова.

Перед Николаем Семеновичем стояла наитруднейшая задача, если учесть, что ему надо было вступить в полемику не столько с авторами статьи в «Бакинском рабочем», сколько, в сущности, с Багировым, а может быть, и не только с ним.

(Пока Тихонов работал над этой сложной статьей, в «Бакинском рабочем» в августе появилось разгромное постановление, посвященное азербайджанской литературе. Громилась вся местная писательская организация, невзирая на лица и высокие авторитеты.)

Тихонов вступил в полемику умно, проявляя определенный такт и осторожность. Учитывая сложность того периода, он не стал целиком опровергать статью в «Бакинском рабочем», согласился с недостатками общего характера в романе, по существу выводя его из-под удара, делая роман фактом литературным, а не политическим, каким его пытались изобразить авторы злополучной статьи.

Статья Тихонова появилась в газете «Культура и жизнь» 31 августа 1948 года.

Он имел смелость писать:

«В романе «Огни в бухте» воспроизводятся события напряженной борьбы за быстрейшее восстановление нефтяных промыслов в Баку.

Мы видим Кирова среди рядовых рабочих, на субботнике, в поездке за город, на промыслах, в бараках тартальщиков. Он действует как большевик, уверенный в победе над всем закостенелым и враждебным, он увлекает людей, он полон жизненной силы. Много черточек его сложного характера изображено автором».

Тихонов писал дальше:

«Из положительных героев романа убедителен шофер Кирова — Тигран. Шофер Тигран привязан к Кирову всем сердцем, бесконечно ему предан. Кирову нравится этот бывший беспризорный, который хочет расти и учиться, который так непосредствен и целеустремлен».

(А о нем в «Бакинском рабочем» было написано буквально следующее:

«Нам думается, что в качестве прототипа Тиграна был взят не подлинный шофер Кирова, а случайный человек, служивший в гараже мойщиком машины, человек, побывавший, по всей вероятности, в свое время в антисоветских формированиях».)

Дальше Тихонов писал:

«Лучше других удался Г. Холопову образ старого рабочего Петровича, участника гражданской войны, закаленного пролетария, который, рискуя жизнью, провозил из муссаватистского Баку в Астрахань бензин для самолетов на «туркменках» — больших плоскодонных лодках, сидел в тюрьме, бежал, был в Красной Армии и вернулся в Баку, где снова встретился с Кировым…»

Тихонов указывал и на недостатки. Но это был критический разбор романа, а не критическая дубинка, которой уничтожался роман. В этом была ценность его статьи, которая потом дала мне возможность сделать многое для улучшения романа.

Тихонову я был безмерно благодарен.

Спор о романе закончился, вышло новое издание, и я сел писать другой роман о Кирове. Это был «Грозный год», он был посвящен тому периоду гражданской войны, когда Киров был членом РВС 11-й армии, боровшейся с белогвардейцами и английскими интервентами в устье Волги и на Каспийском море.

И снова судьба свела меня с Николаем Семеновичем Тихоновым.

Роман этот был закончен в 1953 году, многократно обсуждался в различных инстанциях и наконец, на заключительном этапе, был отправлен на рецензирование Н. Тихонову и К. Симонову.

Был август 1954 года.

Тихонов за несколько дней прочел «Грозный год» и написал отзыв, в котором сказал много добрых слов о новом романе. Но начал он свой отзыв с оценки «Огней в бухте». Многие замечания, которые Николай Семенович вынужден был сделать в своей статье в «Культуре и жизни» в 1948 году, он снял теперь, в 1954-м.

Жаль, что я тогда не догадался снять копию с отзывов Тихонова и Симонова и отдал их в секретариат П. Н. Поспелова в ЦК КПСС для получения визы. Оттуда они перекочевали в издательство «Молодая гвардия», где выходило первое издание «Грозного года». Надеюсь, что оба этих отзыва не пропали и хранятся в архивах издательства.

Визу на печатание «Грозного года» я получил в дни, когда в Баку уже проходил судебный процесс над Багировым…

3

После двух романов меня потянуло к коротким рассказам. В моих записных книжках имелось достаточно набросков, сделанных еще в дни войны.

Короткие рассказы я писал с большим удовольствием, хотя работа эта чрезмерно трудоемкая.

Как-то однажды, допоздна засидевшись у моего фронтового друга, писателя Михаила Панича, я прочел ему несколько рассказов. В основе каждого был какой-нибудь подлинный случай, но, правда, художественно осмысленный.

Панич сказал:

— Ну теперь держись! Невыдуманные рассказы пойдут косяками!

Похоже, он оказался прав…

Невыдуманные рассказы действительно заполнили нашу печать, и не только на военную тему!.. Друзья мне советовали теперь засесть за что-нибудь более капитальное: за роман или повесть о войне. Но я пока не решался…

Как-то наш ленинградский писатель Александр Розен, давний друг семьи Тихоновых, собираясь по делу в Москву, где он должен был навестить и Николая Семеновича, спросил:

— Передать от тебя привет Тихонову?

— Ну разумеется, — ответил я. — И самый горячий!

— А почему бы тебе вместе с приветом не послать Николаю Семеновичу и свою новую книгу?

— Ты прав, Саша. — И я надписал Тихонову экземпляр «Невыдуманных рассказов о войне»…

Прошло некоторое время, и 23 января 1961 года я получил от Николая Семеновича письмо.

Вот что он писал о «Невыдуманных рассказах о войне»:

«Я их прочел, и многое вспомнилось из тех незабываемых лет. Проходят времена, и бывает, что как-то забывается пережитое, под новыми впечатлениями стушевываются воспоминания, но такая книга, как Ваша, вдруг резко, как бы открывая занавес, снова представляет глазам картины, которых был свидетелем.

Самая форма Ваших рассказов — краткая, резкая временами, носящая характер беглой зарисовки, впечатляет содержательностью, фактичностью, живописностью. Да, не боюсь этого слова, могу сказать, что без живописного показа происходящего многое носило бы только вид совершившегося, только доведение до сознания самого факта. Но Вы хорошо изображаете, и поэтому читатель видит, что происходит.

К войне в литературе надо возвращаться не потому, что эта тема неисчерпаема. Но надо не забывать, какие люди были у нас на войне, как сражался наш народ, какой героизм проявлял он перед лицом смертельной опасности, какие в нем обнаружились замечательные черты, не так заметные в мирной жизни.

Все это есть в Вашей небольшой, но очень наполненной книге. Это ничего, что иное в ней как бы перенесено из записной фронтовой книжки. Бегло рассказано, всего на одну страничку. Но это живет и убеждает. И не надо такое разное объединять в какое-то единое, непрерываемое повествование. Я люблю маленькие рассказы, и поэтому Ваша книга мне понравилась».

Письмо Тихонова придало мне необходимую уверенность, и я сел писать новый цикл коротких рассказов. Сильно пополнились разделы книги «В лесном краю», «Дороги запада».

Новое издание книги, вышедшее в «Советском писателе» в 1966 году, было вдвое больше прежнего.

Потом я сел писать вторую книгу. Рассказы, вошедшие в нее, уже были другого плана и более развернутые. Среди них была и небольшая «Венгерская повесть». Книга эта вышла под названием «Маленькая повесть и большие рассказы».

Вот так обернулась история с короткими рассказами в письмом Тихонова.

4

В шестидесятые годы мы с Николаем Семеновичем встречались, на пленумах и съездах Союза писателей СССР и РСФСР. В праздники обменивались поздравительными открытками.

Тихонов много писал, много ездил, жил активной творческой и общественной жизнью.

В 1973—1974 годах у нас шла интенсивная переписка. Я был избран первым секретарем Ленинградской писательской организации, и Тихонов теперь обращался ко мне по самым различным вопросам.

Его, например, беспокоило, как пройдут в Ленинграде дни, посвященные 100-летию со дня рождения О. Форш. С Ольгой Дмитриевной Форш Тихонова связывала многолетняя дружба, он всегда высоко отзывался о ней как о человеке и писателе.

В письме от 22 мая 1973 года Тихонов просил меня прочесть участникам юбилейного вечера посылаемое им приветствие, которое заканчивалось словами:

«Жалею, что не могу лично принять участие в этом всенародном торжестве, которое, я не сомневаюсь, будет согрето чувством настоящей большой любви к народной писательнице, нашей неповторимой, вдохновенной, светлой Ольге Дмитриевне Форш!»

Вот какие слова он нашел для характеристики писательницы!

Разумеется, ленинградцы сделали все, чтобы достойно отметить юбилей Форш.

Через несколько дней я написал Николаю Семеновичу, что прошла двухдневная научная сессия в Пушкинском доме, посвященная творчеству Ольги Форш. Было много интересных докладов. 28 мая большая группа ленинградских писателей побывала в городе Пушкине, возложила венок на могилу Ольги Форш. Днем мы провели расширенное заседание правления Ленинградской писательской организации. С большим вниманием присутствующие встретили письмо Тихонова. Было несколько интересных выступлений. Потом мы смотрели документальный фильм «Ольга Форш»…

В ответном письме Тихонов поблагодарил меня и напомнил о приближающемся — 19 июля — юбилее Маяковского.

Юбилейные дни Маяковского тоже, по-моему, хорошо прошли в Ленинграде. Торжественный общегородской вечер состоялся в Театре оперы и балета имени Кирова. Мне приятно было его открыть вступительным словом, выполнить свое обещание Тихонову.

Я снова написал Николаю Семеновичу «отчет». Он ответил, поблагодарил, но тут же напомнил, что нам, ленинградцам, осенью надо провести еще вечер, посвященный 70-летию со дня рождения Виссариона Саянова. Характеризовал он Виссариона Михайловича как «выдающегося ленинградского поэта».

Да, поразительный человек был Николай Семенович!

И откуда он находил и время, и силы, чтобы помнить обо всем и обо всех, и не только о юбилейных датах выдающихся советских писателей… но и о вдове писателя, и о квартире для молодого литературоведа, и еще о многом другом.

Уже в начале осени я в свою очередь написал Тихонову о трех приближающихся больших юбилейных датах в истории Ленинграда: 50-летии «Звезды», которое мы собирались отметить в декабре 1973 года, 50-летии переименования Петрограда в Ленинград и 30-летии полного снятия блокады — эти две даты должны были праздноваться в январе 1974 года.

Я прекрасно понимал, что Тихонов не сможет приехать в Ленинград и в декабре, и в январе. Конечно, мы были бы рады увидеть его на юбилейных торжествах «Звезды», но вероятнее всего его приезд надо было ждать в январе — сразу на празднование двух великих дат в истории нашего города.

Так это и случилось. Но для № 12 «Звезды» Николай Семенович прислал подборку стихов, а для № 1 — свои воспоминания о работе в журнале. Мы их напечатали.

Хотя Тихонова не было на юбилее «Звезды», но он незримо присутствовал на наших торжествах. Для старейшего советского литературно-художественного журнала он сделал много. В разное время он заведовал отделом поэзии журнала, редактировал журнал, но главное — всегда был одним из активных авторов «Звезды» и после переезда в Москву оставался другом журнала.

В своих воспоминаниях, присланных в «Звезду», Николай Семенович, в частности, писал:

«Мне сегодня радостно вспомнить, что с первых номеров «Звезды» я связал с журналом свою литературную работу. Первый редактор «Звезды» И. М. Майский создавал журнал широкого профиля, привлекая самых разных писателей, поэтов и критиков. Многие мои произведения увидели свет на страницах «Звезды». Глубокие дружеские связи зародились вокруг журнала. Временами я принимал самое живое участие в работе его творческого коллектива.

Традиции первых лет сохранились и в последующие годы. Все писатели Москвы и писатели республик знали, что на третьем этаже в Доме книги, на Невском, 28, есть редакция журнала «Звезда», где все похоже на маленький, но очень оживленный литературный клуб, где встречаются самые разные литераторы, знакомятся, читают свои стихи, спорят, обсуждают литературные события Москвы и Ленинграда…»

Но и самого Николая Семеновича вспоминали старые «звездинцы». Академик И. М. Майский в своих воспоминаниях, напечатанных в том же юбилейном № 12 «Звезды» за 1973 год, писал:

«Я редактировал журнал до 1925 года, когда меня направили на дипломатическую работу в Лондон. Незадолго до отъезда в качестве помощника редактора пришел К. А. Федин, писавший тогда свой роман «Города и годы». В «Звезде» мы вместе проработали дружно около полугода.

Вспоминая теперь, полвека спустя, о всем «населении» корабля «Звезда», я мысленно вижу перед собой длинную галерею самых разнообразных лиц, из которых я сейчас могу лишь упомянуть некоторых.

Вот передо мной Алексей Николаевич Толстой. Он только что вернулся из Франции. Поняв великий смысл Октября, он стремился всем сердцем воспринять «новую Россию». Мы с женой понимали сложность положения Алексея Николаевича и стремились всячески облегчить этот нелегкий его переход.

Вот Николай Семенович Тихонов, молодой талантливый поэт, тяготеющий к восточным мотивам, полный революционного духа. Помню, в те дни очень популярна была его поэма «Сами», которая начиналась так:

Хороший сагиб у Сами — и умный,

Только больно дерется стеком.

Хороший сагиб у Сами — и умный,

Только Сами не считает человеком.

Мы с женой часто с ним встречались, дружили. Впоследствии он вырос в крупнейшего советского писателя и большого общественного деятеля».

Николая Семеновича Тихонова в этом же юбилейном номере вспоминает бывшая заведующая редакцией Р. Ковнатор:

«Слух о том, что Н. С. Тихонов, автор известных и любимых книг «Орда» и «Брага», «заведует поэзией», быстро распространился.

И «Звезда» превратилась в своеобразный поэтический клуб. Можно сказать без преувеличения, что «стар и млад», причастный или желающий приобщиться к поэтическому творчеству, потянулся в журнал, а Николай Семенович стал бывать в редакции почти ежедневно.

— Хожу, как на службу, — посмеивался он.

А стола так и не было. Выручал подоконник…»

Прошел юбилей «Звезды».

В первых числах января 1974 года Тихонов мне писал:

«Еще раз приношу Вам самые добрые пожелания, имея в виду, что год будет чрезвычайный, и по событиям, которые сами по себе необыкновенны, и по тому отношению, которое Вы будете к ним иметь и как первый секретарь правления Ленинградской писательской организации, и как главный редактор журнала «Звезда».

…Если Вы уведомите меня о дате общегородского вечера, буду Вам чрезвычайно благодарен. Думаю приехать в Ленинград числа 22-го, 23-го, уточнив день, обязательно Вам сообщу заблаговременно. Желаю Вам всего доброго и светлого! Н. Тихонов».

Тихонов со всей серьезностью относился к январским праздникам. И год называл «чрезвычайным»!..

Да, это было так. Чрезвычайным был прежде всего наступивший январь нового 1974 года. И события в январе были «сами по себе необыкновенны!» — как писал Тихонов…

В морозные январские дни 1924 года, когда тяжело заболел Владимир Ильич Ленин, рабочий Петроград чутко прислушивался к биению ленинского сердца. В Москву непрекращающимся потоком шли письма и телеграммы с пожеланиями скорейшего выздоровления. С тревогой и надеждой пролетарский Питер ждал весточки из столицы.

Но утешительных сообщений из Москвы не поступало.

Двадцать второго января, когда город отмечал годовщину Кровавого воскресенья, пришла скорбная весть о смерти Ленина.

Пятьдесят три костра неугасимо горели в те дни на Марсовом поле — по количеству прожитых Лениным лет. Тысячи, десятки тысяч людей со всех концов города шли сюда, чтобы почтить память Владимира Ильича Ленина.

26 января 1924 года Второй съезд Советов СССР, отмечая исключительные заслуги петроградских рабочих перед революцией, постановил:

«Пусть отныне этот крупнейший центр пролетарской революции навсегда будет связан с именем величайшего из вождей пролетариата — Владимира Ильича Ленина».

С того дня Петроград стал называться Ленинградом и с честью носит имя основателя Коммунистической партии и Советского государства.

Свою верность Ленину ленинградцы, как и все советские люди, доказывали на протяжении всех пятидесяти лет, прожитых без Ленина.

Верность Ленину, партии труженики нашего города особенно доказали во время Великой Отечественной войны советского народа против фашистских захватчиков.

Развязав разбойничью войну против Советского Союза, гитлеровская ставка в своих стратегических планах большое место уделяла Ленинграду.

«С захватом Ленинграда, — напутствовал своих генералов Гитлер, — русскими будет утрачен один из символов революции, являющийся наиболее важным для русского народа».

В Ленинграде воином был каждый. В этом состояло чудо Ленинграда. Город выдержал 900-дневную блокаду.

В январе 1943 года блокада Ленинграда была прорвана, а через год, в январе 1944 года, окончательно снята.

Ленинград снова вернулся к мирной созидательной жизни.

С тех пор прошло 30 лет. И каких лет! Неузнаваемо преобразился великий город-герой на Неве. Он не только залечил тяжелые раны, нанесенные войной, но удивительно похорошел, на невских берегах выросли новые районы, равные по количеству жителей всему дореволюционному Петрограду.

Было что-то символическое в том, что 26 января 1974 года Ленинград будет праздновать 50-летие со дня присвоения городу имени Ленина, а на другой день, 27 января, — 30-летие полного разгрома немецко-фашистских войск под стенами города.

Именем Ленина были скреплены эти две великие даты!

Вот получена телеграмма от Тихонова: завтра, 23 января, он будет «Красной стрелой» в Ленинграде.

Мы с женой едем его встречать. На вокзале к нам присоединяется племянница Николая Семеновича. Еще темно — светать начнет в половине десятого утра. Не очень холодно.

Тихонов выходит из вагона с чемоданчиком в руке. Вид у него счастливый — так выглядит человек, вернувшийся в родной город после долгих странствий по свету!

Мы здороваемся, я беру у него чемоданчик, а он, взяв под руку дам, — и ту и другую звать Ольга Ивановна, — рассказывает им что-то смешное…

Весь день 23 января Тихонов проводит среди своих родных на Зверинской, 2, на старой своей квартире. Вечером у него собираются друзья.

24 января, в полдень, я заезжаю за Николаем Семеновичем. Мы садимся в машину и едем на проспект Максима Горького, оттуда — на Кировский проспект… Тихонов с интересом оглядывается по сторонам, задает самые различные вопросы.

По свинцово-холодной Неве плывет шуга. Машина спускается с моста и медленно едет мимо Марсова поля с полыхающими красными знаменами у занесенных легким покровом снега могил Жертв революции.

Тихонов рассказывает, каким ему запомнилось Марсово поле в дни блокады: где находились огороды ленинградцев, где стояла зенитная батарея.

Мы пересекаем весь город, едем по Московскому проспекту на площадь Победы.

Здесь заканчиваются работы по установлению Монумента героическим защитникам Ленинграда.

Тихонов выходит из машины. Вокруг Монумента много всякого народа, больше зрителей, но и строителей достаточно. Здесь же со своими помощниками находится скульптор М. К. Аникушин. Мы коротко беседуем с ним и обходим площадь — Тихонову хочется взглянуть на скульптурные композиции «Победители» и «Блокада» с разных точек. По площади движется вереница машин, подъезжают самосвалы с дымящимся асфальтом, катки трамбуют обочину дороги… В другом месте убирают строительный мусор… Вокруг нас много суетящихся людей… Но все происходящее не раздражает Николая Семеновича, а наоборот — радует.

— Люди чувствуют ответственность за порученное дело, — говорит он мне, — хотят достойно отметить тридцатилетие снятия блокады. Площадь-то называется — Победа!..

— Да, это так, — отвечаю я. — Двадцать седьмого января сюда придут десятки тысяч ленинградцев возложить цветы к подножию памятника.

Довольный осмотром памятника, Тихонов говорит:

— Не поехать ли нам еще в один из новых жилых районов Ленинграда?

Мы едем в сторону Купчина.

…Утром 25 января я раскрываю «Ленинградскую правду» и читаю там статью Тихонова «Город славы».

Звоню Николаю Семеновичу. Поздравляю его со статьей, договариваюсь о вечерней встрече. Прошу его не сердиться, что днем я не смогу уделить ему времени.

— Занимайтесь своими делами, — говорит Тихонов. — Днем ко мне придут поэты.

Вся первая половина дня у меня проходит в хлопотах в Союзе писателей. Очень уж хочется, чтобы наш завтрашний вечер был памятным для всех его участников, и в особенности для ветеранов войны. Разработан сложный, но интересный, нестандартный сценарий вечера, концерта и товарищеского ужина.

Во вторую половину дня я в редакции «Звезды» встречаюсь с писателями-фронтовиками, участниками ленинградской обороны, приехавшими на праздник 30-летия снятия блокады.

В шесть часов вечера заезжаю за Тихоновым, и мы едем на торжественное заседание, посвященное 50-летию переименования Петрограда в Ленинград.

В громадном концертном зале «Октябрьский» собрались тысячи людей: ветераны ленинской гвардии, ударники первых пятилеток, защитники города-героя, новаторы производства.

Николая Семеновича усаживают в первом ряду президиума, среди руководителей города, как одного из самых почетных гостей.

…26 января — вечер в Союзе писателей. Ленинградские литераторы отмечают дату 50-летия переименования города и 30-летия полного снятия блокады. Зал полон людей. Пришли не только литераторы, но и члены их семей, родные и близкие писателей-фронтовиков, художники, журналисты, работники издательств.

На сцене, за журнальным столиком, сидим вчетвером: Тихонов, я, директор Невского машиностроительного завода имени Ленина Великанов и начальник политотдела Ленинградского ордена Ленина гвардейского корпуса Шахрай.

Программа вечера очень разнообразна.

Но вот я предоставляю слово Николаю Семеновичу. Он встает, подходит к микрофону. Зал встречает его продолжительными аплодисментами.

Держась одной рукой за металлический стержень, на котором укреплен микрофон, Николай Семенович говорит о значении двух отмечаемых праздников и переходит к рассказу о днях блокады Ленинграда.

Известно, каким прекрасным оратором и рассказчиком является Тихонов. Но его часовое выступление на сегодняшнем вечере потрясает всех.

900 блокадных дней оставили в душе Тихонова неизгладимый след. Потому-то его рассказ — доверительный, эмоциональный — достается ему очень даже нелегко. Надо учесть и возраст — Николаю Семеновичу скоро восемьдесят лет, за последние годы он стал грузноватым, и ноги не так хорошо его слушаются. Рассказывать больше часа стоя, на виду у всего зала — это не под силу даже людям много моложе его. Иногда я замечаю, что нет-нет да и качнет его вроде бы в сторону, — тогда он крепче сожмет в руке металлический стержень. Я дважды пытаюсь предложить ему стул, но Николай Семенович отказывается сесть и продолжает говорить.

Когда он заканчивает свое выступление, зал горячо аплодирует ему.

…Уже завершилась торжественная часть вечера, а присутствующие не отпускают его, окружив тесным кольцом. Я терпеливо дожидаюсь Николая Семеновича. Потом нас долго держат на лестнице.

На товарищеский ужин мы приходим в ресторан с большим опозданием. Туда набивается столько людей, званых и незваных, что для нас уже не остается свободного места. Но вот нам машут рукой, зовут к себе за стол художник Владимир Гальба и кто-то из актеров эстрады…

Речи за этим товарищеским застольем произносят уже другие. Мы ужинаем. То и дело кто-нибудь подходит к Николаю Семеновичу чокнуться. Тихонов небольшими глотками пьет красное вино.

…27 января Тихонов весь день принимает гостей и посетителей. Многим хочется повидаться с ним. Многие обращаются к нему и по личным делам как к депутату Верховного Совета СССР.

Вечером в Большом зале Филармонии — литературный концерт, посвященный 30-летию окончательного снятия блокады. Выступать должны писатели-фронтовики Ленинграда и Москвы, участники блокады.

Зал битком набит, полно народу и на балконе. Приятно, что наряду с ветеранами на этот вечер пришло и много молодых людей. Царит какая-то торжественная тишина.

Мне удается уговорить Тихонова вести этот вечер.

— Только садитесь рядышком, помогайте мне, — говорит Николай Семенович.

Тихонов произносит небольшое вступительное слово. Предлагает минутой молчания почтить память погибших в блокадном Ленинграде.

С чтением стихов военной поры и о войне первым выступает Сергей Орлов. А потом в двух больших отделениях участвуют еще пятнадцать известных ленинградских и московских писателей.

Тихонов остается очень доволен этим вечером.

…28 января Тихонов уезжает в Москву.

Вечером мы с женой ужинаем у Николая Семеновича. Здесь, дома, и его родня.

Памятны наша неторопливая беседа о делах давно минувших и делах насущных, воспоминания Николая Семеновича о многих выдающихся писателях, которые еще недавно жили и творили в Ленинграде.

В двенадцатом часу ночи мы едем провожать Тихонова на «Красную стрелу».

— Уезжаю помолодевшим лет на десять, — говорит при прощании Николай Семенович и приглашает нас, когда будем в Москве, обязательно навестить его в Переделкине.

5

В начале января Тихонов не случайно мне писал, что 1974 год будет «чрезвычайным»…

3—4 сентября в Москве, в Колонном зале Дома Союзов, проходил V пленум правления Союза писателей СССР. Он был посвящен 40-летию Первого съезда писателей.

На юбилейный пленум съехались делегаты Первого Всесоюзного съезда, члены нынешнего правления Союза писателей СССР, зарубежные гости.

Я приехал на пленум не из Ленинграда, а с Карпат, где проводил свой отпуск. Там же я написал текст своего выступления для этого торжественного, праздничного пленума. Кое-какие материалы мне прислали из Ленинграда. Сорок лет! И срок большой, и сделано много!

Для обзора того, что сделано за этот срок ленинградскими писателями, мне не хватило бы и целого дня, а предстояло уложиться в пятнадцатиминутное выступление. Многое, конечно, пришлось опустить.

Утром, перед открытием пленума, в комнате для членов президиума — шумной, многолюдной, — я встретил Тихонова. Он удивленно развел руками, спросил:

— Где вы так загорели в Ленинграде?

Мы поздоровались.

— Это карпатский загар, Николай Семенович. Я приехал на пленум почти что с самой Верховины!

— Вы там в отпуске, на отдыхе?

— В Карпатах я заканчиваю повесть, хотя это считается «отпуском и отдыхом».

— И прервали работу, чтобы приехать на пленум? — Тихонов повел меня в угол комнаты, чтобы нам не толкаться на проходе.

— Сознаюсь, что это не так легко было сделать — два дня трястись в такую жару в душном вагоне. Но долг есть долг!.. Надо представлять на пленуме Ленинградскую писательскую организацию. По большему праву, конечно, это следовало бы сделать вам…

Тихонов замахал руками.

— Мне, во-первых, сейчас надо выступать с докладом, а потом у меня столько всяческих обязанностей, что я не успеваю сделать и половину задуманных дел! К тому же однажды я представлял в Москве Ленинградскую писательскую организацию — на Первом съезде!.. Как долго вы будете в Москве?

— Завтра вечером, после окончания пленума, уеду обратно в Карпаты. Билет — в кармане! У меня отпуск до первого октября, я кое-что еще успею сделать за оставшееся время.

— Жаль, жаль! А то бы навестили меня в Переделкине! Погуляли бы и заодно поговорили о некоторых ленинградских делах: там надо кое-кому помочь, и я хотел бы вас просить… Когда вы выступаете на пленуме?

— Я записался на завтрашнее утро. Хочу сегодня немного акклиматизироваться в писательской среде. А то одичал в своих Карпатах.

Тихонов рассмеялся:

— А вы не бойтесь выступать! Вы же всех знаете на пленуме.

В комнату вошли товарищи М. А. Суслов, В. В. Гришин, П. Н. Демичев. Секретари Союза писателей СССР приветствовали их.

Тихонов извинился, направился к своим товарищам по секретариату.

Вскоре члены президиума были приглашены на сцену.

Я сел рядом с моим другом А. Ф. Поповым, главным редактором журнала «Нева». Слева от него сидел Б. Л. Сучков.

(У меня хранится фотография президиума, и я иногда с грустью смотрю на нее: так мало времени прошло, а некоторых из членов президиума уже нет в живых…)

Как всегда, празднично выглядел Колонный зал: было много света, много цветов, много нарядной публики.

Краткой вступительной речью открыл пленум Георгий Марков.

С часовым докладом выступил Николай Тихонов. Это было Слово о сделанном советской литературой с первых революционных лет. Большое место в прекрасном, взволнованном Слове старейшего советского поэта было уделено Первому съезду писателей, роли М. Горького в организации съезда, сегодняшнему состоянию нашей многонациональной литературы. Запомнилась вот эта часть Слова:

— Метод социалистического реализма не был плодом кабинетных размышлений. Он родился в революционных бурях, на крутом переломе истории. Он стал боевой стратегией, обеспечившей советской литературе победу во всеобъемлющем сражении за ум и совесть, за душевный настрой нашего многомиллионного читателя, — говорил Николай Семенович Тихонов. — Кто только за эти годы не цеплялся за подножки нашего экспресса! Где они все? В каких щелях? Где, на каких поворотах и перегонах, сбросило их с подножки? А наш литературный экспресс, постукивая на стыках лет, все так же стремится вперед, идет курсом, указанным нашей ленинской партией! И никто никогда не сумеет перевести стрелку, загнать нас в тупик, потому что литература наша неразрывно связана с жизнью народа, с неуклонным стремительным развитием нашего общества.

(Речь Тихонова, как и других ораторов на пленуме, вошла в книгу «Высокое призвание», вышедшую в 1975 году в издательстве «Известия».)

В тот день мне больше не удалось поговорить с Тихоновым. В перерывах он все время был окружен плотной стеной: делегатами, журналистами и фотографами. У каждого находилось дело к Тихонову, но многие подходили к нему и лишь для того, чтобы поздравить его с прекрасным докладом.

На пленуме я выступил утром четвертого сентября.

Позволю себе привести начало своей речи:

— Ленинградские писатели всегда с гордостью вспоминают незабываемые дни Первого писательского съезда. Ленинград послал на съезд большую представительную делегацию. Почетным руководителем ее был «старый питерец» — сам Алексей Максимович Горький. В числе делегатов Ленинграда были писатели, начавшие свой путь еще до революции, — О. Форш, А. Толстой, В. Шишков, К. Чуковский, А. Чапыгин, С. Маршак, были те, чье творчество сформировалось и окрепло в ходе Великого Октября и в битвах гражданской войны, — К. Федин и Н. Тихонов, Б. Лавренев и М. Зощенко, А. Лебеденко и М. Слонимский, Ю. Либединский и С. Семенов, участник челюскинской эпопеи.

Были среди делегатов и те, кто пришел в литературу чуть позже, — В. Каверин, Н. Никитин, В. Саянов, Н. Браун.

Ленинград направил на съезд немало тогдашней талантливой молодежи: А. Прокофьева — его поэзия вызывала в те годы бурю споров и восторгов; Л. Соболева, издавшего перед съездом первую книгу своего замечательного романа «Капитальный ремонт»; 24-летнего Ю. Германа — автора двух интересных романов.

Сорок семь человек послала на съезд литературная общественность Ленинграда. Но был и сорок восьмой мандат — для представителя литературных кружков города. С этим мандатом поехал рабочий завода «Электросила» Г. Леберехт, всем нам впоследствии хорошо известный по замечательным книгам — «Свет в Коорди» и «Дворцы Вассаров»…

Дальше в своем выступлении я говорил об участии ленинградских писателей в обороне Ленинграда, о новом, послевоенном поколении писателей — В. Пановой, В. Кочетове, С. Воронине, С. Антонове, Д. Гранине, М. Дудине, Ф. Абрамове, о состоянии дел в Ленинградской писательской организации.

В перерыве я направился в буфет, чтобы выпить стакан чаю, но за мной пришла сотрудница секретариата:

— Вас ищет Тихонов.

Я вернулся в комнату президиума.

— А вы боялись! — широко улыбаясь, сказал Николай Семенович. — Все получилось как нельзя лучше, Я вас внимательно слушал.

Захватив бутылку боржоми и бокалы, мы, как и вчера, направились в угол комнаты, сели в кресла. Тихонов сказал:

— Слушая вас, я с гордостью думал о довоенном литературном Ленинграде! Да, сорок восемь делегатов послала на съезд литературная общественность Ленинграда!.. И в большинстве — каких делегатов, какие имена!.. Почему вы хотя бы двумя-тремя словами не рассказали о своем впечатлении от Первого съезда?

— Я не был на съезде, Николай Семенович.

— Ну как же не были?.. Я вас хорошо помню на съезде! Делегатом!

— Для съезда я был очень молод, Николай Семенович, мне тогда не было и полных двадцати лет…

— А гостем съезда?

— Тоже не был.

— А я вас хорошо помню на съезде!

— Боюсь, что произошла некоторая аберрация… Перед Первым съездом вы были избраны председателем Ленинградской писательской организации… Вышел съездовский номер журнала «Резец»… Там на всю обложку был напечатан ваш портрет, помните — коричневый фон, вы с трубкой?.. В этом же номере журнала опубликован мой большой рассказ «Астрахань»…

Тихонов кивнул головой, он внимательно слушал.

Я продолжал:

— Могла быть и другая причина… Перед Первым съездом группа ленинградцев ездила на слет молодых писателей в Москву, в их числе был и я… Возил нас, помнится, Николай Слепнев… Список молодых составляли вы, моя фамилия запомнилась вам… Потом в «Звезде» вы читали мои рукописи, неизменно доброжелательно относясь к ним, перед войной я работал в «Звезде», мы часто встречались на редакционных совещаниях…

Тихонов пожал плечами, налил себе боржоми:

— Странно! Память у меня хорошая, отлично помню вас на съезде. И шевелюру вашу помню… — Он невольно провел рукой по своим поредевшим волосам, и мы оба рассмеялись.

— Да, шевелюра… Она тогда причиняла мне много страданий… Парикмахерши часто ломали расчески и, конечно, ругали меня…

— Я хочу вам рассказать одну любопытную историю, — продолжал Тихонов. — Она связана с нашим приездом на Первый съезд. Вы сегодня очень эффектно представили в своем выступлении ленинградскую делегацию!.. Ну вот, мы, сорок восемь делегатов, приезжаем в Москву, выходим из вагонов на перрон, а там — ни одного знакомого лица, никто нас не встречает. Представляете наше положение?.. У нас нет транспорта, мы не знаем, в какую нам ехать гостиницу… У каждого по чемодану, а то и по два — ведь ехали на две недели!.. Одним словом, положение у нас было отчаянное!.. Мы прождали на перроне некоторое время, и Алексей Николаевич Толстой говорит мне: «Давайте, Николай Семенович, позвоним Алексею Максимовичу, нашему почетному руководителю делегации». Позвонили. Горький выслушал нас, говорит: «Приезжайте ко мне. Что-нибудь придумаем». — «Но нас много, Алексей Максимович!» — отвечаю я. «Сколько же?» — «Сорок восемь человек!» — «Где же вы набрали столько делегатов? Кто приехал?» И я начал перечислять, как это сделали вы в своем выступлении: Толстой, Федин, Форш, Шишков, Чапыгин, Маршак, Чуковский — со всеми Горького связывала давняя дружба! Горький рассмеялся, сказал: «Приезжайте все! Рад буду видеть вас у себя…» С большим трудом мы достали какие-то машины, поехали к Алексею Максимовичу. А дома у Горького нас уже ждали. Стол был накрыт к завтраку, стоял самовар… Когда мы позавтракали, Алексей Максимович отвел меня и Толстого к окну, смущенно проговорил: «Пока вы ехали ко мне, я кое-что разузнал… В Союзе писателей говорят, что предупреждали вас, ленинградцев, не ехать в Москву такой большой делегацией… Где набраться на вас столько мест в гостинице?.. Ведь предлагали вам сократить делегацию? — И он рассмеялся в усы. — Думаю, что тут дело не только в гостинице… Кое-кто из бывших рапповских незадачливых деятелей просто испугался вашей внушительной делегации. Имена-то какие!..» Рассмеялись и мы…

Эту историю я знал, но не из первых уст.

Тут к нам подошли по делам секретари Союза писателей СССР, я оставил Тихонова и пошел в буфет пить чай.

6

Передо мной лежит пригласительный билет на прием по случаю окончания IV съезда писателей Российской Федерации.

Прием состоялся 18 декабря 1975 года в шесть часов вечера в банкетном зале Кремлевского дворца съездов.

Билет этот сохранился не по чистой случайности, а потому, что на его оборотной стороне в тот незабываемый вечер я сделал немало конспективных записей и теперь могу их расшифровать.

Это был один из самых больших приемов, устроенных для делегатов и иностранных гостей после окончания работы писательского съезда. Мне тогда показалось, что присутствовало больше тысячи человек.

Но пока не было приглашения пройти в банкетный зал, мы втроем — поэт Лев Озеров, критик Евгений Осетров и я — стояли позади громадной людской толпы в вестибюле и мирно беседовали о литературных делах. К нам, запыхавшись, подошел сотрудник секретариата Союза писателей СССР Ким Селихов и сказал, что меня приглашают в президиум. «Кому я понадобился там?» — подумал я и попытался отбиться от этого приглашения. К тому же я почувствовал себя неудобно перед своими собеседниками. Но Селихов схватил меня за руку и поволок за собой.

Так невольно я оказался за праздничным столом президиума, на виду у громадного зала.

После первых тостов с другого конца стола президиума, с бокалом красного вина в руке, приветливо улыбаясь, ко мне подошел Николай Семенович Тихонов.

Поздоровавшись, он сказал:

— Я хотел бы выпить за ваше здоровье!

Я был рад Николаю Семеновичу, налил себе тоже красного вина.

Мы отошли в сторону, чокнулись бокалами и не успели поднести их ко рту, как к нам подошли Анатолий Ананьев, Даниил Гранин, Альберт Беляев и Юрий Рытхэу.

Тихонов, к моему удивлению, обратившись ко мне, повторил свой тост:

— Я хотел бы выпить за ваше здоровье!..

И тут только я сообразил: «Вот кому я обязан приглашением в президиум!»

Уже позднее, оставшись вдвоем, Тихонов спросил:

— Вы долго собираетесь быть здесь?

— Обычно с приемов я ухожу первым. А сегодня к тому же мы с женой приглашены в гости.

— Тогда идемте гулять. Кофе выпьете у меня.

И к удивлению многих, мы в самый разгар банкета через весь зал направились к выходу.

Спустились на безлюдных эскалаторах вниз, вышли на кремлевский двор.

Было свежо, но не холодно. После душного зала дышалось хорошо.

Мы неторопливо направились к Царь-пушке.

О чем мы беседовали?

В этой вольной беседе разговор шел обо всем на свете, но главным образом о книгах. К некоторым новинкам Тихонов относился критически, хотя в печати их всячески расхваливали. У Тихонова был серьезный критерий в оценке художественных и идейных качеств того или иного произведения. Этим я объясняю то обстоятельство, что он активно не принимал некоторые книги так называемой «деревенской литературы», ставя под сомнение их «псевдокритический реализм».

Наша беседа целиком переключилась на украинскую литературу.

Николай Семенович затеял разговор о недавно прочитанной им моей повести «Иванов день», а потом спросил, что я сейчас пишу. Я сказал, что заканчиваю новую повесть «Долгий путь возвращения» и собираюсь еще писать третью повесть из карпатского цикла, но она, в отличие от первых двух, будет посвящена Лесе Украинке, ее путешествию по Карпатам.

— Завидую вам! Прекрасный образ! Замечательный поэт и человек! — сказал Тихонов.

Готовясь писать повесть о Лесе Украинке, я проделал большую работу по сбору материала, много ездил по Карпатам, повторил маршрут поездки Леси Украинки из Черновиц в Буркут, а потом перечитал не только все написанное Лесей и все написанное о ней, но и многое из украинской классики, и не в переводе, а в оригинале. Я был готов к серьезному разговору с Тихоновым.

И был потрясен, когда Николай Семенович стал рассказывать о Лесе Украинке — человеке, поэте, революционере. Как глубоко он знал ее непреклонный характер, ее выдающийся поэтический талант, ее трудный и героический путь от революционного демократизма к марксизму!..

Это было слово поэта о поэте, к тому же — любимом поэте!

Я не мешал его монологу, слушал его вдохновенную речь.

Потом, тяжело ступая, он прочел на память:

Кто вам сказал, что я хрупка?

Что я покорна доле?

Трепещет ли моя рука,

Иль в песнях нет раздолья?

Вы слышали, как завела

Я скорби песнопенье? —

То буря вешняя была,

Не хмурь поры осенней…

Он шел тяжело. То он брал меня под руку, то я его. Было обидно: даже к Тихонову, всегда славившемуся железным здоровьем, подкралась старость. Но лицо у него светилось высокой мыслью, оно было вдохновенно.

Мы вышли из кремлевских ворот и направились мимо Кремля в сторону Москвы-реки.

Разговор об украинской литературе продолжался.

Я рассказывал Николаю Семеновичу о Марко Черемшине и Михайле Павлыке, двух замечательных писателях и общественных деятелях Галичины, и когда упомянул имя Михайлы Коцюбинского, то он с восторгом стал говорить о его творчестве…

Диалог об украинской литературе продолжался и на мосту, и после того, как мы направились к улице Серафимовича, к дому, где жил Тихонов.

Я посмотрел на часы — и ужаснулся. Был десятый час. О кофе не могло быть и речи. Я попрощался с Николаем Семеновичем и, схватив у кинотеатра «Ударник» такси, помчался в гостиницу «Россия», где меня давно дожидалась жена…

7

Лето 1976 года. Лежу в больнице с воспалением легких. Поправляюсь медленно. А за окном — солнце, голубое небо, зеленые кроны деревьев.

Мне приносят № 7 «Звезды», где среди других прозаических произведений напечатана и моя небольшая карпатская повесть «Долгий путь возвращения».

Заболел я очень некстати: мне в это время надо бы быть в Карпатах! В нынешнее лето мне следовало закончить другую повесть — «Путешествие в Буркут», которой и должна была завершиться задуманная мной карпатская книга. Работа над этой книгой, к сожалению, по разным причинам растянулась на несколько лет.

Я перечитываю «Долгий путь возвращения», и, пока нет первых читательских и писательских откликов, всякие мысли донимают меня: «Нужна ли эта повесть о тяжелых событиях дней войны в Карпатах современному читателю?.. Необходимость и злободневность ее написания я сильно ощутил в западных областях Украины, но здесь-то, в Ленинграде, в Москве, в других местах, — поймут ли ее, оценят повесть?..»

Тяжело лежать в больнице, когда ты оторван от привычной среды (а не потому, что тебя раз десять на дню колют и заставляют пить лекарства).

Но вот мне приносят почту. Испытываю такую же радость, как в дни войны на фронте. Среди писем нахожу конверт с характерным тихоновским почерком.

Не верится глазам: письмо от 28 июля 1976 года, в нем говорится о повести «Долгий путь возвращения»!.. Отклик молниеносный, если учесть, что июльская книжка «Звезды» только-только, видимо, пришла подписчикам.

Вот что писал Николай Семенович Тихонов, — да простит меня читатель за те похвальные слова, которые я приведу здесь:

«…в № 7 прочел я Долгий путь возвращения Василия Фесюка и должен сказать, что этот жестокий путь изображен Вами с предельной откровенностью, отчего повесть стала живой и страшной и человечески жуткой. Но как писатель Вы сделали свое дело историка-летописца, потому что чем-то должно кончаться и такое — жизнь темного человека, трусливого и ничего не понимающего. Еще раз прошли людоеды-бандеровцы перед читателем, звери, которых надо только уничтожать. И несправедливость истории, что некоторые из них, став вурдалаками-оборотнями, еще живут и не понесли заслуженной кары. И, конечно, Ваш «герой» Василий Фесюк вынул счастливый билет на лотерее бытия, быть бы ему конченным, потому что на нем навсегда остается страшная тень бандеровских злодеяний, хотя бы только нес он жуткий бидон с керосином, но был-то свидетелем-активистом банды палачей. Но он остался жив — и Вы нашли возможность пощадить его. Но таких были тысячи, и они «не ведали, что творили»; а творили они незабываемое злодейство, которое никогда не может быть прощаемо.

Но вы молодец, что еще раз напомнили о том, что пережил народ от врагов народа…»

Я легко вздохнул. Значит, я зря сомневался в нужности своей повести!

В этом пространном письме на пяти страницах портативной машинки (по всему вижу — Николай Семенович сам печатал!) он писал мне и о многом другом, там были и рекомендации по отдельным рукописям, Тихонов делился впечатлениями и о прочитанном…

Он писал:

«…в том же номере журнала с интересом прочел материалы о любимой мной Индии. И записки бывшего посла М. А. Меньшикова, и «Индийские встречи» Риммы Баранниковой напомнили мне о моих странствиях по этой удивительной стране, равной целому материку, и о том, что я видел, испытал и почувствовал. Ведь я был в Индии пять раз, и знаком был со многими деятелями и простыми людьми…»

Мне радостно было читать дальше:

«В настоящее время передо мной сразу три неоконченные мои книги: книга новых стихов, книга, как бы вторая часть «Двойной Радуги», и Кавказская книга, которая написана наполовину…

Так что мой отдых означает переход к другой работе — и не больше. Но, пользуясь солнечными днями, я все-таки смогу и погулять немного по джунглям Переделкина, а осенью поеду в Ваши края — в теплый Азербайджан, в Баку, в Казах, на юбилей славного нашего Самеда Вургуна.

25 октября его юбилей будет в Москве, а 1 октября в Баку. Может быть, Вы тоже будете в это время на юге? Тогда встретимся обязательно…

Дорогой Ольге Ивановне большой сердечный привет и обоим Вам хорошего летнего отдыха, так как обещают после дождливой весны доброго лета и долгой тихой осени!

Вот не писал, не писал, и расписался, потому что стало свободнее и можно поговорить о друзьях!

Всего Вам доброго!

Ваш Николай Тихонов».

Это письмо дало мне такой толчок, что я в тот же день начал хлопотать о выписке из больницы.

Хлопоты были нелегкими — мне следовало еще недели две полежать. Но я всем надоел, и меня выписали.

Через день я уехал в Карпаты писать повесть «Путешествие в Буркут», о которой я рассказывал Николаю Семеновичу в тот памятный вечер нашей прошлогодней прогулки по Кремлю.

Не помню — ездил Тихонов осенью в Баку на юбилей Самеда Вургуна или нет.

В декабре исполнилась большая юбилейная дата в его собственной жизни — 80-летие со дня рождения!

Но на месяц раньше, в ноябре, Николай Семенович внезапно заболел.

В день 80-летия я на его имя отправил поздравление, приветственный адрес от коллектива «Звезды», журнал со статьей о нем, а через некоторое время — книгу карпатских повестей с дарственной надписью.

К сожалению, Николай Семенович долго и трудно болел…

5 марта 1978 года по радио должны были передать заключительную главу из «Звуковой книги» Тихонова «Страницы жизни».

Было воскресенье, десять минут девятого вечера. Только что ушли гости, я сидел у себя в кабинете и с нетерпением ждал новой встречи с Николаем Семеновичем. Приемник был включен. Передо мной на письменном столе лежали раскрытый блокнот и куча карандашей. Я невольно взял в руки карандаш и по ходу передачи сделал следующие заметки…

«Поразил меня молодой, энергичный голос Николая Семеновича.

Сперва Тихонов рассказывал о Пушкинском заповеднике, куда он в дни войны прилетел с комиссией по расследованию злодеяний гитлеровцев после освобождения Пушкинских Гор… Очень впечатляющий рассказ… Я точно сам побывал там, увидел и эти минированные поля, и вырубленный Тригорский парк…

(В Пушкинские Горы я ездил в 1936 году с группой молодых ленинградских писателей. У меня осталось незабываемое впечатление от всего увиденного там. И когда после войны меня как-то пригласили поехать туда на «День поэзии», я не помню уж под каким предлогом отказался. Мне хотелось, чтобы со мной навсегда осталось впечатление лета 1936 года!..)

Рассказ Тихонова о злодеяниях гитлеровцев в Пушкинских Горах был страшен…

Потом Николай Семенович рассказывал о полетах в дни войны летчика — фамилию я не расслышал, не Покрышкин ли?.. Да, я тоже встречал на фронте таких удачливых летчиков. Но это было большой редкостью. Погибали асы, не говоря уже о рядовых пилотах. Но вот все же бывают такие счастливые люди!

Потом Тихонов рассказывал про сапера капитана Михеева — капитан называл себя «Меня нельзя убить»! Поразительно умная личность!

С удовольствием слушал рассказ Тихонова про Говорова, про контрбатарейный поединок ленинградских артиллеристов с гитлеровцами 7 ноября 1941 года.

Очень ярко, по-писательски, рассказал обо всем этом Тихонов! Его слушали — миллионы…»

Поправлялся Тихонов медленно. И выздоровление оказалось очень кратковременным…

Когда 8 февраля 1979 года он скончался на 83-м году жизни, о нем скорбела вся наша страна, тысячи его друзей за рубежом.

Сентябрь 1977 — февраль 1979

Ленинград

Примечания

1

ОУН — Организация украинских националистов.

2

Ель европейская.

3

Пушистые шерстяные одеяла-покрывала.

4

Коновки — ведра.

5

Через много лет, в «Книге воспоминаний», вышедшей в 1966 году, Слонимский собрал в главе «Творческая командировка» два очерка, отписанных под свежим впечатлением от поездки в Германию: «1932 год, июль — август. Берлин» и «Фашисты в Мюнхене». И к ним прибавил третий — «Баварский адвокат», датированный уже 1957 годом. Собранные вместе в одной главе, они как бы составляют творческий отчет писателя об этой необычной командировке в Германию накануне прихода там к власти фашистов.

6

После постановления ЦК партии (в апреле 1932 года) о роспуске РАППа и создании единого Союза писателей был, во главе с Максимом Горьким, образован оргкомитет по подготовке Первого съезда писателей. Существовал и в Ленинграде такой комитет, подготовивший областную конференцию писателей.

Content

Иванов день

КАРПАТСКИЕ ПОВЕСТИ

ИВАНОВ ДЕНЬ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ДОЛГИЙ ПУТЬ ВОЗВРАЩЕНИЯ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

ДОСТОИНСТВО

ПУТЕШЕСТВИЕ В БУРКУТ

В ПРЕКРАСНЫХ ЧЕРНОВЦАХ, ИЛИ ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ

НА ЧЕРЕМОШЕ

КУТЫ — ГОРОД, СТАВШИЙ СЕЛОМ

МЫ ЕДЕМ В КОБАКИ, СНЯТИН, КОЛОМЫЮ, ПОТОМ В КОСОВ

В СТОЛИЦЕ ГУЦУЛЬЩИНЫ — КОСОВЕ

В ЯВОРОВЕ

КРИВОРИВНЯ, КРАСНОИЛОВ, УСТЕРИКИ

И НАКОНЕЦ — БУРКУТ

КАРПАТСКИЕ РАССКАЗЫ

В ДОМЕ У ОЛЕНЫ МИХАЙЛОВНЫ

КОГДА ГОРОДОК СМЕЕТСЯ…

ПОСЛЕДНИЙ ПЕЧНИК

СОВРЕМЕННИКИ Воспоминания

АЛЕКСЕЙ ЧАПЫГИН

АЛЕКСАНДР ПРОКОФЬЕВ

МИХАИЛ ЗОЩЕНКО

МИХАИЛ СЛОНИМСКИЙ

АЛЕКСАНДР КОПКОВ И ВСЕВОЛОД ПОШЕХОНОВ

АЛЕКСАНДР ЧЕРНЕНКО

ГЕННАДИЙ ФИШ

ВСЕВОЛОД РОЖДЕСТВЕНСКИЙ

И. С. СОКОЛОВ-МИКИТОВ

НИКОЛАЙ ТИХОНОВ

Примечания