Валерий Игнатьевич Туринов

Фельдмаршал

Роман

Об авторе

Валерий Игнатьевич Туринов родился и вырос в Сибири, в Кемеровской области. После службы в армии поступил в МИСиС, окончил его в 1969 году по специальности «полупроводниковые приборы» и был распределен на работу в город Ригу. Проработав там три года, поступил в аспиранту МИСиС на кафедру Физики полупроводников. После окончания аспирантуры и защиты диссертации в 1977 году получил ученую степень к. т. н. и был распределен на работу научным сотрудником в «НПП Исток», в город Фрязино Московской области. Казалось бы, никакого отношения к истории и к литературе все это не имеет, но каждый автор приходит в литературу своим путем, зачастую очень извилистым.

Начиная со студенчества, работая в геологических экспедициях летом на каникулах, Валерий Игнатьевич объездил Сибирь и Дальний Восток. В экспедициях вел дневники, постепенно оттачивая стиль художественных приемов, а сами поездки пробудили интерес к изучению истории не только Сибири, но истории государства Российского, а затем – и к прошлому Европы.

Особенный интерес вызывали XVI–XVII вв. – эпоха становления национальных европейских государств и связанные с этим войны. Вот почему осенью, зимой и весной Валерий Игнатьевич, как правило, пропадал в РГБ (Российской государственной библиотеке), собирал по крупицам в источниках судьбы людей, оставивших заметный след в той эпохе, но по какой-то причине малоизвестных сейчас, а то и вообще забытых.

К числу таких исторических личностей относится и француз Понтус де ла Гарди, родом из провинции Лангедок на юге Франции. Он дослужился до звания фельдмаршала в Швеции, прожил яркую, насыщенную событиями жизнь. Этот человек заслуживал того, чтобы создать роман о нём!

Сбором материалов в РГБ дело не ограничилось. Изучая жизнь Понтуса де ла Гарди, Валерий Игнатьевич делал выписки из документов РИБ (Русской исторической библиотеки), из АИ (Актов Исторических), ДАИ (Дополнений к Актам Историческим), из Дворцовых разрядов, материалов РИО (Русского исторического общества), а также многих литературно-исторических сборников, как, например, «Исторический вестник» за 25 лет.

Пришлось проделать большую работу, чтобы иметь более широкое представление об эпохе, а также о других известных исторических личностях, повлиявших на судьбу Понтуса де ла Гарди, или, говоря словами одного из героев, «сделавших» его человеком.

Эта деятельность, помимо основной работы по профилю образования, отнимала много времени и сил. Поэтому докторскую диссертацию в родном МИСиС Валерий Игнатьевич защитил поздно, в 2004 году, с присуждением ученой степени д. ф.-м. н., имея к тому времен уже свыше сотни научных публикаций и десяток патентов по специальности.

Избранная библиография автора (романы):

«На краю государевой земли»,

«Фельдмаршал»,

«Василевс»,

«Вторжение»,

«Смута»,

«Преодоление».

Предисловие

Наиболее удивляет в судьбе Понтуса де ла Гарди не то, что он, сын богатого коммерсанта, дошёл до ступеней трона Швеции, а то, что он попал в общее забвение даже среди слишком скромных эрудитов. В 1985 году обошли полным молчанием четвёртое столетие его смерти, и ознаменование этой годовщины осталось неотмеченным: ни конференции, ни выставки. Не меньше демонстрирует его судьба, имя которой – отвага, и воспоминание об одном из тех, кто нёс дальше всех и наиболее высоко талант своей нации.

Фактически в Минервоис, который в Лангедоке, на его родной земле, знают о нём столь мало, что это будут только линии его жизни и карьеры. Конечно, несколько статей были посвящены ему в научных обществах: в основном они были короткими.

Однако Понтус де ла Гарди был удостоен большего внимания в предыдущие века. Так большие словари Moréri (1674) и Bayle (1696) уделили ему место, сравнимое с местом одного из де Гизов или Баярда. Справедливо, что для их авторов Понтус принадлежал к новейшей истории, по крайней мере недавней истории. Но если в Швеции его память была увековечена, что было порывом, с которым его потомки поддержали память его имени, то во Франции воспоминание о нём понемногу бледнело и дошло даже до того, что его забывают в Лангедоке.

Именно к местным историкам возвращается заслуга вновь обнаружить Понтуса де ла Гарди в XIX веке, во-первых, Эдуарда Сенемо (1849), затем Альфонса Махюи (1856). Тогда расцветали научные общества и благодаря им воскрешали региональную славу. Увлечение Понтусом было коротким: мешало много неточностей, это касается и его места рождения, чтобы воспоминание о нём встало на якорь длительно. К этому добавлялось глубокое незнание истории Северной Европы, особенно Скандинавии.

В 1958 году Клод Жур, думая о том, чтобы указать, где же всё-таки Понтус увидел свет, решил эту задачу поверхностно. Около пятнадцати лет позже барон Раймон де Фурна, далекий наследник брата Понтуса и хранитель документов архивов, до того не разрабатываемых, наконец, после веков двусмысленности, указал на лангедокские истоки знаменитого шведского потомства.

Georges R. Ph. Pontus de la Gardie. Carcassonne. 1988.

Глава 1. Монах

На юге Франции, вдоль побережья Средиземного моря, протянулась благодатная земля. Ещё с римских времен, когда Галлия была провинцией Римской империи, сюда, к этим берегам, приставали караваны судов с изделиями из серебра заморских мастеров, с восточными пряностями и шёлком. Отсюда же, в свою очередь, вывозили лес, пшеницу, вино. И здесь слышался говор на многих языках того цивилизованного мира. Сюда позже, в Средние века, арабские завоеватели принесли высокую культуру, арабское письмо, арабский счёт. За ними появились в этих местах учителя-евреи: пришла наука, суд появился тоже. Свобода мысли расцвела. Упал авторитет святой непогрешимой Церкви…

Ещё позднее, когда с Пиренейского полуострова арабов вытеснили испанцы, с гор хлынули завоеватели иные: бароны, закон свой клановый всем навязали силой. Но здесь они не задержались, пошли на север Галлии, туда, к Парижу. Культура, лёгкая, арабская, как тонкий слой, покрывший грубую среду, была мгновенно сметена. Вновь погрузилось в дикость всё на многие века.

Это провинция Лангедок. На востоке она выходит к мелководной Роне, на западе упирается в Пиренеи. Их снежные вершины во все века манили путников, услады ищущих своим глазам, уставшим от серых будней, невзрачных городских трущоб, таких же и усадеб. С юга эта плодородная земля, славившаяся своими виноградниками, омывается волнами Средиземного моря, называемого также «Римским озером».

Пиренеи. За века, и даже тысячелетия, их не тронула цивилизация. Казалось, по своей природе, невозможно приучить к культуре горцев, живущих по законам древних кланов. Что было больше в этом? Традиция, упорство или тупость, которая передаётся из поколения в поколение людям теми же горами. Или же своё делал разряжённый воздух, обеднённый кислородом, каким дышат с малых лет жители гор.

Последуем далее с Пиренеев к городку Каркассонн. Здесь с Пиренеев берёт начало бурная речушка Од. Она идёт почти прямо на север, но вблизи этого городка, словно из почтения к нему, ничем не примечательному, делает изящный реверанс – обходит его с юга. Хотя на самом деле она текла так за много веков до появления этого городка. Затем миль через пять она огибает гору Монтредон и устремляется, уже прямо, к Лионскому заливу. Если же следовать дальше от Каркассонна тем же курсом, каким идёт долина реки Од от Пиренеев до этого городка, то через три десятка милей достигнем района Каунас. Здесь, в неширокой долине, на южной её окраине, расположено селение Руссоль. Маленькое, домишки каменные, и церковь с башней, и колокол при ней.

Вот здесь-то, вблизи этого селения, есть одно местечко, где уютно смотрится помещичья усадьба. Жилой двухэтажный дом. Наверху мансарда. Ещё выше черепица. Фасад затянут плющем. И в комнатах полутемно, прохладно даже в жаркий летний день.

Это усадьба Жака де Эскуперье, отставного капитана гвардейцев, сейчас же руссольского помещика. Он поселился в этих местах вот уже без малого два десятка лет назад. Осев здесь, он обрёл желанный покой после ряда лет службы в королевской гвардии. Здесь он и женился на пригожей девице восемнадцати лет, с соседней помещичьей усадьбы. Звали её Луиза, урождённая Арменгауд, а проще – Луи, как называл её счастливый муж. У супругов появились дети. Из них выжили только самый старший Оже, его брат Этьен и самый младший – Понс. Ещё были две сестры, погодки, появившиеся на свет через два года после Понса. Остальных же забрал к себе Господь Бог ещё в малолетстве, видимо посчитав, что им у него будет лучше, чем под кровом родителей.

* * *

1543 год. Монастырь бенедиктинцев в районе Монтолье, на северо-запад от Каркассонна, всё в той же провинции Лангедок. Ему уже более трёхсот лет. Каменной кладки стены, неуютные тёмные и холодные кельи. Обычный крестьянский труд монахов, и светлых праздников в году почти что не бывает. Вот то, каким был монастырь века, чем жил простой монах, всецело покоряясь воле Бога.

– Господин аббат!.. Господин аббат!..

Аббат Жюльен Арменгауд, неторопливо шагавший к винному погребу, остановился, обернулся на этот крик.

Догоняя его, за ним бежал молодой инок. Запыхавшись, он подбежал к нему, остановился, переводя дух.

Аббат недовольно взглянул на него, раздражённый, что тот посмел остановить его, прервать его мысли о хозяйственных делах обители. Те шли, если говорить откровенно, из рук вон плохо.

– Господин аббат, ваша дочь Луиза скончалась… – прошелестели сухие губы монаха.

Аббат какое-то время разглядывал его. Выпуклые глаза его, слегка прикрытые плёнкой кожицы в уголках, как у хищной птицы, уставились на него… Затем он, похоже, сообразил что-то, до него дошло сказанное.

– Я же говорил этому мошеннику! Жаку Эскуперье! Скряге!.. Зачем надрываешь Луизу? Мою единственную! – разразился он проклятиями в адрес своего зятя.

Покричав, возмущаясь, он повернул назад и, опустив голову от этого печального известия, побрёл через двор к себе в аббатскую. Надо было собираться, ехать на похороны дочери.

В усадьбе Жака Эскуперье, куда он приехал, царила тягостная атмосфера.

– Что делать, падре? – растерянно спросил его Жак, после того как они поздоровались, помянули добрыми словами усопшую, заговорили о насущном. – Как мне жить дальше?

За дорогу сюда, в усадьбу зятя, аббат отошёл сердцем, раскинул затем и умом. Решение пришло ещё в дороге.

– Я возьму Понса к себе, в монастырь, – сообщил он свое решение. – Тебе меньше забот… Да и младший сын, по обычаю, вступает на путь монашества. Не будет мельчать и разоряться хозяйство…

Так Понс как самый младший в семье оказался в заложниках традиционной хозяйственной системы: без средств к существованию, когда станет взрослым, без наследства после смерти отца…

На похороны собрались соседи.

Жак Эскуперье всплакнул над своей супругой. Его старший сын Оже, взрослый мальчик четырнадцати лет, заплакал, когда повозка с гробом матери тронулась от усадьбы. Этьен, глядя на старшего брата, тоже заплакал.

Младший же, Понс, семи лет, не по годам молчаливый и серьёзный, не понимал, что происходит: почему мать уже который день не открывает глаза, не встаёт. А теперь её зачем-то положили в ящик, на повозку, и повезли куда-то… И он пошёл, как и все, взрослые и дети, за этой повозкой, когда отец сказал ему: «Возьми за руку Этьена! Идите!..»

Гроб с телом матери отвезли на местное деревенское кладбище.

Он плохо помнил, что было на кладбище, где он оказался впервые в своей жизни. В тот день он долго был на ногах, устал. Он был слабым, болезненным ребёнком, и глаза у него стали закрываться сами собой. Так он и уснул, на чьих-то руках, там же, на кладбище.

Следующий день оказался тоже странным для него. Зачем-то отец стал прощаться с ним, размяк, прослезился, что бывало редко. Отца он знал больше как строгого и хмурого. И он с самых малых лет был предоставлен самому себе. Мать, ещё при жизни, тоже немного уделяла ему времени. Её внимания больше требовали маленькие девочки, его, Понса, сёстры, крикливые… Как только он узнал их, когда они появились на свет, с тех пор так и не перестают кричать. И его удивляло: из-за чего они всегда кричат.

И вот теперь это…

– Ну, езжай, сынок! – обнял на прощание старый бедный Жак своего маленького сына. – Твой дедушка Жюльен позаботится о тебе!.. Будет тебе в наставниках!

Он вывел Понса во двор. Там уже стояла повозка аббата, готовая к дальней дороге. Вышли во двор и его два старших брата. Сёстры – те ещё были малышки, и большую часть дня проводили в кровати.

Дедушка Жюльен, как того представил ему отец, хотел было помочь ему, Понсу, сесть в повозку.

Но он, отстранив его руку, сказал:

– Я сам!

Он вскарабкался на повозку и уселся посередине большого сиденья, обитого тёмной кожей, отдающей запахом чего-то уже знакомого ему.

Аббат добродушно рассмеялся:

– С таким иноком наш монастырь теперь заживёт!

Отец тоже засмеялся.

Он же, Понс, не понимал, почему они, взрослые, смеются и что в этом такого, если он хочет всё делать сам.

Аббат, забравшись в повозку, слегка подвинул его, сел рядом, взял в руки вожжи.

– Ну, с Богом! – сказал он и перекрестился. – Месье Жак, жду тебя на следующей неделе. У нас, в монастыре, освободилась вакансия казначея. Месье Бернар скончался… Рад буду хлопотать за тебя на эту должность!

Он подхлестнул вожжами по бокам лошадки:

– Пошла, пошла, Ленивая!

Повозка выкатилась за ворота усадьбы. Понс, обернувшись, увидел, как машут руками вслед ему родные. Повозка повернула за угол каменной ограды.

И его родные исчезли для него навсегда.

* * *

В монастыре, куда они приехали, Понса поразили высокие массивные стены из бутового камня. Внутри монастыря, за тяжёлыми дубовыми воротами, с крепкими запорами, стояли такие же, из бутового камня, монастырские постройки, и кельи – крохотные, как хижины в горах у бедных горцев.

И в одной такой келье поселили его.

Дверь скрипнула, открылась, и он шагнул вслед за своим дедушкой, аббатом, в темноту кельи. И первое, что он увидел – ложе, массивное, тоже каменное, только сверху прикрытое настилом из досок. На нём лежало одеяло, шерстяное, жёсткое, старое. Похоже, им укрывался один из тех, кто уже навсегда покинул обитель… И подушка, тоже жёсткая… Единственное маленькое оконце. В него сочился слабо божий свет…

Освоившись на своём новом месте, он как-то взобрался на монастырскую стену и оглядел окрестности, томимый интересом: куда же привезли-то его.

Перед ним открылась долина, пологие невысокие холмы, безлесье… Сады, вон там поля и виноградники… А тут рядом пруд. О нём ему уже сообщили словоохотливые иноки, готовые поговорить с кем-нибудь, рассеивая скуку и однообразие монастырской жизни, тяжёлого повседневного крестьянского труда.

В монастыре он оказался не один, из мальчиков, иноков. Были ещё такие же, осиротевшие.

Раз в день, утром, до завтрака, строгий аббат занимался латынью с ним и ещё с тремя мальчиками его же возраста.

С одним из них Понс сошёлся ближе всего. Звали его Рони. Тихий, худенький, черноволосый, родом откуда-то из этих же мест. С умным взглядом, он тактично выслушивал, когда ему что-нибудь рассказывали, затем уже говорил что-то своё. Он остался круглым сиротой, в отличие от Понса, у которого был жив отец и братья, да ещё дедушка.

– Латынь – язык Бога, на котором апостол Пётр впервые открыл божественные установления другим народам, – поучал аббат…

Затем, после завтрака, следовал урок закона Божьего.

Каждый день ему, Понсу, приходилось ещё и трудиться, исполнять мелкие хозяйственные поручения: то перебирать фрукты, сортируя от гнилых, а то семена для нового урожая пшеницы. От утомительной работы он быстро уставал. Его мозг не выдерживал однообразных тупых занятий. И он начинал клевать носом. Его голова сама собой падала ему на грудь. И он часто засыпал сидя… Пока кто-нибудь из его сверстников, трудившихся с ним рядом, заметив это, не толкал его в бок.

Изредка он видел своего отца, который стал казначеем монастыря и наезжал теперь по делам экономии к аббату. Но эти встречи, мимолётные, проходили сухо, натянуто, безрадостно для них обоих. Оба они чувствовали фальшь в отношениях между ними. Отец считал себя виноватым в том, что спровадил его сюда, а Понс догадывался, что от него, лишнего, избавились его семейные. Только один раз отец с чего-то растрогался, рассказал ему, как служил в молодые годы гвардейцем в Париже, и там у него был друг юности, вместе с которым он устраивал разные проделки, а то они попадали в забавные приключения, ещё при короле Франциске I[1].

* * *

Прошло шесть лет. И жизнь в монастыре, скучную и сонную, разбудило на несколько дней появление на небе косматой звезды. Случилось это осенью, в октябре 1549 года. Сначала она появилась слабым малозаметным пятном на ночном небе, в южной стороне. Затем день ото дня она стала увеличиваться, становилась всё ярче и ярче…

И они, монахи, с наступлением вечера залезали на стены монастыря, думая, что от этого будут ближе к ней, и лучше рассмотрят её.

Взирая с восторгом и в то же время со страхом на косматое чудище, они простаивали подолгу на стене, куда залезали и пожилые монахи, уже состарившиеся здесь, в монастыре. И там, на стене, они торчали, пока их не сгонял оттуда старый аббат Арменгауд, грозясь, что завтра поднимет их ещё до зари на работу в поле.

Между тем у звезды появился хвост, начал удлиняться, расцветать и закручиваться, становился похожим на кривой турецкий ятаган.

– Турки придут! – испуганно вскрикнул кто-то в один из таких вечеров, распознав в ней знакомый меч врага всех христиан.

На стене зашумели… Кто-то из монахов скатился со стены и, втянув в плечи голову, дал тягу к винному погребу, чтобы напиться и спрятаться там… За ним побежали остальные…

Несколько ночей на стене никто не появлялся. Осмелев, видя, что хвостатая звезда никуда не исчезла, ничего не делает дурного и турки тоже не пришли, все снова полезли на стену.

– Папа Павел III[2] умрёт, – сказал как-то в один из вечеров монах с худыми подтянутыми скулами, «Чахоточный», уже не жилец, как говорили о нём другие монахи.

И снова на стене зашумели. На этот раз никто не испугался. Папы умирали часто, и ничего не менялось…

Что случилось с папой, Понс не знал. Но папа Павел III действительно умер через месяц, десятого ноября, после того как исчезла с ночного неба хвостатая звезда. «Чахоточный» тоже не пережил эту звезду. Его не стало через неделю после её исчезновения, когда она ушла куда-то в бездну бесконечности.

С того времени у Понса закралось подозрение, что в явлении хвостатой звезды что-то есть, поскольку она унесла с собой и папу, и «Чахоточного»… «Грешники!» – решил он… О том, что «Чахоточный» – грешник, он знал точно, так как тот не раз воровал вино из погреба, поскольку видел это собственными глазами… С папой было сложнее. О нём он ничего не знал, не знал – ворует тот или нет… Но про пап его и Рони просветил всё тот же «Чахоточный».

– В малолетстве, вот в таком же возрасте, как ты, я тоже остался сиротой, – показал «Чахоточный» на него, на Понса. – И попал я в приют августинского монастыря Святого Марка, в Италии. Там в то время настоятелем монастыря был Савонарола[3]!..

Он выразительно показал взглядом на пустую чарку.

И Рони налил ему вина. На этот раз вино своровал он из монастырского погреба для «Чахоточного», которого он и Понс поили по очереди.

«Чахоточный» выпил вино, протянул пустую чарку Рони, и тот наполнил её снова.

Отпив теперь всего пару глотков, он отставил чарку в сторону.

– Его потом сожгли на костре… – печальным голосом произнёс он, немощный, уже не способный даже на злость.

– За что?! – вырвалось у Рони…

Понс невольно дёрнулся от его крика, настроенный было внимательно слушать историю Савонаролы, еретика, о котором запрещал говорить старый аббат Арменгауд.

А «Чахоточный» стал рассказывать о проповедях Савонаролы, о его обличении папы Александра VI[4], ведущего неправедную жизнь. Его проповеди он слушал не раз, будучи ещё юнцом-послушником в том же монастыре Святого Марка.

Вспоминая Савонаролу, о котором по таким монастырям, как их, ходили всякие легенды, рассказывая им, монахам, о том, что слышал от самого Савонаролы, «Чахоточный» возбуждался сильнее, чем от крепкого вина…

Он глотнул ещё вина, под глазами у него пошли жёлтые круги.

– Казнили его, а через пять лет и сам папа Александр помер… Странно помер… Говорят, отравили… Тело раздулось, стало чёрное, безобразное… В Риме папу ненавидели… Гроб для него сделали узким, тесным. Говорят, столяры смастерили специально таким… А носильщики, положив тело в гроб, покрыли его стареньким покрывалом, затем вбили покойника кулаками в тесный гроб, помяли тиару[5]… Не было ни свечей, ни лампадки, никого из священников! И тех, своих-то, достал он здорово… Таков раб рабов божьих… Хи-хи! – хихикнул он. – Рим без святости… Это языческий город…

Он прерывисто задышал, остановился, и что-то отвратительно забулькало внутри у него…

Это, что говорил «Чахоточный», была ужасная ересь. Понс это понимал. Но от этого, от запретного, огнём вскипала в жилах кровь. И после такого очередного общения с «Чахоточным», который так смело говорил о папах, он не мог уснуть до самого утра. И у него постепенно зрела мысль, что отсюда, из монастыря, надо бежать.

И этим он поделился с Рони.

– Зачем здесь оставаться? – спросил он его, хотя и не ожидал ответа. – Чтобы вот так, шёпотом, говорить что-то еретическое, и загнуться как «Чахоточный»!..

И он, мучаясь, не зная ещё по малолетству ничего о жизни, видел для себя спасение от серого существования в монастыре только на службе у короля, в тех же гвардейцах.

Рассказал «Чахоточный» Понсу и другим юным послушникам и о Леонардо да Винчи[6].

– Великий художник был! – просипел он…

Он уже не выходил из своей кельи. Изредка к нему наведывался старый аббат Арменгауд. Посидев у его ложа, он что-то бурчал себе под нос и уходил.

Понс же приходил к «Чахоточному» после аббата, зная, что в этот день тот уже не придёт второй раз к умирающему. И там он оставался надолго. С собой он приносил вина. Его он воровал в винном погребе, этому научил его «Чахоточный». И тот, глотнув бодрящей влаги, оживал на некоторое время: его глаза блестели, обострялись мысли, чувства, и он рассказывал, рассказывал ему о жизни в монастырях, о проповедниках, о папах… А Понс слушал… Заметив, что «Чахоточный» начинал клевать носом, он подливал ему в чарку вина. И тот снова оживал.

* * *

Прошло ещё два года. Наступило лето 1551 года.

Ночь, тёмная, жаркая. Стройный и высокий ростом, худощавого сложения юноша ловко вскарабкался, как кошка, на стену монастыря. Горячая, после знойного дня, она обжигала.

В этой стене, в этом монастыре, Понс знал каждый камень, каждую складку и щель. Ежедневный крестьянский труд благотворно сказался на нём. Из болезненного вида, слабого телом мальчика, хиляка, как называли его когда-то старшие братья, Оже и Этьен, он превратился в мускулистого и сильного.

И вот он наверху.

Следом за ним на стену вскарабкался его товарищ Рони, приятель по обители, любви к латыни, Богу и шалостям простительным.

Отсюда вниз путь тоже был знаком ему… Прыжок – и он уже на земле.

Рони бросил ему со стены мешок с едой и одеждой:

– Лови!

Понс поймал мешок… Громким шёпотом прошипев: «Прощай, Рони!», он исчез в тёмной, насыщенной дневным зноем ночи. Она приняла его, укрыла, как любящая мать, провожающая сына в путь дальний, немного славы, взлётов обещая, но больше слёз, падений, проклятий, крови и трудов.

Он уже составил себе представление, куда подастся. По слухам, в предгорьях Альп, в Пьемонте, стояла армия маршала Шарля де Коссе-Бриссака[7]. И он, де Бриссак, сейчас набирал добровольцев на войну в Италии.

Глава 2. Первое оружие

Пьемонт. Предгорье Альп. В горах снег, в долинах же зелёные поля, дома из камня. Здесь камень бутовый, залитый раствором и крепко схваченный, служил всегда для дел постройки. В сараях, крытых грубым тёсом, стоят лошадки, и скот там тоже. И улочки совсем уж узкими казались нашему герою, привыкшему к простору на родине, среди лангедокских виноградников, полей и огородов.

Вот здесь-то, на севере Италии, и объявился через месяц Понс в армии маршала де Бриссака.

Какой-то хмурого вида сержант стал допрашивать его.

– Как фамилия, имя?..

– Понтус де ла Гарди! – соврал Понс, бойко рапортуя, как, полагал, делают военные.

Своё имя Понс, чисто французское, он переделал на латинский лад, под влиянием своего дедушки Арменгауда, влюблённого в формы Античности. Фамилию он тоже скрыл: взял нравившуюся ему ещё с детства, по их старой ферме Гарди, расположенной недалеко от их руссольского поместья и обычно сдаваемой отцом в аренду.

Когда же он заявил, что хочет воевать в армии маршала Бриссака, то сержант равнодушно решил его судьбу.

– Ну что же – пойдёшь рядовым мушкетёром во вспомогательный корпус. Его сейчас формируют.

Он выдал ему причитающийся солдатский оклад, отсчитав звонкой монетой.

– Смотри, не пропивай! – строго наказал он ему. – Это за три месяца! Пропьёшь – больше не получишь!.. Будешь сам добывать жрачку!

Вообще-то, Понтус ещё не научился пить, как солдат. Но он уже слышал, что те здорово пьют. В монастыре он, бывало, прикладывался тайком к вину. С тем же Рони, другими иноками. То была лёгкая, слегка пьянящая влага, которую хранили в огромных подземных складах, выдерживая в бочках, получая так многолетнее крепкое монастырское вино.

Указав ему, где сейчас стоит его рота, по-летнему в палатках, сержант отпустил его.

Понтус нашёл свою роту, затащил свой неказистый багаж в палатку и, приглядев подходящее место в углу, как раз рядом с окном, бросил его на лежанку. С шумом выдохнув: «Уф-ф!» – он сел на лавочку, что стояла рядом.

– Эй! – услышал он позади себя сильный звонкий голос, выдающий страстную натуру.

Он вскочил с лавочки, повернулся.

Перед ним стоял молодой человек. Он был такого же роста, как и Понтус, с живыми карими глазами, блестевшими над его античным носом, видимо, доставшимся ему в наследство от какого-то римского патриция, ещё в незапамятные времена.

– Антуан! – представляясь, фамильярно ткнул тот его кулаком в грудь. – Откуда ты, приятель? – не давая ему опомниться или что-нибудь сказать, стал он сыпать вопросами.

– Из Лангедока!

– Где же это? У чёрта на куличках!..

– На юге…

– А-а, у моря, стало быть, жил!

– Нет. До моря далеко.

– Ну ладно! Отсюда ещё дальше! Хм! Давай, что ли, оглядимся здесь… Ты хотя бы знаешь, куда попал-то? – спросил Антуан.

– В гвардейцы… – нерешительно ответил Понтус, не поняв, что хочет от него этот нахал.

– Да, в гвардейцы! Но к самому маршалу де Бриссаку! Понял, что это значит?

Понтус согласно кивнул головой, хотя не знал, что это такое.

– Служил?

– Нет! Нигде не служил!

– Тогда придётся тебе туго, дружище! – заключил его новый приятель.

Он, слегка кудрявый, был непосредственным в словах, поступках и порывах. Как и Понтус, он был тоже из провинциальных дворян, служил при дворе у какого-то мелкого графа.

Палатка, хотя и большая, была рассчитана на десяток новичков из новобранцев. Но Понтус ведь был из дворянского рода. Так, по крайней мере, считал его отец. Поэтому ему нужна была отдельная палатка, что высказал он своему новому приятелю тотчас же.

– Ну да, тебе ещё хоромы подавай! И на двоих с какой-нибудь девчонкой! Ха-ха! – засмеялся Антуан. – Иди с ней в лес, там развлекайся! Так романтичней, дружище!

В этот момент запел рожок, призывая их, гвардейцев, на общее построение.

Понтус и Антуан встали в первом ряду шеренги вместе, так как подходили по росту.

– Господа! Вам выпала высокая честь служить в гвардии его величества короля Франции Генриха[8]! – чётко и раздельно произнося слова, заговорил стройного вида капитан, сильный, тренированный. – И сегодня вас будет принимать сам господин маршал Бриссак Шарль де Коссе!..

Капитан говорил, а Понтус глядел на него во все глаза. Капитан, который представился как Пьер де Пирес, произвёл на него впечатление своей выправкой, уверенным и грубым голосом.

Закончив вступительную речь, капитан предоставил слово маршалу.

Маршал оказался очень даже ничего. Куда там было тому же капитану до него.

«Красавчик»! – тихо шепнул Антуан, рядом с Понтусом, прозвище этого маршала, ходившее в высших кругах Парижа, среди светских дам…

Да, действительно, маршал был чертовски красив… Рослый, изящный. Но и заметно было, что он силён.

Но самое главное, что повергло в шок Понтуса, это то, что маршал, лет сорока пяти, оказался герцогом и вице-королём Пьемонта. И Понтус посчитал себя самым счастливым человеком, что оказался рядом с таким властителем этого мира.

– Господа! – обратился маршал к ним, наёмникам. – Полагаю, вы уже слышали, с чем связан наш с вами предстоящий поход в Италию!.. В прошлом, шесть лет назад, папа Павел III, в миру Алессандро Фарнезе, потребовал от императора Карла V[9] герцогства Пармское и Пьяченское!.. Император отказал ему, сообщив, что не имеет прав раздавать имперские земли и имущество! Но папа поступил по-своему и всё же наделил своего побочного сына, Пьетро Фарнезе, этими двумя герцогствами! И присвоил ему титул герцога Пармского и Пьяченского!.. К тому же папа в своей крестовой булле, призывая к походу на еретиков, протестантов, откровенно и прямо писал: «Бей их насмерть!..» Императора взбесило это и попрошайничество папы! Но раздор между императором и папой произошёл не только из-за этого! Хотя и это тоже…

Бриссак на мгновение задержал свою речь, тактично подбирая подходящие слова, чтобы сказать что-то в адрес папы.

– Свинство со стороны папы! – заключил он, сдержанно, не распространяясь дальше.

Он пошёл вдоль шеренги их, гвардейцев, вглядываясь им в лица, старался угадать их настрой на то, о чём говорил, понимают ли они важность этого.

Поравнявшись с Понтусом, он задержал на нём взгляд больших светлых глаз, выдающих наивность всё ещё не взрослеющего человека, воспринимающего с интересом окружающий мир, его красоты и отвратительные стороны тоже.

Он пошёл дальше. И в такт его шагам покачивалось перо на его шляпе, слегка вздрагивали длинные, красиво убранные волосы, падающие из-под шляпы на воротник камзола и небольшое шёлковое жабо, тонкое и мягкое, как пух.

– К тому же папа Павел III перевёл собор в Болонью! В пику императору! – продолжил на ходу говорить он. – Его же сын, Пьетро Фарнезе, за два года правления довёл граждан в Парме и Пьяченце до того, что они не выдержали!.. И его, Пьетро, убили в Парме! Знатные господа того же города! И выбросили толпе его труп, изувеченный и обезображенный, из окна его же замка! И толпа таскала труп по улицам, глумилась над ним!.. «Каков плод – таков и приплод», – тихо, себе под нос пробормотал он о сынке папы…

Узнав о случившемся, папа заплакал. Пьетро был его единственный сын. И в письме к императору, добиваясь справедливости, чтобы ему выдали убийц сына, которых защищал император, он оправдывал себя и сына, не отрицая его преступлений… Сам же он, папа, мол, не виновен в них!.. Но больше всего на свете он любил своего Пьетро…

– А как же заповедь Христа «Не убий»? – спросил папу один из кардиналов, зная, что тот просит выдать убийц сына, чтобы казнить их.

– К чёрту вашего Христа! – грязно выругался папа.

Там же, в Парме и Пьяченце, события разворачивались драматически. Убийцы и жители города были напуганы тем, что папа послал в Парму с солдатами своего внука – Оттавио Фарнезе, сына Пьетро, и тот занял Парму. И жители Пьяченцы, боясь мести со стороны семейства Фарнезе, призвали в свой город наместника императора в Милане, Фердинанда Гонзага[10]. И тот принял их под защиту самого императора.

– Оттавио приходится зятем императору Карлу, – стал разъяснять Бриссак им, наёмникам, тонкости семейных склок европейских дворов. – Он женат на его побочной дочери. Но между ними, императором и Оттавио, вражда великая!..

Оттавио вынужден был заключить с Гонзага перемирие, оставив в его власти Пьяченцу. Но старый папа непременно хотел удержать Пьяченцу за собой. Он не хотел отдавать её и Парму даже Оттавио, своему внуку. Намерен был отдать своему брату, Горацио, или овладеть ею в пользу Церкви.

– И папа, подозревая, что в смерти сына виноват сам император, обратился за помощью к нашему королю! И наш король Генрих откликнулся на его просьбу!..

Понтус слушал Бриссака, затаив дыхание. Как смело тот говорил! Он, Понтус, даже сейчас, бежав из монастыря, боялся произнести что-нибудь еретическое, осуждённое Церковью, папой, или в адрес того же старого аббата Арменгауда, своего дедушки.

– Два года назад, десятого ноября, папа Павел III умер! – подвёл черту Бриссак земным метаниям бедного папы. – И только перед смертью он послал пармскому коменданту Камилио Орсини[11] приказ передать город своему внуку, Оттавио…

И у Понтуса, слушавшего маршала, невольно в памяти всплыла та хвостатая звезда, напугавшая всех в монастыре и унёсшая с собой вот этого папу Павла III, неправедно жившего, о чём он тогда догадывался и что сейчас подтвердил маршал. Перед глазами у него мелькнуло и лицо «Чахоточного», его рассказы о папах…

– Пускай его судит Господь Бог за его «святые» земные дела! – сказал Бриссак. – Орсини же заявил папе, что не сможет удержать Парму в пользу будущего папы! Ситуация усугубилась тем, что кардиналы, конклав, целых четыре месяца не могли избрать нового папу! Раздор полнейший! И год назад, в феврале, избрали! И кого избрали-то? Кардинала дель Монте! Назвался Юлием III[12]! Порочного, как и папа Александр VI!.. И он, нынешний папа, устраивает пирушки на своей вилле! Похваляется, так и называет её: «Вилла папы Юлия»!.. Чудак! Когда он был ещё кардиналом, то приметил как-то на улице Пармы бродягу с обезьяной! Тот понравился ему… Когда же стал папой – возвёл его в сан кардинала! Хм!.. Любострастный, беспечный вельможа! Тоже мне святой отец!..

Он усмехнулся снисходительно на таких «святых» из Рима.

– По его заказу известный художник, живописец, выполнил фреску «Страшного суда»!.. Микеланджело, кажется, его имя! Не без таланта! Я видел ту фреску… Она как насмешка циничных над верой простаков!.. Рим, языческий Рим, сломал хребет учению Христа! И он же, Рим, сами папы породили Реформацию! Того же Лютера, Цвингли, Кальвина[13]!.. Протестантов!.. Фернандо же Гонзага, воспользовавшись моментом, сместил Оттавио Фарнезе, захватил герцогства от имени императора Карла V…

Бриссак продолжил выступление. Теперь он перешёл к тому, что должны были сделать они в предстоящем походе. Что ждало их, чего следовало опасаться.

– Как только папа Юлий взошёл на Святой престол, то стал требовать возвратить Парму и Пьяченцу Ватикану! А чтобы вернее получить их, он повернул свою тиару в сторону императора!.. И нам придётся, скорее всего, столкнуться не только с имперцами, но и с сопротивлением папы Юлия… И я ожидаю от вас, господа, что вы не осрамите нашего короля в сражениях с имперцами! На этом у меня всё! Желаю удачи, господа!

Он распустил строй.

После, когда у них выдалось свободное время, Антуан рассказал кое-что о «нашем маршале», как его называли гвардейцы.

– Он большой любитель вольера… Но ещё больше дам! Вот они-то и прозвали его «красавчик Бриссак»!..

И Понтус и Антуан были слишком наивными юнцами и не знали, не догадывались, что это было милостью, за которую дамы заставляли Бриссака платить… Вековая мудрость гласит: не следует никогда управлять большими капитанами, которые имеют влюбчивое телосложение: Давид, Цезарь, Помпей, Митридат…

Понтус, желая поддержать разговор, вставил своё:

– Митридат тоже был «красавчиком»! Так его жена, ревнуя его, не отходила от него ни на шаг! Даже на войне! Всегда была рядом, вооружённая, как и он!

Это он вычитал в монастыре из одной книги, что хранились там в его подвалах. Заплесневелые уже, погребённые в темноту подземелья, они умирали там безвестными, забытыми.

Антуан просветил его в этот же день и насчёт римских пап. От него он услышал, что каждый папа, как только занимал папский престол, тут же разводил кумовство. Дети, племянники, другие родственники, получали церковные должности, поместья, целые герцогства. Хотя бы тот же папа Александр VI, в миру Родригос Борджиа, у которого была куча детей, и всех он облагодетельствовал, пользуясь своей должностью папы. Он сделал кардиналом своего шестнадцатилетнего сына Чезаре, одного за другим возвёл в кардинальский сан своих двоюродных братьев. Во что это вылилось, знает вся Италия. До сих пор в Италии все вздрагивают при одном имени «святых» из семейства Борджиа… Король же Генрих II ввязался в очередную военную кампанию, воспользовавшись скандалами с папами для прикрытия своих целей, чтобы занять Неаполитанское королевство. Оттавио же Фарнезе, в пику своему тестю, Карлу V, дал согласие признать власть французской короны над Пармой, если французы освободят город от имперцев. Вот поэтому-то они, наёмники, гвардейцы короля, оказались здесь. Из них формируют вспомогательный корпус для похода в Италию…

– Про папу Александра и его сына Чезаре Борджиа в Италии ходили сплетни: папа никогда не делает того, что говорит, а его сын никогда не говорит того, что делает!.. Хм! – хмыкнул Антуан от такого каламбура. – Говорят, от его взгляда женщины падали в обморок! – рассказывая дальше о папе Александре, съязвил он, с завистью к мужскому обаянию того.

– А тебе-то что? Ты ведь не женщина! – засмеялся Понтус.

– Да-а, монашество в тебе засело! – не остался в долгу Антуан.

* * *

Через два года Бриссак, подготовившись к военной кампании, повёл свою армию из Пьемонта, от Альп, в глубь Италии.

Армия пошла, спускаясь всё ниже и ниже, к равнине. Бриссак поехал верхом на коне впереди армейской колонны в окружении офицеров. Затем, пропустив одну или две роты гвардейцев, он почему-то пристроил своего коня рядом с ротой, в которой был Понтус, стал громко вслух рассуждать, чтобы подбодрить солдат.

– Здесь шёл когда-то, давным-давно, Ганнибал с войском! Шёл на Рим!.. Как мы сейчас! Хм! – усмехнулся чему-то он, оглянувшись назад, к горам. – Переходил тут через перевал, Чёртов, как его называли раньше! Сейчас же называют перевал Ганнибала!.. Потерял много коней, солдат и слонов… Но, несмотря на это, спустившись на равнины Италии, в течение двух лет не проиграл ни одной битвы римлянам!..

Он замолчал, покачиваясь в седле, окидывая взглядом равнину, по которой шла его армия. Вершины гор, покрытых снегом, оставались позади. Он же спешил уйти от гор подальше засветло. Ночью их могла прихватить непогода. Здесь всё так непостоянно. Хотя и было лето, но может потянуть с гор ветер, нагонит облака, мороку, холод.

Спустившись ниже с предгорий Альп, армия Бриссака скорым маршем обошла Парму и Пьяченцу, взяла их в клещи: отрезала с севера от войск императора, с юга же, от Рима, от войск папы Юлия III. Операция была проведена мастерски. Гонзага бежал из Пармы. Теперь Оттавио Фарнезе мог вернуться во владения своего герцогства.

В этом походе, заметив способности Понтуса, его отвагу и распорядительность, Бриссак назначил его командиром роты мушкетёров, в звании лейтенанта.

– Желаю успехов, лейтенант, в дальнейшей службе нашему королю Генриху! – пожал маршал руку Понтусу, невольно отметив стройную фигуру его, ещё юнца, выправку, бросающиеся сразу же в глаза.

С этого времени он взял его под своё покровительство. И Понтус почувствовал над собой руку маршала, простёршуюся над ним, защищая, как будто это была рука матери, которую он уже забыл.

Здесь же, в Парме и Пьяченце, во владениях папы, как считали в Ватикане, они встретили сопротивление войск папы Юлия III, по просьбе которого сюда пришли имперские войска.

Это Бриссак предвидел. Но всё равно был обескуражен таким поворотом политики папы от его предшественника, Павла III. Начались длительные переговоры, на которые маршал обычно отправлялся с ротой мушкетёров Понтуса, которому он полностью доверял.

В Парме, сразу же после её занятия, Бриссак назначил комендантом генерала Поля де Терма, своего подчинённого. Де Терм, способный в военном деле, проявил себя также и как дипломат посланником при дворе у папы. И он принялся энергично наводить порядок в городе. Прежде всего, он распорядился установить комендантский час. Это диктовала ситуация. В городе, в правление Гонзага, который вёл себя как временщик, расцвели беспорядки, ночные грабежи.

У них же, гвардейцев короля, началась обычная служба. Почётные караулы, на площади перед дворцом герцога Пармы, Оттавио Фарнезе, парады, поездки Бриссака в Пьяченцу, куда они сопровождали его. Часто приходилось им патрулировать улицы города, случалось, что и ночью тоже.

В одну из таких ночей они, пять удалых гвардейцев во главе с капитаном, в числе их и Антуан с Понтусом, двинулись в обход улиц, при свете факелов, которые несли слуги капитана. Настроенные бодрствовать всю ночь, они, шутливо болтая, прошли одну улочку, затем другую…

И вдруг их скуку рассеял крик.

– Помогите! – вырвался он откуда-то из узкой улочки.

И тут же пресёкся, как будто был сдавлен.

– За мной! – крикнул Антуан и рванулся на этот крик, увлекая за собой остальных.

На улочке было темно: ничего не видно буквально в двух шагах. Они сунулись туда, пробежали, остановились… Их нагнали слуги… Заметались факелы от быстрого бега, разбрызгивая свет по красным лицам, разгорячённым страстью и погоней.

Но вот впереди мелькнули какие-то мужские фигуры, исчезли в темноте…

Понтус кинулся туда и тут же наткнулся на кого-то, качнувшегося к нему от стены дома. И у него на руках оказалась маленькая тоненькая фигурка. Она уткнулась ему прямо в грудь так, что он в первый момент невольным отстраняющим жестом хотел было отбросить её от себя…

– Умоляю – помогите! – вскричала маленькая фигурка.

Он же, чтобы удержать её, поскользнулся на мокрой булыжной мостовой, но устоял.

– Ты что тут пляшешь-то? – раздался рядом с ним насмешливый голос Антуана. – Держи её – и крепче, пташку позднюю! Ха-ха!..

– Ладно, будет тебе, – пробурчал Понтус, всё ещё прижимая к себе маленькую фигурку, уже сообразив, что это какая-то дама.

Подошёл к ним и капитан, обеспокоенный, что здесь что-то произошло.

– А-а! – многозначительно протянул он, разглядев в свете факелов хорошенькую мордашку, которая всё ещё цеплялась за Понтуса.

– Да вы гляньте, гляньте: кого мы отбили-то у грабителей! – продолжал ёрничать Антуан, поддев пальцами светлые букли незнакомки.

Та же, узнав их, гвардейцев французов, и оправившись от страха, стала сбивчиво рассказывать, что на неё напали какие-то лихие молодчики…

– Да разве ходят дамы в такую-то пору? – воскликнул капитан, подозрительно оглядывая незнакомку, недоумевая, что могло толкнуть её на столь опасную прогулку по тёмным улочкам ночного города. – Вы сильно рисковали, – наставительно стал объяснять он ей. – И чтобы с вами больше ничего не случилось, дальше вас проводят наши офицеры, которые спасли вас! Понтус, Антуан, проводите синьору до её дома! – приказал он.

– Синьорина, господин капитан! – поправила незнакомка его. – А вам, сударь, я весьма признательна! – обратилась она к Понтусу. – Не будете ли вы так любезны предложить мне руку!

– Да он и так держит тебя, уже как свою! Вон как ухватил! Ха-ха-ха! – захохотал Антуан, чем-то довольный, весело блестя глазами под яркими бликами факелов.

– Господа, желаю вам спокойно провести ночь! – крикнула незнакомка оставшимся с капитаном гвардейцам.

Её фигурка, под изящным плащом, исчезла в темноте вместе с Понтусом и Антуаном.

По дороге они узнали, что её зовут Мелина. Она служит у графини Мариолли. И та послала её в столь позднее время с письмом к маркизу… Тут она запнулась…

– Господа, это не моя тайна! – вскричала она, сжав тонкими пальчиками руку Понтуса так страстно, что того бросило в жар.

– Прощайте, господа! – метнулся её прелестный плащ к крыльцу дома, перед которым они остановились.

– Увижу ли я тебя ещё?! – кинулся вслед за этим плащом Понтус, когда сзади, прошипев ему что-то, подтолкнул его в спину Антуан, перестав на минуту язвить.

– Да! Непременно! – долетело до Понтуса…

И очаровательная фигурка исчезла за дверью.

– Пошли! – хлопнул Антуан его по спине и потащил назад к своим товарищам, ушедшим куда-то дальше в городские трущобы. – Ну и ягодка же! Ха-ха!.. Повезло же тебе, Понтус!

Несколько дней Понтус ходил и всё вспоминал незнакомку, прикладывал к губам её надушенный платочек, который она кинула ему в последний момент, прежде чем скрыться за дверью того дома. Туда, к тому дому, он ходил на следующий же день. Сделал это украдкой, чтобы не видел Антуан. Тот не упускал случая позубоскалить над его переживаниями.

– И что ты с ними разводишь одни любезности-то! Ха-ха! – смеялся Антуан. – Они же все мечтают о том, чтобы кто-нибудь прижал их – и покрепче!..

– Мелина не из тех! – возражал Понтус, горячась и стараясь доказать ему, что не все женщины так испорчены, как тот думает о них.

В ответ же он видел только ухмыляющуюся физиономию своего друга.

Но в конце концов счастье улыбнулось ему. В один из таких дней он увидел Мелину, когда она выходила из того дома.

– О-о, господин лейтенант! – воскликнула она, сделав вид, что случайно заметила его, хотя видела из окна его, торчавшего на углу дома почти каждый день с той ночи.

Понтус покраснел, не зная, как ему быть, что делать. Он ещё ни разу в жизни не встречался с женщинами. И его опыт в этом был ограничен только рассказами Антуана: грубыми, скабрезными…

Мелина предложила ему проводить её. Она идёт по поручению своей хозяйки, тут, недалеко.

– И если господин лейтенант свободен и будет так любезен, то может проводить меня…

Итак, мило болтая, она повела его с собой. Они прошли одну улицу, свернули за угол, затем прошли ещё какую-то улочку, потом ещё… Так что Понтус потерял всякие ориентиры и не представлял, куда же его затащили, когда они оказались перед дверью какого-то дома, вполне приличного внешне.

Мелина постучала в дверь. Им открыл, по виду, привратник, впустил во двор. Мелина уверенно поднялась по лестнице на второй ярус дома, стоявшего в глубине двора, прошла по галерее, открыла своим ключом дверь, вошла в полутёмную комнату. Понтус молча следовал за ней… И он оказался в будуаре, как понял он по обстановке… Мелина пригласила его за столик, стоявший посередине комнаты. Затем она принесла из соседней комнаты фрукты, вино и, не переставая что-то щебетать, наполнила бокалы…

Понтус быстро опьянел от слабого вина. Голова у него пошла кругом… Он не заметил, как Мелина оказалась у него в объятиях… В этот вечер она была прелестна!..

В полк он вернулся сам не свой. Заметив это и обо всём догадавшись, Антуан расхохотался.

– А-а, вот и наш монах! Невинность потерял! Ха-ха!..

Понтус, счастливо улыбаясь, махнул на него рукой.

Месяц с Мелиной пролетел как одно мгновение. С каждой новой встречей он всё больше и больше убеждался, что не сможет покинуть её. И он не знал, что делать. Его сердце разрывалось при одной только мысли, что с ней придётся расстаться.

И вот это время пришло. Уходя с полком из Пармы, прощаясь с Мелиной, он обещал, что вскоре вернётся к ней.

– Через год, чтобы остаться с тобой навсегда! – пылко кричал он, веря, что так и будет.

Мелина же, глядя на него, в этот раз молчала. Печальная улыбка прорезала её милое личико. Она уже знала цену таких обещаний…

Больше они никогда не встретились.

Его роту Бриссак направил к Сиене на помощь генералу Блез де Монлюку[14], горячему и вспыльчивому гасконцу.

Сам же Бриссак вернулся в Пьемонт. Туда ушёл со своей ротой и Антуан.

События же вокруг Сиены разворачивались драматически. Жители Сиены, республики, два года назад подняли мятеж против испанцев, осадили их гарнизон в крепости, и те сдались. И Сиена обратилась за помощью к Франции. Король послал туда генерала де Терма, тот занял Сиену. Затем де Терм ушёл с полками на Корсику, а в Сиену, по ходатайству королевы Екатерины Медичи, направили с армией её флорентийских родственников. В столкновении с испанцами те погибли, их армия, под командованием её дяди, генерала Петра Строцци, потерпела около городка Марциано поражение от маркиза Мариньяни, генерала имперцев.

Строцци же в послании к королю сообщил, что не может противостоять противнику и отстаивать Сиену, и он умоляет его выбрать кого-нибудь другого, чтобы доверить тому защиту Сиены. Вот после этого-то, в середине июля 1554 года, Монлюк получил курьером указ короля, в котором тот своей волей назначил его управляющим Сиены. Не откладывая, Монлюк нашёл Строцци и уехал с ним, чтобы прибыть в удобное время в Сиену.

Там их встретил де Лансак, временно управляющий городом. Он сообщил им, что по прибытии в Сиену итальянцев из армии Строцци и «серых», как называли здесь французов, произошла стычка в святом Затворнике, монастыре карликов, которые не любили французов. Но он успокоил монахов, заверив их, что французы пришли защищать город и не тронут монастырей. Маркиз же Мариньяни стоял основным лагерем во дворце Дьявола. Сегодня утром, оставив во дворце своих итальянцев, всех испанцев и с ними немцев, маркиз ушёл с отрядом к святому Затворнику, чтобы атаковать капитана Варфоломея Пезере, которого Строцци ранее послал с его командой защищать монастырь.

Получив эти сведения и сведения о положении вокруг Сиены, Монлюк решил собрать обломки армии Строцци и защищать это место. И Строцци подвёл свою армию и расположил лагерем между крепостными Девятыми и Туфовыми воротами Сиены, в красивых её пригородах.

* * *

Вот в это время Понтус и подходил к Сиене со своими рейтарами. Подходил он осмотрительно. Дозорные донесли ему, что маркиз Мариньяни стоит по дороге во Флоренцию.

– Примерно с милю от Сиены! – доложил старший дозора.

И Понтус свернул в сторону, пошёл в обход армии маркиза. Проводник, итальянец, провёл их известной ему дорогой, минуя местность, контролируемую имперцами, их сторожевые посты из испанцев и немцев.

О том, что Бриссак послал помощь, Монлюку уже сообщили. И при подходе к самому городу роту Понтуса встретил разъезд генерала, высланный навстречу им.

В этот же день Понтус представился генералу, увидел того, о ком говорили многие во французской армии. Его уже кое о чём предупредили, но всё равно странно было увидеть генерала с кожаной маской, обтягивающей ему лицо. Но он не подал вида, что это заинтересовало или удивило его.

– Найди капитана Шарри! Передай от меня, что ты будешь под его началом!.. Дуй, молодец! – грубовато похлопал генерал его по плечу.

Рука у него оказалась жёсткой, шершавой и сильной.

«Не то что у Бриссака!» – невольно мелькнуло у Понтуса…

Он нашёл капитана Шарри, сказал, что его послал Монлюк к нему в команду.

Капитан подал ему руку и спросил почему-то не то, что ожидал услышать Понтус:

– Тебя не удивила его маска?

Понтус сказал, что нет, глядя на белобрысого капитана, похоже, откуда-то с севера.

– Ну и ладно! – ответил капитан на свой же вопрос.

Затем он объяснил, что они защищают форт Камолия, где нужно ему, Понтусу, расставить на защиту форта своих солдат. И он поручил своему помощнику, капралу, бледного вида малому, проводить солдат Понтуса на двор, где они будут стоять постоем и где их будут кормить. Самого же его он ещё задержал.

– Часть своих людей пошлёшь на защиту женского монастыря Делла Мурате, – распорядился капитан. – Да, кстати, в том монастыре жила три года Екатерина Медичи! Так что накажи своим солдатам не шалить там!

Понтус сказал, что будет следить за этим.

– Ты откуда? Англичанин? – спросил он своего нового командира.

– Шотландец!..

Так они познакомились ближе.

И капитан, поняв, что перед ним свой парень, рассказал сплетни о том, как назначали управляющего Сиеной.

– Когда Строцци уверил короля, что он не может противостоять противнику и защищать Сиену, то король, не откладывая, запросил коннетабля Монморанси[15], Франсуа де Гиза[16] и маршала Сен-Андре, чтобы каждый из них назвал того, кого считает подходящим для этого дела. И каждый из них назвал своего… Тогда король написал им: «Вы не назвали Монлюка!» Де Гиз на это ответил: «Я не знаю его совсем… Но если вы назначаете Монлюка, я молчу и не буду говорить больше о том, кого назвал я. Но моего также назвал и маршал Сен-Андре!»… Тогда коннетабль написал королю, что Монлюк не подходит для такого дела, что он отсталый, невыдержанный и злой. Король запальчиво ответил на это, что он каждый день имеет дело с такими, злыми и отсталыми: «Вы плохо использовали его!» Франсуа де Гиз и маршал Сен-Андре написали также королю, что Монлюк уже управлял городком Монкальери, в провинции Альби! И если бы он был так уж плох, то маршал Бриссак не доверял бы ему… Коннетабль же упёрся, стал возражать ещё сильнее!..

– Почему он так?! – вырвалось у Понтуса, с юношеской непосредственностью встающего на сторону того, с кем несправедливо поступают.

– Монморанси хотел, чтобы управляющим Сиены был назначен его племянник, адмирал Гаспар Колиньи[17]… Но король разорвал это препирательство и послал сообщение Бриссаку, чтобы тот отправил Монлюка в Авиньон, куда прибудет посыльный дворянин с королевским указом ему идти к Сиене.

Капитан рассказал ещё, как Монлюк, придя с полком в Сиену, выступил с пламенной речью перед горожанами, напомнил им свидетельство их приверженности, которую они давали Франции ещё при королях Карле VIII и Луи XII.

– Вы хотите потерять свободу! Снова попасть под ярмо императора Карла?! – со страстью бросал он в толпу, этот солдафон, как окрестили его в верхах французского общества. – Я, генерал Монлюк, обещаю не оставлять вас! Защищать этот город до последней крайности!..

Он был сражён сам влиянием своей речи на горожан, особенно на женщин из высшего сословия, элегантно одетых, похожих насказочных нимф… Тут же они предложили ему свою службу по ремонту насыпей и укреплений. Для этого не хватало мужчин, те вступили в ополчение, настроенные воевать. И он разделил женщин на три отряда, во главе поставил дам первого ранга. Они же, знатные синьоры, выбрали каждая свою особенную форму одежды. Так, синьора Фортегуэрра, с боевой группой взрослых женщин, остановилась на фиолетовом цвете. Синьоре Пикколомини, с теми, которые отличались красотой, понравился алый цвет одежды. В группу же синьоры Ливии Фаусты вошли совсем ещё юные дамы, они предпочли белый цвет… И этот спектакль под открытым небом взволновал всех, появилось желание победить, выдержать осаду имперцев.

И Понтус действительно увидел как-то раз на улицах Сиены женщин, всех в алой одежде, с лопатами и кирками шагающих строем куда-то, похоже, на работу…

На следующий день по городу пронёсся слух, что Монлюк заболел, внезапно и сильно. Полномочия же по защите города он передал своему помощнику – сеньору Корнелио. Доктор, осмотревший генерала, безнадёжно махнул рукой… Горожане, простые и знатные, приуныли…

Монлюк болел недолго, но тяжело. Поднявшись, он притащился сначала в кабак.

Кабак оказался набит офицерами. Они пили, собираясь затем идти по шлюхам. При виде генерала они вскочили со своих мест, приветствуя его.

Монлюк бесцеремонно подвинул одного из них на лавке.

– Дай место старикам!..

И он, всё ещё слабый, тяжело плюхнулся на лавку.

Офицеры снова сели за стол.

– А-а, земляк! – меланхолично заметил Монлюк, увидев рядом на лавке Понтуса, запомнив, что тот, когда представлялся ему, сказал, что он родом из Лангедока.

Генерал, собирая вокруг себя офицеров, дворян, наставлял их, юнцов, когда начинал нравоучительную речь в кабаке, сидя вместе с ними за вином или кружкой пива.

– Служить своему королю, а не бегать за каждой юбкой! Бабёнкой, курвой первой!.. Курятник до добра вас, петухов, не доведёт!.. Хм!..

И Понтус понял, что это камень и в его огород.

Генералу было уже далеко за пятьдесят. Но он, сильный, жилистый и грубый, беспокойный и неприхотливый, как бездомный пёс спал и ел где придётся, месяцами не снимал доспехи. И он очень не любил, когда молодые офицеры говорили непочтительно о прошлом, о рыцарях. И обычно тут же осаживал их:

– Не шевели зря костей предков!..

С особым восхищением говорил он о Баярде[18]. И больше всего он возмущался тем, что его кумира, рыцаря без страха и упрёка, убили каменной пулей из аркебузы[19]… И обе армии остановили тогда сражение, чтобы похоронить Баярда… И это было, по его мнению, высшей почестью герою… В той битве в Италии, при реке Сезия, участвовал и он, Блез де Монлюк, тогда ещё сопляк, как говорил сейчас он про себя, пересыпая свой рассказ ругательствами в адрес тех трусов, которые стреляют из ружей, убивают издали героев…

Затем следовала тирада о прыщавых юнцах, о нынешних капитанах.

– Сейчас звание капитана стали давать всякому шалопаю! – заключал он чем-нибудь вроде такого, сожалея об ушедших временах, о благородных рыцарях.

Он помедлил, сообразив, что ляпнул по-солдатски не то вот при них, при младших офицерах.

– Господа, это к вам не относится! – поправился он.

«Этот, как и папа Юлий, наломает дров! Точнее, переломает многим кости!» – пронеслось у Понтуса.

– Гугеноты[20]? Они – враги нации! – заявлял безапелляционно Монлюк, когда разговор заходил о политике.

Рассказывая что-нибудь, он обычно горячился, сверкали белки глаз из-под его чёрной кожаной маски. Эту маску он снимал редко. Его изуродованное, покрытое боевыми шрамами лицо выглядело ужасно, отталкивающе…

– Мы, Монлюки, из фамилии Монтескьё д’Артаньянов, известны всем в провинции Гиень, что рядом с Гасконьей!.. Но что дала нам знатность и известность? Да ничего! – воскликнул генерал, грубо оттолкнул от себя кабатчика, подошедшего к нему, чтобы наполнить его пустую кружку. – В семье десяток ртов, таких как я! А денег – кот наплакал! Всего одна тысяча ливров[21] дохода!.. Вот я и ушёл на службу, как только чуть-чуть подрос!..

Понтус подумал, что и он сам из такой же семьи, как и генерал.

– У меня есть брат, Жан! Младше меня на год! – продолжал генерал. – Тоже рано ушёл из семьи!.. Сейчас он епископ! Служит при дворе у Екатерины Медичи в советниках!.. Умный – ужас! Но дохляк, «Хромоножка»! В детстве покалечился! Когда мы играли в рыцарей, на скотном дворе, он упал с крыши сарая и сломал себе ногу!..

«Они, гасконцы, все хвастуны!» – вспомнил Понтус, как говорили о соседях в его родном Лангедоке…

К новому году в городе начался голод.

Монлюк же потребовал себе на одной из встреч с городской верхушкой диктаторских полномочий.

– Чтобы справиться со сторонниками императора! Они передают в лагерь маркиза всё, что происходит в городе! Избавиться надо и от дармоедов, которые не хотят работать на земляных брустверах, а только жрут! Надо выгнать их из города!.. Кроме того, собрать всё продовольствие в одно место, приставить охрану и выдавать только по списку тем, кто трудится на защите города! Для проведения этих мероприятий, строгого наказания ослушников, прошу диктаторские полномочия на три месяца!.. И я клянусь погибнуть с вами, кого обязался защищать!..

Получив эти полномочия, он сразу же составил список дармоедов, как выражался он, не стесняясь присутствия городских властей. И он выгнал из города первые две с половиной сотни всех без исключения стариков, детей и женщин. В ответ на это он получил от Строцци письмо, в котором тот отговаривал его от таких крутых мер.

Он же, восхищённый энтузиазмом первых синьорин города, набросился с упрёками на городские власти.

– Берите пример с этих синьорин! – повторял он теперь при всяком удобном случае.

В городе тем временем пошли глухие слухи, угрозы дворян в адрес его, генерала. И это остановило его от дальнейшего очищения города от дармоедов… Свои диктаторские полномочия он успешно использовал в ином деле: в городе выловили всех сторонников императора.

Маркиз же Мариньяни отказался от штурма, когда ему донесли об энтузиазме жителей Сиены, их решимости защищаться. В январе он подвёз артиллерию и разместил её на маленькой горе, между воротами Овилле и большим монастырем… Начался обстрел Сиены…

В конце зимы из Рима пришло известие о скором заключении мира.

Пришло ещё известие, что король приказал Бриссаку помочь Монлюку. К этому времени уже была сокращена выдача хлеба до двенадцати унций солдатам и жителям города.

Как-то в начале марта к Монлюку на двор, где он стоял с командой верных ему солдат и офицеров, пришли большие правители, городская власть.

Он принял их, сели за стол. Он предложил им вина.

– Не до того! – вздохнули делегаты.

Затем старший синьор объяснил ему повод их прихода.

– Господин генерал, мы не видим выхода из сложившейся ситуации… В городе голод, болезни! Маркиз Мариньяни полностью блокировал нас!.. А ты, генерал, не имеешь возможности как-то изменить положение… Король Генрих так и не прислал никакой помощи! Поэтому разреши нам хотя бы выслушать требования маркиза!..

Монлюк насупился. Люди уже не верили ему. Сверкнули его глаза под маской, которую он надел перед их приходом, чтобы не пугать лишний раз и без того напуганных людей. Он болезненно переживал, что горожане разочаровались в нём.

– Хорошо! – согласился он. – Только не упоминайте мое имя в договоре о капитуляции!..

Посетители ушли. Но они снова обратились к нему, вынужденно, при заключении договора о сдаче города, поскольку военное положение в городе и за его пределами знал только он.

И генерал впрягся в переговорный процесс, думал только об интересах города. Он добился, чтобы в договор внесли условие, чтобы те, кто не желал быть под властью императора, могли свободно уйти в Монтальчино, крепость в гористой местности южнее, находившуюся под защитой французов. Посредником на переговорах, гарантом, выступил папа Марцел II[22], только что избранный на Священный престол девятого апреля. Шёл 1555 год.

За две недели согласовали условия сдачи Сиены. Прежде чем покинуть город, Монлюк передал крепость и форт Камолия в руки городских властей.

Французский гарнизон покидал город без капитуляции.

На прощание Монлюк сунул Понтусу флягу с вином.

– У меня его много! Горожане дали… – отвёл он в сторону глаза.

Это вино у него было последнее. Врать же он не умел.

Понтус растерянно уставился на него, не зная, что сказать.

Генерал обнял его:

– Иди, смелей, мальчик! – И слегка подтолкнул в сторону его рейтар, которые уже садились на коней. Некоторые из них, безлошадные, готовились топать пешком. Своих лошадей они, голодая, съели ещё зимой.

Понтус выехал с рейтарами за стены крепости, оглянулся, посмотрел на город, который, возможно, уже никогда не увидит снова.

Подходил к концу апрель, двадцать второе число, воскресенье, тепло, весна была в разгаре. Кругом всё зеленело, душа просила красоты, любви, спокойствия, а тело – отдыха.

Эта защита города наложила первый рубец у него на сердце.

Со своими рейтарами он ушёл на север, в Пьемонт.

Часть армии перешла в Монтальчино.

Монлюк же отправился на встречу с маркизом Мариньяни.

Понтус слышал, уже позже, что после того генерал ушёл дорогой на крепость Арбие, затем в Монтальчино, где его ожидал Строцци. Оттуда уже он уехал в Рим, чтобы передать Сиену папе Марцелу как посреднику на переговорах присутствовать при подписании всех документов.

Не знал Понтус, хотя и Монлюк тоже, но тот, может быть, догадывался, что только что они были участниками и свидетелями провала далеко идущих планов королевы Екатерины Медичи. Это она уговорила своего супруга, короля Генриха II, послать армию Строцци за Альпы, на помощь Сиене, провозгласить права на Тоскану её, внучки Медичи Лоренцо Великолепного. Она надеялась, что Тоскана, восставшая против испанцев, освободившись от испанского поводка, станет апанажем[23] для её любимца, сына Александра[24], родившегося четыре года назад, как раз в тот год, когда Понтус бежал из монастыря.

* * *

Понтус и Антуан снова встретились.

– А-а! Оставь! – безнадёжно махнул рукой Понтус, когда Антуан стал расспрашивать его об осаде Сиены.

Но он сообщил ему, что там, в осаде, в их армии появились больные, с позорной болезнью, французской…

– Болезнь французская?! – съязвил, как обычно, Антуан, удивлённо вытаращив на него глаза. – Эту болезнь можно подхватить только здесь, в Италии! В том же Риме! Ты что, не слышал, что неаполитанская[25] она! – категорически отмёл он обвинение в адрес своей нации…

И вот они, офицеры, и Понтус в их числе, снова предстали перед Бриссаком.

Полгода осады в Сиене сказались на Понтусе.

Бриссак встретил его радушно.

– Вот теперь ты стал опытным офицером!.. Голодали? – спросил он.

Понтус смешался от такого внимания маршала, пробормотал, что да, было…

В начале мая вернулся из Рима Монлюк. На встрече с офицерами он поделился тем, что увидел в Ватикане. Там, в Ватикане, он был свидетелем смерти папы Марцела II. Сменив Юлия III, новый папа правил только двадцать два дня.

– О нём говорят, что он был чересчур порядочный! – стал рассказывать подробности Монлюк на совещании офицеров у Бриссака. – Он оказался случайно на этом месте! С характером был!.. Стал ломать круговую поруку в церковных верхах, тягу их к наживе!.. Первые святые папы не имели ни почестей, ни богатств!.. Затем императоры и короли испортили их, когда стали дарить им огромные богатства! Современным же папам всё мало, когда видят, как вокруг епископы и кардиналы наживаются, щеголяют друг перед другом замками и дворцами, стали недоступны своей пастве…

Он тяжело вздохнул: ему было жаль этого папу.

– В Риме пошли слухи, что его отравили, – заметил он в конце своего выступления.

Один из офицеров спросил его, кто бы это мог быть.

– Возможно, кто-то из своих же, церковников…

Понтус же вспомнил, что рассказывал ему «Чахоточный» о папе Александре VI. Того тоже отравили, похоже свои же, кто-то из ближних кардиналов или семейные; подозревали даже его сына – Чезаре Борджиа.

Монлюк уехал в Марсель, оттуда в Париж.

Вскоре стало известно, что там его принял король, вручил ему орден Святого Михаила за мужество при защите Сиены, за то, что не капитулировал перед имперцами, выдал ему ещё и пенсию…

Двадцать третьего мая 1555 года на папский престол был избран Павел IV[26]. Это был старик семидесяти девяти лет, неаполитанец, Джампьетро Карафа, с ещё не отпылавшими страстями, монах театинского[27] ордена, архиепископ Неаполя и кардинал, глава верховного инквизиционного трибунала в Риме. У него была тоже слабость: он ненавидел испанцев больше, чем протестантов, евреев и мавров, вместе взятых.

– Этот станет откручивать головы! – высказался вслух даже всегда сдержанный и смелый Бриссак как-то на совещании офицеров.

Офицеры вопросительно посмотрели на него.

– Он хлещет крепкий ром, как заправский шкипер[28]! Хм! – ухмыльнулся маршал, давая понять, мол, что ещё можно ожидать от такого «святого»…

Новый папа не заставил себя долго ждать, проявил себя сразу.

В Риме, напуганные размахом протестантизма, стали искать своего врага… Подозрение пало на Библию…

– Евреи неверно объяснили христианам смысл Старого Завета! – простая мысль пришла мыслителям из Рима…

И папа Павел IV приказал вешать, немедленно и без пощады всякого, кто, не будучи евреем, будет застигнут в гетто[29] или на улице, ведущей в этот проклятый квартал Рима.

– Опять евреи виноваты! – вскричал, скоморошничая, Антуан. – Понтус, отсюда надо бежать! Здесь скоро будет горячо!

– Но ты же не еврей!

– Достанется и нам! Поверь, как только иезуиты разойдутся!.. К тому же ты альбигоец[30]! Почти что гугенот!.. Враг Церкви!..

Антуан, как всегда, язвил напропалую. Он был умён, от этого страдал.

– Свою голову надо иметь на плечах! Кто их обманул-то?! Ха-ха!.. Глупцу ведь легче на земле живётся! – продолжал он язвить.

Он часто попадал в какую-нибудь неприятность из-за своего длинного языка.

А тут ещё стала известна тронная речь нового папы. Тот клялся, что будет усердно заботиться о преобразовании Церкви… Кто-то из кардиналов, на собрании консистории[31], предложил ему начать преобразование с самих себя… И папа ухватился за эту мысль…

– Это как же?! Ха-ха! – засмеялся Антуан, когда это дошло и до них, до низов. – Вытащить самого себя за волосы из болота, что ли? Ха-ха!..

Он стал злословить над этим.

Понтус, слушая его, подумал, что Антуан никакой не еретик.

– Ты просто ещё язычник!..

* * *

Испанский король Филипп II[32], обеспокоенный вмешательством Франции в испанские провинции в Италии, назначил наместником Милана герцога Альбу[33] и приказал ему смирить строптивого папу, предававшего анафеме всю испанскую нацию… Уже в сентябре 1556 года Альба двинулся с армией против папских владений.

В это же время, в сентябре, стало известно, что король Генрих тоже направил в Италию армию под командованием Франсуа де Гиза, но на помощь папе. Де Гизу было предписано тайным приказом короля войти в Папскую область[34], затем вытеснить герцога Альбу из Неаполитанского королевства…

– Сюда идёт с армией в двадцать тысяч Франсуа де Гиз! – сообщил им, офицерам, де Бриссак. – А уж он-то надерёт задницу герцогу Альбе!..

Через месяц, в октябре, Бриссак уехал в Париж. Нашёлся и предлог – по делам службы. Оттуда он вернулся в конце ноября.

Они же, Понтус и Антуан, знали от здешних офицеров сплетни о Бриссаке. В прошлом Бриссак был любовником герцогини Дианы де Пуатье[35], фаворитки короля Генриха. И вот он, де Бриссак, делил с королём постель Дианы. Диана была уже в годах: на двадцать лет старше Генриха и на шесть лет старше Бриссака. Её молодость отошла в былое, а красота осталась. И она, по природе волевая, руководила королём с неограниченной властью. Да и других не обходила своей благосклонностью. И король спровадил, из ревности, шесть лет назад Бриссака от двора подальше, в Пьемонт, сюда, назначив управлять этой провинцией в звании вице-короля, стараниями той же Дианы… На это же место коннетабль Монморанси метил своего племянника, адмирала Гаспара Колиньи, но проиграл Диане. Принц же Мерфи, маршал, занимавший должность вице-короля Пьемонта, старый и немощный, вернулся во Францию и там умер. Бриссак немедленно послал своего порученца к королю: от короля тот вернулся с патентом маршала на освободившуюся вакансию, к чему приложила свою руку Диана… Сейчас же Бриссак ездил в Париж просить солдат и денег для выплаты жалованья, чтобы набрать ещё наёмников, после этой военной кампании де Монлюка. Прежняя страсть между Дианой и им всколыхнулась, заставила короля вновь испытать ревность. Его «маленький гарем», как шутливо говорил он о своих любовницах, оказался под угрозой. И он поспешил снова спровадить «красавчика» Бриссака туда же, в Пьемонт. Ещё до приезда Бриссака у него произошла размолвка с Дианой, и чтобы загладить её, он подарил ей перстень. После же отъезда Бриссака он, собираясь с Дианой в театр, попросил её надеть тот перстень. Диана стала искать перстень, спросила камеристку… А та, не предупреждённая ею, сказала, что видела перстень дня четыре или пять назад… Это время совпадало с отъездом Бриссака… Король догадался, что Диана подарила «красавчику» перстень, и очень расстроился…

Разобравшись, что произошло здесь в его отсутствие, Бриссак, выбрав время, вызвал к себе Понтуса. Он и раньше не раз делился своими соображениями с ними, офицерами, о том, что здесь, в Италии, их военная кампания затянулась, она не так важна для Франции. К тому же герцог Альба хороший полководец. Он не отдаст просто так Неаполитанское королевство.

– Сейчас более опасно наше положение на северной границе, с Нидерландами, которые в руках у испанцев!.. И там же англичане! У них наш порт Кале, вот уже более двухсот лет! Единственный на материке, с него удобно пакостить нам! И англичане будут за него всячески держаться!..

И он предложил ему, Понтусу, вернуться во Францию.

– Пойдёшь там, в Пикардии, под начало адмирала Колиньи! Там нужны сейчас такие, как ты! Адмирал стоит близ Сен-Кантена, в Амьене[36]! Я дам рекомендательное письмо к нему!.. Не возражаешь? – спросил он его.

Понтус охотно согласился.

– Тогда я произвожу тебя в капитаны! Чтобы ты мог так представиться адмиралу! Ты достоин этого звания!.. С Богом, капитан де ла Гарди!

Так в очередной раз изменилась судьба Понтуса. Ему было всего двадцать лет. Воспользовавшись предложением Бриссака, он сманил за собой и Антуана, такого же юнца, неисправимого балбеса.

«Эх! Мелина, Мелина!» – пронеслось у него в голове…

Но теперь ему было не до неё.

Глава 3. Нострадамус

Выбираясь из Италии домой, во Францию, Понтус и Антуан обошли Альпы дорогой у моря, с двумя ротами солдат, которых Бриссак послал на помощь адмиралу. На пути, через провансальскую степь, они встретили маленький городок Салон-де-Кро. Пытаясь найти хоть какой-нибудь фураж своим отощавшим лошадкам, совсем заморившимся в дороге сейчас-то, поздней осенью, они обегали весь городок. Но здесь, в засушливом Провансе, оказалось сложно что-либо найти… Пасмурно, холодно, сухая осенняя степь… Унылый вид… Подходил к концу 1556 год.

От безысходности, паршивого настроения, они потащились на постоялый двор, где был трактир. Там они выпили вина, отогрелись. Антуан, как всегда, стал ругаться. Но злость на тяготы пути и на этот убогий городок не проходила.

И они пристали с расспросами к трактирщику, где можно купить овёс для лошадей.

Трактирщик показал на глухой забор, видневшийся через окно трактира, посоветовал постучать в ворота, спросить хозяина.

Оставив солдат пьянствовать в трактире дальше, они пошли туда, куда им указал трактирщик.

Им открыли ворота. Вышел седовласый старик, внимательно посмотрел на них:

– Гвардейцы?

– Да!

– Мишель! – представился он, поклонившись.

Понтус и Антуан объяснили ему свои проблемы.

Выслушав их, старик пригласил их зайти к нему в дом.

Дом, как сразу же поняли Понтус и Антуан, был наполнен людьми, семьёй вот этого старика, хотя, на первый взгляд, никого не было видно.

В одной из комнат, мимо двери которой они прошли, мелькнула стройная девица…

Старик провёл их в просторную комнату, скудно обставленную мебелью. В ней сразу же бросался в глаза большой массивный стол, а на нём треножник неизвестного назначения, какие-то бумаги, книги, старые и ветхие. И там же были перья, чернильница. Стоял на столе ещё металлический тазик, похоже, из мягкого металла, поскольку края его были помяты, и сильно. И здесь же, в комнате, находился странный, даже по виду очень тяжёлый стул, зачем-то сделанный из бронзы. Вблизи же окна, закрытого прозрачной занавеской, на невысокой подставке была закреплена астрономическая труба.

Такую Понтус уже видел в той же Парме, в одном из залов дворца Фернандо де Гонзага, когда они, гвардейцы Бриссака, заняли тот дворец. Фернандо же, ходили слухи, увлекался астрономией, точнее астрологией, под влиянием какого-то астролога… И Понтус подумал, что с такой трубой можно было бы рассмотреть ту косматую звезду, напугавшую монахов в его родном монастыре…

Здесь, в этой комнате, старик ненадолго задержался, словно хотел, чтобы они оценили его род учёных занятий. Затем он пригласил их дальше. И они оказались в небольшой гостиной.

И тут же в гостиную вошла дама, довольно молодая. По тому, как она вошла, как встретил её старик, сразу стало ясно, что это его супруга. Она была намного моложе его.

– Мишель, пригласи молодых офицеров за стол! – укоризненным взглядом посмотрела она на супруга.

Старик велел слугам накрыть стол, пригласил к столу Антуана и Понтуса.

Пришёл молодой человек, поздоровался с гостями кивком головы, тоже сел за стол.

– Чезаре, мой сын! – представил старик гостям этого юношу.

Молодой человек, посидев немного для приличия, бесшумно исчез из комнаты, так же, как появился.

Хозяин, извинившись за назойливость, поинтересовался у Антуана и Понтуса, куда они, гвардейцы короля, сейчас направляются.

– На север Франции, – неопределённо ответил Понтус.

Старик внимательно посмотрел на него, на Антуана, ничего не сказал. Затем он угостил их вином, сказав, что это вино из его собственного виноградника.

Они не отказались.

У этого старика, как оказалось еврея, они купили немного овса. Всего десяток мешков, весом по тридцать пять гарнцев, по двадцать восемь су за мешок[37]. Чтобы помочь им, старик указал им несколько дворов, где можно было купить ещё овса.

– Сена же не найдёте! – сообщил он.

Понтус прикинул, что этого овса, из расчёта шесть гарнцев на коня в день, хватит на половину роты и всего-то на один день… Это было мало, слишком мало…

В конце этой необычной для Понтуса и Антуана встречи старик что-то пробормотал. Затем он повторил громко, глядя на них:

– Большой город был штурмом взят ночью, охрану захватят врасплох: заставы вблизи Сен-Кантена и посты перебиты, а главные ворота открыты.

Антуан недоумённо посмотрел на старика.

– Откуда вы знаете, что мы едем в Сен-Кантен?! – звонким голосом, с пронзительной ноткой, вырвалось у него.

Старик же смотрел на него и молчал.

– Кто вы?! – вскричал и Понтус, тоже удивлённый тем, что услышал.

– По латыни меня часто называют Нострадамус[38], – стал любезно объяснять старик ему. – Но, капитан, как вам будет угодно, так и обращайтесь! Я человек маленький, астролог! Ведаю той частью знаний, которую именуют как личность…

Понтус и Антуан ушли от этого старика озадаченными.

– Чудаковатый старичок! К тому же рифмоплёт! Ненужных знаний сочинитель! – стал издеваться Антуан над астрологом, когда они вышли из его дома.

– Вот и сказал бы ему это! – вспылил Понтус, чувствуя какую-то недосказанность во всём, что произошло с ними.

– И скажу! Скажу! – закипятился Антуан, обозлённый на предсказание астролога.

Он стоял, кричал, но не двигался с места. И по его виду было заметно, что он, всегда балагуривший и ни во что не веривший, чего-то испугался после посещения вот этого странного старика.

Глава 4. Сражение за Сен-Кантен

Поздней осенью, в конце октября 1555 года, в аббатстве Восель, в округе Камбре, собрались на очередную встречу уполномоченные с французской стороны и со стороны императора, чтобы провести, как обычно, переговоры о размене пленными.

Вместе с адмиралом Гаспаром де Колиньи, губернатором Пикардии и главой французских уполномоченных, туда же приехал Себастьян де ла Обсин, назначенный ему в помощники королём Генрихом. Эмиссаров со стороны императора, Кален и Симона Ренара, адмирал знал в лицо: встречался уже раньше на таких же переговорах о размене пленных. Поэтому к делу приступили сразу, уже уверенные, что можно ожидать от партнёров. И там, в разгар переговоров, Колиньи получил неожиданное полномочие: заключить мирный договор с императором. С этим полномочием от короля Генриха пригнал особый гонец из Парижа. Колиньи сразу догадался, что это инициатива коннетабля Монморанси, его дяди со стороны матери, Луизы де Монморанси, родной сестры коннетабля. Хлопотала о мире между королём Генрихом и императором также и английская королева Мария[39], супруга испанского принца Филиппа.

«Монморанси – старый миротворец!» – с лёгкой иронией пронеслось у Колиньи, вообще-то, искренне и глубоко уважающего своего дядю, покровительствующего ему.

Теперь предстояло вести переговоры об ином деле. И они, переговорщики, прервав заседания, разъехались. Через две недели, уже в ноябре месяце, они собрались всё на том же месте для переговоров уже о мире.

Составили проект условий мирного договора.

Симон Ренар зачитал условия договора на французском языке, затем на немецком. Всё вроде бы было ясно. Но когда приступили к обсуждению конкретно каждой статьи договора, сразу всплыли разногласия сторон. Имперцы поставили первым условие разрыва союзного договора французской стороны с папой Павлом IV.

Колиньи, уполномоченный королём не вступать в переговоры по этому вопросу, отклонил этот пункт.

Дальше споткнулись обе стороны, в разногласиях, по поводу Пармского герцогства и Пьяченцы. Французская сторона имела на эти герцогства свои виды. Король Генрих, ободрённый успехами в северной Италии того же Бриссака, считал их уже своими. Парма перешла Оттавио Фарнезе, а тот признал над Пармой власть французского короля…

Потратив несколько дней на дебаты, они пришли к мнению о невозможности заключить желаемый мир.

Колиньи тяжело переживал, раздражённый на самого себя, что не добился того, что хотел король, не оправдал его доверие. И тот же коннетабль Монморанси будет недоволен им тоже…

Поэтому в середине декабря начались переговоры уже не о мире, а только о перемирии. Съехались тем же составом с обеих сторон. Два месяца переговоров не дали ничего. И только пятого февраля 1556 года заключили перемирие, всего на пять лет.

Затем адмирал поехал в Брюссель, присутствовать там при утверждении договора императором Карлом V и его сыном Филиппом, только что ставшим испанским королём Филиппом II: в середине января император уступил Филиппу Испанию и все испанские владения… Ударили жестокие морозы. И адмирал, добираясь до Брюсселя, чуть было не обморозился в дороге, хотя ехал в крытом возке, укутавшись в шубу на собольем меху, подаренную королю Генриху московским Грозным царём. Одна такая шуба досталась коннетаблю. Тот же подарил её ему, своему племяннику.

В свою очередь переговорщики со стороны императора поехали в Париж, чтобы присутствовать там при утверждении договора королём Генрихом.

Наконец-то вот здесь, на северной границе Франции, к удовлетворению обеих сторон, установилось затишье в военных действиях. В это же время вернулся домой младший брат адмирала, де Андело, проведя более четырех лет в плену в Италии у имперцев, в Миланском замке. Его тоже обменяли в числе пленных по Восельскому договору. Колиньи сразу же передал ему должность главнокомандующего пехотой, которую временно совмещал с должностью адмирала, поскольку такое совмещение двух высших в государстве должностей запрещалось законом страны. Король же утвердил де Андело в этой должности, в звании генерал-полковника.

Весна, лето и осень прошли спокойно. Наступила зима.

* * *

Понтус и Антуан благополучно добрались до Амьена, где была ставка Колиньи, губернатора Пикардии, предъявили адмиралу рекомендательные письма Бриссака.

Адмирал оказался среднего роста, неулыбчивый и серьёзный, крепкого сложения, с прямым крупным носом честолюбца. Узкое лицо, впалые щеки, усы и маленькая бородка клинышком ещё сильнее подчёркивали это. На нём была чёрная шляпа, тёмный камзол с высоким мягким воротником, застегнутый спереди золотой пряжкой. На груди его висел на массивной золотой цепи орден Святого Михаила, знак высшего военного звания Франции.

Прочитав письма, адмирал поднял на Понтуса и Антуана большие светлые глаза, покровительственно оглядел их, желторотых офицеров.

– Вы пришли вовремя! Предстоит операция! – сообщил он им, не раскрывая, что за операция.

Он не договаривал. Они, офицеры, слушая его, подозревали это.

Затем он направил их и прибывших с ними солдат в полк капитана Сент-Андре.

Через неделю их, роты гвардейцев, подняли по тревоге накануне дня Богоявления[40]. К ночи они уже были у крепости Дуэ.

Адмирал подошёл с гвардейцами к крепостным стенам.

– Это ключ ко всей Фландрии! – ещё накануне разъяснял он молодым офицерам…

Вместе с гвардейцами к стенам подошли мушкетёры, несли штурмовые лестницы… Было темно, хоть глаз коли… И в этой темноте слышалось только зловещее сдавленное сопение большой массы людей…

«Ночь Богоявления! Посмотрим – явится ли Он!.. Хватит ли смелости у Него! – с чего-то с сарказмом пронеслось у адмирала в голове, хотя и глубоко верующего. – Тогда мы вместе с Ним пойдём на штурм!»

Понтус, получив сигнал адмирала идти на стену, выдвинулся со своей ротой вперёд… Где-то здесь был незаметный, но всё же лёгкий проход к стене через глубокий ров, сейчас заваленный камнями и деревьями после сильного урагана, повалившего в округе много деревьев.

За два дня же до этого на это место адмиралу указал крестьянин, живший одиноко в хижине, стоявшей в полумиле от крепости.

– Ваша милость, пройдёте ров, легко пройдёте! – уверенно заявил тот. – А в ночь Богоявления солдаты в крепости будут мертвецки пьяны!..

Впереди Понтуса пошли гвардейцы с клинками наголо вслед за мушкетёрами с лестницами, готовые к броску вверх, на стены, там драться за зубцы…

Понтус вскарабкался наверх по лестнице одним из первых… И в этот момент, в ночной тишине, раздался истошный женский вопль: «Карау-ул!.. Французы-ы!» Вопль, прозвучавший где-то внизу у стены в крепости, ударился эхом об стену, отразился и полетел по крепости, завывая панически: «…ау-ул!.. ы-ы!» Залаяли собаки… В крепости на какой-то церковке зазвонили… Показалось, ударили в набат…

Поняв, что их обнаружили, гвардейцы его, Понтуса, храбрые гвардейцы, покатились по лестницам вниз. Понтус закричал было на них, нещадно ругая… Но поняв, что это бесполезно, когда все ударились в панику, он тоже спешно спустился со стены… По шуму рядом, на других лестницах, он понял, что паника была всеобщая.

Уже потом, позже, разбираясь, что было причиной позорного бегства, выяснили, что их случайно заметила какая-то баба и подняла в крепости переполох. А на церковке, звон на который они приняли за набат, просто отбили очередной час, призывая к ранней заутрене.

Но от этого легче не стало… И Понтус видел, что адмирал здорово злится из-за этого позорного провала штурма.

На следующий день, собрав их, офицеров, Колиньи прямо заявил им, что продолжение войны неизбежно.

– Мы первыми нарушили перемирие! – откровенно признался он.

Сейчас вопрос был только в том, когда начнутся активные боевые действия. Филипп, испанский король, мог собрать армию и привести её сюда, на север Франции, не раньше чем через три месяца.

– И нужно как можно скорее овладеть хотя бы крепостью Ланс! Это более защищённая мощная крепость, чем та, Дуэ, которую мы откровенно… – выругался он. – Сен-Кантен? – переспросил он, когда один из офицеров сказал, что следовало бы им укрепиться в этом городе.

– Это слабая крепость! В ней не удержаться в длительной осаде!..

Он отпустил офицеров, приказав готовиться выступить на крепость Ланс.

Эту крепость они взяли.

Провал штурма крепости Дуэ, сплетни, а то и просто вымыслы о том пошли гулять по другим французским полкам и армиям…

В это время в Италии прокололся и Франсуа де Гиз, уже по-своему. Военную кампанию ему испортил кардинал Карафа, племянник папы. Вернувшись из Франции, где он убедил короля Генриха в том, чтобы де Гиз прислушивался к его советам, Карафа заключил с герцогом Альбой перемирие, дождался армии де Гиза… А когда тот пришёл с армией в Рим, он задержал его там.

Об этом им, офицерам, просвещая их, стал подробно рассказывать адмирал как-то на совете.

– Как, спросите вы! – посмотрел он на них, на молодых офицеров.

Он усмехнулся язвительно.

– Знаете, знаете же!.. Мошенник ещё тот! – прошёлся он насчёт племянника папы. – Задержал на весь март!.. Пиры, любовницы: девицы и замужние… Этот подлец, кардинал, сводник, знал своё дело… Генералы и офицеры де Гиза кутили, наживали болезни, которые можно подхватить только в Риме и Неаполе!.. И всё это Карафа делал, чтобы слупить с герцога Флорентийского, Козимо Медичи Младшего, пятьсот тысяч дукатов!..[41]

Понтус прикинул в уме: это была громадная сумма… Ею можно было поднять только на десятке повозок, не меньше.

– А его дядя, папа Павел IV, тоже хорош! – продолжил адмирал. – С его разрешения в Риме проститутки открыто занимаются своим ремеслом! А он ежемесячно собирает с них деньги… В самом городе полно евреев-ростовщиков, жульничают, обманывают! И тоже с ведома папы! Тот взимает с них деньги, как и со шлюх в борделе… А солдаты де Гиза наивно думали, что увидят в Риме святость!..

Так Франсуа де Гиз упустил время, март месяц, наиболее благоприятный по погоде для военных действий.

Понтус вспомнил, что по этому поводу говорил тот же Бриссак о Франсуа де Гизе.

«Нет – не надрал задницу!» – с сожалением констатировал он, что его кумир, Франсуа де Гиз, сплоховал.

Герцог Альба же укрепил все города в Абруццах, когда ему донесли шпионы из Рима, что кардинал Карафа отсоветовал де Гизу идти прямо через Тоскану, направил его маршрутом на Неаполь, через Абруццы и Маркино… А с Козимо Медичи кардинал уже взял своё, когда тот убедился, что французская армия не пойдёт через Милан…

И города, укреплённые Альбой, пришлось де Гизу обходить стороной. Взять их оказалось невозможно. Раздосадованный де Гиз осадил Чивителлу, но и её не смог взять. В его армии начался ропот наёмников против этого похода на Неаполь. Особенно раздражал солдат союз с попами… Простояв месяц под этим городом, де Гиз снял осаду.

К концу подходил май. В это время папские войска из наёмников потерпели ряд поражений от немецких и швейцарских войск герцога Альбы. Альба же, оставив часть войск в неаполитанских владениях, вступил в Римскую кампанью, и вот он уже у стен Рима…

Вскоре эти события в Италии отошли на второй план.

* * *

Капитан Сент-Андре подвёл свой полк к Сен-Кантену. Его офицеры уже знали, что Колиньи занял без сопротивления город, ввёл туда несколько сотен лёгкой кавалерии и всего одну сотню рейтар. Знали они и то, что испанцы уже блокировали Сен-Кантен. На подступах к самой крепости полк капитана Сент-Андре вышел к холму с виноградником, примыкающему к городским предместьям. Удивительно, но здесь оказались только часовые испанцев, разбежавшиеся сразу же, как только увидели их… Они захватили холм и свободно прошли в город среди белого дня. В составе полка вошли за стены крепости роты Кюзье, Юма и Понтуса, в роте которого находился и Антуан со своими солдатами.

Испанцы же, наблюдая за их передвижкой, не сделали ни малейшей попытки помешать этому.

– Странно! – сказал Антуан на это приятелю, когда они были уже за стенами.

– А что странного? Вот в этом! – показал Понтус на ветхие стены древней крепости.

Крепость Сен-Кантен, поставленная на берегу реки Сомма, тихой и мелкой, заросшей ивами и камышом, как будто одним этим, как прижалась она одной стороной к этой реке, обозначала, что дальше отступать некуда: за её спиной была Франция… Старые каменные стены и такие же старые башни не производили впечатления надежного укрепления. В крепости дома из камня бутового, но есть и деревянные, убогие, сараи и клетушки…

Колиньи сразу же собрал вновь прибывших офицеров, объяснил им, что король Филипп назначил главнокомандующим испано-нидерландской армией герцога Савойского Эммануэля Филибера. Тому же, Филиберу, на руку оказалась вот эта неудачная история с перемирием, с крепостью Дуэ. Тот хотел этой войны, поскольку его владения, Савойское герцогство, сейчас занимал Бриссак.

– Ваш Бриссак! – показал он пальцем на Понтуса и Антуана. – И Филибер отыграется теперь на нас здесь!.. Поэтому будьте готовы к жёсткому сражению!.. Владения же у Филиппа громадные! – не удержался он от восклицания и зависти, что испанская корона владеет половиной мира. – Кроме тех, что принадлежат в Европе: Нидерланды, Германия, Корсика, Сицилия, часть Италии…

Он замолчал на секунду, вспоминая, что ещё входит в империю Карла V в Европе, какие герцогства и королевства… Затем махнул рукой: а, мол, это мелочь!..

– В Америке: Чили, Перу, Мексика, Новая Испания, Куба, острова Испаньола… В Африке… В Азии… В его империи не заходит солнце! – в сердцах вырвалось у него.

Вот только сейчас он, Понтус, осознал во всей чудовищной обширности империю Карла V. И того могущества, каким обладала Испания, австрийский дом Габсбургов, теми средствами, богатствами, какие поступали в неё со всех концов света. А что могла этому противопоставить его родина, Франция? И всё же она соперничала с Испанией, с имперцами, раздробленная на мелкие самовластные герцогства, порой не подчиняющиеся королю.

Адмирал отпустил их, офицеров. И они ушли проверять караулы, по своим ротам и полкам.

Герцог же Филибер не торопился штурмовать крепость, хотя и знал положение осаждённых. Он приказал подвести ближе к городу пушки и начать обстрел крепостных стен. Остальным своим людям он приказал укрыться и ждать. Как только замолкали пушки, пехотинцы шли вперёд… Задача была захватить крепостной ров… Но первые дни не дали результата: мушкетёры адмирала отгоняли выстрелами испанцев, как только те подступали ко рву…

В один из таких дней адмирал взял капитанов Миромона и Брёля, пригласил ещё и Понтуса, прихватил именитых горожан и пошёл с ними в обход города.

На крепостной стене у проезжей башни Сен-Жан он остановился.

– Посмотрите туда! – показал он за городскую стену.

Там, на краю крепостного рва, вдоль него тянулись сады. Ветер доносил запахи созревших яблок и груш. Среди деревьев пятнами, как плешины, виднелись ягодные кустарники, грядки, похоже, с овощами…

– В тени этих деревьев может укрыться неприятель и будет в полной безопасности! Спокойно пройдёт на край рва!.. Все деревья на краю рва вырубить! – жёстко приказал он городским властям.

Те согласились потерять фруктовые сады.

* * *

Понтуса после очередного ночного дежурства с рейтарами на караулах сменил Антуан. Обменявшись парой шуточек, что у них вошло уже в привычку, они разошлись. Антуан пошёл со своей командой на караулы, а Понтус – отдыхать.

Вечером этого дня Колиньи собрал у себя офицеров.

– Господа, к нам на помощь идёт коннетабль Монморанси! – сообщил он им. – И я обращаюсь к вам, к преданным офицерам Франции и короля! Надо продержаться до дня святого Лаврентия, до десятого августа! В этот день, как сообщил Монморанси, он завяжет с испанцами дело, чтобы дать возможность пройти в город обозу с продовольствием!.. Людей у нас мало, но мы сможем оказать ему посильную помощь!..

Он распределил офицеров, кто и как будет действовать при подходе Монморанси, и отпустил их.

– Капитаны Кюзье и де ла Гарди, задержитесь! – попросил он.

Когда остальные офицеры удалились, адмирал стал объяснять им своё поручение.

– Вам особая задача: подготовить удар на испанцев с нашей стороны, когда будет подходить Монморанси! Давайте обсудим подробно операцию! – положил он на стол план крепости. – Вот ворота Сен-Жан, а вот потайные ворота в глухой башне, что стоит рядом! Через них вы пойдёте на вылазку со своими мушкетёрами!.. Бой будет скоротечным! Врукопашную, только холодным оружием! Поэтому пусть мушкетёры оставят свои ружья в крепости! Времени у вас будет в обрез!

* * *

Потянулись дни ожидания подхода помощи. Испанцы же, что ни день, обстреливали город из пушек. Начинали они после полудня, били десять или двенадцать ударов, на этом заканчивали. Канонада затихала до следующего полудня. Итак дня четыре подряд, затем день без обстрела, и снова открывалась пальба.

И каждый день после обстрела Колиньи обходил крепость с офицерами, чтобы оценить ущерб от разрушений. Вечером же он и сеньор Сен-Реми, его помощник, подсчитывали потери, которые нанесла артиллерия неприятеля днём, решали с капитанами, что нужно срочно сделать, каких людей привлечь для ремонта стен и брустверов.

Последние дни, перед приходом помощи, наёмники, что были не при исполнении, пили в крохотном кабачке. Они опустошали немалые запасы вина, что отдал им щедрый кабатчик, зная по прошлому, что ничего не уцелеет при штурме, когда испанские солдаты дорвутся до его погребов.

Заглянул как-то в кабачок и адмирал, после обхода с проверкой крепости. Он уселся среди офицеров, кабатчик налил ему вина.

Все выпили… Офицеры ждали, чтобы адмирал сказал что-нибудь о том, что ждёт их дальше.

Адмирал сообщил им, что на подходе с армией герцог Франсуа Неверский, красавец, первый кавалер при дворе, а также со своими солдатами принц Конде, тщедушный, но воинственный «коротышка»… Они идут на помощь армии Монморанси…

И Понтус подумал, что адмирал отделался общими словами, похоже, боится паники, если он честно выскажет всё, что их ожидает. От капитанов, уже подвыпивших, это ускользнуло.

Адмирал был молод: ему было всего тридцать восемь лет. Коннетабль же Монморанси был на четверть века старше. У Колиньи, женатого на Шарлотте де Лаваль, родственнице Монморанси, только что, в конце апреля, родился сын Франсуа. Это был уже второй сын в семействе, помимо дочери Луизы, названной в честь его матери, умершей десять лет назад. И он как счастливый отец был сейчас целиком захвачен этим, хотя явно этого не показывал.

А Понтус, зная это, молча радуясь за него, вспоминал Мелину…

Капитаны выпили ещё, каждый заговорил о своём, заспорили, разбились на кучки, забыли о присутствии адмирала.

А тот, придвинувшись ближе к Понтусу, заговорил с ним.

– Эх, Понтус, Понтус! – воскликнул он с чего-то, видимо, желая излить душу ему, молодому капитану, вот в этот тревожный вечер осады.

Его он сразу выделил из других офицеров, пришедших с отрядами к нему в крепость. К тому же о нём хорошо отзывался Бриссак в рекомендательном письме.

– Не изведал ты ещё ничего в жизни! И в любви тоже!.. Но и тебя тоже настигнет эта зараза!.. Попомни мои слова!.. И лучше всего – женись на королевской дочери! Вот как Франсуа, старший сын Монморанси, женился на Диане, внебрачной дочери нашего короля! Их, внебрачных-то, у каждого короля пруд пруди! Хм! – добродушно, с издевкой, усмехнулся он.

В руке у него торчала зубочистка. И он, уже не замечая за собой этой привычки, при разговоре изредка подносил её к лицу… Говорят, ведёт себя так даже в присутствии короля.

В среде армейских кругов же ходила шутка, что нужно остерегаться зубочистки адмирала и чёток коннетабля… Тот, Монморанси, отдавая обычно жёсткие приказы, от этого волнуясь, перебирал чётки, бормотал: «Этих расстреляйте передо мной… Тех же плутов изрубите на куски… Сожгите эту деревню…»

Колиньи стал рассказывать ему о своей жизни буднично, подбирая слова, как будто, прежде чем сказать, обдумывал сказанное. И Понтус понял, что под этим скрывается сдержанная, волевая натура.

Своего отца, маршала де Шатийона, Колиньи-старшего, он совсем не помнил. Тот заболел и умер от лихорадки в походе с армией на помощь городу Байонна, осаждённому испанцами. Тело маршала привезли в родовой замок Шатийон-на-Луанге, похоронили в замковой церкви.

Ему, Гаспару, малышу, тогда было всего три с половиной года.

Супруга маршала, Луиза, осталась с кучей детей на руках. Трое – Жан, Луиза и Мадлен от первого брака. Четверо были от второго брака с маршалом де Шатийоном: Пьер, Оде, Гаспар и Франсуа. И она, покинув двор в Париже, поселилась в замке Шатийон-на-Луанге, чтобы заняться полностью воспитанием своих малолетних детей.

И первые, наиболее яркие детские впечатления, запоминающиеся на всю жизнь, прошли у маленького Гаспара в родовом замке на природе, на крохотной речушке Луанге… Как купался, загорал, гонял голубей, ходил на рыбалку, дрался с деревенскими мальчишками…

Через восемь лет, в 1530 году, Луиза вернулась в Париж, ко двору, стала придворной дамой у королевы Элеоноры, супруги короля Франциска I, как до того была в такой же должности у Анны Бретонской, супруги короля Людовика XII.

К этому, к возвращению в Париж, обязывал возраст её сыновей, их дальнейшее воспитание уже при дворе.

И там, при дворе, юный Гаспар особенно сдружился с таким же юнцом, принцем Жуанвилем, будущим герцогом Франсуа де Гизом…

Нет, он не собирался рассказывать вот этому молодому капитану о себе, о дружбе с Франсуа де Гизом… Зачем?.. Просто вспомнил былое… В памяти пронеслось пережитое, ушедшее, его мать, которая незадолго до смерти отказалась от священника и от исповеди. Для него, глубокого верующего именно благодаря матери, это было непонятно до сих пор…

Адмирал, вздохнув, замолчал.

Он, со слегка рассеянным взглядом, отчего казался задумчивым, на самом деле был жёстким и требовательным. Несмотря на это он нравился многим солдатам и офицерам. Проверяя посты, он обычно таскался по всем закоулкам крепости, ругался… Но увы! Все эти старания его не помогали от голода. В первый же день, когда он вступил со своими рейтарами в крепость, он собрал всех именитых граждан, потребовал собрать всё продовольствие в одно место, приставил к нему охрану, объявил, что будет выдавать только тем, кто будет работать на защиту крепости. Лишних же едоков, дармоедов, он выгнал из города…

«Сделал так же, как и Монлюк!» – подумал Понтус.

Ему же, Понтусу, рассказывать о себе было нечего: родных он не помнил, а бледная невыразительная жизнь в монастыре не оставила о себе памяти.

– Сир! – обратился он к адмиралу. – Пять лет назад вы посылали экспедицию за океан, в Бразилию! Почему не удалось основать там французскую колонию?

– А-а! – многозначительно протянул адмирал. – Вы, капитан ла Гарди, уже слышали об этом! Там уже везде испанцы! Как и здесь! – показал он рукой в сторону испанского лагеря. – Они всюду встают на пути у нас, французов!..

– Почему не создать там, на новых землях, протестантские поселения? – спросил снова Понтус адмирала.

Колиньи внимательно посмотрел на него, молодого капитана. Это предложение понравилось ему. Он как-то не обращал раньше внимание на этого стройного, тонкого сложения капитана… А тот, оказывается, вон как широко мыслит…

С того дня он, приметив его, стал выделять из общей массы офицеров. Те-то в основном живут и мыслят узко: пьют, ходят к куртизанкам, а то дерутся на шпагах по пьянке.

* * *

В крепости голодали. На подходе же был огромный обоз с продовольствием. И все ждали его с нетерпением.

Десятого августа, в день подхода Монморанси, погода выдалась с самого утра жаркой. Солдаты, злые, голодные и с похмелья, выползли по сигналу трубы на стены для отражения атаки.

К полудню появилась конница Монморанси. Подойдя с юга, она стала спускаться с холмов на той стороне реки, двинулась на полки испанцев, уже стоявшие наготове… И там пошли навстречу друг другу широким фронтом две лавины конников, с копьями наперевес… А вот столкнулись, смешалось всё: люди, кони, копья и знамена… Здесь же, вблизи крепости, засуетились испанские пушкари, стали спешно разворачивать пушки в сторону конницы Монморанси… Из испанского лагеря тем временем выходили и выходили конные роты и направлялись туда же, за реку…

Понтус и Кюзье вышли было за стены, как приказал Колиньи, но их тут же загнали обратно залпами испанские мушкетёры, зорко наблюдавшие за крепостными воротами, за уже пробитыми в стенах брешами. И они, потеряв убитыми несколько своих солдат, вернулись обратно в крепость… Больше Колиньи не посылал их.

Сражение за рекой, вначале ожесточённое, стало распадаться на отдельные вялые стычки… Затем кавалеристы Монморанси, потрёпанные в стычках, прикрывая пехоту, увязли в болоте. Испанцы воспользовались этим и вырубили брошенную и беззащитную пехоту. А когда кавалеристы выбрались из болота, то стали отходить в свой лагерь, в десятке миль отсюда… Но в блокированный город всё же прорвались уцелевшие пехотинцы во главе с генерал-полковником де Андело, братом адмирала. Тот вошёл за стены днём, тем же путём как и Сент-Андре, привёл четыре с половиной сотни пехотинцев.

– Ну, слава богу! – обнял адмирал его, обрадованный его появлению.

Обрадовало его ещё и то, что с Андело пришли полтора десятка опытных капитанов, которых он знал раньше, когда ещё был сам главнокомандующим пехоты.

Итак их застала ночь.

Ночью Колиньи отправил лазутчиков в лагерь испанцев. Те привели языка, и в крепости стало известно, что Монморанси ранили в сражении и он попал в плен к испанцам.

Выслушав лазутчиков, Колиньи тихо процедил:

– Эта старая бездарь и здесь не смог ничего сделать! Только вляпался сам в…

Заметив, что Понтус услышал его, понял, что он имеет в виду Монморанси, он метнул на него хмурый взгляд, но ничего не сказал. Он уже убедился, что этот капитан умеет держать язык за зубами.

Понтус понял, что тот отзывается так о Монморанси. По слухам, какие ходили по армии, Понтус уже знал, что Монморанси никогда не блистал на полях сражений. А вот что был безжалостным, жестоким, об этом он слышал ещё в Италии во время похода в армии Бриссака, поскольку Монморанси подчинялись тогда все войска Франции.

В крепости все упали духом. Горожане, что работали на ремонте стен, разрушенных пушками испанцев, бросили работу и попрятались в подвалах.

Колиньи, не обращая внимания на подавленное состояние солдат, продолжал строго следить, чтобы они несли караулы, требовал того же от офицеров, обходил с проверкой каждый день все роты и кварталы города.

Не застав как-то Понтуса на его участке обороны крепостной стены, он стал искать его и обнаружил в переулке, в полуразрушенном доме, покинутом хозяевами. И там, в крохотной каморке, похожей на келью, он и нашёл Понтуса и Антуана. Адмирал пришёл с де Андело, младшим братом. Тот был здорово похож на него. Такой же крупный прямой нос, слегка выдаётся вперёд, большие глаза, жабо, плащ со стоячим воротником. Правда, как уже подметил Понтус, немного простоватым был. И он, как говорили, находился под сильным влиянием своего брата, Гаспара, по жизни шёл за ним.

– Вы что в такую тесноту забились?! – пошутил адмирал.

– А его, монаха в прошлом, всё ещё тянет в келью! – съязвил, как обычно, Антуан, кивнув головой в сторону приятеля.

Адмирал и его брат, изрядно уставшие, таскаясь с утра по крепости, тяжело опустились на лавку, чтобы передохнуть.

– Мы только что были в предместье де Иль, – начал адмирал рассказывать, что они видели.

Уже три дня как испанцы не делали никаких приступов. Они только приблизились ещё ближе к предместью де Иль. Там они вырыли несколько траншей, захватили ров и, укрывшись в нём, к чему-то готовились… Зачем-то жгли огонь… И адмирал беспокоился, ожидал от герцога Савойского какой-нибудь хитрости… Он сообщил, что капитан Сент-Андре ранен, лежит в своём жилище, но выглядит неплохо. Его лейтенант также ранен в эту ночь, а сержант убит.

– И будет хорошо, если отряд Сент-Андре заберёт мой брат, – показал он на того. – И вас тоже, – сказал он им, имея в виду, что они переходят под начало генерал-полковника.

Сообщил он им ещё, что испанцы совсем близко придвинулись к воротам Ремикур, начали рыть траншеи, видимо, готовились для подрыва стен фугасами.

Он замолчал. Посидев немного, он и де Андело поднялись.

– Ладно, мы пошли… Дела… Надо посмотреть, что творится у капитана Линье.

Они ушли.

* * *

Прошли две недели обстрела города испанцами. Они начали с того, что установили батарею напротив ветряной мельницы, что была у ворот Сен-Жан, и стали бить по башне у воды так, чтобы разрушить крепостные стены, соединяющие её с аббатством и малой куртиной[42]. От массированных ударов стенобитных орудий сотрясались толстые стены башни, отделанные для прочности керамикой, а внутри неё рассыпались все вещи… И за эти две недели обстрелов, штурмов и стычек при атаках много солдат и офицеров были убиты и ранены на брустверах и башнях.

Вечером, обходя участок за участком крепостной стены, Колиньи ещё раз напомнил всем о присяге королю и кто какую защищает брешь в стене, уже проделанные во множестве артиллерией испанцев. В конце обхода он появился и у Понтуса.

– Капитан де ла Гарди, вы со своей ротой и я защищаем эту брешь, эту башню, ворота Сен-Жан!

Понтус взял под козырек:

– Да, господин адмирал!

– Тут самое уязвимое место обороны! – продолжил адмирал. – Если неприятель пройдёт тут – то будет конец!..

Уточнив ещё кое-какие детали, он отпустил его на его участок обороны.

Наутро, вымотавшийся от недосыпания, голода и постоянного нервного напряжения, Понтус, как обычно, занял своё место обороны. У него в роте осталось всего семнадцать человек, которые ещё могли держать оружие… Вчера он потерял ещё пятерых убитыми. Были у него и сбежавшие, как и у других… Бежали по ночам…

В голове вяло копошились какие-то мысли… И он вздрогнул от крика адмирала.

– Бегут, сволочи!.. Бегут! – закричал тот, появившись на противоположной стороне бреши, показывая рукой Понтусу на груду камней.

Там, на разрушенную башню, с другой стороны, взбирались знаменосцы испанцев, а впереди них, скатываясь по обломкам стены, бежали в панике французы… Позади же знаменосцев, Понтус видел, поднимаются сотни испанцев… У него же всего семнадцать солдат… А брешь огромная, в неё в ряд могут пройти десятка два человек… Остановить обезумевших от страха людей они, Понтус и адмирал, уже не могли…

В поднявшейся суматохе Понтус потерял из виду адмирала. И он видел, видел только, что целый участок стены, с башней и воротами, остался пустым… Там не было ни одного защитника… Только испанцы…

Он смутно запомнил, как угодил, легко раненный, в плен к испанцам. Стал немного соображать и приходить в себя только в палатке, огромной, куда испанцы согнали всех пленных офицеров… Палатка была набита ими, французами… Вон там сидит на каком-то ящике капитан Кюзье, угрюмо уставился в землю… Переживает… Рядом с ним стоял капитан Жарнак… Оказались тут же капитан Салей и генерал де Андело, брат адмирала… Но самого адмирала в палатке не было…

Когда стемнело, наступила ночь, в углу, где был де Андело, началась какая-то возня. Понтус подошёл туда, увидел, что генерал что-то затевает… Вот один из офицеров тихонько расшатал колья, что прижимали к земле нижний край палатки… Образовалась щель… И генерал нырнул в неё, исчез… Понтус непроизвольно устремился за ним, выскользнул наружу, увидел ночное звёздное небо, отполз подальше от палатки, уткнулся в генерала, затаился рядом, как и тот.

– Я хорошо говорю по-испански, – зашептал генерал, не удивившись, что кто-то последовал за ним. – Поэтому держись за мной и молчи, если встретим их патруль… Молчи, даже если тебя будут убивать…

Они проползли ещё немного, встали и пошли: генерал впереди, Понтус за ним… Они благополучно выбрались из лагеря испанцев и в темноте, почти на ощупь, стали пробираться к реке… И тут наткнулись на притаившегося в кустах Антуана и с ним ещё какого-то солдата.

Антуан обрадовался им, нервно зашептал Понтусу о своих мытарствах, как спрятался под разрушенной башней. Там он накануне приметил щель в подземный каземат. До вечера он просидел в том каземате и теперь тоже пробирался к реке…

– Давайте, пора… – послышался в темноте хриплый шёпот генерала.

Они, перебегая гуськом друг за другом, спустились к реке. Ещё раньше, днём, они прикинули, что, по-видимому, её можно перейти вброд.

В одном месте Понтус зацепился за какую-то корягу и упал, угодил лицом прямо в грязь… Тихо выругался…

– Ты что – грязи боишься больше, чем испанцев? – ехидно прошипел позади него Антуан.

Понтус дрыгнул назад ногой, метя ему по морде, но промахнулся… Антуан хихикнул… И Понтусу, подавленному и уставшему за последние дни от натурального избиения их гарнизона, стало немного легче: если Антуан зубоскалит, значит, с ними ничего не случится…

Наконец они добрались, как им казалось, до чистой воды. От реки, застойной, заросшей водорослями, тиной, на них дохнуло болотной гнилью… Но они, грязные, голодные и оборванные, уже не обращали внимания на такие пустяки, вошли в воду, пошли к противоположному берегу… Стало глубже, ещё глубже… Уже по горло… Дно, вязкое, хватало за ноги… Медленно пошли один за другим… Но вот опять стало мелеть… Вышли на другой берег. Тут, вдали от всех лагерей испанцев, было уже не так опасно. И они в изнеможении повалились на землю. Отдохнув, они пошли на юг, ориентируясь, чтобы Полярная звезда была у них сзади.

До утра они отошли достаточно далеко от места сражения, купили в ближайшем селении лошадей и на следующий день уже были в Париже. Там они расстались. Де Андело дал им немного денег, сам же отправился прямо во дворец к королю, чтобы сообщить о потере крепости Сен-Кантен.

Только много позже Понтус понял, что Колиньи выполнил свою задачу: задержал на месяц наступление испанской армии, спас Париж от осады. Сам же адмирал попал в плен. И ещё запомнились ему слова Колиньи, сказанные о Франсуа де Гизе: хладнокровен, отважен и умён, но вспыльчивый и жестокий к тем, кто не склонялся перед ним. Сказаны они были с завистью к человеку, к его талантам, которые невозможно было принизить. Хотя только что де Гиз вынужден был уйти из Италии ни с чем. Но в том, что его поход в Италию закончился неудачно, снова проявилось лицемерие попов, всей папской курии. Как только их территориальные и финансовые интересы восстанавливались – они тут же призывали воюющие стороны к любви и миру, перед тем же натравливали их друг на друга.

* * *

Король Генрих испугался, узнав о поражении своей армии под Сен-Кантеном и о том, что, его командующий всеми французскими войсками Монморанси попал в плен к испанцам. Он понял, что Париж оказался открыт с севера для армий Филиппа. И он запаниковал, тут же принялся за письмо де Бриссаку:

«Мой любезный Шарль де Коссе, сообщите его святейшеству Павлу IV, что Франция не в состоянии больше помогать ему! – стал диктовать он секретарю письмо. – Ему следует помириться со своими противниками!.. На каких условиях?.. Да на каких Бог подскажет ему! – язвительно выразился он. – И сообщите Франсуа де Гизу, чтобы немедленно шёл со своей армией к нам! Такое же письмо мы направили ему! Пусть оставит небольшой отряд для защиты герцога Феррарского, своего тестя, с остальными же силами идёт скорым маршем к Парижу!..»

Но он знал упрямство старого Джампьетро Карафы, папы Павла IV, который и развязал безрассудно эту войну в Италии, полагаясь на армию французов, и велел де Гизу, прежде чем покинуть Италию, чтобы он склонил папу заключить мирный договор с королём Филиппом.

Франсуа де Гиз выполнил это поручение короля.

Папа, не желая делать ни малейшей уступки испанцам, настоял, чтобы герцог Альба явился в Рим, извинился перед ним и подвергся церковному покаянию.

Да-да, папа сделал так, что богомольный Филипп, этот ханжа, как говорил он о нём, просил у него мира, а герцог Альба, под стать своему сюзерену, явившись в Рим, смиренно преклонив колена, целовал у него туфлю. За это унижение своих противников папа отказался от союза с французами и простил всех, обнаживших меч против Церкви. Мирный договор был подписан. И теперь святой отец вынужден был называть Филиппа «своим другом»…

– Да, это мой друг, – говорил он с сарказмом. – Такой друг, который держал меня в осаде и хотел погубить мою душу…

Франсуа же де Гиз погрузил свои войска на галеры[43] и отплыл к берегам Прованса. Он вернулся в Париж, предстал перед королём. В зале для приёма дипломатов и гостей герцог увидел придворных короля, высших сановников государства.

– Мой любезный герцог! – начал король, подходя к нему, благожелательно разведя руки, обнял его.

И де Гиз почувствовал всё ещё крепкие руки короля, атлетически сложенного, натренированного на рыцарских поединках.

Отстранившись от него, король заходил по палате вялой походкой, странной для него, ещё совсем недавно стремительного и волевого.

– Вы уже знаете всё! Мне нечего добавить к тому, что сообщил вам в письме! – не давая герцогу открыть рот, говорил и говорил он…

Он был не в себе, так показалось герцогу, не способен что-либо предпринять, был растерян и подавлен после поражения армии Монморанси под Сен-Кантеном. Он боготворил коннетабля за его военные таланты. И вот теперь, когда тот попал в плен к испанцам, он стал беспомощным и заметался, как слепой…

После первых минут встречи, сумбурного изложения всего происшедшего под Сен-Кантеном, он успокоился, перешёл к деловому обсуждению ситуации на севере страны, мельком отметил, что не может справиться даже с гугенотами у себя в Париже…

Под конец приёма он объявил, что из-за сложившегося положения в стране возлагает на него, герцога Франсуа де Гиза, полномочия наместника государства:

– В звании генерал-лейтенанта королевства!.. И передаю вам всю полноту власти на неопределённый срок по управлению государством!

Франсуа, склонив голову перед ним, обещал оправдать его доверие. Затем он дал присягу на Библии: хранить верность королю и Франции…

Уже был конец сентября.

В октябре Франсуа де Гиз двинулся со своей армией на север Франции, подошёл к Булони, расположился там лагерем. Не откладывая, он сразу же встретился с комендантом Булони. И тот сообщил ему добытую им информацию о состоянии оборонительных сооружений крепости Кале.

– Королева Мария из экономии ослабила гарнизон крепости! – докладывал комендант Сенарпон. – Не заготовлено продовольствие, плохо укреплён город со стороны моря!.. Англичанам не продержаться долго, если отрезать к тому же поступление помощи извне!..

Город и крепость Кале находились у англичан во власти с 1347 года, более двух столетий. Отнять их у англичан считалось невозможным.

Он, комендант, не раз засылал своих людей в Кале, знал много о положении в городе и докладывал уверенно.

– Я послал военного инженера снять тайно план города и разведать: можно ли пройти по приморскому болоту: оно считается глубоким, непроходимым! Но по нему, оказывается, можно пройти во время отлива… Форты же, которые держат под обстрелом эту местность, находятся в плачевном состоянии… И наконец, самое главное: англичане, чтобы сэкономить жалованье, распустили на зиму большую часть гарнизона! Новые же войска прибудут не раньше весны!..

Де Гиз, поблагодарив коменданта за эти сведения, уехал к себе в лагерь. И там, на военном совете с генералами, было решено более основательно обследовать крепость, проверить сообщения Сенарпона.

Под крепость ушли лазутчики генерала Строцци. Сам же де Гиз объехал с генералами окрестности города и крепости, осмотрел издали оборонительные сооружения. Несколько дней собирали сведения о городе и крепостных сооружениях. Все данные подтвердили донесения Сенарпона.

На военном совете разработали план штурма Кале. Армию де Гиза усилили уцелевшими ротами армии Колиньи, вырвавшимися из Сен-Кантена. Так Понтус и Антуан попали в армейское соединение де Андело. К армии де Гиза добавили ещё швейцарские войска.

Эта возня французов вблизи крепости Кале не осталась незамеченной. Но английский комендант Кале, лорд У Энсворт, зная, что за двести лет французы, сколько раз уже делая попытки, так и не смогли взять крепость, не обратил внимания на предостережения… Дошло это и до короля Филиппа. И тот предложил помощь своей супруге, Марии Тюдор. Но английское министерство, не доверяя ему, тактично посоветовало королеве отказаться от этой помощи.

Для отвлечения же внимания от основного направления удара один полк французов произвёл ложную операцию на Люксембург, затем отошёл к Кале. Первого января 1558 года полки Таванни и герцога Омальского атаковали Кале с суши. Одновременно основные силы Франсуа де Гиза пошли на неукреплённое приморское предместье. В их числе пошли в атаку с де Андело и Понтус с Антуаном со своими ротами. Болота, непроходимые летом, они преодолели легко и там, на шанцах, столкнулись с английскими и шотландскими солдатами… Бой был скоротечным: англичане отступили из предместья к укреплённому замку… Через семь дней обстрела крепости из пушек и ожесточённых приступов крепость Кале пала.

В Англии, когда об этом докатилось туда известие, на правительство Марии Тюдор обрушилось негодование всех слоев общества. К тому же пришло ещё сообщение, что восемь дней спустя французы взяли ещё две другие крепости – Гинь и Гам, окончательно вытеснив англичан с континента.

Франсуа де Гиз вернулся в Париж в ореоле такой славы, которая затмила самого короля. На какое-то время он стал полным господином Франции.

Глава 5. Шотландия

На какое-то время Понтус оказался не у дел. Ехать ему было некуда. Домой, к отцу, братьям, его не тянуло. И к дедушке Арменгауду тоже. К нему он был привязан, хотя тот сурово обходился с ним в монастыре. К тому же неизвестно было, что выкинет старый зануда аббат Арменгауд, поскольку он сбежал ведь из его святой обители.

И он поехал в Париж. Он вспомнил, правда, смутно, что отец однажды рассказал ему, что у него там был друг юности, по службе в гвардейцах ещё у короля Франциска I. Он назвал даже его имя: Клод.

Антуан же уехал к себе, в родное поместье в графстве Невер, к отцу. Перед тем как расстаться, они договорились о встрече в Париже, на улице Сен-Дени. Там, на углу, у монастыря, есть приметный кабачок.

– Это место знает каждая собака! Найдёшь! – безапелляционно заявил Антуан, когда Понтус сказал, что ни разу не был в Париже.

Он, Антуан, был рад, что не сбылось предсказание старика-еврея.

– Ха-ха!.. Ну и наплёл же тот шарлатан, Нострадамус!..

Он нервно засмеялся и, продолжая всё так же острить, сунул ему руку: «До встречи!» – и укатил куда-то известной ему дорогой.

И вот Понтус вступил в Париж, в его предместья.

Искать друга отца, ещё по юности, ему пришлось долго. Его, уже приученного к выдержке, дисциплине в монастыре, затем в армии, сразу же сбила с толку суматоха на шумных улицах, орущие торговки, конные, пешие, повозки… Всюду шныряли какие-то вертлявые малые, с подозрительно честными глазами. Бродили бездомные собаки, и стояла вонь от нечистот, что выплескивали кухарки прямо за двери из домов. Его дважды посылали не туда. После чего он, проплутав по узким улочкам, среди серых каменных стен, оказывался опять на той же крохотной площади, откуда начинал свой поиск. И он, устав, зашёл в какой-то грязный кабак, перекусил куском мяса сомнительного вида, запил его вином.

И всё-таки он нашёл друга отца. Его дворик в предместье Сен-Жермен оказался таким же тесным, шумным, с затхлым воздухом, как и всё в этом городе.

Приятель молодости отца не производил того впечатления, как о нём рассказывал отец. Это был тучный мужчина, с большим отвисшим животом, выдающим его пристрастие к гастрономическим радостям, с красными прожилками на обрюзгшем лице, плоском, как блин.

– Вы поглядите только на него! Поглядите! Это же вылитый Жак! И силён! – Восклицая, он потрепал Понтуса по плечу, почувствовал под рукой налитое силой тело молодого человека. – А как мы, бывало, гуляли-то с ним! Ха-ха! – засмеялся он, обдав Понтуса неприятным запахом изо рта.

Его жена, миловидная женщина средних лет, с улыбкой наблюдала за ним, изредка бросая выразительные взгляды из-под пушистых ресниц на статного молодого человека.

Наконец, Клод угомонился и, вздохнув: «Эх, Париж, Париж!» – опустил голову.

И Понтус увидел на макушке у него лысину, обрамлённую полуседыми волосами.

Клод, неряшливо одетый по-домашнему, так и принял его, в старом потёртом камзоле с засаленными рукавами. Его жена была тоже одета не лучше, во что-то старенькое, поношенное, прослужившее ей много лет, что было явно заметно.

– Мы завтракаем рано, – стал объяснять Клод извиняющимся тоном, не глядя на жену и чувствуя, что она следит за каждым его словом. – Так ты не опаздывай к столу…

Прожив здесь два дня, Понтус с облегчением покинул гостеприимный кров друга своего отца.

– Я получил место в казарме, – соврал он любезному господину Клоду, хотя на самом деле снял дешевую комнатку в одном из грязных кварталов, в котором ютилась беднота Парижа. – Буду жить там. Вы уж извините меня, что покидаю вас… Но… – замялся он. – Там мне будет удобнее. Рядом служба, товарищи, друзья. Да и надоел я вам уже!

– Ну что ты! – фальшивым голосом вскричал Клод. – Мы были бы рады, если бы ты пожил ещё у нас! Поверь, дружище! Не так ли, Сюзен?! – посмотрел он на жену.

А та красноречиво ответила на это молчанием.

Зима промелькнула быстро. Весной приехал Антуан. И в это время они невольно оказались вовлечены, как и все жители Парижа, в грандиозное зрелище: свадьбу дофина[44] Франциска и Марии Стюарт[45], наследной королевы Шотландии.

День двадцать четвёртого апреля 1558 года выдался солнечным, тёплым, всё зеленело и цвело, как будто сама природа сулила безоблачную жизнь новой чете королевского семейства.

Понтус и Антуан, захваченные толпой, последовали вслед за королевским кортежем карет… Вот на мгновение появилось там, в открытой карете, миловидное лицо, ещё юное, белокурые волосы…

Понтус понял, что это Мария Стюарт… И ему почему-то вспомнилась Мелина. Это было мимолётно: её образ уже изгладился у него из памяти.

Рядом же с каретой, с той стороны, где сидел король, следовала верхом на арабском скакуне красивая брюнетка. Изящество рослой и стройной обольстительницы, одетой во всё чёрное, свежесть и естественность её лица затмили всех остальных размалёванных придворных красавиц.

Антуан разинул рот…

– Диана! – воскликнул кто-то восхищённо рядом с ним в толпе.

И он понял, что это Диана де Пуатье, фаворитка короля, ещё и по тому, как король изредка бросал на неё выразительные взгляды.

Понтус же не сводил глаз с белокурой красавицы в карете.

Екатерина Медичи[46] не произвела на него впечатления: так – маленькая ростом, невзрачная толстушка… Мельком скользнул он взглядом и по атлетической фигуре короля Генриха… Его взгляд приковала Мария Стюарт, шестнадцати лет, королева Шотландии… В сравнении с ней, иных там он просто не заметил…

– Ты что пялишься на неё? – толкнул его в бок Антуан.

Понтус очнулся, скосил на него глаза, забурчал:

– Нельзя смотреть, что ли?

– Можно! Но ты смотришь так, будто хочешь затащить её в постель! Хм!.. Не по нам она, дружище!

Он тяжело вздохнул. Понтус тоже вернулся мыслями на землю.

– Ладно, пошли в кабак! – потащил Антуан его, после того как скрылась в воротах Лувра последняя королевская карета.

И они пошли запивать горечь от увиденного, того, что им было не по зубам.

Торжество же только-только разворачивалось. Это было началом сумасшедшего праздника. Париж загулял на целую неделю. Во дворце и простой народ веселились так, как будто завтра наступит конец света, а может быть, ещё что-нибудь похуже: вдруг станут все с чего-то ангелами, на земле будет скучно жить без подлецов… Через неделю сплошной пьянки Понтус и Антуан уже не могли ничего делать. И лишь очередная порция вина поднимала их на новые подвиги. Всё начиналось снова: пьянки по кабакам, шатание по борделям…

– Нет, такое не пройдёт нам, французам, безнаказанно! – бурчал после очередной попойки вечером Антуан. – Поверь, дружище! Придёт похмелье… Но кто заплатит за всё?!

Понтусу же было не до выяснения каких-то высоких предсказаний. Он был безобразно пьян, как всегда, после их похождений. Иногда, правда, у него мелькало в голове что-то из того, что говорил в Салон-де-Кро ему и Антуану тот чудаковатый еврей и что, вообще-то, не сбылось в том же Сен-Кантене. Он, как и Антуан, уже полностью стал язычником, пропащим человеком, а может быть, отпетым еретиком. Но это его уже не волновало. Былая монашеская жизнь его ушла в прошлое. Теперь он жил страстями.

* * *

Прошло семь месяцев. В ноябре на него, Понтуса, свалилось новое горячее дело. Толчком послужила смерть английской королевы Марии Тюдор, супруги испанского короля Филиппа из дома Габсбургов. Филипп как послушный сын не стал возражать, когда его отец, император Карл V, сказал – надо… И он согласился на брак из политических расчётов, с давно увядшей женщиной, на двенадцать лет старше него, рано постаревшей, непривлекательной и в юные года. После церемонии бракосочетания Филипп пожил какое-то время в Англии. Но Англия быстро наскучила ему, тяготила излишняя привязанность супруги, которая искренне любила его. И он уехал в Испанию, жил там, а она в Англии. И к ней, супруге, он наведывался не чаще одного раза в год. Так прошло четыре года… И вот в Лондоне, проснувшись утром семнадцатого ноября 1558 года, жители узнали о смерти королевы Марии Тюдор, а также о том, что парламент провозгласил королевой Елизавету[47], дочь английского короля Генриха VIII Тюдора и второй его супруги, Анны Болейн[48]. Той Анны Болейн, которой отрубили голову по приказу её мужа, Генриха VIII, за супружескую неверность, а её дочь Елизавету заключили в тюрьму, лишив её прав на престол… Но Генрих VIII уже давно умер, а вот теперь умерла и его старшая дочь Мария. И в английском парламенте верх взяла партия Реформации. И дело было даже не в самой церковной Реформации. В парламенте восстали противники папы, возмущённые постоянным вмешательством Рима в дела государства, а ещё больше опасались Габсбургов, испанского двора, и этого противоестественного союза Испании и Англии… И парламент провозгласил английской королевой Елизавету…

Новая королева с тревогой ожидала, как поведёт себя французский король Генрих. Тот же в это время находился вблизи местечка Серкан на северной границе Франции, где шли переговоры о мирном договоре между Францией и Испанией. На это вынуждена была пойти Франция после поражения под Сен-Кантеном. С французской стороны в переговорах участвовали как посредники регентша в Шотландии вдовствующая королева Мария Лотарингская[49] и её брат, кардинал Шарль де Гиз. Переговоры, от имени короля Генриха, вёл коннетабль Монморанси как опытный дипломат, откупившийся от плена за кругленькую сумму. С испанской стороны на переговоры прибыли герцог Альба и принц Оранский.

Эта смерть английской королевы смешала всё, остановила переговоры. Переговорщики разъехались ни с чем. И король Генрих тоже уехал в Париж, отправив графа де Рандана к Елизавете с поздравлением восшествия на престол.

Елизавета облегчённо было вздохнула, что её признал французский король. Да, король признал. Но если Генрих признал, дипломатично, королевой её, то Гизы плюнули на дипломатию. Не собирались они смириться с этим. Они стали срочно набирать наёмников: для армии регентши в Шотландии, своей сестры Марии де Лоррэн. Они, её братья, герцог Франсуа и кардинал Шарль, задумали силой оружия отстаивать права на английский престол Марии Стюарт, своей племянницы, только что ставшей супругой Франциска, наследного принца, сына короля Генриха.

Понтус же, восхищённый полководческим талантом Франсуа де Гиза, не раздумывая вступил в эту армию Гизов. Об этом он тут же сообщил Антуану, вовлекая и того в новую авантюру. У него, Понтуса, уже появилась страсть к приключениям, опасностям. Без этого он уже не мог жить.

Здесь, в Париже, они узнали и своего нового командующего.

– Господа! – обратился к ним, к полку наёмников, сам Франсуа де Гиз, когда стал проводить им смотр. – Представляю вашего командующего! Господина Генри Клютена!

Он сделал жест рукой, показав на одного из прибывших с ним офицеров. Тот, лет сорока, моложаво выглядевший, с живыми глазами, скорее похожий на клерка, не производил впечатления крутого военного.

Говорил герцог чётко, собранно. Его речь, оформленная, была краткою.

– Господин Клютен служил семь лет при дворе в Шотландии, советником у королевы-регентши. Умелый дипломат и военный! В чём вы убедитесь сами!..

Он стоял перед ними, наёмниками, заложив руки назад, рослый, стройный, подтянутый и деловой.

Они же, гвардейцы и наёмники, не сводили глаз с его лица, мрачного, прорезанного большим глубоким шрамом на левой щеке, уходящим под чёрную подстриженную бородку…

«La balafre[50]!» – вспомнил Понтус прозвище вот этого герцога, о мужестве которого и военном таланте ходили легенды по всей Европе.

И он, когда герцог мельком взглянул на него, невольно вытянулся под взглядом его выразительных глаз на демоническом лице с косым шрамом от сабельного удара, полученным при нападении англичан на Булонь… Но Франсуа де Гиз, «la balafre», выглядел красавчиком по сравнению с Монлюком…

Антуан многозначительно посмотрел на Понтуса, догадался, о чём тот подумал, глазами показал, что согласен с ним.

– Господа, я надеюсь на вас, на ваше мужество! – закончил герцог, довольный их видом.

Затем выступил Генри Клютен. Знакомясь с ними, наёмниками, он сказал просто, по товарищески, что им будет нелегко: и добираться сейчас до Шотландии, когда началась зима, и в самой Шотландии не все будут рады их появлению.

– Но мы должны поддержать Марию Стюарт! Её мать, королеву-регентшу! И нашего короля, принявшего самое искреннее участие в судьбе дружественной нам династии Стюартов! – закончил он своё выступление на высокой ноте.

Понтус заметил, что пафос, с каким произнёс свою речь Генри Клютен, их командующий, не очень-то вязался с настроением их, гвардейцев, набранных Гизами на эту операцию. И они, наёмники, холодно выслушали его, «клерка», уже окрестив так его.

– Господа, через неделю выходим в море! – сообщил в конце смотра Франсуа де Гиз. – Корабли ждут, стоят в гавани Кале!..

Армия Гизов, снявшись с лагеря, двинулась по дороге на Кале. Время года для выступления было выбрано неудачно. Начало зимы, сезон штормов на Северном море. Это поняли они, гвардейцы, уже в порту, когда стали грузиться на галеры и эспинги[51]. В порту хотя и качало корабли, но было ещё терпимо. А вот когда они вышли в открытое море… Там закачалось даже само небо… На палубе, в трюме, везде полно больных, не выдержавших качку… Кругом вонь, рвота, гвардейцы, как живые мертвецы…

Понтуса вывернуло тоже… Он заглянул в трюм: Антуан валялся там тряпкой среди кучи тел. Он хотел было помочь ему. Не выдержав вони, он шарахнулся опять на палубу, где ветер был, но и свежесть там была.

А галеры то падали с волны, качаясь с боку на бок, а то опять с чего-то лезли на волну, чтобы упасть с неё зачем-то… И всё повторялось, повторялось… Итак на целый день и долгую, томительную ночь. И всё это сейчас: зима, холод… Рассвет пришёл, но не принёс он облегчения: всё тот же ветер, стужа… Не видно было этому конца. Измучились все люди и хрупкие судёнышки, галеры старые… Эспинги шли точно так же…

На третий день они прошли уже все опасные места в Северном море, как им сказали матросы на их галере… Но тут на них налетел сильнейший шторм. О том, что такое может быть, он, Понтус, даже не подозревал… И видел, видел он, стоя на палубе, ухватившись за канаты, как галеры, беспомощные перед стихией, разносит в разные стороны какая-то чудовищная сила… Вот скрылось в сплошном мраке одно судёнышко, за ним другое… Их галеру, на которой плыли они, Понтус и Антуан, тоже утянула за собой эта водяная завеса… И они потеряли других из виду… Их караван судов раскидало по морю и унесло куда-то в неизвестность… Наступила такая же ночь, ночь тревоги и одиночества на бушующем море. И они, уже ни на что не надеясь, вяло сопротивлялись, моля о спасении лишь Бога одного.

Наутро кошмар внезапно закончился, так же как и начался. Когда стало совсем светло и далеко видно, они не увидели своей «морской армады», как шутливо окрестили они свою эскадру, а только кое-какие остатки от неё. Так они и вошли на следующий день в Фортский залив, стали чалиться в порту Лейта. И только тут, уже на берегу, они, гвардейцы, осмотревшись, увидели кучку потрёпанных своих товарищей, не более тысячи тех, что остались живыми.

Генри Клютен построил остатки своего войска. Гвардейцы выглядели жалко…

Он, понимая их состояние, распорядился устраиваться в казармах порта и отдыхать. В этот же день он собрался на приём в Эдинбургский замок, к регентше.

– Капитан де ла Гарди, будете сопровождать меня в королевский замок! – приказал он Понтусу.

Понтус предложил ему, что надо бы взять ещё одного или двух офицеров: для представительности.

– Вот, хотя бы Антуана!

Клютен не стал возражать. Так они, Понтус и Антуан, попали в королевский замок Холируд, вход куда им, простым смертным, в иное время был бы закрыт.

Замок, мрачный и приземистый, возвышаясь серой каменной глыбой на вершине горы, невольно вызывал жутковатый трепет у всех, подходящих к нему по широкой дороге с каменными барьерами по бокам. Массивной стеной в проезжей башне и таким же массивным подъёмным мостом встречал он угрюмо всех, непрошеных и званых.

Этот замок видел многое за свою четырехвековую историю: и нашествие норманнов, и кровь убитых принцев, порою кровь королей тоже окрашивала стены и полы замка…

Пройдя подъёмный мост, они вступили во двор замка. Везде на караулах, когда шли они по двору, затем по галереям, длинным коридорам, палатам, стояли шотландские мушкетёры, хмуро взирая на всех проходящих, казалось, подозревая каждого в недобрых намерениях против королевы.

Но вот они вошли вслед за Клютеном в большую палату, наполненную дворянами, лордами, баронами… На троне же, подле стены, на которой висели меч и щит как символ королевской власти, сидела женщина…

Понтусу, уже непроизвольно, по выработавшейся привычке оценивать людей по внешности, невольно бросились запоминающиеся черты королевы, выдающие что-то глубоко личное, её характер: возможно, тайна и для неё самой… Прямой длинный нос, высокий лоб, выразительные губы, и брови полукругом. Серый чепец охватывал её лицо, как у монашки, холодный взгляд: смесь аскетизма с властностью. Она была похожа на своих братьев. Кровь Гизов в ней, хоть была и женщиной, никак не ослабела…

Как он понял позже, его первое впечатление не обмануло его. Да, она, регентша, урождённая герцогиня де Гиз, энергичная, как и её братья, одарённая, реально мыслящая политически, понимала, с каким противником имеет дело. Была намерена покончить с ним, не прятала своё лицо, держала, как рыцарь, открытым своё забрало.

– Господин Клютен, благодарю вас за помощь, которую вы привели! – обратилась регентша к Клютену, когда тот доложил ей все обстоятельства их морского перехода. – Но с такими силами мы вряд ли что-то сделаем! Нам не подавить мятеж!.. К тому же граф Джеймс Гамильтон, лишившись регентства, затаил на меня зло! А Дугласы рыжие, с Мортоном, встали во главе протестантов! Они образовали лигу, назвали себя «лордами конгрегации»[52]! И всё против меня!.. Кроме того, они рассчитывают на помощь Елизаветы, на союз с ней!.. Вам, господин Клютен, понятна, полагаю, цель этого союза?

– Да, ваше высочество!

Понтус, стоя тут же, почтительно на два шага позади Клютена, в этой роскошной палате, среди прилично одетых лордов, понял, почему Клютен взял сюда именно его и Антуана. Из всех офицеров после морского перехода они выглядели меньше всех потрёпанными. И Клютен хотя бы этим хотел как-то сгладить перед регентшей впечатление о ничтожной численности приведённой им армии.

* * *

Прошла зима 1559 года. Всё это время королева-регентша безвыездно жила в своём неприступном королевском замке. Там же она встречалась и с «лордами конгрегации». Шли переговоры. Она искала в переговорах возможность мирно поладить с ними, лордами Шотландии. Но дело не двигалось. Граф Джеймс Гамильтон настаивал на отстранении её, королевы-матери, от регентства… А волна кальвинизма грозила вот-вот смести регентшу, Гизов, захлестнуть Шотландию, превратить её в страну, враждебную Франции, королю Генриху. К тому же восшествие на престол Англии королевы Елизаветы поощрило оппозицию Гизам. Конфликт между Тюдорами и Стюартами перешёл в горячую фазу, вовлекая всё более крупные силы в назревающую большую драку…

В это время их, гвардейских офицеров, как-то собрал Клютен.

– Господа, королева-регентша ведёт сейчас переговоры со своими советниками о том, как остановить эту заразу, протестантизм!.. Эту… – выразился он по-солдатски откровенно.

И они, офицеры, засмеялись.

Клютен отпустил их. У них же, офицеров, пошли обычные дежурства на караулах, а то они бывало откровенно бездельничали.

В конце июля пришло известие из Франции. Их король, Генрих II, стараясь обезопасить страну от неугомонных соседей, выдал замуж свою дочь – принцессу Елизавету – за короля Филиппа, лишившегося своей первой жены, английской королевы Марии. Свою же младшую сестру, принцессу Маргариту, король Генрих выдал за герцога Савойского Эммануэля Филибера… Особенно несчастной оказалась четырнадцатилетняя малышка Елизавета. Приехав со своими куклами в Испанию, она расплакалась, увидев своего тридцатидвухлетнего старого и унылого супруга… Во время празднеств, устроенных после этих бракосочетаний, король Генрих, участвуя в рыцарском поединке, был смертельно ранен осколком копья капитана Монтгомери. Осколок проколол ему глаз и проник в мозг… Через десять дней, десятого июля 1559 года, короля Генриха II не стало… Франция погрузилась в траур…

Во дворце, как дошли слухи сюда до них, офицеров, начались разборки между своими же. Первым поплатился за свой длинный язык коннетабль Монморанси. Екатерина Медичи вспомнила его любезности, которые он с ехидцей говорил не раз её супругу… «Ваше высочество! У вас много детей, но что-то они не похожи на вас»… Король снисходительно сносил эти вольности своего коннетабля, которому он полностью доверял, был восхищён его талантами как военачальника и дипломата. Сам же он блистал только на рыцарских турнирах, да ещё в постели с женщинами… У него было много женщин, много было и детей как законных, так и прижитых на стороне. И разобрать, его ли они или иных «резвых скакунов», не представлялось возможным…

– Всё! – решили они, офицеры. – Прошло время старика Монморанси!..

Королева же мать, Екатерина Медичи, влачившая при живом супруге жалкую роль одной из женщин его «маленького гарема», как шутил сам король, распрямилась после его смерти. Она сразу же удалила от двора Диану де Пуатье, неизменную фаворитку покойного короля в течение последних двадцати лет, безраздельно властвовавшую при его жизни. Отправили на отдых и коннетабля Монморанси. Когда тот явился после похорон короля ко двору, новый король, юный Франциск II[53], супруг Марии Стюарт, сообщил ему, что должность управляющего финансами уже занята, так же как и командующего армией. Эти должности уже были отданы Гизам: кардинал Лотарингский Шарль де Гиз стал ведать финансами, а его старшему брату – герцогу Франсуа, «la balafre», поручено было командование всеми французскими военными силами. Гизы оказались сильны большим числом: полководец герцог Франсуа де Гиз, кардинал Шарль де Гиз, их младший брат великий приор шевалье Анри де Гиз, герцог Омальский де Гиз…

– Когда понадобятся ваши советы – мы позовем вас! – дал ему, коннетаблю, ответ в любезной форме новый король Франциск, настроенный на это своей матерью, Екатериной Медичи…

Итак, в Эдинбурге минуло лето. В сентябре стало известно, что восемнадцатого августа 1559 года, на восемьдесят четвёртом году жизни, умер папа Павел IV, очередной святой отец.

– Надорвался, преобразовывая своих ближних! – рассмеялся Антуан, когда узнал о смерти папы. – Но он ещё святой по сравнению с тем, с Александром VI, Родриго Борджиа!.. Хи-хи!..

Понтус поддержал его, вспомнив Савонаролу и то, что рассказывал ему «Чахоточный». Этот папа, Павел IV, Джампьетро Карафа, просидев на святом троне четыре года, был ещё не из самых одиозных. Правда, этот аскет, божий избранник, любил пожрать и глушил такое крепкое вино, что куда там было до него им, гвардейцам.

* * *

Наступил 1560 год. Весной в замок королевы-регентши пришло сообщение от её сторонников из Лондона, что к берегам Шотландии вышла английская эскадра под командованием адмирала Уинтера. В Берике же, на границе Шотландии, у реки Туид, вблизи от морского побережья уже стояла сухопутная английская армия в шесть тысяч пехоты и две тысячи кавалерии, готовая в любую минуту перейти границу. Эта армия поступила под начало лорда Грея Норфолка, члена Тайного совета Елизаветы… В Престоне же стояли восемь тысяч конфедератов, протестантов, противников регентши, с графом Мортоном Дугласом, чтобы выступить на стороне англичан.

Клютена срочно вызвали в замок. Оттуда он вернулся к себе в полк озабоченный, собрал офицеров.

– Господа, королева-регентша сообщила, что сюда идёт английская эскадра!..

Он рассказал всё, что услышал в замке.

– У нас нет сил воевать с таким противником в открытом поле!.. Будем держать оборону в крепости и в порту! Они господствуют над заливом! Надо не допустить высадки англичан и продержаться до подхода помощи из Франции! Задача ясна, господа офицеры? – спросил он их. – Тогда за дело!

Дав указание куда и какие роты расставить в порту, он отпустил офицеров.

– Капитаны Джейн и Пирес, а также де ла Гарди и Харбиргес, задержитесь!

Он подошёл к ним, оставшимся капитанам, откровенно, ничего не утаивая, сказал, что их ждёт, к чему нужно быть готовыми.

– Разместите свои роты за пакгаузами! Так мы обеспечим скрытность наших сил и в то же время укроем своих мушкетёров от огня корабельных пушек!..

По-доброму улыбнувшись, он пожал каждому руку:

– Удачи, господа!

Эскадра подошла через три дня. На горизонте, на юге, сначала замаячил одинокий парус. Затем показался ещё один… Их становилось всё больше, больше… Они шли сюда, к Фортскому заливу… Во второй половине дня корабли стали входить в залив, бросали якоря на безопасном расстоянии от королевского замка и от порта Лейта, опасаясь береговой артиллерии…

В этот же день пришло сообщение, что армия Грея Норфолка перешла реку Туид и двинулась к Эдинбургу на соединение с протестантской армией Мортона Дугласа.

– Он бездарь в военном деле! – презрительно отозвался Клютен о лорде Грее, собрав их, офицеров, на очередное совещание. – Только умеет вешать!.. А вот адмирал Уинтер опасен! Поэтому вам, капитаны, в порту придётся туго!.. И следите, не поддавайтесь на провокации! Этот хитрый пёс, адмирал, может выкинуть какую-нибудь пакость!.. Я рассчитываю на вашу смекалку, господа капитаны!

Он отпустил офицеров.

Как и предвидел Клютен, адмирал Уинтер нашёл уловку для развязывания военных действий… Простояв несколько дней на рейде, вдали от берега, эскадра начала перестраиваться. На виду у защитников форта корабли стали расходиться для этого в стороны… И один из галионов[54] сильно отклонился в сторону берега, к Лейту… Пошёл, пошёл… На палубе засуетилась команда, не в силах справиться с прибрежным бризом[55]… Вот корабль уже опасно приблизился к берегу, под крепостную артиллерию…

И Клютен, поняв уловку адмирала, приказал открыть огонь по галиону. Но там, на галионе, опередили их. На судне ударили разом все пушки с одного борта. И французский флаг на крепостной башне Лейта слетел, как мокрая тряпка, к ногам гвардейцев.

Адмирал Уинтер рассчитал точно, что такого оскорбления французы не стерпят… Начались военные действия. Остановить их уже было невозможно.

Гвардейцы Клютена отбили одну атаку высадившегося с кораблей десанта, затем другую, встретив с саблями и этих англичан… На этом первый день штурма закончился. На следующий день всё повторилось. Затем наступило затишье. Адмирал Уинтер понял, что такой силой, какая была в его распоряжении, форт Лейта не взять.

Движение же армии лорда Грея Норфолка остановили верные регентше полки шотландцев. Норфолк, оправдываясь, отписал в одной из депеш в Лондон, что он не получил должной поддержки от шотландских «лордов конгрегации», на что рассчитывал и в чём его уверил лорд Дуглас.

Так, в мелких стычках, прошёл месяц… В замке, у регентши, и в крепости Лейта все с надеждой ждали помощь из Франции. Но с каждым приступом неприятеля надежда становилась всё призрачнее. И гвардейцы совсем упали духом, когда по ротам разнеслась весть, что вместо обещанной армии из Франции прибыли советники от Марии Стюарт и её супруга Франциска, чтобы помочь регентше в переговорах с упрямыми «лордами конгрегации». И так выиграть время… Во Франции в это время раскрыли в Абуазе заговор, с целью свержения партии Гизов… И тем сейчас было не до сестры-регентши… Они усиленно защищались сами…

Клютен, вернувшись из замка, сообщил, кто приехал из Франции.

– Четверо! Во главе с епископом валанским Жаном де Монлюк!

Понтус, услышав это, напросился, чтобы тот взял его на очередную встречу с королевой.

– Я служил под началом его старшего брата, генерала Блеза де Монлюка!

– М-м! – с уважением промычал Клютен так, словно перед ним был не он, Понтус, а сам генерал.

И он взял его с собой в замок. После официальных разговоров с королевой, когда выдалась возможность, Клютен представил его, Понтуса, епископу Монлюку.

– Жан! – просто и дружелюбно пожал епископ ему руку.

Понтус назвал себя, сказал, что воевал в Италии под командой его брата, генерала Блеза.

– А-а! Старина Блез! – воскликнул епископ. – Генерал!.. Широко шагает братишка!..

Он криво ухмыльнулся, как избалованный ребёнок, ревнующий, когда речь заходит о ком-то, а не о нём.

Затем он фамильярно подхватил Понтуса под руку, как доброго приятеля, с которым можно не церемониться, прихрамывая и странно подпрыгивая, потащил его в сторону от Клютена, подмигнув тому: мол, не серчай, дружок… И стал что-то быстро говорить Понтусу про турок, когда был в Турции послом… Ругался, сквернословил… Вспомнил, как его, посла, держали в тюрьме в Стамбуле.

– Паскудные тюрбаны! – походя ругнул он турок…

Говорил он красноречиво, искренно заглядывал Понтусу в глаза, чутко реагируя на малейшую его реплику… Сама истина творила мир его устами… Понтус был потрясён… К концу беседы ему казалось, что этот человек, «Хромоножка», роднее брата ему… У него осталось такое чувство, как будто этот старик шестидесяти лет, рано состарившийся из-за терзаемых его страстей, поселился в его сердце…

Вечером в этот же день, за бутылкой вина, отдыхая, Клютен рассказал ему сплетни об этом епископе, младшем брате генерала. Тот в Стамбуле публично поносил турецкие власти, накидывался на них с дерзкими требованиями уступить то или иное французской стороне.

– И это там, где наши дипломаты только просили, и весьма униженно!..

Турки истошно завопили, умоляя короля: не присылайте к нам больше таких языкастых!.. И если во Франции нет других людей, с мозгами, тот лучше никого, чем таких!..

– Пройдоха! – произнёс Клютен с тёплым чувством. – Неслучайно Екатерина Медичи держит его при себе как советника!

Прозвучало это с искренним восхищением талантом умного, изощрённого и циничного дипломата-епископа.

Понтус высказал предположение, что Монлюк сломает в переговорах «лордов конгрегации».

– Здесь турок нет! – лаконично заметил на это Клютен.

Опорожнив достаточно бутылок с вином к концу этого вечера, они в откровенной беседе прощупали друг друга, и это сблизило их.

На следующий день они, гвардейцы Клютена, видя слабость неприятеля, осмелели, стали делать вылазки, беспокоя англичан, протестантов и наёмников, оказавшихся у них тоже…

Так прошли ещё два месяца вялых боевых действий.

По французскому гарнизону прокатился слух, что королева-мать опасно заболела.

Да, многие годы борьбы за регентство с тем же Джеймсом Гамильтоном, протестантами, а теперь и последняя, уже открытая война с лордами «конгрегации» и англичанами, подорвали здоровье Марии де Гиз.

Клютена срочно вызвали в замок к королеве. Туда он явился со своими капитанами: Харбиргесом, Понтусом, Антуаном, Джейном, проверенными, надежными его соратниками по оружию.

В замке, в тронной палате, они увидели Марию де Гиз всё так же на троне. Хотя и было заметно, что она больна, и безнадёжна. Тут же, неподалёку от трона, стоял её личный врач, готовый в любую минуту помочь ей.

В палате были её сторонники: бароны, графы, священники, придворные… Мелькнуло лицо и епископа Жана де Монлюка…

Но что поразило Понтуса, так это то, что в палате присутствовали и конфедераты, противники королевы. Тот же лорд Мортон Дуглас, граф Арджил, лорд Джеймс Стюарт…

Мария де Гиз встречала каждого входящего приветливой улыбкой, с усилием, похоже, справляясь с болью, съедающей её болезни, сохраняя на лице спокойствие, подобающее её сану. Когда палата заполнилась, явились все приглашённые, она произнесла краткую речь.

С волнением в голосе говорила она:

– Я удручена печальным положением государства… Искренне сожалею о том, что вынуждена была следовать указаниям из Франции. Помимо своей воли!.. Беспокоясь о судьбе Шотландии, верная клятве, данной ещё королю Якову, моему супругу, я советую вам, лорд Дуглас, всем конфедератам, вашим единомышленникам, и моим сторонникам тоже: чтобы спасти Шотландию, выведите отсюда как французские, так и английские войска!..

В конце приёма, встав с трона, она пошла вдоль ряда выстроившихся перед ней, останавливалась перед каждым, подавала руку, говорила несколько слов, просила извинения, что не оправдала надежд как королева… Вот задержалась она около епископа де Монлюка. Тот что-то сказал ей. Она кивнула согласно головой… Пошла дальше, миновала Клютена, затем остановилась перед ним, Понтусом…

И Понтус увидел перед собой глаза уже немолодо выглядевшей королевы, наполненные чем-то, что не забывается, появляется у человека, уже стоявшего на краю вечности…

Что сказала ему королева, он не запомнил. Да и сказала она ему те же слова, что говорила и другим. Но он запомнил прикосновение её руки, ещё тёплой… Она прошла дальше: к Антуану, другим офицерам…

На этом приём в замке был завершён. Они, Клютен и его офицеры, вернулись к себе в крепость.

На следующий день произошла крупная атака на крепость Лейта с моря и одновременно со стороны суши. На площади, перед крепостными воротами, началась самая настоящая резня.

Понтус, сражаясь в первых рядах вместе со своими гвардейцами, в запале драки не заметил, что к англичанам подошло подкрепление: рота мушкетёров… И те, построившись, дали залп по ним, французам.

Понтуса что-то ударило в грудь, он зашатался… Ещё какое-то время он стоял, затем упал, потерял сознание…

В этот же день от лорда Грея Норфолка ушла в Лондон к королеве Елизавете депеша о событиях в порту Лейта. В ней он упоминал и его, Понтуса: «Ваше величество, – сообщал Норфолк новости королеве Елизавете. – Я уже посылал с господином Френсисом Лайком сообщение о нашей стычке в понедельник. Сейчас же я получил заслуживающую доверие информацию, исходящую из Лейта, о том, что капитаны ла Джейн, Пьемонт и Пирес, так же как господин де Логре, убиты, капитан де ла Гарди тяжело ранен. И ещё убиты тридцать из их наиболее смелых товарищей. Помимо семидесяти четырех из двух рот: капитанов Харбиргеса и Рисарвилла. Общее число убитых и раненых свыше двухсот пятидесяти. Правдоподобность этого большая, если верить постоянным сетованиям вдовы-регентши и параличу наших соседей в Лейте. Я прошу вашу милость послать столько пушечного пороха, сколько можно изготовить на мельнице Бервика, и позаботиться о том, чтобы это было приготовлено и отправлено на место. Взамен я поставлю нужное количество змеевиков[56]. Что касается фитилей, то мы лишены их абсолютно»…

После этого, уже последнего столкновения начались переговоры об условиях сдачи крепости, заключения перемирия. Со стороны Елизаветы переговоры возглавил лорд Сесиль и Николай Уоттон, с французской стороны – епископ Жан де Монлюк и епископ амьенский ла Бросе де Уазель и Рандан. Мирный договор был подписан шестого июля 1560 года. По условиям этого договора, французские гарнизоны оставались только в двух маленьких городах Шотландии: на этом настояли бароны, приверженцы католицизма, потерявшие уже былую силу.

Генри Клютен начал вывод своей армии из Шотландии. Всех французских офицеров и солдат, здоровых, больных и раненых, в том числе и Понтуса, погрузили на уходящие во Францию галеры.

Галера, на которой разместились и Понтус с Антуаном, медленно развернулась, отошла от пирса в порту Лейта, нацелилась носом на выход из Фортского залива.

Понтус, стоя на палубе галеры, поддерживаемый Антуаном, тоже раненым, с тоской смотрел на королевский замок, на горе в Эдинбурге. Только что стало известно, что Мария де Гиз, королева-регентша, умерла в своём замке.

На душе у него было скверно. Вот только что умерла женщина, королева, в общем-то, чужая для него. Но всё равно было скверно.

Глава 6. Мария Стюарт

Во Францию их, раненых, вывозили в трюмах галер.

– Ну что, дружище, жив! – балагурил Антуан над Понтусом, прихрамывая на левую ногу, ковылял, опираясь на палку и стуча ею о дно трюма галеры.

Выглядел он не воинственно, забавно, прижимая к груди раненую кисть правой руки, висевшей на повязке. Отделался он легко в той передряге, в порту Лейта. Его отшвырнуло взрывной волной от разорвавшегося неподалёку ядра. Двоих гвардейцев убило. Он же уцелел, только припадает на ногу. Да ещё не всё было в порядке со слухом. Но доктор, который осмотрел его, заверил, что у него всё пройдёт.

И он смеялся, довольный, что остался цел.

Сначала, когда их доставили во Францию, их поместили в королевскую богадельню. Других же, офицеров, легкораненых, забрали в свои владения герцоги Гизы.

Понтус поправлялся быстро, несмотря на тяжёлое ранение. Уже в октябре он перебрался из замка кардинала Шарля де Гиза в Париж. В ту свою каморку, которую снял и на этот раз.

Антуан был уже давно в Париже. Какое-то время они, наслаждаясь свободой, таскались по Парижу, кабакам, заносило их и в бордели.

В начале декабря всё того же 1560 года, шестого числа, Париж встряхнул очередной подземный толчок: умер король Франциск II, ещё мальчик, шестнадцати лет. Осталась юная вдова, королева Мария Стюарт, на два года старше его.

Понтус и Антуан оказались на улицах Парижа. Все ждали волнений.

В это время офицеров, участвовавших в походе в Шотландию, в том числе Понтуса и Антуана, разыскал Клютен.

Они встретились в кабачке.

– Снова предстоит дело, – лаконично сообщил им Клютен. – Всё там же… Гизы набирают армию для своей племянницы, Марии Стюарт. Будьте готовы. Как понадобитесь – позову!..

Выдав им звонкой монетой жалованье от Гизов, он исчез.

Во дворце же, как они слышали, новым королём стал второй сын покойного короля Генриха, десятилетний Карл IX. Минуло сорок дней траура. Венчание на престол состоялось, как обычно, в Реймсе. Екатерина Медичи стала королевой-регентшей при малолетнем сыне, забрала всю власть во дворце, оттеснила от трона нелюбимую сноху, Марию Стюарт.

Опальная королева, юная вдова, знала причину этой ненависти к ней королевы-матери. История эта восходила ещё к временам, когда её мать, красавицу Марию де Гиз, пророчили в супруги принцу Генриху, когда тот ещё не знал той же герцогини Дианы де Пуатье.

* * *

Прошла зима. В начале марта Понтуса и Антуана снова отыскал Клютен. Вручив им очередное жалованье, он приказал им уже как их начальник быть к десятому марта в порту Кале.

Прибыв туда, в Кале, они быстро отыскали галеры, которые описал Клютен. Побросав в трюм свои неказистые вещички, они познакомились с такими же, как они, наёмниками.

Потянулись дни ожидания.

В один из таких дней Понтус и Антуан толкались, как обычно, на палубе галеры, изнывая от безделья, травили всякое со своими новыми приятелями. Что ожидали они? Этого они не знали. Им, мушкетёрам и гвардейцам, Клютен приказал ждать. И они ждали…

Вечерело, когда кортеж карет, повозок и верховых с шумом ворвался в порт Кале. С коней посыпались гвардейцы, в суматохе забегали придворные. Все быстро разобрались, выстроились у кареты с гербом Медичи. Впереди Клютен, бравый, подтянутый. Короткий взмах его руки, дворецкий распахнул дверцу кареты… И на землю грациозно ступила неизвестная особа, укутанная в тёмно-бордовый длинный плащ, скрывающий её черты под капюшоном. Изящно и непринуждённо оперлась она о руку дворецкого, на секунду появилась белоснежная ручка и снова скрылась под плащом… Незнакомка легко взбежала на борт галеры. За ней поднялась на борт сопровождавшая её свита. Незнакомка прошла на корму. Откинув капюшон, она схватилась руками за борт галеры и жадно устремила взгляд туда, на берег, на придворных, с которыми приехала… О-о, сколько было в её взгляде тоски, смятения и страха!..

Да, да! Предстала перед всеми французская королева Мария Стюарт, наследная королева Шотландии, всего восемнадцати лет от роду, уже вдова скончавшегося только что короля Франциска II. Смерть эта отняла у неё власть, изящество и блеск парижского двора… И тут же рядом с ней, подойдя, почтительно встал кардинал Шарль де Гиз, её дядя, за ним же ещё какой-то незнакомец, молодой, лет двадцати, тенью следующий позади. А там, на пирсе, среди провожающих, стояли два других её дяди: герцог Франсуа де Гиз, «la balafre», и герцог Клод де Омаль. Могущественней их, пожалуй, не было тогда в Париже.

А Понтус где? Где Понтус?.. Он замер поодаль от кормы, стараясь не глядеть туда, на ту особу, всем существом и кожей ощутив сошествие на борт к ним кого-то неземного…

Галера с бесценным грузом на борту отчалила от пирса. За нею стали отходить гружённые войсками корабли, которых уводила с собой Мария: десять тысяч французов, шотландцев, наёмников из разных стран, крутые все и молодые.

Кардинал Шарль де Гиз предложил Марии спуститься в каюту.

Но прелестная белокурая головка молча покачала отрицательно в ответ. По лицу у неё катились слёзы. Прикушенная розовая губка едва удерживала рыдания, готовые вот-вот сотрясти её взволнованную грудь…

«Ба-а!.. Она же плачет! Да разве может быть такое?.. Какая она – о боже! – сжалось сердце у бедного Понтуса. – Ну всё, конец, пропал, и безвозвратно! На что ты годен, белый свет, коль не было б её!»

С кормы же донеслось:

– Я хочу проститься… С ней!..

Печаль и боль: всё прорывалось в голосе её, самой несчастной в эту минуту на всём белом свете…

– Ваше величество, она будет видна ещё и завтра утром! – в порыве чувств воскликнул юноша, вставший тут же, рядом с ней, казалось, появившись ниоткуда.

О юный, юный де Анвиль Монморанси! Он пренебрёг запретами отца, коннетабля, всё бросил здесь, во Франции, не в силах был расстаться с ней: не видеть этих чудных тёмно-карих глаз, не следовать за ними хоть на край земли!..

– Всё равно, мой милый де Анвиль! Я останусь здесь, буду ждать рассвета…

– Ваше величество, здесь прохладно, ветер… – настаивал на своём, не отходил от неё Шарль де Гиз.

Но очаровательная головка всё так же непреклонно покачалась.

И даже издали заметил Понтус пленительный пушок на тонкой шейке; он золотился и манил, изящный профиль, глухого платья воротник, и шарфик, а может быть, платок, как дымка голубая…

Она, отверженная королева, была одета по-дорожному: без украшений, в тёмное, изысканно и ладно скроенное платье, подчёркивающее все прелести её точёной талии.

Кардинал ушёл с кормы и скрылся с тем незнакомцем в каюте. А де Анвиль, почтительно отступив назад, остался тут, всё так же рядом с ней. Он не решился оставить её одну на палубе, среди гвардейцев, мушкетёров, исподтишка глазевших на неё: на королеву, птицу неземную, чудом залетевшую сюда, на старую и грязную шотландскую галеру.

Галеры, вытянувшись в ряд, пошли каким-то вялым ходом, пошли вдоль берега, с трудом тараня волны: их, разлучниц, сносивших все корабли назад, назад! Куда идёте – там жизни нет для пташек полевых!..

Солнце скользнуло вниз, упало в море, взмахнуло, как руками, в немом прощальном крике багрово-золотистыми лучами. И серость поползла, всё поглотила и всюду лезла, вездесущая, как пыль. За ней пришла бездонная, пугающая темнота. Заброшенное небо почернело. Ушла, как в пропасть, в темноту вода. Остался только фон, сплошной и мерзкий фон: без жизни, мысли и тепла, нет точек, ряби, одна боль…

А на корме, под звёздным небом, плыла над морем всё так же одинокая фигура, дугою изогнувшись в порыве страстном, и всё стремилась взглядами туда, где в темноте исчезла Франция…

Но тут вдруг хлопнула дверь каюты, и на корму поднялся Шарль де Гиз.

– Ваше величество, не соизволите ли спуститься в каюту?

Мягкий, сильный баритон, сочувствие и нежность в нём сквозили.

– Монсеньор, я буду отдыхать здесь, на палубе… Распорядитесь принести что-нибудь и постелить, – послышался в темноте дрожащий, наполненный волнением голос.

– Ваше величество, позвольте я, я! – вскричал де Анвиль, бросаясь бегом исполнять волю своего божества…

Всю ночь просидел Понтус на палубе среди мушкетёров, следя за еле различимой на корме фигурой. Рядом, вместе со всеми гвардейцами, сидел и тоже не сводил глаз с королевы Клютен, которому Гизы поручили охранять племянницу.

Когда суматоха на галере улеглась, Клютен, коротая время, разговорился с Понтусом.

– Вот тот, что всё время держится за кардиналом, это Брантом, секретарь Екатерины Медичи, – стал передавать он придворные сплетни. – Она поручила ему проследить, чтобы Мария убралась отсюда…

И Понтус понял, что королева-мать выжила из страны красавицу-сноху.

Спала ли Мария в эту ночь? Может быть. Но только утром, когда едва забрезжило, Понтус снова увидел её всё в той же напряжённой позе, взиравшей на берега милой её сердцу Франции, которые вновь замаячили в серой предрассветной мгле.

Через пять дней, девятнадцатого марта 1561 года, галеры добрались до берегов Шотландии, благополучно миновав сторожевые корабли английского флота, посланного королевой Елизаветой на перехват шотландских галер. Да, она, Елизавета, опасалась, что Мария Стюарт высадится на берега её владений, доставшихся ей не по закону, а кривым ходом всей истории лукавой…

Стояла вторая половина августа. Родная земля, Шотландия, встретила свою королеву неприветливо. Было холодно, сыро. Над морем висел густой туман, закрывая берега дикой и суровой горной страны, живущей по законам кланов, где королевская власть вот уже на протяжении целого столетия терпела поражение из поколения в поколение в попытках смирить законы гор, баронов спесь, не приученных терпеть любую власть.

Ещё печальнее, для неё, королевы, оказалось то, что здесь её никто не ждал… Она сошла на берег.

Пристань в портовом городе Лейта была пустынна. Ну, ни души!..

Клютен, Понтус, Антуан, другие офицеры сошли на берег вместе с Марией и её придворными, сопровождающими лицами.

Одна за другой подходили и подходили галеры. Наёмники, настороженно оглядывая пустынный порт, стали сходить на берег.

Клютен указал офицерам выставить караулы вокруг порта, разгружать подходившие корабли.

Выполняя его команду со своими солдатами, Понтус изредка взглядывал туда, где была Мария Стюарт… И там же был Шарль де Гиз, охрана…

Мария стояла в окружении своей свиты, растерянная: её, королеву, никто не встречал из её подданных. Она оказалась здесь чужой, незваной.

* * *

Всё сплетни, сплетни, их не скроешь при дворе болтливом… Все силы мира, кажется, восстали на неё: ещё дитя, всего-то восемнадцати неполных лет, уже вдова, исторгнутая из самого изящного европейского двора. Она, беспомощная, стала в одночасье яблоком раздора для всех королевских дворов. О боже, разумеется, не из-за любви к ней!.. Шотландия – убогая и бедная страна. И не из-за неё, Шотландии, конечно же, раздор весь этот. А вот Мария, из рода древнего Стюартов, наследная королева слабенькой Шотландии, имела ой как много прав. Она, бесспорно, королева Шотландии, имела все законные права и на английский трон. И даже больше прав, чем Елизавета, её двоюродная сестра из рода Тюдоров, мать которой лишилась головы на эшафоте из-за неверности супругу. А вместе с головой отлетели и все права её потомков!.. Но Тюдоры игнорировали это, когда вводили во дворец Елизавету… Известно, когда посадят, то снять с трона не так-то просто и легко!.. Как в тюрьму: туда попал, оттуда выйти нелегко, будь ты хоть трижды свят или сам святой!.. Не заблуждайтесь, господа, от века это не зависит. Уж такова природа правды человека… Французская корона была к ней тоже недалеко. Кто будет рядом с ней, присоединит к тому же и свои права. Тогда куда уж больше прав и силы, могущества, на крохотном клочке Европы? Да, да, были бы права: всё остальное добудем сами!.. Считали так во всех дворцах Европы.

Её имя было на устах у всех: то говорили с трепетом, а то с опаской, предвидя беды оттого, когда она, а вдруг да выйдет замуж за вон того… Филипп, король испанский, заслал к ней сватов от своего сына, дона Карлоса. От этого перепугалась Елизавета! Когда явились к Марии посланцы от императора, из дома Габсбургов, по делу важному тому же, тотчас же Франция невольно содрогнулась! А тут ещё за ней стал волочиться король всех шведов Эрих. Он с этим надоедал Елизавете, когда та была ещё принцессой. Теперь решил он испытать её двоюродную сестру… Один хотел, другой страшился, тот не пускал посольства к ней, иной же был не по ранжиру ей, кого-то не хотела и сама она, а кто-то домогался невесть чего!.. Елизавета, с насмешкой, предложила ей герцога: своего любовника и подданного тоже. Так выдавали на Руси за крепостного… Пощёчина, укол, зуд издевательства дурнушки над красотой!.. Так длилось долго: два полных года! И в сплетнях закалённая душа не выдержала бы такого.

Королева, юная, к тому же и вдова. Красавица, каких не видел ещё свет, умна, начитана и голос дивный. К тому же музицирует отменно и говорит на многих языках, в Европе принятых негласно за образованность в высшем свете… Как много в этом соблазна для голов иных горячих! Что ожидало их?

Первым спасался бегством из Шотландии капитан гвардейцев Гепбёрн. Он, глупец, позволил с ней, с юной вдовой и королевой, переступить приличия порог, лишь малую фривольность!.. Вторым, безумным, был Пьер де Шателяр: так, мелкий дворянин, но неплохой поэт. Служил он при её дворе. Ему Мария неосторожно ответила стихами, по наивности своей, в её года вполне простительной, а также из любви к изяществу и слогу. А он, несчастный, думал про иное! И стал преследовать её стихами и письмами надоедал, и всюду лез ей на глаза. Дошёл он до того, что как-то раз проник к ней в спальню и спрятался там под кровать. Марию этим он до смерти напугал: она кричала, вызвала охрану… И бедный тот поэт взошёл на эшафот, за дерзость эту не по чину, в свои последние минуты лепеча стихи, что выдавала в горячке его больная голова.

* * *

– Пора отсюда уносить ноги! Пора же, Понтус! – заговорил Антуан после того, как они вечером остались одни у себя в комнатке на постоялом дворе, где их устроил Клютен как верных ему офицеров. – Ты что – хочешь вот этого же? Вот этого! – ткнул он пальцем в сторону площади, где состоялась казнь поэта. – Одумайся, дружище! Не по тебе она!..

Понтус замотал головой, как бык, пристёгнутый к повозке. У него было такое чувство, что его чем-то опоили. Сердце сжималось в судорожный комок, стучало, просилось наружу. Перед глазами постоянно, застилая всё, стоял один и тот же образ…

Видя бесполезность разумных доводов, Антуан сунул ему под нос горькую пилюлю, чтобы до него дошло, что Мария всего лишь земное существо.

– Тут недавно как-то я разговорился с Клютеном… И он мне сообщил, что Франциск, муж Марии, мальчишка шестнадцати лет, был настолько слаб, что даже не смог справиться с её девственностью… Хм-хм!..

Понтус смотрел на него несколько секунд.

– Ну да, тебе, болтуну, он так бы и рассказал про это!..

Он догадался об уловке приятеля.

– А куда мы побежим? – спросил он, уже спокойнее. – Мы же на острове! Все суда проверяют королевские сыщики! Отловят за милую душу!

– Не отловят! – рассудительно заявил Антуан. – Я всё продумал!

Он помолчал, подождал, когда у Понтуса взгляд станет более осмысленным. Затем он стал излагать ему план бегства из Шотландии.

– Пойдём в наёмники! Из наших, из Пьемонта, есть ещё такие, что собрались на войну! С теми же шведами!..

Антуан был в ударе. Его уже достала служба при дворе Стюартов.

– Куда угодно! Но только подальше отсюда! – взревел он.

Понтус был сражён его откровенностью. Тот, оказывается, скрывал от него, от друга, свою ненависть ко двору Стюартов.

– Ты что – гугенот?! – напрямую спросил Антуан его. – Из этих! – с презрением скривил он рот. – Ах, я забыл, что ты из Лангедока! Альбигоец! Еретик! Божий избранник!..

– Перестань паясничать! – закричал Понтус, недоумевая, что случилось с приятелем, всегда холодно относившимся к религии.

– Из этих! Из манихеев! Катаров[57]! – с издевкой продолжал Антуан. – Чистеньких! Так они говорят про себя!

– Откуда ты знаешь?! – не выдержал Понтус. – Катары – это те же пуритане[58]! Ты не знаешь даже этого!

Антуан как-то странно уставился на него, затем расхохотался:

– Ха-ха-ха! Ты на самом деле принял всерьёз всё, что я наболтал!

Он подскочил к нему, схватил его за пояс, легко оторвал от пола, крутанул и отшвырнул от себя так, что Понтус отлетел от него на несколько шагов и едва устоял на ногах.

Понтус готов был вот-вот накинуться на него с кулаками за этот розыгрыш. Но, увидев невинно улыбающуюся физиономию друга, он тут же простил ему это. Однако всё равно намял ему бока в потасовке, затеянной ради потехи.

Отдышавшись, они стали уже серьёзно обсуждать то, что предложил Антуан.

– А как же Клютен?! – спросил Понтус его.

– А-а, оставь!

– Ладно, я договорюсь!..

Да, отсюда надо было сматываться. Дела при дворе разворачивались странным образом после казни сумасшедшего поэта-мальчишки.

– Он, этот поэт Шателяр, как гусёнок!.. Говорят, что гусёнок, когда вылупится из яйца, принимает за родителя того, кого увидит в первый момент!

– Но ты же не гусёнок! – захохотал Антуан. – Но уж гусь-то порядочный!

Итак, наш пылкий мушкетёр, отчаянный смельчак, готовый валяться хоть псом под дверью королевы и божества, бежал из Шотландии, чтобы забыться в Северной войне. Там поискать свою судьбу. Подбил на это он таких же, как он сам, романтиков. Они, шотландцы, итальянцы и французы с охотой ввязались в большую драку шведов и датчан.

Глава 7. Маленький принц

Кристиан, впоследствии датский король Кристиан II, родился в тот год, когда его отец, Ханс, стал датским королём Хансом I после смерти в 1481 году его отца, датского короля Кристиана I.

Когда ему исполнилось всего каких-то пять лет, отец поручил его воспитание близкому к его двору канонику Гейнцу. Тот служил священником в храме Спасителя в Копенгагене. Каноник был человек занятой, и король поместил своего сына в доме мещанина Ганса Бухбиндера, ближе к месту службы каноника. И там маленький принц имел комнату и стол. Кухарка кормила его, присматривала за ним, держала в чистоте его постель и бельё.

Так с малых лет его, принца, окружала простая незатейливая среда, в которой он, привыкнув, не чувствовал себя чужаком.

Каноник постоянно пропадал на службе в храме. И маленький принц был предоставлен самому себе. Очень скоро у него появились друзья, сыновья мещанина. К тому же у того на дворе, у прислуги, было полно его сверстников. И они, познакомившись с ним, увлекли его на улицу, где полно было таких же сорванцов. Так маленький принц окунулся в самую гущу городских трущоб. А улица, признав в нём своего, низко поклонилась ему, как уличному королю.

Когда он немного подрос, каноник стал брать его с собой на службу в храм. Теперь маленькому принцу предстояло петь в хоре таких же мальчиков, учить наизусть катехизис. К последнему у него уже сложилось стойкое отвращение под влиянием улицы, её безбожных босяков.

Но первое время ему было интересно петь. Под своды готического храма, под нервюры и розетки, улетал его голос, дерзкий и звонкий, вплетаясь в хор таких же голосов, вибрировал между трифориями минорной нотой тягостной, лизены трепетали как будто перед кем-то в страхе… Затем оттуда он, усиленный, вопящим возгласом обрушивался на центральный неф[59], на головы внизу стоящих… Устав, затравленный, спасался он в нефе боковом. Но там его, как злодея распоследнего, швыряла сила неземная в окна стрельчатые, пронзая небо детской чистотой…

И это нравилось ему, всё рушить, трепещут все: бродяги уличные, изысканно одетые все паразиты-толстяки…

Заметив, что с сыном происходит что-то неладное, король забрал его от каноника. Теперь он передал его учителю, чтобы тот обучал принца латыни.

Сухая латынь и нудный учитель-немец из Померании, которого выписал оттуда король, не вызвали в душе уже сформировавшегося улицей мальчика ничего, кроме презрения к академическим знаниям.

– Чтобы управлять – знания не нужны! – сразу же безапелляционно заявил его новый учитель. Столь же категорично он съязвил насчёт конституции. – Мыслящему субъекту уже достаточно для счастья того, что он имеет её!..

И это больше всего понравилось маленькому принцу. И он так и не научился изъясняться на латыни, а о конституции сложилось мнение как о бесполезном увлечении.

Маленький принц уже достаточно подрос. И король вернул его обратно во дворец. Но из принца уже получился форменный босяк. Его тянула улица, трущобы, кабаки, бродяги, проститутки, жулики, вся нечисть, проходимцы… Та жизнь народная, что крутится и плавает, воняет на поверхности…

И он стал тайком от отца и придворных исчезать из замка, как только темнело. Спустившись вниз по стене замка на верёвке, он подавал знак своему верному слуге. И тот, подняв верёвку, прятал её в укромном месте до утра, до его возвращения.

В кабаках завсегдатаи уже знали его. Пьянчужки, как присоски, липли к нему, все набивались в приятели, в друзья. Выпив с ними пару чарок рома, он пускался с этой компанией в приключения по ночному городу… Буянили, дрались…

Слухи об этих ночных его похождениях дошли и до короля.

После одной такой ночи, вернувшись к себе тем же путем, каким уходил, он бухнулся, не раздеваясь, на постель.

В комнату вошёл отец… За ним придворные…

Король Ханс, подтянутый и видный, с локонами седины. Лицо усталое, разгневанное.

– Встань! – приказал он ему, подойдя к его постели.

Кристиан поднялся. Пошатываясь, он встал перед ним: помятый и грязный после очередной драки где-то в городских трущобах, где с такими же, и таких же били… Он тяжело вздохнул…

Короля обдало перегаром. Он поморщился. Наливаясь гневом, он сжал кулаки.

– В кого ты уродился! – вскричал он. – Ублюдок!..

Кристиан криво ухмыльнулся:

– В тебя!..

Демократическое начало улицей, кабаками уже въелось в него. Он говорил правду, невзирая на того, кто был перед ним.

Это было уже слишком.

– Ты ещё и паясничаешь! – вскричал король.

Он выхватил из рук слуги плётку, уже приготовленную для воспитательных целей.

Первый удар плёткой пришёлся Кристиану по ногам…

Король хлестал сына, ненавидя его в эту минуту.

Кристиан не сопротивлялся. Улица научила его молча сносить обиду и боль. К тому же он боялся отца, боялся его припадков безумия, накатывавших на того внезапно…

Посчитав, что на первый раз достаточно, король ушёл к себе, в гневе пробурчав:

– Подонок!

К утру обида на отца у Кристиана прошла. Следы побоев исчезли не так скоро. Но к этому он уже привык.

Потом отец преподавал ещё не раз ему такие же уроки: после каждого громкого похождения его, о чём говорил весь город.

Прошло какое-то время, и король оставил его в покое. Он понял бесполезность перевоспитать сына.

Кристиану уже исполнилось девятнадцать лет. Он был агрессивен, безбожен, нелюдим, уют и дом, одежду не ценил, спокойно голод он терпел.

В это время отец и направил его в Норвегию: усмирять восставших там жителей. С этим он успешно справился: показал уличную науку не ценящего своей и чужой жизни.

За восемь лет, которые он провёл наместником в Норвегии со своим рыцарством, там навсегда исчезло дворянство как сословие.

Один раз его занесло в портовый город Берген, расположенный в глубине Бю-фьорда. Ганза, всё та же Ганза, вездесущая, была хозяйкою и там… Товары, торгаши, портовики, матросы, проститутки, кабаки… Всё на него дохнуло юностью его. И окунулся он в привычный с детства мир. Пошёл по кабакам. В одном трактире закутил и сразу же подрался… Но здесь никто не знал, что маленький он принц. И в драке, в пьянке, в суете его избили, он память потерял… Очнулся он нескоро, лежал на чьём-то ложе… Кругом стояла тишина… И он подумал было, что, может быть, уже попал на небеса… С сарказмом было всё в порядке у него, а значит, остальное тоже всё при нём… Тут к ложе кто-то подошёл… Он присмотрелся: то женщина была, похожая на его мать… Хозяйкою трактира оказалась та, вот этого, где он кутил и дрался… Представилась:

– Сигбритта!

Он поднялся с лежака. Голова у него закружилась. И он снова упал на лежак.

Женщина настойчиво, но тактично уговорила его лежать, не двигаться. Голос у неё грудной, обволакивающий – успокоил его сознание. И он, блаженно улыбнувшись, уснул.

Когда он проснулся, наступил уже следующий день. Светло. Тепло. На дворе было лето.

У его ложа сидело и что-то вязало прелестное юное создание… Так показалось ему в первый момент.

Хозяйка трактира уже узнала, что маленький он принц, и приставила к нему сиделкой свою единственную дочь.

А маленький принц, взглянув на диво, сразу же в неё влюбился. В этот же день он поднялся на ноги. Поблагодарив хозяйку трактира за помощь, он попросил её дочь немного проводить его.

Беседуя о пустяках, они пошли по городу.

– Düveke[60]! – представилась девушка, когда он спросил её имя.

– Кристиан! – слегка поклонился он ей и стал рассказывать о тех странах, где уже успел побывать, а то и просто слышал о них и врал напропалую.

Они постояли зачем-то у королевской крепости… Зашли в церковь Святой девы Марии. Там Голубка поставила свечку под образом Пресвятой. Когда же он спросил, зачем, то она, мило улыбнувшись ему, ответила уклончиво:

– Потом узнаете…

Она рассказала, что они с матерью родом из Амстердама. А здесь её мать, торговка, держит трактир.

Они вышли к морю, к порту. Вот здесь-то и нашли его телохранители и рыцари, товарищи его.

С того дня он стал часто наведываться в тот трактир. Вскоре Голубка стала его любовницей.

Он уехал опять в свою резиденцию, в Осло. Туда же перебралась и Голубка со своей матерью. К тому времени он построил им там большой каменный дом.

Через два года его безмятежной жизни с Голубкой его вызвал обратно в Копенгаген его отец, король. И он предстал перед ним, предвидя, что тот закатит ему скандал за связь с простой девкой, золушкой…

Но отец не знал о его похождениях в Норвегии. Знал только, что он подавил там всякие ростки мятежных выступлений.

Отец выглядел плохо. По всему было заметно, что он долго не протянет. Действительно, через три года, двадцать первого февраля 1513 года, его не стало. Перед кончиной же, в один из дней, в ясной памяти, отец настоял, в своей обычной категоричной манере, чтобы он заключил брак с Изабеллой, дочерью австрийского эрцгерцога Филиппа Красивого и королевы Кастилии и Арагона Хуаны Безумной[61].

– Дед Изабеллы, император Максимилиан, согласился на этот брак, – лаконично сообщил он.

Кристиан не стал перечить ему, чтобы не доводить его до очередного припадка…

И на трон взошёл он под именем короля Кристиана II. Теперь, уже как король, он открыто перевёз в столицу Голубку и её мать. Такое, связь его с женщинами низшего сословия, появление его с ними на торжествах в королевском замке, восстановило против него многих в аристократических кругах.

Приготовления же к заключению бракосочетания шли своим чередом. Оговаривались условия приданого, обязательства сторон, оформлялось множество договоров.

Император выставил ему через архиепископа условие, чтобы он, прежде чем пойдёт на ложе новобрачных, удалил от себя свою наложницу… Кристиан обещал…

Когда он вступил в зал с Изабеллой на торжественный обед, в честь неё, только что коронованной, то там, в зале, была и его Голубка… Он так и не выполнил своего обещания, не терпел, когда ему что-либо диктовали. Он содержал её перед глазами королевы и дальше.

Через два года, в 1517-м, его Голубка занемогла странной болезнью. Она умерла у него на руках. Подозревая в этом что-то неладное, он велел одному из верных ему придворных тайно разузнать, кто бы мог это совершить… Он подозревал, что здесь замешана длинная рука императора… Через несколько дней придворный доложил ему, что его начальник замка пытался соблазнить Голубку, так скомпрометировать её, удалить от двора, но ничего у него не вышло… И он тут же приказал отрубить голову начальнику замка… Двор, ужаснувшись, притих…

К этому времени уже распался союз трёх северных государств: Дании, Швеции и Норвегии, закреплённый Кальмарской унией[62] 1397 года, под верховной властью Дании. Швеция, всё та же Швеция, первой отпала от унии. Государственным правителем в Швеции стал Стен Стуре Младший.

Глава 8. Гроза на Севере

В то время, когда в Дании подрастал маленький принц, в Швеции подрастал никому неизвестный мальчик Густав из рода Вазы. Он, Густав, был младше на девять лет маленького принца. Но скоро, очень скоро, в историческом масштабе, они столкнутся, и судьба решит, кому и кем быть.

Густав редко видел своего отца, Эриха Иоганзона, владельца мызы[63] Ваза в погосте Ридбогольм. Тот, как шведский государственный советник, человек занятой, мало уделял времени своим детям. И его, Густава, самого старшего из детей, с малых лет воспитывал его дед по материнской линии, бывший государственный правитель Монс Карлсон, при дворе которого он и жил. Содержали его скромно, чуть ли не в нужде, чтобы он познал хлеб насущный и из него вырос бы неизбалованный, сильный мужчина, какими были его предки, мужественные викинги, служители Одина, бога войны.

В памяти у него остались наиболее яркие детские впечатления. Когда ему исполнилось десять лет, он считал себя уже взрослым. Тогда он жил у Стена Стуре Старшего, по-свойски, поскольку его бабка Бригитта, с отцовской стороны, была дочерью Густава Стуре и сестрой государственного правителя, вот этого Стена Стуре Старшего. В то время он и попался как-то раз на глаза датскому королю Хансу I, отцу маленького принца. Десятилетний мальчик, с открытым, дерзким взглядом, понравился королю. И тот просил его у Стена, чтобы забрать с собой в Данию, показать своему сыну. Он рассчитывал, что такой «зверёныш» как раз подойдёт для его сына, и это благотворно скажется на нём, когда у него будет перед глазами такой же буйный, как он сам… Стен вежливо отказал ему. Затем он, обеспокоенный этим интересом короля, срочно отправил Густава к его родителям на их мызу в погосте Ридбогольм, в Упланде, подальше с глаз короля.

Начались его годы обучения: история, математика, письмо, латынь…

Урок латинского языка вел у них, схоларов[64], магистр-датчанин. И обычно он дурно, с презрением отзывался о Швеции… Однажды Густав не выдержал такого.

– Вот, вот тебе твоя Дания! – стал рубить он шпагой книгу, которую держал в руках магистр.

Но его учитель не остался в долгу:

– Дрянь! Ты кончишь жизнь свою в темнице!..

Густав взглянул ему в лицо, всё так же со шпагой в руке. Какая-то муть закрыла ему глаза… Ещё мгновение – и произошло бы непоправимое…

Магистр побледнел, поняв, что хватил лишнее с этим вспыльчивым мальчишкой, отступил назад от его шпаги… И у него перед глазами полыхнул огнем красный кафтан из английского сукна, в котором тот, этот балбес-мальчишка, ходил всегда на лекции и вызывающе вёл себя.

Это Густав выскочил из комнаты, мельком заметив ужас в глазах своих сверстников схоларов…

Через три года умер его покровитель Стен Стуре Старший.

И Густав прибыл опять ко двору по вызову уже нового государственного правителя Сванте Нильсона Стуре.

Сванте, однофамилец Стену, не был родственником ему. Неробкий сердцем, он был отважным, не раз показал себя в сражениях. Кровь древнего королевского рода бурлила в нём. И это наложило отпечаток на всю его жизнь. Стен же был родом из графства Шлезвиг-Гольштейн, земли в Германии, графы которой объединились в персональной унии с Данией. И ещё при жизни Стена между ним и Сванте было немало стычек, поскольку оба выступали против Кальмарской унии, датского правления, унижения шведов, против аристократии, государственного совета, стоявших на стороне унии. И оба они, соперничая, ревниво относились друг к другу из-за этого, толкаясь на одном и том же поле, деля его, растаскивая и ослабляя. Было это ещё при жизни датского короля Кристиана I, деда маленького принца. Желая восстановить свою власть, власть Дании, в разваливающейся унии, Кристиан I пришёл к Стокгольму с флотом и армией. И здесь, вблизи столицы, шведы и датчане столкнулись. Кристиан I потерпел поражение и ни с чем ушёл в Данию. А Стен Стуре Старший стал государственным правителем. Во время своего правления Стен безрассудно ввязался в войну с русскими. Русские полки осадили Выборг, отторгли у Швеции Карелию, Лапландию, другие земли… Московский великий князь Иван III заложил в устье Нарвы, напротив немецкого города Нарва, на Девичьей горе, каменную крепость, назвав её своим именем – Ивангород. Но Сванте Стуре взял её с небольшим отрядом, предложил её Ливонскому ордену, зная, что ему не удержать крепость. Магистр ордена отказался, чтобы не навлекать на Ливонию гнев московского князя… Эта война отняла жизни у многих шведов, всколыхнула недовольство в среде народа против Стена. И этим воспользовался уже новый датский король Ханс I, отец маленького принца, заключивший перед тем союзнический договор с Москвой, с великим князем Иваном III. Он сместил силой Стена с поста государственного правителя. В Швеции власть перешла опять к олигархам, сторонникам унии, к датскому королю… Но через четыре года, в июле 1501 года, в Вадстене шведы снова избрали правителем Стена Стуре. В это время Стокгольм находился в руках датчан. Там пребывала и супруга короля Ханса I. Стен осадил столицу. Город сдался, но королева укрылась в замке, хорошо укреплённом, который Стен осаждал ещё восемь месяцев. Ханс I снарядил флот и направился к Стокгольму спасать супругу. Но за три дня до его прибытия она сдалась шведам. Ей возвратили свободу только через полтора года. Стен Стуре Старший лично проводил её до границы и на обратном пути умер тринадцатого декабря 1503 года. В январе 1504 года шведы, недовольные датским правлением, аристократами, завладели Стокгольмским замком, избрали в правители Сванте Стуре…

И вот, представ перед новым правителем, Густав попал под обаяние его: рослого, сильного, внушительного и уверенного… А голос-то! Как рявкнет!.. Но ещё больше, чем поразил его Сванте, это было то, как он относился к гражданам, к тем же простым крестьянам, четвертому сословию в риксдаге[65], приходившим на заседания в грязных лохмотьях. Сванте дружески здоровался с ними, обнимался, не отказывался выпить с ними чарку крепкого рома. Он был с народом, он демократом был, за это аристократы ненавидели его.

Теперь для Густава начались годы обучения другим искусствам. Забавы рыцарские, копье и меч сдружились с удалью, силой, ловкостью его. Звенели шпоры, латы рыцарские на нём, закованном до самых пят в железо. И следил, следил он сквозь щели бацинета за соперником, за всем, что окружало его… Затем кидал он в азарте коня вперед, сшибал корончатым копьём соперника на землю в поединке у барьера. И упражнялся он в квинтине[66] с копьём турнирным и боевым.

И так прошли ещё несколько лет его обучения.

И вот настало время показать, что получил он в забавах шутовских, ристалищах и поединках жёстких.

Но внезапно умер его кумир – Сванте Стуре. И Густав, под впечатлением от происходящего в Швеции, сразу же откликнулся, когда его, молодого и энергичного, вызвал в Стокгольм новый государственный правитель Стен Стуре Младший, сын Сванте…

В ту эпоху Швеция раздиралась ещё и борьбой между светской властью и Церковью. Церковь давно уже превратилась во вторую светскую власть, набрав могущество богатствами, скопившимися у неё за века. Многие замки и поместья перешли как дарения в руки церковников, но не насытили их души алчные. И потянулись они к власти светской, земной, легко променяв её на власть небесную… И схлестнулись они. Во главе первых встал Стен Стуре Младший, вторых же поднял на него упсальский архиепископ Густав Тролле. Правитель осадил укреплённый замок архиепископа в Стекете, взял его штурмом, пленил самого архиепископа. Затем на сейме в Арбоге он лишил его архиепископства.

Собрав своих приближённых, соратников, дворян, Стен Стуре Младший прямо объявил им:

– Господа, товарищи мои боевые! Нам предстоит тяжелая и опасная борьба за нашу Швецию! За освобождение её от ига датского! Король Кристиан II не оставит это без последствий! До тех пор пока жив, он будет пытаться восстановить свою власть здесь, будет цепляться за Кальмарскую унию!.. Каждый из вас знает, что принесла нам, шведам, эта уния! Унижение от датчан, оскорбление и насилие! Грабеж и беззаконие под видом благого дела, со словами на устах о том, что заботятся о нас!.. И я призываю вас готовиться к отражению нападения датчан! Укреплять замки, собирать ополчение! Учиться воинскому искусству и обучать других!.. Не пройдет и года, как сюда придут и флот и войска короля Кристиана…

В середине лета следующего года, 1518-го, король Кристиан II, возмужавший маленький принц, появился под Стокгольмом с флотом и армией.

Дворянское ополчение Стена Стуре Младшего и полки короля сошлись в сражении на поле близ церкви Бреннкирки. Перед этим же Стен доверил ему, Густаву, нести войсковое знамя Швеции, воодушевлять своих мужественно идти на битву.

Густав, принимая знамя, преклонил перед ним колено, поцеловал край знамени, дал клятву умереть, но не позволить захватить его врагу.

Сражение началось с атаки датских рейтар, тяжелых кавалеристов, на позиции шведских ополченцев. Ополченцы встретили неприятеля залпом из ружей, ударили и полевые пушки, рассеивая колонны рейтар… Запели трубы шведов, призывая пехотинцев к атаке… Стен Стуре подал сигнал Густаву. И Густав, вскинув вверх стяг, устремился с ним впереди своих на датчан… Они обратили в бегство первые ряды наемников. Остальные побежали вслед за теми… Датчане отступили, немало потеряв пленными и убитыми, иные же спаслись на кораблях…

Кристиан, потерпев неудачу в прямом столкновении, заблокировал Стокгольм с моря.

В ответ Стен Стуре стал устраивать вылазки из крепости, беспокоил датчан в лагерях, перекрывал им путь в районы за продовольствием.

Итак, в мелких стычках и набегах, прошла неделя, затем другая, месяц…

На кораблях у Кристиана появились первые признаки голода. Бесполезность дальнейшей блокады стала очевидной. И Кристиан решил уйти обратно в Данию. Но этому помешала непогода. Начался сезон сильных ветров с юга. Встречный ветер прижал беспомощные галеры к берегу… Уже подошла осень, на носу замаячила зима, голод…

Стен Стуре, узнав о тяжелом положении с продовольствием у короля, отправил ему несколько быков.

Вскоре в лагере у него появились парламентеры от короля и передали его предложение.

– Король Кристиан хочет с вами, господин Стуре, встретиться лично на переговорах в вашем лагере! Для своей же безопасности он желает получить от вас пятерых знатных заложников!..

Стуре согласился с этим, хотя ему показалось подозрительным такое странное предложение короля… Договорились, что заложников разменяют на короля в Кунгсгамне[67], Королевской гавани.

Судно с заложниками, в числе которых был и Густав, отчалив, в сопровождении судна с охраной, пошло по Северной реке к Королевской гавани… Они миновали уже половину пути, когда из-за острова вдруг выскочила наперерез им галера с наёмниками короля… Удары вёсел в такт!.. И галера, отрезав судно с заложниками от охраны, взяла его на абордаж… И так же быстро она ушла с пленными заложниками в сторону королевского флота.

Наступили ранние осенние сумерки. Затем стемнело.

Стен был взбешён: король провёл его, обманул, как уличный воришка, захватил заложников…

Ночь прошла в беспокойстве и надежде.

Утром же открылась картина пустого, покинутого лагеря датчан. Их корабли поднимали якоря, уходили в море… При ветре, тот стал попутным…

Так он, Густав, оказался пленником в Дании. Всех их, пятерых заложников, заключили по одиночке в темных и сырых камерах в подвале королевского замка в Копенгагене.

Раз в день в камеру Густава приходил угрюмый молчаливый стражник, приносил какую-то похлёбку.

В один из таких безрадостных дней в его камере появился Эрих Банер, его дальний родственник. Бабка Густава с материнской стороны и этого Эриха прадед, Яков Андерзон Банер, были родные сестра и брат.

– Собирайся! – велел тот ему, показав грамоту короля Кристиана. – Я беру тебя на поруки: в залог за тысячу талеров[68]!

Густав заикнулся было о других заложниках, его товарищах, но Банер махнул на это рукой.

– Разрешено взять только тебя!..

Свояк привёз его в замок Калеск в Нижней Ютландии, комендантом которого он был. Первое время Густав наслаждался свободой и возможностью гулять в живописных окрестностях замка, но под надзором служителей. Когда он восстановил силы, окреп, в нём заиграла его природная жажда свободы. Прогулки «на поводке» раздражали его. И он, прикинувшись послушным, стал аккуратно исполнять всё, что ему приказывали. И его хитрость сработала: ему разрешили гулять вольно, одному… И вот наступил тот день. Ещё заранее он спрятал плохонькую крестьянскую одежду в дупле клёна, в глухом местечке, в той стороне, куда надумал бежать. Её он выменял на свою кожаную куртку у одного работника на скотном дворе замка. Переодевшись в неё, он пустился в путь. За день он прошёл пешком более полутора десятков миль. Шёл только проселочными дорогами, таясь от каждого встречного. Наконец, вот и Фленсбург, пограничный датский городок. Он зашёл в него и в нём, крохотном и чужом, оказался на виду у всех горожан… Испугавшись, что его могут узнать, он быстро покинул городок. За его стенами он увидел торговцев рогатым скотом. Те оказались из Саксонии, порядочные люди, как определил он сразу же. Они возвращались домой из Ютландии, с барышами и были навеселе. И они не стали возражать, когда он попросил их взять его с собой.

Его путь лежал в Любек, вольный ганзейский город, соперничавший по богатству и военной силе с иными герцогами и королями. Да он и сам понимал, что сейчас податься ему больше некуда. В других городах его сразу бы выдали королю Кристиану. В Любеке же бургомистры и сенаторы ценили свою свободу и могли постоять за свободу других.

Так он благополучно добрался до Любека. В городе он сразу же пришел в мэрию, попросил убежища от короля Кристиана. Там его выслушали, велели никуда не отлучаться из города.

Прошло немного времени, и в Любеке объявился его свояк, Эрих Банер. В мэрии он вручил бургомистру письмо от короля Кристиана с угрозами городским властям, если те не выдадут беглеца. Король писал в письме, что Густав нарушил слово, данное им же самим…

Встреча их, Банера и Густава, вылилась в грубую перебранку.

– Я за тебя поручился!.. А ты, подлец, наказал меня на тысячу талеров! – кричал Банер на Густава.

– Беги, лижи сапоги у своего короля! Проси, чтобы вернул деньги! – зло смеялся Густав над ним…

Любек, его городской совет, отказали Банеру. И тот уехал ни с чем.

В сенате же заколебались, опасаясь короля Кристиана.

На городском совете Любека Густав, защищаясь, привёл свой основной довод: что король Кристиан первым нарушил слово, когда просил у Стена Стуре заложников, но захватил их, как пират, и увёз пленниками в Данию.

– И можно ли верить слову такого короля? – с сарказмом обратился он к сенаторам Любека…

Для него потянулись месяцы вынужденного безделья. Семь месяцев волочилось его дело в магистрате. Коротая это время, он стал читать сочинения Мартина Лютера, чтобы понять его евангелистское учение. И мысли того, резкие высказывания, были созвучны с его мыслями о римской церкви, о папстве, о католиках в его родной Швеции, о том же архиепископе Тролле…

За это время он не раз встречался и беседовал с бургомистром города Нильсом Бремсом. Тот обычно вызывал его в магистрат, чтобы сообщить ему последние новости о его деле.

На одной из встреч бургомистр сообщил ему, что архиепископ Тролле подал в Риме жалобу на Стена Стуре.

– И добился от папы предания его церковному суду! И суд отлучил Стена и его сторонников от Церкви! И наложил интердикт на всё государство!.. Но это не произвело в Швеции ни малейшего впечатления!..

Густав оживился, заговорил, что интердикт папы лишь подтолкнёт сильнее шведов к Реформации… Он, не заметив этого, повторил слова Лютера…

– Да, но король Кристиан взял на себя выполнение приговора папы! – охладил его пыл бургомистр, человек порядочный, но и реально мыслящий.

Так и получилось. Король Кристиан уже давно искал предлог наказать шведов: за бунт на своём корабле, в своей унии, как сделал он в той же Норвегии… А тут, как подарок, интердикт папы! И он воспользовался им: стал брать деньги и с духовенства и с мирян. Как на крестовый поход, начал он собирать на войну со всей Европы наёмников, любителей чужого добра, среди них отпетых и простых головорезов.

Армию собрали быстро, по кабакам и притонам, многотысячную. В январе 1520 года эта армия вторглась в Швецию. Главнокомандующий её, Оттон Крумпе, сам прибивал проклятие папы на церквях по селам и городам, через которые проходила его армия.

Наемная армия и армия Стена Стуре Младшего сошлись на льду озера Осунден, в Вестеръётланде. И зазвенел металл в руках остервенелых… В ход пошли затем и пушки, полетели ядра… Стен сражался в первых рядах своих солдат… В горячке боя он поздно услышал свист ядра… И оно плюхнулось совсем рядом с ним. Взметнулись вверх осколки от ядра… И Стен упал, подкошенный огнём, что полыхнул под ним… Его вынесли из рядов дерущихся, перевязали. Но тут ему донесли, что наёмники обходят их позиции. И он понял, что кто-то предал, из своих же, показал наёмникам дорогу на Упланд. Теперь наёмники обрушатся на беззащитную провинцию, на Стокгольм. И он кинулся спасать столицу. Он умер от потери крови по дороге в санях на льду озера Меларен. И это решило исход битвы…

Густав, подавленный от этого нового известия, не знал что делать. Он ничем не мог помочь своей родине и той же вдове Стена Стуре, которая защищала осаждённый Стокгольм, как пришло об этом сообщение.

На очередной встрече с бургомистром он изложил ему ситуацию, возникшую здесь, на севере. Теперь король Кристиан, набрав такую силу, непременно нарушит равновесие между северными государствами.

– Что будет, если Дания начнёт одна предписывать всем законы?! – стал с жаром излагать он ему свои доводы и сам же отвечал на них: – Упадёт торговля всех ганзейских городов!.. Поэтому для сохранения равновесия нужно помочь Швеции!..

Бургомистр выслушал его, признал его доводы стоящими внимания. Затем он представил всё это магистрату Любека. Густава вызвали в магистрат и тоже выслушали. И там, перед сенаторами Любека, он объявил свое намерение продолжить дело Стуре Младшего, спасти своё отечество.

– Если Любек даст мне помощь!..

Сенаторы согласились с его предложением. Было составлено соглашение. Магистрат обязался субсидировать его и тайно переправить в Швецию. Если он попросит, то помочь и войском.

– Когда же господин Густав добьётся успехов в Швеции, тогда обсудим на переговорах общие выгоды Швеции и Любека! – заключил бургомистр в конце заседания магистрата.

* * *

В конце мая 1520 года Густав прибыл на любекском купеческом корабле к берегам Швеции. Столица, Стокгольм, оказалась заперта на воде и суше армиями короля Кристиана. И проникнуть туда, в осаждённую крепость, всё ещё защищаемую вдовой Стена Стуре, было невозможно. И его высадили на одном из крохотных островков, шведских шхер[69].

Он не стал рисковать, добрался, уже сухим путем, до Кальмара. Там, на небольшом мысу напротив Кальмара, находилась крепость Стенс-Э. Кальмарский же замок сейчас обороняла от датчан госпожа Анна, вдова государственного советника Иоганна Мензона Нет-ох-Дага.

Густав пробрался в город тайно. Госпожа Анна приняла его.

– Я ничем не могу помочь тебе, – заявила она ему с сожалением…

Тогда он вышел к народу, на городскую площадь, стал говорить… Но его никто не слушал… Он попытался привлечь на свою сторону гарнизон замка. Немцы, наёмники, гарнизон замка, были раздражены невыплатой жалованья… А тут появился ещё какой-то молодчик, стал призывать их к чему-то… И они, обозлённые на всех, обнажили клинки против него… И он бежал от них…

Тем временем в гавань Кальмара вошёл датский флот, осадил крепость, и вскоре она сдалась датчанам. И Густав бежал отсюда.

Переодевшись в простую одежду, он скрывался под видом работника то на одной, то на другой ферме. Кто-то помогал ему, а кто-то, узнав, спешил донести о нём людям короля Кристиана. И ему приходилось снова бежать, скрываться.

Итак, в одежде работника он пошёл куда глаза глядят по лесам и просёлочным дорогам. Иногда он решался, показывался народу. Обычно подле церквей, в праздничные дни, заводил разговор, старался объяснить, что происходит в Швеции, ободрял малодушных.

Случалось, слышал он и неприятное для себя:

– Сейчас, при короле, мы имеем хлеб и селёдку!.. А если выступим против него, то попадём в беду!..

Бывало, в него стреляли… И он спасался бегством…

Наконец, добрался он до местечка Терну, в Сёдерманланде. Его сестра Маргарита и её муж Иоахим Браге обрадовались ему.

Выбрав момент, после того как все успокоились от радости первых минут встречи, он завёл разговор о том, на что решился.

– Я хочу спасти Швецию от тирана!.. Или пожертвовать на это свою жизнь!..

Маргарита не сразу даже поняла, о чём это он… Затем, сообразив, вскричала, со слезами, готовая упасть перед ним на колени:

– Густав, умоляю тебя, оставь эту затею!..

Густав, зная, что его сестра простая и слабая женщина, стал убеждать зятя, что долг того – помочь ему в этом.

Но Иоахим Браге испугался от такого его предложения.

– Не-ет! – отрицательно покачал он головой. – Я в милости у короля!.. И должен явиться в Стокгольм на его коронацию!..

Он косо посмотрел на него.

– Тебе же лучше не показываться там! – продолжил он. – Пока не получишь от короля охранную грамоту!..

Густав с сожалением осознал, что зять оказался таким малодушным.

Они расстались.

Он ушёл на отцовскую мызу «Рефеснес»: решил отдохнуть там, собраться с силами. При этом он предупредил работников мызы, что скрывается, пришёл сюда тайно, чтобы никому не говорили о нём. Его, уставшего и разочарованного, не покидали мрачные мысли. Во всех местах, куда бы он ни совался, у старых друзей и родственников, нигде не получил он поддержки. Одни изменяли или могли изменить, выдать его. Другие же всего боялись, боялись людей короля Кристиана… И он запил… Затем одумался, снова встряхнулся, понимая, куда может завести это его…

И так подошёл конец сентября. В это время пришло новое сообщение из Стокгольма: вдова Стена Стуре, госпожа Христина, открыла ворота города королю Кристиану с условием не преследовать сторонников Стена Стуре.

И ему, Густаву, после всего пережитого ужасно захотелось поделиться с кем-нибудь своими мыслями о том, что происходит в Швеции, закричать во всё горло, призвать людей, чтобы не верили королю Кристиану. Это вероломный, без чести и совести человек. Нельзя полагаться на его слово.

Узнав от работников мызы, что неподалёку, в монастыре Мариенфред, живёт сейчас престарелый архиепископ Якоб Ульфзон, он поехал туда, надеясь разрешить у него свои сомнения.

Архиепископ встретил его приветливо. Он проводил там, в тиши монастыря, остатки своих дней, поэтому был настроен благодушно.

Но у него Густав не нашёл того, что искал. Старик полностью разочаровал его, когда посоветовал ему положиться на милость короля.

И он уехал от него. Чтобы быть в курсе того, что происходит в Стокгольме, он стал тайно посылать туда кого-нибудь из своих крестьян. То же самое сделал и в ноябре, восьмого числа, в субботу.

Малый, крестьянин, вернувшийся из Стокгольма с безумным взглядом, дрожа, пресекающимся голосом бубнил одно и то же:

– Сопротивление римскому престолу есть ересь!.. Ересь!.. Ересь!..

Повторял и повторял он…

Густав врезал ему пощёчину, чтобы привести его в чувство.

И тот замолчал, уставившись на него полными ужаса глазами… Когда же он немного пришёл в себя, то рассказал то, что увидел.

События там, в столице, разворачивались как в дурном и тяжёлом сне. После присяги королю Кристиану архиепископ Тролле подал ему жалобу на совет города Стокгольма, на своих личных врагов. И король приказал закрыть ворота города. Всем горожанам приказано было не выходить из своих домов. И зазвенел, зазвенел голос глашатая на улицах, провозглашая решение сторонников архиепископа:

– Сопротивление римскому престолу есть ересь!.. Ересь!.. Ересь!..

Всё провалилось в очередной раз в дикость, всё пало к стопам воинствующей духовной власти, к подножию языческого Рима…

Улицы – пустые… Испуганно таращились окнами дома на всё происходящее…

Затем на площади было зачитано обвинение, последовал приговор, без следствия, без суда. И тут же начались казни: покатились отрубленные головы к подножию эшафота. Сначала казнили пятьдесят сторонников Стена Стуре Младшего, высших сановников. Затем машина казни заработала уже сама собой… Среди казнённых оказались отец Густава и зять, Иоахим Браге, наивно поверивший в милость короля Кристиана.

От этого известия Густав сначала испугался, затем возмутился и ожесточился. Больше у него не осталось сомнений что делать.

* * *

Последняя его надежда – далекарлийцы. Только это осталось у него. В прошлом, как рассказал ему однажды Сванте Стуре, далекарлийцы, далийские крестьяне, оказали ему важные услуги. Это был бесхитростный, простой народ, живущий в суровом климате у северных гор по своим древним законам, готовый по призыву сразу же взяться за оружие, когда дело касалось спасения отечества, земли своих предков.

Опасаясь оставаться здесь, на мызе отца, Густав решил покинуть её. Он погрузил всё имеющееся у него золото и деньги в походную кожаную сумку, оделся потеплее, рассчитывая на дальнюю дорогу. Велел своему слуге одеться тоже так, чтобы не замерзнуть в пути. Они погрузили поклажу на коней, сели сами и отправились вдвоем по направлению к северным горам.

Конец ноября. Стояла скверная погода, шёл сильный снег. Все тропинки замело, было плохо видно дорогу. И они лишь чутьём угадывали, что едут в нужном направлении. И так добрались они сначала до Кнель-Зунда, на озере Меларен. Остановились. Густав велел слуге первому переходить вброд неглубокий пролив, соединяющий две части озера… И тот, легонько понукая, пустил коня в студеную воду… Перешёл, выбрался на другой берег. Теперь Густав направил своего коня по его следам… Но не добрался он и до середины пролива, как увидел, что его слуга вдруг врезал кнутом по бокам своему коню и поскакал галопом прочь от озера, увозя с собой его сумку с деньгами… Такого Густав не ожидал от этого малого, считал его честным.

– Стой, трус, гадёныш! – вскричал он. – Сейчас я проучу тебя!..

Он пустил своего коня вскачь. Во все стороны полетели брызги. Конь вынес его на другой берег.

И он устремился в погоню за беглецом. Под ним был жеребчик, сильный, выносливый, и он стал догонять беглеца. Видя, что Густав вот-вот настигнет его, воришка бросил украденное и своего коня, метнулся в лес и скрылся. Густав подобрал свою сумку, проверил, всё ли в ней на месте, и не стал дальше гнаться за мошенником.

На день Андрея Первозванного он добрался до Фалуна, небольшого городка далекарлийцев. День был праздничный, ярмарочный, шумный. И он, поддаваясь всеобщему веселью, воспрянул духом после неудач последнего времени и вот этой очередной измены слуги… Тут же на ярмарке он купил себе круглую шляпу и короткую с рукавами фуфайку из толстого сукна, переоделся, обрезал себе волосы, чтобы походить на обычного далийского крестьянина. Купив ещё топор, он вскинул его на плечо и пошёл, как прочие работники, искать себе работу.

Ему повезло. За дневную плату он договорился в одной деревеньке молотить зерно в житнице у крестьянина.

Но вскоре он покинул эту мызу и пошёл искать более надёжное место.

Хотя уже была середина декабря, но лёд на реках и озёрах ещё не везде был крепок. И в одном месте, переходя по льду реку, он провалился под лёд… С трудом выкарабкавшись из воды, он, весь мокрый, пустился бегом, чувствуя, как дубеет на морозе его мокрая одежда, моля Бога, чтобы хватило силы добраться до какой-нибудь мызы, понимая, что в этом его спасение.

Обогревшись и обсохнув у доброго хозяина какой-то мызы, он пошёл дальше. К городку Мура он подошёл как раз на Рождество. На улицах, у церквей и на базарах, игрищах, народных развлечениях собралось множество людей. И он, походив в толпе, присмотревшись к крестьянам, простым, бесхитростным, решил снова испытать своё красноречие, попробовать убедить их встать с ним заодно против датчан, короля Кристиана… И он здесь же, в базарной толчее, взобрался на чью-то телегу… Оглядел с её высоты – шапки, колпаки, женские платки…

– Друзья, товарищи! – крикнул он зычным голосом, призывая всех к вниманию. – Я, Густав Ваза, рыцарь и знаменщик Стена Стуре Младшего! Того самого, которому вы оказали в прошлом неоценимую услугу! В опасное для нашей страны время!..

Ещё что-то он говорил, кидал в толпу, стараясь поднять людей на размышление… Остановился… Молчание… Затем раздались крики.

– К оружию, к оружию! – послышалось с одного конца толпы.

– Не-ет! Надо подумать, посоветоваться с соседями! – долетело до него с другой стороны толпы. – Мы устали от войны! Налогами не отягощены!..

«Это – благоразумные!» – мелькнуло у Густава.

– И нас не касаются ваши дворянства, распри с королём Кристианом! – кинули из толпы ему. – Но ты, парень, не унывай! Мы не выдадим тебя!..

Разочарованный и опустошённый, он ушёл из городка. Несколько дней он скрывался на мызе у старого приятеля. Там он и решил бежать из Швеции.

Тем временем в городок прибыл отряд датчан: для предупреждения всяких беспорядков. Начались грабежи… В городке ударили в набат, сбежались вооружённые крестьяне. Они разломали ворота у двора священника, и датчане, скрывающиеся там, разбежались во все стороны, как тараканы.

Только теперь поняли далекарлийцы, что тот парень был прав: им не отсидеться в своей глуши.

А тут ещё у них появились шведы, бежавшие из столицы. Среди них оказался и Ларс Олофзон, известный в среде далекарлийцев как честный, порядочный малый. Он рассказал о зверствах датчан.

– Король Кристиан, уезжая к себе в Данию, приказал ставить на своём пути виселицы!.. И сотни шведов, наших братьев, болтаются сейчас на них!..

Ларс упрекнул далекарлийцев, когда те сообщили, что здесь был Густав, ближний человек Стена Стуре Младшего, и он ушёл от них. За Густавом послали. Нагнали его уже на пути к границе в Норвегию. Он вернулся, принял над ними командование, они принесли ему присягу.

За четыре месяца сформировав и обучив крестьян приёмам боя, Густав выступил в конце весны 1521 года в поход со своим «шляпным» войском, как шутливо называл он далекарлийцев. Его армия подошла к Вестеросу, расположилась с восточной стороны города, на Балундсе-Асе, перекрыла неприятелю дорогу к Стокгольму. Он намеревался встать лагерем при церкви Святого Олофа. Но сделать это ему не дали датчане. Произошла сильная стычка, и он отступил…

В июне месяце он подошёл к Упсале. Дозорные, побывавшие в городе, сообщили ему, что ни датчан, ни войск архиепископа Тролле в городе нет. И он, с небольшим отрядом всадников, свободно вошёл за городские стены. Проехав в центр города, на площадь перед ратушей, он приказал своим капитанам созвать на площадь горожан. Когда тех собрали, он обратился к ним, стал увещевать их, что им, как шведам, не пристало терпеть то, что творят здесь, на их родине, датчане…

Заметив, что его речь мало произвела впечатления на горожан, он устало вздохнул от их равнодушия к судьбе своего народа и направил теперь своего коня к церкви. Спешившись подле паперти, он поднялся по невысокому крыльцу, вошёл внутрь церкви. Там было пусто, пыльно и прохладно.

Он приказал капитанам собрать всех каноников епархии Упсалы. Даже силой, если те откажутся выполнить его распоряжение.

Каноников собрали.

– Вы, как духовные отцы! – обратился он к ним. – Должны показывать пример покорности светской власти! Сами же вы всегда восстаете первыми против неё!.. И постоянно утесняете своих же, шведов! Для этого призываете на помощь тех же датчан, их короля!.. Но если бы только это было! Так вы, под видом святости, присваиваете себе имения своих же сограждан! И из-за этого много крови пролили! И слово Божье употребляете для прикрытия не только своей жадности и тщеславия, но и своей жестокости! Вы наполнили государство ложными слухами! Ваш спор с королями о верховной власти всегда приводил к злополучию Швеции! И впредь то же будет, если не положить пределы вашей власти!..

Он знал трусливость этих Божьих избранников… И не щадил их…

– И я хочу услышать от вас сейчас, немедленно: будете ли вы, как шведы, помогать мне в деле изгнания тирана из государства?.. Чтобы мне знать: как поступить в таком случае с вами!

Каноники притихли… Испуг и трепет отразились на их лицах.

– Позволь нам посоветоваться с архиепископом… – залепетал один из них. – Мы надеемся уговорить его…

Густав не верил, что можно уговорить или обуздать высокомерие Тролле. Но он позволил каноникам написать архиепископу письмо. Написал он и от себя письмо: в таком же духе, как только что выступал перед капитулом.

С этими письмами к архиепископу отправили одного из каноников.

Как и ожидал, Густав получил насмешливый ответ Тролле.

– Я сам лично принесу Густаву Эрикзону письмо. – И он тотчас же выступил в поход с тремя тысячами пехоты, а к ним ещё пятьсот конных. На следующий день он уже стоял перед Упсалой, не далее как за полмили.

С Густавом тогда была всего горстка его людей. И если бы Тролле напал тотчас же, то он погиб бы. Но сама судьба хранила его.

Один из придворных Тролле бежал от него и предупредил Густава.

Густав посчитал это невероятным… Чтобы духовная особа, по крайней мере, не ответила на его письмо! И он засомневался в том… Ночью пришёл другой перебежчик с таким же известием.

Больше не сомневаясь, он поднял по тревоге шесть сотен пехотинцев, которые были при нём, сотню рейтар, послал за далекарлийцами, сообщил другим своим соратникам, чтобы шли на соединение.

Собрав все свои силы, он преградил архиепископу путь из Упсалы… Произошло столкновение… Тролле потерял почти половину своего войска. С остатками его он отступил в Стокгольм.

Преследуя архиепископа, Густав подошёл со своей армией к столице. Став лагерем при Брункеберге, он приказал немедленно начать осаду Стокгольма.

– Запереть вокруг те места и рыцарские поместья, которые укреплены и находятся в руках друзей Тролле или его родственников! – приказал он ещё.

Кольцо осады вокруг Стокгольма стало медленно затягиваться.

В сопровождении полусотни рейтар он поехал в объезд позиций своего войска. Появился он и в лагере при Ветлундзе, над которым поставил Енса Перезона, надёжного и уже проверенного человека. И тот сообщил ему, что сейчас намерен сняться отсюда, подвинуться к острову Броме.

– Затем подойти как можно ближе к острову Мункелиден!..

Густав уточнил ещё ему задачу, что после этого он должен, построив наплавной мост к Лонгольму и Зюдермальму, соединиться с лагерем при Сетре[70].

– Так мы отрежем полностью подвоз продовольствия в город с суши!.. Задача ясна?.. За дело, Енс! – похлопал он того по плечу, уверенный, что тот справится.

Одобрив его план, он поехал дальше. Предстояла ещё более важная операция: запереть город со стороны моря. От Зюдермальма, который должен взять под контроль Перезон, следовало навести мост из крепких плотов до Вальдернаре, королевского зверинца. И там же, на мосту, установить пушки для отражения нападения со стороны моря. И так, чтобы они простреливали стокгольмские шхеры…

Через месяц в осаждённом городе начался голод.

В это же время Эрик Флемминг сообщил Густаву, что он захватил разведывательное судно адмирала Норби и, допросив пленных, узнал от них, что Норби задумал доставить осаждённым продовольствие, поручив эту операцию Юнкеру Томасу. Сам же он, Норби, стоял тогда со своим флотом у финских шхер… И Флемминг, переодев своих матросов в датскую форму, отправил захваченное разведывательное судно обратно к Томасу. Когда же тот поднялся на корабль, то он арестовал его… И вот накинули тому на шею верёвку.

– Почему верёвка из лыка, а не из пеньки?! – огорчился Томас. – Я моряк – с пенькой всю жизнь дружил!..

– Ничего, подружишься и с лыком! – усмехнулся Флемминг.

* * *

В один из дней осады в лагере Густава появился гонец. Его привели к нему.

– От его величества короля Кристиана! – подал гонец ему письмо, представившись, откуда он.

Густав взял письмо, распечатал, прочитал.

Король угрожал ему: если он не снимет осады Стокгольма, то его мать Цецилия и две его сестры, Эмереция и Мерета, находившиеся у него в Дании, как заложницы, будут казнены…

Вот он удар под сердце… Этого можно было ожидать от маленького принца, уличного короля… Всё, как в трущобах: на одного десяток, и бьют исподтишка… Его родные! Тяжело, мучительно было их совместить с делом, за которое он взялся. Но он уже не принадлежал только себе…

Торопила, вопила необходимость строительства государства. И в первую очередь властной структуры. Поэтому срочно были разосланы на места, поддерживающие его, Густава, грамоты государственным чиновникам. Чтобы они, ответственные чины, явились в Вадстену на риксдаг для избрания государственного правителя.

Он, Густав, понимал, что многие из дворян завистливо смотрят на него, считают его таким же, как они, равным им, не принимали и не примут его как правителя. И он сомневался: откликнутся ли они на его грамоты. Но, может быть, бедствие страны, народа перевесит всё остальное… И он не ошибся: риксдаг собрался представительным.

И он, уже уверенный в успехе, открыл риксдаг, первым взял слово. Он обрисовал прежнее и нынешнее состояние Швеции. Указал и на то, что короля Кристиана ненавидят даже в его собственной стране сами датчане.

После него выступили государственные чины. Они поддержали его, благодарили за намерение освободить отечество.

– И хотим вместе с тобой не щадить для этого ни имущества, ни жизни!..

Следующие выступающие были не менее щедрыми:

– И всё, что имеем, вручаем тебе для государственной службы!..

* * *

В Дании же события разворачивались драматически для Кристиана. В Виборге собрался государственный совет, и сенаторы постановили, что отрекаются от верности и повиновения Кристиану. Оформив это грамотой, сенаторы поручили земскому судье Магнусу Мунку довести это решение до короля. Ему вручили грамоту с этим извещением, и судья, всё ещё побаиваясь силы королевской власти, отправился с этой грамотой к королю в его замок. Представ перед очами короля, он растерял всю свою отвагу, обычную среди сенаторов на съездах, выступлениях крикливых… Поговорив с королём о мало значимых делах государства, он откланялся, трусливо оставив вверенный ему сенатом документ в перчатке, сделав вид, что забыл её… Наутро королевский паж, обнаружив перчатку, а в ней грамоту, передал её королю. Но к тому времени земский судья уже был на пути к шлезвиг-гольштейнскому герцогу Фредерику с другой грамотой сената, в которой сенат предложил герцогу датскую корону. Герцог не отказался от короны… Когда это дошло до Кристиана, он пришёл в крайнее изумление от этого поступка своего дяди. Затем, поняв, что это серьёзно, он попытался через верных ему государственных советников успокоить сенаторов. Но те подтвердили свой отказ подчиняться ему. Тогда он, полагая удержать с помощью своих войск в повиновении провинции Фюн, Зеландию и Шонен, велел там дворянам, духовным и государственным чинам и даже крестьянам подтвердить ему вновь присягу в верности. Настроил он и свою супругу, королеву Изабеллу, на то, чтобы она просила у своей тётки Маргариты, правительницы Нидерландов, военной помощи против датских дворян и олигархов. Но в Дании ненависть к нему уже набрала губительную силу в среде дворянства и кучки олигархов, к его реформам в пользу народа, крестьян, ненависть к новым налогам, которыми он повязал состоятельных, ненависть и к его советчице Сигбритте… Тем более не было у него сил на борьбу с Густавом. А тут ещё вражда ганзейских городов к нему. Он упал духом, уже не в состоянии справиться со всем этим.

И он собрался к своему шурину, испанскому королю Карлу I, только что, два года назад, после смерти своего деда – императора Максимилиана, ставшему императором Карлом V, чтобы просить у него помощи. Шведские и датские дела он оставил на произвол судьбы.

Карл V находился тогда в Нидерландах. Война с Францией, испанские беспокойства требовали гигантских расходов, отнимали у него все военные силы и время, и помочь реально своему зятю он не мог ничем. Он грозил в письмах и декларациях северным королям и князьям, но слабеющего владыку, Священную Римскую империю, уже мало кто слушался.

* * *

При его отъезде на корабли тащили всё: что попадало под руки, что можно было поднять, ободрать во дворце, сломать, унести и погрузить на галеры.

Не обошла эта участь, всё обирать и уносить, даже медных мостов в замке, содрали и с церковных башен позолоченные шпили. Всё, что движимо, все драгоценности исчезли в трюмах кораблей.

Кристиан вызвал во дворец Генриха Гоэ, своего верного генерала и государственного советника, приказал ему охранять Копенгаген, вручил от дворца ключи.

Он проследил сам, чтобы с особой осторожностью матросы погрузили на корабль один из сундуков. Его, тяжеленный, бережно подняли на борт галеры, отнесли в одну из королевских кают и там оставили.

Когда матросы ушли, он открыл замок сундука и поднял крышку.

– Вылезай, – сказал он.

Из сундука, кряхтя, вылезла Сигбритта, мать его Голубки.

Такие приключения уже были не по её годам. И она, присев тут же на койку, сначала перевела дух, размяла все свои косточки.

Она знала, что её ненавидят в Дании: аристократия, дворяне. И вот так Кристиан обезопасил её, переправив тайно из дворца на корабль.

Немного придя в себя, она выпила вина, что предложил он, улыбнулась.

– Ладно, мой мальчик, не унывай! Если не останешься королём в Дании, тогда, может быть, будешь бургомистром в Амстердаме! – подмигнула она ему, когда он налил ей и себе ещё по бокалу вина.

Она, торговка, вышедшая из городских низов, с практичным умом и хваткой закоренелого дельца, была неповторима, жизнерадостна, не унывала никогда. И выше мечты стать бургомистром в её родном городе у неё не было с самого детства.

Оставив Сигбритту на этом корабле, в этой каюте, и приказав слугам подать ей ещё вина и еды, он ушёл на другую галеру. Там в это время на галеру садились все его семейные: супруга Изабелла, сын Иоанн, показывающий в свои восемь лет уже большие способности, и две дочери: четырёх лет красавица Кристина и самая младшая – кроха, умница Доротея.

На другие корабли грузили имущество и поднимались на борт со своими семействами его верноподданные. Они покидали Данию вместе с ним, опасаясь здесь для себя больших неприятностей.

Когда королевская галера стала отходить от причала, он поднялся на палубу, подошёл к борту.

Внизу, на причале, стояли его дворяне и государственные советники, решившие на свой страх и риск остаться здесь.

– Ждите меня через три месяца с большой силой! – крикнул он им и, подбадривая, вскинул вверх руку жестом римских императоров.

Его королевская галера, отчалив первой, развернулась и взяла курс на выход из гавани Копенгагена. За ней стали отходить от причала другие галеры, присоединился и весь остальной его флот из двадцати кораблей, стоявших на рейде.

И пока был виден родной город, столица его государства, он видел на причале тёмную исчезающую полоску людей. И его на секунду озарило, появилось предчувствие, что сюда он больше не вернётся: его власть здесь исчезла, как исчезает вот сейчас эта полоска… А если вернётся, то лишь узником…

Он спустился в каюту супруги.

Изабелла встретила его вопрошающим взглядом. Умная и честолюбивая, как и её брат, император Карл V, с утончённой чувствительностью, она, хотя в её жилах текла испанская кровь, не обращала внимания на такие мелочи, как измены мужа с какими-то девками, и не придала значения этой его выходки с тайной погрузкой на корабль его советчицы, простой вульгарной торговки.

– Как она устроилась? – деликатно осведомилась она.

– Нормально…

Больше говорить было не о чем. Они понимали друг друга без слов.

Его флот взял курс через Зунд, к проливу Каттегат, чтобы выйти в Северное море. При выходе из пролива они угодили в шторм. Беспомощные против стихии галеры раскидало далеко друг от друга, многие занесло к берегам Норвегии. Собрав весь флот снова вместе в спокойных водах залива Бохус, Кристиан отправился дальше, в Нидерланды. Маргарита Австрийская, наместница в Нидерландах, тётка его супруги, Изабеллы, встретила их в Амстердаме приветливо, искренне обрадовалась, увидев любимую племянницу.

Королём же Дании на государственном совете был избран младший брат его отца – герцог гольштейнский Фредерик, под именем короля Фредерика I. И когда он, новый король, вступил в королевский замок в Копенгагене, то увидел лишь голые стены.

Глава 9. Встреча двух королей

Встреча их, Фредерика I и Густава, была обставлена со всеми почестями, в Мальмё, в городском храме. Этот храм намного уступал тем храмам в Копенгагене, которые когда-то поразили Густава, когда он оказался впервые в столице Дании. Да и то не по своей воле. Его туда привезли как пленника, хотя он был заложником, одним из пяти шведских дворян. Этот же храм, хотя внешне, строением, архитектурой был похож на те, сильно уступал им в размерах. Он казался игрушечным по сравнению с мощью, размахом тех.

Король Фредерик, младший брат давно почившего короля Ханса I, был уже в немалых годах, судя по седине его изящных локонов, когда-то густых, сейчас изрядно поредевших. Уже намного больше повидал он в жизни, чем его племянник, маленький принц, и вот этот король всех шведов. На этом, на своей опытности, он и хотел сыграть сейчас, и даже на том, как был одет вот в этот первый день осенний. Он был в плаще из серого гамбургского сукна, с гербами и знаками его королевской власти, и в шляпе с пером. Камзол покроя модного сидел на нём изящно, и гармонировали к нему башмаки коричневого цвета. Он этот цвет предпочитал другим.

– Весьма признателен, мой друг, за согласие встретиться в столь многотрудное время для наших обоих государств! – начал изысканным слогом он. – Наша дружба необходима для сопротивления общему неприятелю и для блага наших подданных!..

Выступая постоянно у себя в герцогстве Гольштейн перед сенатом, на съездах, играл он в демократию с народом…

Густав согласился с ним, что и он имеет такое же намерение.

– Буду охотно содействовать к тому всеми справедливыми мерами!..

Эта встреча была задумана ещё год назад. Но много времени ушло на согласование места встречи. И вот сейчас шесть датских сенаторов, как аманатов, были присланы в Швецию. Шведский флот стоял у острова Готланд… Всё было сделано, чтобы обезопасить поездку его, Густава, вот в этот город Мальмё, на берегу Зунда, сейчас датской территории.

– Ну что же, мой друг! – обратился к нему Фредерик. – Тогда пройдёмте в ратушу! Там и обсудим все наши дела!..

В ратуше, старинном каменном здании, построенном ещё во времена королевы Маргрете Датской, заключившей Кальмарскую унию, всё было готово для приёма высоких гостей.

Короли сели в кресла.

По левую руку от Густава, чуть позади, встал его советник, государственный гофмейстер Тур Ензон Рос. Ему он доверял во всём: как опытному в таких делах, к тому же его родственнику. Его мать, Анна Ваза, приходилась двоюродной сестрой ему, Густаву. И тут же рядом с Росом были маршал Ларс Спегзон и придворный канцлер Ларс Андерзон.

Король Фредерик, по праву хозяина места встречи, открыл её вступительной речью.

– Я полагаю Кальмарскую унию за основание вечного союза между тремя северными государствами! – благожелательно улыбаясь, начал он низким, приятным баритоном.

Густав напрягся от того, что услышал…

Не обращая внимание на то, что лицо у Густава покрылось красными пятнами, Фредерик продолжил всё в том же духе:

– Не для того, чтобы король Густав лишился шведской короны! Она досталась ему дорогой ценой! Но единственно, чтобы он признал датского короля за своего государя и за непременного главу этого северного союза! Под ним он найдёт как защиту, так и наставление в своих предприятиях!..

Гнев Густава, его всегдашний гнев, который не раз уже подводил его в критические минуты, готов был вырваться наружу… «Прервать эту встречу, – мелькнуло у него, – устроенную для унижения его как короля». Усилием воли он сдержался, заговорил:

– Такое высказывание крайне удивляет меня! Швеция никогда не примет добровольно унизительное иго! А Дании не покорить её угрозами, насилием! Я, как законный король, есть защитник вольности и самодержавия моего отечества!..

Он на секунду остановился, взглянул на Фредерика налитыми кровью глазами, совсем как у бешеного быка, заметил, что тот сразу сник под его взглядом. Он же, не доводя встречу до разрыва, осознавая, что ему нужен был сейчас король Фредерик как союзник против того же Кристиана, закончил на дружеской ноте, хотя и покрылся весь потом под кафтаном.

– И я хочу быть датскому королю другом и хорошим союзником! Если же это угодно! Но никогда подданным!..

Понял он также, что Фредерик больше не будет испытывать его.

И дальше их переговоры прошли в дружеской атмосфере.

Фредерик предложил ему вечный мир с таким условием, чтобы каждое государство оставалось в своих границах. Густав не возражал. Зашёл при этом разговор и об острове Готланд. На это Фредерик заявил, что остров будет принадлежать тому государству, которое очистит его от засевшего там с внушительным военным флотом адмирала Северина Норби, остатков сил короля Кристиана.

Густав же рассчитывал, что на этой встрече будет решён вопрос об острове Готланд. В этом его убедил доверенный любекской мэрии Герман Израель. Тот приезжал к нему в Стокгольм год назад от Любека, предложил решить дело с островом Готланд. Затем, когда он, Густав, согласился с этим, Израель взялся за организацию встречи трёх заинтересованных сторон: Дании, Швеции и Любека… И целый год ушёл на согласование места встречи, условий переговоров, гарантии безопасности сторон, размены аманатами[71]. И это отняло у него, Густава, много сил, расходов, времени и нервов. А что получил он сейчас?.. Да ничего! Унижение и шантаж!.. Только теперь он догадался, что его провели, как мальчика. Вот только что ему донесли, что Норби уже заключил тайно с Данией договор и передал Готланд датскому королю, вот ему, Фредерику, за немалую сумму…

Выходя из ратуши, раздражённый и уставший, он столкнулся с Германом Израелем. И уже не сдерживая себя, он дал волю накопившемуся гневу, высказал тому всё: что тот обманул его, поставил в унизительное положение… А когда тот стал что-то лепетать в оправдание, он выхватил шпагу, кинулся на него, готовый вонзить её в этого мерзавца.

Но его остановил канцлер Ларс Андерзон.

– Прошу вас, ваше величество! – воскликнул канцлер, схватив его за руку, опасаясь, что гнев короля обрушится и на него самого.

Густав отступил, с ненавистью глядя на любекца.

Тот же рыдал, как девица, причитая, что это не его вина, что всё это подстроили в Любеке…

Но эта встреча оказалась не бесполезна для него, Густава. Король Фредерик сообщил ему подробности рейхстага, прошедшего три года назад в Вормсе, где Мартин Лютер пытался изложить свои тезисы о папстве. Император Карл V, под давлением немецких князей, разрешил выступить Лютеру, но и задумал припугнуть его присутствием на рейхстаге высших немецких чинов. Такой дипломатичный ход ему подсказали его советники, наивно не подозревая, с какой личностью имеют дело.

Папа же Лев X[72] своей буллой проклял Лютера и потребовал от императора арестовать его, чтобы предать суду Церкви.

Он же, император, не хотел ссориться с папой из-за Лютера. Ему нужен был папа, из видов на Италию, в войне против Франции… Лютер же?.. Тот просто путался у него под ногами!.. Но он не хотел ссориться и с влиятельными германскими князьями, с тем же курфюрстом[73] саксонским Фридрихом Мудрым. Тот же не намерен был выдавать врагам человека, которого вся образованная Европа считала величайшим из современников, уже за одни его латинские сочинения против папства… А вот использовать эту ситуацию стоило, для своих целей, для установления абсолютного режима в подвластной ему Священной Римской империи.

И Лютер явился на рейхстаг…

– Он произвёл странное впечатление на участников рейхстага! – заметил Фредерик презрительно о Лютере, с расчётом задеть этим Густава, хотя бы немного отыграться, зная, что тот восхищается Лютером. – Оробел, когда вошёл в зал… Грубый сельский мужик, напяливший на себя рясу!..

По пути в Вормс, в дороге, Лютер был необычно возбуждён, захваченный возможностью открыто изложить на рейхстаге свои тезисы о папстве… А вот тут, когда остался последний шаг, перед дверью он чего-то испугался… Он остановился перед входом в зал, где собрались император, германские князья, графы, епископы…

И он невольно вздрогнул, почувствовав, что кто-то сзади положил ему на плечо тяжелую сильную руку, и в следующую секунду над ухом у него прозвучало грубо и насмешливо:

– Монах, ты затеял смелое дело!..

Он обернулся. Перед ним стоял громадный рыцарь, как с испугу сначала показалось ему, старый уже, с седой бородой, закованный в латы.

Но он, этот мрачный рыцарь, смотрел на него по-доброму, улыбаясь, и на его лице читалось: мол, не трусь, приятель, шагай, твоё дело правое…

– Георг Франдсберг, командую ландскнехтами[74]! – представился тот и легонько подтолкнул его вперед, к дверям зала, на поле его духовной битвы. – Иди, монах, и скажи, каков этот папа!.. Привяжи «кошке» колокольчик! Хм-хм!..

И Лютер уже увереннее вступил в зал… Император, молодой, что его удивило, хотя он и знал, что тот молод, сидел в кресле, на возвышении, слегка развалившись… И что ещё удивило его, тот как будто был смущён чем-то или грустил… И это ободрило его, несмотря на то что князья, графы и епископы, сидевшие перед троном императора, как бы поддерживая его, взирали на него, Лютера, с неприязнью. Особенно же испанские гранды и итальянцы, болтливые и шумные…

– Сюда, господин Лютер, сюда! – раздался голос профессора богословия Иоганна Экка, показывающего рукой, чтобы он прошёл в центр зала.

Лютер прошёл вперед, встал лицом к высокому собранию.

Экк зачитал его список сочинений и спросил: «Вы признаете их своими?»

Лютер утвердительно кивнул головой, сказал, что это его сочинения.

Ответил он тихим, невнятным голосом… Он, выросший в бедности и живший скудным монашеским бытом, растерялся, подавленный роскошью зала, богато разодетых князей и епископов, глядевших на него снисходительно, как на школяра-проказника…

– Не хотите ли вы отречься от них? – последовал второй вопрос профессора.

Лютер, всё тем же слегка дрожащим голосом, сказал, что не готов ответить на этот вопрос, и просил отложить его ответ до следующего дня.

Профессор посмотрел на императора, а тот согласился.

На другой день, вечером, когда Лютеру дали слово, он был смелее, сказал, что согласен отказаться от своих тезисов, если…

– Если меня опровергнут свидетельством Святого Писания или ясными доказательствами! Ибо я не верю ни в папу, ни в соборы, так как явно, что они ошибались и противоречили один другому! Поэтому я не могу и не хочу ничего возразить против написанного мной! Ибо небезопасно и безрассудно действовать против совести! На этом я стою и не могу поступить иначе! Да поможет мне Бог! Аминь!..

В зале раздались возмущённые возгласы:

– Арестовать!.. Отправить в Рим!.. На суд папы!..

Но император призвал собрание к тишине, к порядку, разрешил Лютеру возвратиться в Виттенберг. Он помнил, как ославил себя император Сигизмунд I Люксембургский в такой же ситуации, вручив Яну Гусу охранную грамоту и, не сдержав своего слова, выдал того папе, отправил на костёр… И он позволил Лютеру ускользнуть из Вормса. Саксонский курфюрст же устроил «похищение» Лютера: по дороге в Виттенберг, родной ему город, Лютер исчез… В одном глухом местечке его карету остановила группа вооружённых всадников. Они приказали кучеру следовать за ними, свернули на тёмную просёлочную дорогу. И карета под усиленной охраной покатилась в неизвестность, затерялась в сумрачных германских лесах. Так курфюрст спрятал Лютера в своём отдалённом замке Вартбург, где тот мог заниматься своими сочинениями, никого и ничего не опасаясь, и там провёл целый год.

Император же, когда Лютер исчез, произнёс имперскую опалу над ним и над всяким, кто даст ему убежище и покровительство. А когда закончился рейхстаг, то в его канцелярии задним числом оформили послание папы Льва Х, с требованием арестовать Лютера…

Когда Фредерик закончил свой язвительный рассказ о Лютере, Густав невольно улыбнулся, восхищённый ловким маневром императора, курфюрста и твердостью духа, с какой стоял Лютер на своей правде.

Сообщив всё это, Фредерик натолкнул Густава на размышления: как следует поступить и ему, королю Густаву, с католическими священниками. Новое движение в Церкви, те же тезисы Лютера, его интересовали мало. Но вот какие возможности открывались с этим движением, с падением авторитета папства. Под шумок этого можно было открыть, как волшебным ключиком, многие двери, за которыми накапливались и хранились Церковью, папством, католическими епископами, громадные сокровища, перешедшие за многие века из рук доверчивых людей в стяжательные руки, в сердца, заросшие жирком от тунеядства… Они, эти богатства, нужны были ему, королю, чтобы защитить Швецию от внешних врагов и его наследную власть от многих угроз…

И он решил сыграть на этом же, на распре между протестантами и католиками здесь, у себя дома, в Швеции: изъять у католических священников и монастырей собственность. Ту собственность, которая когда-то путем дарений, а то и явным обманом была вытянута у недалёких людей… Привлечь на свою сторону евангелистов, с их учением Лютера, чтобы освободиться от пут Рима, диктата пап, которые навязывали свою волю многие века всем королям Европы… С этой целью он уже направил двух священников, Лаурентиуса Петри и его брата Олауса, к Лютеру, с просьбой ознакомить их с новым евангелическим учением. И вот недавно он получил от Лютера весточку, что те прослушали курс лекций и собираются вернуться в Швецию.

С учением Лютера шла демократия, как в Богемии движение таборитов… Но это противоречило целям императора, стремившегося к абсолютной власти в его империи, в Европе… У него же, Густава, противники были иные – католические епископы.

У императора не получается, судя по тому, что творится в Европе. Он же, Густав, справится с этой нелёгкой задачей.

И прежде всего ему нужно было нейтрализовать датского короля, вот этого, который того и гляди отхватит кусок шведской земли. Тот же остров Готланд, исконно шведский, уже в его руках… С этим напакостил ему, Густаву, адмирал Норби!.. Да и московский князь постоянно пускает в набеги своих: на земли финские, принадлежащие Швеции… А поляки!.. А в том же Любеке спят и видят, как бы посадить опять на датский престол короля Кристиана II.

Он вернулся в Стокгольм. В это время к нему приехал граф Гойский Иоганн Иодоксзон.

Он принял его. Граф, моложаво выглядевший, показался ему сразу же симпатичным малым.

– Ваше величество, искренне желал бы поступить на службу к вам! – после обычных процедур представления заявил граф цель своего визита.

Густав знал, что граф в прошлом служил при дворе короля Кристиана, происходил из древнего королевского дома. Уже шли переговоры о сватовстве графа к его, Густава, сестре, Маргарите. Та, вдовствуя уже четыре года после гибели мужа Иоахима Браге, была не против устроить свою семейную жизнь.

Густав был рад, что у сестры всё складывается нормально. Пообещав графу, со своей стороны, выделить для содержания его семьи приличный лен[75], он отпустил его.

А тут ещё по всему северу распространились слухи, что какой-то швабский астролог предсказал всеобщий потоп. Страхи начались и среди населения в его государстве.

– Ну, что делать с этими умниками – учёными, астрологами! – ругался Густав. – Весь север загнали в ужас!

Глава 10. Борьба с католическими епископами

До городка Стренгнес, до его пристани, Густав добирался по озеру Меларен на галерах. Взяв роту солдат и дворян, он отправился туда, чтобы послушать проповедь двух братьев. Это были Олаус и Лаурентиус Петри, только что вернувшиеся от Мартина Лютера. Недавняя история с учёным доминиканцем Класом Гвинтом была показательна для Густава. Тот поехал к Лютеру, чтобы переубедить того в его заблуждениях, как он считал. Но оттуда он вернулся сам убеждённым сторонником нового учения.

Церковь в центре города оказалась заполнена народом. Люди стояли даже у входа, кому не досталось места внутри. Служба ещё не начиналась, затягивалась. И затягивалась из-за него, короля, поскольку с пристани до церкви уже донесли, что сюда, в этот небольшой городок, прибыл сам король с большой свитой.

Увидев короля, его внушительную охрану, толпа расступилась, пропуская его в церковь.

Густав, в сопровождении канцлера и дворян, вошёл в церковь, прошёл вперед, встал у невысокой загородки, отделяющей алтарь от остального помещения церкви. Встал как обычный прихожанин, желающий послушать проповедь.

Наконец затих шум из-за появления в церкви короля.

И к алтарю вышли два молодых человека, два священника, похожие друг на друга. Здесь все уже знали их.

Проповедь была резкая, умно, тонко рассчитанная на простых прихожан.

Густав внимательно прослушал её. И эта резкость, когда они говорили о папстве, понравилась ему. Понравилось ему и высказывание Лаурентиуса Петри о монахах.

Он одобрил его.

– Вскоре я объявлю свои мысли об этом, – сказал он на прощание священникам.

Сказал он им также, чтобы осторожно несли новое учение в народ, по наивности обманутый.

Он хорошо понимал, с какой опасной властью предстоит ему схватиться: с духовной властью, с властью, гнетущей сознание… Уже почти пять веков эта власть, власть Рима, диктовала свои законы его предшественникам, королям здесь, на севере, да и по всей Европе. Власть, которая тихо вкралась в доверие к простому народу, вошла в королевские дворцы и замки герцогов, графов и вельможей всяких… Он, Густав, уже не раз прикидывал, чем владеет Церковь здесь, в Швеции… В его стране католическая церковь прибрала к рукам пятую часть всех земельных угодий, столько же, сколько было у дворянства, а у податного крестьянства половина… На корону же, его корону, приходилась всего двадцатая часть!.. А ведь ему нужно было содержать армию, флот, чиновников… Церковники же, ни за что не отвечая, ничего не производя, только тянули, высасывали из народа, из государства, праздно проводя время. Сами впали в тупоумие и держали в невежестве народ, чтобы вернее обирать его… И этот спрут опутал всю Европу, диктовал свою волю всем монархам…

К этому времени у Густава шла интенсивная переписка с Лютером. И он прислушивался к мнениям Лютера. По его рекомендации он наделил Олауса Петри местом в Стурчуркан, большой церкви Стокгольма.

На первую проповедь тот явился, как всегда, в старенькой полинявшей рясе, скромно поднялся на кафедру, с доброжелательной улыбкой обвёл взглядом прихожан.

Они же смотрели на него, ждали…

И он стал говорить о евангелическом учении, как говорил о нём Лютер…

Прихожане молча выслушали его, похоже, не понимая, о чём он говорит, разошлись по домам. Так прошло несколько дней его пастырской деятельности на новом месте. На очередной проповеди только было начал он говорить, как в церковь ворвалась толпа молодых людей… Во все стороны полетели скамейки… К его кафедре, сделанной аляповато из досок в виде коробки, из-за неё его уже прозвали «Олаусом в коробке», подступили крепкие парни… Увернувшись от камня, брошенного в него, он метнулся с кафедры и скрылся в исповедальне, рассчитывая, что туда-то погромщики не посмеют войти. Отдышавшись и поразмыслив о происшедшем, он понял, что это дело рук католических прелатов. Те, ущемлённые, затаили злобу, почувствовав в его лице опасность для себя, своего положения духовников, за свои доходы.

– Терпи, брат Олаус, терпи! – ободрил Густав его на их очередной встрече, когда Олаус рассказал ему, что прелаты натравливают на него прихожан. – Я тоже терплю!.. Этакую глыбу-то сразу и не сдвинешь!.. А надо!..

Вот это он осознавал, и глубоко. Не встать государству, не выжить, если не отобрать власть у католической церкви, часть имущества. Всего-то и не отберёшь!.. Она же, римская церковь, уже давно страшным злом встала на пути у государства, народа… Сама никуда не идёт и другим не даёт, давит всякую живую мысль…

И он решил подрубить, прежде всего, корни у доминиканцев, у доминиканского ордена. Но сделать так, чтобы они сами очистили свои ряды от смутьянов. И он вызвал к себе аббата доминиканского монастыря Мартена Скитта, зная его как совестливого и порядочного.

– Падре, я поручаю тебе осмотреть все монастыри: проверить, послушны ли иноки Богу и монастырскому начальству… Вразумил бы их в том…

Настоятель выполнил его поручение.

– Есть праведные, но мало таких, – стал рассказывать он, вернувшись из поездки по монастырям.

Сказано это было с горечью. Он, настоятель доминиканского монастыря, увидел особенно удручающее состояние среди монахов своего ордена.

– В Вестеросе аббат Роберт, сам он из Норвегии, открыто подстрекает далекарлийцев к мятежу!..

Густав поблагодарил его за помощь в наведении порядка среди монашествующей братии. И буквально на следующий же день он отрешил своим указом аббата Роберта от места. Послал своего порученца в доминиканский монастырь: пригрозил монахам, что выгонит их из государства, если они будут и дальше подстрекать народ к мятежу.

В ответ на это доминиканцы зашумели, возмущаясь вмешательством светской власти, короля Густава, в дела Церкви, ордена… Кричали много, что для очищения своих рядов им вверена самим папой инквизиция…

Видя, что эти меры не подействовали, канцлер, по заданию Густава, сделал опись доминиканского монастыря и закрыл его. Монахи пошли побираться по городу, за подаянием… Но горожане Стокгольма, принявшие евангелическое учение, уже не терпели этих тунеядцев.

И Густав с удовлетворением отметил, что учение Лютера уже дало плоды.

Мартен Скитт сообщил ему, что монахи стали покидать монастыри, жениться…

– И самое удивительное – принялись честно трудиться!..

Что, вообще-то, больше всего озадачило его.

И Густав понял, что в Швеции забрезжил рассвет после тёмной ночи римского угнетения и мрака невежества, в котором разум метался со страхом…

Вскоре ему донесли, что в Германии, в том же Ростоке, Гамбурге, появились скитальцы: шведские епископы, монахи, ненавидевшие труд, мирскую жизнь и его, короля Густава.

* * *

По государству, среди католических священников, покатилась волна недовольных правлением нового короля. И они стали поднимать дом Стуре против Густава, чтобы возвести одного из Стуре на престол.

Густаву донесли, что вестероский епископ Педер Суннаведер рассылает тайно светским и духовным письма, в которых излагал, что сыну Стуре, который выше Густава по происхождению, нанесено оскорбление избранием Густава королём… Густаву доставили несколько писем епископа… И его вывело из себя, что епископ, подбивая людей на мятеж, писал, что не только справедливо будет свергнуть Густава с престола, но и что это легко сделать…

«Я покажу вам, как легко это сделать!» – проснулся у него гнев его.

И он явился в Вестерос, взяв с собой сенаторов. Созвав капитул, он представил каноникам письма их епископа.

Тот же, когда ему показали его письма и предъявили обвинения, растерял всё своё мужество, запирался… Только что избранный архиепископ Канут бросился защищать его, своего собрата, стал дерзить Густаву…

Густав заподозрил и его в соучастии в этом подстрекательстве людей к мятежу. А когда ему передали письма, изобличающие в этом и архиепископа, то наказание последовало сразу же: обоих прелатов, по силе закона, лишили мест. Густав, осознавая серьёзность этой новой опасности, раскачки священниками дома Стуре, отправил молодого шестнадцатилетнего Нильса Стуре за границу на учебу.

Каноники же, защищая своих нашкодивших собратьев, теперь начали саботировать избрание нового епископа в Вестерос. Тогда Густав, пресекая все их отговорки, сам назначил на эту должность Педера Монзона. Тот, монах из Вадстена и секретарь папы, находился тогда в Риме. Через некоторое время он был избран капитулом в Вестеросе, затем утверждён в Риме папой Адрианом VI.

Этот поступок с прелатами устрашил прочих, и они притихли, затаились.

Канут и Педер Суннаведер, отрешённые от мест, ушли в Далландию, в городок Мура, расположенный среди гор на берегу озера Сильян, в одном из его заливов. И там они продолжили своё дело: стали подбивать жителей на мятеж, затем связались с адмиралом Норби, завели переписку с недовольными прелатами в Стокгольме.

– Всё, кончилась святая Церковь и вера наших праотцев! – вопили они, собирая вокруг себя толпы простаков, чтобы восстановить их против нового короля. – Король Густав не только с Данией, но и с Густавом Троллем сговорился для погибели шведов!..

И Густав поспешил туда с рейтарами, чтобы задавить мятеж в зародыше. Была уже глубокая осень, когда он пришёл туда. Войдя в городок, он приказал всем жителям собраться на площади. И там, на площади, сидя на коне в окружении рейтар, он обратился к жителям городка, упрекнул их в том, что они поступили легкомысленно.

– Вы поверили проходимцам! Да, да! Хотя они были в сутане!.. Почему вы не поступили согласно принятому в Вестеросе постановлению? – спросил он собравшихся.

Горожане молчали…

Тронув коня, он поехал вдоль ряда горожан, вглядываясь в лица людей… Те отводили в сторону глаза, опускали головы.

Он же в очередной раз убедился, как легко верят всяким проходимцам простодушные люди, как легко их одурачить, запугать…

Из толпы выступил мэр городка, снял шапку, поклонился ему.

– Ваше величество, просим помиловать нас! Виноваты!.. Но обещаем никогда больше не поддаваться на обман! – заверил он, смущённо сжимая в кулаке шапку.

Густав, растроганный видом покорных крестьян, простил их. Ему было искренне жаль их, но он и понимал, что рано или поздно придёт другой, более красноречивый проходимец и снова смутит их, запутает…

Взяв с них письменное обязательство в том, что они будут всегда хранить к нему подданническую верность, он покинул городок. При этом, в знак примирения, он подтвердил местным заводам, так называемой Медной горы, древние привилегии.

Суннаведер же и Канут бежали в Норвегию и там воспользовались защитой дронтгейского архиепископа Олофа.

Густав потребовал у норвежских властей, чтобы ему выдали мятежников.

– Согласно договору в Мальмё с королем Фредериком, вы обязаны выдать их! – в категоричной форме заявил он.

Однако норвежцы отказали ему в этом.

Тогда он предъявил архиепископу Олофу письма прелатов, их мятежные подстрекательства народа против него, короля… И архиепископ вынужден был выдать укрывающихся в Норвегии прелатов.

* * *

Густав поднялся, вместе с ближними советниками, на башню замка… Перевел дыхание, отдышался… Тяжело стало ему подниматься вверх по каменным ступенькам… С высоты башни открывался широкий вид на город, на острова, на окрестности, теряющиеся где-то в дымке солнечного утра.

Лаврентьев день[76]. Он, этот день, призывал всех людей к покаянию, к прощению… Простит он, Густав, вот этих двух прелатов, призывающих к мятежу народ против него, короля… И завтра на их месте будут десятки… И к чему это приведёт?.. Он не стал больше думать об этом сейчас, когда государственный механизм уже был запущен. И он, этот механизм, эта система, закрутится сама собой, спасая сама же себя, без дальнейшего вмешательства даже его, короля.

– Ваше величество, началось, – сказал стоявший рядом с ним Иоганн Турзон, чтобы привлечь его внимание к тому, что уже разворачивалось на острове Святого Духа, заметив его отсутствующий взгляд, рассеянно блуждающий по окрестностям.

– Да, – промолвил Густав, передернул плечами от утренней прохлады, возвращаясь мыслями к происходящему.

Прямо же за мостом, на острове святого Духа, готовилось представление – наказание мятежных прелатов. Там вывели их на площадь. Туда их доставили из Норвегии. И даже отсюда, издали, заметны были их бледные, осунувшиеся лица, тёмно-серые рясы, болтающиеся под порывами лёгкого ветерка, налетающего с моря… Подле них засуетились драбанты[77] из королевской охраны… С того и другого содрали рясы, напялили рваные епанчи[78]. Их опоясали ремнями, к которым привязали деревянные мечи… Затем голову одного украсили соломенным венцом, а у другого – епископской шапкой из берёзовой коры. Подведя к тощим крестьянским лошадкам, их посадили на них лицом к хвосту, привязали к седлам…

И даже сюда, до башни, доносился после очередной «обновки» бедных прелатов хохот толпы, собравшейся поглазеть на это представление.

Процессия двинулась к мосту. Впереди лошадок пошли музыканты: засвистели дудки и свирели, барабаны боем будили сонных горожан… Кривлялись там же плясуны… Мальчишки бросали в прелатов огрызками яблок, строили рожицы, показывали непристойности свои…

Холодно и расчётливо наблюдал Густав за процессией… Так надо было… Иначе!.. Только что ему сообщили, что его злейший враг, адмирал Норби, был разбит в сражении около полуострова Блекинге от соединённого датского и шведского флотов. Адмирал потерял три больших корабля и четыре яхты, сотни его солдат и матросов были взяты в плен… Сам же адмирал бежал в Нарву с небольшим остатком своих сообщников… Король Фредерик всё же откликнулся на просьбу его, Густава, когда он описал ему последствия дальнейших беззаконий строптивого адмирала, которого Фредерик поначалу пригрел было у себя… «Видимо, рассчитывал так навредить Швеции и ему, Густаву!» – пронеслись у него подозрения насчёт короля Дании… Никому не верил он… «Таков уж этот мир!» – порой говорил он ближним своим советникам, настраивая их тоже на жёсткий отпор любых поползновений соседних государей.

Эти мысли отвлекли его от процессии. Та, пройдя через мост, уже входила в Северные ворота города.

– Ну что же – пора и нам, – промолвил он, кивнул головой советникам, приглашая их за собой.

Они спустились с башни, вышли из замка и направились к ратуше, где должен был начаться суд над мятежными прелатами. Когда они подошли туда, прелатов уже ввели в ратушу, всё в таком же шутовском наряде.

Рассмотрев обвинение против прелатов, документы, изобличающие их в подстрекательстве к мятежу против законной власти, суд приговорил их к смерти. Отрешённых прелатов казнили… И это повергло в ужас всю шведскую церковную верхушку.

Эти события на некоторое время отвлекли Густава от другой опасности. Ему донесли, что в Москве, у великого московского князя Василия III, объявился адмирал Норби. Густав срочно отправил гонца к московскому князю, с требованием выдать ему мятежного адмирала, согласный за это подписать вечный мир с Московией… И в Москве посадили адмирала в тюрьму… Густав успокоился. Но следом оттуда же, из Москвы, пришло сообщение от его гонца, что за Норби заступился император Карл V, по просьбе своей сестры Изабеллы, супруги короля Кристиана II. И Карл выпросил у московского князя мятежного адмирала… Великий князь Василий III, в знак давней дружбы с Австрийским двором, выдал императору заключённого адмирала. И тот объявился в армии императора, находившейся тогда в Италии… И там он был убит при осаде Флоренции армией императора… С Россией же Густав возобновил прежний мирный договор 1510 года… Так у него, у Густава, одним врагом стало меньше. И он вздохнул свободнее: церковники притихли, внутри государства врагов не осталось, с соседними государями установились мирные добрососедские отношения.

* * *

С отрядом из двухсот конников в блестящих латах и сотни пехотинцев Густав остановился на Упсальских холмах. Внизу, под этими холмами, расстилалась зелёная низменность, покрытая крестьянскими полями.

Была весна, начало мая. Тепло, с дальних гор дул прохладный ветер, здесь смешивался с влагою, что поднималась с недалекого моря.

Сидя верхом на коне впереди своих придворных и государственных чинов, Густав окинул взглядом собравшихся здесь, на холмах, упландских жителей, в основном крестьян.

Сюда его вынудили явиться, и с немалой силой, волнения вот этих крестьян. Волнение же началось из-за лишения священников церковной десятины, закрытия монастырей, жалоб духовенства… Вот они-то, священники, догадался он, и настраивали доверчивых людей на мятежные выступления.

– Чем вы недовольны? – спросил он крестьян. – Из-за чего подняли мятеж?.. Не подчиняетесь мирскому начальству!.. Не хотите жить в любви и покорности к Богу, по божеским законам!..

– Почему наших священников лишили десятины? – послышались выкрики из толпы. – И в чём виноваты монахи?!

– Монахи? – спросил Густав крестьян. – Ленивые монахи были для государства всегда бесполезными и вредными насекомыми! И я хочу вместо них предоставить вам лучших учителей!..

Но со всех сторон закричали:

– Мы желаем удержать наших монахов, которым сами даём содержание!

– А что они, монахи, делают? – спросил он их.

– Поют! И по ночам тоже! – крикнул кто-то из толпы.

– Они что – цикады? – ехидно спросил Густав крестьян. – А кто работать будет?..

Крестьяне сообразили, что попали впросак, закричали о другом, желая вывернуться, отыграться:

– Почему нам хотят запретить латинскую литургию и переменить прежнюю нашу веру?..

Густав усмехнулся, велел одному из придворных, хорошо знающему латынь, говорить по латыни с крестьянами.

И тот обратился к толпе на латинском языке.

– Этого мы не понимаем! – раздались со всех сторон крики.

– Если не понимаете, почему уважаете латинскую литургию? Ха-ха! – засмеялся Густав.

Народ безмолвствовал…

Густав же понимал, что строгость и какие-либо разумные доказательства бесполезны вот этим наивным людям.

Понемногу крестьяне успокоились. Густав распустил их, посчитав, что инцидент исчерпан.

– Поехали! – сказал он канцлеру Ларсу Андерзону, который сидел по правую сторону от него во время переговоров с крестьянами. – И вы тоже, ваша милость! – кивнул он головой архиепископу Магнусу Иоганнесу, сидевшему на коне слева от него.

В город он возвращался в хорошем настроении, шутил с архиепископом. Тот же, заметив расположение к себе короля, пригласил его к себе в замок.

Дворецкий архиепископа, предупреждённый гонцом, встретил короля и его людей у въезда в замок. В большой палате, куда они вступили, посередине, вокруг огромного стола суетились слуги, куда-то спешили, несли и несли к столу вереницей блюда, вина, заморские пряности…

Дворецкий пригласил всех к столу. Архиепископ занял своё место, сел в кресло прямо напротив короля.

Густав промолчал на это…

Начали пить за здоровье.

Архиепископ взял свою чашу, встал с кресла, слегка поклонился королю, достоинство своё и в этом проявляя.

– Наша милость пьёт за здоровье вашей милости! – поднял он золотую чашу.

Густав улыбнулся, снисходительно.

– Твоей милости и моей милости нет места под одной крышей!..

За столом засмеялись над архиепископом.

Густав подождал, пока стихнет смех, затем стал выговаривать архиепископу.

– Должность ваша не состоит в великолепии и земном величии! Но чтобы по примеру Христа учить народ! И о Церкви иметь неусыпное попечение!.. Это было бы для вас, как архиепископа, приличнее, чем непомерный придворный штат и расточительность! – повел он рукой, показывая на слуг, роскошную обстановку замка, дорогую посуду, изысканные блюда. – Ваши епископы, каноники, церковные служители и монахи составляют толпу бесполезных тунеядцев, изнуряющих государство!.. А проповедуют?! Только в дни церковных праздников и жертвоприношений! В остальное время – пьют, бездельничают! Их-то вы должны вместо этих пустышек! – презрительно показал он на прислугу. – Понуждать к наукам и нести слово Божье в народ!..

В окружении архиепископа, среди каноников, повисло тягостное молчание. Они почувствовали по тону короля, что этими его речами дело не ограничится. Впереди замаячила неизвестность, жизнь беспокойная, а может быть, и голодная. А к ней они, постоянно призывая других поститься, сами готовы не были.

* * *

Над государством, Швецией, висели долги тому же Любеку. Об этом, о долгах, постоянно напоминали из Любека посланники. Казна же была опустошена войной с королем Кристианом, годами разрухи, междоусобий внутри государства. Но платить надо было, надо было найти деньги.

И чтобы пополнить казну, Густав, своим указом, который одобрил и риксдаг, предписал собрать налог путем изъятия излишнего серебра в церквях и монастырях.

Церковники сразу же подняли ропот. Первым выступил против этого линкепинский епископ Ганс Браск. Его поддержали другие каноники.

Но Густав, сдержав свой гнев, решил подтолкнуть учтивостью Браска на выплату налога. Он написал ему, перечисляя в письме все почетные титулы, которые прелаты присвоили себе. Начал письмо, обращаясь к нему: «Милостивый государь…»

– Всё что угодно, ваше величество! Но собственность святых церквей уменьшить не могу! – заявил епископ в категоричной форме при личной встрече с ним.

Густав был возмущён таким лицемерием, изворотливостью епископа.

– Ваши духовные отцы владеют двумя третями всех волостей и земель, принадлежащих короне! – в гневе закричал он на того. – И это вы называете святостью!.. Вы же, церковники, повсюду приводите в пример нищего, страдающего Христа! Приносите обет бедности, любви к ближнему… Но никто из вас не принимает всего этого всерьёз!.. Вам… на того же Христа!..

Он понимал, да и вот этот лукавый епископ тоже, а также вся их братия, что собственность, имущество, деньги – это сила, власть, обеспеченность и сытость… И голодать не будешь никогда, и нищим смерть не встретишь…

Понял Густав также, что тщетно взывать к совести этих людей. И он вынужден был употребить угрозы, строгость.

И «милостивые государи» повсюду стали уступать ему. Он собрал две с половиной тысячи марок[79] чистого серебра, переделал его в монету.

В это же время как-то Олаус сообщил ему, что епископ Браск продолжает всё так же усердно воевать с протестантами.

– Он послал монахам Ваденского монастыря какое-то сочинение «О заблудших русских»… Чтобы те, прочитав, знали, откуда исходит лютеранская ересь!.. Хм!..

Густав тоже усмехнулся на это невежество епископа и монахов.

* * *

Произошло новое волнение далекарлийцев, теперь из-за подати на колокола. Эти колокола нужны были Густаву на уплату государственных долгов тому же Любеку. И он издал указ, чтобы каждая церковь, каждый монастырь и часовня сдали в казну по колоколу второй величины. И когда его люди поехали по провинциям, стали отбирать колокола, то некоторых из них там убили.

Разгневанный, он взял пять сотен рейтар и явился к мятежникам, далекарлийцам.

Собрав их в Фалуне, небольшом городке, известном ему по прошлому, он обратился к ним, стал упрекать, что они слушают разных подстрекателей, тех же священников…

В ответ на это в толпе начали кричать, угрожать ему…

Поняв, что его слова не нашли отклика у мятежников, не оказалось среди них понятливых, он обнажил клинок, стал ворочать из стороны в сторону коня, как будто хотел ворваться на нем в толпу. За ним стали горячить своих коней и рейтары, готовясь к бою.

Мятежники испугались, пали на колени…

Взяв с них письменное обязательство, что они под страхом смерти больше не будут устраивать мятежи, выступать против властей, он отпустил их.

– Не верьте прелатам и монахам! – как напутствие посоветовал он им. – Тогда будете жить в любви и согласии с начальством и Богом!..

Он уехал назад в Стокгольм.

Прошло совсем немного времени, и на одной из их встреч Олаус Петри поделился с ним тем, что он подметил особенность того, что произошло.

– Обеднев, они сделались независимыми, осмелели, – начал он объяснять случившееся, заметив это почти сразу же после того, как король и риксдаг лишили католических священников десятины.

Он помолчал, добавил с сомнением:

– Как францисканцы…

Густав задумался. Упустил он такое. Этот враг, водворившийся внутри государства, оказался гораздо изворотливее и опаснее всех соседей, поскольку большинство подданных почитали его, боготворили.

– Не лучше ли было держать в сытой клетке этих волков, что рядились в овечьи шкуры? – спросил он сам себя и Олауса. – А сейчас, лишившись жрачки, они озверели!..

Олаус ничего не ответил. Он не знал ответа. Вскоре он женился, следуя учению Лютера не противопоставлять духовенство мирянам, мирской жизни. И сразу же каноники взъелись на него, обвинили, что он нарушил решение Толедского собора, постановившего запретить священникам браки, но разрешал иметь наложниц: при уплате соответствующей суммы в казну Ватикана…

– Ну да! Обычное божеское дело – запрещают! А непотребности – разрешают! – ворчал Густав на это, снова получив письмо от епископа Браска.

Тот грозил новобрачным отлучением от Церкви.

Понимая, что это не просто отлучение, а скрытая угроза, Густав выделил на всякий случай Олаусу охрану, заодно и с тем, чтобы повысить его статус… Каноники с завистью глядели на того, ещё больше невзлюбили, искали случай напакостить.

* * *

На день апостолов Петра и Павла в Упсальской Академии на епископской кафедре обычно собирался в полном составе капитул католических духовных лиц. Зная об этом, Густав и решил нагрянуть к ним внезапно, без предупреждения.

Само здание Академии, где находилась и кафедра Богословия, было ветхим, темным и сырым. Это был не порядок. И он давно уже собирался отремонтировать его или даже заложить новое здание… Но, как всегда, на хватало денег…

Ни науки, ни медицины, ни единого человека, способного в канцелярском деле, кто мог бы вести счета, в государстве не было. Тем более не было знающих языки для переписки с европейскими дворами… Упсальская Академия, единственная и раньше, была в ужасном упадке, запустении, так же как и гимназии… Дело просвещения народа двигалось медленно, порой останавливалось совсем, когда профессора разбегались по другим странам, ища там заработки. Ещё медленнее менялись обычаи, пристрастия и заблуждения масс, народа…

Он вошел в маленькую комнатку кафедры, вошел, как всегда, уверенно, размашисто шагая впереди своих спутников: канцлера Ларса Андерзона, казначея и маршала Олофзона Стенбока. Охрана, его телохранители остались у входа в здание.

В тесной комнатке сидело десятка два каноников, профессоров… Был тут же епископ Браск.

Увидев его, короля, его неожиданный визит, они в первый момент растерялись… Замолчали… Хотя вот только что доносился из-за двери их оживлённый и даже резкий спор о чём-то, как слышал Густав через дверь, подходя к кафедре.

Он прошел к председательскому столу и сел рядом с Браском. По другую сторону от епископа сел канцлер. И тот оказался как бы зажатым с двух сторон… На его лице мелькнул испуг, сменившийся смущением, затем появилось раздражение…

Маршал Олофзон и казначей встали у двери, загораживая выход с кафедры так, что весь капитул оказался как бы арестованным, ясно давая понять, что не дадут никому сбежать.

Продолжая также давить на каноников внезапностью своего появления, Густав обратился к ним:

– У меня к вам, как к учёным, людям вопрос!.. На чём основываются ваши знатные привилегии и права церковной власти?

Он обвёл их взглядом, отыскивая, кто окажется смелым, кто ответит.

Со своего места поднялся Пётр Галл, доктор права, профессор.

– Ваше величество, смею ответить вам! На жалованных грамотах и подтверждениях прежних шведских христианских королей, также на духовных завещаниях и дарениях особ богобоязненных, благородных и неблагородных, которые были подтверждены начальством!

Он замолчал, полагая, что дал развернутое и обоснованное объяснение права владения Церковью имуществом, оказавшимся у неё.

– Так, так, – промолвил Густав, пряча ухмылку в бороде. – Не имеют ли преемники престола этих королей равноправной власти взять назад законным образом то, что ко вреду их было исторгнуто из рук их?! И судя по обстоятельствам изменить их статус! Особенно же, когда они были обмануты человеческими баснями и монашескими выдумками!..

Профессор озадаченно молчал. Он не ожидал такого оборота дела, не мог сказать ни да, ни нет. Сказав «да», он признал бы незаконность захвата Церковью имущества других, сказав же «нет» – он подтвердил бы незаконность владения им в настоящее время…

Молчание затянулось.

– Ваша милость, может, ответите вы? – язвительно обратился Густав к епископу Браску.

Епископ тоже молчал, покрываясь то белыми, то красными пятнами… И сила и власть была на стороне короля…

И снова молчание… Наконец, они, каноники и профессора, зашевелились, приходя в себя от шока, от услышанного из уст короля.

Вскочил Еран Турзон, соборный настоятель, намереваясь поспорить с королем.

– Никто, никто! – замахал он руками. – Не смеет нарушать имущественные права святых церквей! Если не хочет быть навеки проклят!.. Десятина в пользу Церкви – это божественное установление!..

«С ума сошли!» – хотелось закричать Густаву…

Соборный настоятель же, размахивая руками, зацепился широким рукавом рясы за сидящего рядом каноника, пошатнулся, чуть было не свалился на пол… Он был под хмельком…

Он ещё что-то кричал, сумбурно, заплетающимся языком:

– Привилегии Церкви основаны на декреталес!..

Но у него спьяну вместо этого слышалось «дрикеталес[80]…»

Густав усмехнулся, желчно пошутил:

– Да, вы много пьете, болтаете много! А государству от вас только один вред!..

Он понял бессмысленность дальнейшего разговора.

– Все привилегии Церкви и духовенства, не основывающиеся на слове Божьем, могут быть оспорены и изменены! – резко и категорично заявил он.

Покинув кафедру, он вышел из Академии и уехал с сопровождающими его людьми в Стокгольм.

* * *

Упсала. Двенадцатого января 1528 года. Коронация началась с торжественного шествия от архиепископского дома до соборной церкви.

Впереди шли дворяне, за ними государственные советники. Их, советников, вел граф Иоганн Гойский. Ему как зятю короля Густава была оказана особая честь: над ним несли балдахин. Державу нёс гофмейстер маршал Ларс Сиггезон Спарре, нести меч поручено было государственному советнику Гольгеру Карлзону Гере.

В церкви, на алтаре, уже лежала корона. Дворяне, советники, священники вошли в церковь, заняли свои места, внесли королевские регалии… Густав поднялся на амвон, обратил свой взор на собравшихся.

Рядом у амвона встали два епископа. Один из них, епископ Магнус Стремфельд, провел обряд литургии, затем совершил миропомазание нового короля. За ним епископ Магнус Зоммер произнёс проповедь с пожеланием справедливого, согласно божеским законам, правления новому королю.

После этого Густав зачитал присягу, которую он давал риксдагу, шведскому народу.

Священники, внимательно слушавшие его, не удивились после всех последних событий в государстве, что в присяге не было ни слова о папской Церкви.

Сеймовое постановление о коронации Густава подписали сенаторы. Епископы хотели было подписать его тоже, ниже всех, но там для них не оказалось предусмотрено место.

Тогда они приняли особый акт. В нем они, хотя и вынужденно, одобрили это постановление. Этот акт они заключили язвительной припиской: «Мы довольны, сколь богатыми или бедными его милость король хочет видеть нас»… Чувствуя себя униженными, они отказались заседать вместе с сенаторами. На это сенаторы охотно согласились.

Здесь же, в соборе, Густав возвёл в звание рыцарей тринадцать человек из дворян, заседавших у него в совете. Затем, покинув собор, процессия двинулась так же торжественно к архиепископскому дому. И на всём пути её следования дворовые короля разбрасывали народу монеты…

Несколько дней продолжались пиры, увеселения, рыцарские поединки, выдача замуж невест, как было прежде принято в старину.

* * *

Но вскоре события напомнили ему, что он рано успокоился. Священники, католические священники, лишённые десятины, стали теперь настраивать горожан против него по-другому: чтобы те не посылали своих детей в учреждённые им, королём Густавом, школы и училища. И он понял, что эта борьба не прекратится, станет теперь постоянной для него и спокойно владеть своим престолом ему не дадут до самой смерти.

И он поручил братьям Петри, Олаусу и Лаврентиусу, провести церковный собор, объяснить ситуацию, что шведская Церковь находится в беспорядке, нуждается в благоустройстве, разработать и программу её обновления.

– Затем выбрать архиепископа! – дал он задание братьям.

Сам же он разослал во все епархии королевский указ:

– Собраться к Иоаннову дню, в Упсалу, для избрания евангелического архиепископа!.. Неявившиеся будут считаться врагами короля и народа!..

Священники собрались все. Грозный королевский указ и последние события в государстве смутили и самых непослушных.

Большинством голосов в двести человек архиепископом был выбран Лаврентиус Петри.

Густав был удовлетворён. Теперь он мог уже не опасаться удара со стороны духовенства, увеличению их беспредельной власти, в ущерб государства и мирян, когда они, по указке из-за рубежа, того же папы, в любой момент могли зажечь пламя гражданской войны…

Окрылённый этой очередной победой, непросто доставшейся ему за шесть лет противостояния с католическими епископами, он вызвал как-то Лаврентиуса к себе во дворец и предложил ему, ещё молодому человеку, супругу.

– Это моя родственница, Елизавета!

Не заметив смущения на лице архиепископа, он продолжил:

– Её мать, Брита Вазова, приходится мне двоюродной сестрой!..

Архиепископ, немного подумав, согласился.

– Тогда в подарок, как приданое! – загорелись глаза у Густава. – Я наделяю тебя ещё охраной – пятьдесят человек! Чтобы повысить тем ещё и твою знатность!.. На зависть твоим недругам: этих – папских каноников!..

В благодарность за это молодой архиепископ поделился с ним новостью, что в Германии, в Аугсбурге, протестантские князья подали в этом году императору догматы своего вероисповедания.

– В нём изложены основы лютеранства, – стал подробно рассказывать Лаврентиус. – Составил его Филипп Меланхтон. Католики не могли его оспорить… Сам кардинал Матиас Ланг, архиепископ зальцбургский, признал справедливость преобразования веры… Но только несносно, – добавил он, – дать управлять собой простому монаху, Лютеру!..

Густав рассмеялся на это:

– Ну да, истина, правда, только у них, у кардиналов!

Он знал повадки церковников и смотрел скептически на их способности как мыслителей.

Это сообщение ободрило его. Он понял, что вступил на верный путь.

Глава 11. Попытка Кристиана II восстановить своё правление

Прошло три года. И как-то Густаву донесли его доброжелатели, что в Норвегии объявился архиепископ Тролле, его злейший враг. Сообщили ему ещё и то, что Тролле стал собирать большие деньги, рассылал письма в католические епархии, епископам и архиепископам, по всему северу, с просьбой помочь праведному делу папского учения… И было ясно, для кого всё это и что следует ждать появления в Норвегии и самого Кристиана II… А там, глядишь, тот объявится, и с немалой силой, в той же Дании, высадится и здесь, в Швеции.

И он забеспокоился, понял, что ему не отсидеться дома. Ещё недавно он всячески отказывался помогать королю Фредерику. Тот просил у него помощи против племянника, Кристиана, ещё в марте. Приезжал в Стокгольм даже один из государственных советников. Напомнив о союзническом договоре, он настаивал на том, чтобы шведский флот соединился с датским в Зунде, затем действовал сообща против Кристиана.

Густав, подумав тогда, извинился, сказав, что опасность преувеличена. К тому же в то время он был занят подготовкой к свадьбе и тем, как доставить в Швецию свою невесту, герцогиню Саксен-Лауэнбургскую Катарину, отнимали силы и волнения далекарлийцев…

Но вот теперь пришло ещё сообщение, что Тур Ензон, бывший не так давно гофмейстером у него, у Густава, а сейчас военачальник у Кристиана, напал на Карлсборг в Бохуслене: крепость пала, сожжена… Этот Ензонтри года назад поднял мятеж в Эстергетланде, подбив на это таких же самоуверенных болванов, как и он сам… Выбрали себе короля, среди своих. Тот завёл свой королевский двор, принимал почести… Но за ними никто не пошёл. Не поддержали их даже крестьяне. И Ензон бежал из Швеции, пристал к Кристиану и вот объявился с ним.

И Густав решил уже не оставаться в стороне. К этому его подтолкнули и последние события.

Действительно, в середине октября, шёл 1531 год, из голландского порта Энкгуйзена вышел флот Кристиана: двадцать пять хорошо вооружённых кораблей, десять тысяч войска набранного на деньги, четыреста тысяч гульденов, которые Кристиан получил от своего шурина – императора Карла V. Немалые суммы выделили ему богатые голландские купцы, уже давно старающиеся потеснить Любек в торговле на Балтике… Октябрь месяц: частые ненастья на севере, штормило море. Флот Кристиана попал в сильную бурю около Варберга, близ берегов Халланда. Она раскидала корабли. Половина их потонула около Фрисландии. Остатки флота добрались до Норвегии. Там Кристиан встретился с архиепископом Тролле и другими преданными ему людьми. И он сразу же созвал в Осло на сейм норвежских чинов. И там, на сейме, его канцлер Павел Кемпе поставил предложение о том, чтобы все чиновники снова дали ему, королю Кристиану II, клятву в верности и отреклись от повиновения королю Фредерику. И те тотчас же присягнули ему.

Кристиан немедленно потребовал от Магнуса Гилленстьерна, коменданта Аггерской крепости, сдать крепость. Но тот схитрил, попросил отсрочить капитуляцию до начала весны, ссылаясь на зимние шторма. Тогда, мол, он отправит королю Фредерику письмо, получит ответ… Сам же стал укреплять замок…

В это время, по приказу Густава, из Лёдёсе выступила шведская конница под началом государственного маршала. Она перешла вброд студёную речку по дороге, ведущей в Гизингон, и подступила к лагерю Кристиана, при Кунг Эльфе.

Появление её было неожиданностью для Кристиана.

– Ты уверял меня, что в Швеции нет придворных мужей! – набросился он с обвинениями на Тура Ензона.

Он был взбешён от такого.

– А разве эти, которых я вижу, женщины? – показал он рукой в сторону шведской конницы.

Таких обманов он не прощал. Тура Ензона нашли поутру без головы на улице Кунг Эльфа.

Это неожиданное появление шведской конницы вынудило Кристиана снять осаду Бохуслена. Он отступил с боем через Гёте-Эльф, потеряв при этом несколько сот солдат, расположился лагерем при Шипландской церкви.

Наступила зима, жестокая зима, о какой не слышали даже старики.

Сам маленький принц, король Кристиан, сидел со всеми в лагере.

Между тем шведский маршал и датский генерал перекрыли все дороги, ведущие к его лагерю, перехватывали обозы с кормами. И в лагере начался голод. От голода, холода и нечистот по лагерю поползли заразные болезни. Каждый день умирало по десятку человек. Пошли слухи, что такое же, стужа, болезни, зараза и смерть, гуляют повсюду на севере, и в той же Англии… В наказание за грехи наши… Слухи передавали шёпотом…

К концу зимы у Кристиана осталось от его армии не более двухсот человек. Это была катастрофа.

В мае месяце к гавани Осло подошёл датский флот, а с ним и флот из Любека. Епископ Оденсейский Канут Гилленстьерн, прибывший на датском флоте, послал в лагерь Кристиана гонца с сообщением, что он уполномочен королём Фредериком заключить с Кристианом договор об условиях отречения его от права на датскую корону.

Кристиан обошёл в последний раз свой лагерь… Холодные палатки, тишина… Бродячие собаки, тощие, пустыми глазами равнодушно провожали его… Некоторые потащились было за ним, надеясь на подачку, но затем отстали…

Обойдя лагерь, он собрался с силами, чувствуя, что готов пройти до конца путь, на который когда-то ступил ещё в детстве.

Вернувшись к своей палатке, он приказал капитанам построить всех солдат, способных ходить.

– Господа, товарищи, теперь вы свободны! – объявил он солдатам, остаткам своей армии, собравшимся в центре лагеря. – Ваши капитаны выдадут вам причитающееся жалованье!.. Благодарю за службу, господа! – поклонился он им.

Он приказал капитанам зажечь лагерь… Огонь, хилый, как те же собаки, не хотел гореть. Гореть после такой зимы было нечему.

С двумя верными ему капитанами, покинув лагерь, Кристиан вошёл в город, в Осло, со своими дворовыми и телохранителями. На следующий день он отправил гонца к епископу Кануту Гилленстьерну с письменным уведомлением, что готов вступить в переговоры, как настаивал его дядя, король Фредерик.

* * *

В середине мая сошлись на переговоры при Экинбурге уполномоченные с обеих сторон.

Кристиан явился туда лично. Государственные чины, датский сенат, перепуганные его реформами, мелкие людишки, какими считал он их, выставили ему требования: «Ничего не предпринимать ни словами, ни письмами, ни делами во вред королю Фредерику! Норвегия остается в таком же состоянии, в каком находилась до нашествия короля Кристиана! Присяга в верности королю Кристиану норвежских чиновников и жителей считается недействительной!.. Войско короля Кристиана и преданные ему люди могут беспрепятственно удалиться из государства!.. Если же он не заключит договор с королем Фредериком, то может удалиться в Германию или куда пожелает… Все эти пункты король Кристиан должен подтвердить клятвой, что он будет честно и точно соблюдать их!..»

Уполномоченные предъявили ему ещё условие, чтобы он сам лично ехал к королю Фредерику для переговоров.

Кристиан, выслушав их, отправил письмо к своему дяде Фредерику.

– Вскоре я прибуду к вашей милости, как блудный сын! – иронично сообщал он ему. – Чтобы упасть перед вами на колени!..

Между тем вернулись оба нарочных из Копенгагена, привезли грамоту от короля Фредерика.

Тот написал уполномоченным, чтобы ни под каким видом они не оставляли норвежской короны Кристиану…

Но сенаторы уже сделали по-своему. Кристиана обвинили в нарушении договора, когда он отправил своего доверенного к императору и германским князьям с присяжным листом, данным норвежцами для него и его сына. И чтобы тот сообщил императору, что против него, короля, восстали датские сенаторы…

Теперь, когда у него не было армии, с ним поступили круто, самовольно, силой. С его двумя капитанами и телохранителями никто не считался.

Его взяли под стражу.

– Вам выделяется содержание, приличное вашему положению, короля Дании, – сухо довел до его сведения один из уполномоченных, худой и въедливый старик.

Кристиан не переносил этого сенатора, когда, бывало, встречался по государственным делам у себя в замке, в Копенгагене. Это он, земский судья Магнус Мунк, принёс ему и трусливо, тайком, оставил в забытой перчатке манифест датского сената об отречении его, короля Кристиана, от власти, от подчинения сената ему…

В тот же день пришло сообщение из Нидерландов, что скончался его сын Иоганн.

Его единственный сын!.. Это сообщение подкосило его окончательно… К тому же пять лет назад умерла его супруга Изабелла… Он безучастно позволил сенаторам арестовать себя и отвезти в Копенгаген. И там уже он узнал, что дворянство, сенат, потребовали от короля Фредерика, его дяди, письменное обязательство, что он, Кристиан, никогда не будет выпущен на свободу… И они получили это обязательство… Фредерик при коронации подписал избирательную декларацию, по которой он потерял многие полномочия, бывшие у того же Кристиана, и оказался беспомощным перед сенатом. Этой декларацией были свернуты реформы Кристиана. Ради короны Фредерик принёс большинство, народ, в жертву меньшинству – дворянам, получившим неограниченную власть над крестьянами.

* * *

Замок Зондерборг. Большой, мрачный, на вершине холма, видимый издали во всей округе. Своим прошлым он вызывал воспоминание о жутких историях, которые могут рассказать жители окрестных селений: о его таинственных узниках, замученных в подвалах, сошедших с ума, о привидениях, пугающих добропорядочных христиан…

Дверь из толстых дубовых досок, обтянутых крест-накрест железными полосами, заскрипела на ржавых петлях и как бы нехотя раскрылась.

На него, на маленького принца, дохнуло сыростью и холодом помещения, давно уже нежилого, покинутого людьми.

Один из стражников слегка подтолкнул его в спину.

И он шагнул в эту комнату.

Туда же, вслед за ним, стражники грубо втолкнули его шута-карлика, орущего визгливо, по-щенячьи…

Дверь захлопнулась. Снаружи на ней лязгнул железный засов…

Его шут-карлик, к тому же и слуга, захлебнувшись криком, замолчал.

И стало тихо, ужасно тихо…

Когда глаза Кристиана привыкли к полумраку, он рассмотрел эту комнату, своё место заточения.

Стол, уродливый… И два таких же грубых тяжелых стула… Не сдвинешь с места… И две лежанки… Для него и шута… Из дальнего угла этой большой и просторной комнаты несло запахом нечистот… Отхожее место…

Низкие каменные своды, нависая, давили громадою своей… Одна стена была глухой. В двух других были окна, замурованные камнями… Свет проникал лишь в крохотное оконце в двери, из коридора, где тлела лампадка, чадя, воняя рыбьим жиром… И то недолго: когда приносили пищу и подавали ему в оконце.

И потянулось время для него: без света, звука и речи связной. Порой лишь могильную тишину застенка темного оглашали вскрики шута-затейника… Сначала он вел счёт неделям, затем месяцам… Оставил… Потянулись годы… Он оброс, как зверь, в холодном каменном мешке… Но человеческую речь он не забыл благодаря шуту. Тот пел, кривлялся, а то сказки сказывал. Какие сказки?.. О маленьком несчастном принце. Тот сказок наслушался по кабакам, притонам и во дворцах о том, что короли всё могут на белом свете.

Глава 12. Гроза на севере пошла на убыль

Об этой встрече они, датский король Кристиан III и шведский король Густав, заранее не договаривались. Всё вышло само собой, стихийно.

Для него, для Густава, ситуация складывалась весьма удачно. Его свояк по жене, Катарине Лауэнбургской, герцог Гольштейнский Кристиан, был избран датским королём под именем Кристиана III год назад, первого июля 1534 года. Избрание его, сына только что умершего короля Фредерика I, проходило сложно, затянулось почти на целый год в датском сейме, раздираемом партийными пристрастиями, бесцеремонным вмешательством в этот процесс любекских демократов.

И вот теперь войска его, Кристиана III, осадили в Копенгагене графа Христофора Ольденбургского и графа Иоганна Гойского, верных смещённому и находившемуся в заключении, в темнице, королю Кристиану II.

«Графская война», как выразился Кристиан III на этот счёт, подходила к концу. Оставив продолжать осаду Копенгагена под ответственность генерала Даниэля Ранцова, он поехал в Шонен для ускорения сдачи крепостей Мальмё и Ландскрона, тоже защищаемых сторонниками графов. Союзные шведские войска, осаждавшие эти крепости, встретили его с почётом. Там же застал он и шоненских чиновников. И там, на Либертских холмах, шоненские чины присягнули ему на верность. После этого состоялся торжественный обед, куда были приглашены и шведские офицеры. Под каким-то особым душевным порывом он там же решился и на поездку в Стокгольм, на встречу со свояком, королём Густавом. И туда с этим известием срочно послали гонца. Сам же он, Кристиан, поднялся на борт королевской галеры со своими придворными. Через неделю плавания, с попутным ветром, на горизонте, у них по курсу, замаячили крепостные стены Стокгольма. На подходе к столице датские галеры встретили шведские корабли. Приветствуя высокого гостя, громыхнули холостыми выстрелами корабельные пушки. Затем, развернувшись, шведские корабли пристроились к датским. Итак, под их почётным эскортом они подошли к стокгольмским шхерам.

Сопровождавшие Кристиана галеры встали на рейде при входе в заливы, ведущие к столице. А королевский корабль, пройдя по протоке Нордстрем до города, стал швартоваться у городского моста, как раз напротив королевского замка. Поскрипывая уключинами, галера подошла боком к пристани. Зашуршал её уже изрядно ободранный бок о бревна причала. Матросы кинули на берег чалки. Их подхватили люди на пристани, набросили на тумбы причала. Поскрипев ещё немного, сердито, как будто недовольная, что её остановили, галера замерла, слегка покачиваясь на слабых волнах.

С её борта спустили трап. Кристиан сошёл по нему на берег со своими придворными.

И сразу же на крепостной башне ударили салютом пушки, на берегу взревела от восторга толпа, а на большой церкви зазвонили в колокола.

Густав, встречая его, стоял на пристани с Иоганом Турзоном. И тут же был Нильс Стуре, высшие дворяне.

Подойдя к Густаву, Кристиан протянул ему руку.

Густав, пожав свояку руку, сердечно обнял его. Затем он представил ему своих советников.

Дружески улыбаясь, он пригласил Кристиана и прибывших с ним к себе в королевский замок. И они направились к городским воротам между рядами парадного строя мушкетёров и кирасир. Позади них пошли их свиты.

Миновав подъёмный мост у башни Северных ворот, они оказались внутри города.

В приёмной палате замка высокого гостя ожидала королева Катарина с придворными дамами. Она, бледная, с бросающейся в глаза худобой, которую всегда старалась скрыть, встретила его приветливой улыбкой.

Кристиан, подойдя к ней, поздоровался, галантно поцеловал у неё кончики пальцев. Затем он осведомился о её здоровье.

– Бог дал – здорова! – низким грудным голосом проворковала Катарина, глядя на него большими серыми глазами, с чем-то в них непонятным, тёмным, таинственным. – Как поживает там моя любимая сестра, королева Доротея?

Кристиан сообщил, что супруга здорова, непроизвольно подметив разительное отличие своей супруги от её младшей сестры, вот этой королевы. Та – рассудительная, холодная, расчётливая женщина. С ней легче жить, предвидя все её поступки. Эта же экзальтированная, нервная, непредсказуемая…

Затем гостям предложили их комнаты. Прислуга проводила их туда.

Вечером в замке прошёл торжественный ужин в кругу первых лиц шведского двора.

В гостиную палату оба короля вступили одновременно. За ними вошла Катарина с придворными дамами.

Густав и Кристиан, пройдя в центр зала, встали у стола, что располагался напротив входной двери, у стены с гербом Швеции и королевскими знаменами. Королева, подойдя к супругу, встала по правую его руку. Слева от Густава встал Кристиан. Так они и заняли свои места за столом.

По знаку дворецкого придворные и гости тоже сели за свои столы.

На этот раз Густав расщедрился: всё-таки приехал его свояк, король Дании. С ними же, королями Дании, у шведов всегда были непростые, натянутые, а порой и враждебные отношения, когда зашаталась, а затем и рухнула Кальмарская уния трёх северных государств.

Радушно улыбаясь в пышные усы, он встал с кресла, оказывая так честь высокому гостю. Подняв кубок вина, он произнёс тост за здоровье короля Кристиана.

Затем, когда стольники снова наполнили вином чаши, ответный тост провозгласил Кристиан.

Торжественный ужин в честь высокого гостя затянулся…

На следующий день Густав предложил свояку развлечься на охоте в окрестностях озера Меларен. Туда он отправился на уже объезженном, испытанном немецком буром жеребце. Тот, крепкий и ходкий, легко носил его и в тяжёлых доспехах.

Кристиан же сел на своего коня берберской породы, которого доставили сюда на галере. Он специально снарядился так, чтобы поразить Густава. За спину он небрежно закинул арбалет[81] великолепной работы: с ложем из полированного бука, тетива из шёлка, в навершии «козья нога», для натягивания тетивы, сидя прямо в седле, не сходя с коня. На поясе у него висел колчан с кожаным клапаном, прикрывающим от непогоды болты. Одежду он тоже привёз с собой весьма предусмотрительно, зная, что у Густава будет развлечение – охота. Хотя об этом его не предупредили. Но он знал, что Густав, перенимая обычаи королевского двора Франции, завёл псарню и сокольников. И уже прослыл заядлым охотником, отдыхая так от государственных трудов.

Они поехали рядом. Позади них почтительно держались на расстоянии их придворные, охрана, ехали егеря, держа на поводках гончих псов.

Покачиваясь в седле, Густав завёл разговор о местной охоте.

– Из «красных зверей» у нас водятся только олени и зайцы… Есть «чёрные»: кабаны, волки и лисы… Вот – подарил зять! Граф Гойский! – показал он на собак. – Псари научились уже кое-чему… Охотники тоже…

Кристиан, воспользовавшись тем, что Густав вспомнил о своём зяте, графе Гойском, сообщил ему последние новости.

– Я принёс тебе, дорогой свояк, две новости: хорошую и плохую! С какой начать? – шутливо спросил он его.

Густав посмотрел на него: гадая, шутит он или нет. Хорошую новость он уже знал. Его злейший враг, архиепископ Тролле, был взят в плен вот только что в битве с армией вот этого короля Кристиана. Точнее, его генералом Ранцовым. Тролле находился в армии у графа Гойского. Этот беспокойный архиепископ так и не смирился. Не для него были начертаны Христом заповеди: о смирении, не убий, возлюби ближнего… После поражения от него, от Густава, десять лет назад, архиепископ бежал из Швеции в Данию, к королю Кристиану II, и оттуда всячески пакостил ему. И как только разгорелся новый конфликт в Дании, спровоцированный любекскими демократами, он тут же примкнул к графу Ольденбургскому Кристофору и графу Гойскому: записался в их армию на вольную службу. И в сражении при Эрнеберге он, раненный, попал в плен к генералу Ранцову.

И вот эту новость, хорошую, как говорит сейчас его свояк, он и принёс ему.

– Тролле испустил дух от ран!

– Да, это хорошо! – сказал Густав и равнодушно вздохнул.

Одним врагом, и опасным, стало меньше у него. Тем человеком, который был виновником кровавой бойни в Стокгольме восьмого ноября 1520 года. Тогда погиб и его, Густава, отец. Король же Кристиан II воспользовался ненавистью Тролле к своим соотечественникам, шведам, не стал останавливать избиение высших шведских чинов, стоявших за шведского правителя Сванте Стуре…

– Ну а что за плохая новость? – спросил он свояка.

И Кристиан рассказал, что в том же сражении попал в плен и граф Иоганн Гойский.

– Твой зять!..

Густав весь обратился во внимание.

Графа Иоганна, как важную персону, поместили в сносные условия заключения и содержали там. Но туда, к нему в камеру, по оплошности охраны, пробрался один гольштинский дворянин и убил его. Дворянина схватили, пытали. Выяснилось, что он был в дружеских отношениях с графом и так удружил ему: по его же просьбе; граф не мог вынести позорного плена.

То, что Густав услышал сейчас, не очень-то взволновало его. Граф сам же залез в петлю к демократам из Любека. Но он обеспокоился за свою сестру Маргариту, её детей…

И он, чтобы отвлечься от тягостных мыслей, стал рассказывать свояку о том, как граф Гойский оказался втянут в эту «графскую войну», авантюру любекских демагогов.

Пять лет назад, когда Густав надумал жениться, он начал собирать сведения о девицах из ближних герцогств и королевств. Ему нужно было упрочить своё положение, свой статус короля родственными связями с известными королевскими дворами. И об этом он поделился мыслями со своей сестрой Маргаритой, супругой графа Гойского. А его друзья в Любеке указали ему на молодую принцессу Катарину, дочь герцога Магнуса Саксен-Лауэнбургского. Той было тогда шестнадцать лет. Её старшая сестра Доротея была уже замужем за принцем Гольштейнским Кристианом. Вот за этим, сейчас королём Дании. И он, Густав, отправил туда, в Германию, Маргариту, чтобы она втайне разведала там насчёт брачных планов той принцессы.

– Езжай, посмотри на неё! Какова она? Сообщишь мне, что ты о ней думаешь! – попросил он свою сестру Маргариту.

Чтобы как-то помочь ей в этом, он снарядил туда, в свиту к ней, молодого Густава Олофзона Стенбока, умного и тактичного.

А её мужа, графа Гойского, он попросил съездить в Любек, чтобы там, на месте, тот разобрался в магистрате с долгами его, короля Густава. В помощники ему он дал одного из своих секретарей. И граф и его супруга уехали в Германию: каждый со своим заданием.

Эти же торгаши-хитрецы из Любека всегда старались держать в запутанности свои дела с ним, с Густавом. Ещё с тех времен, когда он, знаменосец шведского правителя Сванте Стуре, укрывался там от датского короля Кристиана II.

Опасался, опасался ещё тогда Густав попасть впросак в таком важном деле, как супружество. И когда герцог Саксен-Лауэнбургский Магнус сообщил, что откладывает свадьбу дочери на год, Густав пришёл в ярость.

– Сейчас или разрываем соглашение! – в категорической форме велел он своим посланникам передать это герцогу.

Он понял, что герцог сомневается в том, останется ли он, Густав, королём… В Голландии, как стало известно, король Кристиан II снова начал набирать наёмников, готовился к войне. Вынырнул в Норвегии посланный туда Кристианом II заклятый враг Густава – архиепископ Тролле… А тут ещё мятеж далекарлийцев у него, в Швеции.

И эта угроза разорвать брачный договор подействовала. Через месяц в Стокгольме, у городского моста, пришвартовалась галера с принцессой Катариной. Для сопровождения принцессы Густав послал несколько кораблей и знатную свиту, в числе особ которых снова была его сестра Маргарита. Принцесса приехала со своей матерью и сестрой Елизаветой. Через две недели, двадцать третьего сентября 1531 года, совершилось бракосочетание в стокгольмском замке. Обряд венчания провёл архиепископ Лаврентиус Петри. И целую неделю продолжалось торжество, рыцарские игры, развлечения и застолья… Свою свадьбу Густав совместил со свадьбой своей племянницы Бригитты, дочери Маргариты и её первого мужа, покойного Иоахима Браге, так печально закончившего свои дни во время стокгольмской «кровавой бани»… Бригитта выходила замуж за Биргера Нильзона. Не зря старался в этом деле и молодой Густав Стенбок. В тот же день, на том торжестве, он обручился с Бригиттой, дочерью Эрика Лейонгуфвуда… Он же, Густав, довольный и щедрый, проводил после торжества свою тёщу далеко от Стокгольма. Та поехала домой через Данию, чтобы повидаться там со своей старшей дочерью, королевой Доротеей.

И вот сейчас, после этой «графской авантюры», многое прояснилось. Ещё раньше, сразу же после той поездки графа в Любек, приметил Густав, что с зятем творится что-то неладное. И он дружески обратился к нему, предложил помощь, догадавшись, что в Любеке графа поймали в свои сети торгаши. Но на его письмо граф, находясь тогда в Финляндии, ответил уклончиво, что, мол, всё в порядке. Густав попросил его приехать к нему, дал охранные грамоты для него и сорока его человек, послав эти грамоты с одним из своих советников. Граф отговорился приехать в Стокгольм, но просил, чтобы он разрешил ему уехать в Германию на лечение. Вскоре он уехал из Финляндии.

«Не к добру!» – заподозрил неладное Густав, когда ему донесли, что граф уехал на трёх судах со всем своим семейством, имуществом и дворовыми.

Супруге же, Маргарите, граф сказал, что они направляются в Стокгольм. Но вместо этого они оказались в Ревеле[82]. Оставив там супругу, граф уехал в Любек. Оттуда он написал Густаву, что ещё четыре года назад, находясь в Любеке по его заданию относительно его долгов, он дал обязательство магистрату в том, что Швеция сполна заплатит им свой долг. Но так как этого не последовало, то он решил явиться к ним сам как честный поручитель.

Густав был сражён. Граф никогда не был его поручителем ни в каких делах. Особенно же с Любеком. А долг магистрату Любека был уже выплачен!.. С лихвой!..

И ему стала тогда понятной истинная причина такого поведения графа. В то время только что умер датский король Фредерик I. И в процесс избрания нового короля Дании вмешались демократы Любека. К тому же одновременно с падением Кальмарской унии, к чему приложил руку и он, Густав, начался упадок Ганзы, великой Ганзы. Казалось, вечной, могущественной, на века. В магистрате Любека, обеспокоенные этим, решили принять деятельное участие в переустройстве положения на европейском севере. Но с открытием Америки появились новые торговые пути, начали пересыхать прежние. Ганза заволновалась, чувствуя уходящие из-под кораблей морские глубины, которые сменились океанскими. К тому же Реформация, сдвиг тектонического масштаба в умах людей, вызвал шквал распрей в Европе между протестантами и католическими партиями… И любекские демократы, бургомистр Вулленвебер и гауптман Мейер, пустились в авантюру, чтобы восстановить старую торговую политику Ганзы. Для этого, как считали в Любеке, нужно опять возвести на датский трон короля Кристиана II, томившегося в заключении и скуке… Война с Любеком стала неизбежной для Дании и, конечно, для Швеции, поскольку демократы Любека решили посадить на трон и в Швеции вместо Густава герцога Альбрехта Мекленбургского родственника короля Кристиана II. И в этой войне бургомистры Любека, Копенгагена и Мальмё поставили во главе наёмной армии двух графов: графа Ольденбургского и графа Иоганна Гойского, зятя Густава…

«Так предать меня, своего шурина!» – возмутился Густав от такой подлости мужа Маргариты.

А тот, его зятёк, оставив Маргариту с двором в Ревеле, сам смотался в Любек, затем к графу Ольденбургскому. Вскоре началась «графская война». И вот теперь эта «графская война» подошла к концу, как сообщил ему Кристиан. И в этой войне муж Маргариты погиб… От всего этого, свалившегося на неё, бедная женщина заболела. Густав написал ей, просил вернуться и жить в её оставшихся поместьях здесь, в Швеции. Но она так и не вернулась. А потом, позже, пришло известие, что она умерла в том же Ревеле. Её единственный сын, юный граф Иоанн Гойский, стал жить и воспитываться в Гойе, у родственников покойного отца.

Так беседуя, Густав и Кристиан отстали специально от всех охотников. С небольшой группой охраны они свернули на лесную дорогу. Проехав немного по ней, узкой и извилистой, они оказались перед небольшим домиком, как понял Кристиан, охотничьим домиком Густава. Спешившись и оставив лошадей слугам, они вошли в домик: уютный, маленький и тёплый, рубленный из сосны, запахом её дышало всё его тесное пространство.

Слуги занесли в домик сумки с закуской и вином. Расставив всё это на столике, тоже крохотном, располагающем к интимной беседе, они тактично удалились из домика.

Кристиан и Густав сели за столик. Густав налил в кубки вина.

– Мой дорогой друг! – обратился Кристиан к нему, подняв бокал с вином; он догадался для чего свояк затащил его сюда. – Да, вот только здесь можно спокойно поговорить, не опасаясь чужих ушей!.. Хм! – зло усмехнулся он. – Так вот! Я открою тебе некоторые секреты, тайные намерения при дворах, нам известных. Тебе стоит их знать… Среди них первое и наиважнейшее – намерение императора Карла V распространить свою власть на северные короны! Наших с тобой, мой любезный друг!.. Известный тебе пфальцграф[83] Фридрих, сын Филиппа Ингенууса и Маргариты Баварской, защитник Австрийского дома Габсбургов, какое-то время имел любовные интрижки с Элеонорой, старшей сестрой императора. После того она сочеталась браком с португальским королём Эмануилом. По скорой смерти же того, когда Элеонора овдовела в очередной раз, пфальцграф сватался к ней… Но она такая ветреная! – скатился он на сплетни. – Непостоянная!.. Как ты знаешь, в битве при Павии Франциск[84] проиграл и попал в плен к императору Карлу V. Через год, в плену, в Мадриде он подписал с императором капитуляцию: уступил ему Бургундию, отказался от всех завоеваний в Италии, вынужден был восстановить коннетабля Шарля Бурбона в его владениях! Этого подонка, изменника!.. И всё это в качестве выкупа за своё освобождение… Одним из условий договора он обязался жениться на Элеоноре… Хм-хм!.. Она же некрасивая, старуха! Ей уже 37 лет!.. Рассказывают, что Карл, представив её ему, хотел показать, как его сестра ещё изящна и неотразима, и заставил её танцевать перед ним. И она танцевала сарабанду[85]… А Франциск смеялся, изображал влюблённого, волочился за ней… Дурнушкой! Хотя, хотя и добродушной особой… Говорят, она смуглая, с толстыми губами! Настоящая мавританка! Но что поделаешь: раз проиграл, надо платить! Хм! – ядовито усмехнулся он. – Так вот! Как-то перехватили её переписку с пфальцграфом, передали императору. Весьма было бы дурно пфальцграфу, если бы не Оранская принцесса. Та помогла замять это дело. Пфальцграф же был вынужден оставить двор императора! Хотя он оказал императору немалые услуги. Это он помог его избранию во Франкфурте на статус императора: убедил курфюрстов не слушать французов, того же Франциска I, который тоже ввязался в драку за императорскую корону, после смерти Максимилиана I, деда Карла… Но у того-то, у Франциска, не было денег, для подкупа курфюрстов… Банкиры же Фуггеры, в Аугсбурге, отказали ему в кредите. Евреи, банкиры, тоже закрыли перед ним свой банк!.. Он же где-то наскреб немного, залез в долги. Но куда ему тягаться с Немецким банком и Фуггерами-то!.. Так что банкиры, ссудив Карла, посадили его на императорский трон. И Карлу пришлось расплачиваться с Фуггерами за эту услугу! Они так и заявили ему: «Мы посадили тебя – плати!» И по дорогам его империи пошли монахи, продавая индульгенции, а позади них приказчики Фуггеров с повозками собирали деньги!.. Хм-хм! – криво ухмыльнулся он. – А куда без денег-то! – глубокомысленно заметил он, всегда нуждающийся в звонкой монете. – Так вот, он же, пфальцграф, привёз избирательный договор Карлу в Испанию…

Он прервал свой монолог, скользнул взглядом по тёмным углам охотничьего домика, словно хотел удостовериться, что там никого нет, никто не подслушивает.

– Пфальцграф же столько раз сватался! – продолжил он. – То к одной, то к другой! Сватался к дочери польского короля Сигизмунда по прозвищу Старый. Как известно, у того есть три дочери! Подросли!.. Одна из них, говорят, «синий чулок»!.. Никто не зарится! Хм-хм! – ухмыльнулся ядовито он. – Тоже не прошло! Неизвестно почему! Может быть, из-за бедности пфальцграфа. Тому-то, королю польскому, тоже нужны деньги!.. После этого пфальцграф опустился ниже: сватался к сестре герцога Калабрии! Тоже неудачно! Затем к маркизе Монтферат, принцессе де Гиз, к Изабелле Наваррской!.. Ну да ладно! Не буду больше утомлять тебя этим…

Они выпили.

Густав наполнил снова бокалы. Он был, вообще-то, невысокого мнения о свояке. А тот, оказывается, вон что говорит… И он стал внимательно слушать его.

– И вот пфальцграф в конце концов женился! Догадываешься, на ком? – хитро прищурившись, посмотрел Кристиан на Густава.

Это Густав уже знал, но сделал вид, что слышит впервые.

– Да-да! На Доротее, дочери «нашего узника»!.. И император будет добиваться наследства для своей племянницы Доротеи! Чтобы я и ты выделили его ей!

– Ну уж нет! – непроизвольно вырвалось у Густава.

Но он тут же прикусил язык, сообразив, что так оплошно выдал себя.

– Ей всего пятнадцать лет, а ему шестьдесят! – уточнил Кристиан.

– А дети есть?

– Какие дети! Господь с тобой! – поднял вверх руки Кристиан. – Пфальцграф пропил давно уже всё! И детей тоже! Грелку к ногам только нужно!.. Юная его супруга – сиделка для него! Ха-ха!..

Густав понимал всю язвительность свояка. Оказывается, пфальцграф, женившись, стал ещё и родственником герцога Лотарингии Франциска, тоже имеющего притязания на датскую корону. Тот, герцог Лотарингии, женился на другой дочери «их узника», Кристине, вдове миланского герцога Франческа Сфорца, только что ушедшего в мир иной…

В конце этой беседы Кристиан, помявшись, попросил Густава одолжить ему немного денег.

Поторговавшись, они сошлись на том, что Густав даст ему три тысячи марок лотовых[86] и девять тысяч талеров.

– В залог я отдам Бохус вместе с Виком и Агергусом в Норвегии! – быстро выпалил Кристиан, видя, что Густав раздумчиво замолчал. Похоже, что-то высчитывает в уме…

Он был наслышан о скаредности свояка. Поэтому хотел задобрить его залогом, поскольку ему до зарезу нужны были деньги, в звонкой монете. Ему нечем было платить наёмному войску вот в этой «графской войне»… Война пожирала уйму денег…

Поколебавшись, Густав согласился.

Они снова выпили. Теперь уже за эту удачную сделку.

Расчувствовавшись, Кристиан стал предостерегать Густава от заговоров любчан.

– Те же, гауптман и бургомистр[87]!.. Они, Мейер и Вулленвебер, установили в городе чистую демократию!.. Выборную!.. Сами же захватили диктаторски власть!.. Внизу демократия – наверху диктатура!.. Аристократия – вот что спасёт страну от неминуемой гибели!.. Радикальные вожди начинают с демократии, затем доводят её до диктатуры!..

Выслушав собеседника, Густав опять закипятился, продолжил разговор о любекских вымогателях. Так называл он нынешних демагогов из Любека, Маркуса Мейера и Георга Вулленвебера, двух приятелей.

– Я же выплатил им всё, как было оговорено в условиях договора! Итак, вон, в Любеке, содрали с меня лишнее! Слишком лишнее!.. Что – Швеция дойная корова?..

Он возмущался.

Кристиан тоже имел основание возмущаться любекскими демократами.

Мейер сначала работал кузнецом в Гамбурге. Малозаметный человек. Затем стал наёмным солдатом. Служил у герцога Гольштейнского. Вот у него, Кристиана, командовал ротой. После этого он оказался на службе в Любеке. Там его назначили командовать отрядом, посланным городом на помощь императору Карлу V в войне против турок. Вернувшись из той военной кампании, он подсуетился и получил должность городского гауптмана. Пошли слухи, что он женился на богатой вдове. И хотя он не заседал в городском совете, но пользовался большим влиянием у горожан.

– Человек неглупый, красноречивый! Он провёл Вулленвебера в коллегию граждан Любека! Из неё пополняется совет города… Любек уже давно не тот! При его основании Генрихом Львом было принято, чтобы члены совета избирались не более чем на два года. А сейчас члены совета избираются пожизненно!.. Вот такая сложилась в Любеке демократия! – язвительно подвёл итог Кристиан.

– Да! – согласился Густав с ним.

В свою очередь он стал советовать свояку, как поправить положение в государстве, если он хочет властвовать в своей стране.

– Если хочешь жить безопасно и мирно, придётся тебе лишить епископов в Дании власти так, как поступил я с ними! – самодовольно вздёрнул он вверх голову. – Лишил их земельных владений!.. И они у меня вот где! – сжал он пальцы в кулак. – Император так же поступает с папами!.. Чья власть – того и вера!..

В конце этой беседы Кристиан заикнулся о том, чтобы смягчить условия заключения опальному королю.

– Но ведь он может сбежать! – воскликнул Густав, испугавшись этого.

Чисто по-человечески он сожалел о том, в каких условиях содержат короля Кристиана II.

Выпив ещё, они собрались и покинули охотничий домик. Здесь к ним присоединилась охрана и прислуга. И они направились в сторону компании охотников, разноголосый шум которой и лай собак разносились далеко окрест по осеннему лесу, сырому и неуютному.

По дороге они продолжили беседу всё о том же, что волновало обоих. Беседуя так, они не заметили, что псари с егерями подняли оленей. Вернулись мыслями к происходящему только тогда, когда услышали зов охотничьего рожка, «протрубившего воду» – один длинный и четыре коротких сигнала, повторились два раза.

– Пора брать дичь! – благодушно усмехнулся Кристиан, расслабляясь после этого нервного разговора, возмущённый происками демократов из Любека.

Да, собаки загнали оленя в воду, обложили его, об этом сказал сигнал рожка. Ему теперь никуда не уйти.

«Так же как никуда не уйти и вот ему, датскому королю, без денег-то!» – с удовлетворением отметил Густав, что для него, для Швеции, наступила передышка, когда со стороны Дании не будет постоянной угрозы его правлению.

Гроза на севере пошла на убыль…

За делами, переговорами, охотой, отдыхом, развлечениями время пролетело быстро.

– Мой свойственник, – обратилась Катарина к Кристиану на одном из ужинов. – Вы не рассудите меня с мужем. Какая охота привлекательнее: соколиная или с гончими… Гнаться сломя голову за кабаном или оленями?.. Неужели это доставляет удовольствие?

– Да, соколиная охота более изысканная, – осторожно высказался Кристиан, приняв сторону королевы.

Густав промолчал…

На десятый день визита свояка он заметил, что тот стал нервничать.

А вечером, за ужином, в присутствии королевы Кристиан заявил, что собирается покинуть гостеприимный двор Густава.

– Дела! – лаконично промолвил он на вопрошающий взгляд Густава. – Государственные!.. Не ждут…

Густав не стал ни о чём спрашивать его. Сразу же по приезде Кристиана он приставил своего пажа к Катарине: присматривать за ней, о чём она будет говорить со свояком. И тот накануне донёс ему, что королева жаловалась Кристиану на него, на Густава, на его несносный, вспыльчивый характер.

– И она сказала королю… – тихо лепетал бедный паж, понимая, что это донос на королеву, и страшась последствий для себя. – Что вы можете благодарить Бога, мой свойственник, за вашу счастливую звезду… Ибо незадолго перед этим совсем иначе хотели поступить с вами!..

Сказано это было королевой громко, видимо, рассчитывали на посторонние уши.

Кристиан мило улыбнулся, тихо пробормотал: «Благодарю вас за это предупреждение»…

Он не поверил ей. Уже много раз убеждался он в искренних отношениях свояка.

Проводы его были так же пышно обставлены, как и встреча. Густав выразил надежду на то, чтобы такие встречи проходили чаще, поскольку так быстрее решаются общие для них проблемы.

Кристиан взошёл по трапу на борт своей галеры.

На ней подняли паруса. И она медленно отошла от пристани, величаво покачиваясь на слабых прибрежных волнах.

Кристиан прошёл на корму, вскинул вверх руку. И в этом жесте, нерешительном, скованном, отразилась его печаль и прощание со Швецией. Из встречи и бесед с Густавом, присматриваясь к нему, глядя в его серые холодные глаза, на его благообразную бороду, он увидел нового короля Швеции: жёсткого, расчётливого, который не уступит в торгах и сотой доли кроны[88]. А уж тем более не поступится ни на йоту своими правами или землями. Скорее начнёт шаг за шагом отбирать у соседей когда-то принадлежавшее Швеции или же плохо лежащее… И он понял, что Швеция потеряна для Кальмарской унии навсегда и следует готовиться к новым неожиданностям с её стороны.

Кристиан, стоя на корме, ещё долго махал рукой Густаву и Катарине…

Его галера, плавно и бесшумно набирая ход, с поднятыми белоснежными парусами вышла из стокгольмских шхер. В открытом море к его галере присоединились датский флот и почётный эскорт шведских кораблей. И вся эта армада двинулась к горизонту, постепенно превращаясь в белую полоску, затем исчезла с глаз вдали морской.

Весь этот день Густав сдерживал гнев на супругу, готовый вырваться в любую минуту. Вечером же всё накопившееся у него прорвалось.

– Зачем вы, дорогая моя, говорили ему это?.. Зачем?!

Он, бледный, как и она, заходил стремительно по палате.

– Зачем жаловались, что я поступаю с вами скверно? Зачем?! И что я способен был изменить своему слову! Я дорожу своей честью!.. У меня и в мыслях не могло появиться что-то нехорошее по отношению к свояку, Кристиану!

Он, взвинченный этим поступком королевы, бегая по палате, схватил машинально деревянный молоток. Тот лежал на скамье подле стены, где стоял его рабочий письменный стол. За ним он просиживал долгими вечерами, особенно зимой, подсчитывая скрупулезно расходы и доходы своего королевского двора. Да, у него были казначеи. Неплохо вели дела. Но всё равно он не доверял им. Знал по прошлому, хотя бы по истории с тем же верным слугой, который тогда, пятнадцать лет назад, хотел обокрасть его, бежал с его золотом…

Помахивая машинально молотком, уже даже забыв, что он у него в руке, он подступил к супруге.

Она же, как завороженная, не сводила глаз с этого молотка, мечущегося у неё перед лицом…

Нет. Он не ударил её. Но для неё, слабой и мнительной, его замах на неё был равносилен удару… Волной по телу у неё прошла дрожь от ужаса… От случившегося… Её муж, король, отец их сына Эриха, чуть не убил её…

И у неё случился нервный шок… Сознание помутилось… И она осела на пол в обмороке.

Густав недоумённо посмотрел на неё, не понимая, что это он довёл её до обморока. Постоял, не зная, что делать… Обмороки у его супруги случались и раньше. Проходили они быстро, и дня через два она была уже в норме.

Он позвал слуг. Пришли двое. Вместе с ними в комнату вошёл и Иоганн Турзон, его советник.

Густав велел слугам отнести королеву в её комнату.

И те унесли её.

– Ваше величество, жестоко так поступать с женщинами… Тем более с супругой… – стараясь быть как можно мягче, тактичнее, начал Турзон.

Он хотел было сказать ещё что-то.

Густав, заметив это, разозлился ещё сильнее. Как – кто-то лезет в его семейные отношения!

– Не твоё собачье дело! – гневно блеснул он бешеными глазами на советника.

Он уже не владел собой. Выхватив шпагу из ножен, он кинулся на Турзона с обнажённым клинком, уже не отдавая себе отчёта, что может убить его.

Турзон отскочил от его шпаги в сторону. И клинок промелькнул мимо. Сообразив, что сейчас слова бесполезны, он выбежал из комнаты.

Королева же после такой нервной встряски слегла в постель. К ней срочно вызвали доктора.

На следующий день Густав заглянул в её покои. Виновато отводя в сторону глаза, он попросил прощение за вчерашнее.

– Бог вас простит… – прошептала Катарина воспалёнными сухими губами, сжимая покрывало из дорогой парчи тонкими изящными пальчиками, которые так нравились ему.

Эту парчу он, скупой, помучившись, купил всё-таки как-то ей по её просьбе.

Укрытая покрывалом, лежа на спине, голова её покоилась на высоких подушках, она казалась от этого ещё более плоской… Под глазами тёмные круги выдавали её недуг. Похоже, сердце…

– Вот как умру… – продолжала тихо шептать она. – Кто тогда присмотрит за вами…

Он едва сдержался, чтобы не рассмеяться. Катарина была ни на что не годна, беспомощна в хозяйственных делах.

От неё он ушёл расстроенным. Ему по-человечески было жаль её. И только. Он не любил её, но старался жить в мире. Брак с ней был по расчёту.

Не прошло и недели после отъезда Кристиана, как её не стало.

Густав был опечален. И не смертью супруги, а тем своим поступком. Из-за него поплатилась ни в чём неповинная душа, хотя и болезненно нервная.

Она умерла двадцать третьего сентября 1535 года, прожив с ним ровно четыре года со дня свадьбы двадцать третьего сентября 1531 года. Ни дня меньше, ни дня больше. Как будто кто-то специально отсчитал, как звонкой монетой, отпущенное ему и ей.

И это его, тоже мнительного, озадачило…

Гроб с телом королевы Катарины поставили в большой церкви, Стурчюркан, для прощания с ней. Затем его перенесли в склеп в той же церкви, положили там временно. Там она будет дожидаться его, чтобы затем соединиться с ним навечно в успокоении в том месте, где пожелает покоиться он сам… Он знал это.

Глава 13. Жизнь продолжается

Прошёл год, и Густав снова женился. Теперь он, уже чувствуя за собой силу государственной власти, не стремился искать супругу в других странах, при других дворах. К тому же его торопило время. Один сын – как наследник, это всё равно что нет наследника.

Вторая его супруга – Маргарита Лейонгуфвуд, рождения 1514 года, была дочерью государственного советника Эрика Лейонгуфвуда. У неё была сестра Бригитта, замужем за Густавом Стенбоком, ещё одна незамужняя сестра Мерета и брат Стен. Свадьба состоялась первого октября 1536 года в первое воскресенье после Михайлова дня. В Упсале, во дворце, собралось много приглашённых, с которыми молодая чета пожелала разделить то, что послал им Бог.

У Маргариты уже был жених, молодой Сванте Стуре. Он находился тогда за границей, учился там. Приехав оттуда и узнав, что она стала супругой короля, он всё же решился на встречу с ней. И добился этой встречи. В пылу объяснений чувствительный и юный влюблённый упал перед ней на колени…

В этот момент в палату вошёл Густав.

– Что это такое?! – загремел сердито голос короля.

Он догадался, что происходит здесь. У него снова вспыхнула ревность, замешанная на гневе.

И горе было бы юному влюблённому, если бы не находчивость молодой королевы.

– Он просит себе в супруги мою сестру Мерету! – быстро нашлась она.

Густав тут же согласился. Он, уже сорокашестилетний и немного успокоенный от постельных утех, знал, как опасна юность, пожираемая любовной горячкой.

Так молодой Сванте Стуре, не успев моргнуть глазом, оказался женихом Мереты.

– Ну вот, видишь, как удачно! – говорил много позже Густав супруге, вспоминая тот случай, когда до него стали доходить слухи, что у четы Сванте Стуре и Мереты дети посыпались, как яблоки с яблони, каждый год. Это оказалась счастливая семейная пара: тринадцать детей, из них семь сыновей…

Густав, зная старое чувство молодого Стуре к Маргарите, всячески поддерживал его, заглаживая этим свой поступок, понимая, что увёл у молодого человека невесту. Он всегда помнил – до чего довёл первую жену. И к Маргарите относился со вниманием и заботой, не давал своим страстям, своему взрывному характеру выплёскиваться на неё.

Через год после свадьбы, двадцать первого декабря 1537 года, королева Маргарита обрадовала его принцем. Произошло это в Стегеборге, на обратном пути с острова Эланд. На этом острове королевский двор провёл несколько недель, отдыхая и развлекаясь. Младенца назвали Юхан. В честь прадеда со стороны его, Густава.

В начале следующего года Густаву пришло известие от свояка, короля Кристиана. Тот всё же решился изменить условие заключения своего двоюродного брата. Посетив узника, он посмотрел, как того содержат. Затем, по его приказу, заключённого короля перевели в замок, в Каллунборге. И там заключённый получил возможность даже гулять в саду замка. Теперь его жизнь потекла как королевская, по его сану. Вот только разве что ограничена была свобода. Подготовив документ от своего имени и от имени своего сына как наследника, Кристиан вручил его четырём своим верным дворянам, взяв с них письменное обязательство, что заключённый король никогда не будет освобождён.

Это немного успокоило Густава. И его жизнь потекла размеренно и мирно в заботах о государстве и семье. Через два года, шестого июня 1539 года, у королевской четы родилась Екатерина, затем через год, шестого ноября 1540-го, Цецилия.

* * *

Прошёл ещё год. Об этой встрече они, король Густав и его свояк, король Кристиан III, договорились уже давно, но только теперь, в сентябре 1541 года, представилась такая возможность. Да и назрела необходимость такой встречи. Последние годы между ними появились разногласия по ряду политических шагов, союзов с другими государствами. Накопилось недоверие, от этого и раздражение.

В местечке Гризе-Бекке, на встрече доверенных от них, от королей, было решено провести их встречу подле Бремзе-Брове, на границе между Смоландом и Блекингемом.

Туда-то и отбыл Густав вместе со своей супругой, королевой Маргаритой. Супруга отправилась на отдельной галере со своим штатом придворных. Вместе же с Густавом, ещё в Стокгольме, на его королевскую галеру поднялись его два сына, два принца, Эрих и Юхан, восьми и четырех лет, ещё совсем малыши. Дочерей же они оставили дома на попечении прислуги: Екатерине исполнилось два года, Цецилии же ещё не было и годика.

И вот в середине сентября, после пяти дней плавания, они подошли к границе с Данией. Королевское семейство сопровождал шведский флот из двух десятков военных кораблей. По суше туда же двигался эскадрон рейтар и рота пехотинцев. Подойдя к месту встречи, они расположились лагерем на берегу. А военные корабли бросили якоря неподалёку от берега.

Королевская галера пристала к небольшому острову. На острове, ещё издали, на подходе к нему, Густав и государственные советники, сопровождавшие его, заметили новенькие постройки. Это адмирал Эрик Флемминг распорядился построить вместительный зал и несколько комнат. Постройки из досок ярко белели на фоне желтеющего леса и выглядели как белые чайки, присевшие на каменные уступы серых скал. За ними, далее, темнел лес, а на берегу, у самой воды, всё поросло кустарником, трава была ещё зелёная и мох, лишайник, как клещ, всосался в валуны и скалы, обкатанные морскими волнами.

Матросы закрепили чалки у галеры, положили мостки. Густав сошёл на берег с сенаторами и направился к постройкам, отметив невольно, что выглядели они добротно… Да, адмирал постарался, привёз работников и следил, чтобы всё было сделано по высшему разряду, на удивление короля Кристиана.

Они вошли в одно строение. Это оказался зал, предназначенный для встречи и переговоров королей и их советников. К нему примыкали несколько комнат. Стены зала и комнат были обиты красным сукном…

Выйдя из зала, Густав обратил внимание на военные корабли, что встали на рейде, вблизи острова, но некоторых из галер там не было.

День уже клонился к вечеру. И ему сообщили, что не подошла галера его супруги и ещё одна галера с охраной королевы.

– Узнать, что случилось! – приказал он адмиралу.

Адмирал ушёл выполнять его поручение. Вскоре одна из быстроходных галер, стоявших на рейде, подняла якоря и ушла прежним курсом, каким они шли сюда.

Густав уже догадался, что бы это значило. Ещё утром их прихватила непогода: так, небольшое волнение, поднятое прибрежным бризом. И вот оно, похоже, явилось причиной опоздания галер, гребцы которых не справились с волнами, и их снесло далеко назад. И сейчас они, по-видимому, где-то болтаются на волнах в десятке милях отсюда.

Как он и предполагал, такое известие принесла быстроходная галера, вернувшаяся обратно только на следующее утро. И у него отлегло от сердца.

Сообщили ему ещё, что король Кристиан встал лагерем в Мальмё, тоже в сопровождении внушительного эскорта.

И Густав послал к нему гонца с предложением встретиться здесь, на острове, в зале для заседаний.

К этому времени с обеих сторон уже обменялись заложниками, аманатами.

– Теперь можно ехать на встречу со свояком! – сказал Густав советникам.

Вернувшийся гонец сообщил, что король Кристиан желает провести встречу у себя.

– Ну, что же, поедем тогда к нему мы! – подвёл Густав итог совещания с советниками по этому делу. Он, знающий замашки властных людей, таких же, как он сам, не доверял никому…

После обеда они отправились на встречу с Кристианом. Галера с Густавом и его советниками подошла к островку, на котором расположился станом Кристиан, пристала к берегу. Матросы положили с галеры мостки прямо на песок.

Раньше Густава ступил на мостки маршал Ларс Сиггельзон, протянул ему руку, чтобы помочь сойти на берег. Но в этот момент галеру качнула волна, мостки разъехались – и маршал полетел в воду, с протянутой в его сторону рукой…

Кругом засмеялись. Матросы вытащили маршала из воды. Мокрый, с него стекала вода, он выглядел комично. Это маленькое происшествие развеселило и самого маршала. Он смеялся со всеми над собственной неловкостью.

Густав же посчитал, что это хороший знак и переговоры пройдут успешно.

Кристиан встретил его тут же на берегу. Они обнялись сердечно, словно два хороших друга.

День был прекрасный, тёплый. С моря дул лёгкий бодрящий бриз.

И они устроились на берегу, в креслах, хотя неподалёку стоял огромный шатёр, украшенный крестами, а на нём развевался флаг с датским гербом.

Советники же встали рядом, у их кресел.

Первые минуты встречи Кристиан и Густав обоюдно справились о здоровье семейных.

Затем шталмейстер[89] Густава, по его знаку, выехал верхом на коне на поляну перед собравшимися, чтобы показать своё мастерство, развлечь королей и придворных.

Сначала он промял коня, сделав круг. Затем пустил его ритмичной рысью. Но на третьем круге конь сбился с ритма, споткнулся… И шталмейстер полетел через его голову на землю…

Хохот был всеобщим… Когда все успокоились, советники отошли в сторону, сели на лавочки поодаль от королей.

И дальше беседа Кристиана и Густава прошла наедине.

Их люди только следили за ними издали, готовые прийти на помощь по каким-нибудь вопросам, требующим их участия.

– Мой друг! – обратился Кристиан к Густаву. – Тебе стоит остерегаться тайных заговоров у себя дома, в Швеции! Папежинцы не простили и никогда не простят тебе того, что ты сделал с ними в Швеции! Австрийский же дом, Габсбурги, не простят уже нам с тобой нашего узника, короля Кристиана II… Подумай об этом! И будь готовым дать отпор заговорщикам!

– Ты знаешь кого-нибудь из них? – спросил Густав и напрягся, готовый услышать имена своих врагов. – Тогда скажи!..

Кристиан отрицательно покачал головой.

– Нет, не знаю! И я не хотел бы ошибиться, показав на невинного!.. Мне только доносят, что есть такие: мутят тех же шведов, что сбежали от вас из Швеции!

Он налил себе и собеседнику вина. Они выпили.

Разговор затянулся, был откровенным.

– А как ты считаешь: стоит ли заключать союз с Францией? – спросил Густав свояка. – С тем же Франциском I?

– Да. Это будет противовесом императору! Тот ведёт сейчас войну с турками! Вроде бы ему не до нас! Но всё равно настраивает здесь, на севере, заговорщиков, чтобы помочь своему шурину, нашему узнику!..

Они снова выпили. Теперь разговор зашёл о заключении мира между их обоими государствами.

Густав охотно согласился на это. И они условились, что договор будет заключён на пятнадцать лет, уполномоченные подготовят все необходимые документы.

Кристиан слегка передёрнул плечами. Уже подошёл вечер, становилось прохладно.

– Пора уже и по домам! Поздно! – ответил он на предложение Густава, поехать к нему в гости.

Подошло время прощания. Простились они так же сердечно, как и встретились.

Кристиан поднялся на борт своей галеры. В это время вдали, на море, послышалась канонада холостыми выстрелами пушек шведского флота…

Густав вернулся в свой стан. Удачно проведённая встреча подняла у него настроение. И он велел угощать датских аманатов. Застолье затянулось до полуночи.

Один из аманатов, датский советник, здоровяк, оказался славным малым. Подвыпив, он расчувствовался, чуть не лез целоваться к Густаву, откровенно и бесшабашно провозглашал вечный мир между Данией и Швецией…

– Такая вечность часто сокращается соседом! – в ответ шутил Густав…

Следующий день они провели в играх и так же в застолье.

* * *

Через год, двадцать пятого июля 1542 года, у Густава родился третий сын, Магнус. Три года спустя супруга подарила ему дочь Анну, ещё через три года – Софию, затем через год Елизавету и наконец четвёртого октября 1550 года появился ещё сын Карл.

– Совсем как у Сванте Стуре и Мереты! – шутил Густав.

Да, как и у четы Стуре, у него в семье тоже сыпались дети, как яблоки с яблони.

После рождения Карла, в середине августа следующего года, королева Маргарита простудилась, когда они отдыхали на небольшом островке озера Меларен. Простуда, вроде бы лёгкая, уложила её в постель.

– Я благодарна вашему величеству, что вы возвысили меня, – в одно из посещений её сказала она ему, как будто чувствовала, что пришло время прощаться. – И нисколько не сожалею о прошлом…

Все думали, что её болезнь пройдёт быстро. На это надеялась, видимо, и она тоже.

Сообщив, что он выписал хорошего доктора из Германии и она обязательно поправится, он успокоил её.

Но через десять дней она умерла.

Для него, для Густава, это оказалось тяжёлым ударом. И вся церемония прощания с ней прошла как в тумане для него, шестидесятидвухлетнего, пожилого и уже чувствующего, что и сам он слабеет.

После церемонии прощания её тело тоже положили временно в склеп в большой церкви, Стурчуркан, там же, где лежало тело Катарины. Теперь им оставалось только ждать его.

Почитая древний обычай, Густав разделил имущество супруги среди её родственников. По этому поводу он и приехал к свояку, маршалу Густаву Олофзону Стенбоку, в Торп, в Вестманланде. Точнее, к Бригитте, сестре покойной супруги. Они, король и маршал, были женаты на сёстрах: Маргарите и Бригитте. И там, в Торпе, он увидел дочь Густава Стенбока и Бригитты… А та, Карина, всего-то семнадцати лет, увидев его, короля, испугалась и спряталась… Но он, пленившись ею, её красотой, юностью и чистотой, сам нашёл её.

– А ну-ка, красавица, выйди, покажись на белый свет!.. Хм-хм! – засмеялся он, выводя её за руку из укромного уголка, в котором она надеялась затеряться в большом доме Стенбоков. – Ох, какая же ты!..

Карина, красная от смущения, оробев при виде самого короля, вышла за ним, не поднимая глаз.

А он, уже дряхлеющий, невольно почувствовал былую когда-то в молодости живительную силу любви, желания…

И запала она ему в сердце. Тут же, не раздумывая, он просил у них, матери и отца Стенбоков, чтобы она стала его супругой. Но не так просто оказалось выполнить это. И не потому, что ему тогда было уже шестьдесят два года, а потому, что у Карины уже был жених, которого она любила. И вот столкнулись две силы: любовь и корона… И корона взяла верх… Перед этим же ему, королю, пришлось просить разрешения риксдага и Церкви на этот брак, поскольку Церковь запрещала браки между близкими родственниками: Маргарита-то, покойная королева, приходилась родной тёткой юной Карине. И этот вопрос рассматривал собор… Но для него, короля, всё уладилось.

* * *

В 1557 году, на двадцать четвёртом году жизни, принцу Эриху, его старшему сыну, был пожалован город, замок и лен Кальмар, вместе с Кронебергом и островом Эланд.

В марте следующего года принц Эрих вступил во владение своего герцогства Смоланд. А в августе к нему в Кальмар, в его герцогство, приехала его родная бабка, герцогиня Екатерина Саксен-Лауэнбургская, мать Катарины, первой жены Густава. Другие дети Густава не были для неё родными. И она относилась к ним равнодушно. А вот Эрих был её любимый внук, их кровинка, Лауэнбургская.

Эрих не помнил свою мать. Ему было всего два годика, когда она умерла. И он бы принял мачеху, вторую жену отца, за свою мать, если бы та относилась к нему как к сыну, любила его. Но та не любила его, пасынка, лелеяла только его младших братьев и сестёр, своих детей. И он чувствовал это с самых малых лет, был предоставлен сам себе, заброшенный и одинокий в большом и счастливом семействе своего отца. А тот, что скрывать-то, мало занимался воспитанием своих детей, возложил это на свою супругу. Так и вырос Эрих одиноким, как волчонок в чужой для него стае, не любил всех своих родных, сводных братьев и сестёр.

– Эта пакостная старушенция! – забурчал Густав, когда ему донесли, что его бывшая тёща настраивает своего внука, Эриха, на то, чтобы он не доверял своим братьям и ему, отцу, тоже.

А та, старушенция, учила своего внука:

– Особенно не верь Юхану! В нём много датской крови! А они, датчане, эти, Лейонгуфвуды-то да к ним ещё Росы и Спарре, сколько над шведами измывались!.. Целый век!.. Да и отец твой тоже не подарок! – притворно улыбалась она, поджимая губы, с разбегающимися в уголках морщинками от прожитых лет.

Она не любила своего зятя, короля Густава. Тот, мужлан, хотя и король, чем-то соблазнил её младшую дочь Катарину, умницу, утащил, как в берлогу, в свою убогую и нищую страну. Доротее, её старшей дочери, повезло с замужеством больше…

И там, гостя у внука, она наслаждалась на старости лет бездельем, сплетнями о королевских и герцогских дворах, прекрасным приёмом, оказанным ей. Эрих же постарался произвести на неё впечатление, обставил как можно роскошнее её пребывание в Кальмаре, в его герцогстве.

Погостив у внука месяц, она в середине сентября поехала домой, через Данию, где её ждала её дочь Доротея и зять, король Кристиан III.

После её отъезда Эрих собрался и поехал в Стокгольм. Отца там не оказалось. Он уехал в Упсалу, отдыхать. Так ему сказал дворецкий в королевском замке. И он поехал туда.

Замок в Упсале был тесноват для королевского семейства. Но он нравился Густаву своей простотой, чем-то похожий на их старый дом в их родовом поместье Вазов.

Вечером, заметив ещё за обедом, что Эриха что-то тяготит, Густав пригласил сына в кабинет, рассчитывая, что тот расскажет о своих проблемах.

Он сел за свой рабочий письменный стол.

– Садись! – показал он сыну на противоположную сторону стола.

Его старший сын, который сел напротив него, был высокого роста, хорошо сложенный, недурён собой, с открытым лицом и высоким лбом. Он, король, постарался дать ему и хорошее воспитание. Для этого он просил у Лютера, когда тот был ещё жив, прислать кого-нибудь для образования сына. И Лютер откликнулся на его просьбу. Вместе со своим сподвижником Меланхтоном[90] они подобрали для его сына способного в науках немца Георга Норманна. И тот прибыл в Швецию в следующем 1539 году, когда Эриху было уже шесть лет. Но он, король, возложил на того не только воспитание сына, но и другие обязанности при дворе, поскольку в Швеции тогда образованных людей можно было пересчитать по пальцам… Эриха обучали латыни и основным европейским языкам. Норманн приучил его и к чтению книг, привил интерес к наукам… Особенно же юного принца поразила астрология. И эта страсть к звёздам осталась у него на всю жизнь: он часто погружался в вычисления, чтобы разгадать из хода звёзд и свою судьбу…

– Что у тебя? – спросил Густав напрямую сына.

Он же, Эрих, кое-что уже предугадал, из хода всё тех же звёзд, поэтому решил откровенно объясниться с отцом.

– Тебе надо уйти в отставку! А правление передать мне! – холодно и расчётливо заявил он.

Его сын, его первенец, ляпнул это прямо ему, своему отцу и королю.

– Ты уже не можешь управлять! – с нервной дрожью в голосе говорил и говорил Эрих это в лицо ему. – Ты забываешь имена людей, своих подчинённых! А то ни с того ни с сего меняешь свои же приказы!..

Да, он, Густав, уже знал это за собой. Но чтобы вот так, как это было заявлено сыном!

Он возмутился от такой его наглости. Посинел… Ему не хватало воздуха…

И он выгнал его из палаты.

– Убирайся с моих глаз! Прочь отсюда!.. Стервец! Чтобы твои дети говорили тебе такое же!..

Эрих быстро вышел из палаты лёгкой пружинистой походкой, с озабоченным выражением на лице. В дверях он столкнулся с королевой. Та, услышав крики супруга в его кабинете, поспешила к нему, зная, что ему опасно волноваться.

Она, Карина Стенбок, стала успокаивать супруга.

Но он уже завёлся.

– Ах! Эта Лауэнбургская порода! – вскричал он, имея в виду свою первую супругу Катарину, её невыносимую болезненную тоску по чему-то, что порой доводило его до белого каления и что передалось её сыну, Эриху… Сам же он не замечал, что Эрих унаследовал не самую лучшую черту характера его самого: вспыльчивость…

Его, Густава, возмутило не только это наглое заявление Эриха. Тот сразу же, как только получил своё герцогство, стал нарушать взятые обязательства перед шведской короной, перед их домом, Вазов, нарушил присягу, данную риксдагу. Первым делом он привёл в своём герцогстве рыцарство и дворян к присяге себе, герцогу. Стал собирать большие денежные доходы… Густаву донесли ещё, что его старший сын учредил у себя и сеймики. В противовес риксдагу!..

– Он же давал клятвенное обязательство: «Хранить верность своему отцу, королю, и Шведскому государству! Содержать в готовности две тысячи человек пехоты и пятьсот конников на службу королю! Смотреть, чтобы не устраивались тайные заговоры!..»

Обеспокоенный этим, он велел срочно набрать в Германии рейтар и пехотинцев, поставил во главе их верных ему рыцарей и дворян. Он не знал, что ещё ожидать от своего старшего сына, поэтому предупреждал его шаги…

А через год, на Сретение, риксдаг провозгласил Эриха кронпринцем[91], наследником короля.

Он, Густав, несмотря на выходки старшего сына, поддержал решение риксдага, хотя и сомневался в том, правильно ли сделал.

Теперь его сыновья уже не собирались вместе. Прошли те времена. Они стали герцогами, официально управляли своими провинциями. Юхан получил в управление Финляндию, стал финляндским герцогом, а Магнус – герцогом Эстергетланда. Карл же был ещё молод для этого.

У них был свой штат двора, советники, и войска тоже.

И это Густава тревожило…

– Как вы, мои дети, будете жить в согласии и дружбе после меня-то?! – бывало, говорил он с ними, сыновьями, когда они ещё не были самостоятельными герцогами с обширными владениями. Обычно всё это происходило за обедом, когда вся семья собиралась вместе за столом.

Он никогда не доверял советникам, чиновникам и управителям. А сейчас, уже на краю своего времени, тем более. И теперь он по-стариковски шумел, незаслуженно обижал их, подозревая в неверности. К тому же он всё чаще думал о прежних временах. Особенно о кровопролитном позорище между наследными принцами после короля Магнуса Ладулоса[92]…

И он, при возможности, наставлял сыновей к стойкости в вере и к согласию между собой.

– Если вы не будете соблюдать веру, то прогневаете Бога!.. А противоборствуя один другому, станете жертвой для людей!..

* * *

Зимой, в начале января 1559 года, в Стокгольм пригнал из Дании скорым гонцом Георг Ранцов.

Густав, зная лично этого датского дворянина, незамедлительно принял его, предчувствуя, что услышит плохое известие. Уже несколько дней его не оставляла странная тяжесть на сердце. Такое уже было с ним, когда умерла его первая жена – Катарина Лауэнбургская… И вот сейчас это… Он заволновался было: не случилось ли что-нибудь с Доротеей, сестрой Катарины…

– Ваше высочество! – расшаркавшись, обратился гонец к нему. – Датский сенат извещает вас, что король Кристиан III умер первого января этого, 1559 года, на пятьдесят шестом году жизни!..

Да, не случайно болело сердце у него, Густава. Вот умер Кристиан III, на тринадцать лет моложе его, с которым он не раз встречался в дружеской атмосфере, по-родственному, ещё тогда, когда была жива Катарина, первая супруга его, Густава. И это, родственные связи их, двух королей, благодатно сказалось на положении их обеих стран.

Привёз гонец ещё и письмо от нового датского короля Фредерика II, сына умершего короля. В письме сообщалось, что Фредерик выражает своё негативное мнение к недобрым умыслам Пфальцского и Лотарингского домов по отношению к ним, Дании и Швеции.

Было в этом сообщении Фредерика и отрадное Густаву предложение заключить теснейший союз против общих своих врагов. Существующие же с давних времен споры предлагал прекратить дружески.

И он, Густав, обрадованный такому предложению, тотчас же написал Фредерику о своих подозрениях насчёт Мекленбургского герцога Альбрехта. Затем он опять напомнил, теперь уже новому королю, о недопустимости использования датским королём шведского государственного герба трёх корон, поскольку они, Дания и Швеция, никогда не были союзными. Срочно снарядил он также сенатора Ерана Гильта, чтобы тот присутствовал при погребении умершего короля и при коронации нового. Потом отправил он туда же Иоганна Берендса для постоянного наблюдения за всеми происходившими в Дании событиями.

Но вот пришло новое сообщение всё оттуда же, из Дании. Двадцать второго января умер король Кристиан II, прожив на свете более семидесяти шести лет; из них последние двадцать шесть лет – в заключении.

И он, Густав, вспомнил кровавую расправу над шведскими сенаторами, устроенную Кристианом II в Стокгольме тридцать восемь лет назад. И вот теперь Господь Бог забрал этого человека…

Вскоре стало ясно также, что и Фредерик будет использовать шведский герб в своих политических целях.

Все эти события подействовали угнетающе на него. Бремя власти, старость, жизнь уже не по его силам тяготили его.

Вот в это-то время герцогу Юхану донесли, что здесь, у стокгольмского моста, чуть ли не под стенами королевского замка, стоит датское судно. И там, как заметили те, кому удалось подняться на борт, в кают-компании, на зеркале, изображены три короны вместе: датская, норвежская и шведская…

Юхан, собрав своих придворных, рыцарей, явился на это судно. Не церемонясь, они поднялись на борт и буквально вломились в кают-компанию, когда матросы попытались было загородить им дорогу… Вышла жёсткая потасовка. И его придворные взяли верх.

Действительно, в кают-компании оказалось то зеркало.

И Юхан приказал разбить его.

Капитан, матросы подняли крик. Но шведы быстро успокоили их: капитану разбили голову, посчитали зубы матросам. И те разбежались, когда шведы выхватили из ножен клинки.

В этот же день Густав вызвал к себе Юхана.

– Зачем это сделал? – спросил он его. – Ты дал повод Фредерику начать войну!..

Мрачно что-то посоображав, глядя на сына, он махнул рукой.

– А-а, ладно! Пусть будет то, что будет!.. Всё равно к этому шло!..

Он сожалел, что на первых же шагах споткнулся о характер нового датского короля. Думал, что тот, как и его отец, будет таким же выдержанным, хладнокровным… Они, датские короли, все пытались проверить его силу! Чуть даст слабину – нажмут сильнее!.. На том, на силе, мир стоит!.. Противиться им, держать своё! В том правда!

Глава 14. Проказы Цецилии

В конце августа 1559 года к шхерам Стокгольма подошёл трёхмачтовый красавец, под парусами белыми, и направился к стенам столицы. На подходе к городу матросы спустили паруса, они упали к реям. И бег красавца, слегка сносимого приливом, замедлился, коснулся пирса он у крепостных Северных ворот, остановился. Пронзительные свистки боцмана огласили прибрежные дома и долетели до королевского замка.

И он, красавец, вот только что летящий по волнам, как белый лебедь, стал сразу серым. Растеряв весь свой блеск, он опустил плечи, свернул прекрасные свои крыла.

С него бросили чалки, закрепили трап. И на берег, беззаботно болтая, сошли небольшой группой молодые люди, одетые весьма прилично. Это были господа, владеющие жизнью, имуществом и женщинами тоже. И небеса сам Бог на откуп отдал им. Граф Остфрисландский Эдцард прибыл сюда как жених шведской принцессы Екатерины. С ним приехал его младший брат – граф Иоган. Герцог Саксен-Лауэнбургский Франц явился сюда на правах родственника обоих домов, Вазов и Остфрисландского. И тут же был граф Гойский Иоанн, он же епископ Оснабрюкский, сын Маргариты, покойной сестры короля Густава, занимающий эту должность епископа по протекции своего дяди, короля Густава, вот уже как пять лет будет. Среди них был и канцлер фон Вестен, управляющий делами графа Эдцарда.

За ними на берег сошли их слуги: неся багаж господ, их принадлежности.

Капитан, стоявший у трапа, вежливо осведомился у канцлера: не соизволит ли тот указать, что делать ему дальше.

– Отдыхайте, капитан! – сказал канцлер. – Погуляйте с командой! Отпустите матросов на берег! Пусть повеселятся за счёт милостей графа!.. Возьмите! – небрежно сунул он ему в руки мешочек, в котором глухо звякнули монеты.

– Благодарю, господин канцлер! – с поклоном принял деньги капитан.

На пристани их, гостей, ожидали кронпринц Эрих и его младший брат герцог Магнус с придворными.

Юхана с ними не было. Первого августа он отплыл на корабле из Стокгольма и в это время находился на пути в Англию. К её берегам он пристал только шестнадцатого сентября. Его сопровождали его дядя Стен Лейонгуфвуд и двоюродный брат Иоган Бьёлке. Туда, в Англию, Юхана уговорил съездить Эрих, с подарками королеве Елизавете и разузнать, разумеется, негласно, всё о возможности сватовства к ней его, кронпринца Эриха…

Эрих встретил графа Эдцарда как старого приятеля.

– Привет, дружище! – обнял он графа.

Они уже знали хорошо друг друга. Год назад граф приезжал сюда на переговоры о браке с принцессой Екатериной. И они, молодые люди, быстро нашли общий язык в дружеских попойках и развлечениях. Оказалось к тому же, что они болели одними и теми же страстями.

Сердечно поприветствовав гостей, Эрих пригласил их в королевский замок.

Для встречи гостей уже были распахнуты ворота замка, охраняемого драбантами, и опущен подъёмный мост. С довольно тесного пирса хорошо была видна и ротонда, круглая жилая башня замка, возвышаясь над всеми постройками, запечатанными высокими крепостными стенами.

Короля Густава сейчас в Стокгольме не было. Он лечился в Торвезунде. И все дела в столице, в королевском замке, он поручил вести Эриху, старшему сыну.

По пути в замок Эрих осведомился у графа, как прошло их путешествие.

– Да-а… всё в порядке, – с усилием выговорил граф Эдцард, слегка краснея.

При дворе уже всех предупредили, что он заикается. В остальном же он оказался славным малым. Знала об этом недостатке и его будущая супруга. При свидании, на смотринах, она была приятно удивлена, когда увидела его глаза. Граф был умён. Об этом говорило его лицо, глаза и руки. Они постоянно как будто искали какого-нибудь дела. И она, Екатерина, самая старшая из дочерей короля Густава и самая умная, с характером к тому же, всё это подметила сразу и оценила.

Герцог Франц, мельком взглянув на него, быстро заговорил, помогая ему:

– Попутный бриз поймали! Потом, в открытом море, задул и сиверок[93]! Но ничего! Все были ещё те – морские волки! – окинул беглым взглядом он своих друзей. – Крепились господа!..

Гости прошли под проезжей башней, которая дохнула сыростью на них, и оказались во дворе замка. Затем они вошли вслед за Эрихом в ротонду, остановились в огромной гостиной зале, ожидая, что им скажут, что делать дальше.

Здесь стояли королевские слуги с дворецким и гофмейстером[94].

– Господа, вас проводят в отведённые вам комнаты! – сказал гофмейстер гостям.

Эрих вышколил слуг, и те уже знали, как встречать и обращаться с гостями.

– Господа, через два часа я жду вас в обеденном зале! – объявил он. – А сейчас располагайтесь, приведите себя в порядок! Отдохните с дороги! Мы ужинаем в пять часов!

Он слегка усмехнулся, окинув гостей лукавым взглядом.

– Прошу не опаздывать, господа! Кто опоздает – тому может не достаться места за столом! – пошутил он. – У нас, в Швеции, есть пословица: кто хочет при дворе хорошо пировать, тот должен с собой нож и вилку в карман брать!

Гости рассмеялись. Они приехали из Германии. Такой обычай там уже исчез. Пришло новое время.

Эрих подал знак гофмейстеру и дворецкому.

Дворецкий пригласил гостей следовать за ним, пошёл впереди них в сторону большого флигеля.

К назначенному часу гости спустились на нижний этаж, в обеденный зал.

Стол был уже накрыт. Стояли слуги в ряд, готовые угодить во всём гостям по первому зову.

– Господа, прошу за стол! – громко объявил дворецкий.

Гостей рассадили по рангу. Во главе стола сел Эрих.

Первый тост был за короля Густава.

– За короля! – провозгласил Эрих.

И гости ответили ему, встав с мест:

– За короля!

Затем был тост за королеву. И этот тост отметили всё так же стоя. Потом был тост за кронпринца.

Этот тост Эрих принял как само собой разумеющийся. Сенат уже провозгласил его наследником короля Густава. Монархия сошла с выборных рельсов. Король Густав упорно, из года в год, давил на риксдаг, проводил в него нужных ему людей. И вот, когда там стало большинство исполнителей его воли, он изменил закон страны. Род Вазов не должен упустить корону из рук с уходом его в иной мир.

Королевский замок в Стокгольме, расположенный на Королевском острове, был построен в незапамятные времена. И как-то, в прошлом, случился пожар, он сгорел. Его вновь отстроили. Затем король Густав расширил его. Но он таким и остался, из прошлого.

И сейчас гости, впервые попав в Стокгольм, были несколько обескуражены видом замка, не показывая, впрочем, этого.

Вечером, после ужина, молодые люди продолжили пить вино в большом зале, в нижнем ярусе башни. На верхнем, третьем ярусе этой башни располагались королевские покои. На этом ярусе было тесно, всего одна зала и две комнаты: небольшие спальни. Одна для короля с супругой, другая была в своё время, как сказали бы сейчас, детской. Когда дети подросли, детскую переместили ниже ярусом. Там было три комнаты. Одна для дочерей, другая для сыновей. Та, что была для сыновей, сейчас пустовала. Они, сыновья короля Густава, разъехались по своим герцогствам, по своим замкам. В третьей обычно размещали гостей, что наезжали к королю и задерживались у него больше чем на один день.

Граф Эдцард привёз из Германии трубадуров[95], бродячих поэтов и музыкантов. Он хотел удивить свою невесту: чтобы они, трубадуры, спели у неё под окном какую-нибудь серенаду. И в первый же вечер он устроил такой концерт. Но она, умная и сдержанная по натуре, как и все шведки, равнодушно выслушала то, что творилось под окном… И это графа немного огорчило…

На следующий день Эрих проснулся, как всегда, поздно, когда вот так, бывало, напивался с друзьями.

Граф Эдцард оказался на редкость компанейским парнем.

После завтрака они, немного поболтав, решили прогуляться верхом в ближайшем лесу. С собой они взяли егерей с собаками и вскоре наткнулись на стадо оленей.

– Ату их! Ату-у! – взвыл высоким и сильным голосом Эрих, подгоняя криками заведённых егерями собак.

Спущенные с поводков собаки пошли в сторону леса, за уходящими оленями.

Граф Эдцард устремился вслед за собаками, привстав на стременах, весь вытянулся стрункой… Он оказался на удивление силён, несмотря на его, на первый взгляд, небогатырскую фигуру. В седле он был как бог.

Одного оленя собаки догнали, остановили… Ватага, подскакав к своре собак, обложившей оленя, устроила потеху…

Когда они вернулись на берег озера, их уже ожидали слуги. И стол готовым был, вино и отдых, после гонки на скакунах.

– Граф, а ты нравишься мне! – откровенно признался Эрих.

Выпив, они заспорили о лошадях, затем перешли на выяснение достоинств оружия. И первым выпало держать перед ними экзамен длинному копью. Тому, которым были вооружены тяжёлые панцирники… И тут же, покричав, разгорячившись, они завели разговор о мечах и саблях. Но и их они признали устаревшими для благородных рыцарей.

– Чей дух превыше всякого меча! – воскликнул юный граф Иоган.

Пылал он уже страстью к Цецилии, принцессе юной. И его ум заточен уже был, а в сердце всё обострено. Вот-вот всё вырвется из-под покрова, цивилизацией прикрывшего натуру чувственную. Готов был он любить весь белый свет, и этих друзей, товарищей, собратьев…

– Принц Эрих! – вскричал с восторгом он. – Я твой верный друг! До гроба предан буду я тебе, короне шведской! Друзья! Мы должны клятву дать сейчас!

– Какую?! – вырвалось с насмешкой у Эриха. – Какую ещё клятву должен давать тебе я? Кронпринц!.. Клятвы должны давать мне!

«Ох, не хвастался бы ты!» – подумал Эдцард.

Он хотел было сказать это.

– Ты, ты-ы… – заикаясь, начал он. – Не надо та-ак… говори-ить…

Но эту мысль ему не дали досказать его товарищи по пьянке.

– Да ладно! Будет тебе! – чуть ли не в голос вскричали они, и громче всех Саксен-Лауэнбургский герцог Франц.

Герцог Франц был молод, как и все они. Но в его жилах текла кровь старца. Он, рассудительный и сдержанный, не позволял им, друзьям, не в меру разойтись. Их сдерживали его строгий взгляд, улыбка скептика…

– Господа, друзья! – повёл глазами он на них, выхватывая их лица из темноты чувств и просто глупостей. – Мы все давали обещания и клятвы: быть подлинными христианами! И тем народу своему указывать путь к истине! Ему служить не только мечом и словом, но, для подражания, высоким образцом, примером! Вот наш, принцев, несчастный и в то же время сладостный удел!

– Так выпьем же за тот удел! – прервав его, вскричал с сарказмом Эрих. – Ему мы следуем с пелёнок! Когда хотим – заглядываем под юбки у девчонок! Ха-ха-ха!..

Он рассмеялся, под укоризненным взглядом герцога Франца.

– Язык остёр! Ничего не скажешь! – стал заводиться герцог Франц. – И ты, отче, будь свидетелем тому! – призвал он вступить в словесную дуэль графа Гойского Иоанна, а по службе – епископа Оснабрюкского.

И тот, как воин в сутане, был тоже с ними заодно во всех их спорах, пьянках, кутежах и играх рыцарских.

– Всегда готов помочь тебе, сын мой заблудший! – с насмешкой, потешаясь над своей же сутаной, ответил епископ ему в том же тоне.

Песнь полилась там вскоре над берегом и озером. Фальшивя, и ужасно, они – борцы с вином, стояли в ряд на берегу, обнявшись, хмельные, качаясь, поддерживая друг друга.

Нет, упасть друг другу не дадут они. А вот на измену всегда были готовы, чтобы не выскочил кто-нибудь вперёд из них. Тотчас же стянут его с той горки вниз…

В тот день граф Эдцард клялся ему, Эриху, в своей дружбе до гроба.

Ему вторил его брат Иоган, оглушённый любовью к юной принцессе Цецилии. Её развившиеся формы уже свели его с ума. И он покинул свой ум без сожаления, отдался чувствам весь.

– Я жизнь не пожалею за тебя! – кричал он Эриху. – А давай – хоть сейчас! – вскочил он на ноги. – Вот хочешь – прыгну в воду! Вот так – как есть! В одежде! Скажи – всё сделаю по слову твоему!

Он был пьян, не соображал, что говорит. А его слуги взирали с тревогой на него: возьмёт да и прыгнет на самом деле. С него станет. Вот так же он когда-то в детстве чуть не расшибся, когда прыгал со стены замка в глубокий ров с водой… Ему-то ничего. Прыгнул – затем сам выплыл. А вот его старший брат, Эдцард, вот этот, что сейчас тоже здесь, последовал тогда за ним. И неудачно. В прыжке он не долетел до глубокого места. Упал на мелководье и зашибся. С тех пор и заикается… Его пробовали лечить – ничто не помогло. Так и живёт. Сказать не может, а если говорит, то не всякий понимает…

Тем временем граф Иоган, сев на землю, стал стягивать сапоги.

А все смеялись над ним, не веря, что он полезет в воду. На дворе был конец сентября. Вода была уже холодной и бедами грозила тому, кто в ней хотел бы искупаться.

Стянув сапоги, Иоган прошлёпал босиком до воды и, не раздумывая, бросился одетым в озеро.

Вода ушла под ним, как будто расступилась от смелости его… Затем пришла обратно: сомкнулась тяжестью холодною над ним…

На берегу же крики, смех. Слуги, взиравшие за шутовскими выходками своих господ, всполошились и ринулись за графом.

Вода взбурлила от многих тел и, казалось, сама собою выкинула на берег графа.

А тот хохотал над собой и над друзьями.

– Не верили! Эх вы! – вопил он, весь мокрый, подпрыгивая на берегу на одной ноге, как мальчишка.

– На – согрейся! – подошёл к нему герцог Франц с чаркой водки. – Не то простынешь, чудак!

Граф Иоган, взяв чарку, выпил и снова запрыгал на одной ноге.

Глаза слепило солнце и припекало. Но всё равно было холодно. С севера тянул «сиверок», гнал стужу на землю шведов.

Они вернулись в замок.

* * *

Так, в кутежах, попойках, с весёлыми, невиданными ещё в Швеции трубадурами, незаметно промелькнула неделя.

В это время как раз пришло письмо от короля Густава.

Эрих, прочитав его, рассмеялся. В тот же день он, на очередной их вечеринке, когда они достаточно выпили, велел своему слуге принести письмо отца.

– Оно лежит там!.. В шкатулке из-под драгоценностей! Да не укради там что-нибудь! – засмеялся он. – Не то шкуру спущу!

– Зачем же так-то-о? – заикаясь сильнее обычного, промолвил Эдцард, заметив на лице слуги обиду от незаслуженного оскорбления.

– Ладно, стерпит! – отмахнулся от него Эрих, смерив его впервые недоброжелательным взглядом.

Слуга принёс письмо.

Эрих, взяв у него письмо, развернул сложенный вдвое листок.

– Слушайте! Слушайте все! – скоморошничая, тонким пронзительным голосом завопил он, вскочив на стол ногами под хохот пьяных друзей.

Потрясая листком бумаги с королевским гербом, он стал плясать, затем остановился посреди стола. Отдышавшись, он стал зачитывать письмо.

– Разве принцесса может не нравиться жениху?! – прочитав предложение, наиболее занимавшее его, суровым взглядом смерил он графа Эдцарда.

Тот открыл было рот, хотел что-то сказать, но, заикнувшись, так ничего и не вымолвил. Силясь что-то сказать, он то открывал, то закрывал рот. Лицо у него покраснело… Он, видимо, возбуждённый от выпитого, хотел поддержать игру кронпринца.

– Аа-а!.. – вырвалось у него. И он закачал головой из стороны в сторону, как от зубной боли.

Его брат обнял его, смеясь над Эрихом.

Тот же продолжал игру дальше.

– А хороша ли принцесса?! – передразнил он отца, зачитывая его письмо. – Она, слава богу, ни хрома, ни горбата!.. Принцесса не может быть дурнушкой!.. Сударь, запомните! – обратился он к графу Эдцарду. – Принцесса всегда хороша!..

По залу покатился хохот. Это и нужно было Эриху. Он был в ударе, он верховодил, зачитывая письмо дальше:

– Я же, в рассуждении своей дочери, ничего от графа не требую, кроме того, что и каждый честный крестьянин в рассуждении своей потребует! А именно – дружбы и помощи!..

Тут Эрих, видя, что его друзья дошли до кипения, закончил читать письмо под оглушительный хохот:

– А потому и надо это дело кончать, не допуская себя более обманывать!..

Он снова посмотрел на графа Эдцарда. Затем его пьяные глаза переползли на его брата, Иогана.

– Это вы обманываете короля Густава? – строго, кривляясь, спросил он их.

Эдцард ничего не ответил. Он просто не мог уже ничего говорить. А его брат заливался по-мальчишески смехом, как и там, на берегу озера Меларен.

Эрих выдохся. Даже для него, привычного к попойкам, было слишком много выпито в этот день. Он слез со стола и плюхнулся в кресло, тут же рядом со столом.

Гости выпили ещё вина. Стали расталкивать Эриха.

– Давай, Эрих, давай! Ещё – за дружбу! – старался граф Иоган.

Он уже клялся ему в верности: служить короне шведской…

– Или вы, господа, хотели просто погостить в Швеции? – продолжил Эрих. – А разве Швеция богата вином! Или всё из-за лунного затмения?.. А ну, взгляни в окно – где она? – пнул он ногой стоявшего подле стола слугу. – Живо! Сам король об этом пишет!.. А ну, пошёл! – прикрикнул он на него.

Слуга покорно подошёл к окну и выглянул наружу.

– Нет, затмения нет, – сообщил он, вернувшись к столу под общий хохот гостей.

Лицо у него, как ни старался он держаться, перекосилось от страха.

А Эрих продолжил зачитывать, уже на память, письмо отца:

– Затмения, которое астрологи, верные принцу Эриху, так уважают! И вы, кутилы-господа, а также ваши слуги, весьма любите пировать! И если бы озеро Меларен было наполнено вином, то большую часть его вы бы уже выдули! Ха-ха-ха! – теперь уже рассмеялся и он. – Швеция не имеет совсем вина! Вам это бы надо знать, господа! Так напоминает вам король!.. Мой отец советует пить в меру! Чтобы не выпить всё до свадьбы! Ха-ха-ха! – снова засмеялся он. – Те же, кто прислуживает вам, господа! – снова обратился он к гостям. – Наживают себе приятелей чужим карманом! И слуг и господ равно угощают!.. Магнус, сын мой! – взвыл Эрих голосом короля, обращаясь к своему младшему брату. – Не пей с герцогом саксонским Францем! Умоляю, Господом Богом!.. Тому-то, быку немецкому, и бочка вина нипочём! А ты-то слаб! Здоровье береги! Если не жаль самого себя, то хотя бы подумай о своём бедном отце! Ты же этим сведёшь меня в могилу!.. Вспомни пятую заповедь Христа! Почитай отца и мать и люби ближнего своего, как самого себя!..

Магнусу было всего семнадцать лет. Он был тонок в кости, со слабыми мышцами, глазастый, с причудами. Так говорили шепотком о нём при дворе. В народе же более откровенно – придурок…

– Опять заныл старик! – пренебрежительно проговорил Эрих.

Он зачитывал им интересные места из письма короля, своего отца.

Они же, молодые, хохотали.

– Ты-ы!.. Ты это зря-а! – заикаясь, промолвил граф Эдцард. Он, как все с дефектами, был стеснительным. Но зато он блистал на рыцарских поединках и турнирах. Там речь заменял быстрый конь, копье к тому же, клинок, тяжёлые доспехи, подчёркивающие его сильную, тренированную фигуру хорошо сложенного молодого человека.

Эрих устал: от баловства, от выпитого.

– Скареден, скареден, однако, старик… – пробормотал он.

Письмо короля Густава, с гербом и королевской печатью, выпало из его руки. Слуга быстро подобрал его и сунул в ларец, с которым явился. Он был напуган. Если то, что сейчас произошло, дойдёт до короля, то в первую очередь головой поплатится он. Принцам и графам ничего не будет. Его же обвинят в том, что не остановил эту комедию, позволил при посторонних зачитывать личное письмо короля.

Эрих нагнулся, взял со стола чашу с вином.

– За дружбу пейте, господа! – снова вскричал он грубым голосом. – И за короля!..

– Пусть пьют за короля, а мы пьём за принцессу! – шутливо ответил ему в тон граф Иоган, чему-то загадочно улыбаясь.

Осушив чашу, он небрежно бросил её на стол.

Зазвенев, чаша прокатилась по столу, выбивая мелодичные звуки. Затем она ударилась о медный канделябр с тускло горевшими свечками, которые чадили тонкими струйками дыма.

В зале ощущался запах горелого воска, с лёгкой добавкой ладана.

Все выпили.

– А это касается тебя! – ткнул Эрих пальцем в сторону Эдцарда. – Король взывает: не допускайте его до принцессы-то! Пока не будет завершено главное дело!.. Только после венчания!..

– Но я же люб… лю… её! – вскричал бедный граф.

– Любовь?.. Любовь – сестра глупости! – безапелляционно заявил холодный сердцем герцог Франц.

– Тогда мы пьём за глупость! – разнёсся вопль гуляк по комнате…

В этот вечер они, забавляясь выходками кронпринца, загуляли так, что наутро никто из них не помнил того, что было накануне.

* * *

Это разносное письмо короля ускорило ход всех формальностей процесса бракосочетания шведской принцессы и графа Эдцарда.

Первого октября началась церемония в королевском замке в Стокгольме, под удары колокола на готическом соборе.

Везде великолепие… Вещей поток, в приданое, из драгоценностей… Кругом счастливые и молодые лица… И торжество мелькнуло, закончилось оно…

Больше их, графа Эдцарда и принцессу Екатерину, здесь, в Швеции, ничего не держало.

Да и Эрих, подурачившись в тот вечер, чувствуя, что здорово перебрал с письмом отца, тоже хотел избавиться от свидетелей своей выходки.

Но выехать новой супружеской чете суждено было только через месяц. Восьмого ноября они выехали из Стокгольма, покидая гостеприимный кров шведского короля.

Екатерина, прощаясь с отчим замком, всплакнула. Она была нежной от природы, впечатлительной и застенчивой. Она обошла все комнаты замка. Заглянула и простилась с прислугой на кухне.

Повара, поварихи и стольники, кланяясь ей, проводили её. Бабы, шмыгая носом, украдкой крестили её. Они привязались за многие годы ко всем детям короля Густава. Особенно же к его дочерям, вот к ней, Екатерине, да ещё к Цецилии. Очаровательное личико той частенько раньше оживляло скромное помещение кухни, когда она, забежав на минутку и что-то пощебетав, как и в малолетстве, порхала в иной мир, из которого приходила к ним на мгновение, чтобы оживить и озарить своим светом их унылое, серое существование.

– Прощайте, милая Берта! – обняла Екатерина старую служанку, которую особенно любила. Сняв со своей шеи серебряный крестик, она надела его на служанку. – Пусть будет он с вами на память обо мне! О той счастливой поре, что прожила я в этом замке!.. Прощайте все!..

Она махнула изящной ручкой и исчезла из их жизни навсегда.

* * *

Стоял ноябрь. Штормило море, опасным было. Дул резкий ветер. В шальную можно было угодить погоду на воде.

И они, супружеская пара, поехали сушей: в каретах, целой кавалькадой. Увязалась за ними и Цецилия. Какие только сказки ни наплела она своей сестре Екатерине. И что без неё не сможет жить, пусть хотя бы отдалит миг их разлуки…

– Ведь это же навсегда! – чуть не заламывала она себе руки. – Когда увижу я тебя ещё! Меня ты пожалей хотя бы!..

Ну, в общем, она была не только внешне хороша. Умела словом тоже обольщать: как юношей, так и мужчин достойных.

Молодая чета не спешила домой. Они наслаждались своим счастьем и весёлой компанией, провожающей их. В каждом городе по пути они останавливались у знатных особ. Жизнь открывалась им романтической стороной.

И только через месяц они добрались до Вадстена, до замка Магнуса, что стоял на берегу озера Веттерн. И Магнус, как гостеприимный хозяин, принял их. Несколько вечеров они веселились допоздна всей компанией.

В один из таких вечеров, уже за полночь, они стали расходиться по отведённым для них комнатам.

– Пока, господа! И вы, милые дамы! – галантно раскланялся граф Иоган перед Екатериной и Цецилией.

Глаза же его, горящие как угли, метнулись по очаровательным золотистым волосам Цецилии, скользнули вниз, на её фигуру обольстительную. А Цецилия, не смутившись, приняла благосклонно его влюблённый взгляд…

Чтобы не вызвать никаких подозрений, она простилась с ним холодно, как и с братьями Магнусом и Эрихом.

Её широкие юбки зашуршали. Шум милых лёгких ножек листвой на дубе пролепетал для графа и где-то там затих, среди комнат спальных…

Граф весь задрожал от ожидания встречи с ней. Уже не один вечер они встречались, тайком от всех. Всё это граф, искусный по этой части, добился подкупом служанок, и камер-юнгферы в их тайны были посвящены. За это граф одарил их щедро. От страсти к ней пылая, он не жалел денег и драгоценностей. Всё променял он на прелести её неотразимые.

Наступила полночь. Стали гаснуть светильники по комнатам замка, словно махнули крылышками напоследок ночные мотыльки.

Граф Иоган похлопал на прощание Эдцарда по плечу:

– Пока, дружище!.. Будь мужчиной настоящим!

Тот ответил ему так же шутливо:

– Того же и тебе желаю!

Он, Эдцард, догадывался, что брат куда-то спешит вот так каждый вечер, с тех пор как они выехали с месяц назад из Стокгольма. Но он думал, что Иоган завёл любовную интрижку с какой-нибудь из камер-юнгфер принцессы Цецилии. И этими мыслями он поделился как-то с женой.

Екатерина, выслушав его, улыбнулась.

– Да, так и есть, мой дорогой! – промолвила она, целуя его в щёку.

– Ну, ты совсем целуешь как покойника, – сказал он, слегка заикаясь, польщённый её похвалой.

Екатерина, зная свою сестру, ни минуты не сомневалась, что здесь дело в ней, а не в какой-то камер-юнгфере, шлюхе, всегда готовой услужить господам, как принцам, так и графам.

И вот потух последний светлячок в чьем-то окне на верхнем ярусе. И стало тихо. Всё погрузилось в темноту. Покой на землю опустился после заполненного весельем дня.

Прошло какое-то ещё время, а может быть, оно остановилось для него, для графа Иогана.

Но нет. Вот стража прошла очередным обходом. Прошли, всё осмотрели с факелами. Их факелы исчезли, и голоса и стук башмаков тяжёлых тоже.

Вокруг всё замерло… Но нет, ещё не все уснули. Вон там мелькнула чья-то тень… Да это же граф Иоган… Вот притаился он, осматривает пустой двор, привыкнув к темноте. Его горящие от страсти глаза пронзили темноту. Он кожей чувствовал накал страстей, что в нём зажгла Цецилия. Она вся в нетерпении и ждёт его. Как ждала до этой ночи…

Ночь шла. А он стоял, раздумывал. Его насторожило что-то…

«Ох, не попасться бы!» – пришла к нему трусливая мысль.

Он нетерпеливо переступил с ноги на ногу, как будто собирался удариться в постыдное бегство… Но нет, не побежал. Он взял себя в руки, отошёл в тёмный угол, где таился. И там, в темноте, он нащупал в нише лестницу, которую прятал здесь.

Ещё по пути сюда, в Варберг, он встречался не раз уже с Цецилией и оценил все прелести её. Был без ума от них и от неё, конечно, тоже… А вот сегодня здесь, в этом замке, что-то тревожило его. Но нет, не сама Цецилия. Та, само совершенство, была пленительна всё так же, как в первое свидание… Как нимфа, как Афродита, рождённая из морской пены, захлестывала она его волнами страстей, а то вдруг холодна была, как в зимний шторм у каменистого прибоя… Затем кидала его в пустыню жаркую…

Наконец, он решился, подошёл к стене замка и приставил к ней лестницу. Ещё раз прислушавшись, не идёт ли кто-нибудь, он поднялся по лестнице до окна на втором ярусе, легко открыл его, уже зная, что задвижка будет отодвинута. Тихо, чтобы окно не скрипнуло, он раскрыл его и ловко спрыгнул на пол. Здесь был коридор, куда выходили комнаты. Две или три были для служанок, камер-юнгфер принцесс, в одной спала Цецилия, далее была комната молодой четы… Спутать их он не мог…

Бесшумно скользя на цыпочках, он подошёл к комнате принцессы, открыл её… И оказался сразу в объятиях возлюбленной.

– Тш-ш! – услышал он, почувствовал жаркое дыхание, вырывающееся из желанных уст.

Цецилия припала на мгновение к нему всем своим чарующим и мягким телом…

Она была одета. Но уже готовилась встретить его…

Он стал судорожно, трясущимися от нетерпения руками, расстегивать бесчисленные застежки на её платье…

Она помогала ему… Вот добрался он до нижних юбок… Потом случилось забытьё… Нескоро отошли они от минуты страстной…

Молодой граф не зря опасался. Его лестницу под окнами принцессы заметил стражник из королевской охраны, сопровождавшей кронпринца и молодую супружескую чету. Об этом он доложил своему начальнику, капитану Карлу Морнаю.

Морнай тут же явился к кронпринцу.

– Ваше высочество! – обратился он к Эриху. – Стражей замечено, что граф Иоган залез по лестнице в покои, где расположились камер-юнгферы!

– Вот мы и подловим распутника! – загорелись глаза у Эриха от предвкушения развлечения.

Скучное, однообразное путешествие молодой четы, сопровождать которую велел ему отец, изрядно надоело ему. И он надумал развлечься: захватить врасплох любовников.

– Посмеёмся, подурачимся! Да и выявим ту красотку, из служанок принцессы, которая пустилась так смело на любовное приключение! Иди, Карл! – велел он Морнаю. – Сделай это!

Морнай подкрался с двумя стражниками к стене, где стояла лестница беспечного любовника.

– Убирайте, – приказал он стражникам.

И те унесли лестницу.

Морнай же поспешил к кронпринцу, доложил ему, что всё сделано.

– Пошли! – вскричал Эрих и побежал к выходу из комнаты, на ходу надевая тёплый кафтан.

Они выбежали во двор замка.

На дворе стоял мороз, была середина декабря, и можно было обморозиться.

Морнай показал ему ту самую лестницу, и они вернулись в замок. Эрих бросился бегом по коридорам замка. Поднявшись на верхний ярус, где были покои дам и вообще спальные комнаты, он остановился во главе кучки из придворных, наблюдая за Морнаем.

А тот стал с треском отворять одну за другой двери, заглядывал в комнаты, отыскивая прокравшегося любовника.

На этаже поднялся шум, топот ног, вскрики девиц…

Граф Иоган, услышав этот шум, одеревенел, не в силах ничего вымолвить и выпустить из рук Цецилию… От страха он хватался за прелести её, как будто они могли спасти его…

«Да, так и есть!» – обожгло его воспалённый мозг, что неслучайно что-то тяготило его перед этим свиданием.

И он тут же, оттолкнув от себя Цецилию, стал судорожно натягивать на себя одежду, отыскивая её на ощупь в темноте и тихо, с присвистом шепча принцессе:

– Милая, одевайся!.. Одевайся, дорогая!..

Слыша в темноте, как шелестят юбки и мечется Цецилия по комнате, стараясь одеться и в то же время хотя бы как-то скрыть следы того, что было здесь вот только что…

Дверь их комнаты, незапертая, открылась внезапно… И на пороге появилась фигура Морная со свечкой. Рядом с ним стоял Эрих. За ними же виднелись две или три чьи-то фигуры.

Свечка осветила странную картину в комнате: граф и принцесса стояли далеко друг от друга, в разных концах комнаты, полуодетые, щурясь от яркого света и в то же время стараясь скрыть свои смущённые глаза…

Какая-то сила, ещё недавно слепившая их в единое целое, швырнула теперь в разные концы комнаты, насыщенной приятным запахом фиалки.

Морнай начал было что-то говорить, но тут же замолчал, когда его грубо толкнул в бок кулаком Эрих.

– Хватит! – резко оборвал Эрих его.

Но стоявшие за ними придворные не сразу успокоились, не видя из-за их спины, что же происходит в комнате-то.

– Хватит и вам тоже! – обернулся и рявкнул на них Эрих.

Когда же он опять повернулся в сторону графа и Цецилии, то увидел их перед собой на коленях. Ещё секунду назад они стояли далеко друг от друга и от него тоже. Но вот уже у его ног…

Мольба, просьбы о прощении и клятвы, что между ними ничего не было, взметнулись под потолок комнаты.

Эрих был изумлён. Не так тем, что увидел, а тем, что они отрицали напрочь что-либо происшедшее между ними…

Морнай же попал в щекотливое, нелёгкое положение. Он испугался гнева короля Густава. Когда до того дойдёт в деталях всё разыгравшееся сейчас здесь, то его не пощадят. И он тут же попытался объясниться с Эрихом.

– Ваше высочество, надо бы замять по скорому это происшествие, – обратился он к нему, готовый услышать от него что-нибудь нелестное в свой адрес.

– А что? Я же делал всё по его распоряжению! – обиделся тот.

В этот момент на шум прибежал граф Эдцард, за ним его супруга. Увидев представшую перед ними картину, они тоже упали на колени рядом с Цецилией и графом Иоганом.

– Ваше высочество! – взмолился граф Эдцард; когда он волновался у него пропадало заикание. – Помилуйте, простите моего брата! Прошу вас! Я знаю его как честного и порядочного!.. Он не мог сделать то, в чём вы его подозреваете!..

– Умоляю! – в тон ему вскричала и его супруга.

Эрих, сам по своей неосмотрительности поднявший этот шум, из-за чего уже всполошился весь замок, был обозлён. Он так нелепо вляпался в это скандальное дело, в которое его, не то по глупости, не то по расчёту втянул Морнай, этот француз-пройдоха, чем-то соблазнивший его отца.

«Ах, эти французы!» – хотелось вскричать ему уже не раз из-за того, что немало их собралось при шведском дворе.

Появился Магнус, тоже стал что-то нечленораздельно бормотать.

Все они, братья принцы, имели наложниц. У того же Юхана уже росли две внебрачные дочери: Софья и Лукреция, от наложницы Карины. Сам Эрих таскался со всякими шлюхами, простыми девками. У его наложницы Агды тоже росли две дочери, Вирджиния и Констанция. Да и Магнус не походил на святого. У него, хотя ему было всего семнадцать лет, была уже наложница, его сверстница, а у неё была от него дочь. Но он приволакивался ещё и за другой, такой же малолеткой… Вот разве что Карл был честен, как красная девица. Но только из-за того, что ему было всего девять лет…

Но вот такого, чтобы честь их сестры, принцессы, кто-то опозорил, они не могли допустить.

– Отвести в башню и запереть там! – приказал Эрих злым голосом дворянам-стражникам, осознавая, что сейчас это дело уже никак не замять.

Графа Иогана взяли под стражу дворяне и вывели из комнаты.

Эдцард хотел было загородить им дорогу, но тут же отступил, сообразив, что сделает этим ещё хуже.

Графа увели и поместили в одном из казематов башни.

* * *

Когда король Густав узнал о случившемся, он сильно огорчился.

– Да что же это такое-то! – сокрушался он, но только в присутствии своей супруги.

Королева Карина, в девичестве Стенбок, двадцатичетырёхлетняя, юная, милая, стройная, как берёзка по весне, питала самые нежные, а может быть, и дочерние чувства к старому королю. Он был силён, не так физически, как духом, мыслями и мудростью от прожитого, закалённый в битвах на поле боя, и в словесных баталиях в том же риксдаге, сходках и собраниях. Выступал он часто и перед войском. Если он, бывало, поручал кому-нибудь из приближённых выступать вместо себя в риксдаге, то поднимался шум: все хотели не только лицезреть его, но и слушать.

Обычно же, выступая в риксдаге, он говорил сам. Он был ещё крепким стариком, тогда как все его товарищи по молодости, друзья и соратники, уже умерли.

Карина видела как-то один раз, что было с ним, как он воспринял то, что умерли две пожилые дамы, о чём пришло как-то известие.

– Кто-кто?! – переспросил он.

Его глаза расширились так, когда он приходил в сильное волнение.

– Ты знал их? – спросила она.

– Да… – тихо выдавил он и побледнел.

Он помолчал, глядя на неё и видя, что надо как-то объясниться.

– Я знал их ещё вот такими, – показал он рукой вполовину своего роста. – С семи лет… Мы росли вместе…

Ему было тяжело. Вот только что умерли две его подруги детства. Умерли от старости… И не осталось уже никого из тех, кто в одно и то же время пришёл с ним в этот мир. И существующий сегодня мир, но без его друзей стал чужим ему… Он сам стал чужим в этом мире… Он, король, и он чужой! Он просто был уже не нужен этому миру… А нужен ли он людям?..

Сначала он кричал, изливая в крике свой гнев на старшего сына. А когда он был возмущён, то ругался по-простонародному.

– Что он наделал, балбес! – кричал он. – Нет, чтобы скрыть всё! Уладить всё тихо, без шума!.. Так нет же! Нет! Надо раструбить на весь свет!..

Он запнулся, на секунду замолчал.

– Теперь о нас пойдёт молва повсюду!.. О-о боже! И этот дурак хочет ещё жениться на самой умной женщине в Европе! Она обведёт его вокруг пальца! Как мальчишку!.. Эта, эта!..

Он замолчал, опять не нашёлся что сказать про Елизавету, английскую королеву.

– Он ухлопал на неё уже уйму денег! Что – государственная казна бездонная?..

Он был скуп, очень скуп. Но в этом, в скупости, Елизавета далеко обошла его.

А когда Эрих показал ему как-то её портрет, который она прислала ему на память, то он пришёл в недоумение: почему её подданные так восхищаются её длинным костлявым лицом, к тому же с рыжими буклями и суровым взглядом, как у иного испанского конкистадора[96].

* * *

Через несколько дней Эрих приказал отвезти виновника скандала, графа Иогана, на мызу[97] «Эрбюхус» в Упланде, древнее поместье Вазов, и держать там под стражей.

– Вам следует выполнить это мое поручение! – приказал он государственному советнику Якову Гурзону. – И везти его так, чтобы все видели, что везут государственного преступника!

Голос кронпринца звенел металлом.

Яков Гурзон подчинился, выполнил его приказ.

– Ну а теперь можно обо всём сообщить старику! – с издевкой, на вечеринке, сказал Эрих в компании своих приближённых и друзей, которых было полно вокруг него. Он знал цену им, их дружбе и в преданности тоже не заблуждался.

Король Густав, получив от него известие об этом событии, сел тут же за письмо.

«Сын мой! – стал взывать он к нему в письме. – Ты и раньше часто огорчал меня своими поступками!.. Эта же твоя проделка превзошла всё остальное! Как ты мог решиться на такое?! Тебе что – не дорога честь нашего семейства? Ты сделал так, что теперь наше имя будут трепать по всем королевским дворам!.. Вон, скажут, какого сына воспитал король Густав!..»

Наругавшись вдоволь в письме, он велел немедленно вернуть Цецилию назад в Стокгольм.

«… И держать её в замке впредь до моего указания!.. Поскольку граф Эдцард, наш дражайший зять. – Язвительный тон сквозил в письмах короля. – Не желает покидать наше отечество без своего брата-шалопая, то я приказываю и его отправить вместе с супругой, нашей дочерью Екатериной, в замок Вестерос! Впредь до окончания этого дела! Пока оно не будет улажено!.. И наберитесь терпения! – обращался он в письме к зятю и дочери. – И ждите! Раз допустили такое!..»

С этим его распоряжением в Вадстену тотчас же отбыли его советники.

Так, в дерганой переписке и в не менее дерганых распоряжениях короля Густава, прошли все рождественские праздники.

Наступил 1560 год. Что сулил он впереди Швеции, дому короля Густава Вазы?..

Терпите – приходил очередной ответ короля на все мольбы графа Эдцарда и его супруги.

– Как?! – вскричал король, когда получил письмо от старшего сына. – Он ещё и выгораживает Цецилию! Просит извинить её!..

Он чуть не задохнулся от негодования.

– Будет, ваше величество! Вам нельзя так волноваться! – стала успокаивать его супруга.

Лицо у короля пошло красными пятнами. Кровь прилила к голове. Щёки одрябли, отвисли, старчески, не крася его, выдавая всё его изношенное старческое тело.

В нём всё ещё бился могучий дух, дух борца и победителя… А тело, его старческое тело подводило его, ставило предел его существованию. Сгибало его к земле, ломало его дух и волю. Подлое тело предавало его в самую критическую минуту… Оно было не его…

– Что выросло из моего старшего сына?! – вскричал он, вскидывая вверх руки, театрально, трагически. – Да не извинять её надо! А тебе, мой дорогой сынок, надо было прежде думать! Ты делаешь теперь то, что надо было делать сначала! А теперь уже поздно!.. О-о господи!..

Карина боялась за него, боялась, что с ним может что-нибудь случиться. Он опять сляжет в постель.

– Он ещё додумался отчеканить медаль Цецилии! – не унимался король. – Да поздно, поздно же!

Карина, поворачивая из стороны в сторону, стала рассматривать медаль, которую прислал Эрих. На ней с одной стороны было выбито изображение Цецилии, а на другой – профиль Сусанны[98]…

До графа Эдцарда и его супруги тем временем дошли слухи, что жизнь графа Иогана, проказника, виновника скандала, находится в опасности. В шведском риксдаге собирались вынести ему суровый приговор. И вся надежда была на то, что король Густав не допустит такого.

Дошла эта весточка и до матери графа Иогана, Анны Ольденбургской, вдовы графа Остфрисландского, Эннона. Та, вся в слезах, проводила целые дни в безутешных поисках покровительства при королевских дворах, где могли бы исхлопотать помилование её сыну… «Он ведь ещё так молод, горяч, оступился!.. Но он же по натуре не дурного склада!..»

Она писала курфюрсту Бранденбургскому, затем и в Люнебургский двор, к герцогу Клавскому… А уж тем более к епископу Магдебурскому…

«Умоляю вас, ваше высочество! – обращалась она в письмах к каждому из них. – Посодействуйте моему материнскому горю! Пошлите просьбу к королю Густаву о снисхождении к моему младшему сыну Иогану!..»

Густав только этого и добивался: чтобы его уговорили простить шалуна-графа влиятельные особы соседних государств.

Глава 15. Смерть короля Густава

В начале июня 1560 года вышел указ короля Густава. Король повелел собрать к шестнадцатому июня риксдаг в Стокгольме. Накануне туда прибыл и он сам из Упсалы.

Открылось очередное заседание риксдага. Вопросов на риксдаг было вынесено много. Требовали они и срочного решения. И только через десять дней, когда были рассмотрены нетерпящие отлагательства дела, на заседание вынесли вопрос о завещании короля Густава.

Большая палата в королевском замке в тот день заполнилась сенаторами, советниками, придворными короля. Здесь же были дворяне, простые горожане, крестьяне…

Лёгкий шумок от говора множества людей гулял свободно по палате и вылетал в окна, распахнутые настежь вот в этот жаркий летний день.

Когда всё немного улеглось, в дверях появился королевский герольд с длинным жезлом. Войдя в широко раскрытые двери палаты, он трижды стукнул жезлом об пол.

– Его величество король Густав!..

В зале все встали со своих мест, замерли, в почтении склонив головы.

Король вошёл в палату медленными шажочками, слегка приволакивая по-стариковски ноги. Было явно заметно, что он очень болен.

Он прошёл вперёд, сел на трон. За ним прошли его сыновья. Старший, кронпринц Эрих, встал рядом с ним – по левую руку. За ним, тут же у трона, встали Юхан и Магнус; последний – болезненного вида юноша… Самый младший, Карл, десяти лет от роду, устроился у коленей отца.

Король сделал слабый жест рукой, приглашая сенаторов садиться.

Сенаторы сели.

Все уже знали, что говорить будет он.

Начал он с того, что поблагодарил всех чинов за повиновение, которое они всегда оказывали ему.

– Вы, добросердечные шведы! – глубоким, проникновенным голосом обратился он к слушателям. – Видите меня здесь в королевских чертогах!.. Но не забывайте, что я скитался, как Моисей, сорок лет по пустыням, одетый в рубища, и питался самой беднейшей пищей! Эта же перемена есть только дело Божье!..

Он напомнил им совсем недавнее их положение, положение Швеции.

– Сейчас же вы, шведы, избавлены от тягчайшего не только светского, но и духовного ига!..

Его голос дрогнул. Он знал, что говорил.

– Однако не я, как малейшее орудие, избавил вас от того! А Бог, которого мы все должны за то благодарить!

Он перекрестился на распятие. Но в том не было притворства.

– Всемогущий возвысил меня, как Давида, от пастуха до владыки над своим народом!..

Он остановился на несколько секунд. Затем, обведя добрым взглядом ряды сенаторов, стал говорить дальше:

– Я осознаю свои погрешности и слабости. И прошу в том у вас прощения… Да, многие считали меня за жестокого короля. Но придёт время, и вы ещё будете сожалеть обо мне… И я надеюсь, что память обо мне продлится более, чем моя жизнь…

И вот настал момент сказать ему то, что беспокоило его:

– Теперь же я призываю вас к согласию и покорности моему преемнику!.. Если вы, шведы, будете согласны между собой, то не нужна будет вам иностранная помощь и затратные разорительные для страны союзы!

Он вздохнул, просветлел лицом.

– Да, конец моей жизни уже близок… Я это чувствую…

Сенаторы сидели, слушали. На лицах скорбь, внимание… И тут же восторг от присутствия его, короля всех шведов… А вот там, видны, и слёзы на глазах…

– И я хочу проститься с вами… Вы, дети мои! С прискорбием и великой любовью покидаю я вас! И чувствую в том свою вину…

Он как-то странно открыл рот, словно задохнулся или ему не хватало воздуха. Все чувства незаурядной личности, познавшей людскую низость, падение и горечь поражений, взлёт духа, ненависть, любовь одновременно обострились…

Он успокоился и теперь перешёл к самому главному.

– Господа сенаторы!.. И вы, советники, мои помощники! Прошу зачитать моё завещание!

Спикер риксдага встал с места, сделал два шага к трону, поклонился королю. Затем он повернулся к сенаторам:

– Господа сенаторы! Прошу заслушать завещание его величества, короля Швеции Густава Вазы! Прошу всех встать!

Сенаторы встали.

Спикеру подали свиток, перетянутый шнурком с красно-восковой печатью с королевским гербом.

Он снял печать, развернул лист бумаги, поднял глаза на короля.

Густав кивнул ему головой.

Сильным, властным голосом спикер стал читать. Зачитав завещание, он положил его на стол.

– Господа сенаторы! – обратился он к аудитории. – Если вы согласны исполнить волю его величества короля Густава, прошу подписать это завещание!

Сенаторы стали подходить по очереди к столу и подписываться внизу листа с королевским гербом.

Когда все сенаторы подписали завещание, спикер снова обратился к ним:

– Господа сенаторы! Прошу дать клятву в подтверждение исполнения этого завещания!

Спикер взял у служителя лист с клятвой королю и стал зачитывать её:

«Клянусь я, сенатор шведского риксдага, хранить и выполнять завещание короля Густава о престолонаследии, принятое и узаконенное в силу принятого в Вестеросе 1554 года постановления о наследии, и присягаю в верности кронпринцу Эриху!..»

Сенаторы после каждого предложения, громко, в голос, повторили завещание.

Затем зачитали его духовную, в которой король выразил желание быть погребённым вместе со своими покойными супругами, Катариной и Маргаритой, в Упсальском соборе, в склепе под хорами Пресвятой Девы Марии…

Поблагодарив ещё раз сенаторов за послушание, Густав тяжело поднялся с кресла.

Сенаторы встали тоже.

Король направился к выходу из палаты, медленно, опираясь на плечо Эриха.

За ними двинулись другие его сыновья, Юхан, Магнус и Карл, далее сенаторы, придворные чины…

Король, седой и высокий ростом, несмотря на то что выглядел могучим, как древний викинг, был всё же угнетён годами, пережитым, правлением…

Его провожали далеко.

Затем сенаторы остановились по его знаку, когда он слабо махнул рукой: мол, достаточно. Но ещё долго смотрели они вслед ему, понимая, что видят его в последний раз.

* * *

На следующий день Эрих сделал доклад на заседании риксдага: привёл доводы о выгодах для государства намечаемой им женитьбы на английской королеве.

После этого заседания он снова пристал к отцу всё с тем же: сватовством к Елизавете.

Густав выслушал его в очередной раз. Он уже устал от всего этого, затеянного Эрихом.

– Езжай! – согласился он, махнув рукой на своего старшего сына. – Корабль ждёт тебя!.. Может быть, и получится из этого что-нибудь…

Последние слова он проворчал тихо, не веря в это.

Эрих чуть не подпрыгнул от восторга. Этого, согласия отца, он добивался долго.

Но тут же он глянул на потолок. Эта осмотрительность появилась у него после того, как он ударился головой об потолок. Тогда, несколько лет назад, он подпрыгнул высоко тоже от восторга, ребячества… После того у него и начались неполадки с головой…

Скоренько попрощавшись с отцом, он выскочил из его покоев. В этот же день он приказал капитану корабля под названием «Слон» идти в порт Эльвсборг и там дожидаться его. Корабль действительно оправдывал своё имя. Огромный, такой величины, что жители Стокгольма невольно заглядывались с восхищением на него, когда он отходил от городского моста у Северных ворот. Все уже знали, что это королевский корабль, построенный королём Густавом. И вот теперь он у него, кронпринца Эриха.

В середине августа, встретившись ещё раз с отцом, Эрих отбыл в своё герцогство Смоланд, чтобы оттуда ехать в Эльвсборг. И не знал он, что в тот день, когда он уехал из Стокгольма, отец уже окончательно слёг в постель.

Король же велел позвать к себе в замок советника Стена Эрикзона и секретаря Олофа Ларзона. Он лежал в постели, так и принял их.

– Вы, шведы, – обратился он к ним. – Теперь будете находиться под новым правлением! Вы также не разумеете течение этого обманчивого мира! И дай бог, чтобы вы последовали моим советам!.. Смущает меня и то, что сыновья мои ещё слишком молоды и не знают света…

Дав им ещё раз наказ хранить верность кронпринцу Эриху, он отпустил советника и секретаря.

– Нет уже сверстников моих. И я чувствую холод времени, пустого без них, – сказал он как-то Карине, своей супруге, последней своей любви, привязанности. – Господь был щедр ко мне… И я боялся прогневать его, опасаясь, что он оставит меня…

Она же, Карина, теперь постоянно была рядом с ним, переселилась в его комнату. Спала тут же рядом, чутко, порой просыпаясь, когда слышала, что он начинал с чего-то говорить сам с собой. И так проводила она дни и ночи, последние, перед расставанием с ним навсегда…

Вскоре он впал в забытьё. Недуг то угнетал его, а то оставлял на какое-то время. И тогда он засыпал, но не спал. Какая-то странная полудрёма наваливалась на него. Словно кто-то оставлял ему немного силы для чего-то. Может быть, для раскаяния. Но у него не было раскаяния в содеянном… Всплывали образы, вот сейчас, на краю жизни, вроде бы давно забытые. Того, что когда-то было с ним… Отец, мать… Он был набожен, искренне, и умён, в житейском смысле… Вся его жизнь была слепком с какой-то другой жизни, которая уже не раз совершалась в прошлом. Он не мог сказать, с чьей, но было. Не мог внятно объяснить это даже самому себе. Просто чувствовал, был честен перед собой… Вспомнил он, как наделал немало глупостей в пору своей юности, не мог сдержать свой вспыльчивый характер… И вот только сейчас, на закате своих дней, уже при третьей супруге, он стал особенно внимателен к ней. Смирял свой гнев в минуты раздражения, чтобы не обидеть её, не оттолкнуть ни словом, ни жестом или взглядом.

Вся его жизнь, обрывочно и стремительно, пронеслась в его затухающей памяти, как сон, как призрак, как мираж…

– Ну, что же! Этот король, Кристиан II, не хотел, но сделал меня королём Швеции, – пробормотал он…

И с этой мыслью его сознание погасло.

На лице мужа, короля, Карина увидела застывшую улыбку удовлетворения от тяжёлой, но и насыщенной жизни…

Подходило утро. Наступал новый день, но уже без него. Так он и скончался, в восьмом часу утра, двадцать девятого сентября 1560 года от Рождества Христова.

Глава 16. Новый король

Устроив свои дела в Смоланде, Эрих выехал в Эльвсборг. Когда он добрался туда, то увидел в порту свой корабль «Слон».

И он, в восторге от предстоящего путешествия, поднялся на борт этого великолепного корабля с мыслями о том, как поразит Елизавету вот этим кораблем и тем, что он уже король… И она сдастся… Упадёт к его ногам!..

Он, кронпринц, наконец-то почувствовал себя независимым. Особенно от отца. Без сожаления посмотрел он туда, на север, где была столица. И ему показалось, что вот сейчас попутный ветер надует паруса, и позади, исчезая в дымке, останется и этот паршивый порт Эльвсборг.

Вслед за ним на борт полезла его свита: дворяне, слуги и охрана. Они стали с шумом размещаться по каютам. Им предстояло великолепное плавание, с приключениями. Компания заранее веселилась, а вечером устроили пирушку.

Наутро капитан, поднявшись на мостик, увидел на пирсе, у причальной тумбы, двух человек. Они подали знак, что хотят подняться на корабль.

Капитан спустился с мостика вниз, в кубрик, постучал в каюту кронпринца.

– Ваше высочество, здесь, на пирсе, гонцы! Похоже, от короля! – доложил он, войдя в каюту.

Эрих, чтобы избавиться от похмельной пустоты в голове, лежал на койке и читал какую-то книгу о морских путешествиях. При появлении капитана он поднял на него искажённое похмельем лицо.

– Один из них Тур Бьёлке! – сообщил ещё капитан.

Эрих вскочил на ноги. Тура Бьёлке, высокого ранга дворянина, не погонят в такую даль по пустякам.

Натянув на себя кафтан, он выскочил на палубу.

На палубе было скользко. Только что ночью прошёл дождь. Начало октября. Сырость. С моря дул холодный ветер. Не обращая на это внимания, Эрих воззрился на гонцов. Те, стоя на пронизывающем ветру, на пирсе, продрогли, кутались в плащи, дожидаясь, когда их пустят на корабль.

Да, там, на пирсе, стоял Тур Бьёлке с каким-то мелким дворянином.

Эрих крикнул ему:

– Давай, поднимайся сюда!

Спустили трап. Бьёлке поднялся на борт.

Поздоровавшись с ним, Эрих потащил его в каюту.

– Что случилось?! – с тревогой в голосе спросил он его, наедине в каюте.

Бьёлке протянул ему конверт, запечатанный государственной печатью риксдага:

– От Сванте Стуре!

Смахнув нервным движением с головы капли дождя, Эрих принял конверт, сорвал трясущимися руками печать… Стал читать, его пальцы слегка дрожали, буквы прыгали перед глазами от лёгкой качки корабля и от волнения…

Первый советник короля, Сванте Стуре, сообщал, что 29 сентября умер король Густав. И ему, кронпринцу, следует незамедлительно прибыть в Стокгольм для вступления на престол как наследному принцу…

Эрих с трудом сдержал радость, сейчас неуместную… Окружающие могут подумать, что он обрадовался смерти своего отца… Елизавета нужна была ему только для того, чтобы утереть нос своим братьям. Тому же Юхану… Сейчас же?.. «Потом! Позже!» – мелькнуло у него.

Он тут же вызвал к себе капитана.

– Путешествие отменяется! Мы едем обратно! В Стокгольм! – резко, чеканя слова, приказал он ему. – Для сватовства не время!..

А в каюту уже набились его придворные, сопровождавшие его в этой поездке. Они молча выслушали сообщение о смерти короля Густава.

Эрих немедленно, в присутствии своих придворных, принял королевский титул, назвался королём Эрихом XIV.

Путешествие в Англию, по морю, такое заманчивое, не начавшись, закончилось. Началась его Эрих-гата[99] – государственное путешествие. До столицы он добирался окольными дорогами. И везде, в селах и городах, он повелевал дворянам и крестьянам присягать ему, королю. Он спешил, он не доверял своим братьям. И потому, желая привлечь на свою сторону дворян, он разрешил им выкупать поместья, отобранные в казну при короле Густаве…

В столицу он въехал в последний день ноября, одетый в траур, как и все сопровождающие его придворные.

Его братья, герцоги Юхан, Магнус и Карл, встретили его перед городскими воротами. Первым делом он поручил Юхану организовать всё необходимое к погребению отца. Были перенесены в королевский замок тела обеих королев, супруг Густава, из Большой церкви, Стурчюркан, где они покоились временно…

И сейчас, занимаясь этим делом, Эриху пришла на память возня, девять лет назад, с выбором будущего места захоронения отца. Тот попросил его съездить в Упсалу и осмотреть там собор.

– Присмотри место для гробницы…

И он не удивился этому. Его отец был предусмотрительным человеком. И в этом тоже.

Он выполнил его поручение. В Упсальском соборе, куда он приехал и рассказал священнику о просьбе отца, тот сразу же указал ему на склеп под хорами Пресвятой Девы Марии.

– Его можно размуровать, – подсказал ему священник.

Осмотрев склеп снаружи, Эрих прикинул, что в нём вполне могли поместиться три гроба: короля и двух его покойных супруг. Об этом он отписал отцу.

И дело закрутилось. Было отдано распоряжение управляющему королевского двора, чтобы проведены были работы над «могилой» его королевского величества. Хоры украсились деревянной резьбой, появились решётки, украшенные геральдическими гербами, выкрашенные в голубой цвет доски с надписями. Туда же перевезли надгробия для обеих супруг короля…

И вот теперь подошло время заполниться той семейной гробнице.

Дав указание Юхану, он сам тоже активно занялся подготовкой к похоронам. Он велел закупить чёрной ткани для траурных нарядов придворных, для убранства самого дворца. Тело короля бальзамировали, обернули в длинную чёрную бархатную мантию, украшенную позолоченной буквой G с короной. Дубовый гроб с телом короля, украшенный регалиями из позолоченного серебра, поставили на возвышении во дворце Стокгольма, для прощания с королём…

И тут, не ко времени, прибыло посольство от крымского хана. Эрих, чертыхнувшись, поручил советникам и своему секретарю принять посла. Посла приняли, извинились перед ним, что король занят, не может принять его. Посол выразил соболезнование новому королю Эриху, вручил секретарю письмо от хана. Письмо перевели, и секретарь, улучив момент, зачитал его Эриху. Крымский хан Девлет-Гирей, хитрый и воинственный, в своём письме, в общем-то, дружеском, подтверждая союзнический договор Крыма со Швецией, в конце письма упрекал шведов в том, что они научили русских воевать… «Дали московскому Грозному царю в руки розгу, чтобы сечь – и меня и вас!»… Эриху же было не до хана, и он пропустил мимо ушей эти упрёки…

И вот семнадцатого декабря, в пятницу, гроб с телом короля вынесли из дворца на плечах первые лица государства, сенаторы. Вынесли и гробы с телами покойных королев. Тут, у дворца, уже стоял катафалк, покрытый чёрным бархатом, с запряжённым в него аргамаком чёрной масти. Над катафалком, на позолоченных столбиках, слегка колыхался на студёном ветру чёрный бархатный балдахин, украшенный королевским гербом. Такой же королевский герб, поддерживаемый ангелом из позолоченного дерева, возвышался в изголовье катафалка. Гербы королев расположили по бокам катафалка.

Гроб с телом короля поставили в центре катафалка, гроб Катарины – справа, Маргариты – слева. Поверх гробов установили деревянные скульптуры усопших, в натуральную величину… Изображения, с восковыми головами, выглядели настолько живыми, что в дальних рядах по толпе горожан прошёл лёгкий шепоток от изумления и страха… На скульптурах, в чёрных бархатных нарядах с позолоченной каймой, висели золотые цепи, блестели драгоценными камнями короны, в руках они, как живые, держали скипетры из позолоченного серебра. У скульптуры короля, кроме того, в левой руке была зажата держава…

Траурная процессия тронулась с места, вышла за ворота замка. Здесь, на площади перед большой церковью, гроб с телом короля сняли с катафалка. Знатнейшие из духовенства взяли его на плечи, и процессия направилась к городским воротам.

Впереди, во главе процессии, двинулось пехотное войско. За ним следовали королевские рейтары… Затем священники… Пели: «Вечная память королю Густаву, заупокойную»…

Упландское знамя нёс Нильс Стуре; Вестроготское – Гогенскилд Бьёлке; Вестмандландское – Арвид Стенбок; Смоландское – Иоган Бьёлке; Эландское – Иоган Окезон Нат-ох-даг; Готландское – Оке Бенгтзон Ферла; Южной Финляндии – Нильс Карлзон… А там ещё и ещё знамена…

Далее шествовали государственные советники Биргер Нильзон Грипп с главным знаменем, Габриэль Христерзон Оксенстьерн со щитом и шлемом короля. Кирасу короля нёс Тур Бьёлке. И тут же Сванте Стуре нёс меч короля.

За катафалком шёл Густав Иоганзон Рос с королевским конём, за ним король Эрих, его братья-герцоги и сёстры, советники, знатные особы из рыцарства. Тут же был и граф Остфрисландский Эдцард, зять короля, с супругой Екатериной… Королева-вдова, Карина Стенбок, шла с придворными дамами… Затем дворянство и военная команда, а далее мещане и крестьяне…

За городом, когда миновали крепостные ворота, гроб с телом короля снова поставили на катафалк. Процессия двинулась дальше, медленно, между рядами горожан, простого народа, стоявшего по всему пути от Стокгольма до Упсалы.

После двух остановок на ночь и бодрствования у гробов ночью, в Альсике и Соллетуне, к вечеру третьего дня процессия добралась до Упсалы. Гробы установили в соборе, расписанном позолотой, королевскими гербами, чёрная драпировка подчёркивала траур… На всём лежала печать утраты…

Погребальная церемония состоялась через два дня, двадцать первого декабря. Педер Сварт, епископ Вестероса, произнёс длинную хвалебную проповедь. Гробы перенесли к входу в склеп. Последовала новая проповедь – архиепископа Лаурентиуса Петри… После неё гробы поместили в склеп, и его замуровали под звуки печальной музыки… Затем верхнюю часть катафалка с тремя скульптурами установили там же, на хорах Пресвятой Девы.

Заканчивая церемонию, Сванте Стуре трижды опустил конец меча до земли. И каждый раз под своды храма возносились три слова: «Король Густав умер!»… Затем он отдал меч новому королю, Эриху…

Так повелел завершить церемонию Эрих… Недавно, два года назад, в 1558 году, по случаю смерти императора Карла V, впервые была совершена точно такая церемония погребения… И Эриху понравился этот ритуал.

А вот ударили холостыми из больших орудий… Их отголоски залетели в храм, прошлись под сводами его, в сердцах людей тревогой отдались, от неизвестности, грядущих перемен…

Орден Святого Михаила, который носил король Густав, был отправлен к французскому двору с Карлом Морнаем. Ему же поручено было уверить французский двор в дружеском расположении нового короля Эриха.

Екатерина Медичи, правившая Францией от имени своего малолетнего сына Карла IX, после только что скончавшегося шестого декабря своего старшего сына Франциска II, приняла посольство, выразила соболезнование шведскому народу в связи с потерей короля Густава, прислала обратно орден королю Эриху.

Через семнадцать лет Юхан, будучи уже сам королём, распорядился разобрать катафалк, а на его месте соорудить постоянное надгробие, саркофаг.

Глава 17. Бракосочетание герцога Юхана

Прошло десять месяцев после вступления Эриха на престол.

В июле 1561 года у стокгольмских шхер появилось иностранное судно, прошло к столице, пришвартовалось к причалу у Северных ворот. И с него, угрюмо озираясь, сошли господа: в одежде иностранцев, но хорошо знакомой здешним жителям.

«Поляки!.. Опять поляки!..» – загуляли слухи в порту и где-то там, в городе, по его базарам.

О прибытии польских послов тут же доложили королю Эриху.

Их, послов, дожидались и доверенные люди герцога Юхана. Но, согласно правилам дипломатической корректности, гости появились сначала на приёме у короля.

В королевскую палату первым вошёл Юрген Перссон, секретарь и прокуратор Эриха. За ним вошли послы в сопровождении двух пажей.

Юрген трижды стукнул жезлом об пол.

– Ваше величество! – обратился он к королю. – Позвольте представить графа Яна Течинского и барона Генриха Дона! Послов его величества короля польского Сигизмунда-Августа!..

После представления Течинский вручил Эриху послание от своего короля.

Эрих принял послание, передал секретарю.

– Послание короля Сигизмунда-Августа переведут, зачитают на государственном совете, у короля Эриха! И на него будет дан ответ! – сообщил послам Перссон.

Затем Течинский объявил, что, кроме того, им поручено обговорить дело бракосочетания герцога Юхана с польской принцессой Катериной, сестрой короля Сигизмунда-Августа.

Эти переговоры начались три года назад, ещё при жизни короля Густава. Старый Густав не возражал против установления родственных отношений своего сына Юхана с польским двором. К Юхану он питал особые чувства, был расположен более, чем к остальным сыновьям: за его спокойный, выдержанный характер, зрелые мысли. И он оставил бы охотно ему королевство, с лёгкой душой. Но им же самим был изменён закон страны: было введено наследование престола, с передачей его старшему из сыновей. И он осознавал опасность, что если он так обойдёт старшего сына, Эриха, то страна неизбежно расколется, начнётся гражданская война. И это остановило его намерение. Невозможность сделать это угнетала его в последние годы жизни… Эрих же постоянно доставлял ему много хлопот и переживаний. Порой был просто дерзок, без меры, по отношению к нему, своему отцу.

– Если он вытворяет такое при мне, то что будет делать без меня-то! – не раз восклицал в сердцах король Густав.

И он, не зная, как поступить с Эрихом, когда объявлял его кронпринцем, наследником, долго мучился, переживал за будущее своей династии, страны… Он же, его сын Эрих, ещё при жизни его, короля Густава, не раз заявлял ему, чтобы он, ещё живой, передал ему управление страной.

– О-о Боже! За что мне такое наказание! Чем я тебя, Боже, прогневал?! – восклицал старый Густав на это.

С печалью осознавал он, что его сыновья не вынесут соблазнов королевской власти… Передерутся!..

Камнем преткновения во всей этой истории бракосочетания Юхана с Катериной была традиция, не унижающая достоинства старших принцесс: выдавать младших после брака старших. У Катерины же Ягеллоники, польской принцессы, была старшая сестра Анна, не замужем – жених не находился. И король Сигизмунд-Август не соглашался на брак Катерины, пока не будет выдана замуж Анна. Но годы шли, а жениха у Анны как не было, так и не появлялся. Неоткуда было его взять, не унижая достоинства короны.

В этом визите и сам граф Течинский вёл переговоры о своём сватовстве к шведской принцессе Цецилии. И хотя слухи о любовных похождениях Цецилии разошлись далеко по королевским дворам Европы, графа это не смущало. У него самого были наложницы. А в таком деле, когда за принцессой выставлялось немалое приданое, недвижимое имущество, в той же Швеции, всё остальное не имело значения. Вопрос состоял лишь в том, что дадут за принцессой. Торг в этом был уместен.

Через неделю послам дали ответ короля. Эрих одобрил выбор своего брата, но выставил ряд условий, преследующих интересы государства.

– Я не могу нарушить мира с Россией, не прекратив войны, начатой с гермейстером Кетлером[100]! – заявил Эрих графу. – Вот разве что польский король постарается о примирении!.. Упомянутую вами сумму не отказываюсь дать взаймы! С условием, если король Сигизмунд-Август отдаст в залог Динаминд, Вольмар и Венден[101]! Ну а бракосочетанию своего брата с польской принцессой всячески помогу!..

Под конец приёма граф счёл возможным заикнуться королю о своём желании: на брак со шведской принцессой Цецилией.

Эрих, раздумывая, зашагал по палате…

– Это дело, граф, мне надо обдумать, – прервав молчание, заговорил он. – Такие дела не совершаются в одночасье!

Бедный граф напомнил ему, что об этом он вёл разговор ещё с его отцом, королём Густавом.

– Короля Густава нет! – желчно парировал Эрих. Он раздражался всякий раз, когда ему указывали, как вёл дела отец. – И сейчас я решаю, что делать и как в моём королевстве!

Он закончил приём, сухо попрощавшись с графом.

Течинский пустился в обратный путь в Польшу, несколько расстроенный. Хотя фамилия Течинских была знатной в Польше, но ему дали понять, что Цецилия всё же принцесса, дочь короля.

Самой же Цецилии, когда его представили ей, граф понравился.

– Мало ли кто понравился ей! – насмешливо проронил Эрих, когда ему донесли об этом. – Ей все мужики нравятся!.. Хм-хм! Начиная с того самого графа Иогана! – мелькнул у него тот злополучный случай с любовником сестры, из-за которого он попал впросак.

И тут же он вспомнил о письме, которое получил недавно от своей наложницы Агды. Та сообщала ему, что намерена вступить в брак с Иоахимом Флеммингом. Эрих не стал возражать. Но, зная взбалмошный характер Агды, он обеспокоился за воспитание своих дочерей, Вирджинии и Констанции, и написал Цецилии, чтобы та забрала их к себе от Агды.

Граф же по дороге домой заехал в Або, к герцогу Юхану, в его Финляндское герцогство. Там он предложил Юхану, от имени своего короля, оборонительный союз против России. На что Юхан охотно согласился. В свою очередь он поручил ему, графу Течинскому, всячески стараться насчёт своей женитьбы на польской принцессе Катерине…

Посольство удалилось за море, домой, в Польшу.

В начале следующего года, когда перестало штормить море, у Юхана в Финляндии снова появился граф Течинский.

– Ваша честь, я привёз вам благоприятный ответ польского двора: насчёт принцессы Катерины! – сообщил он сразу же, в первые минуты приёма у герцога.

После официального приёма был обед. И на нём, уже в непринуждённой обстановке, граф выпросил у Юхана рекомендательное письмо к его брату, королю Эриху, о своих личных стараниях относительно принцессы Цецилии. И Юхан написал об этом Эриху, написал и о предложении польской стороны о наступательном союзе с Польшей против России.

Погостив в меру приличия у герцога, граф заторопился в Стокгольм, зная, что у него много конкурентов. Он уже слышал, что Цецилией как невестой, точнее её приданым, интересуются в других европейских дворах.

Эрих принял надоедливого и шустрого графа без прежней благожелательности. И когда тот заговорил о наступательном союзе с Польшей против России, он резко оборвал его.

– Я не верю королю Сигизмунду-Августу! Он обещал, и не раз, помощь войском ещё моему отцу, королю Густаву! Но не выполнил ни одного из обещаний!..

В конце приёма он сжалился над бедным графом, окончательно скисшим.

– Старайтесь, граф, старайтесь! Принцесса стоит того!.. Цецилия будет ваша!..

Он уже давно приметил, что любовью можно торговать. И довольно прибыльно. Поэтому решил сыграть на красоте, прелестях сестры Цецилии.

Он отпустил несчастного графа, пообещав ему её.

В этот же день он написал Юхану, чтобы он забыл польскую принцессу. В обмен он предложил ему в супруги вдовую королеву Марию Стюарт.

– От чистого сердца жертвую её тебе! Отрываю от себя!.. Я же весь принадлежу Елизавете!..

Прочитав его письмо, Юхан иронически усмехнулся. Он вспомнил, как их отец, король Густав, получив письмо от Елизаветы, тогда ещё принцессы, сначала рассмеялся. Поняв из письма с какой умной и хитрой женщиной придётся иметь дело Эриху, Густав задумался, пытаясь найти выход из сложившейся ситуации, куда занесло его первенца, слепого перед коварством дворцовых интриг, козней и ухищрений европейских монархов. Елизавета просила его поговорить со своим сыном, чтобы тот поискал себе более достойную супругу, чем она. Его же сын Эрих вёл себя как взрослый ребёнок: капризный, тянувший руку к игрушке, которую ему почему-то не дают… Через несколько месяцев, после того как он получил письмо от Елизаветы, пришло сообщение о том, что английская королева Мария Тюдор скончалась, а в Англии лорды провозгласили королевой Елизавету Тюдор, её сводную сестру. И он, король Густав, чутьём прожжённого государственного деятеля, с тревогой осознал, какую фигуру получила Англия в лице Елизаветы, жизнь которой последние годы перед этим висела на волоске, в заточении, где её содержали. Если бы Филипп, испанский король, супруг Марии Тюдор, хотя бы на минуту мог представить, что Елизавета станет королевой Англии, он приказал бы тайно удавить её там же, в заточении… Густав сам, когда был ещё простым дворянином, пробыв несколько месяцев пленным в Дании, у короля Кристиана II, по своему опыту знал, какие выходят из заключения циничные, опасные люди. А тут ещё с этим шутовским сватовством его сын. К тому же он был наслышан, что Елизавета не верит ни в Бога, ни в Христа… И на какой путь встанет при ней, такой королеве, Англия, догадаться было несложно. Понял он также, что с этой страной нужно теперь жить в мире и держаться как можно дальше от неё. А не то прикуют к ней, как к галере, и будешь рабски грести, под окрики надсмотрщика из Лондона… Получая письма своего посла из Англии, король Густав качал головой, читая хвалебные речи о достоинствах новой королевы, Елизаветы. Умна, знает многие языки, к тому же музицирует. И в то же время грубым голосом божится, как пьяный боцман в кабаке, когда хочет кого-нибудь уверить в своей искренности, скрыть мысли за словами…

Не знал только граф Течинский, не догадывался, что Эрих как рачительный хозяин, похожий в этом на своего отца, уже дважды заложил Цецилию: обещал её графу Арондольскому в Англии, всё ещё надеясь на свою счастливую судьбу с Елизаветой, и, кроме того, обещал маркграфу[102] Баденскому Кристофу.

Юхан же, поняв всё, отказался в вежливой форме от такого подарка своего брата. У него здесь, в Швеции, были тоже свои заботы. У его наложницы Карины родился два года назад сын, назвали Юлием. До того же родились две дочери, пока тоже ещё крохи: Софья, старшая, и Лукреция, младше первой на два года. И он, по-человечески, любил их и переживал за них. С польской же принцессой у него было намерение завести законных наследников. К тому же это были дела государственные, связанные с приобретением недвижимого имущества, и немалого, в приданом за принцессой.

* * *

Путешествие для него, герцога Юхана, в Литву обещало быть приятным. К тому было несколько причин. Самая главная – он женится на польской принцессе. Этим он утрёт нос своим братьям, особенно Эриху. Тот так ничего и не добился, метался: сватался к Елизавете, затем к Марии Стюарт… Не прошло: метнулся к принцессе Кристине Гессенской. Слухи о его предложении Елизавете в то же самое время, что и к принцессе Кристине, дошли до её отца, ландграфа Гессенского Филиппа. Ландграф возмутился такому издевательству над честью своей дочери. Особенно же оттого, когда ему донесли его агенты, выведав у посланников Эриха, что если невеста не понравится Эриху, то её отправят назад домой… Получился скандал. Эриху отказали в самой неприглядной форме. И вот сейчас он остался ни с чем: ни принцессы, ни супруги. И у него с каждым разом его поражения росла неприязнь к нему, Юхану, поскольку у него всё складывалось удачно. Это Юхан понимал и вёл себя с братом настороженно.

Середина июля месяца. Юхан поднялся на палубу корабля вместе со своей свитой. Настроение у него было такое – лучше не бывает!.. А тут море, ночной бриз и паруса, каюта, комфорт, вино, а впереди встреча с желанной принцессой.

С такими мыслями и чувствами отправился он в дальний путь. Плавание до Данцига[103] мелькнуло как одно мгновение. В порту его и его свиту уже ожидали кареты. Дальше, до Вильно, его сопровождали придворные короля Сигизмунда-Августа и ближние люди гетмана великого Литовского Миколая Радзивилла по прозвищу «Рыжий».

Вскоре его представили юной принцессе. Катерина оказалась стройной, с чудесными глазами, в которых порой мелькало смущение, когда он смотрел на неё, невольно восхищаясь. Он влюбился в неё тотчас же, как только увидел… В такие минуты он забывал Карину…

Прогулки, длительные, в поместье Радзивиллов, где остановились новобрачные со своими свитами, проходили у них в присутствии Анны, старшей сестры Катерины. Принцесса Анна, чопорная и зажатая, как монашка, сразу же не понравилась Юхану. Но он терпел её, не подавая вида, когда она таскалась всюду за ними, не оставляя их из приличия наедине.

Время шло, бракосочетание затягивалось. Юхан подумал было об этой странности. Но затем махнул на это рукой. В обществе прелестной невесты он забывал всё. Она рассеивала все его сомнения.

Сигизмунд-Август не торопился с оформлением брачного договора и связанных со всем этим процедур. В Польше поговаривали, что, мол, надо бы сначала выдать старшую сестру, Анну, прежде младшей. В игру включились даже иезуиты. Наконец Сигизмунда-Августа уговорили. Прелат же Мичковский склонил Юхана внести тайную статью в брачный договор: о введении папской веры в его герцогстве, в Финляндии… Герцога, хмельного от вида обворожительной юной принцессы, ловко обманули. Да и он сам готов был обмануться. И не только в этом, как он понял позже. И неслучайно славили его красноречие, изысканность поведения. Особенно старался его шурин. Учтивость – выше меры…

В это время как-то и появился в замке Радзивиллов новый человек. И когда его представляли Юхану, то он увидел перед собой огромного ростом, угрюмого вида человека, как будто впитавшего в себя всю угрюмость и сумрачность лесов, что окружали этот замок.

Тот же, верзила, бесцеремонно подошёл к нему и, здороваясь, сунул ему свою лапищу, в которой сразу же утонула рука Юхана.

– Ян Ходкевич! – грубым голосом коротко бросил гость.

Стоявший рядом с Юханом придворный сконфуженно отступил на шаг перед громадной фигурой нахала, опасаясь, чтобы тот не сбил его случайно с ног.

Юхана уже предупредили, что этот верзила – литовский гетман Ян Иеронимович Ходкевич. И чтобы он с ним постарался быть вежливым, не перечил ему, поскольку тот обидчив, злопамятен и мстителен.

Не пригласить гетмана Ходкевича к себе в замок, на предстоящую церемонию, Радзивиллы не могли. Пригласив же, они вынуждены были терпеть его мужиковатые замашки и такие же речи, с солдатской прямотой.

Из приличия, выбрав как-то минуту свободного времени, Юхан вежливо начал разговор с гостем, стал рассказывать о судах, судебных разбирательствах в Финляндии, которые ввёл нормой в своём герцогстве…

Но гость, оборвав его, сразу огорошил, заявил:

– А зачем разбирать? Дело ясное – наказать! Никогда лишним не будет! Евреям же, этим мировым бродягам, нет суда и закона!..

– Наказать человека – много ума не надо! – засмеялся Юхан над ним.

Нет, он не выгораживал евреев: просто высказался из чувства справедливости.

«Велика фигура – да дура! – тихо прошептал он. – Солдафон!»

И то, что он должен быть вежливым вот перед таким-то, обозлило его.

– Собери десять дураков – всё равно один умный не выйдет! – с усмешкой произнёс он.

Сидевший рядом с Ходкевичем какой-то человек, судя по виду, его секретарь, что-то шепнул ему: похоже, перевёл на литовский сказанное Юханом.

Ходкевич смерил устрашающим взглядом его, принца, маленького, рыжего, ужасно умного и учёного, вышел из палаты, сел на коня и уехал из замка в сопровождении своих пахоликов[104].

– Ну и заимел же он себе врага… – тихо процедил кто-то рядом с Юханом.

Юхан быстро обернулся… Рядом стояло несколько придворных короля… Они смотрели на него невинными глазами…

На следующий день король пригласил его к себе в замок, здесь же, в Вильно.

Камергер ввёл Юхана в кабинет к королю и вышел.

О-о, этот кабинет короля!.. О таком Юхан пока только мечтал…

Сигизмунду-Августу было сорок два года, а он уже выглядел слабым и, похоже, больным… Его тело одряхлело от изнурения излишествами, поддерживалось только горячительными напитками.

Это бросилось Юхану сразу же, при первой встрече. И тогда же он подумал: «Пьёт!»…

Причина этого была известна многим. Король Сигизмунд-Август, женатый уже третий раз, не имел детей, и, судя по его состоянию здоровья и возрасту, на это уже не было надежды.

– Послушай, Юхан! – обратился Сигизмунд-Август к нему, вроде бы уже по-родственному, как к близкому человеку. – Мне нужны деньги. Немалые… Не можешь ли ты ссудить мне?..

Королевская казна в Польше была хронически пуста.

Они, как потом понял Юхан, оказались одни в кабинете короля неслучайно. И у него закралось подозрение, не разыграли ли они, Ходкевич и король, перед ним комедию с обидой вот только что, вчера, чтобы он был покладистым… Но он всё равно согласился. Сумма же действительно оказалась немалой. Потом уже он сообразил, что за супругой получил сущие крохи. А из наследной части её, доставшейся ей от её матери, королевы Боны Сфорци, он не получил ничего: только одни векселя и обещания чего-то, что находилось где-то далеко в Италии… Но об этом он тогда не думал.

Два месяца до бракосочетания промелькнули быстро.

И вот наконец-то, в Вильно, в церкви Святой Анны, четвёртого октября в торжественной обстановке прошла церемония.

Но нескоро они, молодые, покинули родину Катерины. Только через два месяца отправились они в Финляндию сухим путём, через Ригу, Пернов и Ревель. Это путешествие оставило у Юхана неприятный осадок. Его шурин, Сигизмунд-Август, указом запретил ему въезжать в Ригу. И он с супругой и свитой был вынужден остановиться за городом, в усадьбе какого-то бедного мещанина. Так же плохо приняли их и в Пернове. Но особенно дурно обошлись с ними в Ревеле. Сванте Стуре, ревельский наместник короля, объявил ему в резкой форме негодование Эриха на то, какие он заключил в Польше соглашения. И целую неделю их держали в городе, стесняя жильём, съестными припасами, свободой. Уже наступили холода, и в Финском заливе штормило, когда они наконец-то сели на корабль. И лишь пятого декабря, измучившись в дороге, они высадились в порту Або, столицы герцогства Юхана.

* * *

Как только стало известно, что Юхан вернулся из Польши со своей супругой, Эрих вызвал его в Стокгольм. У него и раньше были подозрения относительно Юхана. А сейчас тем более, когда ему донесли, что тот в Вильно дал взаймы большую сумму денег своему шурину, королю Сигизмунду-Августу. И у него закрались мысли, что его брат находится в тайной связи с неприятелями Швеции. Просочились и кое-какие слухи, глухие, что не всё чисто в этой истории.

– Зачем, зачем ты дал ему, этому прохвосту, взаймы деньги? Они что – в Швеции растут на деревьях? И какую сумму-то! Сто двадцать пять тысяч талеров! О-о боже!..

Он забегал по кабинету, нервно касаясь руками то края стола, то зачем-то пробегал пальцами по медному письменному прибору на столе, словно проверял, на месте ли он, и тут же отдергивал руку, когда чувствовал горячими пальцами холод металла…

– Он никогда не вернёт тебе их!

– Ну и пусть… – тихо пробурчал Юхан, тоже заводясь от этого неприятного разговора, понимая, что там, в Польше, он допустил глупость, поддавшись очарованию принцессы. Юная, прелестная польская принцесса. Он был сразу пленён ею… И он потерял голову…

– Что, что ты сказал?! – взвился Эрих, раздражённый ещё и тем, что Юхан не сделал в Польше самого главного: не заключил мирного соглашения с Польшей. Это не укладывалось у него в голове.

После этого крупного разговора Юхан уехал в Або, в своё герцогство, где его ждала супруга, обеспокоенная его вызовом в Стокгольм.

* * *

Зима 1563 года. На первой неделе февраля в Або, столице Финляндского герцогства, появились государственный советник Яков Гурзон Розенгрен с секретарём Германом Брусером.

Юхан не ожидал таких гостей. Тем более из Стокгольма, хотя по письмам от брата, короля Эриха, он догадывался, что над ним сгущаются тучи. Там, при дворе у Эриха, уж больно много было наушников, недоброжелателей его, Юхана… И вот теперь этот визит!..

Юхан принимал гостей, стоя со своим камердинером Гансем Скотте, другими придворными.

Государственный советник, приглашённый в большую палату замка Або, сухо поздоровался с ним.

– Ваше величество, король Эрих требует вас подтвердить присягу, данную вами ему и шведскому престолу! Кроме того, требует оставить связи с польским двором!.. Или, спрашивает король, может быть, вы действительно намерены поднять оружие против него и отечества?!. Король Эрих ждёт от вас ответа!..

Юхан ожидал всякого, но не этого явного обвинения в измене клятве, отечеству!.. Он побледнел. Но он уже научился выдержке, хотя она порой изменяла ему.

– Господин советник, – начал он слегка хриплым голосом, стараясь говорить учтиво. – Я привержен своему отечеству и верен шведскому королю Эриху!.. Бракосочетание же с польской принцессой одобрил мой брат, король Эрих… И прошу напомнить ему это…

От волнения голос не слушался его, слегка дрожали руки. Но в общем он пока владел собой. Хотя в глубине его сознания зрела ненависть к Эриху…

Яков Розенгрен вернулся в Стокгольм, доложил обо всём королю.

Эрих, выслушав его, поблагодарил за выполненное поручение, отпустил его. Затем он вызвал Юргена Перссона, велел ему взять здесь, в Стокгольме, на подворье герцога Юхана, какого-нибудь малого, из его служителей, и допросить его с пристрастием: насчёт его господина, герцога Юхана.

– Выбейте из него признание, что герцог, мой брат, посягал на мою жизнь, доискивался короны!.. Вам понятно задание, господин Перссон?

– Да, мой король! – поклонился ему прокуратор.

– Тогда идите, исполняйте! Жду вас с благоприятным результатом!..

У Юргена были все основания крепко держаться короля Эриха, быть преданным ему. Он, сын простого священника Салбергского, пожалован был королём Эрихом в дворяне: разумеется, заслужив это перед ним, королём. Как дворянин получил он от короля и фамильный герб: три кирпича на жёлтом фоне щита. А когда его сына стали называть Тегель, то есть «кирпич», он не имел ничего против.

Через два дня он положил перед королём дело о допросе одного из служителей герцога. На пытке тот несчастный, юноша, ещё несовершеннолетний, признал всё, что велел ему прокуратор. Поняв, что его не пощадят, обвинят в соучастии с герцогом, он кричал, всё отрицал. Но его уже никто не слушал… Там же, в темнице на Пыточном дворе, где из него выбивали признание, его казнили.

Эрих потребовал герцога Юхана в Стокгольм. Юхан написал в письме, что не отказывается приехать, но только под охранной грамотой риксдага. Эрих отказал ему в этом. Риксдаг поддержал его, когда он представил сенаторам показания несчастного юноши.

В Стокгольме срочно собрались государственные чины. Первое июня. Стояла жара. На дворе лёгкий бриз дышал влажной свежестью с моря. Но в палатах риксдага, тёмных и неуютных, носились призраки измены, холодным душем поливая головы сенаторов. Перед этим по стране разошёлся указ короля: «Всем подданным, – гласил он, – повелеваем мы, король Эрих XIV, немедленно доносить о заговорах против государства и короля, если такие кому-либо будут известны!..»

Государственный советник Стен Стуре Младший, глава риксдага, открыл заседание. В зале среди собравшихся чинов, чувствовалась нервозность. Нервничал и сам граф Стен Стуре, понимая, что этим указом король открывает ящик Пандоры: теперь начнётся охота на заговорщиков, ведьм и разных колдунов, с наговорными зельями на короля…

На это первое экстренное заседание риксдага явился и сам Эрих в сопровождении придворных, верных ему советников, секретаря и прокуратора.

Граф Стен Стуре огласил, с чем было связано это срочное заседание.

По знаку Эриха его секретарь Юрген Перссон прошёл к председательскому месту и положил на стол перед графом Стуре показания несчастного юноши на своего господина, герцога Юхана.

Затем Эрих зачитал свои жалобы на герцога Юхана.

– Во-первых! Герцог Юхан нарушил духовную короля Густава!.. Во-вторых! Пренебрёг данными им же самим обязательствами государству и королю четырнадцатого апреля 1561 года!.. В-третьих! Показал против государства измену и оказывал всяческую помощь неприятелям: дал взаймы польскому королю, противнику Швеции, огромную сумму денег!.. Не заключив с ним никаких сделок, не взяв в залог ровно ничего!..

Он замолчал, поднял глаза на сенаторов.

– Господа сенаторы! – снова обратился он к риксдагу. – Вникните во всё это! Что это такое – как не измена!.. Торговля государственными интересами, безопасностью королевства!

В палате риксдага поднялось возмущение неслыханной изменой герцога… Тот, недавно вернувшись со своей супругой из Польши, не показывается в Стокгольме, осел в своём замке в Або, пишет оттуда письма в Стокгольм королю, его чиновникам. Доходят слухи, что он окружил себя советниками из Польши, которых он привёз с собой. К тому же его супруга, принцесса польская Катерина, ярая католичка… На это сообщение, на опасность реставрации католицизма, забеспокоился престарелый архиепископ Лаурентиус Петри…

И сенаторы осудили герцога: за измену государству, королю Эриху, на смерть по восьми из девяти уголовных законов.

С этим приговором риксдага Эрих сразу же отправил в замок Або советников, Гогенскильда Бьёлке и Олафа Генрикзона. Те прибыли под стены замка Або с мушкетёрами. Они встретились с доверенным герцога, который вышел за стены замка к ним на переговоры. Вручив ему приговор риксдага, они просили передать герцогу, что король и риксдаг уполномочили их вступить в переговоры с герцогом по вопросу: каким образом он мог бы снять с себя подозрения и получить прощение…

– Кроме того, нам приказано привести герцога Юхана в Стокгольм! Добровольно или силой!.. Если же герцог не сдастся добровольно – это усугубит его вину!

Из замка на следующий день герцог ответил отказом сдаться.

Началась осада замка. Через два месяца замок капитулировал.

Герцога Юхана, его супругу Катерину и всех служителей замка отвезли в Швецию.

* * *

Герцога Юхана и его супругу привезли в Ваксгольм, замок короля на берегу протоки Нордстрем при выходе её в залив Балтийского моря.

Юхан, которого привезли в замок свободным, не закованным, вступил в большую палату замка в сопровождении четырёх драбантов. Этот замок он помнил ещё с детства, по прошлому, когда был жив отец, король Густав привозил сюда отдыхать всю семью.

Но в палате, к его удивлению, Эриха не оказалось. Он же надеялся при личной встрече объясниться с ним, снять с себя все подозрения в измене государству, происках против него, Эриха.

Там, в палате, он увидел только государственного советника Ганса Бьёленстьерна и Юргена Перссона… Ненавистного всем Юргена Перссона и ему тоже, Юхану, личного секретаря Эриха… Ох! Как же он ненавидел вот этого выскочку, выб…ка… «И этого – Ганса!»… Того Эрих посвятил в орден Спасителя, на коронации, в числе других тридцати трёх приближённых особ. Этот орден Эрих учредил специально ко дню своей коронации. И теперь они верно служат ему, Эриху.

И он понял, что эти двое, а с ними ещё десяток находившихся в палате мелких дворян и представляют суд. Суд над ним, герцогом!..

Юрген встретил его холодно: без теплоты, без сожаления и снисходительности в глазах.

– Ваше величество! По приговору сенаторов риксдага вы обвиняетесь по восьми пунктам уголовного закона! – трескучим, сухим голосом начал Юрген зачитывать документ риксдага…

Возмущённый таким откровенным судилищем над ним, герцогом, вторым лицом после короля, Юхан чуть не задохнулся от возмущения и бросил в лицо этому мелкому человечку:

– Моё дело должны судить императоры, короли и князья! А не ты – прест клель[105]!

Юрген побледнел. Уже не первый раз бросают ему в лицо это оскорбление.

Когда в Швеции разгулялась Реформация и король Густав стал отнимать у католической церкви её земли и замки, то многие монастыри закрылись, а монахи разбрелись по сторонам. В их числе был и отец Юргена. Он женился на какой-то крестьянке в одной из королевских мыз. У него появились дети, родился, в том числе и он, Юрген. Но таких, рождённых от монахов, в ту пору в стране считали незаконнорожденными – вы…ками. И ему, Юргену, много, очень много пришлось претерпеть из-за этого насмешек, презрения окружающих. Ещё в детстве его обижали сверстники: дразнили, бывало, били… Так первое, что он познал в жизни – людскую несправедливость. И его сердце ожесточилось. В зрелом же возрасте что-то внутри него толкало его на месть окружающим, в глазах которых он до сих пор видел осуждение себе, по недоразумению появившегося в этом мире. И то зло, которое в него вливали люди чуть ли не со дня его появления на свет, теперь изливалось из него на них же, на людей…

Юхан же понял, что дело приняло серьёзный оборот, что его обвиняют в государственной измене и что он оказался в грязных руках. И у него, ещё молодого, двадцати шести лет, прихватило сердце… Не за себя испугался он, а за неё, свою юную супругу. И ради неё он готов был пойти на сделку с братом Эрихом – того, чего Эрих добивается от него: признать себя виновным.

И он стал оправдываться, искал виновных в своих бедах.

– Он, Генрих Горн, бывший наместник в Финляндии, наговаривал на меня! Моему брату Эриху!.. Да ещё эта сволочь Герман Флемминг, комендант Виттенстенской крепости!.. Подсматривали, следили за мной и за моей супругой!.. Всё услышанное или увиденное выворачивали так, чтобы очернить меня перед королём!..

– Ваше величество! – с едкой насмешкой, нажимая на это, заговорил Юрген. – Мы учтём это признание! Это указание на лиц, причастных к вашему несчастному делу!

И всё тот же сарказм, явная насмешка…

Герцога, всего в слезах, сотрясающегося всем телом от рыданий, увели и закрыли в подвальной камере замка.

Затем на допрос привели его супругу.

Катерина, семнадцати лет, юная очаровательная принцесса, несмело вошла в палату в сопровождении двух служанок. Её лицо, испуганное и бледное, только сильнее подчёркивало все прелести её возраста. Она догадывалась, что здесь её ждёт что-то тёмное, ужасное. С чем она как дочь короля ещё не сталкивалась в жизни, не могла представить этого даже отдалённо, к чему не была готова всей своей предыдущей светлой беззаботной и счастливой жизнью… Широкое книзу платье, скрывающее её красивые маленькие ножки, глубокое декольте, открывающее заманчивую впадину между ещё не полностью развившейся грудью, а выше скромно убранная головка… Всё юностью дышало и чистотой, невинностью пред миром взрослых.

Войдя в сопровождении двух служанок, она остановилась перед людьми, которые вызвали её… Они, намного ниже её рангом, в другом месте в другое время не осмелились бы даже взглянуть на неё. А сейчас!.. Холодные глаза, строго взирающие на неё как на преступницу, какую-то шлюху из армейского обоза, к которой всякий тянет свои грязные лапы…

– Ваша светлость, по приговору шведского риксдага вам предлагается на выбор, – заговорил сухим протокольным языком один из судей, как поняла она. – Либо вас разлучат с вашим супругом, герцогом Юханом, но вы будете пользоваться всеми княжескими почестями! Либо…

Ганс Бьёленстьерн сделал паузу, посмотрел внимательно на принцессу.

В его глазах, как показалось ей, мелькнуло сочувствие к ней, безвинной жертве дворцовых интриг и обстоятельств, случившихся с её супругом.

– Либо, – повторил Ганс, – последуете за ним в темницу!

Это прозвучало, как гром…

В палате раздался лёгкий вскрик: «Ах-х!..» И она, принцесса, осела на пол без чувств, в последнее мгновение подхваченная под руки её служанками… К ней, принцессе, кинулись и две другие дамы, вошедшие в палату вместе с ней. Они помогли служанкам, подняли принцессу, уже приходящую в чувство, поставили на ноги, придерживая бережно с двух сторон…

И вдруг по палате разнёсся вопль:

– Не-ет! Вы не разлучите меня с ним!

Судьи невольно вздрогнули, не ожидая такого отчаянного вопля, вырвавшегося из груди нежной и слабой принцессы.

Она, юная, не знавшая ещё сладострастия до встречи с ним, герцогом Юханом, была буквально опрокинута бессердечием людей, собиравшихся отнять у неё любимого… Она кричала ещё что-то, путая польскую речь с немногими шведскими словами, которые уже выучила…

Затем в какой-то момент она поперхнулась и снова упала в обморок.

Её снова привели в чувство.

Теперь взгляд у неё стал осмысленнее, в нём перестали метаться только чувства. Пришёл на помощь ей рассудок: в борьбу включился разум, мысли, они же хитрость породили.

Непроизвольно поднося руку к разгорячённой ужасом голове, собираясь отстаивать вот перед этими жестокими людьми свою любовь, её взгляд невольно задержался на обручальном кольце. Она вздрогнула, увидев девиз, начертанный на нём… Это кольцо, с большим алмазом, с выгравированной номограммой на золоте, подарил ей Юхан.

«Nemo nisi mors»[106]! – мысленно повторила она начертанное по латыни.

Выставив руку с кольцом вперёд к судьям, словно защищаясь им или заговаривая их, явившихся откуда-то из темноты, она повторила вслух:

– Nemo nisi mors!

Заметив, что они не понимают по латыни, она, с трудом подбирая шведские слова, коверкая их, громко повторила по-шведски:

– Никто… кроме… смерти!

Юрген слегка усмехнулся на эту наивность юной польской принцессы, полагавшей, что этим можно кого-то испугать здесь, на севере.

– Хорошо, ваше высочество! Вы разделите со своим супругом, герцогом Юханом, заключение в замке Грипсгольм!.. Ваш придворный штат будет состоять из камер-юнгферы и одной служанки!

Он приказал драбантам проводить принцессу с её служанками к её супругу и там их, супругов, оставить наедине в камере.

Через два дня Юхана и Катерину доставили на галере по протоке Зюдерстрем сначала в Стокгольм. И там собравшиеся по обоим берегам реки толпы народа могли видеть Юхана, скованного, на верхней палубе, чтобы его можно было узнать издалека. Рядом с ним, прижавшись к нему, сидела его супруга. Так каждый мог убедиться собственными глазами, что ни он, ни его супруга не сбежали в Польшу. На этой же галере находился Клас Флемминг, которому было поручено охранять с ротой солдат герцога, доставить его в замок Грипсгольм. Там же, в замке, Флемминг передал заключённых новым охранникам: Монсому Соменому с четырьмя его помощниками.

Всех придворных служителей герцога, оказавших сопротивление при осаде замка Або, судили, многих приговорили к смерти. Женщин отослали в крепость Эскилступ под надзор. Строго поступила комиссия риксдага и с иностранцами, оказавшимися в замке. Их не лишили жизни, но поместили в заключение. Пятерых польских дворян, приехавших вместе с принцессой, впоследствии разменяли на шведских пленных, находившихся в Польше. Движимое имущество герцога было описано и поступило в королевскую казну.

* * *

В июле месяце этого же года в канцелярию короля Эриха пришло сразу несколько писем об одном и том же деле. И секретарь Герман Брусер зачитал королю сначала первое письмо, от курфюрста Саксонского Морица. Курфюрст предлагал королю Эриху своё посредничество для переговоров о мире с датским королём Фредериком.

Зачитав письмо, секретарь поднял взор на короля.

Заметив его кивок головы, мол, продолжай дальше, он зачитал следующее письмо, теперь от ландграфа Гессенского Филиппа. Оно содержало то же предложение о посредничестве на переговорах.

«А ведь недолго обижался на меня за то, что я унизил при сватовстве его дочь Кристину!» – с тёплым чувством подумал Эрих о ландграфе.

Третье письмо, от курфюрста Бранденбургского, было всё о том же.

– Они что – сговорились? – рассмеялся Эрих и дал распоряжение отправить делегацию от Швеции на конференцию в Росток, где предлагали посредники собраться на Варфоломеев день.

Делегацию снарядили из государственных советников: графа Густава Роса и Йорана Гилленстьерна. И те отправились в Кальмар, чтобы плыть оттуда дальше на корабле.

Кальмар – порт и торговый город неподалеку от датской границы. Торговые суда со всего Восточного моря[107] идут сюда, этот порт не минуют. Мелкие и крупные шхуны, барки[108] везут сукно и пиво из ганзейских городов, вино откуда-то из южных стран, орех мускатный, имбирь и перец всё оттуда же. А с севера, откуда-то с Нарвского хода, торопятся суда с железом, маслом, мехами, везут пеньку и лён.

Рос и Гилленстьерн, пройдясь со своими секретарями в порту, хотели было присмотреть какую-нибудь шхуну, которая доставила бы их на один из кораблей датского флота, который стоял южнее острова Эланд, как им уже сообщили торговцы. И это, что датский флот стоит поблизости от шведских границ, от Кальмара, насторожило всех на торговых судах. В порту чувствовалась нервозность. Все опасались, что их суда с товарами могут в любой момент захватить датские корабли и увести куда-нибудь в Данию.

Наконец они нашли шкипера, смельчака, готового за деньги рискнуть: доставить их на адмиральский корабль датчан.

Шхуна, отчалив, вскоре подошла к флоту датчан. Делегаты, мельком окинув флот, насчитали двадцать семь больших военных кораблей, не считая меньших размером. С ними же, было заметно, находились и корабли под флагом Любека. С одного из кораблей им просигналили, указав на флагманский корабль, чтобы они пристали туда. Делегаты поднялись на корабль по верёвочной лестнице, сброшенной им с борта. Вступив на палубу, шведские советники увидели перед собой группу морских офицеров. Адмирала они знали, по прошлому, в лицо. Это был старый, опытный адмирал Педер Скрам, угрюмого вида флегматичный человек, с густой короткой бородой.

– Господин адмирал! – обратился Рос к нему. – Нас, советников короля Эриха, направили на переговоры с датской стороной в Ростоке. На конференцию, где состоятся переговоры о заключении мира между Швецией и Данией!.. И мы просим выдать нам паспорта для проезда в Росток!

Могучего сложения швед, Густав Рос, молодой и смелый, не произвёл впечатления на холодного рассудком и телом старика-адмирала. Тот скучным взглядом посмотрел на него, с высоты своего положения.

– У меня есть указание короля Фредерика не выпускать никого из Швеции! – по-старчески раздельно произнося каждое слово, «пробулькал» адмирал, не вынимая изо рта трубку.

На лицо Роса набежала тень, глаза потемнели… Йоран Гилленстьерн сдержал его. Делать было нечего. Они вернулись в порт. В этот же день они отправили в Копенгаген своего секретаря всё с тем же: просить у датской стороны паспорта для проезда в Росток. Вернувшийся оттуда секретарь ничем не обрадовал их. И они поняли, что это нарушение мирного договора не означает ничего другого, как объявление войны.

А в это время, когда они сидели в Кальмаре, в Стокгольм прибыл герольд[109] от короля Фредерика.

Конец первой декады августа. Стояла чудесная, ещё по-летнему тёплая погода.

В Стокгольме, от церкви Стурчюркан, по улице и на мосту, ведущему к королевскому замку, стояли драбанты, вооружённые, со щитами и в кирасах… Герольд, в своём одеянии, шёл в сопровождении королевских пажей, празднично одетых.

Вот миновали они мост, вошли в ворота замка, направились к дворцу, стоявшему посреди двора замка… В дверях, широко открытых, застыли всё те же драбанты, как на плацу.

Герольда ввели в палату, заполненную высшими сановниками государства. На троне, напротив дверей, у стены с гербом Швеции и флагом, сидел король Эрих. По обеим сторонам от трона стояли рыцари в доспехах.

Следом за герольдом вошли и два его персеванта[110].

Герольд был в долматике откуда-то из Франции, геральдический плащ накинут был на нём, расшит гербами датскими, под ним котта подтянута широким кожаным ремнём, шляпа с павлиньим пером, чулки, короткие штаны и башмаки, массивные, высокие.

Он вступил в палату под стук своих тяжёлых башмаков, прошёл вперёд среди шведских дворян, рассекая их ряды для персевантов, которые держались чуть за ним.

И тут он остановился перед троном. С чего-то он смутился вдруг, увидев короля на троне, а подле трона рыцарей, взирающих надменно на него. Все при оружии, в доспехах полных: на поясе тяжёлый меч, он грозен в бою… И сумрачные взгляды недоверчивых людей, встречающих гостей незваных… Угрюмые, враждебные все лица…

Эрих улыбнулся, настроенный позабавиться игрой на этой церемонии.

– Что привело вас к нам? – спросил он герольда.

Ещё раз улыбнулся он ему, рассеивая тем его смущение невольное.

Шведские дворяне, сопровождавшие гостей, отошли в сторонку. Персеванты же подтянулись ближе к герольду. А тот, почувствовав рядом своих, приободрился и начал речь, заученную наизусть:

– От его величества Фредерика II, короля Датского и Норвежского, манифест его величеству королю Шведскому Эриху! Поскольку король Эрих присвоил себе герб датский и норвежский, старался отторгнуть от короля Фредерика земли его брата, герцога Магнуса, епископа Эзельского, постоянно тревожил судоходство по Восточному морю, захватил многие купеческие суда и сделал нападение на датский флот ниже острова Борнхольм[111]!..

Тут он сделал паузу, вздохнул печально, как будто сокрушался из-за того, что принёс дурную весть. Затем он закончил свою речь:

– То и вынужден король Фредерик поднять оружие!..

Это было объявление войны. Но никто здесь, в Швеции, не удивился этому. Война с Данией уже давно витала в воздухе, к ней готовились и та и другая сторона. И начало её воспринималось как что-то обыденное, вроде того – не пора ли начать турнир, съехаться, размяться, поскольку застоялись…

Эрих снова усмехнулся, глядя в лицо герольду, всё так же доброжелательно. И он стал методично, последовательно анализировать каждое обвинение датской стороны.

– Шведский герб, три короны, никогда не был гербом союзным! Он был гербом Швеции ещё в языческие времена и времена первых христиан в Швеции!.. В датской летописи, посвящённой королю Кристиану I, ныне находящейся в Копенгагене, приводятся все три герба трёх союзных государств: Дании, Норвегии и Швеции. В ту пору, когда они составили союзное северное единое государство. И герб Швеции, три короны, на своём месте. Также на своих местах гербы Дании и Норвегии. Но датский двор приписал герб Швеции, три короны, союзному государству, когда в Швеции пресеклась прежняя королевская династия!.. Что касается герцога Магнуса: то в Ливонию[112], королём, его посадил московский Грозный царь! А заодно женил на своей племяннице! И шведское оружие воевало не против Дании, а против московского ставленника!..

Герольд стоя слушал речь короля, которую переводил толмач:

– Судоходство же по Нарвскому ходу особенно выгодно Московии! Через него она получает многие военные товары от тех же ганзейских купцов! И мы, король Швеции, тем пресекли вооружение неприятеля не только нашего, но и иных государств по Балтийскому морю, которые опасаются роста могущества Московии!.. Сражение же у острова Борнхольм?.. – Он на минуту задумался. – Не мы первые напали там! А вы, датчане!

Он сделал жест рукой, означающий, что приём закончен. Сделано это было нарочно быстро и бесцеремонно. Этим он хотел показать датской стороне, что не позволит говорить с собой языком ультиматума, который сквозил в каждой строке манифеста короля Фредерика.

Герольда и его персевантов проводили до двора, где они остановились. В этот же день в магистрате состоялся приём нарочного из Любека с таким же манифестом. Любек тоже объявлял Швеции войну: из-за ограничения его прежних привилегий по торговле в Швеции и нанесения ущерба шведской стороной в торговле в фарватере Нарвского хода.

Датский герольд уехал из Швеции. Эриху же донесли, что тот по дороге домой разбрасывал в шведских городах письма, в которых оправдывалось начало войны королём Фредериком. Подстрекал Фредерик в письмах и народ против него, короля Эриха.

* * *

Свадебное торжество Цецилии с Баденским маркграфом Кристофом откладывалось уже несколько раз.

– Не до свадьбы! – заявлял Эрих в ответ на просьбы маркграфа. – Время военное!..

И тот ждал, ждала и Цецилия.

Перссон на очередном приёме у Эриха стал докладывать ему то, что успели узнать его тайные осведомители.

– Ваше высочество, смею доложить: ходят слухи, что Цецилия переписывается со своим братом, герцогом Юханом! Старается в его пользу!..

Эрих насторожился, стал внимательно слушать. Вот уже более года как Юхан находится в заключении. И по королевству поползли разные слухи: осуждали и его, короля Эриха, за жестокость, казнь приверженцев герцога, его дворовых в той же Финляндии.

Перссон подал ему совет: справить поскорее свадьбу Цецилии и выставить её с мужем из Швеции.

Эриху понравилось это предложение.

– Хорошо! Справляем свадьбу! Торжество на одиннадцатое ноября! Здесь, в Стокгольмском замке!.. А затем проследи, чтобы они убрались к себе, в Баден!..

К этому времени уже год как шла война с Данией.

А он ли, Эрих, не стремился к миру?.. Но датский король Фредерик никак не внимал его призывам!

Цецилия же, добрая душа, не держала зла на Эриха за все его неблагодарности по отношению к ней. И в прошлом и сейчас. Теперь она решила взяться за дело: найти достойную супругу своему брату. Через год она, разузнав положение с невестами в немецких землях, предложила ему в супруги лотарингскую принцессу Ренату.

«Она сейчас вдова! После смерти своего мужа, старого герцога Майландского Франциска Сфорца, – писала она ему. – Она внучка короля Кристиана II. Конечно, тот виноват в смерти нашего деда! Отцу нашему тоже досталось от него! Но при чём мы-то?.. Ты подумай только: она же приходится правнучкой самому императору Карлу V! И ей всего двадцать два года! Мила, стройна!.. Пошли туда кого-нибудь из своих советников, бездельников! Пусть разузнают всё как следует!..»

Эрих, отчаявшись найти себе супругу соответствующую своему статусу и поддаваясь её напору, тут же решил отправить туда для переговоров об этом своих министров – Арнольда Розенберга и Германа Брусера.

– Хорошее ли у неё здоровье? Стройна ли она? Прекрасна ли в членах? – стал перечислять он те достоинства принцессы, на которые должны были обратить внимание его посланники. – Не пересмешница ли, жива ли в обращении?.. – Он на секунду остановился, не зная, что бы добавить ещё. – Волосы были бы чуть-чуть русые! Бела ли лицом, и приятно ли оно, не подделано ли?.. – Он глубоко вздохнул, явно довольный собой. – Да! Чуть не забыл: надо заключить союз с лотарингским двором против Дании!.. И ещё, господа! – наставлял он дальше своих министров. – Герцог Франциск, отец Ренаты, не прочь уступить мне, если его дочь станет королевой Швеции, все свои права на короны датскую и норвежскую! Поскольку лотарингский двор, по линии Карла V и короля Кристиана II, имеет на эти короны наследственные права!.. И нужно просить герцога Франциска оказать помощь Швеции в войне с Данией! Полагаю, шесть тысяч пехоты и тысячи конников будет вполне достаточно на первое время! Как знак доброй воли для закрепления союзнического соглашения и восшествия герцогини Ренаты на шведский престол!.. Всё, господа! Счастливого пути и удачи в переговорах!

Он отпустил министров, уверенный, что это дело наверняка выгорит. Поэтому наказал им ехать через Антверпен, закупить там разных драгоценных вещей, подарков для герцогини. Приказал он также сделать там корону, чтобы возложить её на голову королевы Ренаты.

– Он выбирает супругу, как кобылу! – поделился Розенберг своим мнением с приятелем по несчастью, когда они вышли из королевского замка.

Соображая, как выполнить пикантное поручение, они отправились в дорогу. В Лотарингии они были приняты хорошо.

Глава 18. Наёмник

Варберг – приморский богатый городок на берегу пролива Каттегат. В нём датский гарнизон: наёмники, солдаты, мушкетёры. Среди них заметный статный капитан, в доспехах, и взгляд надломленного чем-то человека. Железный шлем он надевал только тогда, когда шёл на крепостную стену. В иное время предпочитал он шляпу с пером, и потемнее, когда тащился в кабак с кинжалом под плащом: тот был всегда при нём… Природа его не щедро красотою наградила. Поэтому он чуть-чуть отпустил волосы. И чёрные, слегка кудрявясь, они упали прядями на плечи труженика Марса. Узкое лицо, прямой и тонкий нос, слегка надменная улыбка и подбородок клинышком упрямца выдавал. На нём камзол опрятным был, но не роскошным. Он был из тех, кто вечно воевал с нехваткой известного металла в кошельке. Рукой придерживал он на боку за рукоятку шпагу. Но за неё хватался редко он.

Да, это Понтус. Он тут нашёл своё, под звон клинков, где приступы и драки, грабёж, насилия закон. Здесь места нет влюблённым и монахам. Он знал, что выгонит из сердца лихорадку у него: азартные забавы, вино и куртизанки вновь стали мерилом его, хотя пороков он уже изрядно нахватал.

1565 год. Конец августа. В день какого-то подвижника, святого, которого и Церковь даже позабыла, нарушена была размеренная жизнь гарнизона, когда дозоры донесли, что к стенам города подходит армия шведов.

Двадцать седьмого августа к Варбергу подошли полки шведского короля Эриха. Герцог Карл, пятнадцатилетний юноша, младший брат короля, подошёл с огромными осадными пушками. Затем подвёл к крепости полки рейтар двоюродный брат короля Эриха по материнской линии, принц Магнус Саксен-Лауэнбургский. Сам Эрих, король всех шведов, готов и вандалов, сюда, под крепость, не пошёл, когда узнал, что армией датчан командует Даниэль Ранцов, а не король Фредерик. Для того, чтобы пойти под Варберг, под крепость датскую, ему нужны были веские причины, которых он мог найти, но не искал… Лукавый ход!.. Его братья, ослушники, воевали на территории его врага, куда по договору он сам ступить не мог всем войском королевским… Так Эрих умно поступил… А во главе своей армии он поставил Нильса Бойе, стратега, фельдмаршала, когда узнал, что Фредерик послал против шведов Даниеля Ранцова, стратега тоже всем известного.

Что было там, хотя и не было там королей?.. Там ядра полетели чередой за стены города и с адским грохотом сносили кровли, трубы, кирхи, лачуги и роскошные дома, внося растерянность и страх в сердца защитников, наёмников и просто горожан.

Такого ещё Понтус в жизни не видал!.. Ужасная пальба! Сам герцог Карл старался!.. Огонь и дым сплошной, похлестче, чем в аду, из сердца выбили оставшийся дурман его любви.

– Чёрт возьми! – орал под этот грохот Антуан. – Кто дёрнул нас ввязаться в эту драку?..

– Ты! Ты же! – вскричал Понтус, тоже ошалевший от пальбы.

В этот момент ядром снесло с костёла крышу, и брызнула дождём кусками черепица.

И Понтус увидел, что Антуан как-то странно вскинул руки к голове, словно хотел прикрыться от этого дождя… И град обломков черепицы накрыл его… Постояв секунду-две, шатаясь из стороны в сторону, он замертво упал на мостовую, вот здесь, на берегу пролива Каттегат…

По шведскому же войску был отдан приказ: штурм начинаем ночью, для паники, для страха. Всем добровольцам, идущим на приступ, город на сутки отдавался на разграбление.

И все полки, узнав такой приказ, шагнули к стенам города одновременно.

Та ночь казалась вечностью, хотя достаточно было всего каких-то пяти часов, чтобы шведы овладели городом. При этом потеряли они свыше сотни своих солдат, от этого и озверели: рубили всех, кто был с оружием, сопротивлялся…

В тот день товарищи Понтуса по кабакам, дуэлям и оружию были частью перебиты, а кто-то взят был в плен. По прихоти той же судьбы меч шведа на Понтусе остановился, когда по шведским полкам полетел новый приказ: всем защитникам объявляется милость короля, кто на этот час живым ещё остался.

Так он, капитан Понтус, оказался в плену у шведов. Вместе с ним при взятии города попали в плен ещё пять десятков немецких наёмников и сотня шотландцев и французов.

В этот же день их, всех пленных, привели к шатру саксен-лауэнбургского герцога Магнуса.

Герцог вышел к ним в окружении телохранителей, со свитой из дворян. Это оказался молодой человек. Ему не было ещё и тридцати лет. Высокий ростом, стройный, с длинными прямыми русыми волосами, падающими на воротник чёрного кожаного камзола. Изящество, достоинство и мера. Во всём подчеркнуто оно, и даже в жабо, белее снежной белизны было оно вот здесь, где смешались грязь, смерть, кровь, позор и слава…

Рядом же с герцогом стоял… Француз!.. Понтус никогда не ошибался относительно своих соотечественников.

– Господа! – обратился герцог к ним через переводчика. – Его величество король Эрих проявил к вам свою милость! Даровал вам жизнь! И его величество рассчитывает, что вы оцените это! Он предлагает вам вступить в его армию! На условиях службы, на каких служат у него и все остальные наёмники!.. Решать вам! А тех, кто не пожелает поступить к нему на службу, его величество приказал отправить в глубь страны и содержать там как пленных до тех пор, пока не представится случай обменять вас на солдат его величества, которые сейчас в плену у короля Фредерика! Или же король Фредерик выкупит вас!.. Что, вообще-то, сомнительно!..

Герцог пошёл вдоль строя наёмников. Следом за ним двинулся и тот француз.

– И ещё, господа! – продолжал герцог говорить на ходу. – Чтобы не было урона вашей чести! Из тех, кто согласится служить королю Эриху! Его величество возьмёт на себя все хлопоты с вашей отставкой от прежней службы у короля Фредерика!

Проходя мимо Понтуса, он задержал взгляд на нём. Всего только на секунду. Во взгляде герцога, открытом, в глубине, проскользнуло что-то грустное…

И этот взгляд молодого герцога решил его, Понтуса, дальнейшую судьбу. Он первым выступил из рядов наёмников: перешёл на службу к бывшему противнику. Хотя вот только что солдатами этого герцога был убит его лучший друг Антуан.

– Господа, вот ваш новый командир! – показал герцог на того француза. – Генерал Карл Морнай! Прошу любить и жаловать!..

После того как их представление герцогу закончилось, тот француз велел отобрать из массы пленных всех французов.

В числе других оказался и Понтус.

– Кем служил? – спросил его Морнай.

Его, Понтуса, он выделил сразу же из общей серой массы наёмников: по выправке, уже немало воевавшего.

Понтус помедлил: отвечать ли вот этому надутому французу только из-за того, что тот пришёл сюда, на север, в Швецию, на десяток лет раньше его?

– Капитан Понтус де ла Гарди! Командовал ротой у маршала де Бриссака в Италии, затем был под началом у генерала Блеза де Монлюка, командовал кавалеристами у адмирала Колиньи! Был ротным у Генри Клютена в Шотландии!..

– А-а! – многозначительно протянул Морнай, внимательно глядя на него, на капитана, по-юношески стройного, но и физически крепкого, что было заметно по ширине его плеч.

– Тогда та же обязанность ляжет на тебя и сейчас! – заключил Морнай. – И вот твои кавалеристы!

Он, усмехнувшись, обвёл широким жестом наёмников, сейчас неважно выглядевших.

Так Понтус опять принял командование, но уже в шведской армии, над пленными наёмниками, каким был и сам.

Герцог Магнус поручил Морнаю отвести пленных, пожелавших служить шведской короне, в Смоланд. Там их следовало сформировать заново по полкам. Надо было получить также их отставку у короля Фредерика, чтобы их не считали предателями или дезертирами. Затем их привели к присяге новому королю и вернули им оружие. Остальных отвезли в глубь государства и там поселили под надзором в лагеря, до размена пленными.

Это скоротечное знакомство Морная и Понтуса положило начало их дружбе. Уже опытный военачальник, известный при шведском дворе, Морнай взял под своё покровительство молодого капитана.

Когда Понтус получил письменное уведомление о своей отставке у датского короля, то стараниями того же Морная его представили при шведском дворе.

Король Эрих произвёл на него сильное впечатление… Печальные глаза умного, нервного человека… Он чем-то был похож на монаха, Савонаролу. Каким Понтус представлял того по рассказам «Чахоточного»…

«Такие умирают на плахе или на виселице!» – заключил он.

И ему, Понтусу, с такими было не по пути.

Когда Морнай представлял его, то Эрих мельком равнодушно взглянул на него, нового капитана в его армии, каких немало было у него.

Он пожал ему руку, буркнул: дескать, рад, надеюсь на хорошую службу.

– Да, ваше высочество! – бодро ответил Понтус, вспомнив, как обычно вёл себя Клютен в такие минуты на приёмах у королевы-регентши в её замке в Эдинбурге.

И он, представившись королю, отступил, из приличия, на пару шагов назад.

У нового короля он получил свой прежний чин капитана.

Но в этот раз здесь, при Варберге, их не пустили в дело. Хотя город был взят, но замок, хорошо укреплённый, расположенный внутри городских стен, всё ещё находился в руках датчан.

В это же время стало известно, что Даниель Ранцов двинулся из южного Халланда сюда, на помощь осаждённым в замке. На совете, с герцогами, главнокомандующий армией фельдмаршал Нильс Бойе высказался за выход навстречу неприятелю, чтобы дать бой ещё на подступах к Фалькенбергу, где в это время стали лагерем датчане. И шведы спешно двинулись туда. Датчане не стали их ждать, отошли в Хальмстад. Шведы последовали за ними до Векерского моста. И там они остановились, когда дозоры донесли, что датские силы генерала Ранцова расположились по другую сторону реки Ниссы. Мостов же на реке не было. И шведы не могли достать противника. Нильс Бойе повернул назад. К Варбергу шведы снова подошли только десятого сентября. Больше не откладывая штурм, они за четыре дня пробили стенобитными пушками широкие проломы в стене замка.

– Послать в пролом трубача! – предложил на совете герцог Карл. – Пусть объявит милость короля Эриха всем, если сдадут крепость!

Трубач трубил и объявил волю короля Эриха. На этот мирный призыв из замка ответили выстрелами.

Герцог Карл принял это сообщение спокойно. Нильс же Бойе, в гневе, отдал войскам приказ: запалить замок ядрами и штурмовать. При штурме шведы вырубили всех подряд мужчин. В плен были взяты всего несколько офицеров.

На следующий день Понтус пошёл осматривать город. Он обошёл места, где ещё недавно кутил в кабаках, заглушая в объятиях куртизанок любовную истому. Но сейчас с иной болью смотрел он на разрушения. Вспоминал Антуана, беспутного весельчака и балагура, такого недалёкого, оставшегося навсегда здесь, в чужой для них земле.

– Эх-х, Антуан, Антуан! Зачем нам всё это было нужно! – с горечью воскликнул он, выпив чарку рома в том самом кабачке, где был ещё не так давно с приятелем.

Вот нет уже в живых и его кумира, маршала де Бриссака… В том же году, два года назад, был убит под Орлеаном каким-то шальным гугенотом Франсуа де Гиз, «la balafre» и был похоронен с королевской пышностью в Париже… И чего-то стало не хватать в мире… Плохого или хорошего, но не хватает!.. «Да, эта смерть ещё отзовётся гугенотам!» – подумал он, хорошо знающий семейство Гизов…

Выйдя из кабачка, он пошёл по городу, куда глядят глаза. Ничего не хотелось. Он устал от войны и не знал, правильно ли сделал, что навязал себе службу у очередного короля.

Ноги сами собой привели его в порт. Он остановился на холме, под которым раскинулся длинный высокий каменный пирс. Там, у пирса, куда они, наёмники, ступили два года назад на эту, тогда ещё датскую землю, не было ни одного корабля. Порт как будто вымер. И это разительное отличие его от города, в котором уже там и тут открылись лавочки и кабачки и всюду торговали, вновь разбудили у Понтуса воспоминания.

Удивительно! Город оживал, поднимался, как феникс из пепла. Он стоял на бойком торговом пути. И этот путь не прерывался никогда.

«Этому городу не дадут умереть!» – мелькнуло у него.

Он усмехнулся этим своим мыслям о новом возрождении.

И он вспомнил того старика-еврея, Нострадамуса, из Салон-де-Кро, его предсказание. Вспомнил, и как оно прозвучало. И он понял, что старик почему-то смешал два события. В Сен-Кантене всё разворачивалось не так, как предсказал старик. А вот тут, в Варберге, действительно, была внезапная атака шведов, разбиты ворота… И хоронить пришлось многих. И среди них неслучайно оказался Антуан, который испугался тогда, в Салон-де-Кро, предсказания старика.

* * *

После взятия Варберга шведскую армию отвели в Вестеръётланд. Снабжение армии продовольствием было поставлено из рук вон плохо. И солдаты, ища пропитание, разбрелись ротами, а то и по десятку человек по всем ближайшим окрестностям. Армия голодала. И этим воспользовался Ранцов. Он вошёл с полками в Халланд и осадил всё тот же Варберг. Три раза поднимались на штурм его полки, поддерживаемые стрельбой из пушек, но всё оказалось тщетно. Потеряв много солдат, он ушёл из-под Варберга, когда ему донесли, что шведы идут на помощь крепости.

Король же Эрих, обеспокоенный развалом дисциплины в своей армии, издал указ, чтобы отлавливали по дорогам всех солдат и возвращали в лагеря. Когда это было выполнено, он устроил смотр армии.

– Солдаты! – обратился он к ним. – Вы показали свою храбрость в сражениях с врагами Швеции! Вы принудили Данию к миру! Так будьте же достойными называться солдатами шведской армии!..

Ещё он что-то говорил, вновь чувствуя себя на взводе. Вот только что он получил сообщение от своих посланников из Лотарингии, что тех приняли там хорошо. И по всему было ясно, что это сватовство к принцессе Ренате пройдёт успешно. Наконец-то придёт успех и в этом. Закончатся его постоянные поражения со сватовством. Он чувствовал, что зашатался в умах своих подданных. Падала вера в него, вызывала страх: он, их король, неудачник даже в таком малом деле… И у него самого тоже падала вера в самого себя…

Затем, назначив командующим армией Якова Генрикзона Гестко, а его помощником Эрика Стенбока, он уехал в Енкепинг, в свою мызу.

Новые же командующие повели армию на границу Халланда. Двадцатого октября обе армии, шведов и датчан, сошлись близ Акстерны, стали лагерями на виду друг у друга. У шведов было шестнадцать эскадронов конницы и двадцать четыре роты пехоты. Датчане имели силы в два раза меньше.

Позиции у обеих армий были отличными. Та и другая армия стояли на возвышенностях, с которых хорошо просматривалось всё, и удобно было идти в атаку не только конным, но и пешим. И так стояли они долго без действия. Никто не хотел покидать своей выгодной позиции.

Наконец, Яков Генрикзон, чувствуя преимущество своей армии, сошёл с позиции и направился на датчан. Его эскадроны и роты пеших спустились в долину и, пересекая её, пошли к лагерю датчан. Размеренно покачивались в седлах всадники, полные презрения к малочисленному неприятелю. Они шутили и смеялись над датчанами. А в это время те молились Богу… Настроенные побеждать, шведы не думали о том, чтобы умирать или просить помощи у Бога. Но, спустившись в долину, они попали в неудобное положение. Они не могли развернуть силы всего своего корпуса. Пришлось сражаться по очереди…

В этом сражении шведские военачальники просчитались, надеясь на свои превосходящие силы и мужество солдат. Напав на лагерь Ранцова, они получили пушечные заряды картечи из-за укрепления из телег, прикованных цепями к столбам, вкопанным в землю… Лагерь датчан оказался им не по зубам.

Но шведская пехота всё же ворвалась в лагерь. Шведы погнали датчан и захватили их пушки. Но тут немецкая конница дала тыл: оставила пехоту без прикрытия с флангов. И Ранцов ударил по шведской пехоте с фланга… И была сеча, и вырубили многих шведов…

В этом сражении шведы потеряли свыше двух тысяч убитыми: положение корпуса Генрикзона оказалось плачевным.

* * *

Когда об этом донесли королю Эриху, он в гневе приказал взять под стражу немецких офицеров.

– Ваше величество, если не наказать, и самым суровым образом, провинившихся, то армию не удержать в повиновении! – стал развивать Юрген Перссон необходимые меры для наведения дисциплины в армии. – Жёсткость в таких случаях пойдёт только на пользу делу!..

Юрген, любимец Эриха, его секретарь и прокуратор, был чуть старше него, своего патрона. Во всём его облике, высокого ростом, подтянутого и волевого, с аскетическим лицом, было что-то неразвитое, усиленное диетой. Он слыл рассудительным, был строг в суждениях, отлично владел репликами, когда их нужно было пустить в дело. Мысли у него были чёткие, без логики в суждениях. Зато напора хватало в избытке. И шуточки, всё шуточки всегда были не к месту.

Итак, вышел приказ короля о наказании немецких офицеров, допустивших бегство эскадронов с поля боя. Приказ короля гласил: одна часть их должна снова дать ему присягу на верность. Вторую же он приказал предать смерти.

Нильс Стуре, получив этот приказ и ознакомившись с ним, схватился за голову. За многие годы службы он ни разу не получал такой приказ. Король приказывал изрубить половину немецких рейтар, затем пройтись по уездам Халланда и сжечь все деревни и мызы, что встретятся на пути.

В этот же день он ответил королю письмом, в котором просил освободить его от выполнения такого приказа.

Король, получив его письмо, ещё сильнее разозлился.

Ко всему прочему датский двор, воспрянув от этой победы, выставил Швеции требования, на которых согласен был заключить мир.

– Негодяй! – вскричал Эрих, когда на совете у него Юрген зачитал первую часть письма с условиями короля Фредерика.

Затем он немного успокоился.

– А этот француз здесь? – спросил он секретаря.

– Да, ваше величество!

Французский посол как миротворец от государств, участвовавших в качестве посредников на переговорах Дании и Швеции, прибыл только что с этими условиями датской стороны.

И он находился сейчас в приёмной.

А Эрих не знал что делать. Принимать посла? Значит, дать понять, что он согласен с условиями Фредерика… Отказать? Тогда снова начнётся война… Но шведская казна была пуста. Нечем было платить тем же наёмникам…

– Давай читай дальше! – велел он секретарю.

Юрген стал читать дальше.

– «Швеция должна возвратить всё завоёванное движимое и недвижимое, как то: замки, земли, корабли и прочее!..»

Читал он ровным голосом, стараясь быть бесстрастным, чтобы не возбуждать излишне вспыльчивого короля.

Но это не всегда удавалось…

Оскорбление шведской короне было неслыханным.

– «Кроме того, все земли Ливонии, принадлежавшие Швеции, переходят во владение королю Фредерику!..»

Список был длинным и унизительным. Зашла речь о титулах и гербах.

– «Королю Эриху не употреблять впредь датского и норвежского герба! Королю же Фредерику удержать за собой шведский герб!..»

Он остановился, заметив, что лицо короля пошло синими пятнами. Эрих был на грани срыва. У него могла начаться истерика или даже припадок. Ещё одно такое сообщение – и начнётся. Тогда придётся прятаться всем, кто хочет остаться в живых или не быть покалеченным.

Юрген зачитал последний пункт условий, несмотря на состояние короля.

– Швеции запрещается вступать в какие-либо союзы с европейскими державами! Дании же, наоборот, такое право предоставляется на её волю!..

Это было не просто унизительно, это было издевательство.

– Вот сволочи! – не выдержал и тихо сквозь зубы процедил кто-то из присутствующих советников короля.

– «Кроме того, так как причиной войны является Швеция, то она должна заплатить королю Фредерику за все понесённые военные издержки…»

Эрих, сидя в кресле во главе стола, странно уронил на грудь голову и, кажется, задремал.

Юрген, заметив это, перестал зачитывать документ.

В зале наступила тишина. Советники, члены сейма, государственные чины замерли, глядя на короля.

В этот момент в зал вошёл медик короля. За ним, похоже, кого-то послали. И он уже знал, что происходит с королём. Он тихо о чём-то переговорил с секретарём.

– Господа, попрошу всех удалиться. Его величество нужно осмотреть, – корректно попросил секретарь присутствующих.

Все вышли из палаты. Не зная, будет ли продолжение приёма, никто не стал расходиться. Через полчаса из кабинета вышел секретарь и сообщил, что король недомогает и сегодня больше никого принимать не будет.

На следующий день все эти требования были возвращены французскому послу с отказом на все статьи ультиматума короля Фредерика. Так посчитали при шведском дворе и в риксдаге.

Глава 19. Первое посольство во Францию

Вскоре после этих событий Понтуса вызвали в канцелярию короля. Там, за плотными дверями из простой берёзы, даже не обтянутой кожей, в своём кабинете его принял маршал Густав Олофзон Стенбок.

Это был человек средних лет, с пышной шевелюрой из густых жёстких волос. Таким же, с жёстким характером, он был сам. И ещё король Густав в своё время неслучайно назначил его на эту должность. И не только потому, что он, маршал, приходился сначала свояком покойному королю, а затем тестем. А из-за того, что он хорошо справлялся с делами. Ему, маршалу, было поручено вести все военные дела в государстве: распоряжения по армии, жалованье солдатам, он заведовал армейскими квартирами, триумфами, каруселями и рыцарскими играми, и прочим, прочим, по той же части…

Понтус уже знал, что король Эрих был единственным ребёнком от первой жены короля Густава, Катарины Лауэнбургской. Остальные дети короля, трое сыновей и пять дочерей, были от Маргариты Лейонгуфвуд, сестры супруги вот этого маршала, Бригитты. Знал он также, что у вот этого маршала была куча детей, тринадцать, включая Карину, сейчас вдовую королеву. А с одним из его сыновей, Эриком Стенбоком, капитаном, у него уже сложились неплохие отношения, обещали перерасти в дружбу, как с Антуаном.

– Господин капитан де ла Гарди! – начал маршал сочным баритоном сильного духом человека.

Нет, нет!.. На солдафона не был он похож. Такая уж манера была присуща ему в разговорах с людьми ниже его рангом.

– Вы знаете, что его величество прилагает много усилий для снабжения армии разными съестными припасами, ружьями и всем таким прочим! – стал он объяснять ему.

Понтус, не ожидая такого откровения от государственного советника, несколько растерялся и сделал вид, что внимательно слушает. Хотя его больше донимала мысль: «Почему он это рассказывает мне-то?»

А маршал продолжал говорить всё в том же духе, видимо, посчитав, что молодому капитану, хотя и бравому, нужно изложить всё, начиная от порога.

– И с выдачей жалованья в армии тоже всё отлично! Срочно подправляются крепости! Те, что с датской стороны! Та же Кальмарская!.. Указ короля вышел и насчёт укрепления государственной монеты! Чтобы её не вывозили из страны! К сему делу его величество приложил немало усилий! И шведский двор стоит сейчас на ногах прочно!..

Маршал явно приукрашивал действительность. Он говорил в таком же духе ещё долго, чтобы, по-видимому, Понтус хорошо понял его. Он, похоже, пытался оправдать последние провалы короля Эриха в войне с датчанами.

«Но для чего мне это нужно?» – всё та же мысль стучала в голове у Понтуса.

Советник ещё высыпал на него уйму того, что Понтуса не интересовало.

– Король собирает из всех стран матросов. Уже прибыли рейтары из Германии! Три военных корабля привезли в трюмах оружие! Так необходимое для армии!.. И всё это несмотря на запрет императора подвоза товаров в Швецию из той же Германии!..

«Да, да! – мысленно усмехнулся Понтус. – Император Максимилиан II[113] хотя и пошёл на этот шаг под давлением Дании! Но купцам-то не прикажешь!»

По тому, как излагал тайный советник, Понтус понял, что сейчас дойдёт очередь и до него. И он должен что-то сделать для Швеции. Которой он, по воле случая, судьбу себе не выбирая, теперь верно служил.

– А вам, господин полковник, придётся ехать во Францию! Да, да, господин полковник! Его величество издал указ о повышении вас в звании! И едете вы к себе на родину! Но не отдыхать!.. Хм! – слегка усмехнулся маршал. – Вам предстоит набрать там солдат, желающих служить за деньги! Хорошие деньги!..

Вот теперь-то всё стало ясно. Понтус был вполне доволен услышанным. Теперь он не только полковник, но и доверенный короля. К тому же на родине, во Франции, он не был уже пять лет.

– Но, полковник, туда вы поедете под началом господина Иоахима Грина!

Маршал понизил голос, тихо сказал:

– Он сын государственного советника Биргера Нильзона! Чтобы вы знали, полковник!

Затем он, повысив голос, показал в дальний угол огромного кабинета:

– Прошу любить и жаловать его самого!

Там поднялся с кресла высокий ростом мужчина, которого Понтус до сих пор не замечал. Он сидел в тени тёмных штор, прикрывающих окна дворца.

Незнакомец подошёл, поздоровался с Понтусом за руку. Его сильная рука и волевой подбородок выдавали в нём человека открытого и честного.

– Иоахим Грин! – отрекомендовался теперь и он сам.

– Но господа! – обратился маршал к ним обоим. – С вами туда же поедет Еран Бойе! С ним вы встретитесь завтра! При отплытии, на корабле!.. Господа, вам всё понятно?

– Да, господин маршал! – ответили они одновременно.

– Тогда я не задерживаю вас! Желаю удачи!.. Да, ещё чуть не забыл, господа! – остановил маршал их уже у порога. – Через Германию вам путь заказан! И всё из-за императора Максимилиана! Поэтому езжайте через Любек!.. Хотя и там будут вам творить всякие пакости! Всё, господа!

Иоахим и Понтус покинули дворец. По пути, прежде чем разойтись, они оговорили место встречи в порту Стокгольма, чтобы там присмотреть корабль, отплывающий во Францию, минуя Данию и Германию.

* * *

Еран Бойе ждал их в порту.

– Браво, господа! Вы и есть мои товарищи по несчастью! – развязно начал он знакомство, стараясь произвести впечатление разбитного малого. – Тогда нам вместе помирать там, в этой дрянной Франции! Где каждый католик может оскорбить тебя и не будет наказан за то! Хм-хм! – ухмыльнулся он, ёрничая.

Иоахим и Понтус, не обращая внимания на шуточки своего нового товарища, предложили ему заняться делом. Нужно было найти судно, на котором они могли бы отправиться в путь.

– Хорошо бы сразу во Францию, – высказал своё мнение Понтус, взяв на себя руководство их небольшой компанией. – Высадимся где-нибудь в Кале! А там и до Парижа недалеко!.. Не унывайте, господа! – ободрил он их. – Справимся, справимся с этим делом! Во Франции много отпетых головушек, желающих подраться за хорошие деньги! Уж поверьте мне-то!..

И они верили ему, уже зная этого француза не только как весельчака, но и как делового.

Они нашли торговое судно, которое шло во Францию. По пути оно заходило в Амстердам. Затем его курс лежал в какой-то захудалый, малоизвестный бельгийский порт. Так им объяснил капитан, добавив ещё, что это судно английского торговца и им, шведам, можно не опасаться за себя, находясь под защитой королевы Елизаветы, поскольку, как сообщил словоохотливый капитан, их король Эрих сватался к Елизавете. И, мол, ещё не всё потеряно, хотя она ему и отказала. Но она же протестантка, не католичка, ещё может передумать.

– Сами знаете, как бывает, когда девчонка-то, по первому, может испугаться нашего брата, мужика-то! Ха-ха! – не давал он открыть им рот.

Так что Понтус никак не мог возразить ему что-нибудь своё, вроде того, что это королева, а не какая-то девка. А там, среди королей, всё делается иначе.

И когда он наконец-то заикнулся об этом, то капитан расхохотался ему в лицо.

– Ха-ха-ха!.. Да все они одинаковы! Вот у меня была маркитантка, когда я ходил войной на Габсбургов! Ещё в Испанию!.. Эти… Габсбурги-то захватили всю Европу! – стал он с чего-то ругаться на Габсбургов, императорский дом…

Наругавшись, он снова заговорил о своей маркитантке:

– Она тоже говорила, что все девки одинаковы!

– Девки – да! – согласился с ним Понтус. – Но дамы – нет!..

Капитан даже не услышал его. Малым он оказался словоохотливым. С таким нескучно было плыть. И за это они прощали ему скабрезности. И время в пути у них пролетело быстро. Тем более, что у капитана оказался достаточный запас рома, которым он щедро угощал их.

– Так вот, господа, послушайте, что я вам скажу, – так начинал он всякий раз, когда они собирались в кают-компании.

И дальше шла очередная байка из его жизни, перемешанная бранью на королей, на каких-то морских разбойников, каперов[114], когда-то ограбивших его судно. Не это, а другое, больше этого. На том судне он зарабатывал немалые деньги, когда его фрахтовали для перевозки наёмников и оружия.

– Да-да, господа, оружия!

Он уже знал, что Понтус был в прошлом наёмником. Да и сейчас тоже служит шведскому королю за деньги.

Да, с этим капитаном можно было не темнить, разыгрывая, что они едут во Францию по делам, разрешённым законом той страны. И с ним они договорились переправить часть наёмников морем.

Капитан расчувствовался от такого доверия и обещал, что подобьёт на это дело ещё своих друзей, капитанов.

– Обещаю – у нас будет целая флотилия! – восторженно воскликнул он, наливая им ещё по чарке рома, чтобы обмыть такое дело.

Но Понтус огорчил его, сообщив, что они набирают кроме пехоты ещё конницу. Коней же морем, когда впереди был сезон штормов в Балтийском море, не повезёшь. Придётся идти сушей, по землям, уже известным путём, каким не раз доставляли наёмную конницу в Швецию. А на последнем пути, в Любеке, грузиться на суда.

Они зашли в Амстердам. Как и было намечено фрахтом, который капитан исполнял всегда точно, о чём он говорил назойливо, что он честный контрабандист. Там была погрузка, ночью. И груз точно был запрещённый, минуя таможню…

И Понтус не удивился, что в Амстердаме, где свирепствовала таможня, так просто и почти открыто творились дела контрабанды. По тому, как осело судно, стало ясно, что капитан взял на борт большой груз. И дальше их судно шло устойчивей, но медленней из-за плохой погоды в Северном море.

До берегов Франции они прошли спокойно. Там, также ночью, шхуна встала на якорь, не подходя близко к берегу. Место было пустынное, на берегу не видно было ни огонька… Но вот на воде блеснул слабый огонёк, заскакал, как поплавок по волнам… К борту подошла большая вместительная шлюпка. С неё что-то прокричали. Капитан ответил… Шлюпка подошла ближе, слегка стукнулась о борт судна. На палубу ловко вскарабкался какой-то человек. Капитан поздоровался с ним. Они о чём-то быстро переговорили. И тут же за борт, в шлюпку, полетели те самые тюки, что погрузили в Амстердаме ночью…

«Да-а, это рисковый малый, раз так нагло действует под самым носом у таможни!.. С ним лучше не связываться!» – взяло верх благоразумие у Понтуса.

Этими соображениями он поделился со своими товарищами по делу. Но чтобы не обижать славного малого, который поил их всю дорогу и развлекал разными историями и хитростями, они придумали, как им обойти его любезное предложение.

– Капитан, король приказал нам идти через Померанию. Там ходят корабли его величества. Переправляют оружие и войска через Балтийское море… Так что спасибо, дружище, за предложение! Спасибо и за ром!.. Мы будем помнить о тебе. И при случае воспользуемся охотно твоей помощью!

Капитан высадил их в порту Кале, на том самом пирсе, где пять лет назад Понтус увидел ту птицу неземную…

Это воспоминание, о Марии Стюарт, мелькнуло у него и исчезло. У него всё уже перегорело.

* * *

Тем временем, когда Понтус добирался во Францию, в Швеции происходили важные события.

В середине марта в Стокгольме собрались государственные чины. Открылось заседание государственного совета. То, что члены совета услышали, потрясло их. Это были мирные условия Дании, с которыми уже ознакомился король. Возмущённые сенаторы, поднимаясь на трибуну, стали кричать об оскорблении короля, всей Швеции. Насмешка была и над армией, над флотом. Так выразился адмирал Клас Флемминг, командующий флотом.

– Соглашаться на мир! – высоким, взвинченным голосом говорил адмирал, переходя на саркастические выпады в адрес датского короля. – Да, можем, но только в обмен на Халланд, Шонен, Норвегию туда же!..

За ним ещё долго не пустовала трибуна. Затем, когда все немного успокоились, перешли к вопросу о браке короля Эриха.

– С Лотарингской принцессой Ренатой! – объявил председатель совета. – Прошу высказаться на эту тему, господа сенаторы!.. Господа, господа!..

Шум в зале, возбуждаемый новым делом, интересным и пикантным, слегка стих. Все ожидали, что ещё скажет спикер.

– Выдвигаем требования на приданое, которое получит король Эрих за принцессой Ренатой!..

Дальше заседание совета пошло сумбурно, с выкриками.

– Это те же требования, что выдвигались и за королевой Марией Стюарт!..

– Господа, король Эрих поздравил Марию Стюарт с рождением сына, принца Якова!

– Господа, оставьте это! Подумайте прежде о важном! От Лотарингского двора нужно требовать помощь военной силой!.. Тогда уже никто не будет упрекать Ренату в том, что она внучка короля Кристиана II!..

Сенаторы спешили.

– Господа, мы забыли, что будет, если нам не ответят вовремя! – вскричал какой-то советник из зала.

Снова пошли дебаты. Затем было решено, что в этом случае король будет волен выбрать себе невесту в собственной стране, из любого сословия, если не найдёт в среде дворянских родов себе невесту.

– «И дети от его супруги, из его же подданных, будут иметь все права наследования!» – зачитал ещё по этому поводу секретарь короля Юрген Перссон то, что должен был ещё одобрить совет.

План брачного договора утвердили и отправили к лотарингскому двору с новым посольством.

В конце заседания спикер выступил снова.

– Господа сенаторы! – призвал он их к слушанию. – Его величество вносит на ваше рассмотрение некоторые законы, которые следует исправить во благо Швеции! Наиболее же подлежит внимательному рассмотрению закон, в котором выражение «избирательное государство» следует заменить выражением «наследственное государство»!..

В палате стало тихо.

– И что ещё найдёте нужным заменить, господа сенаторы! – закончил спикер в наступившей тишине.

На минуту в зале стало тихо. Затем раздались снова возгласы: что, мол, по пустякам-то тратить время государственных чинов.

– Утвердить!..

Покричали, перестали… Занялись более насущными делами. В связи с острой нуждой на военные расходы предстояло ввести новые налоги.

– «Мы должны собрать средства, необходимые флоту, – стал зачитывать спикер решение совета о дополнительных налогах на военные расходы. – Духовенство и крестьяне обязаны поставить лошадей для конницы. Расчёт таков: четыре сельских священника обязаны поставить одну лошадь! Шестнадцать крестьян тоже должны поставить одну лошадь!.. На чины государства падают следующие повинности…»

Спикер, зачитав дальше, закончил перечень поставляемого для армии.

На этом совет завершил свои дела. Сенаторы разъехались. Разъезжались они с предчувствием неприятных перемен, тревоживших сердца. Король Эрих, подчинив себе армию и флот, расставив везде своих людей, наводнив страну преданными ему наёмными войсками, теперь замахивался на абсолютную власть.

* * *

Оттуда, из Франции, Понтус вернулся в начале апреля. Шёл 1566 год.

Все войска короля Эриха собрались седьмого апреля на смотр в Смоланде. На этом смотре и Понтус представлял полки, которые привёл из Франции с Иоахимом Грином: три тысячи конных и столько же пехотинцев. Еран Бойе же задержался во Франции.

Весна пришла ранняя. Теплом дохнуло с океана. Сошёл снег, весь поглощённый ночными туманами. Кругом знакомо зазвенела капель. Под солнцем оживало всё, темнело, предвещая всё то же, прежнее.

Смотр прошёл.

В конце года, в декабре, из Франции вернулся Еран Бойе и тут же подал королю записку. В ней, оправдываясь за растраченные сверх меры суммы, он обвинил в том Понтуса.

«Друзьям поверить – врагов нажить!»… Таков девиз просился в жизни Понтусу. Среди них, наёмников, у него не было друзей, правда, врагов тоже. Они, наёмники, исполняли одно и то же – поручения короля.

Так он, уже не первый раз, столкнулся с доносом на себя: его оклеветали перед королём.

Понтуса снова вызвал к себе маршал Густав Стенбок.

– Его величество в гневе, – тихо заговорил маршал, оглядываясь, закрыта ли дверь кабинета. – И вы, господин полковник, тому виной, – процедил он сквозь зубы. – Король поверил Ерану Бойе!

Шумно вздохнув, он снова обратился к нему.

– Что же произошло там на самом-то деле? Что вы не поделили с ним, подлецом? – тихо выругался он.

Понтус не знал, чем была вызвана такая немилость короля. И эта неизвестность давила. Он и сам не понимал, из-за чего Еран Бойе сваливает что-то на него. Ведь таким милым показался сначала…

«Хотел казаться!» – мысленно поправил он сам себя.

Его как будто специально хотели подальше отпихнуть ближние люди короля…

– Господин маршал, во Франции, во время нашего пребывания там я рассказал Ерану Бойе о Нострадамусе, враче короля Карла, – начал Понтус, подбирая слова, чтобы ясно донести до тайного советника то, из-за чего, как он полагал, невзлюбил его Еран Бойе. – Человек необыкновенный. Я знал его, говорил с ним как-то… А вот теперь стало известно, что тот умер этим летом: в конце июля…

Да, там, во Франции, у него с Ераном Бойе произошёл конфликт.

Он стал рассказывать ему о предсказании астролога, и что оно сбылось с Антуаном вот здесь, под Варбергом. Еран же Бойе рассмеялся, что всё это сказки для легковерных, простачков.

Тогда Понтус стал доказывать ему, что астролог оказался прав.

Но Еран Бойе всё время подшучивал над ним, затем не выдержал.

– На что тебе сдался этот костолом?! – вскричал он. – И не смей при мне защищать этого еврея!

– Нас послали набирать солдат, а не заниматься контрабандой! – в свою очередь разозлился Понтус, догадавшись, что Еран подловил его, увёл разговор в сторону, на Нострадамуса, чтобы скрыть своё воровство королевских денег и контрабанду с тем капитаном.

«Как быстро попался на глаза тот капитан в Стокгольме-то! Неслучайно ведь! – только сейчас понял он это. – Нашёлся корабль, разговорчивый и щедрый капитан… Будешь щедрым, когда эти щедроты с лихвой окупятся прибылью от контрабанды».

И он понял, что Еран заранее устроил всё с тем капитаном. Видимо, у них старые связи, тянутся ещё со времен короля Густава. При том же короле, говорят, процветала контрабанда.

Он готов был убить Ерана. Эта ненависть накопилась в нём за те четыре месяца, как они, по воле короля Эриха, оказались вместе в том деле. Ненависть зрела постепенно, изо дня в день, по мере того как они, общаясь, вели набор наёмников.

И вот теперь это обвинение.

– А те деньги, скорее всего, Еран Бойе сам и украл! – сказал он открыто. – Но король не стал даже слушать меня!..

Маршал покачал головой.

– Если он расправился с домом Стуре, то что ты-то для него? – стал он объяснять ему нелюбовь короля к дому Стуре, глядя на него добрыми глазами пожилого человека, уже достаточно пожившего и узнавшего оборотную, тёмную, сторону жизни.

И в его глазах, печальных, Понтус прочитал искреннее сочувствие себе в этом деле.

Ему, маршалу, самому грозила такая же опасность, как и Нильсу Стуре. Никто из знатных людей в Швеции не был застрахован от такой же судьбы: быть обвиненным в измене королю и брошенным в застенок, в руки палачу…

От маршала Понтус пошёл сразу в кабак. Тянуло напиться. По старой привычке, когда его что-то выбивало из равновесия. Так было и сейчас. Правда, рядом уже не было Антуана.

Глава 20. Нильс Стуре

В то время, когда Понтус был во Франции, произошло ещё одно событие, потрясшее весь Стокгольм.

Король Эрих так и не забыл поражение своей армии близ Акстерны. А тут ещё и позорно провалилась осада крепости Бохуса, отступление от неё армии Нильса Стуре.

И когда Нильс Стуре явился к нему в Свартзиэ, Эрих принял его холодно.

За обеденным столом присутствовали придворные, государственные чины, советники. В начале обеда Эрих шутил, был со всеми обходителен, любезен. В том числе и с ним, Нильсом Стуре, хотя считал его виновником бегства немецких рейтар, а потом ещё отказом выполнить его распоряжение, когда он велел ему наказать их.

Но по мере того как он напивался, его сдержанность исчезала. Он уже не владел собой:

– Господин Нильс, я очень недоволен вами! За ваше слюнтяйство, чёртову гуманность! Это обошлось мне в две тысячи солдат! Почему не наказаны рейтары?! Почему не понесли заслуженную кару те, кто трусливо бежал с поля боя?.. Я же приказал изрубить их! – выпалил он, пристально глядя на графа.

Нильс Стуре опустил глаза, побледнел…

Эрих был вне себя. За столом все притихли. В палате стало душно от гнева короля. Такие приступы гнева у него обычно заканчивались горячкой. Накричавшись, он приказывал сделать что-нибудь шокирующее его придворных и советников.

– Ваше величество, это оттолкнёт других, желающих служить вам… – залепетал граф. – Не послужит добром для остальных солдат…

– К чёрту ваше добро! – зарычал Эрих. – Этим добром я унаваживаю поля! Наслушались проповедей какого-то… монаха!..

Грязно прошёлся он насчёт Лютера.

На лице у Юргена Перссона, сидевшего далеко в стороне от короля и от сенаторов, мелькнула едва заметная ухмылка. Он понял короля, как понимал всегда слова его, своего кумира и владыки, что тот собирается наказать графа так, чтобы стало уроком для других.

Удивительно, но Эрих вдруг сменил гнев на милость, улыбнулся чему-то загадочно, словно что-то задумал.

– Господин граф, вы, полагаю, устали в походе. Поэтому я разрешаю вам отдохнуть дома. Можете ехать в Стокгольм!

Он поднял бокал вина:

– За ваше здоровье, граф!

Нильс Стуре вернулся домой: усталый, вымотанный, нервно дрожа. Ему, генералу, потерпевшему поражение от противника вдвое слабее его, было стыдно. Несколько дней он, подавленный, никуда не выходил со своего двора. Его домашние переживали за него, видя, как он мучается.

Их, семейство Стуре, последнее время преследовал какой-то злой рок. Не прошло ещё и года, как погиб его младший брат Стен, служивший на корабле «Лебедь», погиб в стычке с фрегатом датчан в Балтийском море, близ острова Готланд. И вот теперь новое несчастье разразилось над ним, старшим из сыновей графа Сванте Стуре и Мереты Лейонгуфвуд, сестры покойной королевы Маргариты.

Его терзала мысль, что там, за столом у короля в Свартзиэ, всё разрешилось странно быстро для него. Такого от короля Эриха никто не ожидал. И он опасался, что здесь, в Стокгольме, его ждут неприятности, если не хуже, застенки Пыточного. Как это уже не раз бывало, на кого падал гнев короля.

Вскоре в Стокгольме появился Юрген Перссон. Когда Нильс Стуре узнал об этом, ему стало тоскливо. На следующий день он получил от Юргена сообщение, что тот намерен посетить его.

Граф вздохнул свободнее, велел приготовить самое лучшее вино, чтобы гость остался доволен приёмом.

Прошло два дня, затем ещё два. Но никто не появлялся от Перссонов, не было сообщений с их двора о том, что прокуратор собирается в гости к графу.

И граф заволновался. Он понял, что это уловки хитрого и коварного любимца короля. Его штучки: сначала войти с лаской, затем ударить беспощадно… Старая вражда между семействами Стуре и Перссонов не прекращалась. Разрастаясь, она находила пищу всё в новых и новых стычках зависти и лжи, сплетнях, интрижек при дворе…

На пятый день на Железном рынке в полдень запела труба глашатая. Её звуки долетели и до дома графа Стуре. Дом Нильса Стуре находился в Стокгольме рядом с Малым рынком, подле Купеческой улицы. И весть, что трубач сообщил народу, быстро дошла до его двора.

То, что принёс дворецкий, сначала изумило графа, затем он возмутился. Потом, одумавшись, он испугался. Да, там, на Железном рынке, был провозглашён трубачом государственным изменником не только он, граф Нильс Стуре, но и его брат Эрик, а также их отец – граф Сванте Стуре, и даже покойный дед, государственный правитель Стен Стуре Младший… Он догадался, что под него, двоюродного брата герцога Юхана по материнской линии, копают всё те же люди, что засадили в тюрьму Юхана с супругой…

Не прошло и часа, как к нему на двор пожаловал Юрген Перссон. Граф был в растерянности. Он перестал что-либо понимать. Но всё же он принял гостя приветливо, провёл в дом, пригласил за стол.

– Благодарю, граф! – сухим голосом отказался тот.

Юрген прошёлся по палате, в которой его принимал хозяин, остановился напротив него. Холодные его глаза, не мигая, уставились на графа.

– Граф Нильс Стуре! – начал он, произнося раздельно и чётко каждое слово так, когда говорил в суде, обвиняя очередного неугодного королю. – Ты слышал, что было провозглашено на рынке! Есть ли у тебя что сказать в своё оправдание?

– Это наговор! – в сердцах вырвалось у графа. – Дом Стуре всегда был предан и верно служил королям Швеции!

– Да, да, – глубокомысленно произнёс Юрген. – Но твоя же знахарка, ворожея, наговаривала, чтобы погубить короля Эриха! И тому есть свидетели! По твоей вине армия его величества потерпела поражение! И всё это по наговору той же ведьмы, немки, которую вчера пытали и выведали все заговоры против короля!.. И я говорю тебе, граф Стуре, что ты въедешь верхом в город на кляче с соломенным венком на голове!.. Хм!.. И тебе придётся отвечать перед его величеством за все твои вины!..

Угрозой прозвучало это, угрозой.

Граф, подавленный, с трудом подбирая слова, стал оправдываться, что он не заслужил такого поругания своей чести.

– Я требую открытого суда! Я, граф Нильс Стуре, всегда подчинявшийся законам Швеции и никогда не делавший ничего, что было бы против её законов! Пусть судит меня суд! И его величество!

– Хорошо, граф, мы отведём тебя в ратушу! – всё так же сухо прозвучало из уст Юргена. – И тебя будут судить! Как хочешь ты!..

Когда его привели в ратушу, там уже были судьи. И больше никого не было. Такого хода граф не ожидал от своих врагов, семейства Перссонов. Он понял, что Перссоны просто хотят расправиться с ним без лишних свидетелей. И он испугался…

Судьи сидели в большой просторной палате, специально предназначенной для таких разбирательств… Началось заседание. Городской судья объявил, что здесь находится граф Нильс Стуре, обвиняемый в связях с врагами короля и Швеции… В это время за дверями ратуши, перед её входом, послышались громкие голоса: сильные, напористые… Там кто-то ругался со стражей, не пускавшей никого в ратушу, как велел Юрген… Раздался пронзительный лязг железа… Да, там кто-то был не из трусливых, раз вздумал прорываться на судилище, устроенное любимцем короля… Затем всё стихло… Но нет, теперь послышались тяжёлые шаги закованных в металлические подмётки сапог, в которых рыцари выходят на турнир… Двери палаты распахнулись, и вошли два рыцаря: Гогенскилд Бьёлке и Тур Бьёлке.

Нильс Стуре обрадовался их появлению. Тур Бьёлке только что посватался к его сестре, Сигриде Стуре. И у него мелькнула надежда на помощь с его стороны.

Но появление новых лиц не смутило Юргена.

– В той битве пали мой брат и дядя! Почему ты-то тут? А не лежишь там же? – вскричал он, кинув обвинение Нильсу Стуре, не обращая внимания на рыцарей. – Ты подставил их всех! Ты, ты ведь командовал на поле боя!..

Допрос продолжился, но он ничего не дал. Обвинители, которых привёл в ратушу Юрген, не смогли предъявить ничего противозаконного графу. А тут ещё эти непрошеные рыцари надавили на чашу весов правосудия…

Но Юрген не смирился с поражением. Он велел отвести графа в замок и посадить в камеру.

На следующий день графа снова повели в ратушу. Проведя бессонную ночь в застенке, граф выглядел неважно. Он ослабел и еле переставлял ноги, застудив их за ночь в холодном каменном мешке.

Этот день прошёл, как и предыдущий. Упорство графа, отрицавшего все обвинения, и невозможность доказать его измену разозлили Юргена. И он велел провести его под конвоем роты солдат по предместью, тем опозорить его.

Графа посадили на клячу, надели на него колпак. В колпак воткнули клок соломы. Впереди клячи встали женщины: старые, с седыми распущенными волосами, такие, каких, кажется, никогда не встретишь на улицах Стокгольма. Они как будто повылезали из каких-то нор, как крысы, почуявшие жрачку…

Процессия двинулась. Женщины заиграли на волынках. Волынки запищали отвратительно, как свинки… А вон там козёл рогатый откуда-то вдруг появился… Коровья музыка понеслась впереди процессии… И так повезли графа, как ведьму…

Перед воротами города впереди клячи поставили лошадь. За этой лошадью потащилась огромная сосновая ветка, подметая улицу перед графом…

Подошли к воротам. Там, в воротах, уже торчали ёлки, воткнутые верхушками в землю.

Вести графа так, как ведьму на шабаш, велел Юрген, верный слуга короля, исполнявший приказания его, своего властелина.

Вот процессия поравнялась с домом Перссонов. И тут один из солдат привязал к седлу клячи грамоты на поместья, которые граф получил за службу от короля.

– Граф, вас отпустят тотчас же, если вы признаете свою вину перед королём! – выкрикивал идущий рядом с клячей глашатай. – Что вы изменили королю – сдали армию датчанам!..

Этот голос звучал и звучал в ушах графа, когда его ввозили в таком постыдном виде в город. В городе же ему привязали на грудь доску с надписью «Изменник»…

Граф не выдержал. Его лицо, серое, осунувшееся, озарил румянец лихорадки.

– Солдаты, гвардейцы! И вы, господа офицеры! – вскричал он сухим, трескучим голосом. – Я ходил с вами в походы! И в битвах никогда не скрывался за вашими спинами! Я призываю вас быть моими судьями! И если найдёте за мной измену, когда и где я изменял своему королю и Швеции, то я весь в вашей власти! Судите судом строгим!..

Процессия остановилась…

Юрген, обозлившись, что всё пошло не так, как он хотел, закричал на солдат, которые остановились:

– Вперёд, вперёд! Что встали? Ведите дальше изменника и вора!

– Господин советник, не знаем мы за ним преступлений!.. В измене тоже не был замечен!..

Солдаты вышли из повиновения. Юрген разозлился ещё сильнее.

– Молчать! – вскричал он.

Выхватив шпагу, он забегал перед их рядами. Затем он набросился с ругательствами на графа:

– Ах ты, изменник, враг Швеции, ещё мутишь народ!..

Он кричал, ругался, грозил посадить всех в тюрьму.

– Заговор против короля! Заговор!.. И первый заговорщик ты, граф Стуре!..

Он снова подскочил к солдатам, крича, чтобы вели графа дальше. Но вокруг солдат и всей процессии собралась огромная толпа горожан. Они загородили дорогу, перекрыли улицу, ведущую к центру города.

Юрген, злой и не намеренный идти на поводу толпы, велел солдатам отвести графа на его двор.

– Хорошо, его отведут домой! – наконец желчно согласился он.

Но толпа и солдаты не желали расходиться и пропускать его дальше.

Юрген подал знак верным ему конвоирам. И те, подхватив под уздцы клячу, свернули в первый попавшийся переулок и побежали по его грубой булыжной мостовой, скользя на мокрых камнях, ругаясь и подгоняя клячу:

– Но-но, стерва!..

Они выскочили из переулка на Большой рынок, пробежали через него, таща всё так же за собой клячу с графом. Не обращая внимания на крики, поднявшиеся на рынке, они миновали ещё один переулок и выскочили как раз к Купеческой улице, на Малый рынок, рядом с которым стоял двор графа.

– Вот теперь иди туда! – со смехом втолкнули они клячу во двор графа.

* * *

Но мучения графа на этом не закончились. Ему не дали ни дня передышки. Ночью на его двор пришли из королевского дворца, его подняли из постели и отвезли на ботике во дворец в Упсалу. Оттуда его перевезли в Эрбюхус, в Вендельском погосте. И там его посадили под стражу.

В этот же день в Стокгольм приехал фельдмаршал Яков Генрикзон, под началом которого воевал Нильс Стуре. Узнав всё, что произошло и в чём обвиняют графа, он немедля явился в замок к королю.

Стража у ворот замка перекрыла ему дорогу:

– Не велено никого пускать!

– Передайте его величеству, что я прошу принять меня!

Ему пришлось долго ждать. Было похоже, что его не хотели принимать. Наконец его пропустили в замок. В приёмной короля, куда его проводили, ему тоже пришлось долго ждать.

– Его величество сейчас занят! – объявили ему. – И вам придётся подождать!

Прошло ещё достаточно времени. И вот он перед королём.

– Ваше величество, я ручаюсь своей честью, что граф Нильс Стуре самый преданный ваш слуга и слуга шведской короны! – горячо начал полководец. – То, в чём его обвиняют, не имеет никакого основания! Это всё ложь, наговор!.. Я прошу, ваше величество, запретить Юргену Перссону, которому вы благоволите, так поступать с преданными вам людьми!

Эрих рассердился, что в его дела вмешиваются… Но здесь был особый случай. Яков Генрикзон был слишком заметной фигурой в государстве, чтобы его слова можно было игнорировать.

– Хорошо, господин фельдмаршал, с графа будут сняты все обвинения! – с неохотой согласился он.

На следующий день по Стокгольму была провозглашена воля короля: граф Нильс Стуре объявлялся невиновным. Под страхом смерти король запрещал говорить что-либо в бесчестие графа. Сам же граф был направлен в Лотарингию послом. Он выехал туда сразу же, чтобы поскорее, хотя бы на время, покинуть Стокгольм. Ему было поручено согласовать окончательно все договора, связанные со сватовством короля Эриха к принцессе Ренате Лотарингской.

* * *

Эрих с утра, на следующий день, после того как у него был Яков Генрикзон, выпив вина, как обычно, устроился в своём рабочем кабинете.

У него уже выработалась за годы правления привычка заносить в свой дневник мысли, кратко характеризовать события, встречи с подданными, советы их, своё мнение о людях. Порой он извинялся, разумеется, только в своём дневнике, за свою вспыльчивость или за то, что накричал на кого-то.

«Незаслуженно! – обычно вписывал он свой очередной промах в дневник. – Всё, больше такого не будет! – уверял он сам себя. – Да, да, несправедливо!.. Но почему они не хотят понять меня-то?.. Вот хотя бы этот Фредерик и его брат – герцог Магнус!..» – стал разбирать он запутанные ливонские дела, перекладывая всю вину на датского короля и его брата, герцога Магнуса, короля Ливонии, ставленника московского Грозного царя, его «яблочного короля», холопа…

Закончив с этим делом, он велел секретарю позвать тайных советников. Те уже сидели в приёмной, ждали, когда их позовут.

Советники прошли в кабинет, поклонились королю, сели за стол, во главе которого сидел он.

Кроме четырех его постоянных советников на совет были приглашены ещё и военные. Но их не было.

– Отказываются, ваше величество, от этого! Находят веские причины! Вот объяснение Гогенскилда Бьёлке! Он пишет, что у него нет опыта командования такой армией!

Все, сидевшие на совете, знали истинную причину такого положения. Клас Флемминг, Свен Стуре, ещё четверо высших чинов были обвинены в разных изменах, преступлениях против короля. И никто не горел желанием взять на себя ответственность в войне с датчанами, понимая, что малейшая ошибка или поражение повлекут за собой то, что сделали уже с Нильсом Стуре и иными чинами.

– Так кто, кто же может взяться за это?! – начал закипать Эрих.

– Ваше величество, предлагаю поручить командование армией против датчан саксонскому герцогу Магнусу!

Это предложение прозвучало как раз вовремя. Герцог уже был обручен с юной принцессой Софьей, сестрой Эриха. Поэтому герцога даже не спрашивали, хочет он или нет встать во главе шведской армии, которая должна была выступить к крепости Бохус, чтобы осадить её и взять. Ему было срочно направлено указание – вступить в командование армией.

Вскоре от герцога пришло письмо, паническое. Герцог отказался от такой чести, зная участь Нильса Стуре. Он писал, что тоже не имеет опыта командования такой армией. К тому же датчане, опять всё тот же Ранцов, будь он проклят, уже захватил всю западную часть Халланда!..

И это разозлило Эриха.

– Он трус, трус! – закричал он, забегал по кабинету.

И он решил выйти в поход сам.

* * *

Был август, поливали дожди. В это время армия датчан под командованием Ранцова, пользуясь моментом, что шведы были ослаблены внутренними интригами, вторглась в их землю. Но их везде встречали на пути засеки, нападали мелкие отряды… В одном уезде, в Беллингене, армию Ранцова так стеснили засеками, что она не могла развернуться для сражения. И там Ранцов потерял полторы тысячи солдат, тысячи повозок и множество лошадей. Вырвавшись с трудом из тисков шведов, его армия, потрёпанная, ушла из окружения.

Этим же летом вернулся из Московии и посол короля, Ганс Ларсзон. Эрих уже два года как заключил с московским царём Иваном Грозным перемирие в войне за Ливонию. И сейчас шли переговоры о том же. По этому поводу посол привёз тайное письмо от царя.

– Ваше величество, смею передать вам письмо царя! – начал посол. – Великий князь шлёт вашему величеству глубокий поклон!..

Посла отпустили. Письмо царя зачитали на совете, в присутствии только тайных советников. Московский великий князь явно давал знать, что он не прочь получить Катерину Ягеллонику, супругу герцога Юхана. В обмен он был согласен подписать продолжение мирного договора в войне за Ливонию и обещал всякие иные связи с королём Эрихом.

Никто не смеялся над этой шуткой, с супругой герцога Юхана, розыгрышем короля. Ну не поверил же московит, что можно сделать что-либо такое.

– Великий князь хочет тем досадить польскому королю, брату Катерины!

– Но мы-то при чём?! Почему мы должны помогать московиту в таком… В таком… – не нашёлся что сказать маршал Густав Стенбок. – В таком неблаговидном деле!..

Решено было вынести содержание этого письма на обсуждение государственных чинов.

Эрих, мрачно оглядев советников, согласился с этим.

Чины, заслушав это предложение, посчитали его курьёзом и высказались за то, чтобы король больше не давал такого рода надежд московскому царю. К царю же послать посольство – было предписано чинами. Его возглавит канцлер Нильс Гилленстьерн.

Перед отъездом посольства Эрих вызвал канцлера к себе во дворец, в Упсалу.

– Господин канцлер, вам от меня особое поручение, – начал король, расхаживая по кабинету. – Оно должно остаться неизвестным для всех… Вам понятно?

Он остановился напротив канцлера, заглянул ему в глаза, чтобы до него дошла серьёзность его дальнейших слов.

– Да, ваше величество!

– Так вот, я прошу передать царю лично моё заверение, что если он серьёзно хочет получить супругу герцога Юхана, то в обмен я прошу его не вмешиваться в ливонские дела и оставить за Швецией всё то, что я ещё намерен завоевать там…

Он посмотрел на канцлера.

Тот бесстрастно взирал на него, не подавая вида, что такая дипломатия удивляет его.

– Благо государства выше жизни одного иди двух человек! – патетически воскликнул Эрих. – Хотя бы это и был сам герцог, мой брат!..

Он походил ещё по кабинету, о чём-то размышляя под взглядом канцлера.

– С вами поедет мой секретарь!.. Нет-нет! – засмеялся он, заметив, что по лицу канцлера пробежала тень. – Это не мой главный секретарь и прокуратор! Юрген Перссон нужен мне здесь!

Он перестал смеяться.

– И ещё, господин канцлер! – решился он высказать ещё одно своё намерение. – Передайте царю, что я не прочь выдать свою сестру, принцессу Елизавету, за старшего сына царя, царевича Ивана!

Он сказал то, о чём думал уже давно, чтобы разрешить конфликт с Московией из-за Ливонии.

– В этом случае можно будет говорить о приданом за принцессой, о городе Ревель!..

Наконец-то открыто произнёс он то, слухи о чём ходили уже давно среди высших кругов в Стокгольме. Просочились они даже в Германию.

– Но это ещё не всё! – не давал он опомниться канцлеру. – Передайте царю, что я согласен выдать свою дочь Сигриду за младшего сына царя, царевича Фёдора!..

Канцлер пришёл в замешательство, хотя и не показал этого. Дочь короля Эриха, родившаяся у его любовницы, Екатерины, дочери Монса, простого дворянина, была незаконнорожденной. Она родилась вот только что, пятнадцатого октября, а первого декабря её крестили… Младшему же сыну Грозного царя исполнилось всего девять лет… И когда ещё дойдёт дело до свадьбы-то…

Эрих отпустил его.

Канцлер ушёл от него в растерянности. Планы короля были немыслимы. Он, Нильс Гилленстьерн, канцлер, был неглупым и понимал, что такие замыслы просто за гранью здравого рассудка. Побочная дочь короля, Сигрида, была записана как Сигрида Стуре. Да и родилась она тоже в поместье Стуре, где в то время проживала Екатерина Монс. Король же снова благоволил к дому Стуре…

Но удивительным для него, канцлера, было и то, что его посольство в Москву прошло успешно. В Москве все предложения короля Эриха были рассмотрены благосклонно.

«И там, в Москве, такой же!» – подумал он о Грозном царе, печально думая о том, что же происходит в мире-то.

Глава 21. Безумство короля Эриха

В 1567 году, летом, двадцатого июня, в неделю на Ильин день, в Стокгольм прибыло посольство из России во главе с князем Иваном Михайловичем Воронцовым и его помощником Василием Колычовым-Умным. Посольство было представительное, свыше двухсот человек: с охраной, поварами, прачками, кузнецами, иными работными людьми, с большим обозом, запасами на дальнюю дорогу и длительное проживание в чужой стороне. Не доезжая с версту до Стокгольма, королевские приставы остановили посольство.

– Велено вам быть пока вот на этом острове, Валмарсы! – показал старший пристав на небольшой каменный островок, ничем не выделяющийся среди таких же десятков островков, окружающих Стокгольм, в разветвлённой сети озера Меларен и морских заливов. – На этот остров прибудут от короля ближние люди для встречи вас!..

Делать нечего, обычная процедура. Колычов дал команду дьяку[115] Ивану Кургану, ведающему хозяйством посольства, ставить шатры, устраивать лагерь.

Отсюда, с острова, хорошо были видны крепостные башни столицы, королевский замок, остроконечные шпили церквей, крыши богатых домов.

Едва успели послы пообедать, как в проливе, ведущем к столице, показались две галеры. Одна из них подошла к острову, на берег упал трап. И с неё сошли с десяток изысканно одетых сановников, похоже, людей короля.

Пристав у послов, Симон Бушман, как он назвался, когда встречал их на рубеже, вприпрыжку подбежал к тем сановникам, подобострастно поклонился, выслушал что-то сказанное ими, вернулся обратно к послам.

– Королевский человек Бертиль Еранзон говорит, чтобы послы вышли из шатра к ним! Есть у него к вам королевское слово!..

Воронцов усмехнулся, снисходительно ответил:

– Если они приехали не к нам, а к нашим шатрам, то они заблудились! И мы велим своим людям показать им дорогу! А если приехали к нам, то пускай идут к нам в шатёр!..

Пристав вернулся к галере, передал ответ послов королевским людям. Те, посовещавшись, прошли в посольский стан. Трое из них вошли в шатёр к послам, полог которого предупредительно откинул в сторону пристав.

Бертиль, королевский толмач, войдя в шатёр, обратился на сносном русском к послам, сидевшим за столом, за которым те только что обедали:

– Почему не встаёте? К вам есть от короля слово!

– Как услышим королевское слово – тогда и встанем! – ответил Воронцов, уже знакомый с такими дипломатическими играми: кто кого принизит на встречах…

Бертиль, выслушав Воронцова и поняв свою промашку, сказал королевское слово как надо, по протоколу: «Божью милостью король наш шведский и готский…»

Послы встали, сняв шапки, выслушали его. Затем Воронцов сказал, от кого приехали они.

Люди короля подошли к послам, поздоровались за руку.

Все сели на лавки. Немного посидев, Бертиль и его спутники встали. Поднялись и послы.

– Король послал за вами галеру, – обратился Бертиль к послам. – И велел ехать с этого острова в Стокгольм. Там будет другая встреча – у пристани…

Все вышли из лагеря, поднялись на галеру, и она пошла к Стокгольму. Следом пошла вторая галера с посольскими людьми, имуществом и прислугой.

На пристани, у моста, соединяющего город с островом Святого Духа, подле крепостных ворот, послов ожидали королевские советники. Когда они сошли на берег, их приветствовал от имени короля Стен Лейонгуфвуд, которого Воронцов знал по прошлому его посольству в Москву. Тут же стояли королевские конюхи, держа для послов под уздцы коней. Послов пригласили в город. Они сели на коней, и королевские советники проводили их до посольского двора. Оказывая им, послам московского царя, особую честь, их проводили до самых палат. Работных людей, охрану и прислугу посольских разместили по соседним дворам. Затем советники удалились, а с ними остался новый пристав, представившийся как Эрик Гокон.

И для послов потянулось время ожидания. Наконец на седьмой день вечером явился от короля пристав и сообщил им, что король велел послам быть у него завтра на приёме.

* * *

На следующий день к послам приехал всё тот же Стен Лейонгуфвуд с дворянами, послам привели коней. Они сели на коней и поехали к королю, в сопровождении Лейонгуфвуда и дворян.

Во дворе королевского замка, у парадной лестницы, ведущей в палаты дворца, послы сошли с коней… Удивившись, что здесь не было никакой встречи им, послам царя, они прошли в сопровождении всё тех же лиц в приёмную палату короля. Войдя в палату, они остановились у дверей, полагая, что здесь-то их объявят королю согласно протоколу приёма. Но и здесь их никто не объявил королю…

Эрих сидел на троне, положив на подлокотники руки так, как будто, обессилев, был не в состоянии поднять их. Вид у него был неважный: нездоровая желтизна лица, под глазами темнели мешки… Тут же, с правой стороны от трона, стоял его брат, герцог Карл, рядом с ним стоял Саксен-Лауэнбургский герцог Магнус, родственник дома Вазов. С левой стороны стояли другие ближние короля, и там же, подойдя, занял своё место Стен Лейонгуфвуд. Чуть поодаль, ближе к трону, вытянулся рослый, статный дворянин с мечом… Все стояли, сняв шапки…

Король что-то сказал толмачу. Тот перевёл его слова, что, мол, их, послов, король зовёт к руке.

Но Воронцов и Колычов не пошли к руке, посчитав, что всё это, с чем они столкнулись сейчас на приёме, унижает честь царя.

Эрих же, протянувший было руку для пожатия, опустил её, смутился…

Эта заминка на минуту задержала процедуру приёма послов.

Воронцов, разряжая обстановку, передал поклон от царя, пожелание здоровья королю и поднёс от царя дары.

При упоминании имени царя Эрих встал, снял шапку… По лицу у него скользнула всё та же смущённая улыбка, как будто он был в растерянности, не понимал, что делает…

Снова произошла заминка… И послы, тоже сбитые с церемонии, поспешили передать поклон и дары от царевича Ивана, старшего сына Грозного царя.

После этого только Воронцов подал королю верительную грамоту.

Эрих, приняв грамоту, передал её секретарю, пригласил послов сесть на лавку, стоявшую на ковре, напротив его трона.

Немного посидев, послы встали.

Теперь Воронцов велел своим дворянам поднести королю поминки от себя. Дворяне, войдя в палату, положили в окошечко с левой стороны от трона, куда им указали люди короля, пять сороковок соболей и восемь шкурок рысей.

Затем поднесли от себя дары Колычов и посольский дьяк Иван Лапин.

Вперёд снова вышел Стен Лейонгуфвуд, обратился к послам:

– Король спрашивает о здоровье царя и великого князя!..

Воронцов, помедлив, ответил:

– Я не слышу то от самого короля!

Эрих, услышав это, встал, снова снял шапку, спросил о здоровье царя и великого князя…

Наконец, процедура приёма послов на приезд завершилась.

Эрих поднялся с кресла, пригласил послов на обед и с видимым облегчением от утомительного дела вышел впереди всех из палаты.

Присутствующие на приёме вместе с послами направились вслед за королём в соседнюю палату.

Но, войдя туда, послы не увидели там короля. У стола же, там, где находилось кресло короля, стояли только два герцога: Карл и Магнус…

– Почему нет короля? – спросил Воронцов, уже уверенный, что это продолжение всё тех же дипломатических игр.

– Король болен, – ответил Стен Лейонгуфвуд. – И он просил нас угостить послов царя и великого князя!..

– Мы ехали к королю, а не к герцогам! – заметил на это Воронцов. – И не пристало нам идти к столу, когда король болен!

Он попросил Лейонгуфвуда, чтобы им подали коней…

В сопровождении Лейонгуфвуда и группы дворян послов проводили до посольского двора, привезли с собой блюда с королевского стола. Но когда Лейонгуфвуд предложил угостить послов, сказав, что это ему поручил король, Воронцов снова отказался.

– Не пристало нам веселиться, когда король болен! – повторил он всё то же.

Лейонгуфвуд, разочарованный, пожал плечами, приказал дворянам поднести послам блюда с королевского стола, затем уехал.

Через три дня у послов появился Ганс Лаурентиус, наместник Финляндский, а с ним толмач и писарь Мортин, которого послы уже знали по прошлому, посольствам в Москву.

– Кроме тех речей, что вы говорили, есть ли у вас какой-то ещё наказ к королю? – сразу же, с порога, спросил наместник послов.

Воронцов уже ничему не удивлялся после приёма у короля. Пока ещё не понимая, чем вызвана вся эта возня вокруг их посольства, он вёл себя осторожно, выверял каждое слово, чтобы в чём-нибудь не проговориться. Он догадался, что здесь вокруг трона, вокруг короля Эриха затеяна какая-то хитрая, коварная интрига.

– Мы присланы к королю, а не к вам, – сдержанно ответил он на этот очередной нажим советников короля.

Лаурентиус покрутился на посольском дворе и уехал ни с чем.

* * *

Наступил август. А для московских послов настали тревожные дни. Что ни день, то кто-нибудь да приходил от короля всё с тем же вопросом: есть ли какое-то ещё дело до короля, кроме того, что говорили послы на приёме. И каждый раз, когда послы отвечали, что дело у них до короля, а не до них и что король не дал ответ на то, с чем они приехали от своего Грозного царя, то слышали одно и то же: что король болен…

В середине августа, в обычный будний день к Воронцову в избу, на посольском дворе, постучал посольский толмач Путило Митрофанов.

– Можно войти, Иван Михайлович? – робко спросил он.

– Входи, входи, Путило!

Толмач прошёл в горницу, остановился посреди неё, стянул с лысой головы летнюю шапку, зажал её в кулак.

Стояла жара. Солнце всё ещё палило по-летнему. И толмач, начитанный, но слабый на голову, спасался от солнца под шапкой.

Воронцов и Колычов сидели на лавке за столом. На столе стоял штоф с водкой, две чарки, закуска.

Толмач покосился на водку.

Воронцов, пригласив его к столу, велел холопу принести ещё чарку. Толмачу налили. Все выпили.

– Ну, давай рассказывай! – велел Воронцов толмачу, догадавшись, что тот пришёл не просто так, не на чарку водки.

– Дело вот какое, – начал Путило под вопросительным взглядом боярина. – Приходил тут, без вас-то, когда вы были на встрече с сенаторами, один малый. Назвался немчин. Детина, молод ещё! И сказал, что он жилец[116] короля! Зовут Кнут Бентер. И говорил он, что прислал его ко мне, толмачу, его король! А велел король говорить, чтобы я королевское слово до вас, послов царя, донёс: чтобы вы, послы, взяли короля с собой на Русь!..

Путило на минуту замолчал, захваченный тем необычным, что услышал о просьбе короля.

Воронцов же чуть не свалился с лавки на пол от такого. Он, опытный, с двадцатилетней практикой посольств в Польшу и сюда, в Швецию, впервые услышал вот такое: о просьбе самого короля, главы государства… Его же помощник, Василий Колычов-Умной, сообразив, что здесь речь идёт о важном государственном деле, о каком они, послы, до сих пор не слышали даже, открыл рот, что-то вякнул было… Но тут же осёкся под жёстким взглядом Воронцова.

– Ну и что? – промолвил Воронцов тихим голосом, как будто боялся спугнуть что-то.

– Вот и я спросил того малого: почто король хочет на Русь? – продолжил Путило. – И он сказал мне, что будто бы нынче король боится своих бояр! И воли ему ни в чём от них нет!.. Тогда я спросил его: «Почто так?»… И тот малый сказал, что приехал в Швецию, из заморья, удельного графа Сванте Стуре сын Нильс. За морем же был в науке! А после него из заморья приехал торговый человек, заморянин, Петерсон зовут. И сказал-де тот Петерсон, что будто Нильс Стуре похвалялся за морем и из заморья едучи тоже: хотел-де изгнать короля Эриха со шведской земли! Или убить! А как-де про то король сведал, то велел Нильса Стуре, брата его Эрика и их отца, графа Сванте Стуре, поймать. Да бояр своих, Ивара Иварзона и Абрама Стенбока, велел привести к себе в Упсалу… И поставили их перед королём. И король спросил Нильса Стуре: «Почему ты на меня так хвалился не справедливо?»… Отец же Нильса, граф Сванте, стоя перед королём, начал смеяться… Король не стерпел такого, выхватил у драбанта алебарду[117], кинулся к Нильсу!.. Ударил! Под самое сердце!.. Нильс Стуре упал!..

В комнате стало так тихо, что стало слышно прерывистое дыхание Колычова, страдающего одышкой от тучности… Послы смотрели во все глаза на толмача…

Толмач облизнул пересохшие губы… Воронцов налил ему ещё чарку, себе и Колычову тоже. Выпили. Толмач стал рассказывать дальше.

– Убить и остальных! – вскричал Эрих, дрожащей рукой показав драбантам на других заговорщиков.

И тех убили тут же, при нём.

Эрих же, выскочив из комнаты, бросился вон из замка и побежал в лес.

– И пришёл-де к нему в лес боярин его Дионис Беуррей. И начал Дионис говорить королю, чтобы он шёл к себе в хоромы. И король, оберегаясь его, ожидал, что его хотят самого убить, да и велел драбантам убить Диониса тут же… А ныне на короля страх великий пришёл. И он на Русь просится…

Толмач закончил свой рассказ.

– То дело великое, – стал вслух рассуждать Воронцов, соображая по ходу, но и не зная, с чего начать такое неслыханное дело. – Детина же молод! И верить ему нельзя в таком деле… Передай ему, – стал наказывать он толмачу. – Что мы его не знаем: королевский ли он жилец или нет!.. Если же король хочет связаться с нами, то прислал бы к нам письмо! А так чему верить?

Отпустив толмача, послы, опытные в посольских делах, задумались. То, что они услышали, походило на провокацию, на желание каких-то сил в Швеции столкнуть друг с другом две страны.

Вечером Нечай появился снова у послов, сказал, что он передал их слова Бентерю.

– А тот говорит, чтобы я дал ему от себя письмо к королю! Поскольку король не поверит, что он передал его королевское слово послам!

– Никакого письма не давать! – отрезал Воронцов, сердясь на самого себя, что тут заворачивается такое дело, а он не может ничего сообразить, тычется, как в потёмках. – Детина молод – верить ему нельзя!..

Через неделю Нечай снова явился к послам на двор.

– Пришёл снова тот же Бентер, – стал докладывать он. – И вот – дал мне королевскую печатку! – протянул он Воронцову бумажку с воском, на котором был оттиск какого-то герба.

Воронцов, взяв бумажку, осмотрел восковой отпечаток. Он был похож на отпечаток перстня короля Эриха. Такой же отпечаток он уже видел в Москве на грамотах из Швеции.

– Детина сказал, что это печать королевского перстня, – подтвердил толмач его мысли, догадавшись, что посол всё ещё сомневается.

– Ладно, передай тому малому, что мы королевского перстня не знаем! И его не знаем! Молод он ещё для такого дела! Не верим! – с чего-то снова раздражаясь, резко сказал Воронцов. – Если же король хочет связаться с нами, то прислал бы к нам кого-нибудь из своих верных советников! Того же Стена Лейонгуфвуда или канцлера Нильса!.. Отпечаток же оставим у себя!..

Он отпустил толмача с этим поручением.

Послы снова задумались: если это сообщение – правда, то пойдёт ли Грозный царь на то, чтобы дать убежище королю Эриху?.. Поскольку тут же начнётся гражданская война внутри самой Швеции, снова втянет в войну и Россию…

Это сообщение нужно было послать срочным гонцом в Москву. Но для этого надо было просить разрешение шведской стороны, того же короля. Но они, после первого приёма, никак не могли добиться новой встречи с ним.

* * *

Наступил сентябрь. Послы изнывали от безделья, разного рода догадок о том, что же происходит здесь, в Швеции-то. Помучившись, посовещавшись, они решили раскрыть советникам короля и неофициальную цель своего приезда. Кроме получения подписи короля под договором о мире, скреплённом клятвой, целованием креста в присутствии послов и первых лиц Швеции, у них имелось ещё одно весьма пикантное поручение Грозного царя.

Решившись на это, Воронцов и Колычов сообщили приставу, что хотят его видеть. И тот явился к ним на посольский двор.

– Передай королю следующее, – начал Воронцов. – В прошлом году он присылал к нашему царю своих великих послов: канцлера Нильса Гилленстьерна с товарищами! Чтобы его наш царь уважил: сделал короля Эриха своим братом и другом! И царь сделал его своим братом и другом! Что и в договоре между государями было записано! И ваши послы в Москве договор написали, и печати свои к нему привесили, и на том договоре перед царём нашим целовали крест за своего короля Эриха в том, как мы, великие послы, я, боярин и наместник смоленский Иван Михайлович Воронцов, да со мной товарищи, к королю с тем договором придём, то королю Эриху, перед нами, послами, подпись послов своих с печати отрезать! К договору же привесить свою королевскую печать, и крест на том договоре, к царю нашему, целовать перед нами королю Эриху во всех тех делах, как в том договоре написано! И тот свой договор отдать нам и отпустить нас к царю нашему, не издержав!..

Он остановился, собираясь сказать ещё что-то важное.

– А вместе с нами послал бы король своих великих послов с польского короля сестрой Катериной, которая была за Юханом королевичем, и отдали бы её, здоровой и без всякой хитрости, на рубеже боярину и Ливонской земли наместнику Михаилу Морозову! А взамен её взять у Морозова договор царя нашего с золотой печатью! Ваш же король, по правде послов своих, на чём послы его нашему царю целовали крест его душой, того дела не делает!..И нам всё видно, что ваш король то дело волочит, из-за того так долго держит нас! Не хитрость ли какую хочет над нами учинить?.. Нам же позволил бы послать к царю нашему сына боярского[118], чтобы то царю было известно: зачем нас король тут держит…

Пристав, выслушав его, пробурчал то же самое, что король болен, но он донесёт до него речи послов.

* * *

Прошло четыре недели всё такого же безделья послов. От короля никто так и не появлялся. Срок этот, с последней встречи с приставом, был большим. И послы заволновались, опасаясь новых выпадов с шведской стороны. Их опасение оказалось ненапрасным.

В середине недели, рано утром, на посольский двор хлынула большая масса шведов: пристав, толмач, с ними дворяне, драбанты с копьями, топорами, гремят мечи…

Воронцов, Колычов, дьяк, боярские дети высыпали тоже во двор, вооружённые…

Пристав подошёл к Воронцову.

– Нас прислали к вам наместник Стокгольма и королевские советники! – начал пристав. – Велели спросить: ваш царь прислал вас к королю с посольством или войною?!

Прозвучало это как ультиматум, давление силой.

– Вчера вечером ваши люди били королевских людей, которые ваши дворы стерегут! – продолжил пристав. – Да убив нашего сторожа, к себе на двор взяли! И вы бы, сыскав того сторожа, отдали его нам!

Воронцов, поняв, что это бытовое дело, простая драка, успокоился.

– Ваши же люди, которые у нас в сторожах, побили вечером наших людей! Да с того бою человек у нас пропал без вести!..

– Ваш человек у нас! – сказал пристав. – А мы хотим искать королевского сторожа, убитого у вас на дворе!..

– Ищите! – отступив в сторону, демонстративно показал Воронцов на двор.

Пристав, дворяне, драбанты, рассыпавшись по двору, зашарили в постройках, заглядывая во все углы… Не найдя сторожа, они заперли послов и детей боярских по подворьям. Пристав распорядился не давать никому из них кормов, и все ушли со двора.

На следующий день к послам на двор пришёл их пристав, сказал, что его послали советники короля, велели послам искать у себя того сторожа.

– Нет у нас того сторожа! – стали ругаться послы. – Уже искали!.. Почто бесчестите?..

Два дня подряд приходили на двор люди короля всё с тем же, затем всё затихло.

Прошла ещё половина месяца. Изредка появлялся пристав, говорил одно и то же, что король болен. Затем как-то сообщил, что больна и Катерина. Ещё через месяц он сообщил послам, что Катерине стало легче, а королю нет.

Глава 22. Герцог Юхан

Осенью, шестого октября всё того же 1567 года, в королевский замок Грипсгольм, расположенный на острове в озере Меларен, нагрянули государственные советники Пер Браге и Стен Лейонгуфвуд. Замок, мрачный, с тяжёлыми массивными серыми стенами, встретил их появление неприветливо. Хмурилось даже небо. Низкие тёмные тучи бороздили по крышам замка, словно собирались прикрыть его от глаз недобрых людей, чтобы не расставаться с важными узниками, заключёнными в его стенах.

В этом замке содержали герцога Юхана и его супругу Катерину.

Замок Грипсгольм. Здесь когда-то, на месте замка, ещё до короля Густава, стоял монастырь. Он опустел в годы Реформации, когда монахи, лишённые содержания, разбрелись по разным сторонам. И на этой монастырской земле король Густав построил замок в тот год, когда родился Юхан. И вот теперь этот замок, ровесник Юхана, приютил его на четыре года заключения.

– Ваша честь! – обратился Пер Браге к герцогу. – По велению короля Эриха, а также стараниями вдовствующей королевы Карины, нам предписано проводить вас, вместе с супругой, в Вентгольм! Для встречи и переговоров с вашим братом, королём Эрихом!..

У Юхана, с тревогой встретившего советников короля, их внезапный визит, спала настороженность. Он улыбнулся, натянутой улыбкой… Ладони у него противно взмокли, выдавая его страх.

И хотя Стен Лейонгуфвуд, родной брат его матери, покойной королевы Маргариты, приходился ему дядей, и он доверял ему, но всё равно волнений было достаточно. Он, Юхан, за четыре года заключения в этом замке сколько передумал, сколько мыслей, чувств, озлобления и ненависти прошло через сердца их: его и его супруги…

– Господа, дайте нам время собраться! – взволнованно произнёс он. – И я должен сообщить об этом супруге!..

Да, он должен был сообщить эту новость, прежде всего, Катерине, и тактично, чтобы не напугать её, впечатлительную и нервную. Та была беременна на третьем месяце. Год назад, двадцатого июня, у них родился сын, назвали его Сигизмундом, в честь польского короля Сигизмунда Старого, отца Катерины. А до того родилась дочь Изабелла, но вскоре умерла. И сейчас он, Юхан, надеялся на прибавление в семье, относился с особым вниманием к супруге, старался не тревожить.

Сборы не заняли много времени. Забрав с собой семью герцога, советники отвезли их в Вентгольм, королевское владение, мызу, неподалеку от Свартзиэ. И там их разместили в замке.

Через два дня туда же прибыли герцог Карл и принц саксонский Магнус. Увидев своего брата, Карл бросился ему на шею.

Тёмные запавшие круги под глазами выдавали Юхана, как тяжело ему пришлось вот за эти два дня. Похоже, он предвидел самое худшее для себя…

Затем гости оживились, стали рассказывать ему о событиях, происшедших за эти четыре года его заключения. За это время до него доходило немного известий с воли. И сейчас он как будто вновь рождался, появлялся на свет, заново познавал его.

Они, Юхан и Карл, братья от одной матери, королевы Маргариты, чувствовали свою связь между собой, зов крови, зов природы. И в то же время у них уже проявились многие качества их отца. И не самые лучшие… Пороки короля Густава, жажда власти, скупость и подозрительность, обострились к концу его жизни, достались им…

«Люди есть люди! – любил язвительно говорить старый король. – И если игры закончатся на этом свете, то мы увидим, что все равны! А до тех пор – увы! Терпите!..»

– А теперь поехали к Эриху! – заторопил всех Карл, самый деловой из братьев.

Они собрались, вышли из замка, сели в шлюпки вместе с советниками, охраной. И караван шлюпок направился к замку Свартзиэ.

А вот и причал.

Герцоги, братья, ступили на причал. Не прошли они и половины пути до ворот замка, как ворота открылись и навстречу им вышел Эрих, с придворными.

Эрих подошёл к Юхану… Странный свет струился из его глаз, блестевших и чем-то встревоженных…

Какую-то минуту он смотрел на него, на Юхана, словно видел его впервые. Затем произошло нечто странное, что в первое мгновение даже напугало Юхана… Его брат, король, всесильный, упал перед ним на колени, протягивая к нему руки, стал просить прощение за причиненные обиды… Сумбурно, как в бреду, Эрих стал поздравлять его, как короля…

Юхан, оправившись от замешательства, тоже упал на колени перед братом, перед королём, искренне отказываясь от того, что предлагал ему тот.

– Ты, ты король! Я признаю это!.. И я буду верно служить тебе, королю Швеции!..

Поднявшись с коленей, они бросились в объятия друг другу.

Утерев слёзы, Эрих что-то пробормотал нечленораздельно, отвернулся и быстро ушёл обратно в замок.

В замок зашли и все остальные. Не откладывая, Пер Браге и Стен Лейонгуфвуд, а также Карл и Магнус тут же оформили договор следующего содержания: «Герцогу Юхану хранить верность королю Эриху, пока он будет жив… Прижитых им с Екатериной, дочерью Монса, сыновей признать законными наследниками престола. Всем, выступавшим против герцога Юхана и его супруги, простить, включая Юргена Перссона и Генриха Горна вместе с Флеммингом, если они не обратятся на другие мысли. Стараться о заключении мира с королём Польским на таком основании, чтобы Дания и Любек были из него исключены. Но если без этого последнего обойтись невозможно, то чтобы Халланд, Шонен, Блекинге, Готланд и Эльвсборг остались под шведской державой, включая то, что завоёвано в Норвегии и Ливонии. И, наконец, стараться не допустить, чтобы Польша заключила с Россией мир, разве что в него будет включена и Швеция»…

Последнее весьма беспокоило Эриха и верхи в Швеции. Уже год как шли переговоры между Польшей и Москвой о заключении мира… Торговались условиями… И до Эриха доходили от его агентов детали обсуждаемых условий в Москве… А когда бояре спросили польского посла Юрия Ходкевича, как следует поступить с Ливонской землёй, тот ответил, что там пусть будет так: кто чем владеет…

– А шведы? – спросили бояре.

– Шведов же изгнать сообща! – лаконично ответил польский посол.

Получив эти сведения от агентов, Эрих испугался, что такое отношение Сигизмунда-Августа к Швеции, к нему, королю, вызвано заточением его сестры Катерины с её мужем, Юханом, и его решением выдать её Грозному царю… Разбить назревавший союз Польши с Москвой. Для этого отдать Катерину Грозному царю – тот станет своим… Если не удастся это, тогда освободить Юхана с супругой. Так он привяжет к себе Сигизмунда-Августа, чувствительного и слабого, как слышал он по истории его с Барбарой Радзивилл…

Юхан подписал всё.

Эрих выразил ему за это признательность. По правде сказать, он боялся своих братьев, особенно вот его, Юхана. И эта встреча так и не рассеяла его подозрения насчёт него.

Сейчас Юхан подписал бы многое, только чтобы получить свободу. Он был рад, что мог тотчас же уехать обратно в Вентгольм, а затем в замок Эскильстун, подальше от Эриха. Он тоже боялся его.

* * *

В это время у русских послов на посольском дворе события разворачивались своим чередом.

В конце ноября пристав передал послам повеление королевских советников: ехать им, послам, в королевское село, в трёх милях от Стокгольма.

Послы поняли, что это ссылка, снова возмутились:

– Ехали к королю, а не к советникам!.. Если король велит ехать, то за какую вину нам ехать в село?..

Прошла неделя декабря. Пристав сообщил послам, что галеры уже готовы для поездки, ждут их.

– Король приказывает!.. Тогда сами и грузите рухлядь посольства, да и везите, куда послал ваш король!..

Пристав догадался, чего боятся послы.

– Король беспокоится за вас и велел отвезти вас на зиму в село. Здесь же корму мало, теснота, тяжёлый дух в избах посольского двора.

Но послы уже не верили никому.

Тогда к ним пришёл от короля его дворецкий, сообщил, что король велел ехать в село, так как там простор и достаточно кормов. Здесь же, в Стокгольме, к тому же холодные хоромы…

Послов увезли далеко от столицы, в королевское село.

За городом, в селе, они прожили всю зиму.

В конце апреля их перевезли обратно в Стокгольм. И сразу же к ним на посольский двор явился Юрген Перссон, с ним пристав Эрик Гокон.

Послы выразили Юргену свой протест тем, что их так долго держат здесь неизвестно почему.

– Да, вы зажились здесь! – с ехидцей признал Юрген. – Терпели больше, потерпите ещё немного!.. Утеснение же и недостаток, то не с королевского повеления! Король был болен! А после того был в его земле датский недруг, и король ходил выгонять его из своей земли!

– Боже, дай королю вашему здоровье! И нам бы его очи видеть!.. Да и отпустил бы нас к царю нашему!..

Юрген ушёл. Для послов же снова потянулись неделя за неделей бездействия, ожидания неизвестности. Изредка наведывался пристав, разводил руками, говорил: «Ждите!» – исчезал. В начале июня прошёл слух, что король Эрих приехал в Стокгольм. Послы обрадовались было…

Но прошло ещё две недели, когда наконец-то появился на их дворе пристав.

Послы снова стали ругаться:

– Пришли мы уже год как будет, а короля видели всего один раз! Семь недель назад Юрген Перссон говорил, что король вот-вот подъедет и сразу примет нас! Король приехал две недели назад, а мы не видели его!.. Утвердил бы он договор и отпустил нас! А с нами вместе послал на рубеж своих послов с сестрой польского короля Катериной, – уже не так смело настаивали послы.

Пристав ответил на это категорично:

– Не одно ваше дело у короля! Есть о чём думать ему!..

И он снова исчез. Появился он у них только через месяц, да и то по их настоянию.

– Добро, если государь однословен, а не двусловен! – начал Воронцов. – Ваш же король слово дал – да со слова спятился!..

Пристав стал оправдываться:

– Я ваши речи донёс до короля! И король велел сказать вам: быть вам у него в первое воскресенье сего Петрова мясоеду! Там он даст ответ на ваши речи и отпустит к царю!..

Он помедлил, не зная, как отреагируют русские послы на предложение короля.

– Король в то воскресенье женится! А после свадьбы короля быть вам у него того же часу! И он отпустит вас к царю вашему с полным ответом!

– Видим и сами, что король то дело, о котором в Москве ваши послы договор составили, волочит, дело нашего царя не делает! Нас же держит у себя бездельными!.. Да и нам что за нужда до его свадьбы?

Но пристав, не обращая внимания на их слова, гнул своё, что ему было наказано королём.

– Скажу вам как друзьям: когда король пригласит вас на свадьбу, то вы бы приготовились! А быть на свадьбе у него только вам троим, да будут ещё его ближние советники! Иным же вашим там не место: их пригласят в другую палату, гостевую!..

– Если король велит нам быть у себя для дела царя нашего, то мы всегда готовы! А идти ли нам на свадьбу к нему? То пускай он своё слово сам скажет, а не ты или его ближние!.. Тогда мы ответ дадим! – уклончиво ушли от обещания послы, надеясь так подвинуть короля на встречу.

Пристав ушёл.

Глава 23. Мятеж герцогов

Корабль с герцогом Юханом пришвартовался в порту Нючёпинга, маленького дрянного городишки. Карл ждал его на пристани. Сойдя с корабля, Юхан обнял младшего брата. Теперь у него, Юхана, остался только вот он, Карл, его брат. Магнус уже три года как был безнадёжно болен… Свихнулся!.. Так говорили в народе.

Карл же был ещё молод, восемнадцати лет, умён не по годам, воинственный… Смельчак! Так говорили о нём… Как только он чуть-чуть подрос, то стал таскаться со шпагой на боку. И сейчас его воинственность была нужна Юхану.

Спросив у Карла, пришла ли ему охранная грамота от Эриха, и получив утвердительный ответ, Юхан немного успокоился. Теперь, после четырех лет заключения с женой и малыми детьми, родившимися там же, он не доверял Эриху, боялся его. И ни за что бы не поехал без охранной грамоты в Стокгольм, на свадьбу Эриха.

На следующий день они выехали вместе из Нючёпинга в сопровождении верных им дворян. По пути на Стокгольм, вблизи городка Аспа, они увидели на дороге двух всадников, явно дожидавшихся их. Всадники, заметив большой отряд конных, среди них и заметных по одежде герцогов, поехали на встречу им, показывая дружеские намерения.

Они съехались. Это оказались дворяне из свиты принцессы Софьи и её жениха, герцога саксонского Магнуса.

Один из них, рослый и уверенный, протянул Юхану письмо.

– От принцессы Софьи! – коротко доложил он.

Юхан взял у него письмо, вскрыл его, прочитал.

Софья сообщала ему, что Эрих задумал на свадьбе арестовать его и Карла, заключить в темницу в замке Стокгольма… А затем убить!.. Об этом ей сообщила его супруга – Екатерина Монс, испугавшись, что Эрих сделает это…

Юхан побледнел… Он знал, что Эрих может решиться на такое. И он пришёл в ужас оттого, что чуть было сам не залез в ловушку. Охранная грамота оказалась приманкой. Он же, Юхан, сколько раз уже давал себе обещание не верить ни единому слову Эриха. И вот едва не попался… В груди у него шевельнулся холодок, отдался ознобом по всему телу. Заныли даже ноги от холода вот в эту-то жару, в начале июля.

Он передал письмо Карлу. Тот, прочитав его, поднял на него глаза. В них застыл немой вопрос: «Что делать?»… И в то же время он, ещё юнец, не находя слов от негодования, грубо выругался…

Посовещавшись, они отправили гонцов с сообщением в свои герцогства: поднимать всех дворян, собирать наёмников, рейтар и пехотинцев и всеми силами идти на Стокгольм… У них уже не осталось выбора: либо они скинут Эриха с престола, либо он уничтожит их…

Гонцы Карла ускакали в Сёдерманланд. А гонцы его, Юхана, обратно в порт Нючёпинг, на корабль, чтобы доставить это сообщение в Финляндию.

Сами же они, Юхан и Карл, повернули на юг, направились к озеру Веттерн. И там, вблизи города Вадстена, они заняли замок Магнуса, своего брата.

Карл любил своего брата Магнуса, который был старше его на восемь лет. Пожалуй, только его. За то, что тот был слабоумным и не мог причинить ему, да и вообще кому-либо, зла или сделать какую-нибудь пакость.

«Разве что по глупости!» – думал он иногда.

Оба же других его старших брата, Эрих и Юхан, были не только умны, но и хитры. И в разговорах с ними он выверял каждое своё слово, держался с ними настороже.

* * *

Дело со сватовством к принцессе Ренате затянулось на несколько лет и тоже не состоялось.

Это так подействовало на Эриха, что он, в отчаянии, решил жениться на своей любовнице, Екатерине Монс, и короновать её: на зло всему свету, всем принцессам, отказавшим ему, зная, что это дойдёт и до них… Этим он бросал вызов многим королевским и герцогским дворам…

Его свадьба с Екатериной Монс была назначена на четвёртое июля. На этот же день была назначена свадьба герцога Саксонского Магнуса с принцессой Софьей, двадцати лет, сестрой Эриха.

Когда Юхан и Карл не прибыли в Стокгольм на церемонию, Эрих не смутился. И всё началось без них. После венчания, в старой церкви Стурчуркан, впереди Эриха и Екатерины понесли двух их сыновей: Густава, ещё четырехмесячного, и трёхлетнего Генриха. За ними, за новой королевской четой, двинулись придворные и рыцари ордена Святого Михаила, утверждённого два года назад Эрихом. Выйдя из церкви, процессия направилась к королевскому замку, где было намечено продолжение торжества.

И там, в замке, королевская чета заняла места во главе праздничного стола. Рядом с ними, у стола, вытянулся седовласый канцлер Нильс Гилленстьерн, держа на подносе корону, которой предстояло короновать на следующий день Екатерину.

Обед, поздравления, торжество – затянулись… И у старого канцлера, сомлевшего от усталости, сами собой закрылись глаза… Он пошатнулся, упал в обморок… И корона, слетев с подноса, со звоном покатились по полу…

– Ах-х! – прошелестело негромко в палате.

И пошли гулять по замку и городу слухи о грядущей беде…

На следующий день Екатерина Монс была коронована.

* * *

То, что они, Юхан и Карл, обнаружили в замке Магнуса, воодушевило их. В последнее время они, подавленные происходящим, опасались, что у них ничего не получится, правильно ли они поступают, как поведёт себя Эрих. Они всё ещё боялись его… Но вот здесь, в подвалах замка Магнуса, оказалось такое количество денег, золота, серебра, драгоценных вещей, что они ахнули, затем рассмеялись от такого подарка судьбы.

Юхан тут же вызвал к себе своего казначея.

– Пересчитать! – велел он ему, показав на золотые и серебряные монеты. – Представить мне данные о наличности! А прочее оценить!..

Когда казначей принёс ему результаты подсчёта, он и Карл возликовали. Этих денег, как доложил казначей, 6515 талеров, хватит с лихвой, чтобы нанять ещё тех же немецких рейтар. И от этого они расслабились впервые за последние несколько дней. Их дело, дело свержения Эриха, приобретало реальные очертания.

Через два дня к Юхану и Карлу, в Вадстену, стали подходить первые роты конных. Немного погодя, за ними подошла и пехота. Они не стали ждать, когда прибудут солдаты из Финляндии, и выступили в направлении на Эребру, на западную оконечность озера Эльмарен. Оттуда они двинулись на Чёпинг, обходя озеро Меларен с севера… А вот уже и Вестерос в их руках. Здесь к ним присоединились роты из Финляндии…

В полдень у ворот Вестероса запел призывно рожок, вызывая кого-нибудь из замка.

Карл поднялся на башню.

У городских ворот сидел на коне гонец и, приставив к губам рожок, выжимал из него призывные трели: «Вести!.. Вести я принёс для вас!»

Ворота открыли, впустили гонца.

Карл, спустившись с башни, подошёл к гонцу. Это оказался королевский гонец, посыльный, которого он знал в лицо по прошлому, но не знал его имени. Тот тоже знал его, герцога, в лицо.

Соскочив с коня, гонец шагнул к нему, вытащил из-за пазухи кожаную трубочку с грамотой, подал ему.

– От короля! – поклонился он ему.

Карл взял грамоту.

– Гонца накормить, дать отдохнуть! – приказал он своему оруженосцу.

Гонца увели.

Карл достал письмо из кожаного чехла, прочитал его. Какое-то время он стоял, слегка покачиваясь, в раздумье от того, что прочитал… Затем рассмеялся.

Эрих, после того как излил на него всяческие увещевания, просьбы, а затем и угрозы, вызывал его на рыцарский поединок.

И он, горячий и юный, тут же, не сходя с места, велел принести бумагу и чернила. Пристроившись на ступеньках этой же башни, он быстро набросал ответ Эриху. Он тоже загорелся желанием сойтись со своим сводным братом в поединке… «Как посмел тот обвинять его в трусости!.. Да ещё обвинил его и Юхана в том, что в их жилах течет датская кровь, кровь врагов Швеции… Что они!..» Тут он даже запнулся от негодования…

Эрих же, предлагая поединок ему, Карлу, и его родственникам Лейонгуфвудам, открыто указывал на их происхождение от датчан. И они, мол, датчане, ненавидят шведов!.. Об этом же ему нашептывала и его бабка, Лауэнбургская старушенция… Так называл её король Густав, ворчал, что она не делом настраивает своего внука на его братьев…

Да, он, Карл, выйдет на поединок, но не иначе как спросив совета у Юхана.

Это его ответное письмо тут же запечатал секретарь печатью, вложил в чехол.

Отдохнувшему гонцу вручили ответ и отпустили.

Юхан же, когда Карл сообщил ему об этом, тоже рассмеялся.

– И не думай даже! – запретил он Карлу поединок. – Эрих не в своём уме! И он способен на обман! Остерегайся его! – отечески пожурив, посоветовал он младшему брату.

* * *

После свадьбы Эрих, оставленный родственниками и друзьями, часами бродил по замку «Три короны», который был построен во времена правления королевы Маргрет в честь основания Кальмарской унии: Дании, Норвегии, Швеции. Он, как привидение, появлялся то тут, то там, пугая прислугу своими безумными глазищами с тёмными кругами…

Вскоре после Петрова дня у русских послов появился пристав с толмачом.

– Быть вам, великим послам, у себя на дворе, – сообщил он послам. – Король пришлёт за вами после двенадцатого часа!

– Для царя нашего дела ехать к королю готовы! – охотно ответили послы, полагая, что наконец-то дело двинулось, пошло.

В середине дня, как и говорил пристав, от короля приехали его ближние. И в сопровождении их послы поехали к королю.

Эрих принял их, позвал к руке, велел послам сесть. Сам он не стал говорить, дал слово своему печатнику Аловею Лаврентьеусу.

– Король велел вам, царя Ивана Васильевича послам, говорить: «О котором деле ко мне пришли, и мы о том уразумели! Ответ же вам до сих пор в том деле не дали по той причине, которая случилась здесь от дьявольских замыслов злых людей! А после того король ходил против своего недруга, датского короля, и выгонял его из своей земли! И вы задержались из-за того здесь. А ныне король хочет делать то дело и даст вам ответ своими людьми!»

Послы выслушали печатника, речь которого перевёл толмач.

– Царь наш велел тебе говорить, – начал Воронцов, обращаясь к королю. – Чтобы ты то дело делал скорее…

Король, выслушав его, что-то сказал печатнику.

– Король велит вам идти в другую палату, – перевёл толмач слова короля послам. – Пришлёт к вам советников, чтобы с вами решать то дело.

Послы, в сопровождении тех, кто приезжал за ними на постоялый двор, перешли в другую палату. И тут же в палату вошли советники короля: граф Пер Браге, канцлер Нильс Гилленстьерн, Юрген Перссон, толмач, ещё какие-то ближние люди короля.

– Пришли вы к королю о той сделке, чтобы король отдал царю вашему польского короля сестру Катерину, – заговорил первым граф Браге. – И то дело противно Богу и закону! Как у живого мужа взять законную жену? – спросил он послов.

Воронцов усмехнулся, негромко пробубнил: «С больной головы на здоровую…»

– Ваш король Эрих прислал к нашему царю своих послов! – стал он объяснять сложившуюся ситуацию по вине их, шведов. – Ни в каких государствах не ведётся того, чтобы не выполнять то, что сделают послы между государей и клятвой утвердят договор государи… И король бы ваш той своей договорной грамоты не нарушал: польского короля сестру Катерину со своими послами и с нами отпустил!.. Царь же наш берёт у короля вашего польского короля сестру Катерину для своей царской чести! Хочет повышенья над своим недругом и вашего короля недругом, польским королём!..

Советники выслушали его и, посовещавшись, канцлер обратился к послам: «Царь ваш той сделки просит, а что королю нашему против того посулил и того не сделал!»

– Что царь наш не сделал?! – удивился Воронцов.

– Ваш царь хотел уступить нашему королю Ригу и Динаминд! – ответили советники.

– Того в договорной грамоте не написано! – сказал Воронцов. – А которые города наш царь пожаловал королю в своей вотчине, в Ливонской земле, и те города в договорной грамоте написаны! И царь не стоит ныне за них!..

Канцлер покачал головой: «Как у вашего царя не будем, и ваш царь нашему королю что ни даёт, но как сойдёмся с боярами его, то они пишут не то!»

– Вы же сами писали договорную грамоту! – ответили послы.

Канцлер стал оправдываться: «Наш король приказал нам, чтобы мы без мира к нему не возвращались! А ваши бояре говорили: будет от короля приказ, что он выдаст царю польского короля сестру Катерину, и вы то делайте! А не будет того приказа за вами, то царь отпустит вас к королю без мира!.. И мы потому так сделали, чтобы нам к королю не приехать без мира! А приказа короля о выдаче Катерины не было! Сделали так, поскольку король хотел мира!»

– Сказки сказываете: что вы сделали то без ведома короля?! – изумились послы. – До того царь посылал к вашему королю, о том деле, Третьяка Пушечникова! Но Третьяк здесь помер, у короля не был! Король же хотел то утвердить, о чём царь присылал к нему Третьяка! Для этого послал к царю своего дворянина Яна Лаврентиуса! И царь, зная про то дело Лаврентиуса, известил своих бояр! Бояре же сказали Лаврентиусу: «Будет короля на то желание, то дело сделать! И король по тому делу прислал бы о том великих послов, да и грамоту опасную велел бы дать!»… И король прислал к нашему царю своих послов, тебя, Нильс, с товарищами! – обратился Воронцов к канцлеру. – И как вашему королю не знать о том деле-то?!

Всё больше и больше дивились послы такому наивному отношению шведов к посольским делам, поручениям своего короля.

Советники короля, понимая свою оплошность в этом скандальном договоре, стали выкручиваться:

– Мы предлагаем иное решение этому делу, чтобы вы послушали!

– Говорите!..

– Есть у польского короля другая сестра, девка, Анна! – начал Пер Браге. – Она не замужем!.. И если она нужна вашему царю, то король станет добиваться её, получив же, отдаст её царю!..

Послы ещё больше удивились.

– То дело великое, от царя же нет о том указа! – стараясь сохранять серьёзность, ответил Воронцов на такое странное предложение. – Если же король хочет о том деле послать к царю послов, и то в его воле!.. Но что прежде говорили, то и снова говорим: донесите наши речи до короля…

Советники ушли к королю, послам же велели подождать.

Вскоре советники вернулись от короля.

– Речи ваши мы донесли до короля!.. Но у короля залегли иные дела! Ему не до того! Ныне уже поздно, и король велел ехать вам на подворье!..

Послы уехали на посольский двор.

Через неделю только появился у них пристав, передал от короля послание, чтобы послы не расстраивались, дела иные, беспокойные, заняли его. А будете у него, того часа и отпустит.

Прошла ещё неделя, и к послам приехали Юрген Перссон, его брат Христер, дворецкий короля, и тайных дел печатник Питер Маркус.

– Король Эрих велел сказать вам, что посулили вашему царю наши послы, канцлер Нильс с товарищами, то дело король хочет сделать, – сообщил Юрген. – Нынче же брат его, Юхан, поднял мятеж против короля со злыми людьми, с изменниками, а с ним Стен Лейонгуфвуд и другие! Но король силён: уже люди короля обступили Юхана, из земли его не выпустят! Поймав же его, приведут к королю в Стокгольм! И жену его Катерину король отдаст царю, а вас отпустит с полным делом, с чем вы пришли…

Воронцов спросил Юргена:

– Говоришь, что Юхан от короля отступил, и где ныне он?

– Юхан близко датского рубежа! – ответил Юрген.

Послы снова усомнились в том, что сказал Юрген, заговорили вразнобой:

– Юхан был с Катериной у короля в руках! И он того дела не сумел тогда сделать!.. А сейчас и подавно не сделает!..

Юрген стал объяснять ситуацию в государстве:

– Потому король не сделал того дела, что то дело великое! Король был болен!.. И во время его болезни изменники то дело от короля отводили! Да про ту королевскую задумку доносили Юхану! И Юхан, узнав про то, пошёл против короля…

Воронцов, выслушав его, сокрушенно покачал головой, сказал, что понимает сложное положение короля Эриха.

– Мы оставляем всё на усмотрение короля: велит ждать, и мы ждём, а отпустит нас к царю – в его воле тоже!.. А если велит ждать, то позволил бы отпустить к царю боярского сына с тем, чтобы царю было известно: из-за чего нас держат здесь!..

Советники короля уехали.

В конце августа у послов, по их просьбе, снова появился Юрген Перссон, а с ним толмач.

– Говорили нам, что Юхан от короля отступил, стал его противником! – начал Воронцов. – А никакого промыслу над ним король не сделал до сих пор! И мы видим, что король ему не силён! Так ты бы донёс наши речи до короля! Слышали мы, что вся шведская земля короля не любит: правду к нему держат словом, а сердце отдают его брату Юхану! Если же король захочет быть у царя нашего в милости, как отец его был, то он бы скорее отпустил нас к царю: передать, чтобы царь дал ему людей оборониться от его брата Юхана и от своих изменников! И царь даст ему людей! О том в договорных грамотах между государей записано: если надо людей царю, то король помогал бы царю как может! А если нужны королю люди, то царь помогал бы!..

Юрген обрадовался.

– Эти речи я услышал и донесу их до короля сейчас же! Они будут приятны королю!..

Воронцов напомнил ему самое главное.

– Король бы подумал ещё о том, и крепко, чтобы поскорее отпустил нас к царю!

Немного помедлив, он добавил ещё:

– С Катериной же, видим, что король хочет перед царём исправиться, да не может…

В это время в Стокгольм приехал из Москвы гонец Андрей Шерефединов. И на следующий же день появились у послов рыцарь Бенгт Гильт, толмач и Эрик Арвиес, передали послам, чтобы они ехали к королю вместе с гонцом.

Эрих встретил их, поздоровался со всеми за руку, сказал, что ответ на грамоту царя, привезённую гонцом, будет готов тотчас же. И их, послов, сразу же отпустят вместе с гонцом.

Послы спросили короля: как давно братья его против него восстали.

– Тогда, когда от вас с Руси послы мои пришли, а я был в Упсале! Тогда уже у них была задумана измена!.. Я же был у них заперт, ни в чём не было воли! Только бы в мою землю не вступили датские люди, то не было бы мне никакой свободы! Как датские люди пришли, то они меня выпустили! Потому что их некому было оборонить!.. С тех пор мне стало легче…

Эрих пригласил послов к столу.

За столом он говорил много, жаловался: «Ныне я у царя вашего, и с братьями своими, с тем же польским королём, и с иными пограничными государями, со всеми во вражде из-за того дела, с которым пришли вы… А тому как статься: у живого мужа взять жену! В Святом Писании пишут: от живого мужа жена не отлучается»… Повторил он то, что говорили и его ближние…

Послы спросили его, как получилось такое с Катериной.

– То послы мои сделали на Москве: думали, что Юхан умер… Он лежал тогда при смерти…

Когда приём закончился, послов проводили на их подворье.

В это же время, в начале сентября, герцоги, оставив гарнизоны в Гернингсгольме и Грипсгольме, перешли через Квик-зунд, заняли всё по берегам озера Меларен.

Обо всех их движениях Эриху постоянно доносили. Он же апатично выслушивал донесения, затем что-то приказывал. Но это было уже бесполезно. Его власть всё сильнее и сильнее качалась, уходила от него. Чтобы как-то поддержать её, свой престиж в глазах своих подданных, он назначил на двенадцатое сентября, в тринадцатое воскресенье после Святой Троицы, всеобщий благодарственный молебен по всему государству, что Бог восстановил его здоровье.

У послов же снова появились Юрген Перссон, его брат Христер и толмач, сообщили послам, что король хочет отпустить их.

– В вашей воле: хотите сами у короля быть или король пришлёт к вам советников?

Послы ответили:

– Мы готовы быть у короля завтра!

Но на следующий день к ним явился один толмач и сообщил, что быть им у короля невозможно, поскольку на короля снова нашла болезнь.

– Пускай пошлёт к нам король, для проводов, своих советников, – согласились послы на то, чтобы их проводили люди рангом ниже, не сам король. – И мы готовы уехать!..

Но выполнить им, послам, задуманное уже не удалось.

Через три дня к Стокгольму подступили с армией Юхан, брат его Карл и их зять – герцог Саксонский Магнус.

* * *

Перед этим же в армии у герцогов события разворачивались своим чередом. На их сторону перешёл Клас Флемминг вместе с несколькими эспингами и галерами. Саксонский герцог Магнус, муж принцессы Софьи, после венчания в тот же день и в той же церкви, где происходило венчание Эриха, уехал в лагерь герцогов, оставив свою супругу Софью в Стокгольме. И хотя он приходился, по материнской линии, двоюродным братом Эриху, но он бросил его, почувствовав проигранным его дело. В войске герцогов он появился с небольшой свитой приближённых. Юхан и Карл встретили его с восторгом, обнялись. Всё же между ними не такая уж была большая разница в годах. Магнус был всего на три года старше Юхана.

– Сегодня должны бежать из города Софья и Елизавета! – сообщил Магнус им в этот же день вечером.

На следующий день полки герцогов, снявшись с лагерей, выступили в сторону Упсалы. После небольшого боя они заняли королевский замок Упсалы и его окрестности. Теперь всё побережье озера Меларен находилось в их руках.

Юхан и Карл расположились в самом замке, украшенном их флагами. На первом этаже места в общей зале отвели под временное жилище их соратникам. Семьи же их, супруга того же герцога Юхана, жила дома, во дворце, в Финляндии. Это было далеко. Но зато он был спокоен, что там люди Эриха не достанут её. Да и там была хорошая охрана. А чужим не так-то просто пройти незамеченными по дорогам… И вот только что Магнус сообщил, что их сёстры, Софья и Елизавета, собрались бежать от Эриха, из Стокгольма. И их нужно было встретить.

– Придётся тебе, Магнус, ехать и встречать их, – обняв его за плечи, стал объяснять Юхан ему то, что нужно было сделать. – Вместе с ними будет и наша мачеха, Карина Стенбок! Возьмёшь сотню рейтар и гони к той мызе! Они подъедут туда по озеру, на ботике!

Он повернулся к своей свите, отыскал взглядом де ла Гарди, обратился к нему:

– Полковник, вы будете сопровождать герцога Магнуса!..

Понтус кивнул головой. Ещё задолго до этих событий, по тому, как вёл дела король Эрих, он понял, что у того нет будущего. И как только представилась возможность, он перешёл на службу к герцогу Юхану, который соответствовал его представлениям, каким должен быть король.

– Да, да! – заговорил Карл, заметив на лице Магнуса усилие понять, почему женщины приедут по озеру, по воде. – Так романтичнее, – съязвил он, видя, что тот не понимает его.

Они вышли из палатки. Тут, около палатки, стояли их приближённые, соратники, верные люди.

– Господа! – обратился к ним Карл. – Предлагаю скрепить наш союз клятвой!

И он, выдумщик на всякие броские эффекты, подошёл к молодому дубу, в тени которого стояли их палатки, нагнул его нижнюю ветку, сорвал листок, в виде тройника, и прикрепил его к своей шляпе.

– Это наш знак! Так мы будем узнавать наших единомышленников!..

Его примеру последовали Юхан и Магнус. Затем и все остальные.

Понтус тоже сорвал дубовый листок, прикрепил его к шляпе, поддаваясь очарованию того, что только что сделал герцог.

– А теперь, господа, выпьем за нашу преданность делу свободы, ради которой мы не пожалеем жизни! – с пафосом воскликнул Юхан.

Глаза у него заблестели, глядя на Карла. Хотя он и поверял ему многое из своих мыслей, задумок и по-своему любил его, но не доверял до конца даже ему, «Кривому носу». Так называли его они, братья, шутя над ним за его плоский кривой нос, который он сломал сам себе, упав как-то в детстве с дерева.

Карл подал знак слугам. И те принесли вино. Кроваво-красный, с терпким привкусом напиток хлынул, пенясь, по бокалам.

Все выпили.

Дворяне, окружавшие молодых герцогов, прокричали: «Слава!», вскинув вверх воинственно шпаги, клянясь верно служить правому делу герцогов.

Когда возбуждение под дубом улеглось, герцоги отпустили дворян.

– Господа, а теперь прошу разойтись к своим солдатам: объявить им о предстоящем деле! Утром мы выступаем! – объявил Юхан как старший из братьев, главенство которого здесь не оспаривалось.

Оставшись с Карлом, всё ещё под впечатлением того, что сделал тот, он искренне, от всего сердца, предложил ему, чтобы они, когда сместят Эриха, правили страной вместе.

Карл, втайне ожидая такого предложения, с радостью обнял его.

– Я всегда буду помнить это! – с дрожью в голосе произнёс он…

Наутро сигналы рожков подняли лагерь. В конных ротах стали седлать коней. Пехотинцы, жолнеры, облачившись в доспехи, строились сотнями. Затем полки объединённого войска герцогов выступили в поход по направлению к столице.

Вперёд ушли конные рейтары, досматривая дорогу, разведывая с флангов, обеспечивая пешим полкам безопасный путь.

Дамы действительно приехали ботиком по озеру Меларен. В этот день они, как обычно, покинули королевский замок, сообщив прислуге, что едут прогуляться по озеру. Отплыв же достаточно далеко, чтобы их не было видно из замка, они повернули в сторону одного из многочисленных заливов, где была намечена встреча с людьми герцогов.

Магнус и Понтус, встретив их, посадили на коней, и они под охраной рейтар двинулись рысью прочь отсюда, на север, в сторону Упсалы.

Магнус, ехавший рядом с супругой, привлёк её к себе, поцеловал жарким поцелуем: юную варяжскую деву, сильную и стройную, желанную… Прошло всего несколько дней с их свадьбы. И медовый месяц их невольно продолжился вот так, романтично, к обоюдному удовольствию… Он беспокоился за неё и за то, что вдруг Эрих разлучит их, как того же Юхана с Катериной, посадит в темницу или сошлёт в какой-нибудь дальний замок под крепкую стражу.

* * *

Объединённое войско герцогов подступило к Стокгольму с севера и расположилось лагерем на Рерстрандских лугах.

И тут же к Эриху в замок явился Юрген Перссон с группой ещё преданных ему, королю, дворян.

Эрих поднялся с Юргеном на башню королевского замка. С высоты башни открывающийся вид раньше завораживал его. Впечатлительный, а из-за этого и вспыльчивый, он часто простаивал здесь, на башне, долгими часами созерцая окрестности, озёра и заливы, поросшие по берегам летом буйной зеленью… Поздним же вечером он поднимался сюда со зрительной трубой. Установив её на треножник так, чтобы она стояла прочно, и немного полюбовавшись ночным звёздным небом, он отдавался весь любимому занятию: наблюдал планеты, рассчитывал ход их, начитавшись астрологических книг…

Но сейчас он поднялся совсем для иного. Его больше занимали мысли о себе, о супруге Екатерине. Да и переживал, боялся он за жизнь своих детей: Генриха, сына трёх лет, Густава, кроху трёх месяцев, и дочурку Сигриду.

Эрих и Юрген встали у края башни, огороженной каменными зубцами.

Там, на север, куда устремил свой взгляд Эрих, на Рерстрандских лугах вырос разноцветный лагерь из палаток, шатров и табунов коней… А вон и пушки выстроились в ряд, нацелив жерла на город, на столицу, и на него, на короля… И это всё делают его братья, герцоги…

– Да, я зря выпустил Юхана из своих рук… – задумчиво проговорил он. – Отец поставил меня в тяжёлое положение: раздав герцогства моим братьям…

Позади него шевельнулся его прокуратор, кашлянул, заговорил:

– Покойный король понимал, что было бы гораздо хуже, если бы ваши братья были менее могущественны, чем вельможи!.. Он предпочёл борьбу между королём и братьями, чем потерять королевский дом, и вернётся иностранная власть, как было до него! Он хорошо понимал, что в случае борьбы между братьями вся Швеция останется за его родом. И будет отнята у него, если усилится власть вельмож, которых могущественный герцог может легко подавить…

– Да, да, вельмож, всегда призывающих для решения своих споров с королями иноземцев, добрых соседей! – язвительно согласился с ним Эрих. – Тех добрых соседей, про которых мой отец обычно говорил, что к ним опасно повернуться спиной…

На минуту установилась тишина. Оба осмысливали только что высказанное.

– Ваша милость, – снова обратился Юрген к Эриху. – Если бы вы последовали моему совету, и герцогу Юхану отрубили бы голову…

Он сделал паузу…

– То не было бы вот этого! – показал он на лагерь герцогов.

Эрих пристально посмотрел на него.

– Может быть, ты и прав, – спокойно сказал он.

Думал ли он серьёзно так? Он просто размышлял вслух… Для него, неуравновешенного, убийство чужих, неродных для него людей, тогда в замке, вместе с Нильсом Стуре, обернулось временным помешательством… Убить же Юхана, брата? На это у него не хватило бы духа. Даже в самом яростном гневе… Это убило бы его самого…

Они спустились вниз. Юрген ушёл к себе на двор.

К Эриху же, в замок, явился государственный советник Йоран Гер, разъезжавший между лагерем герцогов и Стокгольмом, согласовывая условия переговоров. И он изложил ему требования герцогов. Ни Юхан, ни Карл не соглашались начинать переговоры, пока не будет выдан им Юрген Перссон.

Эрих отрицательно покачал головой. Юрген Перссон был из немногих, оставшихся верными ему.

Советник ушёл. По столице, среди горожан тем временем поползли слухи, что король не соглашается на условия своих братьев, герцогов, не желает выдавать Юргена, из-за которого совершилось много зла… Поэтому герцоги грозят начать обстрел города из артиллерии.

Горожан поддержал и гарнизон наёмников, ландскнехтов…

Эрих остался один. Все родственники покинули его, и многие чины, военные: Стен Лейонгуфвуд, Гогенскилд Бьёлке, Стен Баннер и граф Пер Браге, Тур Бьёлке, Эрик Стенбок… И тот же Клас Флемминг…

«Этот обжора!» – бывало, нелестно отзывался он о толстом адмирале, как того называли многие за глаза.

Теперь никто не слушался его, короля. Согласится он или нет на условия герцогов, на это уже никто не обратит внимания… Его сломали, унизили…

На следующий день к нему пришли всё те же государственные советники, с тем же условием.

– Хорошо, – тихо процедил он сквозь зубы, исподлобья глядя на них.

Драбанты, даже не дослушав его до конца, ринулись искать Юргена. Тот же спрятался где-то в огромном замке… Но драбанты нашли его…

Юргена связали, потащили к выходу из замка.

И Эрих в последний раз увидел самого верного ему человека.

Поравнявшись с ним, Юрген, его секретарь и прокуратор, кинул ему, королю, в лицо последнее, что ему оставалось, на что он ещё рассчитывал:

– Я всегда думал, что скорее небо обрушится на землю, чем король Эрих оставит меня!..

За воротами замка он закричал толпе, собравшейся поглазеть на расправу над ним:

– Надейтесь только на Бога!.. Не полагайтесь никогда на милость больших господ!.. Они всегда предают!..

В лагере герцогов его сначала жестоко пытали, затем обвинили во многих тяжких злодеяниях.

Не выдержав пыток, он признался во всём… Принудили его и к обвинению короля Эриха: что тот, дескать, хотел поджечь Стокгольм, а сам с добычей намеревался удалиться на кораблях в Нарву, бежать к московскому царю, слухи о тайных переговорах с послами которого всё же просочились.

На Брункенской горе, хорошо видной со стен замка, за ночь соорудили виселицу.

На следующий день в полдень на горе выстроились роты мушкетёров… Судьи, палач, его помощники… И герцоги там были тоже…

Юргену сначала отрезали уши и повесили на виселицу вместе с грамотой на дворянство, выданной королём. Затем, втащив его на эшафот, его повесили самого… Ужасное зрелище холодило сердца толпам зевак… Не давая умереть ему скорой смертью, его сняли с виселицы, ещё живого, и медленно долго колесовали… Итак прошла очередная Голгофа. Палачи и жертвы. Смешалось всё: палач при жизни, сам превратился в жертву…

Эрих, стоя на башне замка, с расширенными от ужаса глазами наблюдал за всем, что разворачивалось в лагере герцогов…

Но вот здесь, в Стокгольме, заскрипели крепостные ворота, поднялась решётка, затем опустился подъёмный мост. Из города вышла странная процессия. Впереди шёл с крестом в руках ксендз. За ним жолнер тащил упирающуюся почему-то лошадку, на которой сидела старуха: со связанными назад руками, во рту у неё торчал кляп, а на голове колпак. И она, дергаясь, что-то мычала, пытаясь освободиться от верёвок… Редкие зеваки шарахались от неё, когда она обращала на них огромные глазищи, с лихорадочным тёмным блеском безумной. За лошадью же шёл какой-то ярыжка[119], бездомный, и подметал огромной метлой дорогу, очищая город, загаженный скверным духом этой ведьмы.

Несмотря на безобразный вид старухи, Эрих узнал её. Это была мать Юргена Перссона. О ней по городу ходили слухи, что она колдунья. Он же, Эрих, знал, что она просто больна…

У самого лагеря герцогов кто-то из зевак, не выдержав такого зрелища, подхлестнул кнутом лошадку. Та взбрыкнула, рванулась вперёд, сшибла с ног зазевавшегося ксендза. Тот упал, выронил из рук крест, затем вскочил, отпрыгнул в сторону. Старуха же, не удержавшись на лошадке, слетела на землю, ударилась головой о камни мостовой.

Из лагеря к ней тут же метнулся палач с огромным осиновым колом, выставив его вперёд, как на турнире рыцарском или в сражении лихом. И он с ходу вонзил этот кол в живот старухи… Несчастная дёрнулась, затихла… Откуда-то появилась повозка. Старуху погрузили на неё и повезли на болото, находившееся поблизости. И там её бросили в трясину…

Эриха всего передёрнуло. И он, что-то бормоча посиневшими от ужаса губами, кинулся по лестнице вниз с башни. Перед его мысленным взором пронеслось видение, что и его ждёт что-то подобное…

На следующий день ему в замок принесли письмо с условиями герцогов. Прочитав его, он возмутился.

– Что, что это такое! – вскричал он, потрясая письмом герцогов, как тряпкой какой-то, перед носом Нильса Гилленстъерна, который подал ему письмо.

Канцлер был смущён. Он полагал, что это предложение герцогов – выход для короля, оставшегося сейчас в одиночестве, и выход для страны, которая всё сильнее погружалась в пучину гражданской войны.

Герцоги же, в совете с сенаторами, предъявили ему в письменной форме развернутые условия капитуляции… Чтобы он за себя и своих наследников на вечные времена отказался от короны и довольствовался назначенным ему содержанием. За это законное отрешение никогда бы и никому бы не мстил. Немедленно сдал бы замок Стокгольма со всеми регалиями, драгоценными вещами, золотом, серебром, и другими металлами, пушками, порохом, военными уборами, посудой и мебелью во всех комнатах. Выдал все письменные акты, грамоты и печати, касающиеся государства. Признал бы ложными опубликованные им обвинения герцогов… Взамен они обещали ему дать одну шестую часть всего золота и серебра, в монете или в деле, такую же долю из драгоценных вещей, которые будут найдены в замке Стокгольма. Причём на его содержание, до самой его смерти, выделялся остров Аланд, вместе с Борговской землёй в Финляндии, без податей и конной службы, но с подданническим повиновением шведской державе…

Получив на свои условия отрицательный ответ Эриха, герцоги приказали продолжить обстрел Стокгольма.

В городе затрещали крыши под ударами ядер, заполыхали дома… Поднялась паника. Мещане, простой народ, возроптали на Эриха… Начались их тайные переговоры с герцогами. Часть горожан, томимых совестью, пришли к престарелому архиепископу Лаурентиусу Петри, оказавшемуся как раз в столице.

– Ваше преосвященство, можем ли мы с чистой совестью оставить короля Эриха? – стали донимать они его вопросами. – Мы же давали клятву: почитать его как короля, защищать его как короля, служить ему как королю, быть в послушании как королю!..

Старый архиепископ смутился… Затем он, оправившись от смущения, стал наставлять явившихся к нему:

– Не одобряю я нарушение клятвы! Чем бы это ни вызывалось!.. Предашь одного – предашь и другого!.. Итак пойдёт и пойдёт!..

Но его не услышали…

Поняв по настрою горожан, что те недолго будут верны ему, Эрих вызвал к себе в замок канцлера.

– Господин Гилленстъерн, езжайте к герцогам и выговорите у них условия…

Он слегка замялся.

– Я согласен оставить корону, если я с супругой и моими детьми получу то, что мои братья, герцоги, обещают выполнить! – скороговоркой выпалил он.

– Слушаюсь, ваше величество! – поклонился ему канцлер. – Разрешите идти?

– Идите!..

Канцлер ушёл. Захватив с собой кавалера ордена Спасителя Бенгта Гильта, он уехал с ним в лагерь герцогов.

Наступила ночь. Эрих ушёл во внутренние покои замка, чтобы отдохнуть. День выдался тяжёлым, нервным. И его шатало от слабости. У себя в комнате, в спальне, он кое-как стянул с себя доспехи, бухнулся, не раздеваясь, на постель и сразу же провалился в полуобморочный сон.

Среди ночи его разбудил дворецкий, громким шёпотом взывая к нему: «Ваше высочество!.. Вставайте!.. Вставайте! Беда! На замок напали!..»

Эрих вскочил, как ошалелый, протирая слипшиеся глаза, спросонья не соображая, что происходит. Судорожно натягивая на себя доспехи, он заметался по комнате, отыскивая куда-то затерявшуюся шпагу…

Из невнятных выкриков дворецкого он понял, что люди герцогов уже вошли в город.

«Кто-то открыл им ворота!» – с ужасом пронеслось у него в голове, что здесь, в столице, у него полно врагов, готовых предать его в любую минуту.

Дворецкий же всё выкрикивал и выкрикивал, что люди герцогов пришли водой на плотах от Мунклегрета до Лонгольма, затем до южного предместья города… Городские же ворота им открыл наместник Андерс Роламб…

– Вот мерзавец! – вскричал Эрих. – Повешу!..

Но он уже знал, что едва ли удастся ему сейчас кого-либо казнить, когда его уже никто не слушается.

Кое-как напялив доспехи, он выбежал из замка во двор. Было уже утро. В эту минуту на башне ратуши ударили пять раз в колокол.

Во дворе замка стояли драбанты, ждали его команды. И он, в сопровождении их, вышел из замка и направился к большой церкви, Стурчюркан, рассчитывая на помощь старого архиепископа Лаурентиуса Петри.

Архиепископ ждал его, предупреждённый его посыльным, рассчитывая, что Эрих хочет, чтобы он выступил посредником между ним и его братьями, герцогами.

– Ваше величество, для блага народа, успокоения в государстве нужно, чтобы ваша вражда с герцогами закончилась… И вы пришли бы к согласию… А если вы не сможете прийти сами к согласию, тогда нужно вынести ваши разногласия на суд народа! Как он решит! Кого он пожелает видеть королём, кого выберет…

– Король – избран? Тогда это не король! – перебив его, воскликнул Эрих. – Король не может быть королём, если он избирается толпой!

– Но, ваше величество, короли не всегда существовали! Когда-то они были просто предводителями своих народов, вождями. В битвах, походах, да и чтобы выжить народу, – тактично высказался архиепископ.

– Да, народу нужен герой, вождь, победитель… – задумчиво глядя на архиепископа, согласился Эрих с ним…

Высказав ещё несколько важных мыслей, как он считал, он вышел из церкви, сообразив, что напрасно пришёл сюда.

В этот момент зацокали копыта коней о булыжную мостовую. И на площадь вымахнули с десяток всадников, понеслись к церкви, прямо на него, на короля Эриха…

Впереди всех скакал Стен Лейонгуфвуд, сжимая в руках сверкающий в лучах утреннего солнца клинок… Здоровенный, сильный, громадный ростом, как и его отец, покойный Абрагам… За ним же скакал Понтус де ла Гарди, тоже размахивая клинком…

Эрих, зная того и другого и никогда не доверяя им, растерялся, хотел было бежать к воротам замка. Но всё ещё сидевшая в нём вчерашняя усталость подкосила ему ноги. И он, вместо того чтобы бежать, неуклюже затрусил на ослабевших ногах.

Поняв, что люди герцогов и эти двое, Стен и Понтус, достанут его, прежде чем он доберётся до спасительных ворот замка, он крикнул драбантам, чтобы задержали конных.

Драбанты остановились, повернули свои длинные копья в сторону всадников.

Но Стен ловким маневром обошёл их и оказался рядом с Эрихом.

– Остановись, беглец! – грозно вскричал громадный рыцарь в доспехах, потрясая клинком. – Сдавайся!..

Ноги Эриха совсем отказали ему. Он остановился, тяжело переводя дыхание и силясь что-то сказать…

Но тут к Стену, грозному рыцарю, подскочил один из драбантов и сильным ударом копья вышиб его из седла. Стен свалился на мостовую, обливаясь кровью, хлестанувшей у него из груди… Подбежали ещё драбанты, с дикими вскриками окружили Понтуса с гусарами… Замелькали копья, сабли, шишаки[120]…

Понтус завертелся в седле, отбиваясь от драбантов… Удар, ещё удар!.. Затем он почувствовал, что один из них достал его… Удар пришёлся в правую руку. Он выронил клинок, заметив, что в суматохе досталось и Андерсу Роламбу, которому копье вошло в спину… Он развернул коня, выбрался из кучи дерущихся, мельком увидел, что драбанты, подхватив Эриха под руки, увлекли его к воротам замка, скрылись за ними, и ворота захлопнулись.

В городе же начались грабежи. Солдаты герцогов стали грабить все подряд дворы. По городу понеслись крики, вопли, рыдания, злобные ругательства, раздались выстрелы, заметался звон клинков во дворах, на рынках, в тупичках и переулках. В первую очередь досталось дворам Юргена Перссона, его родственников и друзей… Волна грабежа докатилась и до российских послов, до их посольского двора… Воронцова и Колычова-Умного оставили в одних рубашках, растащили все их вещи…

В городе появился и герцог Карл. С обнажённой шпагой в руке, на коне, в окружении своих дворян, он стал жёстко наводить порядок: проткнул клинком одного из наёмников, другого… Те стали разбегаться, таща за собой награбленное.

Герцог, прослышав, что творится у московских послов, прискакал туда, велел своим телохранителям отнимать у грабителей посольские вещи.

– Всё что у вас отняли, всё найдём и вернём, заплатим втрое! – заверил он послов.

Затем по его приказу послов закрыли в избе… Поставив охрану у избы, он приказал не давать послам ни еды, ни питья и вернулся к королевскому замку.

– Ваше величество, Стен Лейонгуфвуд, ваш дядя, ранен! Смертельно! – доложил Понтус герцогу Карлу.

Ему, Понтусу, уже перевязали рану, и он снова встал в строй.

Карл побледнел. Гнев, отразившийся на его юном лице с большими выпуклыми глазами, исказил его черты. Сильнее стал заметен его кривой нос…

– За мной! – крикнул он своим придворным и ему, Понтусу, и направил коня к замку.

Подскакав к замку, он спрыгнул с коня, грубо застучал рукояткой клинка в ворота, крича во всё горло ругательства.

– Открывай, сукин сын!.. Выродок Лауэнбургский!.. Трус!.. Убийца!..

Из-за ворот послышался пронзительный голос Эриха. Захлебываясь словами, Эрих стал кричать, оправдываться, что он не виноват в смерти Стена… Что того драбанта он уже приказал взять под стражу, его бросили в подземелье…

Понтуса же поразил голос короля: жалкий, как у оправдывающегося монаха, забравшегося в винный погреб, где его прихватили… И это смутило его. Он не мог представить себе оправдывающимся короля. Тогда это не король… Для него это было дико. В его представлении – король всегда прав, даже если он не прав!..

Эрих кричал Карлу ещё что-то: просил не причинять ему никакого зла, что он добровольно сдастся, только бы ему позволили свободно жить… Со своей семьёй: женой Екатериной и детьми… Он согласен на Свартзиэ и Ферингс-Эем на озере Меларен…

Это было свыше сил Понтуса: слушать такое. И он отъехал от ворот замка, чтобы ничего не слышать и не видеть. Король Эрих перестал для него быть королём.

К тому же этой весной пришло сообщение, что в мае месяце в Англии высадилась с корабля Мария Стюарт, бежав из Шотландии от своих мятежных подданных лордов, и отдалась во власть королевы Елизаветы…

«Vae victis[121]!»  – пронеслась в голове у Понтуса фраза его дедушки – аббата Арменгауда, когда-то хорошо отложившаяся у него в памяти на уроках латыни ещё в его монастырскую бытность.

Судьба их, короля Эриха и Марии Стюарт, предвиделась ему печальной. Он хотя и зачерствел уже, рассудок стал холодным, но всё равно это сообщение окрасило в душе у него чёрным цветом всех, кто тянулся к Елизавете, ей поклонялся… И он с неприязнью подумал о короле Эрихе…

Позади него, у ворот замка, Карл стал кричать что-то Эриху…

Понтус разобрал только одно слово: «Согласен!..»

Тотчас же заскрипели ворота замка, открываясь…

И в образовавшуюся узкую щель не полностью ещё открывшихся ворот, протиснувшись бочком, несмело вышел король, Эрих…

На его перекошенном от страха лице застыла нервная, виноватая улыбка.

Карл махнул рукой своим дворянам и солдатам. И те хлынули в замок.

Эрих же, продолжая умолять всё о том же Карла, поплелся вслед за ним к большой церкви, когда тот потащил его туда насильно. Там же, около церкви, собрались государственные советники, дворяне Юхана и Карла. Эрих и Карл вошли в церковь, прошли к алтарю. Вслед за ними вошли в церковь советники, рыцари, что толпились у входа в церковь.

Понтус тоже вошёл со всеми в церковь.

Что происходило затем, тяжело было смотреть ему, хотя уже закалённому по жизни. Это походило на травлю стаей собак одинокого льва…

Чины, государственные чины, рыцари, да и горожане тоже набросились с обвинениями на короля… Ему вспомнили всё… И то, в чём не было его вины… Какое-то время лев отбивался… Но вот он, потрёпанный и одинокий, трусливо поджал хвост… И побежал… И началось преследование… Загнать, ату его, загнать!.. Чтоб он подох, не сдался, а именно подох, исчез с лица земли, как будто не было его…

Эрих отказался от правления. Все отреклись от подданства ему… Затем его, уже под конвоем, отвели в замок и там заперли в его комнате. У дверей его комнаты осталась охрана, под командой государственного советника.

Карл вернулся в лагерь, где его ожидал Юхан, сообщил ему обо всём случившемся, об отречении Эриха.

Юхан, хотя и возглавлял объединённое войско, в сражениях, однако, не участвовал. Он предпочитал наблюдать за всем со стороны. Затем, когда другие выиграют сражение, появлялся как победитель.

Когда же Карл сообщил, что оставил Эриха в его же комнате, под крепкой охраной, он чуть не присел от такой простоты.

– Ты что! Это же Эрих!.. Там, в замке, есть потайные хода! Из его комнаты тоже! Их сделал ещё Стен Стуре Старший!.. Даже наш отец не все знал их!.. Эрих же, с его-то астрологией, наверняка уже давно открыл их! И знает – куда они ведут! Некоторые из них выводят за городские стены даже! А то ещё и дальше! За Северную реку! На тот же остров Святого Духа!..

Карл во все глаза таращился на него. Ни о чём таком он никогда не слышал, не догадывался… И сейчас не знал: верить ли Юхану, не разыгрывает ли тот его.

Он действительно не догадывался, что Юхан, обозлённый на Эриха за многолетние измывательства над ним, его семьёй, просто хотел так отомстить старшему брату: запереть его в стены так, чтобы он не видел даже солнечного света… В то же время он боялся Эриха, боялся, что тот может ускользнуть из-под стражи, сбежит… А сторонников у него много. Они сейчас попрятались, притихли только.

– Переведи его в угловую комнату! – велел он брату. – В ту, в западном углу замка, у Северной реки, с железной решёткой!

На следующий день Карл так и сделал.

На самом же деле Эрих не знал ни о каких подземных ходах. Хотя слышал о них. И в одну из первых ночей заключения в той комнате он попытался распилить решётку осколком стекла, который припрятал под одеждой, когда его переводили из его спальной комнаты.

– Раз-раз!.. Раз-раз! – равномерно дыша, начал он пилить железную решётку.

Вскоре руки у него стали похожи на руки мясника, а он пилил и пилил, потеряв представление о времени. Оно кануло, как в темноту… Порой он останавливался, трясущимися окровавленными пальцами ощупывал решётку, пытаясь найти на ней хоть какой-нибудь надрез… И чуть не плакал, не находя его… Ну ничегошеньки на проклятом железном прутке!.. Успокоившись и отдохнув, он принимался за то же…

Уже под утро, когда за окном забрезжил рассвет, он оставил это занятие. Кое-как помыв руки водой из кувшина, чтобы скрыть следы ночных трудов, он упал на лежанку и забылся тяжёлым сном… И во сне перед ним явился его отец.

– Если вы не будете соблюдать веру, то прогневаете Бога! – произнесли уста мудрого короля, который знал, что говорил. – А противоборствуя один другому – станете жертвой людей!..

И Эрих, не замечая за собой вины в отношениях с братьями, сваливал все беды, разразившиеся сейчас над ними, домом Вазов, на своих братьев…

«Кто виноват в этом?.. Он или его братья, Юхан с Карлом?»…

Спустя день после отречения Эриха от шведской короны, тридцатого сентября герцог Юхан с триумфом въехал в Стокгольм.

За ним шла ротами пехота, затем полки рейтар. У королевского дворца его встречали государственные советники и другие чины королевства.

Там он был немедленно провозглашён шведским королём под именем Юхана III.

Герцог Карл, наблюдая за торжеством, промолчал. Его брат обманул его, когда обещал, что они будут править страной вместе… Подумав об этом, он согласился, что так нужно для Швеции, её успокоения. Так говорили в сенате и при дворе… Но от этого обман всё равно оставался.

* * *

В один из первых дней заключения охранять его, опального короля, выпала очередь Олофу Стенбоку, старшему брату вдовствующей королевы Карины Стенбок.

Олоф, приняв дежурство от Тура Бьёлке, осмотрел все засовы на двери комнаты узника.

– Стоять, ни шагу отсюда! – дал он команду дворянам, стоявшим на карауле.

Затем он обошёл другие комнаты, соседние с тюремной, проверил – нет ли там посторонних. Зашёл и в каморку, где отдыхали охранники, только что отстоявшие на дежурстве. Всё было в порядке. Ничего особенного не предвиделось и на сегодняшнюю его смену. Поэтому он ушёл в особую комнатку для отдыха начальников караула.

Среди ночи его поднял с постели один из караульных, доложил, что заключённый требует принести свечку, он боится темноты… «Просит ещё бог знает что!»

Олоф, тихо ругаясь, оделся, прошёл к камере короля.

– Что тебе нужно?! – спросил он его через дверь.

Эрих стал кричать, чтобы ему засветили свет, принесли что-нибудь поесть, воды и тёплое одеяло…

Олоф, чертыхаясь, сдвинул засов на двери, открыл дверь камеры, грубо спросил заключённого:

– Что тебе ещё?!

Эрих стал кричать ему в лицо, требуя всё то же…

– Ну да! Тебе ещё подавай твою бабу, Екатерину! – зло ухмыльнулся Олоф.

Эрих ударил его по лицу…

– Ах ты сволочь! – вскричал Олоф, ненавидящим взглядом сверля его.

И у него полыхнула в голове памятная картина, когда его пытали по приказу вот его, этого заключённого… Перед глазами у него всё потемнело… Он выхватил из-за пояса кинжал и вонзил его Эриху в руку, которой тот вцепился в его кафтан.

Кинжал прошил насквозь ладонь Эриху. Вскрикнув, он зажал здоровой рукой раненую, согнулся пополам.

– Ну как?.. Чувствительно? – зло процедил Олоф.

Эрих упал на пол, стал кататься по полу, изнемогая от боли… Этот Стенбок, мерзавец, похоже, раздробил ему кости руки… У него ничего не было, никакой тряпки, чтобы перевязать рану, остановить кровь… Обессилив, он затих…

Его же мучитель так и оставил лежать его на голом каменном холодном полу.

Но он отлежался, поднялся, с трудом добрался до постели и рухнул на неё…

Он выжил и на этот раз.

Добившись, чтобы ему выдали бумагу, перо и чернила, он, с трудом удерживая раненой рукой перо, стал изливать свои мучения в письме своему брату, Юхану.

– Бог ведает – как жестоко со мной поступают!.. И я обращаюсь к тебе, моему брату! За что мне такое?! И разве ты такое же испытывал в замке Грипсгольм? А может, всё это делают по твоему приказу?.. Меня лишили даже слова Божия: отняли Библию! И вот уже двенадцать воскресных дней я лишён проповедей!.. И я прошу тебя, брата своего! Спаси меня от этого бедствия!.. Если же ты мстишь за мою неправду над тобой, то я уже достаточно за то настрадался! Все условия, не касающиеся моего долга к Богу, до моей чести и жизни или не служащие во зло моей жене и детям, обещаю выполнить свято и нерушимо!..

Время шло, а он не получал никакого ответа от своего брата, короля Юхана. Теперь тот стал его судьей, вершителем его жизни и смерти.

* * *

В конце января 1569 года собрались государственные чины в замковой церкви Стокгольма. При появлении в церкви короля все встали, почтительно склонили головы. Юхан прошёл вперёд к алтарю, занял там установленное для него кресло.

Привели Эриха под конвоем четырех дворян: двое шли впереди него, двое позади, со шпагами… Его поставили перед высоким собранием.

Эрих встал перед ними, обвёл взглядом лица. Все они недавно, ещё несколько месяцев назад, подобострастно взирали ему в глаза, ловили каждое его слово, чтобы исполнить то, что он приказывал… И вот теперь судят его за то, что сами же исполняли его волю, с излишним рвением и страстью…

В свою защиту он стал выступать сам. Говорил он с ожесточением, от этого путался.

– В своём ли ты уме?! – упрекнул Юхан его, заметив это.

– Да, я был тогда безумен, когда упустил тебя из моих рук! – бросил ему в лицо Эрих.

Юхан промолчал, подал знак Густаву Банеру.

Тот встал со своего места, обратился к Эриху.

– Ваше величество, – вежливо начал он. – Вас заключили сейчас в комнате, в которой покойный король Густав, ваш отец, хранил королевскую казну. И комната эта была наполнена серебром к концу его славной жизни… А что же видим мы сейчас?! – спросил он сенаторов, государственных чинов. – Пусто! Ни пфеннига!.. Вы растратили все те суммы! Шесть лет вашего правления было достаточно, чтобы опустошить всю казну короля Густава!..

На его лице появилось удручающее выражение. Он, Густав Банер, сын Эрика Банера, государственный советник, приходился ему, королю Эриху, родственником. Дальним, но всё же родственником.

И его выступление обозлило Эриха.

– За это я должен благодарить таких мошенников, как ты! Они помогали мне истощать казну!

– Нет! – отверг обвинение в свой адрес Банер. – Это не правда! Меня тогда не было в Швеции! Но такие короли, как вы! – всё так же тактично обращаясь к Эриху, показал он на него пальцем. – Всегда имеете на службе у себя воров!..

Эрих только ещё сильнее обозлился. В последнее время он не владел собой. И он набросился на Банера с оскорблениями:

– Ты, отродье датское!.. Как смеешь обвинять меня в том, в чём сам же!..

Несмотря на его выпады, крики, доводы, упрёки им же, чинам, они вынесли ему суровый приговор:

– Исходя из нарушений короля Эриха против государства, несоблюдения данной им присяги, обетов, письменных обязательств своим братьям и иных дел, мы, государственные советники, дворяне и горожане, вынуждены отречься от всякой к нему, королю Эриху, верности, повиновения и присяги!.. И как своего гонителя отрешаем от правления!..

В храме стало тихо.

– Поэтому за все несправедливости короля Эриха он приговаривается к заточению!.. Положить ему приличное его званию содержание! До тех пор пока он будет жив! Его же дети, по причине незаконного их происхождения, лишаются на вечные времена всякого права на наследие Шведского государства!

* * *

В середине лета этого же года к Эриху, в его заточение, проник луч света. Один из охранников, выбрав момент, передал ему письмо со свободы, из города.

Оставшись один, вечером, когда его никто не беспокоил, он достал записку, упрятанную им в штанах. Там у него никогда не проверяли… Волнуясь, приникнув к окну, к решётке, где было больше света, он прочитал послание. Его сторонники сообщали, что король Юхан намеревается совершить путешествие по стране… И как только он покинет стены Стокгольма, они тотчас же поднимут мятеж, освободят его и возведут на престол…

Дочитав до этого места, Эрих чуть не рухнул на пол от слабости, от сладкого слова свобода, моментально забыв все свои обещания брату… Приседая на ослабевших ногах, он добрался до постели, упал на неё и долго лежал, думая о том, что ему теперь делать.

«Прежде всего, послать манифест им, верным моим подданным!.. Обещаю щедро наградить их!.. Противникам же не мстить… Если они сейчас же подадут помощь!..»

Он встал, прошёл к столу, сел за него, записал на листе бумаги всё это.

Здесь мысли его с чего-то разбежались… Не отдавая сам себе отчёта, для чего делает это, он дальше пустился выпытывать у своих сторонников о делах с Данией, какие мирные предложения уже оформил герцог Юхан с королём Фредериком… Он всё ещё мысленно называл младшего брата герцогом. Не мог он принять его для себя королём. Юхан всю жизнь, сколько они живут на свете, всегда исполнял его волю. Он превратился для него в одного из его слуг… Он говорил сейчас Юхану – король, но не видел в нём короля, того, который стоит и над ним и волен в его жизни и смерти… Это не помещалось у него в голове. И как только он подходил в мыслях к этому, то происходил сбой… Он падал вниз, сходил с ума…

Этот заговор раскрыли. И некоторых несчастных, поверивших в короля Эриха, казнили.

Эриха же с супругой Екатериной и детьми увезли в замок Або, в Финляндию, герцогство Юхана. Содержание его там было теперь сносное, соответствующее его положению опального короля.

Этот заговор встревожил Юхана и высших государственных сановников. Осенью, в середине сентября, в Вестеросе прошёл чрезвычайный сейм. Встал вопрос: что делать с опальным королём… «Может, лишить его жизни, если откроется ещё заговор для его освобождения?»… И многие одобрили это… Остановил их, решительных, государственный советник Иоганн Бьёлке.

– Господа, одумайтесь! Я против этого!.. Король – избранник Бога! И только Богу решать, когда отнимать у него жизнь!

* * *

Русским послам, несмотря на заверение герцога Карла, так ничего и не вернули. Через три недели после тех событий их погрузили на две галеры и повезли из Стокгольма под охраной четырёх галер с рейтарами. Они не знали, куда их везут до самого последнего дня своего вынужденного путешествия. В конце первой недели ноября их привезли в Финляндию, в Або, столицу герцогства Юхана. Здесь посольских людей разделили пополам и половину, сто человек, увезли в королевское село в двухстах верстах от Або, другую же половину поселили на зиму в королевском селе в ста верстах от Або.

Прошла зима, наступила весна 1569 года. В первой половине мая всех посольских снова собрали в одно место, в Або. Отсюда их путь следовал, всё так же под охраной, сухим путём до Нового Торговища. Там их погрузили на галеры и морем доставили в последний день мая в Выборг. Из Выборга послов отпустили на родину в четвёртый день июня.

Пересекая границу Финляндии, как Воронцов, так и все его посольские были уверены, что Грозный царь не оставит без последствий такое надругательство над своими послами.

Глава 24. Коронация герцога Юхана

В начале июля 1569 года в Швецию пришло письмо от московского царя.

Секретарь короля Матиас Шуберт зачитал его Юхану. Затем началось обсуждение того, что было сказано в письме.

– Ваше величество, московский царь всячески извиняется за прошлое, что допустил когда-то в отношении вашей супруги! Он полагал, что она вдова и бездетна!.. И он выражает признательность за то, что отпустили его послов из Швеции!

– Мне не нужна его признательность, – пробурчал Юхан, уловив язвительный тон царя, стараясь разгадать тайный смысл письма этого изощрённого в словесах восточного деспота. – Ещё есть что-нибудь? – спросил он секретаря.

– Да, ваше величество! Он хочет продлить мирный договор! И просит прислать для этого дела послов. Чтобы обсудить с ними статьи нового договора!

Юхан, подумав и не найдя в письме царя скрытой угрозы, согласился с этим.

– Я прошу подготовить посольство к царю, – распорядился он. – И отправить его на рубеж. А вам, Матиас, придётся ехать в Москву от моего имени. Поедете вместе с епископом Абовским Павлом Юстеном и Теннесом Олофзоном!..

Приказав подготовить все документы для посольства, он отпустил секретаря.

А через неделю, десятого июля, с самого утра в соборном Упсальском храме установилась необычная атмосфера. Приподнятое, возвышенное что-то витало в этом божьем храме. Но ничего такого, суетного, хотя и было заметно оно тоже, приниженное и земное.

Архиепископ Лаурентиус Петри, старый, умудрённый, но уже ослабевший, обошёл храм, придирчиво осматривая, всё ли на месте, как выглядит весь притч… Толстуха просвирница была на месте. И мальчики-послушники, им предстояло петь на хоре, тоже были на месте. Вчера он сам лично прослушал их ещё раз, не доверил даже ксендзу Арвиду. Архиепископ был стар, очень стар. Ему перевалило уже за восемьдесят. Земные страсти уже давно покинули его. Теперь он заботился только о Церкви, своей, протестантской. Не принимал он папу как посредника между Богом и людьми. И в этом он разделял взгляды Лютера на власть папы…

В полдень на куполе храма ударили в колокол. И на всех ближайших и дальних кирхах колокола ответили ему как будто бы с восторгом. Это был сигнал к началу торжества. Сегодня предстоял необычный день для всей Швеции. Сегодня день коронации шведского короля Юхана, второго сына покойного короля Густава.

И сразу же, как будто по этому сигналу, от королевского замка двинулась процессия в сторону храма. Впереди королевской четы шли в два ряда пажи, за ними дворяне из дворцовой охраны. Затем шла королевская чета… А там, далее, весь цвет Швеции и гости: герцоги, графы, бароны, рыцари, дворяне высшие, затем уже народ попроще… Первыми за королём шли четыре тайных государственных советника, затем двенадцать советников из сената. И там же шли ливонские чины, которые прибыли на церемонию, присягу принесли на верность короне шведской. Взамен были подтверждены их привилегии: на земли, власть, имущество…

Вот там-то, среди высших дворян, шёл и Понтус. Сегодня день был для него тоже значительный. В честь своей коронации Юхан издал указ: он жаловал званием баронов своих верных подданных: Нильса Гилленстьерна, Гогенскилда Бьёлке и Класа Флемминга. В этот же день он возводил в звание рыцарей Эрика Стенбока, Густава Банера, Понтуса де ла Гарди, Канута Поссе, Стена Банера, Ганса Киле и Андерса Пильегека. Они, семеро, становились рыцарями, кавалерами ордена Агнца Божия, незадолго перед тем учрежденного королём Юханом.

Прошла церемония: архиепископ провозгласил долгое лето новому королю…

А вот и присяга их, новоиспечённых рыцарей.

Понтус, когда очередь дошла до него, волнуясь, стал произносить присягу на верность королю.

– Я, Понтус де ла Гарди, обещаю и клянусь перед Богом, что буду верным и послушным моему государю и королю Юхану!..

От волнения его голос слегка дрожал.

– Клянусь не допускать, но пресекать всякий для него вред, стараться о его пользе! Клянусь употреблять свой меч, власть и рыцарское звание, на меня возлагаемые, не ради насилий и беззаконий, но для того, чтобы не допускать их! Клянусь защищать добрых, наказывать злых по мере моих сил! И да поможет мне в этом Бог!..

Потом было торжество во дворце. За столом, после того, когда были сказаны здравицы за Швецию и короля, стало шумно, непривычно вольно.

«А дома, в родной Франции, я вряд ли добился бы этого!» – появилась горькая мысль у Понтуса, наблюдавшего, как его новые друзья, рыцари, во всю пьют под говор, шутки, смех… А вот пошли и выкрики…

– За короля!.. За короля!.. – кричали рыцари. – В оружии и дружбе – рыцаря успех!..

Вместе со всеми кричал и он…

Он плохо помнил, как покидал дворец. Но помнил, что уходил в компании своих друзей, рыцарей, товарищей по оружию, по братству ордена, связавшего их крепко; помнил, как они, обнявшись, гуляли по улочкам старой Упсалы.

– Мы все за Швецию умрём! – вскричал пьяным голосом Эрик Стенбок.

– Мы, рыцари, за короля и в преисподнюю пойдём! – вторили ему его приятели.

И они вскинули вверх шпаги, которые вручил им вот только что король.

Эрик Стенбок, родной брат вдовствующей королевы Карины Стенбок, последней супруги покойного короля Густава, был моложе его, Понтуса. Но уже восемь лет он состоял сенатором в риксдаге. А всё из-за того же, благодаря своей сестре. Да и сама вдова Карина выглядела чудесно, молодо, в свои тридцать четыре года, приветливая и миловидная от природы… Она приняла сторону герцогов, Юхана и Карла, перешла к ним с герцогом Магнусом, бежав из-под надзора Эриха. И вот там-то, на берегу озера Меларен, Понтус впервые увидел её, помог ей сесть на коня… Оказалось, что она хорошо держится не только в высшем обществе, но и в седле…

– Семёрку любит Бог, король и Швеция! – вскричал всё в том же духе Понтус в ответ Эрику Стенбоку.

И они все семеро прокричали вслед за ним их новый девиз, вот только что придуманный.

– Не страшен нам сам чёрт и папа, а также Дания!..

Так закончился их первый день в рыцарском звании.

Через два дня после этих событий Понтуса срочно вызвали во дворец в Стокгольме. По тому, как его вызвали, он догадался, что произошло что-то важное.

В кабинете короля, куда его проводил камердинер, уже находились советники короля: граф Пер Браге и барон Клас Флемминг. Последний, адмирал флота, был лично доверенным короля.

Но ещё, что не так удивило, а насторожило Понтуса, было то, что в кабинете находился и младший брат короля, герцог Карл, с двумя своими приближёнными, которых Понтус видел впервые.

– Господа, произошло чрезвычайное происшествие! – обратился к присутствующим король, когда собрались все приглашённые, как понял это Понтус. – О нём доложит господин Клас Флемминг!

Было заметно, что он еле сдерживается.

Флемминг встал со своего места. И он, высокий ростом, дородный, навис над всем столом, за которым сидели собравшиеся. Он сообщил, что явилось причиной срочного созыва совета у короля.

В тот день, когда происходила коронация, тридцать военных датских и любекских кораблей под командой адмирала Мунке вошли в гавань Ревеля и захватили купеческие иностранные суда, гружённые нарвскими и российскими товарами.

– Они захватили также наши шхуны с железом и медью! – доложил адмирал. – Затем открыли огонь по городу!.. И нанесли значительный урон его строениям!..

– И всё это в день коронации! – с возмущением вырвалось у Юхана. – Господа, это вызов Швеции! И его нельзя оставлять без ответа! Поэтому я собрал вас, чтобы обсудить план наших ответных действий Дании и торгашам из Любека! Прошу высказать свои предложения!

Флемминг выждал, пока закончит король.

– Кроме того, господа, Даниэль Ранцов осадил Варберг! – продолжил он. – По распоряжению короля Фредерика! И сейчас, как вы уже знаете, его войска штурмуют город!..

Понтус заметил, что у герцога Карла, который брал ту крепость, по лицу пошли красные пятна. Это не сулило ничего хорошего. Герцог Карл, как говорили о нём, разнося сплетни, был со странностями, как и все его братья. Он отлично играл в шахматы, увлекался разными философскими веяниями, что бродили по странам и провинциям Европы, доходя и до их королевства. Вывести из себя его, делового, расчётливого, было нелегко. Для этого нужно было что-то такое, как вот сейчас, когда шведской короне было нанесено оскорбление в день коронации. И что последует из этого, Понтус тоже догадывался. Это он прочувствовал на себе в ту ночь, когда шведы брали штурмом тот самый Варберг. Тогда-то он и понял, что шведский меч не слишком-то отягощён милосердием. А сейчас к тому же была задета честь короны.

Флемминга поддержал даже всегда хладнокровный граф Пер Браге.

На этом совете герцогу Карлу и ему, Понтусу, было приказано пройтись мечом и огнём по Шонену, датской провинции, выжечь всё, что они встретят на своём пути.

Через две недели Понтуса снова вызвали во дворец. Он уже знал, что его там ожидает. Перед походом король жаловал его званием генерала и титулом барона.

Церемония прошла как обычно, когда король отмечал так верных ему людей.

В начале же октября король дал ему ещё и Экгольм в лен.

Глава 25. Война с Данией

Военный поход начался. Армию повёл герцог Карл.

Ему же, Понтусу, было поручено идти в составе армии герцога с семью эскадронами конницы. Через день после перехода границы Швеции Понтус вошёл со своими эскадронами в один из городков. Здесь только что прошла конница герцога Карла. Со стоянки снималась его последняя сотня гусар. Понтус приказал своим эскадронам располагаться лагерем под городком, а сам с поручиком и телохранителями поехал в городок. По узким улочкам они добрались до центра, площади городка. Площадь, как и сам городок, была пуста. Только подле кирхи стояло с десяток гусар герцога с капитаном во главе.

Понтус подъехал к ним, поздоровался.

– Господин капитан, что вы делаете? – спросил он капитана, удивлённый, что тот прибивает на дверях кирхи какую-то дощечку с надписью.

Капитан, забив последний гвоздь в дощечку и попробовав, крепко ли она прибита, отступил в сторону.

И Понтус увидел написанное крупными буквами, на латыни:

«Carolus Dux, Gustavi Regis filius, vindice Fato[122]!»

И он понял, что вот это, специально написанное на латыни, было сделано для того, чтобы сильнее оскорбить католиков.

Он хмуро посмотрел на капитана, собираясь спросить его, кто велел написать вот это, но смолчал. Он догадался, что это был приказ герцога.

А капитан, уловив его нерешительность, смерил его насмешливым взглядом.

– Что надо, господин генерал?! – дерзко спросил он.

Капитан был из наёмников. Таких видно было издалека. Грубы, жестоки и надменны. Лишь деньги ценят в жизни и ни на грош не ценят саму жизнь.

Помолчав, капитан ответил сам, также дерзко, чтобы не было больше вопросов:

– Это приказ герцога!

Он отвернулся от него и пошёл расхлябанной походкой к своим гусарам. Там он вскочил на коня, и его небольшой отряд быстро скрылся из виду.

Понтус же повернул со своими конниками и тоже покинул город: уехал в свой лагерь, который уже поставили его гусары.

Он был возмущён от встречи с этим капитаном. Этот нахал, капитан, вывел его из себя. Но он сдержался. Он помнил совет Эрика Стенбока, своего приятеля, сына маршала Густава Олофзона Стенбока. Тот советовал держаться подальше от людей герцога Карла.

– Не связывайся с ними! Если они будут даже оскорблять тебя! Они нарочно задираются на людей короля…

Затем, понизив голос, он зашептал:

– Большинство в риксдаге – это люди герцога. Он очень хитрый. Куда там королю-то. Тот даже побаивается его… И попомни мои слова, Понтус, герцог рано или поздно станет королём…

Сказал он это ещё тише, оглянувшись вокруг, нет ли кого поблизости. Они были во дворце у короля, в Упсале, где даже стены имели уши.

Понтус, тоже тихо, прошептал в ответ:

– Но в январе же, вот только что, герцог и все государственные чины присягнули королю и его сыну.

Эрик развёл руками: мол, это не меняет ничего.

Они, Эрик Стенбок и Понтус, были кавалерами ордена Агнца Божия, подчиняющегося только королю Юхану. И они много, очень много знали о жизни при дворе и в высших кругах Швеции, и знали, как зыбко было положение короля при таком риксдаге, в котором большинство принадлежало партии герцога Карла, умного и скрытного, оттачивающего свой ум игрой в шахматы, просчитывая ходы вперёд своего соперника…

И сейчас Понтус подумал, не сообщить ли королю об этом инциденте, оскорблении его, генерала. Но затем посчитал, что лучше промолчать. Этот приказ, пройтись огнём и мечом по Шонену, отдал сам же король. Герцог же только исполнял его волю. Правда, со странным рвением восстановить против короля население провинции. С другой же стороны, король сам старался обходить острые углы в общении со своим младшим братом.

В этом карательном походе, где бы ни проходили они, всюду оставляли за собой пустыню. Четыре города были разграблены. А сожжённых и разграбленных сел и хуторов никто тогда не считал.

И везде сеяли они ненависть католиков к протестантам, а те отвечали им тем же.

Уже на выходе из провинции Шонен, они столкнулись с двумя ротами немцев, разбили их, захватили много пленными.

В тот же день, как раз в начале декабря, герцогу доложили, что датчане осадили Варберг. Донесли ему также, что при штурме был убит генерал Даниэль Ранцов, заклятый враг Швеции. Но эта новость не обрадовала герцога. Дело было в том, что защитники Варберга растерялись, после того как погиб их предводитель Бо Грипп, комендант крепости. И верх взяли малодушные. Под их давлением остальные спасовали: сдали крепость датчанам на условиях договора, что им будет сохранена жизнь.

Датская армия между тем, в ответ на разгул шведов в Шонене, вторглась в Смоланд, опустошая всё, прошла до городка Вексиэ и сожгла его.

В это время Понтус как раз подходил с эскадроном конников к этому городку. Его гусары, не зная, что он уже занят датчанами, шли беспечно: без разъездов…

К концу подходил декабрь. Стояли морозы. Кругом лежали большие снега шапками: на елях, соснах, снег придавил кусты. И горы, белые, проглядывали сиротливо сквозь тучи низкие. А те шли тёмной чередой, несли заряды снега с моря, искрилось всё под солнцем на льду озёр – накрыла всё порошица недавняя.

Эскадрон шёл, взбивая волны снега, прозрачной пылью помечая за собой пройденный путь. Вот показался очередной поворот дороги, стеснённой лесом: тёмным, хмурым и холодным. Здесь они вышли на поле. Оно тянулось белой равниной, переходя вдали в узкую лощину.

И там, в конце этого поля, показались конные, большой массой. Блестели латы, качались копья. Но такта не было в порядке их…

– Датчане, господин генерал! – вскричал его поручик.

И он, ещё юнец, кинул вперёд своего коня так, будто хотел закрыть своим телом его, своего генерала.

А те, датчане, всадники, закованные в доспехи, уже летели навстречу им, готовя на ходу оружие для боя.

Но нет, ещё не всё… За ними показалась ещё одна сотня…

– А-аа! – Вопль всадников стелился по равнине, опережая их.

Всё это Понтус увидел поздно.

– Вперёд! Вперё-ёд! – закричал он своим гусарам, пронзительно и с чувством. – И только так мы будем в безопасности! И только так добудете вы славу и почёт!..

Но он не успел собрать в кулак своих гусар, раскиданных по всей дороге, узкой и снегом занесённой. И с кучкой своих солдат, оказавшихся с ним рядом, он столкнулся с бронированной конницей. Вопя что-то в пылу азарта, так думая поднять своих в атаку, он устремился навстречу кирасирам.

Атака кирасир сломала ряды его гусар. Они дали тыл…

И в этот момент конь под Понтусом, сражённый пикой кирасира, повалился на снег. Понтус упал и оказался придавлен тяжёлой тушей коня. Стараясь высвободиться из-под него, он задёргался… А мимо него летели и летели кирасиры, вслед за его эскадроном. Казалось, проскочили мимо все…

Но нет, вот трое соскочили с коней подле него на землю. Не давая ему опомниться, они скрутили ему руки. Вскинув его на ноги, они поставили его перед каким-то майором, с нашивками немецкого кирасира.

– А-а, господин генерал! – от удовольствия расплылся улыбкой тот, рассматривая его. – Вот так трофей! – стал он явно насмехаться над ним.

А Понтусу было стыдно, что он таким простачком попал в плен. В то же время он обозлился на самого себя и на вот этого майора, случайно захватившего его. И теперь наверняка тот получит повышение по службе за него, за генерала. Ему же придётся испить в полной мере позор этого пленения.

– Связать и отвести в полк! – приказал немец-майор кирасирам, когда вдоволь насладился своим торжеством.

Понтуса отвезли сначала в полк. Затем его передали дальше – в армию. Там его поставили перед Христофором фон Доном, новым командующим датской армии вместо павшего под Варбергом Даниэля Ранцова. Но и там его не задержали надолго. Так, переходя из рук в руки, он оказался в Копенгагене.

Тем временем все полки, как шведов, так и датчан, ушли на зимние квартиры. После шести месяцев походов, разрушений и грабежей, к тому же плохого обеспечения армий продовольствием, обе стороны нуждались в передышке.

* * *

В это же время король Юхан вступил со своей армией в Вестеръётланд. Там он соединился с герцогом Карлом. Тот возвратился только что из Шонена. Там, при их встрече, им и стало известно о потере Варберга. В тот же день им доложили последние новости, полученные от дозорных разъездов, что датчане уже в Маркском уезде.

– Пора им дать хороший урок! – предложил Карл на военном совете у короля, куда собрались все военачальники обеих армий, короля и герцога.

Юхан согласился на это предложение брата.

Карл предложил ещё, что следовало бы заключить союз с лотарингским герцогом Христианом.

– Тот спит и видит датскую корону! – сказал он, внимательно глядя на брата, чтобы определить, в каком тот расположении духа: намерен ли решать ещё что-то, помимо военных вопросов.

Он хотел поговорить с ним ещё об одном важном деле. Оно касалось их сестры, Елизаветы. Планы Эриха выдать её за старшего сына Грозного царя ушли в прошлое. Теперь они собирались выдать её замуж за мекленбургского герцога Христофа. С мекленбургским двором у них была старая дружба. И её надо было время от времени оживлять. Вот таким образом, связываясь семейными узами.

Но в этот день они не смогли поговорить об этом. Совет вылился в тяжёлый, нервный разговор. Затем Юхан, сославшись на занятость, отпустил всех.

Однако самое важное дело в этот день решили: был отдан приказ Флеммингу и Бринту Пилью вступить с армией в пределы Норвегии и атаковать лагеря датских войск.

Итак, в январе 1570 года шведские полки снялись с лагерей и быстрым маршем двинулись по направлению к лагерям датчан, расположение которых обозначила разведка.

* * *

Заседание шведского риксдага началось спокойно. Ничто не предвещало бури. Она разразилась после выступления сенатора Зигрида, доверенного герцога Карла.

– Festum transfiguration Dominicus[123]! – зачитал он по слогам текст на латыни, чуждой уху шведа. – Господа сенаторы! Обращаю ваше внимание на то, что нам снова грозит всё та же опасность!..

Он выдержал паузу, прислушался к тишине в зале… Она, тишина, натянутая, как тетива лука, готовая ударить силой, в ней запасённой, отдалась напряжением в сердцах, в груди захолонуло.

Затем он бросил в зал, сенаторам:

– Из Рима!..

Зал взорвался. И это было то, что хотел герцог Карл.

В риксдаге все понимали, что король Юхан попал под влияние своей супруги. А та, католичка, стремилась опять насадить свою веру здесь, в Швеции.

– А может, ещё и одежду священникам носить по католическому образцу! – подогревал дальше сенаторов Зигрид. – Спросите архиепископа Упсальского! Тогда мы примем вот эти предписания короля! Что скажет на это архиепископ!..

В середине года доверенный короля Юхана встретился с датским принцем Магнусом. Остров Эзель[124], куда он прибыл на корабле, был крохотным. Порт, причал, трактир для всякой швали и матросов. Всё было грязно, бедно и уныло.

Замок принца Магнуса, слабо укреплённый, выглядел довольно скромно. В этом-то замке Магнус и принял его.

Посланник вручил ему письмо короля.

В письме Юхан предлагал Магнусу перейти под покровительство Швеции.

Прочитав письмо, Магнус смущённо почесал переносицу, задумался. Он не знал, что ответить шведскому королю. Его родной брат, датский король Фредерик II, находился в состоянии постоянной войны со Швецией. Прямо же отказать, значит, навлечь на себя новые неприятности со стороны шведов… И он, задержав посланника, стал тянуть время. Только через месяц он снизошёл до ответа. Он отписал королю в строго официальной манере, что он уже перешёл под покровительство царя Ивана Грозного: дал своё согласие на женитьбу с его племянницей, царевной Марией…

– Чем же тот прельстил его? – гневно вскричал Юхан, когда ему доложил об этом его секретарь.

Секретарь, выждав, когда король успокоится, стал говорить дальше.

– Ваше величество, царь отдал ему Ливонию, сделал его королём, – будничным голосом стал он перечислять то, чем Грозный царь привязал к себе принца Магнуса. – Кроме того, он даёт ему армию, чтобы защитить его владения…

Это было всё, что донесли тайные агенты из Ливонии. Но и этого было достаточно, чтобы король опять взорвался.

– Он ещё пожалеет об этом! – снова вскричал он. – Он не знает, с кем связался! Московит обманет его! Как обманывал всегда Эриха! Этого чудака, верящего в благих людей! Где они, благие! Блаженненькие вон – сидят по монастырям! Там ничего не нужно! Кроме похлёбки! А все остальные – алчные подонки, без совести! Хищные звери! Вот нутро «благого» человека!..

Он был близок к истерике.

Секретарь испугался. Он никогда не видел таким короля. И сейчас не знал, что делать, беспомощно наблюдал за ним, не решаясь открыть рот.

Но всё обошлось благополучно…

Вскоре после этого в Стокгольм прибыло посольство из Польши.

– Ваше величество, город Ревель принадлежит польской короне! И он должен быть возвращён Польше! – заявил посол.

Да, с таким требованием пришло письмо от Сигизмунда-Августа, польского короля.

– Он же был отдан в приданое за моей супругой! – возразил Юхан.

Давление на него, короля Швеции, со стороны Польши нарастало. И удивительно, началось только после того, как он стал королём.

– Да, когда она была принцессой! – стал по-иезуитски доказывать своё посол; силён в софистике он оказался. – И принцесса, оставаясь в супружестве с вами, когда вы были герцогом, была подданной польской короны! А сейчас иная ситуация! Вы стали королём, она королевой, подданной другого государства! И собственность, не купленная, должна быть возвращена!..

– Но, господа, это же несправедливо! – воскликнул Юхан.

Он был ошарашен уловками посла, по виду, похоже, из школы иезуитов, из их гнезда. И тем, что ему предлагают либо вернуть Ревель, либо выложить за него кругленькую сумму. Ни того, ни другого он не мог сделать. Казна была пуста. Денег не было даже на самые необходимые государственные расходы. Отдать же просто так Ревель польской короне ему не позволит риксдаг. Да и его брат Карл тоже. С тем же у него непростые отношения. И имеют тенденцию ухудшаться…

Этот визит посла ни к чему не привёл. Посол, получив от него отрицательный ответ, уехал.

* * *

1570 год для короля Юхана оказался не легче предыдущего. Летом в Штеттине[125] открылся конгресс. На нём предстояло свести раздор между Швецией и Данией к миру, заключить мирный договор при посредничестве ряда европейских государств. Но открылся конгресс не сразу. Сначала была задержка из-за полномочий шведских переговорщиков, четырёх государственных советников во главе с канцлером Нильсом Гилленстьерном. Их посчитали недостаточными. С проектом новой аккредитации в Швецию отправили шведского дворянина и императорского нарочного. Юхан вызвал к себе в Упсалу своего брата Карла, посоветовался с ним, изменил аккредитацию и срочным порядком велел доставить её своим уполномоченным на конгресс.

Между тем как в самой Швеции происходила возня с этими формальностями, конгресс всё же открылся. Прибыли уполномоченные из Дании, Любека, Польши, Швеции и послы как посредники из Франции, от императора, от германских князей, с благой целью: затушить пламя войны на Севере. С первых же заседаний стало ясно, что самой несговорчивой оказалась польская сторона. Поляки заявили, что поскольку Дания находится в союзе с ними и Россией, то без согласия всех сторон Дания не может заключать мир ни с какими другими государствами.

– Господа, нет необходимости обсуждать этот вопрос, – обратился к польской стороне датский государственный советник Пётр Бильде. – Во-первых, вот грамота от вашего короля Сигизмунда-Августа королю Фредерику, – показал он всем грамоту. – Разрешающая обсуждать это дело и заключать мир между обеими сторонами: Данией и Швецией. Во-вторых, господа, как вы знаете, тот союз был заключён исходя из положения Ливонии, против короля Эриха, а не против короля Юхана!..

– Это не меняет дела! Вы заключили союз с Россией! Против нас и Швеции! – обвинили поляки датчан.

По залу прошло волнение.

– Господа, господа, тише! – старался унять страсти председательствующий от императора померанский герцог Йоган Фридрих. – И говорить надо по порядку! Дайте советнику, господину Бильде, закончить свою речь!.. Мы слушаем вас! – сделал он жест рукой в сторону датского советника.

Датский советник продолжил:

– Что касается союза с Московией, точно такого же рода союзы Польша заключала с турками и татарами! Да-да, господа! – показал он пальцем на польскую сторону. – И вы же сами не соблюдали такие союзы! И нет нужды их соблюдать с варварскими народами! Я полностью согласен с этим!..

Затем прозвучало обвинение со стороны императорских послов. Те жаловались на датчан, что их герцог Магнус присвоил себе Ливонию. Она же является ленным владением германского императора. К тому же Магнуса поставил там королём московский царь.

Датские послы стали оправдываться, что случилось то без умысла датчан, и король Фредерик не имеет к этому ни малейшего отношения…

– С трудом верится, – тихо процедил Нильс Гилленстьерн, чтобы слышали только его товарищи по этому конгрессу.

Польский посланник, вскочив с места, стал обвинять датчан во лжи.

– Вы лжете! Это вы, вы виноваты в том, что там сейчас московиты! – запальчиво кинул он датчанам. – Московитов надо гнать из Ливонии! Город Ревель и вся Ливония принадлежит королю Сигизмунду-Августу! И я призываю все северные державы объединиться против московитов!..

Он кричал ещё долго. Так что председательствующий с трудом унял его.

Но вот, наконец-то, они перешли к спорным вопросам, претензиям и обвинениям между Швецией и Данией.

Сразу выяснилось, что шведская сторона не желала отступать от своих притязаний на Готланд, Шонен, Блекинге, Халланд и ряд других областей.

Датские послы резко возражали против такого раздела спорных территорий.

– Шонен принадлежит Дании! – стояли они на своём…

– Готланд не ваша собственность! – возражали шведы. – Вы вон где, а Готланд рядом со Швецией! Со времен короля Эрика XI[126] он является собственностью Швеции!..

Когда же разговор зашёл о том, что король Дании употребляет незаконно герб Швеции, то разразилась целая буря.

– Это недопустимо!.. Объединённое королевство уже не существует!..

– Что его нет – виноваты вы, шведы! – неслось со стороны датчан. – Вы, шведы, много вообразили о себе! Захотели быть сами по себе! Вот и навели беду на себя же!..

Обе стороны в конце концов унялись, но раздор остался.

Тогда датчане стали настаивать на том, чтобы был подтверждён мирный договор, подписанный уже в Рошильде.

– К тому же наш король желает получить денежное удовлетворение за мирный договор, заключённый на полгода между ним и вашими герцогами, Юханом и Карлом! – стали указывать они шведской стороне. – Когда те воевали со своим братом, королём Эрихом!..

Шведы отказались признать это.

Конгресс затянулся на три месяца. Всё грозило провалом примирить стороны, выливалось во взаимные обвинения, претензии. Положение нужно было как-то спасать. И на очередном заседании председательствующий обратился ко всем сторонам конфликта.

– Господа, есть предложение! – начал он. – Представители государств посредников заявляют обеим сторонам, датской и шведской, что они примут ту сторону, которая, как они увидят, больше стремится к миру!.. Мы не допустим срыва переговоров, за что вина ляжет на нас! Поэтому, господа, прошу это учесть в своих выступлениях!..

После этого заявления дело сдвинулось с места. Но ещё не один месяц понадобился конгрессу для окончательного согласования всех спорных вопросов. И только в конце года, тринадцатого декабря, мирный договор между Швецией и Данией был подписан. Он включал двадцать две статьи.

Зачитывать статьи договора было поручено доверенному на переговорах от императора.

– Господа, прошу внимания! – начал тот, обращаясь ко всем сторонам.

Зачитав вступление, он перешёл к статьям договора.

– Оба короля могут иметь в гербе три короны. Однако с тем условием, чтобы одному не выводить из того притязания на государство другого! Эта статья может быть решена в Ростоке по законным исследованиям между императорскими третейскими судьями: саксонскими, бранденбургскими, пфальцскими и брауншвейгскими. Дания отказывается от всякого притязания на Швецию, а Швеция от всякого права на Норвегию, Шонен, Халланд, Блекинге, Емтеланд и Геръедален. Границам быть тем самым, какие установлены при королях Густаве и Кристиане III. Шведские и датские подданные имеют права удержать за собой свои поместья без всякого ущерба для них, где бы они в обоих государствах ни находились. Дания должна возвратить Швеции Эльвсборг, а Швеция взятые ею на войне восемь датских линейных кораблей. Швеция должна заплатить сто пятьдесят тысяч рейхсталеров как удовлетворение за вышеупомянутое перемирие, а Эльвсборг оставить в залог до уплаты половины указанной суммы. Морской ход к Нарве должен быть свободным для подданных обоих государств. Ливонские дела и споры с принцем Магнусом предоставить императору, который, однако, если пожелает, может выкупить Ливонию, и предложить Дании право защиты её. Любчане должны быть раз и навсегда довольны суммой в семьдесят пять тысяч рейхсталеров и никогда более не предъявлять притязаний на прежние их привилегии в Швеции…

Трактат был подписан.

– А теперь, господа, я приглашаю вас на заключительный обед! – объявил померанский герцог Фридрих. – По случаю успешно завершённого важного дела, для успокоения наших народов и окончания войны!..

Камердинеры и слуги рассадили всех министров за стол так хитро, что никто не мог понять, кто же выше кого сидит. И всё прошло без претензий и обид.

Конгресс закончился. Все уполномоченные разъехались.

* * *

В феврале 1571 года, через два года после того как он попал в плен, Понтуса привезли во дворец к королю Фредерику.

Эта зима оказалась на удивление холодной. Замёрзли все морские порты. И сообщение между Швецией и европейскими государствами прервалось.

В Копенгагене, закованные льдом озёра, без снега, выглядели уныло плоскими, и не за что было глазам там зацепиться.

И от вида их Понтусу стало тревожно, тревожно и от этого внезапного вызова во дворец.

А с этой глади, ледяной, во всём враждебной, неслись восторженные вопли детей, кричали что-то взрослые, гоняли на салазках и коньках отъявленные смельчаки. Набирая скорость, они резали и резали лёд металлическими полозьями. Вихрем уносились они вдаль, пока не превращались в крохотные точки на отливающей холодным блеском глади, а то исчезали за поворотом канала, за каким-нибудь мыском или островом.

Лошадка, пока его везли во дворец, дважды падала на обледенелых мостовых. На одном из поворотов дороги, при очередном падении лошадки, повозка, опрокинувшись, придавила Понтусу ногу. И во дворец он вошёл прихрамывая.

– Господин генерал, сюда, сюда! – вежливо сопровождая его по длинным и таким же холодным, как лёд, коридорам, провёл его камердинер к дверям кабинета короля.

Капитан охраны, стоявший подле дверей, вытянулся перед ним, генералом, как будто он был не пленник, а высокопоставленный посол могущественного государства.

Камердинер раскрыл двери и, войдя вместе с Понтусом в кабинет, громко объявил:

– К его величеству – господин генерал Понтус де ла Гарди!

Он отступил в сторону, давая возможность Понтусу представиться самому.

Понтус сделал два шага вперёд так, как обычно делал, когда являлся по вызову к королю Юхану, и представился. Он уже догадался, по торжественности приёма, что он здесь не пленник, а лицо, которым заинтересовался сам король Фредерик. Догадался он также и чем был вызван такой его приём. Король Фредерик нуждался в мире не меньше, чем шведский король. И ему, Понтусу, видимо, предстоит что-то сделать для этого.

Король встал из-за стола, за которым сидел, подошёл к нему, поздоровался за руку. За ним поднялись и тоже подошли два его советника. Ростом король оказался немного выше его, Понтуса. Он выглядел броско: с сединой, украшающей его орлиное лицо, обрамлённое густой и светлой шевелюрой. Блестяще образованный, он любил сочинять маленькие стишки, похожие на шалости ребёнка, не подозревающего об опасности сжигающего творческого огня. Королём он был избранным: от этого чувствовал себя, как монарх, ущемлённым. Ему было уже за пятьдесят. Но он всё ещё выглядел по-юношески подтянутым, ходил лёгким шагом. Это Понтус заметил по тому, как тот подошёл к нему: неслышной кошачьей походкой. До сих пор он ни разу не видел короля Фредерика вот так близко, как сейчас, хотя уже воевал в его армии до того, как попал в плен к шведам.

– Господин генерал, надеюсь, с вами обращались хорошо за время вашего нахождения у нас? – проявляя вежливость, спросил король его. – Нет ли жалоб на содержание вас под стражей?

– Ваше величество, мне не на что жаловаться!

– А почему вы хромаете? – участливо спросил король, хотя ему доложили, что по пути во дворец повозка дважды опрокидывалась на обледенелых мостовых.

– Пустяки, пройдёт! – смутился Понтус от такого внимания короля.

Король слегка улыбнулся, довольный его ответом, дружеским расположением. Так было легче начать разговор о том, ради чего и был привезён сюда пленный шведский генерал.

– Генерал, в Штеттине прошёл конгресс, – начал он. – И там, при посредничестве императора и ряда европейских государей, был заключён мирный договор между Данией и Швецией. Этот документ готов. И вам предоставляется возможность послужить вашему королю Юхану: доставить ему этот договор на ратификацию.

Понтуса не спрашивали, согласен он или нет выполнить это поручение. Он состоял на службе у короля и должен был служить ему.

– Заранее благодарю, генерал, за эту любезность! – отпуская его, поблагодарил король.

Понтуса отвезли на границу со Швецией. Там произошёл обмен ратификационными грамотами. При их обмене заодно обменяли и его на датского генерала.

Так он, в конце февраля 1571 года, опять оказался на службе у короля Юхана.

* * *

Юхан принял его сдержанно. Если не сказать более – холодно. И его холодность была связана не только тем, что он был раздражён на него за то, что он, его генерал, которого он особенно выделял среди остальных приближённых, позволил захватить себя в плен его врагу, датскому королю. Но ещё и тем, что он, когда получил штеттинский договор и ознакомился с ним, был весьма недоволен им.

После ратификации договора риксдагом Юхан снова собрал всех советников.

И Понтус, снова попав к нему на совет, стал свидетелем его раздражённых высказываний в адрес своих уполномоченных на переговорах в Штеттине.

– Да, эти статьи мы уже обсуждали с вами, – начал король, обращаясь к канцлеру Нильсу Гилленстьерну. – И я согласился с ними! Но, господин канцлер, надо было отстоять Рошильдские предложения!..

Он, как всегда, когда был расстроен, стал ходить по кабинету, непроизвольно подкручивая вверх левой рукой усы. Эта привычка появилась у него как-то незаметно ещё в ту пору, когда он сидел в заключении в замке Грипсгольм.

В кабинете присутствовали все тайные советники. И они, в такт его метаниям по кабинету, поворачивали за ним головы, как флюгеры по ветру.

Зачем-то пригласили сюда и его, генерала. И он терялся в догадках, не зная, чем была вызвана такая милость короля.

Король напомнил всем, собравшимся на совет, что, по мирному договору, заключённому с Данией, Нарвский ход был свободен судам обоих государств: Швеции и Дании. И они, по договору, обязались контролировать его. Иные же суда, провозившие в Московию товары, следовало задерживать, чтобы не дать русским получать военные припасы, которые те не могли производить у себя.

– И мы потребовали от Дании соблюдать то же в отношении судов, которые подвозят в Московию товары! Царю Ивану нужна селитра, порох, железо и медь! И надо пресечь этот подвоз!.. Да, наши корабли задерживают торговые суда, идущие к Нарве! Но наш флот не может один справиться с этим! А Дания саботирует это! – открыто говорил король здесь, при своих советниках.

Он был раздражён. Его войска не смогли ничем помочь Ревелю. Вот только что, летом, датский герцог Магнус, брат короля Фредерика, осадил Ревель. В этом ему помогал Грозный царь: сделав Магнуса королём Ливонии, он прислал ему двадцати трёх тысячную армию. Горн, находившийся в Ревеле с корпусом, едва выдержал осаду и только благодаря тому, что ему вовремя было доставлено шведскими кораблями продовольствие, военные припасы и солдаты. И осада русскими Ревеля провалилась.

И Юхан, опасаясь, что в руки московитов может попасть вся Ливония, предложил императору Максимилиану как признанному тогда верховному управляющему над Ливонией выкупить её. Но ждать пришлось зря. Император только отправил в Ревель своего посланника, чтобы узнать всё обстоятельно там, на месте, в магистрате.

Голландцы же не захотели мириться с тем, что шведы перекрыли им Нарвский ход. И в ответ на задержание шведами их судов, идущих к Нарве, они задержали в своих портах все шведские суда… Торговая война, несмотря на штеттинский договор, продолжалась, то усиливаясь, то ослабевая… И по этому делу в Стокгольм из Голландии прибыл посланник от герцога Вильгельма Оранжского, чтобы начать переговоры: о торговом ходе на Нарву голландских судов.

И вот теперь Юхан решил разрубить этот спорный узел, Нарвский ход. Так как, чтобы идти в Нарву, суда были вынуждены пересекать воды Швеции либо на высоте острова Готланд или Борнхольма, либо у берегов Ливонии и Финляндии, то шведские корабли преследовали их в этих водах. Но многие всё же ускользали от погони. Юхан опасался ещё, что государства, которым принадлежат эти суда, утомлённые атаками, обидами или захватами своих купцов, начнут беспокоить его. Опасался он и того, что они могут встать на сторону врагов Швеции.

Для этого он и посылал его, генерала де ла Гарди, а с ним Класа Бьёлке и секретаря Германа Брузера ко всем заинтересованным сторонам, чтобы переговорить с ними и прийти к окончательному соглашению по Нарвскому ходу.

– И вам, господин генерал, надлежит выполнить эту миссию! – с пафосом заключил он, после того как было обстоятельно рассмотрено дело с Нарвским ходом и то, чего он, Понтус, должен был добиваться на переговорах при европейских дворах.

Совет закончился: длительный, напряжённый, с подробным изложением дела.

И король отпустил всех советников.

* * *

Столкновения же с войсками московского Грозного царя в Ливонии продолжались всё лето, хотя они отступили от Ревеля. Просочились и слухи, что Грозный царь задумал освободить короля Эриха. И Юхан, обеспокоенный этим, сразу же приказал перевести Эриха из Або в Кастельгольм, на остров Аланд. И в июле этого года, 1571-го, того перевезли на этот остров. Осенью же Эриха, с ним и его семью, поместили в замке Грипсгольм. В место, где жил в заключении четыре года сам Юхан со своей семьёй.

Заключение Эриха в этом замке проходило странно. Бывало, он по нескольку месяцев не видел ни жены, ни детей. Хотя они жили в этом же замке… И он, уже в одиночестве, продолжал говорить с женой, изливал свои мысли на бумаге: «Полгода сидел один в тёмной комнате! Затем перевели на западный угол замка! Теперь вечером смотрю в окно на закат солнца… Вот прошёл ещё один день!.. Без тебя, дорогая!.. Где ты и почему не приходишь?.. До меня доходят слухи… Я нечто уже слышал… Но если ты погрешила… То прошу тебя исправиться…»

Он был окончательно раздавлен. В том мире, в котором он жил, где все предают, неверной ему оказалась и она… Но в письмах к ней, при встречах он умолял её быть верной ему. Она была соломинкой, за которую хваталось его воспалённое сознание, балансируя на краю безумия.

«Чтобы наши дети за то не пострадали, – писал он ей. – Прошу тебя больше не нарушать супружескую верность, в которой ты клялась в большой церкви, Стурчюркан!.. Я же, со своей стороны, соблюдаю её свято… Я бы писал более, но у меня плохое перо. Но это моя рука. Твою руку я всегда узнаю!.. Но иногда ты ленишься писать сама… Пиши собственной рукой. Твоя рука чёткая, мне радостна…»

* * *

В это же время немалые испытания выпали шведским послам в России.

То, что послы короля Юхана прочувствовали сразу же на себе по прибытии в Новгород, они никак не предвидели, настроенные благожелательно, с намерением всего лишь продлить мирный договор. В Новгороде, как только они оказались за крепостными воротами, боярские дети, встретившие их у ворот города, тут же грубо потащили их к посольской избе. И там, в посольской избе, какой-то дотошный дьяк стал допрашивать их: зачем они приехали да каков у них наказ от короля…

Послы возмутились от такого приёма:

– Нас послали к вашему царю, а не к вам!..

Не добившись от них ничего, дьяк велел боярским детям увести их. Их привели на какой-то постоялый двор, загнали в избу, дверь за ними захлопнулась, снаружи на ней лязгнул запор… «Тук-тук!» – сразу же застучали молотки, заколачивая гвозди в доски, закрывая наглухо крохотные оконца избёнки… И они оказались в темноте, в этой избёнке, как в тюремной камере, ошарашенные таким приёмом их, послов короля… Придя в себя, они решили вызвать кого-нибудь из властей города.

Матиас стал кричать охранникам, стоявшим у избёнки… Но те не реагировали на его крики.

Два дня без воды и еды держали их взаперти. На третий день дверь их тюрьмы открылась… Их вывели во двор. Выглядели они жалко… Так их, голодными и помятыми, и повезли на посольский двор.

И там их поставили перед боярином Михаилом Морозовым. И ему, новгородскому наместнику, они тоже отказались представляться как послы от короля, давая этим понять, что они посланы не к нему, а к самому царю…

– Будете, будете вы у царя! – мрачно промолвил Морозов в конце приёма у него, желчно усмехаясь.

И он выгнал их из посольской избы, велел везти в Москву под охраной как государевых преступников… И три недели они, послы, тряслись по ухабистым российским дорогам на плохоньких крестьянских телегах, а рядом, гарцуя, ехали на сытых конях боярские дети и стрельцы. С насмешкой взирали те на них, полуголодных, когда они, получив по лепешке хлеба, смешанного с отрубями, жадно набрасывались на еду… В Москве их томили неизвестностью несколько месяцев, затем отвезли в Муром, за триста вёрст. И там их держали столько, сколько держали Воронцова с его посольскими в Швеции.

К этому времени русские уже не собирались расходиться мирно со шведами из-за Ливонии.

Грозный царь приказал стянуть войска к Орешку и Дерпту[127] для войны со шведами: одновременно в Эстляндии и Финляндии. Сам он поехал в Новгород, чтобы быть ближе к театру военных действий. Приказал он доставить в Новгород и шведских послов. И послов срочным делом отправили из Мурома вдогонку ему. Их привезли в Клин, где находился царь со своим двором на пути в Новгород. Оттуда их повезли в царском обозе до Новгорода, куда их привезли в конце декабря.

И там, в Новгороде, на посольском дворе, всё тот же въедливый дьяк, допрашивающий их два года назад, зачитал им милость царя:

– «За оскорбление в Стокгольме государевых послов, Ивана Михайловича Воронцова с товарищами, король Юхан должен заплатить государю и великому князю Ивану Васильевичу десять тысяч талеров, уступить Эстляндию и серебряные рудники в Финляндии! Заключить с государём и великим князем союз против Литвы и Дании! В случае войны поставить государю и великому князю одну тысячу конных и пятьсот пеших ратников, снаряжённых по немецкому образцу! Включить в царский титул название шведского государства и прислать свой герб для помещения в московский герб!..»

Послы были на грани срыва…

– Мы просим государя и великого князя отпустить нас домой! – взмолились они. – Да нет же, нет в Финляндии никаких серебряных рудников!.. А Швеция не в силах помогать никому войском! Самих бы себя, дай бог, защитить!..

– Это приказ государя! – услышали они в ответ.

Дьяк, видя, что послы сломались, сжалился над ними:

– Завтра государь и великий князь Иван Васильевич примет вас!.. Там и объявите ему свои слова…

И вот предстали послы перед царём русских, похожим на правоверного азея-турка[128]. На лоб натянут низко шлык[129], как будто он был сейчас в кругу бояр, по-свойски, в домашней обстановке, в потрёпанном кафтане на плечах. Надменно сжаты губы, и длинная полуседая борода, как у святых благообразных, раскрашенных на маленьких иконках… Крупный нос, сухое лицо с подтянутыми скулами и пронзительный взгляд запавших больших тёмных глаз, а в них какая-то истома, мука, не видная глазам подданных его, взиравших подобострастно на него. Для иноземцев же, глядевших на него свободно и без страха, не ускользало это что-то и ставило в тупик, и заставляло воспринимать весь круг его ближних, уже втянутых в опричнину, расколовшую верхушку властную.

– Вы хотели видеть меня? Не хотели иметь дело с новгородским наместником! – съязвил Грозный, с насмешкой взирая на них.

Послы упали перед ним на колени.

– Полноте, полноте, – добродушно заурчал царь. – Встаньте! – приказал он.

Послы поднялись на ноги.

– Я не басурман, а христианский государь, – начал он. – И не желаю земного поклонения!.. Что касается условий королю Юхану, то я оставляю их в силе!.. И если ваш король не исполнит их, то посмотрим, чей меч острее! – с угрозой вырвалось у него.

Он снисходительно посмотрел на вконец запуганных послов, продолжил:

– Требование же выдать Катерину, сестру короля Польского?.. Это для того, чтобы нам было к повышению над своим недругом! С польским королём я хотел поставить доброе дело… Про герцога Юхана же нам сказали, что его нет в живых, и детей у него не осталось… Ну о том и забудем!..

Послы были рады поскорее выбраться отсюда, из этой страны, подальше от этого царя.

– Король исправится! Во всём исправится и добьёт челом, вашему величеству, за вину свою! – стали заверять они его, ни мгновения не веря в это…

После приёма Грозный царь пригласил их за стол. За столом он шутил, говорил много о европейских делах, показывая хорошую осведомлённость о положении у соседних государей.

Когда обед закончился, послам поднесли на подпись грамоту… Бегло просмотрев её, они подписали её.

В грамоте было сказано, что великий государь переменил гнев на милость для Швеции и согласился не воевать её владений до Троицына дня с условием, однако, чтобы король Юхан прислал к тому времени других послов в Новгород. Прочие же условия остались прежними.

Послов отпустили, вручив им письмо царя лично королю Юхану.

Уже на границе им сообщили, что Грозный царь тоже уехал из Новгорода в конце января.

Дома же, в Стокгольме, секретарь Матиас узнал, что в том письме, когда король попросил его перевести письмо царя и зачитать его.

«Ничем не умолишь меня, если не откажешься от Ливонии! – металлом, со страстью звенели слова Грозного царя своему сопернику. – Надежда твоя на цесаря пустая! Говори что хочешь, но словами не защитишь своей земли!.. Ты пишешь, что шведская земля – вотчина отца твоего! Так дай нам знать, чьим сыном был отец твой Густав и как деда твоего звали, и на королевстве был ли, и с которыми государями у него братство и дружба была! Укажи нам и пришли родству твоему письмо… А то правда истинная, что ты мужичьего рода…»

Юхан ответил ему на это тоже бранным письмом… Так они и переписывались.

Глава 26. Цецилия

В августе этого же года, ещё до отъезда Понтуса ко дворам европейских монархов, в Швеции объявилась Цецилия. Приехала она в Упсалу, королевский замок, со всем семейством: мужем маркграфом Баденским Кристофом и двумя сыновьями. Старшего звали Эдуард, ему было уже семь лет. Другому же, Филиппу, ещё не было и четырёх. Двоих других сыновей они оставили дома. Кристофора шести лет, уродившегося хромым и слепым. Из-за этого супружеская пара старалась не показывать его на людях. Был ещё кроха: всего один годик, Ганс Карл. Дочь же, тоже малышку, Цецилия вообще не брала с собой никуда. И та росла замкнутой, дичилась посторонних.

«И они, эти её сыновья, все в неё! Растут такие же шалопаи!» – подумал Юхан, наблюдая за племянниками из окна замка.

В его мыслях не было осуждения. Просто он видел, что Цецилия всё та же: тщеславная и сладострастная… И он пришёл к тому же мнению, к чему пришёл под конец жизни и его отец: что люди есть люди, какими их создал бог, такими и останутся; и уже не в силах никому переделать их…

А те, его племянники, в это время гоняли сторожевых псов по двору замка. За ними бегал садовник, умолял не трогать собак, кричал, что они нехорошие мальчишки, к тому же могут потоптать цветочные клумбы.

Юхан не выказал неудовольствия от появления этого семейства, но и особого восторга тоже. Он повёл себя как терпеливый, радушный хозяин.

Маркграф Кристоф был уже в годах и ни на что не годен… Так полагал он, Юхан.

К тому же маркграф оказался в новой долговой яме.

– Юхан, послушай, – обратился он к нему в первый же день, после того как они поздоровались, справились о здоровье близких и родных. – У меня опять не заладились дела…

И Юхан понял сразу, о каких делах будет речь: у графа всегда были долги.

Затем, когда выдалась минута остаться вдвоём, они поговорили по душам, откровенно, как было раньше, в пору юных лет. Маркграф вспомнил свой приезд сюда, в Стокгольм, когда он ещё ходил женихом у Цецилии.

– Да-а! – мечтательно протянул Юхан. – Было дело, было! Ха-ха-ха! – расхохотался он, когда маркграф поддержал его, вспомнив тоже забавный случай, происшедший с ними в замке в Упсале, в ту пору, когда король Густав уехал отдыхать, точнее, лечиться в Торвезунд.

– Ох, Юхан! Да, Цецилия мила, прелестна, – начал маркграф. – Но, но!..

Он замялся, думая, говорить ли дальше о Цецилии. Но решил всё же излить то, что накопилось. К тому же эти несносные бургундцы!.. Они так стеснили его, что ему поневоле пришлось просить защиты вот у него, у короля, своего шурина…

Юхан же смеялся, не показывая вида, что смеётся над ним, над маркграфом.

«Он, рогоносец, и не догадывается, что творила его жена, вертихвостка, задолго до его увлечения ею!.. Поговаривают, что она и сейчас изменяет ему с кем попало!»

И у него пронеслось в памяти то, что ему рассказал Эрих об истории с Цецилией. Как её прихватили, когда она водила шашни с Остфрисландским графом Иоганом. После свадьбы её старшей сестры Екатерины.

– Так вот, поехали мы с Цецилией, – завёл маркграф длинный рассказ. – Сначала в Ревель, когда нас отсюда выгнал Эрих… Морем-то – погода несносная! Ветер, дождь! Дело было в середине ноября! А как туда доберешься-то? Только морем!.. Туман, снег! Ужас!.. И мы на корабле! И в Ревель, по морю-то!..

Повторил он несколько раз, не замечая этого. Он помолчал, выпил вина.

– Хорошее, – разглядывая золотистый напиток сквозь прозрачный бокал, похвалил он вино, чтобы сказать что-нибудь приятное шурину, расположить его к себе, собираясь клянчить у него деньги.

Вино сюда, в Швецию, привозили из Франции.

Порассуждав о достоинствах вина, к немалому удовольствию Юхана, он вернулся к рассказу:

– Приплыли мы в Ревель! А нас не пустили даже в город! Эрих-то прислал Герману Флеммингу приказ: не впускать нас в замок! Почему?.. И мы уже поздно ночью причалили к берегу около рыбацких домов! И там, у одного рыбака, провели ночь!.. Вот было здорово! Цецилия была без ума от такого приключения!.. Утром же пришли из мэрии горожане, пригласили в город, приняли пышно!.. И мы загуляли на деньги города до весны, до тепла!.. Объели мы ревельцев! Хм-хм!.. Но кормили скудно!.. Так им и надо, ливонским немцам, что их воюет московский! Хм!.. Весной уехали, но уже не морем! Научены были! Поехали сначала в Курляндию. Герцог Кетлер принял нас весьма радушно!.. Умнейший человек! – не удержался он от восхищения. – У него же евангелистов больше, чем здесь, в Швеции!..

Он на секунду запнулся, сообразив, что ляпнул не то. Королева Катерина Ягеллоника, супруга вот этого короля Юхана, сидевшего сейчас напротив него, была ярой католичкой: не переносила даже имени Лютера или того же Кальвина… И как он, Юхан, уживается вот так: кругом евангелистские священники, а дома, в замке, пропахло всё иезуитами, и некуда от Рима скрыться…

«А-а!.. Ладно! Стерпит!» – пронеслось равнодушно у него.

– Так вот, я и говорю! При нём, при Кетлере-то, образованных стало тьма!.. Всё расцвело: торговля, мануфактура!.. Денег много! – с завистью сказал он.

Он даже не задумывался о том, что Кетлер, последний магистр Ливонского ордена, подписав вассальный договор с польским королём Сигизмундом-Августом, принял титул герцога, получил в собственность Курляндию, осколок воинствующего Ливонского ордена меченосцев, разбитого войсками Ивана Грозного… Оказался он и рачительным хозяином, разобрался и с религией…

Юхан же считал, что маркграф восхищается тем же Кетлером, курляндским герцогом, а сам развалил экономию своих владений, заложил замки банкирам… Куда дальше-то! Так и детям ничего не достанется! Одни только долги родителей.

– Погостили мы у него и направились дальше, в Данциг, Любек!.. Эта чёртова Ганза! – с чего-то раздражаясь, произнёс он. – Почему туда?.. Так захотела Цецилия! А ты-то знаешь её! – улыбнулся он, когда Юхан многозначительно повёл бровями. – Затем в Нидерланды!..

Он с удовольствием занимал деньги у тех же купцов из Ганзы, но не любил отдавать их. Поэтому и злился на торговцев, деловых людей. Побывали они с Цецилией и в Бремене. Цецилия как будто задалась целью промотать своё наследство. Разом. Но разом-то не так просто.

«Да, Цецилия умеет широко жить!» – пронеслось у Юхана в голове.

– Оттуда было недалеко и до Кале! Там сели на корабль. И вот мы уже в Англии!.. Ну а там-то нас Елизавета встретила любезно!.. Хм! Ты же знаешь, как она может обольщать, если захочет!.. А тут такой случай: Эрих наказал Цецилии снова вызвать интерес у Елизаветы насчёт его брака с ней!

– Он так и не выкинул это из головы! – перебил его Юхан. – Хотя отец и ругал его за это бесполезное дело! Он же, отец-то, не обманывался насчёт неё!..

– Да, да! – поддакнул маркграф. – Она такая и есть! Хитрая бестия! – по-мужицки грубо выразился он. – А внешне из себя ничего такого! – красноречиво нарисовал он руками в воздухе мало соблазнительную фигуру английской королевы. – Костлява! – так же грубо и лаконично заключил он. – Все старания Цецилии расстроил этот граф Лейстер, он сообщил Цецилии, что Елизавета уже приняла решение выйти за него!.. А тут ещё Елизавета получила письмо от Екатерины Медичи. Та распиналась, что считает за честь иметь такую сноху за своим сыном, королём Карлом!..[130] При дворе Цецилии нашептали, что Елизавета, когда читала это письмо, была так польщена, что даже покраснела, засмущалась… Затем, кокетничая, передала посланнику Медичи: «Я не скрываю своего возраста: мне тридцать три года! И я стара для такого молодого короля, пятнадцатилетнего мальчика! И боюсь, что он будет пренебрегать мной! Как пренебрегал король Филипп моей сестрой Марией!»… Этот же Лейстер удружил и австрийскому двору, когда там затеяли возню с браком Елизаветы и эрцгерцога Карла, сына императора Фердинанда. Он убедил Елизавету, что условия, которые выдвинули австрийцы, неприемлемы!.. Но потом она кинула и самого графа! И поделом ему! Хм-хм!.. Закрутила всех и всех провела! Они же, как щенята, тянулись к ней!.. Стерва ещё та! – снова выругался он, зная, что шурин не передаст его слова никому, это не дойдёт до той же Елизаветы.

Он наклонился к Юхану, понизил голос, стал передавать сплетни:

– Про неё говорят, что она скрывает под юбками, под кринолином[131] мужское тело… Хм-хм!

Юхан молча покивал головой, соглашаясь с ним.

– А уж куда ей до Цецилии-то! – с явным самолюбием воскликнул маркграф, по-стариковски жеманно ухмыльнулся, что вот, мол, какая у меня ягодка-то, жена. – Но Цецилия обворожила её чем-то! – продолжил он. – Уж чем она её, метлу сухую, обворожила, непонятно! А вот только стала та частенько приглашать её к себе во дворец, в Вестминстер[132]! Цецилия тогда уже была в положении! – сказал он с явной гордостью старца, наделавшего на склоне лет кучу детей красавице. – Уж заметно было… Но всё равно, хотя лекарь ей не советовал, она затягивалась в корсет… А это-то, как говорят, не желательно, – хитро прищурился он…

Они снова выпили вина. Перешли на другую тему: поговорили о делах сегодняшних, связанных со службой маркграфа при шведском дворе, о денежном окладе.

Юхан согласился взять его на службу, обещал ему в лен Зоннебург на острове Эзель.

– Будешь исполнять кое-какие поручения в Германии!

Маркграф согласился на всё. Ему некуда было деваться. Он заложил даже свой наследственный замок в Люксембурге. И его надо было выкупать.

Затем он вернулся всё к тем же воспоминаниям о жизни в Лондоне. Там Цецилия родила мальчика. Назвали его Эдуардом Фортунатом. Так пожелала Елизавета. Она же была и воспреемницей ему. Да ещё согласился быть им французский король.

– Этот, как его, Карл!..

Он снова замолчал, раздумывая, посвящать ли шурина в денежные долги, которые они наделали с Цецилией в Лондоне.

– Мы там немного задолжали кредиторам, – виноватыми глазами взглянул он на шурина.

Он скромно умолчал о том, чем были вызваны их немалые долги.

– Через год мы собрались уезжать оттуда, – продолжил он дальше. – Ну, я и хотел тихонько съехать… Так нет – кто-то донёс моим кредиторам об этом…

Он вздохнул, теперь разгневанно, что его, маркграфа, позорили там, когда посадили в долговую тюрьму.

– Пришли утром! Ну, эти, полисмены!.. С судебными приставами! Тех кредиторы натравили на меня! – стал возмущаться он.

Увидев на лице шурина одобрение такими действиями властей, он убавил пафос.

– Ладно, будет тебе… – проворчал он, когда Юхан заговорил об этом. – Ну а что нам оставалось делать? Я поехал к Елизавете! – соврал было он, затем поправился: – Послал туда Цецилию! Чтобы Елизавета походатайствовала за нас…

Да, только так их выпустили из страны. И они уехали к себе, в Баден.

Излив все свои беды, маркграф ушёл в свои покои, отведённые для его семейства.

Цецилия же на следующий день по приезде, узнав, что Юхан вызвал Понтуса в замок, как бы случайно, встретила его перед палатой для заседаний советников, куда направлялся Понтус.

– А-а! Господин генерал! – воркующим грудным голоском произнесла она, подходя к нему своей вертлявой походкой и протягивая для поцелуя руку.

Эта манера, целовать дамам ручку, стала входить в обиход среди высших слоев Швеции, перенятая из Франции.

– Почему вы редко бываете у нас?.. Я имею в виду этот замок! – томным жестом повела она холеной рукой вокруг, показывая на палаты, лестницы и кабинеты. – Так памятный мне с детства!.. Я хотела бы показать вам его!..

Она намекала, что здесь есть потайные хода и спальные комнаты для уединения.

Понтус галантно склонил голову:

– Мадам! – Поцеловал у неё кончики пальцев. Отступив назад, он сдержанно слегка кивнул ей головой:

– Что изволит ваша милость?

Она была чертовски соблазнительна… И он побаивался её: из-за того, что она была принцесса… И шашни с ней могут дорого обойтись для него, подданного короля, её брата…

– Вы расскажите мне об Италии, о Парме! Вы же там служили!.. Как там ухаживают мужчины за женщинами?

Она хотела было сказать, соблазняют. Но на первый раз это было бы слишком откровенно. Она опасалась, чтобы он не выскользнул из её сетей.

– Извините, ваше высочество! – расшаркался он перед ней. – Но меня ждёт король!..

Но она всё же настояла на встрече.

– Я буду ждать, когда у генерала будет свободное время, – прощаясь, улыбнулась она ему игриво, взглядом обещая многое.

И Понтус, а он же был француз, не осмелился отказать ей…

Об этой их мимолётной встрече прислуга донесла Юхану, что Цецилия пытается соблазнить Понтуса.

Сообразив, что надумала Цецилия, Юхан вызвал её к себе, стал выговаривать ей:

– Ты это оставь – свои шуры-муры! Не трогай генерала де ла Гарди!..

Цецилия рассмеялась:

– Ха-ха-ха!.. А что? Он мужчина видный!.. И, должно быть, хороший любовник!..

– Я вот расскажу, расскажу твоему мужу! Маркграфу! – попытался запугать её Юхан.

Но её ли пугать этим?

– Ему всё равно! – отмахнулась Цецилия. – Он уже старый и неревнивый!..

Для них же, короля и маркграфа, это была их последняя встреча. Через четыре года маркграфа не стало. Цецилия же, обременённая долгами, воспользовавшись этим случаем, потребовала от Юхана недоданного ей приданого после смерти отца. Юхан покряхтел, покряхтел, затем, торгуясь, выделил ей лены в Эстергетланде и Вестманланде, согласился выплатить остатки приданого, но бочками зерна… С годами у него тоже, как и у их отца, короля Густава, развилось скряжничество. Получил старший сын Цецилии и двенадцать тысяч талеров для выкупа наследственного замка в Люксембурге.

Глава 27. Посольство де ла Гарди ко дворам европейских монархов

Была уже середина ноября всё того же 1571 года и, на удивление, было тепло.

Понтус, Клас Бьёлке и секретарь короля Герман Брузер отплыли из Стокгольма на корабле, который шёл в Германию, и капитан согласился взять их на борт.

Маршрут их поездки указал король. Сначала они должны были посетить Любек, столицу вольных торгашей, владеющих половиной судов, бороздящих Балтийское и Северное моря.

В Любеке, сойдя на берег, они первым делом зашли перекусить в трактир, тут же, неподалёку от пристани.

Трактир оказался полон матросов, грузчиков и всякой швали, которой всегда полно во всех портовых городах.

Понтус со спутниками с трудом нашли свободный столик, грязный, поцарапанный и шаткий.

Подошёл трактирщик.

– Господа, у нас есть французское вино! – стал расхваливать он вино, только что поступившее в город. – С берегов Средиземного моря! Из солнечных долин провинции Лангедок! Господа, советую взять!..

Понтус, когда он упомянул его родину, Лангедок, усмехнулся и решил попробовать, действительно ли сюда попало вино из его родного края и не забыл ли он ещё вкус его.

– Давай! – сказал он трактирщику.

Тот принёс вино. Ловко откупорив бутылку, он, вежливо наклонившись к ним, гостям, наполнил их кубки.

Понтус пригубил вино, чтобы почувствовать тот аромат, который он помнил с юных лет, с монастыря…

– Ты смотри-ка, не обманул! Хм! – воскликнул он, когда по телу разлилась сила и появилась лёгкость, как было в юные годы. Да, он забыл, но его тело помнило.

Они выпили. Трактирщик налил им ещё. Затем они попросили его принести полную бутылку.

Трактирщик расплылся от удовольствия, что угодил знатным господам, случайно оказавшимся в его сомнительном и грязном заведении. Он принёс им бутылку, отошёл от их стола.

Они поели, выпили. Справившись у трактирщика, как им добраться до бургомистра, они покинули порт и пошли в город.

У крепостных ворот, Бургтор[133], как их назвал трактирщик, дорогу им загородил офицер и три солдата.

– Кто такие? Зачем пожаловали? – резко прозвучало на немецком языке.

Понтус и его спутники предъявили паспорта, выданные в Швеции.

Офицер, просмотрев документы, пропустил их в город.

Миновав ворота, они двинулись к замку какой-то улицей, довольно широкой и хорошо вымощенной, полого поднимающейся на возвышение, где виднелся замок, заметный со всех сторон из города. Там, в замке, как им сказал офицер на карауле, находится бургомистр города. Вот этого торгового города, гремевшего на всю Европу своими купцами и торговыми сделками, опутавшими половину судов и портовых городов севера Европы, и не желавшего уступать в споре самому шведскому королю. Дух независимости у горожан жил в крови. Свободу им дали богатства, что накопились здесь за века.

Любек, земля Шлезвиг-Гольштейн, вольный город, возглавлявший Ганзу, великую и грозную своей мошной Ганзу, богатствами, которыми она ворочала. Банкиры и купцы, мануфактура здесь же родилась, плодя ремесленников числом немалым, собирая умелых со всех окрестных земель… Ганза! Здесь сердце её билось!.. И здесь же вольность появилась осознавшего свою силу простого человека, рождённого не под крылом из балдахина… Здесь принцы были, но не по крови. И это чувствовалось даже в камне, уложённом в мостовые города.

С интересом оглядывая этот город, наслышанный о нём, Понтус поднимался со своими спутниками к замку…

Но вот ударил колокол на готическом соборе. Взметнулись вверх его остроконечные башни. Ему ответили мелодичные перезвоны на Мариенкирхе[134]. Казалось, вот-вот дотронется здесь до неба человек, освобождённый от гнёта Церкви, пут феодальных, герцогов и разных графов, повадками похожих на грабителей с большой дороги.

А вот и ратуша… Её часовая башня, приметная…

Они вошли внутрь здания, поднялись на второй этаж, где, как им сказали, они найдут сейчас бургомистра.

На втором этаже, в огромном зале, куда вступили они, хотя и чисто было, но пусто, холодно, тоской тянуло.

Бургомистра же нигде не было видно.

Он, оказалось, сидел в маленьком закутке, за этим большим залом, как ростовщик в своей конторке.

Принял он их в том же закутке, похоже, для него привычном.

Понтус узнал его, Иеронима Люнебургского. В прошлом, ещё при короле Эрихе, когда он ходил за наёмниками во Францию, он уже встречался с ним вот так же здесь, в Любеке, просил помочь переправить наёмников в Швецию…

Они, послы, представились. Понтус объяснил бургомистру, с какой целью они приехали от короля Юхана.

Тот выслушал их, задал несколько вопросов. Справившись, как они добрались, он отпустил их, обещав, что судебное заседание сената Любека соберётся дня через четыре. И там они изложат требования короля.

– Господа! – обратился он к ним напоследок, когда они хотели уже было удалиться из ратуши. – Вы были в нашем винном погребе?

– Нет. Мы зашли в трактир на пристани. Там выпили вина.

– Ну-у, господа! – воскликнул бургомистр. – Разве что-либо сравнится с винами из нашего погреба! Зайдите, зайдите! Не пожалеете!..

Он стал говорить ещё что-то, словоохотливый, любезный. Заметив, что они рассеянно слушают его, он попрощался с ними.

И они ушли от него. Спустившись вниз, на первый этаж ратуши, они заглянули в винный погребок, как им советовал бургомистр. Там они задержались, выпили вина. Но не нашли отличия этого вина от вина у того же трактирщика.

И эти четыре дня они, скучая от безделья, шлялись по городу.

Любек, город, окружённый с двух сторон водой, рекой Траве и впадающей в неё речкой Вакеница, напомнил Понтусу другой город и порт. Тот, в который он когда-то вступил вместе с такими же, как он сам, гвардейцами Клютена, затем сопровождал туда Марию Стюарт. И вот теперь воспоминание о том пронеслось у него и тут же растаяло в сознании… Да, он избавился от той страсти, что держала его когда-то цепко. Ничто не дрогнуло в груди его сейчас… Он снова был свободен, принадлежал себе… «И королю!» – с иронией подумал он…

Как-то раз их занесло с Класом Бьёлке в тот же трактир.

Трактирщик узнал их. Разговорились уже как старые знакомые.

– Господа, здесь вы не найдёте поддержки! – сразу уверил их тот, когда они намекнули ему, зачем они прибыли сюда. – Господа, это же Ганза!..

Да, этим было сказано всё.

Трактирщик угостил их за свой счёт вином. Они поблагодарили его за гостеприимство, распрощались с ним и ушли.

Сенат собрался тогда, когда и обещал бургомистр. На месте оказался и второй бургомистр Христофор Тод.

Заседание сената открыл секретарь города Герман фон Вергольдом, средних лет, с солидным брюшком типичного торговца. И он объяснил сенаторам, с чем связано это срочное заседание, представил послов короля Юхана. И в первую очередь его, де ла Гарди, как негоцианта[135] короля Юхана. Затем он дал слово ему.

– Господа! – обратился Понтус к собравшимся. – Штеттинский мирный договор, заключённый между Швецией и Данией, способствовал и сближению Швеции с Любеком! Но, господа, так не поступают уважающие друг друга соседи! Граждане вашего города постоянно нарушают этот договор! Они поставляют в Нарву русским запрещённые товары, в том числе оружие, селитру… Вам что: русский царь – друг, а король Юхан – враг?!. Он же, русский царь, захватил Ливонию, нападает и разоряет Финляндию, собственность шведской короны!..

Он обвёл критическим взглядом собравшихся… Здесь были торгаши!.. Он понимал, что им наплевать на того же Грозного или Юхана. Ими двигала прибыль!.. Но он полагал, что опасность, исходящая от Грозного царя, чувство самосохранения, проснётся у них, осилит их привычный торгашеский инстинкт.

– Он намеревался заполучить супругу герцога Юхана, Катерину Ягеллон! Её обещал ему король Эрих! Господа, это же варварство! И вы снабжаете такого государя ядрами, порохом! Вооружаете против всей Европы, цивилизованного мира, против себя же!.. Он арестовал шведских послов, вопреки международному праву, и дурно обращался с ними!

Он снова сделал паузу, сказав не всю правду, умолчал о том, как обращались с русскими послами в Швеции.

– И король Юхан просит вас, господа сенаторы, взвесить это хождение ваших торговых судов к русским в Нарву… Да, господа, мы понимаем: если прервать торговлю с русскими полностью, то это нанесёт Любеку большой ущерб! Господа, вам нужно воздержаться от торговли только через Нарву! Хотя бы до конца враждебных отношений между Швецией и Россией!.. Торговля пойдёт новым, небывалым путём, Белым морем, в порту Архангельска! Его строительство царь Иван уже начал в канун святого Николая!.. Русские продолжат торговать с жителями Любека, но меньше времени в году, поскольку Белое море замерзает намного раньше, чем Балтийское! Кроме того, транспортные расходы будут значительнее и слишком разорительные продажные цены для финансов ещё плохо регулируемых Россией…

Он замолчал, полагая, что изложил главное.

– Господин посол! – обратился к нему Кристофор Тод, специально прибывший на встречу с ним, негоциантом короля Юхана. – Мы ответственны заботиться об интересах нашего торгового города! И мы могли бы в этих морях навредить шведам в той же мере, как и русским!.. Но этой морской торговлей с Нарвой пользуются не только русские! Посудите сами: эта торговля также выгодна всем государствам соседним с Россией! Тысячи людей, зависящих от неё, попадут в нищету! Обезлюдят берега Балтийского моря!.. Кроме того, лишая эти государства ресурсов для огнестрельного оружия, значит, идти против цели настоящей войны; лишить их средств защиты, остановить, как вы говорите, этих захватчиков, русских, заставить вернуться в их бывшие границы!..

Понтус возразил:

– Господа, к прибрежным народам, которым, возможно, выгодна торговля вашего города, так же как русским, относятся поляки, ливонцы и шведы!.. Но у поляков нет никакого порта на Балтийском море! Не считая того, что смотрит на Пруссию, которая является частью их территории! Ливонцы же не могут защитить сами себя! Что касается шведов, они ходят сами в Любек запасаться тем, что им необходимо!

Сенаторы задумались над таким чётким раскладом торговли их города.

– Я хотел бы заострить ваше внимание ещё на одном! – продолжил Понтус. – Сопоставить императорскую власть Фердинанда I с более респектабельными декретами ещё в Священной Римской империи!

Вынув из-за обшлага кафтана лист бумаги, он зачитал буллу 1220 года папы Гонория III. Папа предавал анафеме и отлучал от Церкви любого коммерсанта, даже суверенного государства, будь то хоть сам император, который предоставил бы вооружение или другое снабжение варварам Сарматии, во вред королевству Швеции. Затем он зачитал буллу папы Александра III за 1287 год такого же содержания.

– Господа! Я послан королём Швеции к различным герцогам и королям, не исключая императора Максимилиана, с одним и тем же вопросом! Цивилизованные народы следуют требованиям справедливости, поддерживают их! И те, кто отказываются от этого, как вы, любчане, подвергают опасности и самих себя!..

Историческая справка и эта язвительная реплика не смутили сенаторов Любека. Они уже знали, что он, генерал, должен был уехать на следующий день, и дали ему уклончивый ответ.

– Дело слишком серьёзное, господа, чтобы решать его немедленно! – обратился бургомистр к сенату. – Соберем всех граждан Любека, обсудим с ними это!..

Затем он стал объяснять позицию Любека послам.

– Любек является частью германской империи! И мы придерживаемся коммерческих условий Штеттинского договора! До сих пор мы никогда не отказывались от установлений императора Фердинанда! В своё время он формально объявил полностью свободную навигацию для всех немецких народов, подражая своему знаменитому брату, Карлу V. Тот же, в своих войнах с французами и турками, никогда не подрывал торговлю какими-либо запретами! И это было непобедимой силой его армий!.. Согласиться же на временное закрытие Нарвского хода? – повторил он требование шведского короля, преследующего свои цели. – Любек мог бы только в том случае, если бы все другие народы по берегам Балтийского моря согласились на это!..

Это был убийственный довод. Понтус хорошо понимал, что примирить интересы всех государств Балтийского моря было делом безнадёжным.

Ему напомнили вдобавок, как разворачивались торговые войны, ещё со времен короля Густава. Тогда, после заключения Густавом мира с Москвой, оживилось Выборгское плавание. Шёл 1557 год. В Выборг и другие города Финляндии потянулись русские со своими товарами. Там они продавали их шведам, немцам, другим иностранцам, корабли тех пошли теперь туда, минуя Ревель.

– Ливонские немцы как посредники слишком дорого обходились всем, в том числе и русским!.. К тому же они куражились, вздували пошлины!..

В Ревеле забеспокоились. Вся выгода русской торговли стала уплывать мимо них, в тот же Любек, в другие ганзейские города. Их же стапельные площадки и пристани опустели. Город начал хиреть.

– Ливонцы встали на пути торговли русских напрямую с другими странами! И сами же вынудили их переместиться на торговлю в Выборг!

Сенаторы согласились с ним, что с русскими сносятся все – и шведы, и англичане, и голландцы.

– Самое удивительное то, что и сами ливонцы поехали теперь в Выборг! – указали они ему на это явление. – И это в то время, когда на носу была уже война русских с Ливонией! Они, ливонцы, продолжали торговать с русскими, доставляли им оружие и военное снаряжение… И получается, господин негоциант, весьма забавная картина! Тот же Грозный царь извлекал из торговли с самой Ливонией средства к её же покорению!.. А теперь вы вступаетесь на защиту тех, кто сами же, говоря образно, подожгли свой дом!.. И те же ливонцы, стремясь вернуть торговлю в свой порт, пошли на каперство, на морской разбой, стали захватывать и грабить суда, в том числе и наши, которые везли товары в Выборг, русским!.. И этим они добились того, что Грозный царь не стал терпеть, ударил по Ливонии… Ну а предлог?.. Предлог всегда можно найти!.. И печальную судьбу Ливонского ордена вы знаете не хуже нас… Московский царь, захватив Нарву, даровал этому городу привилегии, предоставил ганзейцам свободу от податей и безопасность торговли!.. Тогда ливонцы, не в силах сами противостоять русским, бросились искать сильного покровителя! Поляки и литовцы отказались связываться с ними, опасаясь московского царя… А ваш король Эрих взял их под своё крыло!.. И теперь вы, шведы, заняли место ливонцев посредниками на пути торговли русских с западными городами, чтобы извлекать из этого прибыль! Что из этого выйдет – ясно вам как военному… Русские недолго будут терпеть убытки!.. Нам же вы предлагаете из-за ваших склок с Москвой отказаться от прибыльного Нарвского хода!..

В конце этого нелёгкого разговора Понтусу сообщили, что королю Юхану пошлют курьером окончательный ответ. В том числе и о взыскании санкций за захваченные и удерживаемые шведами торговые суда Любека.

На него, на Понтуса, со всех сторон взирали люди, вся жизнь которых, смысл её, заключался в торговле. А тут приходит кто-то и просит их покончить с такой жизнью, собственно, с самой их жизнью.

– Воздержаться от Нарвской торговли, хотя бы временно, господа! – повторил ещё раз Понтус просьбу короля. – Пока не уладится конфликт короля Юхана с московским царём!..

Но эта просьба короля была встречена молчанием.

Его просто холодно выслушали, не понимая, что хочет его король. И когда они выступали, то не было ни криков, ни угроз. Они, торговцы, люди тёртые, чутьём угадали, что в этом деле нет никакой выгоды, одни убытки.

Итак Понтус оставил Любек, не получив ничего от его скупых торговцев.

Из Любека они поехали к герцогу Саксонскому Францу Старшему.

На приём к герцогу они попали на следующий же день, как приехали к его двору.

Герцог принял их в огромной палате, роскошно убранной фресками и картинами итальянских живописцев.

Франц Старший был уже в годах, как и положено отцу уже давно взрослых детей. Они, его дети, к тому же всегда не ладили между собой, ещё когда были маленькими. Один, Магнус, драчливый, вечно задирался и обижал своего младшего брата, Франца Младшего. И эта привычка обижать слабого въелась в его натуру… И вот теперь он, герцог Магнус, муж шведской принцессы Софьи, сестры короля Юхана, разыграл очередную ссору со своим братом, Францем Младшим.

А король Юхан хватался от этого за голову. Кроме всех проблем и военных тягот с Данией, этого чёртова Нарвского хода, забот прибавил и этот балбес Магнус. Его зять изматывает свою жену, изменяет ей налево и направо, завёл тяжбу со своим родным братом…

«Ну что ты будешь делать с этими герцогами!» – ругался он, адресуя это и на несговорчивость своего брата Карла. Его упрямство! Хотя и видел, что тот просто хочет выжить его с трона… «Да-а, эти герцоги! – думал он. – Разрушают государство!» Он опасался своего младшего брата. Также, видимо, опасался и его самого Эрих… Он был недоволен удельным правлением Карла в его герцогстве, установлением государства в государстве. У Карла были свои сенаторы в риксдаге! Ещё один шаг – и он заведёт свой сенат в герцогстве! Свои деньги!..

И он, чтобы не восстанавливать против себя брата, отводил и отводил ему новые права и земли. Хотя и понимал, что этим только укрепляет его… Но ему уже некуда было деваться. Всё шло к развалу государства на две части.

«Карл от этого выиграет… А Швеция, народ?» – спрашивал Юхан сам себя и отвечал: «Проиграют! Все! Это приведёт к гибели шведов!»

И он должен был выбить эту опору из-под Карла. Ему нужно было напрямую иметь дело с вольными людьми: теми же рыцарями… «Вот как, например, Понтус де ла Гарди!» – подумал он о генерале… Для этого, чтобы привлекать, перетягивать рыцарей на свою сторону, он стал возводить их в звание баронов…

Герцог Франц Старший, выслушав де ла Гарди, посетовал, что его сыновья уже не слушаются его.

– Они уже давно взрослые, – промолвил глубокомысленно он, тяжело вздохнул.

Его лицо уныло вытянулось. Он помолчал.

– Особенно Магнус, – продолжил он. – И я понимаю озабоченность короля Юхана… Сам тоже озабочен…

И Понтус понял, что герцог просто уже стар, никем и ничем не управляет и только доживает свой век, думая больше о том, чтобы его не беспокоили.

На следующий день их, послов короля Юхана, принимал не только герцог Франц Старший. Были тут же с ним и оба его сына, Магнус и Франц Младший.

Они-то и подали жалобу императору от имени короля Юхана на то, что у них отняли часть их владений.

– Господа! – обратился к послам Магнус, резким голосом человека, не терпящего возражений. – У нас, у герцогства Саксонского, датчане захватили некоторые земли!..

Понтус, зная этого герцога ещё со времён короля Эриха, понял, что говорить здесь о чём-то было бессмысленно.

* * *

От герцога Саксонского до Гамбурга они добирались сухим путём. Было совсем недалеко, три десятка миль.

Гамбург, как и вольный ганзейский город Любек, поразил их своими бесчисленными каналами. Они словно попали в Венецию. Да, да, в северную Венецию. По каналам сновали массы лодок, торговых судов, каких-то барок, шлюпок. Со всех сторон, с этих водных улиц, неслись крики, отражаясь от налепленных по берегам складов и магазинов с товарами. И тут же, в магазинах, шли торги, толкались бродяги, грузчики, приказчики, какие-то чиновники, матросы… Кругом гремела ярмарка, прямо на воде…

В самом городе, петляя по узким улочкам, они сразу же заблудились в переулках и тупичках… А дома-то! С деревянными брусчатыми раскосами, обвязками и стойками, меж ними всё пространство забито камнем и кирпичом. Всё крепко связано раствором, окаменевшим на века. И в то же время всё выглядело красиво, практично, сложно, наполненное смыслом… И хотя была зима, в гавани лихорадочно кипела работа.

Их, Понтуса и его спутников, жителей скромных северных городов, поразил размах операций в этом торговом Вавилоне.

С трудом, но они всё же нашли себе ночлежку. Они сняли в верхнем этаже дома комнату, балкон которой выходил прямо на канал. И в первый же вечер здорово намучились. В комнате, насыщенной вонью от кож, ворвани, отбросов, выкидываемых прямо в каналы, нечем было дышать. Всё пропиталось этой вонью: гавань, каналы и дома, лачуги и богатые кварталы тоже.

– Ну и вляпались же мы… – ворчали товарищи Понтуса…

– Терпите… Ради короля и Швеции! – с сарказмом отвечал им Понтус.

– Давайте выпьем! – предложил Клас Бьёлке, доставая из сумки ром.

Выпив рома, чтобы заглушить все неприятные запахи, они вскоре уже спали.

На следующий день им ничего не оставалось, как только идти в ратушу. Спросив здесь, в порту, где находится ратуша, они сразу направились туда. Ратуша оказалась в спайке с биржей. В центре города, на площади, тут же, рядом с Думским рынком.

– Rathausmarkt[136]! – прочитал Понтус вывеску на углу площади. – Торгаши! Здесь думают-то – на рынке тоже! – стал зло шутить он, предчувствуя, что и в этом городе у них мало шансов найти союзников по делу Нарвского хода.

– Да, тут, как и в Любеке, нам делать нечего! – согласился с ним Бьёлке.

– Ничего, прорвёмся, – флегматично изрёк Герман Брузер.

Подойдя к ратуше, они остановились около неё.

– Ого! – воскликнул Понтус, задирая вверх голову, чтобы рассмотреть верх башни ратуши.

– Да-а! – глубокомысленно протянул Бьёлке, тоже разглядывая с беспокойством ратушу.

Она, украшенная картинами, скульптурами, какими-то гербами, взирала равнодушно свысока на них, с вершины Ренессанса, в ней воплощённого…

И там, в ратуше, началось то же, что они уже испытали в Любеке.

Из Гамбурга они поехали сухим путём в Мюнстер. Это был тоже ганзейский город. И владел им епископ Мюнстера, граф Гойский Иоанн. И хотя он, епископ, считался имперским князем, но все дела в городе вершила всё та же Ганза. И им, посланцам короля Юхана, надо было снова идти в ратушу, всё с теми же делами о Нарвском ходе. Но тут они схитрили. Они не пошли в ратушу, уже зная, каков будет результат, а заявились сразу к епископу.

Граф, племянник короля Густава, сын его сестры Маргариты, оказался высокий ростом, с узким лицом северянина, сильный и подвижный, мало походил на своего отца, несчастного графа Иоганна.

– Ваше преосвященство, король Юхан просит вашего содействия в спорном вопросе о Нарвском ходе, – стал излагать Понтус суть дела, с которым они прибыли сюда. – И ещё он просит вас, не будете ли вы так любезны ходатайствовать перед герцогом Альбой об освобождении задержанных в Нидерландах шведских кораблей…

Епископ, выслушав его, согласился помочь этой просьбе короля Юхана, своего двоюродного брата.

Понтус попросил ещё у графа позволения вербовать войска на его территории для войны с русскими.

– Этот народ поднялся для гибели шведов! – эмоционально и ярко начал он обвинять русских во всех грехах. – Так же как для гибели других народов и христианских королей!..

Епископ выслушал его. Затем он ловко избежал того, что он просил.

– Это будет сверх дозволенного, что император и империя уже решили!..

Но когда Понтус заикнулся, чтобы епископ также ходатайствовал о том, чтобы герцог Альба не тревожил на границах владений маркграфа Баденского и графа Остфрисландского, зятьёв короля Юхана, то епископ совсем сник.

– Господа, я сомневаюсь в успехе этого дела, – честно признался он.

И хотя Понтус сообщил ему, что король Юхан уже обратился по этому делу к императору и написал особое письмо испанскому королю Филиппу, это вызвало у епископа слабую реакцию.

– Господа, я хорошо знаю герцога Альбу! – лаконично завершил разговор епископ, не намеренный больше обсуждать эту тему.

Чтобы смягчить резкость своего отказа, он любезно пригласил их на обед. За столом он напомнил, что всегда был благосклонен к Швеции, и был на свадьбе графа Эдцарда Остфрисландского со шведской принцессой Екатериной, ещё при жизни короля Густава…

Здесь, в Мюнстере, у них не было больше дел. И они поехали дальше, в Остфрисландию, в Эссен, к графу Эдцарду. Там тоже было поручение особого характера от короля Юхана.

Граф Эдцард отправил ещё в середине мая только что закончившегося 1571 года своего посланца Бернгарда Канути в Швецию. Он извещал короля Юхана о своих стеснённых обстоятельствах. Его брат, граф Иоган, вопреки всем обычаям, хотел разделить с ним графство. К тому же и последняя наследница Эвера, Эссена и Витмунда, девица Мария Виммеркенс, хотела отказать в своей духовной все эти места Бургундскому дому, хотя они были всегда имперские лены для графов Остфрисландских. Поэтому он, граф Эдцард, и думал, что в это дело вмешивается герцог Альба…

У графа, в его замке, они, послы, встретились с министром герцога Карла, приехавшим сюда по иным делам, и надолго. И они оставили на него дело с графом Эдцардом.

Здесь, в Эссене, прежде чем покинуть графа Эдцарда, они задумались, как добираться до Амстердама: спуститься по Рейну или ехать сушей…

Была зима. Подходил к концу февраль. И хотя морозов не было и реки не замёрзли, но всё же на воде было холодно. И они выбрали путь по дорогам, на дилижансе, хотя разбоя дорогами хватало.

Амстердам не произвёл на них того впечатления, которое было бы, если бы они попали сначала туда. После Гамбурга, его бесчисленных улиц-каналов, удивить их уже было не так просто. Но всё равно они с интересом прошлись по городу, по его каменным мостам, соединяющим острова и островки, изрезанные речными и морскими рукавами, что переплелись при впадении реки Амстель в морской залив.

В городе они увидели всё то же, что и в Гамбурге: ратуша, барельефы и статуэтки. И тут же биржа, церковь, и гавань, верфи… Кругом торговля, склады и магазины…

Весь город, оказалось, стоял на сваях, а старый город окружён каналами. Но их, каналов, было не так много, как в Гамбурге.

На площади – собор. Всё та же готика. Здесь также ввысь рвалась со страстью мысль, дух человека.

Они вошли в собор с желанием увидеть как можно больше, чтобы потом изложить всё королю. Прошлись по центральному нефу, ошеломляющему высотой, обширностью, с невольным трепетом пред дерзкой выходкой простого человека, смелостью его, божественное небо опустившего сюда, на землю грешную, почти в карман купцам…

Всё это – ажурность арок, висящих, казалось, ни на чём – их не пугало: людей войны, королевского приказа… Вот эти стрельчатые арки, что опираются на дивные колонны, распор крестовых сводов, розетки, окна, огромные, с цветными витражами, прорезали глухие стены, когда-то бывшие в таких соборах, в религиозном сознании, которое из катакомб и из пещер из тёмных вышло… И брызнул свет, свет божий в храмы, неся с собой свободу и мыслей широту, пугая слабых, с религией запрятавшихся в темноту…

– Ладно, на сегодня хватит эмоций! – заключил Понтус, приглашая своих товарищей выйти из собора. – У нас дела земные! Как в ратуше сломать торговых мужиков, которые такое вот настроили!

Голос его дрогнул. Он показал жестом на своды собора, ряды колонн и стрельчатых окон. Его не оставляло предчувствие, как в Любеке и Гамбурге, что людей, построивших вот такие храмы, невозможно подчинить указам Церкви или того же короля. Земная власть им, взглянувшим в глаза неба, не страшна была… Грех на земле, торговлею творимый, весь воплотился в готике вот здесь. Торговый мир как будто бы просил прощения у всех за всё то зло, что он несёт, молился вместе с ними…

Так и случилось. В ратуше они получили полный отказ.

* * *

Оттуда, из Амстердама, они прошли на торговом корабле по каналу в Северное море.

Теперь очередным пунктом их посольства был Антверпен. Город на правом берегу Шельды, широкой многоводной реки, по которой вольно ходили морские приливы.

Недавно, не прошло ещё и четырех лет, как всё тот же герцог Альба, с которым они должны были встретиться, ввёл в Антверпен испанский гарнизон и построил в нём форт и цитадель.

Всё в городе было то же самое, как и в Амстердаме. Но здесь Ганзейский двор появился совсем недавно, всего каких-то семь лет назад. Биржа и ратуша, и башня на ратуше, с чего-то квадратная, так хорошо знакомая тем, кто хоть раз был во Флоренции. И та же готика в соборах удивляла взоры всех, не устающих созерцать красоту мирского.

– Город стал чахнуть! – открыто и резко говорили купцы, не боясь испанских солдат, шпионов и наушников. – Торговля падает! Купцы боятся ходить сюда!.. На море спокойнее! Хотя и там хватает разбоя! Но от морских разбойников, от каперов, ещё можно спастись, если корабль хороший! А здесь? Куда от них-то, испанцев, денешься!..

– Вы, господа, шведы, и вроде бы не имеете отношения к испанцам! И вот попомните: народ скинет сапог испанский! Резня будет, резня! – как заклинание, повторил трактирщик, сумрачно окидывая своё грязное и тесное помещение, которое уже не раз разоряли пьяные испанские солдаты.

Такое услышали они в трактире, куда по старой памяти зашли в порту, чтобы промочить горло.

– И всё он, герцог Альба!..

Они слушали, молчали. Им ещё предстояло идти к этому герцогу на приём.

– А как Нарвский ход? – спросил Понтус словоохотливого трактирщика. – Прибыль даёт? И пойдут ли купцы на то, чтобы закрыть его?

Купцов он не спрашивал бы даже. А вот здесь, в Антверпене, его интерес проснулся снова.

– Нет! – резко отверг трактирщик. – Там прибыль такая, что у меня и в голове не умещается! А ты, хороший шведский господин, хочешь их лишить этого!

Он насупился, похоже, обиделся за что-то на Понтуса.

– Ганза не пойдёт на то! – снова повторил он. – И на герцога Альбу не надейтесь! Он хотя и испанец, наш враг, но не дурак!.. Знает, что с Ганзой тягаться тяжело! Она ведь сильна не только мошной! Может купить и флот! Что ты тогда на это скажешь? – спросил он Понтуса.

Понтусу нечего было отвечать. Такое он уже слышал в том же Любеке.

Поблагодарив трактирщика, они пошли в город.

В ратуше, как было и в других ганзейских городах, они получили всё тот же ответ.

К герцогу Альбе они попали на третий день после приезда в Антверпен.

Альба, уже немолодой, предстал перед ними на приёме, одетый с испанской изысканностью первого придворного кавалера. Холодный взгляд человека, который может поверить во что угодно, только не в рай божий, но уверенный, что священная инквизиция и её верные слуги-иезуиты были благословлены самим Христом. И это смешалось с европейской образованностью, перед которой может лишиться силы всё… Он, Фернандо Альварец де Толедо, шестидесяти пяти лет от роду, с узкой жиденькой бородкой, такими же усами, с костлявым длинным лицом, был жестоким, хитрым и опасным врагом Франции. Говорил он отрывисто, как в казарме или на поле боя, командуя сражением. И требовал, решительно требовал исполнять все свои приказы…

– Я передам королю Филиппу письмо вашего государя. Но, господа, торговля не в нашей власти! Не всё можем мы в этом божьем мире! – смиренно, ханжески перекрестился он одними пальцами, не шевеля рукою.

Понтус напрягся в ожидании выпада с его стороны. Его уже предупредили знающие люди, что если Альба начал креститься, то жди от него какую-нибудь пакость.

– Ваше сиятельство, есть ещё просьба короля Юхана к королю Испании, вашему государю! – наклонив почтительно голову, начал Понтус. – Король Юхан просит содействия короля Испанского в деле Остфрисландского княжества. Там идёт спор между графом Иоганом и его братом, графом Эдцардом. Последний же приходится нашему королю зятем. Граф же Иоган возымел намерение разделить графство! Что противоречит всем обычаям!.. И это неизбежно ослабит Остфрисландское княжество, подорвёт стабильность в центре Германии.

Герцог поморщился. Опять этот северный король всех шведов надоедает всё с тем же. Не так давно его старший брат, король Эрих, не давал покоя английской королеве Елизавете своим сватовством. А это угрожало католической Испании великими бедами, если бы эти два королевства объединились под одним монархом…

У него же, у Понтуса, была и ревность вот к этому герцогу как к полководцу. И в этом тот, что таится, не нравился ему, генералу де ла Гарди, французу. Хотя Испания и была рядом с его родным краем, Лангедоком.

– Что же касается дела графа Остфрисландского, – стал вслух рассуждать герцог Альба, как бы приглашая к этому и их, послов. – То, господа, я должен сразу сказать вам правду. У меня есть сомнение, что мой король сможет как-то повлиять на это дело. Этот спор, господа, всё же ближе императору Максимилиану… И хотя император и наш король – двоюродные братья, но…

Он на мгновение замялся.

– Но между ними холодные, слишком холодные отношения. Поэтому вашему государю, полагаю, следует обратиться прямо к императору.

Об этом Понтус уже слышал кое-что, так же как слышал, что никто не знает, с кем у того же короля Филиппа имеются тёплые человеческие отношения.

Затем они, послы, выслушали всё тот же отказ: помочь Швеции перекрыть Нарвский ход.

Итак, Антверпен они покинули тоже разочарованными.

К этому времени были уже готовы их паспорта для проезда в Брюссель и Париж, выхлопотать которые они заранее отправили туда секретаря посольства.

Уже наступила весна. И отсюда, из Антверпена, они решили отправиться дальше морем, до порта Кале, до Франции.

* * *

И вот, наконец-то, Париж!

Понтус и не представлял даже, как он соскучился по этому городу, когда-то отправившего его в большое плавание по северным чужим странам.

О, Париж, Париж! Ты вечно тот же и в то же время новый, неповторимый!..

И ему захотелось увидеть «старика Колиньи», как его называли они, офицеры, при осаде Сен-Кантена… С тех пор прошло пятнадцать лет. Срок немалый…

С ним увязался и Бьёлке, чтобы посмотреть на адмирала, о котором ему рассказывал Понтус. И они, не смущаясь, нахально пошли к адмиралу в гости. Дорогу туда, к дому адмирала на улице Засохшего Дерева, знал каждый уважающий себя парижанин… Адмирал был знаменит.

Понтус, когда-то сам бывший под впечатлением от адмирала, уже был наслышан о его влиянии на умы людей, объединившего всех протестантов во Франции после недавней гибели, два года назад, командующего армией протестантов принца Конде Бурбона, коротышки…

Их встретили и проводили к адмиралу в кабинет его слуги, почему-то вооружённые.

И Понтусу показалось это странным. Он знал, по той же осаде Сен-Кантена, бесстрашие адмирала… А тут такое… Кругом вооружённые, не только слуги… И это настораживало…

Адмирал, когда ему доложили, кто просится к нему на приём, уже ждал их. Увидев своего давнего капитана, он встал из-за стола, за которым сидели ещё несколько незнакомых для Понтуса людей, изысканно одетых, при шпагах… Дворяне!.. И, похоже, знатные… Среди них Понтус заметил и кардинала… Гугеноты, все в белых плащах – цвет Бурбонов и короля Франции!..

– А-а, капитан! – подошёл адмирал к нему с раскрытыми объятиями. – А может, уже маршал?! – пошутил он, всегда серьёзный.

Они обнялись, просто, как бывшие боевые товарищи.

Понтус, так же шутливо, заметил, что он пока ещё только генерал.

– Слышал, слышал! – ответил Колиньи.

Адмирал, отпустивший длинную бороду, раньше он носил только усы и подстригал бородку, выглядел умудрённым старцем. Сухощавое лицо прорезали морщины, сильнее обозначая это. Весь облик его, с сединой, библейский, наталкивал на мысль, что все страсти у него уже позади. Одет он был во всё чёрное, на груди, как и всегда, висел на золотой цепи орден Святого Михаила.

Понтус представил ему своего спутника – Класа Бьёлке.

В свою очередь адмирал представил ему своих, судя по всему, единомышленников. Затем он попросил их удалиться, и те оставили адмирала и его гостей.

Они сели за стол.

На столе Понтус увидел всё те же зубочистки адмирала. Одна из них была постоянно зажата всё так же в руке у адмирала… И шрам на щеке от пули, которая пробила ему щёку и выбила ему зубы в сражении под Монконтуром, и когда он улыбался, эта пустота на месте зубов не красила его. Но такие привычные мелочи располагали к доверию, как будто не было у них за плечами полутора десятка военных, политых кровью лет.

Понтус спросил адмирала о том, кто сейчас возглавляет партию гугенотов, чтобы знать при встречах, кто есть кто, и не попасть случайно впросак… Не принц ли Наварры?..

Но адмирал, вместо того чтобы ответить прямо, с чего-то стал говорить о прошлом:

– Мою мать уважала герцогиня Алансонская, впоследствии королева Маргарита Наваррская, сестра короля Франциска I… Бабка этого шалопая, Генриха Наварры[137]…

Прозвучало это у адмирала о своём соратнике скептически, тоже предводителе гугенотов.

Понтус слушал, запоминал. К этому «шалопаю» ему тоже нужно было идти на приём.

– Принц Наварры? – переспросил адмирал его, задумался, ответил:

– Он слишком, по-юношески, непостоянен ещё…

По тому, как пренебрежительно ответил адмирал о юном принце, Понтус понял, что глава гугенотов сейчас перед ним. Заметив свою оплошность, он перевёл разговор на другое, спросил мнение адмирала о сражении при Лепанто… Вот только что, полгода назад, в сентябре прошлого года, турецкий флот потерпел первое в своей истории сокрушительное поражение вблизи греческого города Лепанто, у входа в залив Патраикос, от испано-венецианского флота под командованием дона Хуана Австрийского, побочного сына императора Карла V.

Колиньи как адмирал ревниво воспринимал победы других в сражениях на море, осознавая, что с флотом Франции никто не считается. И чтобы как-то принизить победу короля Филиппа, своего противника, он рассказал Понтусу, как султан Селим II высказался об этом поражении турок.

– Для Турции это – как бритьё бороды! – презрительно отозвался султан о победе христианских королей. – После такой операции она только растёт ещё лучше!..

Слушая адмирала, Понтус подумал о Франсуа де Гизе, «la balafre», зная, что в юности Колиньи и Франсуа дружили. Когда же наступила пора карьеры при дворе, их соперничество и ревность к успехам другого, характеры, несхожие, резко отбросили их друг от друга… Они стали врагами…

«Почему такое происходит?»…

И адмирал, как будто угадав его мысли, заговорил о покойном герцоге.

– Да, я знал того, убийцу герцога… – признался он.

Об этом же, после убийства Франсуа, он прямо и открыто написал королю, когда его обвинили в организации этого убийства.

Помолчав, он продолжил:

– Мог ли я остановить руку убийцы? Но почему не сделал этого… Почему забыл юношеские годы, дружбу с Франсуа!..

Он сам для себя не находил ответ…

Понтус напомнил адмиралу о разговоре их в осаждённом Сен-Кантене, когда он спросил его о том, почему бы не организовать протестантские колонии в Новом Свете, за океаном.

– Неудачно! – ответил адмирал. – Там всюду испанцы! Не дают ничего сделать!.. И сейчас не до колоний, когда религиозная вражда губит нас, французов!.. После первой экспедиции в 1552 году, о чём я тебе уже говорил в Сен-Кантене, я организовал ещё две экспедиции во Флориду… Тоже неудачно!

Лицо у него исказила боль от происходящего.

Он не стал уточнять, в чём была неудача.

Но Понтус уже слышал кое-что об этих экспедициях.

Адмирал снарядил три корабля для основания гугенотской колонии на новых землях за океаном. Во главе экспедиции, командором, он поставил опытного капитана, своего родственника Рене де Лодоньера, уже побывавшего в Новом Свете. Корабли отправились в путь в конце апреля 1564 года. После двух месяцев плавания они были у берегов Флориды. Там, в устье реки, которую они назвали Сен-Жан, они построили форт Рояль[138], назвав так его в честь своего короля Карла IX. Поселенцы, солдаты и дворяне, работать не умели, да и не хотели. Вскоре в поселении начался голод, грабежи. Часть колонистов бросились искать золото. Ничего не найдя, они захватили два корабля и ушли в море. Промышляя грабежом вдоль побережья Флориды, они спустились южнее, к берегам Кубы, захватили испанское торговое судно, затем вошли в порт Гаваны, чтобы потребовать за него выкуп. Но там один их корабль взяли на абордаж испанцы…

– Эти горе-пираты вернулись в форт Рояльна одном корабле! И Лодоньер повесил самых отъявленных смутьянов! – стал вспоминать адмирал сейчас детали экспедиции; они до сих пор не отпускали его в мыслях; он анализировал их, стараясь понять, в чём была ошибка его самого.

Лодоньер же, поняв, что испанцы не оставят их в покое, колония развалилась, подготовил два корабля для возвращения во Францию.

– К тому времени я снарядил новую экспедицию из семи кораблей!.. Для усиления колонии! – продолжил адмирал дальше.

Во главе новой экспедиции он послал опытного командора Жана Рибо, друга Лодоньера, чтобы заменить того в качестве губернатора во Флориде.

– Это был убежденный гугенот! – отозвался он с уважением о Рибо. – Он родом из городка Дьепа, что на берегу Ла-Манша! Моряк с пелёнок!..

Эта флотилия везла несколько сот эмигрантов, гугенотов, с жёнами и детьми. К форту Рояль они подошли в конце августа 1565 года.

Они, Рибо и Лодоньер, два друга, опытные морские волки, снова встретились через десять лет, с того времени, когда ходили сюда же в экспедицию, организованную адмиралом. Лодоньер рассказал своему другу обо всём, что произошло здесь. Высказал он и опасение, что испанцы обязательно нападут на форт.

Через несколько дней, как и предполагал Лодоньер, семь испанских галионов, под командой капитан-генерала Педро Менендеца Авалеса, подошли с юга к устью реки Сен-Жан, встали на рейде. Вид у них был потрёпанный. На пути сюда через океан из Испании, из порта Кадиса, они попали в шторм, четыре корабля потерпели крушение… Немного постояв на рейде, корабли снялись с якорей и ушли вдоль берега обратно на юг. И там, в ста шестидесяти милях от форта Рояль, в удобной бухте, на берегу закипела работа: негры-рабы, которых испанцы привезли с собой, стали лихорадочно возводить форт. Испанцы назвали его «Святой Августин»[139]. Об этих работах сразу же донесли Рибо с корабля, посланного им наблюдать за передвижением испанского флота. И Лодоньер и Рибо решили разделиться. Лодоньер остался в форте Рояль с небольшим гарнизоном, а Рибо с флотом направился к форту испанцев, чтобы сжечь их корабли, стоявшие в гавани, а затем напасть на испанцев на берегу. Но на подходе к форту Святого Августина разразился шторм, корабли Рибо унесло далеко в море… И Менендец воспользовался этой ситуацией. Взяв с собой пять рот солдат и проводников-индейцев, он двинулся быстрым маршем на север, к форту Рояль, чтобы успеть туда до подхода Рибо. Пройдя по диким джунглям и болотам, измотанные и обозлённые, они вышли к форту и под покровом ночи внезапно напали на него. Перебив всех мужчин, женщин и детей, они сожгли сам форт.

Лодоньер всё же сумел спастись в лесу, а с ним несколько солдат. Они добрались до берега моря, там их подобрал английский корабль корсара Хокинса, направленного королевой Елизаветой промышлять над испанцами у берегов Флориды, и доставил во Францию в начале 1566 года. Но их, жалкие остатки третьей экспедиции, на родине встретили холодно.

Судьба же самого Рибо и находившихся с ним людей была ещё более трагична.

Корабли Рибо долго носило штормом по морю. Все они потерпели крушение, но основная масса людей спаслась: они добрались до берега на обломках кораблей и самодельных плотах. Более сильные, двести человек, пошли вперёд берегом океана через джунгли и болота за помощью, на север, к форту Рояль. Они не знали, что он уже полностью уничтожен испанцами.

В это время Менендец ожидал их, устроив на их пути к форту засаду в заливе Матанзас, далеко вдававшемся в сушу. Отряд у него был небольшой, всего семьдесят человек, и он скрыл его в кустарниках так, что невозможно было определить его численность.

Французы, подойдя к заливу, остановились. Переправиться через него они не могли, обходить же его не было сил на этот крюк по джунглям в несколько миль.

На противоположной стороне залива показались испанцы, приветливо замахали руками, приглашая их к себе. Французы показали знаками, что не на чем переправиться. Тогда испанцы переплыли к ним на шлюпке, пригласили к себе на переговоры троих офицеров. Когда офицеры переправились и предстали перед Менендецом, тот сообщил им, что стало с фортом Рояль, с их соотечественниками, и предложил сдаться… Посовещавшись, французы согласились, зная, что их ждёт либо голодная смерть в джунглях, либо их переловят и съедят индейцы… Они переплыли с испанцами назад через залив и уговорили остальных сдаться. Испанцы потребовали первым делом сдать всё оружие, перевезли его через залив. Затем стали перевозить на шлюпке группами французов под усиленной охраной. Каждую перевезённую группу отводили за отдалённый песчаный холм, связывали им руки и ноги. К концу дня эта работа была закончена, тогда всех пленных до одного перебили.

И снова испанцы затаились на берегу залива, дожидаясь следующей партии французов.

Спустя два дня подошёл к заливу Рибо с остальным отрядом. Испанцы опять пустились на ту же хитрость. Но на этот раз часть французов отказалась сдаваться. Бросив в лицо командору, что он зря доверяет испанцам, они ушли в джунгли. Остальных, когда их переправили, солдат отвели за тот же холм и связали. Офицеров же поместили в палатку. Прошло немного времени, в палатку ворвались испанские солдаты.

Командор был убит первым. Всех находившихся в палатке офицеров перебили. Такая же участь постигла и солдат за холмом.

Менендец же приказал отрезать голову Рибо и послать её в Испанию как доказательство победы. Издеваясь, испанцы повесили часть пленных на деревьях, прибив над ними дощечку с надписью: «Убиты не как французы, а как еретики, лютеране!»…

Пятерым французам сохранили жизнь. Один матрос бежал в джунгли, из недобитых за песчаным холмом.

– Ему удалось добраться до Франции! От него-то мы и узнали об этой бойне! – с гневом произнёс адмирал, еле сдерживаясь.

Он достал из шкафчика пакет, вынул из него несколько листков бумаги.

– Это отчёт Менендеца королю Филиппу о проделанном!.. Тоже отъявленного мерзавца!..

Он зачитал часть отчёта, наиболее поразившего его: «Мы захватили и разрушили их форт, убив всех, кто был в нём, ибо они выстроили это укрепление без разрешения Вашего Величества, а также и потому что они пытались насадить в этой принадлежащей Вашему Величеству провинции безнравственное лютеранство. Я веду огнём и мечом войну против всех, кто пытается осесть здесь и распространять дьявольское лютеранство, как и подобает капитан-генералу этой провинции, ибо я послан приказом Вашего Величества распространять в этой стране Евангелие для просвещения душ туземцев, во имя спасения язычников святой нашей матерью римско-католической церковью»…

– Так он же, Филипп, не только похвалил своего цепного пса, но и упрекнул его в излишней гуманности!.. Передайте ему, велел он на этот доклад Менендеца, что он хорошо поступил относительно тех, которых убил! Тех же, которых он пощадил, нужно отправить на галеры!..

По бледному лицу адмирала прокатились волнами красные пятна.

– И он, Филипп, «Святоша», ещё пытается подняться до могущества своего отца, Карла V… Создать силу из низости?! Хм! Глупец! – с насмешкой вырвалось у него.

И Понтус подумал, что в его возрасте вредно так волноваться.

Адмирал немного успокоился, кратко рассказал, как они, гугеноты, отомстили испанцам за это зверское избиение безоружных своих единомышленников.

– Король Карл и мадам Медичи не выразили никакого осуждения Филиппу за эту бойню… Да и понятное дело: они и не могли ничего сказать ему! У его супруги Елизаветы родилась тогда вторая дочь, очередная внучка мадам Медичи! А ей, флорентийке, торговке, какое дело до французов! – с горечью вырвалось у адмирала. – Тогда мы, гугеноты, организовали новую экспедицию, чтобы отомстить испанцам! Наняли капитана Доменика Гурге. Он ненавидит испанцев! Ещё с тех пор как воевал в Италии, попал в плен к ним, гнул спину у них на галерах!.. Он дворянин, гасконец, возможно, твой земляк! Может, слышал о нём? – спросил он Понтуса.

Понтус отрицательно покачал головой.

– Ах да! То было ещё при короле Франциске I… Гурге снарядил три больших корабля, собрал команду, отпетых малых, корсаров! Помогли деньгами ему и мы, гугеноты!.. Он отплыл сначала к берегам Гвинеи. Набрав там негров-рабов, он ушёл за океан… И там он сообщил своей команде намерение плыть к «Пасхальной стране»[140]. Так язвительно называли французские моряки испанские колонии во Флориде. Его молодчики, корсары, обрадовались такому нескучному занятию. И вскоре их корабли встали на рейд в нескольких милях от испанского форта Святого Августина. Разведав силы и подходы к форту, Гурге скрытно подошёл к стенам форта в полдень, когда у испанцев сиеста и они, как обычно, спят после обеда. Подав сигнал, он повёл своих лихих парней на штурм… Форт взяли, испанцев перебили… Несколько человек, пленных, Гурге привёл к тем самым деревьям, на которых повесили французов, объявил им приговор, перевешал, прибил над ними надпись: «Не как испанцев, а как лжецов и убийц»… Затем он сжег форт. Отомстив так за наших, он отплыл во Францию… На всём побережье Флориды не осталось ни одного живого испанца!

– А как Менендец? – спросил Понтус.

– Тому, сукину сыну, повезло! Он находился тогда в Испании!.. Вот и посуди сам: нужно ли нам, французам, жить в мире с этим подонком, Филиппом?..

Эта неудача создать в Новом Свете убежище для единоверцев сильно расстроила Колиньи. Прочитав же отчёт об экспедиции, представленный ему Лодоньером, он понял, что тот многое не договаривает, что-то скрывает. Но разбираться с этим сейчас ему, втянутому в гражданскую войну, борьбу гугенотов с католиками, партией Гизов, не было времени.

Понтус, выслушав адмирала, спросил его ещё об одном деле, что удивило его в противостоянии католиков и гугенотов.

– Сир, вы требуете от короля всё новых и новых гарантий безопасности гугенотов. Не кажется ли вам, что так вы показываете свою слабость?

Колиньи хмуро посмотрел на него. Это высказывание молодого генерала задело его самолюбие.

Понтус, заметив это, вспомнил, как ещё там, в осаждённом Сен-Кантене, адмирал проявил во всей полноте свою характерную черту – стойкость. И она, похоже, усилившись теперь, когда он поднялся до лидера партии, оспаривающей верховную власть в стране, перешла в неуступчивость, смешанную с гордыней… «У баловней Фортуны – полно завистников!» – всплыло в памяти у него когда-то вычитанное им ещё в монастыре из записок одного затворника-монаха… Тогда, в Сен-Кантене, он восхищался стойкостью адмирала… И у него закралась сейчас мысль, что неуступчивость, высокомерие того же адмирала и других властных персон в верхах Франции, причина раскола в стране, губит её… Сейчас же для него важнее было докопаться до причин этой ненависти гугенотов и католиков, и тех и других христиан, с их заповедью «не убий», уничтожающих друг друга с жестокостью дикарей… Именно в его родной Франции!.. Вот только что, два года назад, отгремела очередная религиозная война: остались на полях сражений десятки тысяч убитых, хотя бы там, под Жарнаком, где гугеноты потерпели поражение…

«Здесь, при дворе, просто не поделили власть!.. И французы платят за это!» – с сожалением отметил он то, что творится на его родине.

Королевская власть здесь сейчас слабая… Как и у Юхана… Сравнив отношения своего сюзерена с его братом, герцогом Карлом, признал он это… А значит, усиливаются старинные дворянские дома. Там, в Швеции, те же Стуре, Вазы, Тролле, Кристиан – тоже делили власть… Вспомнил он о том времени, о котором рассказывал ему король Юхан… А здесь, во Франции, грызутся между собой Екатерина Медичи, Валуа, Бурбоны, Гизы, Монморанси и Шатийоны… Кто-то же из них, кого услышат, должен сказать, что Париж, народ, Франция – выше мессы!.. Выше любой религии, идеологии… Религия, идеология – это только средство, инструмент! Но не цель!..

Не желая выглядеть невежливым, Колиньи высказался о предстоящих военных замыслах своей партии, партии гугенотов:

– Ты воевал в Италии против испанцев. И тебе понятно более чем кому-либо, почему надо одержать победу над Филиппом… Это усилит гугенотов!.. Полагаю, основные столкновения произойдут в Нидерландах!.. Он, Филипп, «Святоша», всякий раз забывает свою преданность Святому престолу, как только дело касается привилегий его короны…

Понтус, в свою очередь, поинтересовался у адмирала, как у него в семье, как его супруга Шарлотта де Лаваль. О ней адмирал упомянул как-то ещё в осаждённом Сен-Кантене. И упомянул так, что Понтус понял, что адмирал любит её.

– Она умерла пять лет назад, – лаконично ответил адмирал так, что стало ясно: эта рана у него уже зарубцевалась.

Понтус извинился, сообразив, что сплоховал, надо было как-то по-иному поставить вопрос.

Колиньи, заметив его смущение, пришёл ему на помощь.

– Год назад я женился… И знаешь на ком? – спросил он его. – На Жаклин де Отремон, из Савойи!..

Глаза у него заискрились смешинками.

– Но савойский герцог Эммануэль Филибер, наш с тобой противник по Сен-Кантену, – пошутил он, – запретил своим подданным заключать браки с иностранцами без его разрешения!

Он снова усмехнулся.

– А Жаклин взяла и уступила герцогу свои земли! И тот согласился на её брак со мной! Хм!.. И она отправилась ко мне в Ла-Рошель, в самое логово еретиков! Так о нас говорили её семейные… Хм-хм!..

«Да, с милым рай и в шалаше!» – пронеслось у Понтуса в голове, с затаённой завистью вот к этому старику.

Но его зависть тут же сменилась сочувствием, когда адмирал, так же сдержанно, ровным голосом, сообщил ему, что за месяц до его свадьбы с Жаклин умер его старший брат Оде, кардинал де Шатийон. Тот жил в Англии во время гонений на гугенотов, гугенотских войн. Королева Елизавета предоставила ему убежище, поддерживала гугенотов деньгами, поставляла оружие.

– Когда мы подписали с королевским двором Сен-Жерменский мир, мой брат собрался домой, на родину. Но в пути он заболел и умер, странно, подозрительно… Было расследование, вскрытие показало, что его отравили. Оказалось, что это сделал его же слуга, католик… Того поймали, казнили…

Сообщил адмирал ещё и о смерти, два года назад от горячки, своего младшего брата де Андело.

И Понтус вспомнил, как де Андело спас его и Антуана, вывел из окружённого Сен-Кантена. И он был благодарен ему, и у него остались самые тёплые чувства о нём.

И вот теперь он, адмирал, остался один из графов Шатийонов: все его братья ушли в иной мир, рано, слишком рано, заплатив так за взлёт их семейства.

На прощание Колиньи высказал ему своё мнение, что в будущем всё будут решать политики.

– Не принцы и не герцоги! Нет! – презрительно отозвался он о тех. – Не маршалы и не адмиралы тоже! – постарался он быть объективным по отношению к таким, как он сам. – Не кардиналы и епископы! Время церковников тоже прошло! Их поставят на место!.. Придёт время мелкоты!

– Как де Лопиталь[141]? Или как Жан Монлюк?! – удивлённо спросил Понтус. – Они же сейчас на побегушках у королей и герцогов!..

Адмирал только развёл руками.

* * *

После встречи с адмиралом, охваченный мыслями обо всём услышанном, Понтус расстался с Бьёлке, сказав ему, что хочет погулять один по Парижу. Да, дела отнимали много времени, но он всё же решил заглянуть в те уголки клоачного Парижа, куда пришлось ему окунуться в юности. Зашёл он и посидел за стаканчиком вина в памятном для них с Антуаном кабачке. Вспомнил Мелину, первую в его жизни женщину.

– Ах, Мелина, Мелина! Где ты сейчас!..

Появился и светлый образ, неземной!.. Мария Стюарт!..

Так переживая прошлое, он гулял по Парижу в первый день приезда, ещё не зная, что это пребывание здесь будет коротким для них, послов.

Дело было в том, что ни короля Карла IX, ни его матери – королевы Екатерины Медичи – в Париже не оказалось. Об этом знал почти весь Париж. Двор в это время находился в Блуа. Королевское семейство отдыхало там, на природе, в сотне милях на юг от Парижа. В местах отдыха, облюбованных ещё при Капетингах.

И им, послам, пришлось ехать туда.

Город Блуа, когда они подъезжали к нему, открылся сразу весь, панорамой: расположенный амфитеатром на довольно крутом склоне правого берега Луары… А вон и старинный королевский замок, с готической башней, почерневшей от времени, и с флигелем; другая башня, с наружной винтовой лестницей, тоже с флигелем, замыкала ансамбль дворца, треугольного в плане… С левой стороны к замку вели узкие мощёные улицы города, с правой же стороны – к собору, окружённому садом с террасами. Из замка и собора открывался красивый вид на пойменные берега Луары.

В королевском замке в это время царило праздничное оживление. Карл IX, Екатерина Медичи, её дочь Маргарита, принц Генрих Наваррский, его мать – королева Жанна де Альбре – вся королевская власть. Шло большое приготовление двух браков. Вначале должен был состояться брак гугенота Генриха Наваррского, из дома Бурбонов, с католичкой Маргаритой Валуа. Другим браком связывала Екатерина Медичи своего сына, короля Карла, с Елизаветой Австрийской, восемнадцатилетней дочерью императора Максимилиана II.

Был конец апреля 1572 года. Минуло уже более шести месяцев, как послы оставили Швецию. И вот они здесь, в Блуа…

«Что значат эти браки, эти союзы?» – пытался угадать Понтус то, что кроется за всем этим, какие плетутся здесь интриги.

Ещё в Париже он видел радость на лицах простых людей. Всюду витал дух примирения католиков и гугенотов. И он невольно поддался этим надеждам и в то же время чувствовал нервозность происходящего.

– Такое обычно творится перед большой пьянкой, разгулом страстей, – заметил он.

– Да, – согласился с ним Бьёлке и с усмешкой добавил: – Затем похмелье горькое приходит!

И здесь, в Блуа, было всё то же: надежда на примирение.

И Понтус подумал, что этот удачный случай поможет успеху его миссии. Он знал, что король Юхан старался в письмах использовать своё посредничество при Максимилиане II, чтобы император не отклонял руки своей дочери королю Карлу. Действовал король Юхан так же и в пользу принца Наварры в его браке с Маргаритой Валуа… И это несмотря на бурлящую религиозными страстями Францию и предубеждения Екатерины Медичи…

– Она, итальянка, католичка, ненавидит немецкую Реформацию! – заключил Бьёлке, как будто угадав его мысли.

Он, швед, и, как все шведы, чувствительный к своим немецким корням, не любил итальянцев, их церковных князей, диктат пап…

Понтус не стал возражать ему, наслышанный о мадам Медичи от многих, мнение которых он уважал. Он, видевший уже не раз дикие страсти властных людей, пока ещё туманно, но догадывался, что протестантская оппозиция с не меньшей неприязнью, чем Екатерина Медичи, воспринимает этот союз…

Но вот каждый из этих принцев-женихов любезно отзывался о стараниях короля Юхана. И он, Понтус, посол короля, выступившего примирителем между партиями, оказался здесь дорогим гостем для тех и для других.

* * *

Король Карл и его мать, мадам Медичи, принимали их, следуя протоколу.

Понтус поблагодарил их от имени короля Юхана за мирное соглашение в Штеттине, принятое между Швецией и Польшей, Данией и Любеком благодаря посредничеству французского посла Дансея.

Здесь же передал он мадам Медичи письмо от Катерины Ягеллон как дружественной королевы и католички. Просил он и возобновления ранее заключённых договоров со Швецией.

– Король Юхан просит ещё вашего содействия на временное прерывание навигации к Нарве! – поклонился он королю и его матери. – Об этом он уже сообщал вам в своём послании! И король Юхан, понимая, что всё во власти государей, просит о благоприятном решении по этому делу.

Он уже знал, что вся власть сейчас не у молодого короля, а вот у неё, мадам Медичи. Та за всё время приёма взирала на него внимательно и молча большими тёмными глазами.

И Понтусу показалось, что она подозревает его в чём-то… Так же всегда смотрела на него Катерина Ягеллоника…

Мадам Медичи уже знала, что в Париже он, этот посол протестантского короля, встречался с мятежным адмиралом Колиньи. Ей донесли об этом сразу же. И это насторожило её… Всё же француз и тоже протестант…

Одетая во всё чёрное, она выглядела печальной и одновременно зловещей. Этот траурный наряд она не снимает вот уже тринадцать лет, со дня смерти своего супруга, короля Генриха II. Из-за чего её сын, король Карл, как-то назвал её шутливо «чёрной королевой», когда она надела чёрное, траурное, а не белое, как принято во Франции… Это прозвище так и осталось за ней не только во дворце, среди придворных и прислуги, но разошлось и шире.

После этой официальной аудиенции начались переговоры.

Понтусу представили доверенных королевы на этих переговорах… Ба-а! Среди них он увидел знакомую физиономию.

– Епископ Валанский граф Жан де Монлюк! – услышал он то, что и предполагал услышать.

Перед ним был всё тот же «Хромоножка», младший брат генерала Блеза де Монлюка: среднего роста, в короткой сутане, совсем как у протестантских священников… И всё так же, подходя к нему, тот немного припадал на одну ногу.

Епископ тоже узнал его. Прошло уже двенадцать лет со времени их встречи при дворе королевы-регентши в Шотландии, в Эдинбурге. За это время Жан сильно сдал: худой старик, ему уже за семьдесят, скуластое лицо… И, судя по внешнему виду, уже не тот был весельчак… «Навеселился!»…

Рядом с ним, епископом, Понтус увидел кроху… То карлик был…

Монлюк представил и своего спутника:

– Ян Красовский!

Он больше ничего не сказал про того.

Но Понтусу уже нашептали здесь, при дворе, что этот карлик, польский пан Ян Красовский, сын подляшского каштеляна[142], придворный шут Медичи и, как все карлики, злопамятный и может здорово навредить вам… «И упаси вас бог задеть его!»…

– Господин генерал, я знаю о ваших стараниях в пользу короля Юхана! – атаковал епископ его, не давая ему открыть рот.

Жестикулируя, с мимикой, он стал, как и прежде, ярко рисовать ему что-то, какие-то мысли, которые Понтус не мог даже ухватить разом.

«Хромоножка» был всё таким же симпатичным.

И Понтус насторожился, сообразив, что снова попал под его очарование… «Хромоножка», епископ, громко и смело говорил и судил обо всём, как завзятый безбожник.

– Говорить можно всё что угодно! Пускай!.. Но лишь бы то шло на благо Франции! – сразу же безапелляционно заявил «Хромоножка».

Понтус уже слышал этот девиз, начертанный на знаменах вот таких дельцов политики. Везде встречал он соплеменников своих, французов, по всей Европе. И, как говорят, есть они уже в Московии далекой, и даже в Персии, у шаха в Испагании и при дворе султана…

– И как это согласуется с христианской моралью? – спросил он его, католического епископа.

– Никак! – бойко ответил тот. – Какая, к чёрту, мораль, когда дело касается интересов Франции!

– Но мы же христиане?

– А как же! Не басурманы же, не турки! Ха-ха!..

И Понтус вспомнил, что рассказывал когда-то «Чахоточный» о Савонароле, о его обличениях папы Александра VI… И он подумал, что Савонарола, морализируя и призывая следовать заповедям Христа, забывал, что в Европе, новой Европе, политики слишком опередили народ, чтобы придавать какое-нибудь значение морали, нравственной стороне христианства. Особенно же в Риме, где это уже давно стало лишь пустой риторикой… Мораль, нравственность – это для простого, тёмного народа. Людьми двигает интерес, в политике, в торговле, а не мораль. Инстинкт же самосохранения, страх – толкают в религию. Религия – утешение для неудачников и слабых. Да и народ устал от воздержания, которое навязывали ему силой церковники во все века и в то же время сами предаваясь разгулу страстей в верхах церковных… Мораль и воздержание – для других, оставьте интересы и прибыль с нами…

Расстался он с «Хромоножкой» и на этот раз с наилучшими впечатлениями о нём.

Не знал он, что вот этот старичок, почти что похороненный, как шутя сказал тот о себе вот только что, ежедневно бывал у мадам Медичи на тайных совещаниях, где обсуждалась ситуация в далёкой Польше. Там, как доходили слухи, лежал при смерти король Сигизмунд-Август, бездетный… И у мадам Медичи в тиши кабинета разрабатывался план, предложенный Жаном Монлюком: как посадить её любимого сына Генриха на трон в Польше, этой могущественной военной республике… Её старший сын, король Карл, безнадёжно больной гемофилией, по всему было заметно, долго не протянет. На очереди, на место короля Франции, подрос её второй сын – герцог Генрих Анжуйский, её любимец. А вот теперь представлялся случай завладеть ещё и короной Польши… Но Генрих не знал польский язык.

– Ваше высочество, это даже хорошо, когда народ не понимает своего короля! – восклицал Жан Монлюк, готовый ответить на все возникающие затруднения.

У мадам Медичи были ещё сомнения. Ей поскорее нужно было развести своих сыновей, Карла и Генриха: между ними назревал конфликт, грозивший вылиться в столкновение за власть…

В это время султан Селим II просил у французов, у Генриха Анжуйского, уступить ему Алжир, разбойничье гнездо, за весьма круглую сумму. Ему, султану Селиму II, совсем ни к чему было иметь у себя под боком сильное королевство с королём Генрихом. Оно вот-вот готово было созреть из итальянских провинций Франции и Алжира, просившего покровительство у Франции перед опасностью, исходящей от испанского короля Филиппа.

* * *

Но вот день очередного приёма их, послов, у короля Карла и королевы, его матери, мадам Медичи.

Они, послы, сообщили королеве и её сыну, из-за чего король Эрих оставил трон.

– Он передал его своему брату Юхану! Не в силах больше нести тяготы управления государством!

И здесь тоже приняли это как дело обычное при дворах королей, когда братья не могут поделить власть и силой ссаживают неугодного или слабого…

Кардинал Шарль де Гиз, стоявший подле трона, слегка повёл бровями на это заявление.

Рядом же с ним Понтус увидел броского внешне человека с проницательным взглядом, которого он запомнил ещё тогда, десять лет назад, на той старой шотландской галере, когда Шарль де Гиз провожал в Шотландию свою племянницу Марию Стюарт… Вспомнил он и его имя: Брантом, секретарь Медичи…

– Мы весьма признательны за это сообщение, – ответила Екатерина Медичи. – И считаем, что это дело самой Швеции: кому быть королём. Со своей стороны, мы не против возобновления дружеского союза с королём Юханом… Относительно же прекращения торговли между Францией и Россией, о чём просит ваш король, скажем только, что на это будет дан особый ответ…

И Понтус понял, что и тут услышит тот же самый вежливый отказ, что давали в ганзейских городах.

Он сделал пару шагов вперёд и, уже не сомневаясь, правильно ли делает, подал грамоту короля Юхана секретарю королевы, этому самому Брантому.

Брантом принял грамоту, поднёс её мадам Медичи.

Понтус, заметив, что молодой король отнёсся к этому спокойно, понял, кто во французском дворе всем заправляет.

Он надеялся ещё увидеть и переговорить с первым министром короля – Мишелем де Лопиталем. О нём он был уже наслышан. Высказался о нём как об умнейшем и образованнейшем из французов и Колиньи. Но адмирал предупредил его, что тот попал в немилость к королеве происками кардинала Шарля де Гиза и был удалён от двора… И всё это после того памятного заседания совета у Екатерины Медичи.

– Ваше величество! – обратился де Лопиталь к королеве. – Милостивое и справедливое отношение королей ко всем гражданам, не взирая на их веру, всегда благотворно сказывается на спокойствии в государстве!..

Он поклонился ей, надеясь, что найдёт у неё поддержку.

– Господин премьер, это всё замечательно! – холодно встретила его высказывание мадам Медичи. – Но это никогда не приводит к добру в стране, где каждый дворянин полагает вправе указывать королям, как им управлять государством!.. С такой политикой, как вы уже давно советуете нам, мы и угодили туда, куда вы нас втянули!..

Премьер хотел было возразить ей, но она резко одёрнула его:

– Да, да! Вы втянули нас!

С того времени адмирал больше не видел премьера. Тот же, как с долей иронии сообщил ещё адмирал, захватил с собой королевскую печать и укрылся в своём замке, а королева никак не может его оттуда вытащить…

Излагая цель своего посольства, Понтус чувствовал связанность от присутствия короля, выглядевшего в двадцать два года нервным мальчиком. Но, как ходили слухи при дворе, он хотел казаться мужественным и сильным, как его отец, король Генрих. Он не походил на тех мужчин, с какими судьба до сих пор сталкивала его, генерала де ла Гарди.

Стройный и подвижный, но здоровьем его обидел Бог, как всех детей Валуа-Медичи. Страсть тайная его съедала: он старался походить на своего отца – атлета, силача, первейшего на всех турнирах. Для этого он завёл кузницу и каждый день там грохотал молот под яростные вскрики короля… Гонял он по лесам оленей, дичь иную. И оглашал окрестности призывный зов рожка неистового короля… К тому же он слегка заикался.

Его же мать, Екатерина Медичи, маленькая ростом, с большим отвисшим подбородком, уже изрядно оплыла. Даже выразительные глаза, навыкате, похоже, больные, не скрашивали черты её обрюзгшего лица…

И у Понтуса мелькнуло то, чем на прощание поделился адмирал: слухами, рассказами и сплетнями о королевском семействе.

– Ты будешь на приёме у мадам Медичи. И тебе нужно кое-что знать, чтобы осмотрительно действовать…

Когда его, адмирала, как бывшего мятежника королева-мать пригласила недавно в королевский совет, то он увидел всё ту же маленькую ростом итальянку и её расширенные зрачки, взглянувшую на него по-доброму. Но и с затаённой опаской, как показалось ему. Она, как курица, оставшаяся без петуха, всегда была настороже за своих цыплят, детей, в чужой стране, так и не ставшей для неё родной, среди придворных ястребов… А кругом были всё те же – крикливые и пёстрые… И он, адмирал, с седой бородой, в чёрном камзоле, оказался как чёрный ворон в стае вот этих сизых голубей… Он догадывался, через что прошла Екатерина, сейчас грузная и неуклюжая…

Испытания для неё начались, когда её дядя, папа Климент VII[143], в миру Джулио Медичи, племянник Лоренцо Великолепного, привёз её в Марсель, чтобы выдать за принца Генриха, младшего сына короля Франциска I. Король рассчитывал этим жестом и щедростью получить обещанное папой приданое за невестой: Парму и Пьяченцу, а также склонить папу на то, чтобы взять под свой контроль Геную и Милан. Он, дядя Джулио, как называла его Екатерина, его внучатая племянница, опекал её после смерти её родителей: матери, которая умерла сразу после родов, и отца Лоренцо II Медичи, сифилитика, наградившего этим свою беременную супругу… И на свет появилась она, Екатерина, плод их болезненной любви… После ужасов разграбления Рима имперцами, солдатами Шарля Бурбона и мрачного германского рыцаря Георга Франдсберга, папа шатнулся в сторону французского короля, ища в союзе с ним защиту от императора Карла V. В то же время, по замыслу папы, род Медичи, торговцев в прошлом и банкиров, входил так в королевское семейство первого двора в Европе.

Но жених, оказалось, не пришёл в восторг от невесты… Екатерина, заметив его равнодушие к себе, смутилась, подавленная этим, и зажалась…

На другой день после свадебной церемонии, которая закончилось далеко за полночь, утром Екатерина сидела за столом, напротив неё Генрих, в комнате, где их оставили король, дядя Джулио и другие лица, присутствующие на торжестве. Мило беседуя о пустяках, но и стесняясь друг друга, впервые наедине, они не заметили, как пролетели остатки ночи.

Наступило утро. Середина октября. Бархатный сезон. За стенами дворца было тепло. Поднималась заря, зловеще бордовая, как будто предвещая им, молодой паре, какие-то невзгоды… А вот и первые лучи солнца полыхнули по окнам дворца…

И в этот момент дверь их комнаты внезапно распахнулась, и на пороге появился дядя Джулио: сухой, высокий, с костлявым вытянутым лицом, семейным признаком Медичи, на котором ярко выделялся длинный горбатый нос. Серьёзный и напряжённый, он беспокойным взором окинул комнату и их, молодых, сидящих за столом так, как их оставили накануне вечером придворные, король и он, дядя Джулио. По его лицу прошлась судорога растерянности и замешательства. Такое он, похоже, не ожидал увидеть.

Его большие бесцветные глаза остановились на ней стеклянным взором…

Екатерина вздрогнула, поняла по его недоброжелательному виду, что сделала что-то не так, ещё сильнее смутилась, покраснела, опустила голову.

Дядя Джулио пробормотал что-то нечленораздельное, повернулся и вышел из комнаты, резко захлопнув за собой дверь. К его удивлению и досаде, они так и не приступили к тому главному, на что он рассчитывал. И он задержался ещё на месяц, хотя дела в Риме торопили.

Она же догадалась, что он надеется застать её беременной… Но и через месяц она не могла ничем оправдаться перед ним…

– В это время папа, бездельничая в Марселе, и возвёл в кардинальский сан моего брата Оде, – вспомнил адмирал, рассказывая Понтусу о событиях той давности. – И ещё трое французских прелатов получили кардинальские шапочки… Да, ты слышал, наверное, что особенно настойчиво хлопочут о кардинальской шапочке королевские министры… Хм! Кардиналов-то за воровство не вешают! – язвительно добавил он…

Через месяц, тщетно прождав, понтифик собрался обратно в Рим. На прощание он разговорился с племянницей в обычной своей манере покровительственных наставлений для неразумной паствы.

– Дорогая моя, ты ведёшь себя легкомысленно! Не думаешь о последствиях! Даёшь повод королевскому двору отделаться от тебя!.. С беременной – будет сложнее!..

По этой его желчной реплике она поняла, что он не собирается выполнять свои обязательства перед королём и будет дальше лгать и изворачиваться.

– Ты остаёшься здесь одна! – продолжил он всё тем же нравоучительным тоном. – И тебе самой теперь следует беспокоиться о себе! Девушке всегда приходится многое терпеть в семейной жизни. А тем более тебе, когда супруг твой – принц, избалован вниманием женщин… И твоё положение в королевском семействе, в высшем свете, будет устойчивым, если у тебя будут дети. Через них ты сможешь влиять на супруга, добьёшься власти… Многие из женщин в свете, при королевских дворах, мечтают о власти, но немногие добиваются её. Разумную же мать поднимут к власти её дети! Они привяжут к тебе, обязательствами перед ними, твоего супруга крепче, чем любовница. Даже если та будет обворожительная, изощрённая в постели… Детей же смышлёная девушка всегда найдёт возможность завести! – многозначительно посмотрел он на неё, понимает ли она то, о чём не говорят вслух. – Ну а остальное тебе подскажет Бог! Аминь! – благословил он её на прощание.

Итак, осталась она одна, в чужой стране, среди чужих людей, при чужом дворе. И она испугалась, захотелось вернуться в Рим, куда уехал дядя Джулио. Там она была спокойна, так как там был дядя Джулио. Единственное место, где она первый и последний раз в жизни почувствовала себя свободной, вырвавшись из монастыря, из тесных келий, от «милых» аббатис, их нудных наставлений… Там, в Ватикане, она гуляла по бесконечным залам, комнатам и анфиладам. И там же, как-то прогуливаясь, она забрела в библиотеку, которая ошеломила её размерами и массой книг. И она стала часто заходить туда: читала, думала о поучениях, о святых, раскрашенных, слащавых на картинках, каких-то неживых, хотя с румянцем на щеках, как у младенцев…

Однажды, возвращаясь из библиотеки к себе в комнату, отведённую специально для неё, она случайно подслушала разговор… Как поняла она – не для посторонних. Говорил дядя Джулио. Наставляя какого-то кардинала, он выразился откровенно:

– Если не в силах справиться с врагом, то полюби его, прижми к груди и задуши в объятиях!.. Так сделал папа Лев X, мой двоюродный брат, весельчак Джованни Медичи: в припадке смеха задушил в объятиях строптивого кардинала Петруччи… Кто защищается – тот виновен! Он сопротивляется правосудию! Поражайте эту непокорную душу!.. Но если он унижен, сокрушён, раздавлен – тогда можно дать ему отпущение грехов…

Она испугалась, что её захватят за таким неприличным поступком, и тихонько, на цыпочках покинула своё укрытие и убежала к себе в комнату. Оправившись от испуга, она задумалась о том, что услышала, и поняла, что дядя Джулио совсем не такой, каким кажется, каким его знают все, каким хочет казаться: весёлый, добродушный и миролюбивый… Вся её предыдущая жизнь, ещё крохотная, уже научила её многому своей суровой, тёмной стороной. В возрасте пяти лет она стала заложницей у флорентийцев, восставших против семьи Медичи. Затем попала в бенедиктинский монастырь Делла Мурате в Сиене. Два года провела в монастыре Святого Марка не по своей воле. Оттуда уже попала к дяде Джулио в Рим… Итак изведала она немало мир взрослых к четырнадцати годам. И вынесла ему свой детский в ту пору приговор: мир взрослых – лживый… И если хочешь выжить в нём, тогда всем ври и притворяйся…

Бросив её на чужбине, дядя Джулио уехал в Рим. А через год он умер.

– Так папа Климент VII провёл короля Франциска I: соединил пилюли дома Медичи с французскими лилиями и ничего за это не заплатил[144]! – снова съязвил адмирал, с усмешкой взглянув на Понтуса: понимает ли он лицемерие и ложь большой политики. – А его, Джулио Медичи, «подсадил» на папский трон его предшественник, его двоюродный брат Джованни Медичи, папа Лев X, назначив одним указом сразу тридцать кардиналов, из своих, нужных при избрании следующего «святого отца»…

Екатерина же, пятнадцати лет от роду, предмет сделки сильных мира сего, оказалась без поддержки, беспомощная перед кознями недоброжелательных завистников чужого для неё двора. И она, следуя советам и урокам дяди Джулио, спрятала свой страх и гордость, уязвлённая, затаилась и стала ждать, как в спячке терпеливая змея… Придёт же когда-нибудь и её время… Она замкнулась, стала тихой, скромной, незаметной, нужная всем. И старалась завлечь Генриха в постель, в те случайные ночи, когда он не был у Дианы, когда что-то перепадало и ей, трудилась в постели лишь на него, страшась, что если не забеременеет, то окажется в монастыре, о жизни в котором, в том же монастыре Делла Мурате, она вспоминала с содроганием…

Прошли три года, но детей у молодой четы так и не появилось.

В августе, десятого числа, шёл 1536 год, умер дофин Франциск: простудился, заболел и умер. Старший сын в королевском семействе, надежда, умер бездетным.

После этой смерти король вызвал как-то на откровенный разговор своего нелюдимого сына Генриха.

Вот у этого сына, который стал дофином, а его супруга дофинессой, тоже не было детей. И это беспокоило его, беспокоили мысли о династии, о стране, о неминуемой борьбе за власть, с большой кровью. И он всё чаще склонялся к мысли о разводе Генриха с этой маленькой итальянкой, за которой он не получил от папы, от Рима, ровным счётом ничего… «Мы взяли девушку совершенно голой!» – раздражённый, пожаловался он герцогине де Этамп, своей фаворитке, когда пришло известие в смерти папы Климента VII… Его обманули, он получил только головную боль…

Он был расстроен, взвинчен и как страстная натура не стеснялся ничего.

– Сделай ей ребёнка и гуляй со своей… шлюхой! – засмеялся он над ним, недовольный им и маленькой итальянкой, и тем, что он проводит всё время с Дианой.

Но после таких разговоров, которые он заводил не раз с сыном, он видел на его лице лишь ненависть к себе и к маленькой итальянке, навязанной ему. Рядом же, как укор, была Диана, высокая и статная, красивая и умная любовница…

С ним самим, королём Франциском I, тоже что-то произошло. В битве при Павии десять лет назад он попал в плен к императору Карлу V. И там, в плену в Мадриде, его держали целый год. Пылкий, высокий ростом, благородного характера, посвящённый в рыцари самим Баярдом, сильный, подвижный и впечатлительный, с яркой внешностью, он не знал, что такое не получить. Если он что-то хотел, то протягивал руку и получал… И вдруг оказался заперт в тюремной каморке. Да-да, каморка – пять шагов в длину и столько же в ширину!

Его противник, Карл V, держал его специально так, чтобы сломать, сделать покорным. Он выставил унизительные условия французской стороне и не уступал ни одного из пунктов требований… Возмутились этим оскорблением французского короля в Англии, Германии…

Луиза Савойская, королева-мать, хлопотала об освобождении сына, искала союзников для давления на императора… Она предложила императору в супруги свою дочь Маргариту. Но Карл V даже не ответил на её послание. Тогда Маргарита, сестра Франциска, добилась разрешения приехать в Мадрид и повидать брата. На встрече с ней Франциск незаметно передал ей своё кольцо, попросил тайно переправить султану Сулейману, а тот, мол, всё поймёт. Получив перстень короля, Сулейман зашевелился, разгневанный, что его названого брата, французского короля, держат в плену!.. И Европа ужаснулась, когда разнеслась весть, что сотни варварских племён, по указу султана, двинулись из Азии на освобождение французского короля.

Император пошёл на уступки. После долгих переговоров с французской стороной, проволочек наконец был заключён мадридский трактат. Король Франции, по трактату, отдавал императору Бургундию, всё завоёванное французами за шестьдесят пять лет в Италии, позорно предал своих союзников, отдал в заложники своих двух старших сыновей, подписался, что женится на сестре императора, некрасивой, но доброй простушке Элеоноре… И всё это за свою свободу…

Обмен произошёл на пограничной реке Бидассоа. На французском берегу собралась толпа: дворяне, рыцари, священники, гвардейцы короля. Все ожидали только одного – скорее бы увидеть короля. И никто не обращал внимания на его сыновей, мальчиков: девятилетнего Франциска и восьмилетнего Генриха, растерянных и напуганных, которых привезли обменять как товар на их отца. Только одна дама, единственная из всех, приласкала, поцеловала их. И этот поступок, жест участия, жалости к ним, слабым мальчикам, доброй дамы, необыкновенно красивой, решил на всю жизнь отношение Генриха к ней… Потом, позже, он узнал её имя, звучное и красивое, как и сама она… Диана – римская богиня…

Тем временем с обеих сторон на середину реки выехали две лодки. Король пересел на французскую лодку, даже не взглянув на своих сыновей, которых пересадили в испанскую лодку… Добравшись до французского берега, где его встречали, он вскочил на коня и, как ненормальный, с криком: «Слава богу, я свободен и ещё король!» – пустил галопом коня прочь от границы, от Испании, от плена…

По дороге в Париж королева-мать остановилась в Мон-де-Морсане, чтобы он отдохнул, привёл в порядок нервы.

В один из первых же дней он пожаловался ей:

– У меня целый год не было женщины!..

С болью вырвалось это у него.

– Я же не монах!.. Пойми ты!.. Ха-ха-ха! – истерично расхохотался он, с надеждой глядя на неё, нежную и легковерную.

На следующий день, выйдя из спальной комнаты, он был приятно удивлён, увидев в гостиной красивых изящных женщин… Вон, среди них, мелькнуло и смуглое лицо графини Франсуазы Шатобриан… Её волосы, цвета воронова крыла, и тёмные глаза, горячие, как у испанки, роскошная полнота форм южанки раньше сводили его с ума, возбуждали… Он отвернулся, гримаса ужаса исказила его лицо… И он заметил, что у Шатобриан упали протянутые было к нему руки, как будто обессилила она… Она, его бывшая любовница, опустила голову, словно устыдилась своего порыва и того, что она чернявка…

Королева-мать, чуткая, зная хорошо своего избалованного женщинами сына, поняла, что с ним. И на следующее утро в гостиной появилась белокурая красавица… И он забыл на время свой позор, цену, заплаченную за своё освобождение, и эту «чернявку», Элеонору… Анна де Пислё, как звали блондинку, с первой же минуты знакомства, с детской непосредственностью защебетала, не переставая… И всё щебетала и щебетала… И странно, это понравилось ему, хотя раньше он не переносил болтливых женщин: его привлекали только их прелести… С того дня его всё больше и больше стало тянуть в её общество. И он, поразительно для него самого, разговорился, с удовольствием слушал её, болтал и сам о пустяках, всё тут же что-то сочинял и врал.

Королева-мать успокоилась, видя, что белокурая бойкая говорунья пришлась по душе сыну, не заметив, что он, король, оказался болтуном, под стать той щебетунье… По возвращении в Париж ту срочно выдали замуж за титулованного придворного ла Браса, который посчитал честью для себя так удружить королю. И белокурая красавица стала герцогиней де Этамп, фавориткой короля. И она продержалась рядом с ним все последние двадцать лет его жизни, такая же чуткая, как королева-мать Луиза Савойская. Она завела для него салон из интересных и умных людей, приятных дам, не мечтающих о власти, но всегда готовых на услугу, желание, минутной прихоти. И в этом салоне он, к своему удивлению, узнал от умных людей, что вертится Земля, а не Солнце, что доказал, странно, весьма набожный учёный… Однажды Дюшатель, из этого кружка герцогини де Этамп, побывавший с посольством в Турции, стал уверять его, что турки лучше христиан, восхищался роскошью дворцов султана и порядками в Турции…

Годы шли, а для Екатерины её страхи продолжались.

Как-то герцогиня де Этамп, с которой Екатерина сошлась близко, заметив её подавленное состояние, с сочувствием поинтересовалась, что угнетает её.

Екатерина сначала не хотела ни о чём рассказывать, но затем всё же рассказала ей, что из-за того, что у неё нет детей, она боится развода, с ужасом думает о том, что снова попадёт в монастырь.

– Теперь-то! – непроизвольно вырвалось у неё.

И она призналась, что Генрих к ней, своей супруге, ходит в постель, как на повинность.

Герцогиня рассмеялась на это откровение, заверила её:

– Я помогу вашему горю!

Она обняла её, успокоила, стала наставлять:

– Вы, милая моя, слишком явно показываете ему свою любовь, кидаетесь в его объятия!.. Мужчина должен каждый раз добиваться её у вас!

Она сообщила ей ещё, что при иных европейских дворах принцев, когда им исполняется пятнадцать лет, их воспитанием занимаются взрослые дамы: обучают светским манерам, ухаживанию за дамами, искусству любви…

И когда герцогиня стала уговаривать её подсмотреть свидание Генриха с Дианой, она согласилась… Она была шокирована оттого, что увидела… И она поняла, почему Генрих, которого она любила несмотря ни на что, не в силах был бросить Диану. Её былая жизнь в монастыре всё ещё держала её цепко.

Об этой их проделке стало известно при дворе, не многим, но известно.

– Мне об этом нашептал этот сплетник, Брантом, секретарь Медичи, – сказал адмирал Понтусу, усмехнулся, понимая, что при дворе, где все шпионят и подглядывают, невозможно ничего утаить. – А ему эту историю рассказал Блез де Монлюк в окопах под Ла-Рошелем, когда они осаждали нас! Тоже болтун ещё тот!.. Ах да, ты же восхищаешься им! – пытливо посмотрел он на Понтуса. – Но извини, дорогой! Правда – выше дружбы!..

Через год после этого «урока» Дианы надежда Екатерины наконец-то сбылась: 19 января 1543 года у неё родился первенец, назвали Франциском, в честь деда… Через два года у супругов было уже двое детей…

По совету той же герцогини де Этамп она завела кружок фрейлин, ей преданных. Туда частенько попадал, как в липкую смолу, ей нужный человек в интриге. А чтобы досадить той же Диане де Пуатье, она подсовывала этих фрейлин супругу, стараясь отвадить его от Дианы. Так что однажды она и её наперсница, красавица шотландка, забеременели одновременно…

И за многие годы борьбы за выживание ненависть к Диане съела маленькую итальянку: любовь к Генриху прошла, а вместе с ней и ненависть угасла. Остался лишь расчёт. И когда Генриха не стало, она, когда-то томимая ненавистью к Диане, просто удалила её от двора, не стала преследовать, сводить с ней счёты, а даже напротив, оставила за ней все те замки, которые подарил ей Генрих. Расчёт подсказывал ей, что лучше так нейтрализовать соперницу, чем получить в её лице умного, изощрённого в мести врага. Итак, она забыла о ней, устранив мирно из своей жизни.

И теперь, вдовствуя, она в минуту прихоти пользовалась случайными услугами: то садовника, то ещё кого-нибудь… Наслышанная, что тот же император Карл V, тоже не разборчивый в связях, брал то, что подвернётся под руку: дама светская или простая девка; и ещё молодой, когда ему исполнилось всего 35 лет, он, от излишеств, был уже абсолютно плешивый, заикался, страдал падучей, пристрастился к острым приправам, легко возбуждался, а то впадал в депрессию…

Адмирал почти не слышал о ней, о королеве, за то время пока был жив её муж, король Генрих II, когда она влачила жизнь незаметную… Но после смерти мужа она распрямилась от новой опасности. Лотарингцы, Гизы, завладев её безвольным сыном Франциском с помощью его супруги Марии Стюарт, угрожающе набирали силу, влияние и власть в королевстве, со своей католической Лигой, находившейся полностью в их руках, того же кардинала Шарля де Гиза…

Приём закончился для Понтуса, прошёл, и в памяти всё это отложилось у него.

* * *

Они покинули дворец Валуа. Теперь им предстояла встреча здесь же, в Блуа, с королевой Наварры Жанной де Альбре и её сыном – принцем Генрихом, юным, ещё девятнадцати лет. Так им, послам, уже шепнули слуги на ухо.

Да, всё при дворах стараются скрывать зачем-то.

И вот они, послы, предстали перед ними, принцем Генрихом и его матерью, королевой Жанной де Альбре.

И у них, у принца и королевы, Понтус также просил рекомендацию всё о том же Нарвском ходе. Зашёл разговор затем и о свободе вероисповедания…

– О католицизме? – переспросил он принца, когда тот поинтересовался, как обстоят дела у католиков в Швеции.

Он на минуту задумался, чтобы ответить ясно и понятно о том, что произошло в Швеции.

– Ваше величество! – начал он, собираясь высказать всё откровенно этому юному принцу, с ещё жадной тягой к новизне. – Надо смотреть правде в глаза! Этот культ свергнут в Швеции!.. И король Юхан не собирается снова заключать в объятия изгнанный католицизм, так же как делать что-то, по крайней мере против него!

– Я слышал, господин генерал, что вы мой земляк! Не так ли?

– Да, ваше величество, – ответил Понтус принцу Наварры. – Мой родной дом там – вблизи Пиренейских гор.

– Мой тоже, генерал! – воскликнул с жаром юный принц и улыбнулся ему, сверкнув белыми зубами.

Густые чёрные брови, тонкие едва пробивающиеся усики, светлые глаза простодушного и открытого человека взирали с симпатией на гостей.

Понтус невольно улыбнулся тоже от непосредственности этого принца, большого ветреника, как судачили о нём при дворе. В чём тот походил на своего отца, короля Наварры Антуана Бурбона… И перед глазами у него мелькнул Лионский залив, тёплый, с подводным царством средиземноморской жизни. Туда он выезжал, правда редко, когда в монастыре не было какой-нибудь спешки в хозяйстве… А горы, Пиренеи… Зачем же вспоминать об этом! Не бередить бы лучше душу!.. Мимолётное видение пронеслось и растворилось в этом холодном, протокольном приёме в королевских покоях, оставив беспокойное чувство чего-то неестественного вот в этой жизни.

Они, юный принц и он, уже немало повидавший в жизни генерал, обменялись ещё несколькими фразами о чём-то незначащем, под молчаливыми взглядами придворных и гостей.

И это освежило сухую атмосферу приёма.

Королева Жанна де Альбре не нарушала беседу, оживившую её слишком наивного сына. Мило улыбаясь, она слушала генерала, заметив, что он как француз, её соплеменник и земляк был недурён собой… А тут представлялся случай развлечься с этим молодым генералом, стройным и, судя по его речам, неглупым, как иные. И у неё появилось желание, пофлиртовать с ним, под тайной маской сейчас, вот в эти праздничные дни безделья, в этом роскошном, но холодном дворце Медичи, к тому же мерзком, как и всё, к чему прикасалась та, внучка аптекарей из Флоренции…

– Господин генерал! – поспешно обратился юный принц к нему, когда понял, что приём посла вот-вот закончится, а он так и не поговорил с ним, как ему хотелось. – Я желаю видеть вас у себя сегодня на обеде! И там мы продолжим беседу об интересующем нас обоих! Прошу вас не опаздывать, генерал! – ещё раз повторил он, торопясь оказать ему любезность.

– Как будет угодно, вашему величеству! – поклонился ему Понтус.

Его спутники тоже поклонились.

– Господин генерал, кажется, ещё задержится у нас, – начала Жанна, когда сын на минуту выпустил нить разговора с послом. – Сейчас у нас день Вакха! Ему навстречу мы без смущения идём… Он то, что в нас природа заложила… Не так ли, мой генерал?! – спросила она его, заметив, что этим она поставила его в затруднительное положение.

Стараясь исправить это, она пригласила его после официального приёма пройтись с ней по саду.

– Генерал, я покажу вам наш сад! Он великолепен!..

Этот протестантский генерал понравился ей своею выправкой и статью. Она, с первого взгляда на него, почувствовала влечение к нему. Оно всё нарастало, с каждой минутой официального приёма. И томность в теле, измученного вдовьей долей, влекла к нему…

Понтус служил королю Швеции, и в этом его служба была тоже: не отказать высокой даме…

После приёма она пригласила его в сад.

Понтус подал ей руку, она оперлась на неё. И они, выйдя из дворца, направились по аллее в глубь сада, любуясь редкими растениями, что были собраны в этом саду из многих стран… В одном месте королева оступилась.

– Ах! – тихо простонала она.

Понтус поддержал её. Она же на мгновение прижалась к нему…

Он растерялся… Пойти на связь вот с ней, королевой Наваррской, неуживчивой и добродетельной, как сплетничали по дворцу! Насколько это было опасно!.. Это пугало его как посла. Что будет, когда всё это дойдёт до короля Юхана. И как это обернётся не только для его посольства, но и для Швеции.

* * *

На другой день был большой приём в королевском замке, устроенный королём Карлом и Екатериной Медичи им, послам короля Юхана.

Вечером же начался бал-маскарад. Здесь, в Блуа, день начинался не с утра, он просто не заканчивался с ночи. Бал-маскарад шёл за балом. Вся атмосфера была насыщена одними развлечениями.

Они, послы, остановились, как обычно, на каком-то постоялом дворе. И вечером, захваченные необычной доступностью минутных соблазнов, они пустились в ночное приключение.

Выйдя с постоялого, они надели маски, которые им дал хозяин двора, горбатый развесёлый малый.

Кособочась, с поломанной давным-давно спиной, когда угодил под лошадь, он шустро ковылял рядом с ними, напутствуя их, боясь, чтобы их не обидели какие-нибудь подвыпившие королевские гвардейцы.

– Вы, господа, как бравые гвардейцы встретятся, не связывайтесь с ними!.. Опасно, опасно это, господа!..

– Хватит ныть! Пошёл вон! – оттолкнул его Бьёлке.

Понтус рассмеялся. У него появился азарт. Он вспомнил, как бегал за Мелиной, ревновал её к каждому офицеру. Всё это было плотское, земное… Затем появилась Мария Стюарт, недосягаемая, возвышенная и небесная… И то и другое ушло, теперь болтался он посередине: он голову от поднебесья не терял, знал цену низкому он тоже…

Горбун, не обидевшись на них, сунул им в руки факел и заторопился куда-то в темноту.

– Пошли искать фрейлин её королевского величества! – тихо, с восторгом, шепнул Бьёлке Понтусу.

Его глаза блеснули в свете факела.

Понтус тоже почему-то ответил азартно ему и подмигнул, как мальчишка. Странно, но он забыл, что уже немолод, к тому же генерал.

Войдя во двор королевского парка, куда их пропустила охрана, видя, что они богато одеты и при шпагах, они направились было к освещённому множеством огней замку. Его мраморные серые колонны манили всех жаждущих утех и ласки, готовых забыть запреты хотя бы на часок.

Но тут из-за кустов жасмина, ужасно благоухающего, вынырнули две лёгкие фигурки, как феи воздушные паря; под шёлком их скрывалось что-то слишком уж земное…

Две милые мордашки сияли улыбками под масками, скрывающими глазки незнакомок, желающих развлечься поскорее.

– О-о, господа! – раздался вскрик со всхлипом, от страсти полный. – Мы вам покажем тайны леса! Откроем чарующую прелесть темноты! Здесь амазонок нежных найдёте просто вы!..

– Пойдём, пойдём, мой скромный обольститель! – пропел щебечущий и жадный ротик, прочь увлекая от Понтуса его счастливого напарника.

Блеснули растерянные глаза Бьёлке. И он скрылся в тёмной аллее, полной неизвестности и тайн, легко доступных…

Понтуса же потащила в сторону от расцвеченных огней парадного подъезда другая жаркая ручка. Он, бросив факел, побежал вслед за изящной фигуркой по каким-то аллеям. И они оказались у флигеля готической башни замка, у непарадного входа.

Не давая ему опомниться, тащила и тащила его куда-то дальше всё та же странная дама, своим стремлением остаться неизвестной.

Он весь горел, как спутница его… Куда-то спешно тащила та его…

Всё в полумраке… Дыхание прерывисто и часто… Страсть бьётся в жилах, наружу рвется…

Он, Понтус, был француз, к тому же чуть ли не гасконец. Зов властных Пиренеев, гор снежных, под жарким солнцем юга впитал он с детства. Холодным севером он был закалён. Сейчас же просто опьянел от страсти… Как и где они оказались, он не понял, считал ненужным понимать…

Всё тот же полумрак, когда они скользнули в какую-то комнату, для вот таких свиданий предназначенную. Так понял он уже потом, когда стал вспоминать с восторгом своё минутное приключение.

Знакомый шорох юбок… Трещит вот что-то, не поддаётся второпях… Всё наспех, тайно, но кажется открыто… Был полумрак, всё видно было лишь наполовину, с намёком на что-то иное… Но нет – вот прелести все женские в его руках… Он ими завладел, когда упал на мягкий ворох из подушек…

Потом его, вот так же как украли, бесцеремонно вытолкали за дверь той неизвестной комнаты. Так что он даже не знал, с какой красоткой развлекался только что.

И он, на ходу приводя себя в порядок, поплёлся куда-то по длинному коридору вдоль бесчисленных дверей. За ними, как он догадался, совершалась всё та же тайна.

Но нет, не заблудился он в пространствах огромного дворца. В большой палате, в которую он вступил, наконец-то, после блужданий, свет изливали бесчисленные люстры. Здесь было пышно всё, торжественно и лживо. И эта ложь была видна и лезла на глаза повсюду.

Трон у одной стены, два кресла там. Сейчас пустые. В разгар веселья и утех любовных никто не занимался здесь расчётом, холодной властью.

* * *

И вот их последний приём у короля Карла. В кресле, на троне, сидел король. И тут же рядом стоял кардинал Шарль де Гиз.

Кардинал был на этот раз демонстративно одет в красную бархатную мантию.

И Понтус понял, что этим тот хотел показать ему, протестанту, принадлежность к Лиге католиков… «Это цвет Гизов и Филиппа II», – мелькнуло у него… На улицах Парижа, как слышал уже он, в народе подшучивали над гугенотами, их белым цветом: что они, дескать, заранее приготовились к погребению… «А вам, католикам, не впервой проливать кровь!» – слышалось в ответ…

Мадам же Медичи стояла поодаль от всех, вся в чёрном, наблюдая, как строгая мамаша издали за шалунами-мальчиками.

– Господа послы! – призвал было их к вниманию Шарль де Гиз.

Но Карл сделал ему знак, дескать, помолчи, сошёл с трона, отошёл с Понтусом в сторонку от остальных, негромким голосом стал рассуждать о войне, которую намеревался начать с королём Филиппом в Нидерландах…

И Понтус догадался, что отправка полков гугенотов на границу с Нидерландами, о чём сообщил Колиньи, связана с тем планом, который адмирал всячески проталкивал в совете у королевы. Колиньи видел безумство, воинственность своих соратников-гугенотов. С другой стороны такое же безумство творилось в Католической лиге, возглавляемой Гизами. И он умолял Екатерину Медичи начать войну с Филиппом, чтобы дворянство, мелкое провинциальное дворянство, неуклонно разоряющееся под давлением, натиском торговцев, буржуа, новых хозяев мира, и от этого безумствующее, ничего не умеющее как только воевать, растратило свою воинственность, свою ненависть в драке с внешним врагом… И тем он, адмирал, хотел спасти свою страну от новой братоубийственной войны… «Где восторг масс – там всегда насилие!» – запомнил он слова адмирала, сказанные на прощание ему…

И у него несколько отлегло на душе, когда он подумал, что сейчас здесь, на его родине, нового столкновения католиков и гугенотов не предвидится, поскольку одна из партий оказалась сильно ослабленной, и это заставит её вождей вести себя более осторожно.

Карл вернулся назад, сел в своё кресло.

Теперь к Понтусу подошла мадам Медичи, с улыбкой заглянула ему в глаза, положила свою руку на его руку и пошла по палате с ним. И он пошёл рядом с ней, тактично держа свою согнутую руку, на которую оперлась она, и чувствуя, как вздрагивает её рука в такт её шагам, шагам тяжёлой походки пожилой неуклюжей женщины, с толстыми короткими ногами… И у него непроизвольно мелькнуло, как похожа на неё, ужасно похожа внешне её легкомысленная дочь Маргарита, невеста вот того наваррского любознательного юнца…

– Вы, кажется, недурно провели у нас время? Не так ли, господин посол?

Её голос прозвучал с насмешкой… Лукавый взгляд больших подслеповатых глаз скользнул сбоку по его лицу.

И Понтус невольно вспотел под этим взглядом.

«Она знает всё! И всё подстроила нарочно!» – подумал он, покрываясь румянцем смущения, как бывало когда-то в монастырскую бытность под строгим взглядом старого аббата Арменгауда, когда, напроказничав, он пытался скрыть свои грешки.

Но полумрак в палате спасал его, и он вздохнул свободнее.

– Мы стараемся развлечь наших друзей как можем… – продолжила она.

И снова насмешка сорвалась с уст её…

– Католицизм – дитя испорченного Рима!.. Так говорят об этом в том же Лондоне… А в Швеции, господин посол, считают так же?

Заметив, что поставила его в затруднительное положение, она перевела разговор на другую тему.

– Однако оставим это в стороне… Как относится король Юхан к тому, что произошло с религией в Швеции при его отце, короле Густаве?

Понтус повторил то же, что говорил и принцу Наварры.

Мадам Медичи выслушала его внимательно. Затем спросила его об адмирале Колиньи.

Понтус рассказал, что был под началом адмирала при осаде Сен-Кантена. Туда же его послал маршал де Бриссак с ротой солдат на помощь адмиралу. И там, в осаде, он близко познакомился с адмиралом…

Его спутница, быстро глянув на него, успокоилась, поскольку её рука перестала дергаться на его руке и вроде бы стала даже теплее. Затем она живо заговорила о свадьбе своей дочери Маргариты с принцем Наварры.

И он понял, что она знает о его встрече с адмиралом в Париже. Понял он также, что королевской власти и вот ей, мадам Медичи, её семейству, опасны и те и другие: и гугеноты и дворяне-католики во главе с де Гизами. И она обязательно столкнет их между собой. Как делал это со своими врагами её дядя Джулио, папа Климент VII. И они, гугеноты и католики, непримиримые враги, обескровят друг друга, обеспечив так выживание и рост силы королевской власти… Её власти, её семейства…

«Бедный адмирал!» – мелькнуло у него.

Но об этом он даже не заикался тому, хорошо узнав его характер под Сен-Кантеном. Адмирал просто не услышит его, бывшего у него когда-то простым капитаном, хотя сейчас и генерала.

– Вы покидаете нас, господин посол, – добродушно проворковала рядом мадам Медичи, отвлекая его от беспокойных мыслей. – И с вами пожелал ещё раз поговорить мой советник, епископ Жан Монлюк!

И тотчас же в палату вошёл Монлюк, как будто ждал приглашения к этому моменту. Он подошёл к королеве, поклонился ей… И, как показалось Понтусу, довольно развязно, так что сами собой появлялись мысли о каких-то близких отношениях между ними…

– Господа, я больше не держу вас! Доброго пути, господин посол! – прощаясь, сказала мадам Медичи, дружески улыбнулась ему.

Понтус, Бьёлке и Монлюк покинули палату.

Направляясь к выходу из дворца, Понтус поинтересовался у Жана Монлюка, где тот карлик, шут.

– Он ускакал в Польшу! – махнул рукой епископ куда-то на восток. – Уже на родине, в Кракове!.. Готовит там для меня почву! Пусть унаваживает ложью… Хм-хм! – хитро ухмыльнулся он, зная, что туда отправила своего шута мадам Медичи, помня предсказания Нострадамуса, что все её сыновья будут королями.

И Понтус окончательно уверился, что там, в Польше, вот эти ловкачи-дипломаты при мадам Медичи что-то затевают. Догадаться же что, было не сложно. В Польше, как уже было известно по всем королевским дворам Европы, замаячила анархия – выборы нового короля, на место умирающего Сигизмунда-Августа… Об этом же ему говорил перед отъездом и король Юхан, супруга которого, Катерина, склоняла мужа ввязаться в борьбу за польскую корону… И вот сейчас, устами вот этого епископа, мадам Медичи предупреждала, как бы между прочим, короля Юхана, что она решила бороться за корону Польши и не отдаст её ему, протестантскому королю, когда намекнула, тоже как бы между прочим, о религиозном перевороте его отца, короля Густава…

– Он служит у мадам Медичи уже четверть века! Отменный шут! – со злой иронией отозвался Жан о своём приятеле и с ревностью, что тот отнимает у него хлеб – известность.

Понтус замечал уже не раз, сколько дикой энергии выхлестывают на других калеки, карлики, шуты, природой обойдённые, обиженные, уродливые и злые…

Перед самым отбытием из Франции его посольству вручили ответ на просьбу короля Юхана прервать торговлю с Россией. Ответ был отрицательным, но в учтивой форме. Король Карл ссылался на то, что торговыми делами занимаются сами города, поэтому и создают союзы, типа Ганзейского. И королевская власть не вмешивается в них.

* * *

Было уже начало мая. Уставший, разочарованный и опустошённый покинул Понтус двор в Блуа. Такая жизнь, какая шла при французском дворе, была не по нему.

Послы поехали в Брюссель. Там их опять принял герцог Альба.

– Господа, – обратился он к ним, после обычных приветствий. – Его величество король Филипп весьма благосклонно принял изъявления дружбы, выраженные в письме короля Юхана. И желает тоже возобновить старые дружеские связи, бывшие между нашими государствами. С пониманием отнёсся он и к тому, что король Эрих оставил такое многотрудное бремя, как несение королевских обязанностей перед своим народом…

Герцог остановился, прищурившись посмотрел на них, на послов.

– Он поступил весьма мудро, – сказал он.

В его голосе явно слышалась ирония, что он знает, как добровольно оставляют короли свой трон. Мелькнула насмешка и над ними, послами. Мол, вам-то было дано поручение, что нужно говорить по этому поводу при дворах европейских государей.

– Однако, господа, король Эрих в прошлом захватил в Балтийском море испанские суда с солью. И до сих пор Швеция не вернула их. И его величество король Филипп напоминает о том королю Юхану! Это изложено также в письме к нему!..

Его министр, зачитав письмо, перечислил все эти пункты разногласий между двумя государствами.

Герцог стоял и слушал, затем снова заговорил.

– Господа, вам были даны ответы на письма вашего государя, – сказал он холодным голосом, давая понять, что приём закончен.

Они откланялись.

Секретарь герцога проводил их, как и встретил.

– Ну и ну! – протянул Бьёлке, когда они сообразили, что их попросту вежливо выставили правители Испании.

– Больше делать нам здесь нечего, – сказал Понтус. – Пора возвращаться домой!

Но тут им пришлось задержаться на два месяца. Они хотели было пересечь страну, но этого им не позволили: повсюду были заставы… Нидерланды, несчастный край, был наводнён солдатами всех наций. Они пришли сюда, чтобы бороться за Реформацию.

Увидели они, послы, здесь и французов.

– Откуда, господа? – осведомился Понтус у одного из французских офицеров.

– Из Парижа и Орлеана, от Колиньи! – услышал он в ответ.

– Старина Колиньи! – воскликнул Понтус. – Как он чувствует себя?

И это, что так много было здесь гугенотов, насторожило его, генерала, знающего, что такие массы солдат не перемещают случайно… Значит, их всё также рассылают с какой-то целью подальше от Парижа…

Отправив к королю Юхану гонца с сообщением, чтобы запросили паспорта у властей Бельгии на проезд через их страну в тот же Мюнстер, они стали ждать паспорта.

Через месяц их вызвали к Альбе во дворец.

– Господа, получено письмо от короля Филиппа! – сообщил герцог. – Его величество благосклонно отнёсся к просьбе короля Юхана о поставке в Швецию нужных вам продуктов, которые поставлял ранее Любек. Король Филипп обещает заставить своих подвластных фламандцев поставлять королю Швеции и горожанам Стокгольма соль, хмель и другие продукты, в которых они нуждаются!..

Да, не зря они, послы, сидели здесь. Это было уже кое-что.

В конце приёма Альба сообщил им, что в Польше умер король Сигизмунд-Август.

И Понтус подумал, что, должно быть, сейчас тот же Монлюк, «Хромоножка», уже на пути в Польшу, чтобы плести там интриги и посадить на трон любимого сына Екатерины Медичи: Генриха Анжуйского, долговязого, изнеженного и миловидного, как женщина. Понтус видел его мельком как-то во дворце, в окружении ярко разодетых женоподобных любимчиков, деливших с ним постель…

Он, генерал, жизнь которого с самого детства сурово обошлась с ним самим, презирал таких.

* * *

И вот наконец, получив паспорта из Швеции, они поехали в середине августа через Лотарингию и Германию сначала в Остфрисландию. Там они посетили графа Эдцарда и его супругу – графиню Екатерину, шведскую принцессу, старшую из сестёр короля Юхана.

Граф и графиня приняли их в своём дворце радушно. Им, послам, уже довольно измотанным от девятимесячного скитания по дворам монархов, отвели прекрасные комнаты. И они, во-первых, привели себя в порядок.

В один из вечеров граф Эдцард, по просьбе супруги, устроил им торжественный ужин. Было приглашено много гостей и родственников. За столом были и дети Эдцарда и Екатерины: дочь Маргарита и сын Иоганн.

Понтуса посадили рядом с графом. Бьёлке и секретарю Герману Брузеру места выпали скромнее. Обед и стол – изысканные, и дамы, все красивые и в чём-то образованные их разговор поддерживали…

– Барон, вы хотите, чтобы все следовали своим интересам?

– А как же иначе?..

В разгар торжества, когда хозяева и гости обменялись уже тостами, и за столом текла оживлённая беседа, в палату вошёл дворецкий, куда-то отлучавшийся. Он подошёл к графу, наклонился к нему и что-то прошептал на ухо.

Граф Эдцард, только что развлекавший разговорами сидевших рядом гостей, стал серьёзным. Добродушная улыбка сползла с его лица. Он взглянул строго на дворецкого, словно спрашивал, не ослышался ли он. И тот кивнул головой, подтверждая, что так и есть, как он сообщил.

Граф поднялся с кресла, как-то странно расправил плечи, словно готовился с кем-то вступить в схватку. И он, моложавый, со строгими чертами лица, похожий на викинга, героя из древних сказаний, привлёк внимание всех за столом.

– Господа! – поднял он руку.

Он подождал, когда за столом стихнет разговор. Гости, не понимая, что он хочет сказать, но с интересом людей, тянущихся к новостям и сплетням, смотрели на него. Что-то должно было случиться важное, если сам граф призывает всех послушать новости.

– Господа, – повторил граф, обращаясь к ним. – Только что получено со… общение, – заикаясь от волнения продолжил он. – Во Франции про… изошло деяние достойного самого резкого… осуждения!..

Он помолчал, чтобы вызвать у собравшихся желание услышать что-то из ряда вон выходящее, что расшевелило бы, растревожило их уснувшие чувства.

Гости взирали на него с любопытством. Немного, правда, раздосадованные, что он отвлёк их от приятных разговоров с такими милыми собеседниками.

– Что, что же случилось-то?! – прозвучал чей-то возглас.

Граф ждал этого, чтобы ответить с пафосом, поделиться новостью, что заставила у него самого забиться сильнее сердце, от возмущения несправедливостью, от гнева… И он перестал заикаться.

– В Париже было убито много, очень много гугенотов! В ночь на День святого Варфоломея! Подло! По приказу короля Карла и его матери, Екатерины Медичи!.. Убит и адмирал де Колиньи!..

– Резня! – выдохнул кто-то со страстью. – Господа, это же резня! Католики – они!.. Всё подстроили иезуиты!..

У Понтуса сжалось сердце… Прошло чуть больше трёх месяцев, как он встречался с адмиралом, был под впечатлением от него… Что-то такое он уже ожидал после того, что увидел при королевском дворе Франции. Но в то же время его, протестантского генерала, не возмутила эта акция. И ещё он заметил, как равнодушно встретили это сообщение многие за столом. И когда граф замолчал, то они опять вернулись к прежним разговором, нарушенным не нужным для них сообщением об избиении каких-то гугенотов, в далёкой от них Франции.

Послы не загостились у графа. Да и пора было возвращаться в Швецию. Там король Юхан, без сомнения, уже знает о том, что произошло во Франции. И он потребует от них более подробного отчёта о визите к французскому двору: что там его послы говорили, что видели; и о том, почему они, послы, просмотрели надвигающуюся на протестантов грозу.

И Понтус, со своими посольскими, отправился в обратный путь. Корабль из Любека доставил их в последний день сентября 1572 года в Швецию, вторую родину его, Понтуса.

* * *

Уже на следующий день по прибытии в Стокгольм король вызвал его к себе в замок.

По тому, как холодно и сухо поздоровался с ним дворецкий, Понтус догадался, что ждёт его на приёме у короля. Для него настал момент истины, отчёт о делах посольства. Дела эти, даже по его мнению, были неважные, как ни пытался он приукрасить свои старания.

Как и предполагал Понтус, так и получилось.

Король выслушал его спокойно. О результатах переговоров в ганзейских городах он уже знал. На благополучный исход там он и не надеялся. Но вот когда Понтус сообщил ему, что потерпел неудачу и при испанском и французском дворах, то король взорвался.

– Просто хуже некуда! О-о, бедная Швеция! – стал кричать он, забегал по кабинету. – Ты о Швеции подумал, прежде чем лезть в постель к какой-то куртизанке, которую не видел даже в лицо! Ты подумал о том, что всё это могла подстроить та же Медичи!.. А эта, Наваррская сучка, чем тебя прельстила?! Она же, говорят, костлява, как тёлка в голодный год! Ха-ха!..

Он кричал и в то же время смеялся: от гнева, иронии и того, что его родную Швецию опять обманули при других королевских дворах.

– И ты же там рисковал! Ты что – не знаешь, что она умерла после твоего визита к ней? – уставился он на него так, как будто он был виноват в том, что при французском дворе, где травят друг друга ядами, у мадам Медичи отравили очередную претендентку на престол, Жанну де Альбре. А затем ещё устроили избиение гугенотов, их собратьев по вере.

Понтус же стоял с виноватым видом. Он действительно не понимал, в чём, собственно, его вина. Он был француз и отказать даме считал позором для себя. К тому же он не видел связи своего визита к обеим королевам, затем последовавшей смерти одной из них и резнёй гугенотов…

Наконец, король, заметив его виноватый вид, сменил гнев на милость. Он обнял его, зашагал по кабинету вместе с ним, непринуждённо, как будто не он только что взрывался.

Понтусу не нравилось это в короле… «Но король – есть король!» – успокаивал он свою легитимную голову.

Юхан же опять заговорил о датчанах, о московском царе…

– Чтоб ему, стервецу, пусто было! – выругался он по адресу последнего.

Понтус, улучив момент, сообщил ещё, вскользь, о своём визите к адмиралу Колиньи. И это сейчас, после Варфоломеевской ночи, убийства адмирала, главы гугенотов, о чём уже разнеслась весть по всем королевским дворам Европы, прозвучало зловещим предзнаменованием.

И он заметил, как у короля на лице появился, мимолётно, испуг, и понял, что король опасается, чтобы в Швеции протестанты не начали сводить счёты с католиками, возмущённые избиением их единоверцев в Париже.

Но Юхан снова взял себя в руки, перевёл разговор на новую военную кампанию, о том, чтобы завести пушки, построить флот.

– Не этот …! – опять выругался он. – А настоящий, из каравелл! Какие строит Голландия! Они же ходят против ветра! – загорелись у него глаза от восхищения человеческой мыслью, покорившей ветер на просторах морей и океанов.

И хотя он ругал его, но и дорожил им, генералом, ценил его талант как дипломата, за военные способности, умение организовать и повести за собой ненадежную и вольную массу наёмников.

«Этих дармоедов!» – как часто повторял он молча, скрывая эти мысли, чтобы они не дошли до его, в основном наёмной армии.

И он с чего-то вспомнил Цецилию, её историю с любовником, остфрисландским графом Иоганом…

– Надеюсь там, при французском дворе, таких идиотов нет!

Он расхохотался, понимая, что сказал это не к месту. Но не мог сдержаться.

Жизнь, вот так, преподносила ему сюрпризы на каждом шагу его правления.

А тут ещё испанский король Филипп напоминает, что он должен заплатить за соль, которую Эрих отнял у его подданных, когда захватил их торговые суда в Балтийском море. А где ему взять деньги на то?..

– Кругом одни долги… – тихо проворчал он.

Удивительно, но он встретил сообщение о Варфоломеевской ночи довольно спокойно. Да, он ругался, но не из-за погромов в Париже.

И Понтус подумал, что король под влиянием своей жены, католички Катерины, стал вообще равнодушен к религии.

– Ваше величество! – обратился он к королю. – Я писал с дороги, ещё из Мюнстера, о том, что Филипп сочетался браком с Анной, дочерью Максимилиана Австрийского!

– Это его уже четвёртый брак? Она его кузина!..

– Да!

– Продолжайте! – заинтересовался король, хотя уже знал об этом событии, но и надеялся из первых уст, от Понтуса, услышать какие-нибудь подробности, сплетни.

У него была слабость: покопаться в семейных скандалах других монархов, чтобы узнать, как это происходит у тех, с удовольствием отметить, что не один он такой… На том и успокоиться.

Понтус сообщил о том, что уже слышал в той же Бельгии. Принцесса Анна отличалась не только умом, но самое главное – веротерпимостью. Так воспитал её отец, император Максимилиан II. Осторожный и дальновидный он исподволь подготавливал в Германии общественное мнение о протестантстве, справедливое, гуманное для всех реформатских сект.

– Этого требует династический интерес австрийского дома! – тонко подметил Юхан. – Карл V сильно скомпрометировал его! В избирательной империи это недопустимо!.. А что же Филипп? Протестанты во всех странах называют его Нероном юга! – вырвалось непроизвольно у него.

– Да, ваше высочество! – согласился с ним Понтус и продолжил дальше: – В прошлом году, в сентябре, она родила сына! Назвали Фердинандом! И она не хочет быть неблагодарной по отношению к Богу, который исполнил её желание… И она попросила супруга освободить осуждённых инквизицией… Всех тех, кто преследовался или содержался из-за религии! Лишь бы только они не были обвинены ни в каком другом преступлении!.. И Филипп предоставил ей такую возможность.

– И что же? – спросил Юхан.

– Много еретиков было освобождено в Испании!.. И они, понимая, что это королевское великодушие было любезностью молодой матери, а не политикой Филиппа, немедленно покинули родину!.. Я видел, в той же Бельгии, этих несчастных!..

Он не стал подробно рассказывать королю то, что увидел, проезжая по Европе. Но это сильно взволновало его… Война, она была везде: между народами, правительствами, королями, герцогами… Но самое главное, что поразило его как бывшего монаха, это то, что везде он видел чрезмерное расширение власти в религиозных вопросах, приводящее к ужасным реакциям на свободу думать. Везде человеческий дух, свободный в своей сущности, стал подниматься против ярма, навязанного его природе Церковью… И он вспомнил того же «Чахоточного», который часто повторял слова Савонаролы, что Церковь, духовенство везде поработило народы бичом покаяния… И прикрывая свою алчность, стяжательство, словами о святости, церковь наложила запрет на обсуждение религиозного мира, как и мира физического, объявила неприкосновенными и священными как религию, так и законы природы.

Глава 28. Разлад в королевском семействе

– Обыграл, обыграл поляков! Твоих поляков! – ткнул пальцем Юхан в сторону супруги.

Этот скандал у них произошёл из-за епископа Жана де Монлюка, особо доверенного королевы Екатерины Медичи, младшему сыну которой, анжуйскому герцогу Генриху, предложили в польском сейме корону, после смерти короля Сигизмунда-Августа. И Жан Монлюк переиграл на съездах сейма всех претендентов на корону Польши. В том числе и его, короля Юхана, которому польские сенаторы, его сторонники, предложили корону как зятю умершего короля. Потерпели поражение и сторонники московского Грозного царя.

– Обманул московитов! Обманул и моих посланников! – возмущался он на Жана Монлюка. – Добыл престол Генриху! И всё в пользу тех же католиков! Иезуитов!.. Ты представляешь, что тут будет, если в риксдаге узнают об этом! Их, иезуитов, твоих иезуитов, вышвырнут из страны! И поделом!..

Ему уже донесли агенты, что Генрих не хотел покидать Францию, своих любовниц, из-за брака со старухой пятидесяти лет, старшей сестрой вот её, его жены Катерины, к тому же в далёкой и с дурными нравами стране.

«Поляки – прелесть! – порой мелькало у Понтуса. – Наивная детская любовь ко всему французскому!»

Это было лестно ему, французу, в то же время беспокойно от той волны, что покатилась по всей Европе с избранием французского герцога на польский престол.

И на одной из встреч с королём он стал излагать расклад сил в Европе, в случае смерти французского короля Карла.

– Ваше величество, когда я был у Колиньи, тот сообщил мне, что король Карл серьёзно болен! Да и я сам в этом тоже убедился на приёме у него! И вскоре королём Франции станет Генрих Анжуйский, только что избранный королём Польши! Две короны в одних руках! И какие: Польша – сильная военная республика, о Франции я даже не говорю!.. И это привело в смятение все королевские дворы, опасающиеся, что рухнет политическое равновесие в Европе, благо которого уже оценили многие…

Он подробно сообщил королю то, что пришло от агентов из разных стран, из той же Москвы. Там в это время к Грозному царю срочно прикатил гонец от императора Максимилиана II. Император сообщал царю об избрании на польский трон Генриха и о том, что не пропустит его по своей земле. Договаривался он и о совместных действиях в этом с царём, упомянул о том, что уже отправил своих гонцов к поморским князьям, в Поморье, с наказом не пропускать Генриха в Польшу.

– Генрих – большой друг турецкому султану! – продолжил Понтус. – Так говорят везде! И если он будет на польском троне и Великом княжестве Литовском, да в союзе с султаном, большая пагуба придёт на христианский мир! В Дании, поперёк Зунда[145], у самого устья, уже стоят военные корабли! Само устье передёрнули цепями! И Генриху не пройти датской землёй!.. В ответ на это султан предложил Генриху ехать через Марсель и Константинополь! Турецкий флот уже появился в Средиземном море, чтобы обеспечить безопасный проезд новому королю Польши!.. А крымскому хану Девлет-Гирею султан приказал «беречь» Польшу до приезда её избранника!.. Что касается епископа Жана Монлюка, младшего брата генерала Блеза де Монлюка, о котором я вам говорил, то я знаю его как изощрённого дипломата. И неудивительно, что он обыграл всех…

Этим высказыванием о Монлюке он постарался успокоить короля, смягчить горечь от поражения, на минуту остановился, чтобы изложить самое важное.

– Ваше величество, смею заметить, что Турция – коварная сила! – холодно и расчётливо заключил он. – Если кого-то полюбили в Стамбуле, то ждите беды! Значит – подписали смертный приговор! Так было с Грецией, Трансильванией!.. Не исключается, что и Польшу тоже ждёт это!..

– Пускай… – желчно промолвил Юхан, считая, что чем хуже для его соперников, Польши, Дании и России, за господство на Балтийском море, тем лучше для него, для Швеции… И жаль, что такой талантливый генерал не разделяет его мнения…

Под влиянием вот её, Катерины, он разрешил приезжать иезуитам в страну, читать проповеди, открывать коллегии, заниматься со студентами в университете, в Упсале. Но после того как его прокатили на выборах в Польше, он разозлился на иезуитов, на Катерину, подталкивающую его к католикам.

И он не стал ждать, когда риксдаг запретит деятельность иезуитов в стране. Он издал указ о закрытии их коллегий в Стокгольме. Отдал их кафедры протестантам. Тем же, кто перешёл в католицизм, он пригрозил изгнанием из государства, если они начнут проповедовать свою религию.

В ответ на это Катерина устроила ему опять скандал. Так они и жили – от скандала до скандала… Когда Эрих милостиво снял с него, Юхана, все обвинения и разрешил переехать в замок Эскильстун, у них родилась дочь Анна. С того времени детей больше не стало: как отрезало… И у Катерины иногда всплывала в памяти картина из прошлого, её девичества, ещё в Вильно. Тогда, тринадцать лет назад, её брат, король Сигизмунд-Август, сообщил ей, что приехали послы от московского Грозного царя просить её руки. У того умерла только что его первая супруга Анастасия, как сообщили ей… Затем её предупредили, что на неё будут незаметно смотреть русские послы из окна стоявшей рядом с костёлом оружейной избы, когда она пойдёт из костёла после службы. Чтобы потом описать её прелести царю. И она, как ей подсказали, должна обернуться в сторону той избы… Первым вышёл из костёла король, за ним королева Екатерина, затем они, Анна и Катерина. И тут на паперти они встали кучкой. Она же встала лицом к той оружейной избе… В это время виленский воевода Миколай Радзивилл по прозвищу «Чёрный», стал рассылать в разные стороны придворных, которые вышли тоже вместе с ними из костёла… И она, Катерина, поняла, что это специально, чтобы наблюдавшие за ними московиты лучше рассмотрели её… Разогнав придворных, к ним присоединился Радзивилл, заговорил о чём-то с королём… Она же, вся поглощённая только собой, не слышала и не видела ничего вокруг, застыла, глядя на ту избу, не в силах ничего рассмотреть в тёмных провалах её окон… Была середина октября, было сыро, холодно, а от волнения тем более… Постояв так, они спустились с паперти и пошли: впереди неё брат, король, за ним королева, и они, две сестры. Анна как старшая пошла справа от королевы, а слева она, Катерина… И она обернулась, взглянула ещё раз на окна той избы. И её сердечко с чего-то дрогнуло, впервые от неведомого. Это чувство мелькнуло, прошло, но всплывало вот так иногда.

Потом, позже, она узнала, что Грозный царь дал своим послам наказ: прежде чем вести переговоры о той или иной сестре, сначала разузнать всё о них. И, если возможно, то обязательно посмотреть на них. Весёлая, всегда с улыбкой озаряющей лицо, Катерина невольно притягивала взоры всех. Её же сестра Анна не заинтересовала послов. Она не укладывалась в наказ царя. С натянутой скромностью, невыразительная, с постоянной тоской в глазах, она чтила только непорочную Пресвятую Деву. Такая не нужна была Грозному царю… Поэтому послы выбрали ту из сестёр, которая была не худа, не больна, в теле, без порока, жива и весела в общении. Ослушаться же своего Грозного царя они не смели…

Послы уехали к своему царю. Начались встречи и переговоры послов с той и с другой стороны. Шёл торг об условиях мирного договора между Польшей и Московией: о крепостях, которые должен был кто-то кому-то передать, о приданом за ней в виде городов и земель в той же Ливонии, о том, что она должна сменить веру и что её будущие дети женского пола станут католиками, как сама она, а сыновья православными, как их отец… От всего этого у неё шла кругом голова. Она не понимала, для чего всё это, хотя соглашалась со всеми, что так надо, когда ей это объясняли.

А потом король, её брат, сообщил ей, что всё провалилось: паны-рады[146] отказали царю, который не соглашался с условиями, выдвинутыми польским сеймом. И он, король, плакал от бессилия и ничем не мог помочь ей. Паны-рады, его подданные, уже давно перестали быть его подданными… Это он превратился в подданного их…

Его, Сигизмунда-Августа, как будто преследовал злой рок в его семейной жизни. Переговоры о более тесной связи с австрийским двором, путём женитьбы своего подрастающего сына, король Сигизмунд Старый начал ещё в ту пору, когда Сигизмунду-Августу исполнилось всего десять лет. Речь шла о браке его с Элизабетой, одной из одиннадцати дочерей австрийского эрцгерцога Фердинанда. Когда же Сигизмунду-Августу исполнилось восемнадцать, состоялось подтверждение этого проекта обоими дворами. Через пять лет, в 1543 году, из Австрии в Краков прибыла Элизабета с блестящим посольством. Обручение молодых, свадьба, торжественная и пышная – всё это мелькнуло в солнечные весенние дни и закончилось шестого мая. Всё предвещало счастливую жизнь молодой королевской чете. Но тут, через два месяца, в июле, по Кракову расползлась чума. И мать Сигизмунда-Августа, королева Бона, спасая Элизабету от заразы, увезла её к себе в Неполомицы, королевское поместье. Сигизмунд-Август же вынужден был уехать в Литву без супруги. И там, в Вильно, на устраиваемых им увеселениях в великокняжеском замке, он увидел её, очаровательную литвинку. И с первого взгляда он пленился ею, красавицей, и уже никого не замечал вокруг. Не раздумывая, он тут же велел своим людям разузнать, кто она такая. И они не замедлили – сообщили ему, что зовут её Барбара, она дочь Ежи Радзивилла «Геркулеса», покойного гетмана великого литовского. Сообщили они также, что эта красавица уже вдова недавно скончавшегося трокского воеводы Станислава Гастольда. Ещё юной она была выдана за того… Вскоре Сигизмунд-Август и Барбара стали встречаться. Его же отношения к Элизабет, холодные, рассудочные, династического брака, которые ни для кого не были тайной, окончательно испортились. К тому же почти сразу после свадьбы он обнаружил, что она больна эпилепсией. Это открытие оттолкнуло его от неё… Элизабета же, когда его связь с Барбарой всплыла наружу, расстроилась, обратилась к отцу в Вену с жалобой на своего супруга. Оттуда по этому делу прислали епископа Вроцлавского Бальтазара. И Сигизмунду Старому пришлось выслушать неприятные речи из Вены. После чего старый король отправился в Брест-Литовск, привёз сыну его супругу. Там же, чтобы образумить молодого повесу, заставить его относиться серьёзно к нелёгким обязанностям наследника престола, он сдал ему управление Литвой. Он вернулся в Краков. Оттуда же, из Литвы, ему стали сообщать об образцовом управлении молодого великого литовского князя, его согласии с супругой… Но спокойствие в великокняжеском замке длилось недолго. Супруга наскучила молодому быстро. Болезнь, неврастения, тоска от неразделённой любви, холодное отношение супруга, и тут же перед глазами у неё, на виду у всех придворных, неравнодушие его к прелестной литвинке, за два года свели Элизабету в могилу. Он находился тогда в Кракове. Получив об этом известие и подумав, что Элизабету отравила его мать, королева Бона, он устроил ей скандал. С ненавистью кричал он на неё, поддавшись провоцирующим слухам о том, что Бона ждёт только смерти своего старого мужа, чтобы отстранить от управления королевством его, Сигизмунда-Августа, выйти замуж за какого-нибудь из пограничных князьков и самой управлять страной… В Польше, в народе, её, чужестранку, не любили и много наговаривали на неё… Ситуация при дворе в Вильно изменилась после смерти Элизабет. Барбара жила тогда во дворце у своего брата Миколая Радзивилла по прозвищу «Рыжий». Дворец этот примыкал к садам великокняжеского замка. Их разделяла лишь крохотная речушка Виленка. Нужно было только спуститься с замковой горы к Виленке, а там небольшой мостик вёл к садам радзивилловского дворца. И Сигизмунд-Август, пользуясь этим, стал тайно по ночам посещать Барбару, ещё до истечения срока траура по супруге.

Миколай «Рыжий» и его двоюродный брат Миколай Радзивилл «Чёрный» указали ему, что об их сестре пошли разговоры, позорящие их честь, честь Радзивиллов.

– Не ходи до неё!.. Не славь наш дом!..

Он дал слово не встречаться с ней. Но он, безвольный, не сдержал своего слова, как не держал и других своих обещаний. В одну из ночей, когда братья, по слухам, были на охоте в дальнем поместье, он снова появился у своей возлюбленной…

Но тут среди ночи нагрянули братья, возмущённые, подступили к постели любовников, напомнили королевичу его обещание:

– Милостивый король, не ты ли обещал не ходить до сестры нашей?.. Зачем снова пришёл?..

Жизнь без возлюбленной королевич уже не представлял.

– Но вы же не знаете! Может, мое посещение вашей сестры принесёт вам честь и богатство?

– Дай то Боже! – в голос воскликнули братья.

Сразу же откуда-то появился ксендз, свидетели… Выступил свидетелем и родственник Радзивиллов, молодой Довойна, придворный королевича, сопровождавший его на такие свидания как верный человек.

Так Радзивиллы окрутили влюблённого королевича.

О браке, хотя и оформленном тайно, узнали король Сигизмунд Старый и королева Бона. И они вызвали своего повесу для объяснения, потребовали от него разорвать этот брак с женщиной некоролевского происхождения… Но их всегда покорный сын наотрез отказался расстаться с любимой женой… Королева Бона была вне себя от гнева на сына… Когда вся эта история стала известна, то Радзивиллы перевезли Барбару подальше от Вильно, в свой замок Дубинки, на острове посреди озера. Сам замок они стали хорошо охранять, не показывая никому свою сестру. Если же она выходила их замковых палат, в тот же костёл, чтобы помолиться о здоровье супруга, то одевалась монашкой, чтобы не бросаться в глаза недобрым людям, подсылаемым той же королевой Боной… К этому времени она уже носила под сердцем младенца. Жила она в угловой комнате замка, на верхнем ярусе. И как-то раз, когда она беседовала у себя в комнате с братом Николаем «Рыжим», и тут же был верный Довойна, которому королевич поручил охранять супругу, часть пола комнаты провалилась вниз, в подвал… Грохот, крики, паника… Туча пыли накрыла с ног до головы Барбару… От испуга у неё зашлось сердце… Это происшествие и переживания от разлуки с любимым ударили по ней: она родила раньше срока мёртвого младенца…

Через несколько месяцев после этих событий, первого апреля 1548 года, в возрасте 80 лет, умер старый король. Он правил страной сорок два года.

Добрый, умный, симпатичный король, каким почитали его в народе и любили. Аристократы же, олигархи, считали, что он зажился.

Для монархов это всегда неудобно – такие слухи дошли и до Сигизмунда-Августа.

Обстоятельства изменились. Теперь он, став королём, созвал в Вильно литовский сейм и призвал сенаторов признать Барбару Радзивилл великой княгиней Литовской. Сенаторы встретили эту новость холодно… Но мелкая шляхта и народ ликовали… После этого он с супругой поехал в Польшу, в Петриков. Там тоже он созвал сейм и объявил сенаторам о своём намерении короновать свою супругу, Барбару Радзивилл… Это сообщение повергло в шок польских олигархов, сенаторов… Большие паны, как мальчики, устроили спектакль: преклонив колена перед ним, умоляли разорвать этот неравный брак, унижающий его как короля, настроенные на это королевой Боной… Они опасались усиления влияния Радзивиллов, литовцев… И целых два года длилось его противостояние с сенаторами в этом вопросе. Но он выдержал это, проявил характер, всё же настоял на своём. Барбара была коронована тринадцатого ноября 1550 года. У него же появилась надежда иметь сына, наследника престола…

А Барбара после первой злополучной беременности задалась только одной целью – родить мужу сына, надеясь, что после этого её недоброжелатели притихнут. Одна из её фрейлин подсказала ей, что знает знахарку, которая излечивает женские недуги… И в один из вечеров её советчица тайно привела к ней в замок старушку, укутанную в плащ, с капюшоном на голове, чтобы её никто не узнал… И та, осмотрев Барбару, натёрла какой-то мазью ей чресла, дала какого-то зелья, терпко пахнувшего, велела пить его перед тем, как муж придёт к ней в спальню… Старушка появлялась у неё несколько раз, принося с собой всё новые и новые настои из травок… После одного такого её посещения, приняв отвар из очередной травки, Барбара почувствовала себя плохо, легла в постель, чтобы отдохнуть от усталости, странно навалившейся на неё… На следующий день она, от слабости, не могла подняться с постели: кружилась голова, весь мир расплывчато крутился перед её туманным взором. Стараясь не пугать мужа, сидевшего всё время рядом с её постелью, она только постанывала, когда ужасные боли резали её живое тело, затем отпустили… Через месяц у неё образовался на левом боку большой нарыв. Врачи, опасаясь вскрывать такие нарывы, рекомендовали не трогать его… Минула неделя, он вскрылся сам собой. Барбаре стало легче, она начала поправляться. Дворовые, ближние короля воспрянули, обрадовались… Но вскоре образовался новый большой нарыв, затем вскрылся, силы у Барбары стали истощаться, её тело покрыли гнойные язвы… Она умерла на рассвете, в весеннее утро восьмого мая 1551 года, обещавшего жизнь долгую, счастливую… Но не для неё…

Эта смерть потрясла Сигизмунда-Августа. Он запил, стал быстро дряхлеть, рядом с ним появились женщины с доступными утехами.

Но сознание государственного долга снова подняло его.

Теперь он уже покорно уступил сенаторам, олигархам. Через два года после смерти Барбары он женился на сестре первой жены, на Екатерине, вдове герцога Мантуйского… Церковь, побурчав, разрешила ему этот третий брак. Его же подданные, в народе, вспомнили вековую мудрость: первая жена от Бога, вторая от людей, а третья от… Боялись они произнести вслух о той, что поселилась в королевском замке.

Годы шли, а детей у новой четы не появлялось. Новая его супруга, осознавая тоже свою роль в государственной обязанности, пошла на подлог: выдала чужого ребёнка за своего. Обман вскрылся сразу же.

Сигизмунд-Август был в бешенстве.

– Чтобы я воспитывал чужого, подкидыша, кукушонка! – гневно вырвалось у него.

Он стал догадываться, что это он бесплоден, а не его супруги. И от этого, от беспомощности, что он не может дать стране самого главного, наследника престола, чтобы не подвергать государство превратностям анархии, борьбы за престол новых династий, он снова запил, ударился в разврат, стал быстро опускаться, подагра подкосила ему ноги.

На людях же, на приёмах и торжествах, супружеская чета вела себя со всеми приличиями, подобающими королевским особам. И мало кто догадывался о трагедии, разыгрывающейся в стенах королевского замка… Он стал пить и перед тем, как идти к ней в спальню. Но от этого всё получалось только ещё хуже…

И он перестал ходить к ней в спальню, где его ждала холодная и скучная в постели женщина… Его охватывал всякий раз ужас, когда приходилось идти к ней, ложиться рядом с ней, такой же болезненной, как её сестра Элизабет… Его постоянно преследовал образ прелестной Барбары…

Его же супруга, Екатерина, поняла тщетность своих усилий и ухищрений.

Через два года, после того как Катерина уехала с Юханом к нему в Финляндию, она узнала, что Екатерина покинула своего мужа и уехала к себе на родину. Там она поселилась в предместье Линца и повела тихую замкнутую жизнь простой женщины…

Московский царь не раз потом интересовался о том, где она, Катерина, и как живёт. В Москве же, как она слышала, бояре говорили с сарказмом не раз литовским послам: «За какого великого человека выдали принцессу! Просил же наш государь! Ан нет!..» А когда Эриху пришла шальная затея отдать её, уже замужнюю, московскому Грозному царю, тот согласился на его предложение… Она понимала, что всё это политика, интриги. И московскому царю она как женщина безразлична… Но так хотелось думать иначе…

И мысль, что её счастье, её судьба проплыли мимо, угнетала её. И от этого было горько.

До свадьбы Юхан обещал быть верным ей, не встречаться больше с той же Кариной, прежней его наложницей, от которой у него были дети. О других же, от которых у Юхана не было детей, Катерина не знала. Хотя бродили слухи о его многочисленных связях… Обещал он ей и более роскошную жизнь, чем её прежняя в Польше. А что получилось на самом деле? Приехав в Швецию, они сразу же угодили в заключение. А как её унижали при этом!.. О боже!.. И там, в заключении, у неё была лишь одна служанка. И она сама убиралась в замке, как простая дворовая девка. Ничего не изменилось и тогда, когда он стал королём! Швеция была разорена войной. Эрих растратил на войну с Данией всю казну отца, Густава, накопленную тем за многие годы рачительного ведения хозяйства. Королевский замок был похож на жалкий двор спившегося графа… Ни посуды, ни гобеленов, голые стены. Не было даже кроватей! Всё это растащили кредиторы ещё при Эрихе… И если приезжали гости, то приходилось всем спать на одной кровати… Ужас!.. А что же её супруг, король? Тот с утра целыми часами расчесывает свою длинную рыжую бороду, приводя её в порядок, аккуратно укладывая волосок к волоску. Затем поест очищенные и сваренные потроха скотов и ляжет спать!.. Проспится, идёт гулять по королевскому двору!.. И это вместо того, чтобы заниматься делами разваливающегося королевского хозяйства…

В последнее время она наконец-то хорошенько рассмотрела мужа… Ленивый, медлительный, нелюдимый и трусливый, вечно колеблется, не может ни на что решиться. Он оказался совсем не тем, каким нарисовало когда-то её слепое девичье воображение. И порой, глядя на него, маленького, полного, круглого, как колобок, на тонких слабых ножках, к ней приходили язвительные мысли о нём.

– Мой сын достоин лучшей доли, чем быть, быть!.. – запнулась она, глядя супругу в глаза, собираясь наконец-то высказать ему всё. – И перестань водиться с курвами! С бл… ми!.. И почему Эрих не отдал меня московскому! Ха-ха-ха! – зло рассмеялась она, на глазах у неё засверкали слёзы. – Лучше бы я у московского избу подметала! И то было бы для меня лучше твоего Шведского королевства!..

Теперь она часто укоряла его этим.

– При нём-то! – воскликнул Юхан, взглядом показав на сына.

– Пускай, пускай слушает: какой у него отец! – взвизгнула Катерина.

Она ревновала его к тем девкам, курвам, с которыми изменял ей муж.

– Ты хочешь лишить его прав на польскую корону?! Вот его! – затормошила она за плечо стоявшего рядом сына, затем наклонилась над ним, и её напудренное белоснежное лицо покрылось красными пятнами, сильно старя её. – Он хочет украсть у тебя польскую корону! Ты слышал это? Слышал! – всхлипнула она от обиды на мужа… Неблагодарного!.. Как называла она его за то, что он не ценит её жертву, что она принесла в его дом, в этот паршивый дом Вазов, права на польскую корону.

А ему, маленькому Сигизмунду, задумчивого склада мальчику, семи лет от роду, было всё равно, что будет с какой-то польской короной, так же как и со шведской, которой его тоже не то попрекали, не то вдалбливали мысль, что он будет самым счастливым человеком. Ну, если не в мире, то в Швеции уж точно. И этот разлад между отцом и матерью, постоянное шатание отца между католиками и протестантами, а потом, в возрасте, отца с чего-то потянуло к греческим схизматикам, сделали его нерешительным, сомневающимся и нелюдимым ещё с самого детства.

– Ради бога, не надо! – схватился Юхан за голову.

– Или задумал взять польскую корону сам?! Так тебя там только что прокатили!.. Не надо было язвить, то и не нажил бы себе такого врага, как Ходкевич! И всё из-за своего длинного языка!.. Всё правду ищешь? Хм! – со злостью напомнила ему Катерина скандал с Ходкевичем на их свадьбе в Вильно и стала ходить кругами по палате, бесшумно скользя широкими юбками по начищенному до блеска полу, как тигрица, сужая и сужая круги, будто готовилась к прыжку.

И он невольно закрутился на месте, чтобы видеть её.

– Мне хорошо и дома! А там придётся терпеть и слушать всяких дураков! – не упустил он случая поддеть её соотечественников. – Мне-то?! Я выше всех государей и князей! Единственный среди них воин, оратор и богослов!..

Он не любил поляков. Об этом он уже не раз говорил ей, в горячке: что перевешал бы их всех находившихся здесь при ней, если бы не она.

Жизнь уже наскучила ему, а королевство изрядно утомило.

Катерина рассмеялась ему в лицо, метнула на него уничтожающий взгляд:

– Чёрт бы тебя побрал – единственного!..

Она схватила за руку сына и быстро вышла из палаты, потащив его за собой.

Женщиной она была сильной и резкой, в выражениях не стеснялась простонародных грубоватых словечек.

От этого её изысканно образованный супруг морщился, как от зубной боли:

– Опя-ать!

В заточении, в неволе, они жили дружно. А тут, во дворце, почему-то всё так переменилось.

У него же, когда она ушла, обвис дряблый подбородок и, как всегда после размолвки с ней, начались почечные колики. И от мужественного древнего викинга, каким он представлял себя, не осталось и следа: так, старый орлан, с потрёпанными крыльями, всё ещё пугающий своим крючковатым носом, который уже не в силах был даже как следует клюнуть кого-нибудь. Он, уязвимый к слову, к обиде, был от рождения неспособен на что-нибудь решительное. Не то что его младший брат, герцог Карл: волевой и напористый…

После этой перепалки с отцом мать стала опять брать его, Сигизмунда, с собой в костёл на службу. Но тут её подстерегал выпад с другой стороны, откуда она не ожидала. Арнольд Гротгузен, ливонский дворянин, приставленный епископом к её сыну воспитателем от евангелистов, подошёл однажды на службе к ним, выдернул руку сына из её руки и вывел его из костёла, из этого вертепа иезуитов.

Катерина Ягеллоника была вне себя от возмущения.

Юхан тут же вызвал к себе Арнольда и, зная, что это дойдёт до Рима, до папы, а тогда ему это было ещё нужно, накричал на него, хватался за шпагу, грозился выпотрошить его толстый живот, если он позволит себе ещё что-нибудь такое. Но это быстрее дошло до риксдага, чем до папы, и партия евангелистов потребовала от него объяснений. И он, смирив гордость, явился в риксдаг и выслушал резкие слова сенаторов в свой адрес. Путаясь, он начал было что-то говорить, вконец обозлился, не выдержал, вскричал: «Да перестаньте же!.. Если ничего не смыслите, то хотя бы молчите! Моему сыну начертано соединить две короны! Во благо Швеции!..»

Сенаторы потребовали объяснений и от герцога Карла. Но тот в своём послании риксдагу ответил уклончиво на все их вопросы. Карл умел выжидать, он методично сводил партию своего брата к цейтноту. Он хорошо играл в шахматы, очень хорошо. Его пора, он это чувствовал, ещё не пришла.

В это время Понтус, бывая у короля по неотложным делам как государственный советник, стал замечать, что король день ото дня выглядел всё более и более утомлённым. Задавленный заботами, скандалами с женой, опасениями со стороны брата Карла, он стал быстро стареть. Лицо пошло мелкой сеткой морщинок, делая его старше, чем ему было на самом деле лет. Походка стала тяжёлой, плечи опустились, будто на него легла великая ноша. Унылый вид, порой он впадал в задумчивость на совещаниях, когда слушал кого-нибудь из приближённых. Он перестал даже ухаживать за своей длинной бородой, о чём смеялись втихомолку в риксдаге… А его отец, король Густав, постоянно удивлялся: откуда у них в роду такой любитель книг и мудростей в них заключённых. От этого, от чтения умных книг, он, Юхан, рос замкнутым и нелюдимым. И отец говорил ему не раз, что излишняя мудрость вредна королям. И в письмах к нему в Финляндию, в его герцогство, советовал не сидеть уединённо и не размышлять… «Сын мой, не умножай задумчивость!.. Лучше поболтай в хорошем обществе!..»

И вот теперь этот очередной скандал в семье короля и в риксдаге.

У Юхана были причины для раздражения ещё и по иному делу. Только что, летом, в Иванов день, шёл 1573 год, он отдал распоряжение перевести Эриха в Вестерос и там заключить тоже в замок. Так он перевозил Эриха с места на место, прятал, опасаясь заговоров, что того могут освободить… Королевский врач, осмотрев как-то Эриха, сообщил ему, что тот совсем лишился ума, и высказал своё мнение, что если Эриха освободят его сторонники, то может разразиться что-то ужасное, с королём-то, сумасшедшим…

Через год Эриха перевезли из Вестероса в замок Эрбюхус, уже одного, без семьи. В этом году у него умер его старший сын Генрих, девяти лет от роду. И этот очередной удар ещё ниже пригнул его… Привезли его тайно, в крытой повозке, под охраной десятка дворян. Его вывели из повозки… И Эрих увидел новое место своего заточения: знакомый с детства замок Вазов, старый, но ёще крепкий. Сюда его как-то раз привозил отец. Кругом же замка расстилалась унылая равнина: ни построек, ни полей, садов и огородов. По одну сторону замка, невдалеке, виднелось озеро, небольшое, тоже памятное ему… Не давая ему времени на созерцание окрестностей, его повели к воротам замка, которые уже были открыты. Вошли за стены замка. Там его подвели к какой-то постройке, тоже с открытой дверью, а за ней темнела каменная лестница, ведущая куда-то под землю… Впереди пошёл стражник с фонарём, чадившим, воняя рыбьим жиром… Спустились в подземелье, прошли длинным сырым и мрачным коридором и оказались перед кельей… Так Эрих сразу же подумал о ней, когда его ввели туда. Только здесь с него сняли кандалы… И там его оставили одного. Тяжёлая дубовая дверь, заскрипев, захлопнулась. И он оказался в темноте… Привыкнув к слабому свету, проникающему сквозь отдушину под потолком, он обследовал своё новое место заточения… Камера оказалась узкой, с голыми каменными стенами и грубо вымощенным булыжниками полом. Стоял стол, стул, четыре доски для постели на круглых чурбаках… Келья походила на могилу… За её дверью ещё долго слышались шаги, голоса, какая-то возня. Там, в коридоре, устраивались его тюремщики.

Увидев памятное с детства озеро, когда его только вывели из повозки, он обрадовался было, что будет смотреть из окна замка на это озеро, а по вечерам на закат солнца, как в том же замке Грипсгольм.

Но теперь, когда его заперли в подземный каземат и отняли даже инструменты и книги, он понял, что со стороны Юхана было бы слишком большой милостью, дать ему видеть хотя бы кусочек неба… Ему оставили созерцать только чёрные стены и охранников, когда те приносили ему еду и питье.

Его положение нескоро, но улучшилось. Его перевели в верхний этаж замка. В его распоряжении теперь была просторная комната с видом на то озеро. Ему вернули его книги, старого слугу Иохима, выделили кухмистера и прислугу, которые прибирали его комнату. Но его семья осталась всё также где-то далеко.

Глава 29. Понтус де ла Гарди в Ливонии

В середине января 1574 года, после одного из заседаний тайного совета Юхан попросил Понтуса задержаться. Когда остальные советники покинули его кабинет, он пригласил его пройти с ним в тайную комнатку. В неё он приглашал только самых приближённых ему людей. И Понтус посчитал это как особое доверие короля к себе.

Они прошли по какому-то широкому длинному коридору, соединяющему круглую жилую башню с другими постройками; поднялись выше на этаж, прошли через ряд каких-то комнаток, спустились на два этажа. И здесь, в узком коридорчике, Юхан остановился перед одной из дверей, которых здесь было несколько. Достав из кармашка кафтана ключ, он открыл им замок на двери, вошёл в комнатку.

Понтус последовал за ним. Об этой комнатке он только слышал, но не знал, где она. А вот теперь попал в неё.

Юхан сел за стол, пригласил его сесть напротив него.

И только здесь он стал говорить откровенно, глядя ему в глаза, не опасаясь, что их кто-нибудь подслушает.

– Давай, раз не удалось их уговорить, тогда будем действовать по-иному! – с яростью вырвалось у него, вернувшегося в мыслях к неудаче склонить соседних государей хотя бы частично сократить Нарвское хождение.

Он был взбешён, одновременно напуган. С ним никто из европейских государей не считался. Политические штормы завязывались не здесь, на севере, а там, далеко на юге: в Испании, Франции, у того же императора Максимилиана. Но отдавались-то непогодой они здесь…

– Я предложил своему брату, герцогу Карлу, главное командование в Ливонии! – немного остыв, перешёл он на свои дела, хмуря брови, озабоченный очередной размолвкой с братом. – Полгода назад! И сначала он согласился… Но всё тянул, писал в письмах, что не всё готово для этого… В одном из писем я обратился к нему, назвав его «Нашего государства наследный принц!»… Подчёркивая этим лишь его право быть наследным принцем… В ответ же получил язвительную тираду, такого содержания: «Если мой брат, король Юхан, считает меня за наследного принца своего государства, то я считаю называть своего брата – королём в своём наследном государстве!»…

И Понтус понял из этого, что эти братья просто так, полюбовно, не разойдутся…

– Поэтому я назначил главным на командование в Ливонии Класа Тотта!.. Но Тотт, откровенно говоря, ничего не сделал там! Провалил осаду Везенберга!..[147] К тому же он просит сменить его!

Юхан замолчал, задумался… Затем, словно очнулся от каких-то тревожных мыслей, вскинул взгляд на него, на Понтуса.

– И тебе надо ехать в Ливонию! Наводить порядок в армии!.. Справишься! – уверенно заключил он, снова взяв себя в руки. – Я назначаю тебя губернатором в Эстляндии и командующим над всеми войсками в Ливонии!.. Езжай, наведи порядок! – продолжил он. – Я посылаю тебя, как Спарта посылала в древней Греции городу, которому была нужна помощь, не войско, а всего одного человека, военачальника, и тому подчинялись беспрекословно все!.. Езжай! – повторил он и иронически усмехнулся, понимая, что те времена уже канули в древность… Люди и целые народы испортились…

Понтус уже знал вкратце, что происходит в Ливонии. В наёмной армии, в иностранных полках, царила самая настоящая анархия. И он догадывался, что свою руку к этому приложил Морнай. С тем он уже давно разошёлся во взглядах на то, что творится здесь, в Швеции.

А Клас Тотт попался на следующем. Он осадил крепости Везенберг и Тольсберг, русских, защищавших эти крепости. Под его командованием помимо шведских полков и немецких находились шотландские наёмники и англичане. Шотландцев привёл граф Арчибальд фон Рутвин, англичан же навербовал Морнай: с разрешения королевы Елизаветы… До Понтуса дошли глухие слухи, что Елизавета принимала Морная у себя в Вестминстере. Это было уже подозрительно, явный знак, что там что-то затевается. Возможно, освобождение того же короля Эриха, покушение на Юхана… И в этом как-то был замешан Морнай…

«Если бы они знали – как легко шатается Юхан между религиозными пристрастиями!» – мелькнуло у него… Но король Юхан был его господином. И ему не пристало обсуждать его.

И вот, как рассказал сейчас ему король, между шотландским легионом и немецким произошла бойня. Шотландцы – пуритане, ненавидели немцев – лютеран… Шотландцы, неистовые шотландцы обвинили Морная в том, что он обманул их с жалованьем. Они кричали на поле, выстроившись уже в боевой порядок… И всё это под крепостными стенами, вблизи Везенберга, на виду у русских, засевших в крепости, со злорадством наблюдавших за разборкой между наёмниками… Там, на крепостных стенах, смеялись русские и кричали что-то оскорбительное…

Но вот шотландские пехотинцы сдвинулись с места, как будто хотели удариться в атаку на крепость… Вот так, с одними ружьями…

– С ума сошли! – вскричал кто-то в рядах шотландских конников.

А те, шотландские пехотинцы, захватив полевые пушки, построились в ряд и, выставив вперёд мушкеты, пошли не на крепость, а на немецкую конницу… В их рядах гневно взвизгнули шотландские волынки… Впереди же пехотинцев, подняв над головой клинок, пошёл граф Арчибальд.

Немецкие конники, видя угрожающее движение на них несколько тысяч шотландских пехотинцев, перестроились, повернулись к ним фронтом… И вдруг они сорвались с места, пошли рысью, выхватывая на скаку из ножен палаши[148]… Вот врезались они в строй шотландских пехотинцев, прошлись через него, вырубив просеку из множества тел… Оставшиеся в живых пехотинцы бежали с поля столкновения.

Но самое удивительное было то, что шотландские конники спокойно взирали со стороны, как их же соотечественников, пехотинцев, рубят немецкие конники…

К тому же наёмников в лагерях охватила истерия подозрительности, суеверия, примет зловещих, слухов о нечистой силе. Этот психоз подогревали и огромные стаи волков, которые с чего-то стали рыскать по ночам вокруг лагерей, поднимая многоголосый истошный вой.

– Не к добру! – судачили по палаткам храбрые рыцари, поеживаясь от злобного воя голодных глоток…

Из этого рассказа короля Понтус понял, что наёмники разобщены: каждый думает только о своей шкуре. И сейчас они ни на что не годны, только опасны, если ударятся в панику на поле боя.

Приехав в Ливонию, он приступил к делу. Сначала он разобрался с шотландским легионом. Первым делом он решил допросить всех офицеров и, при малейшем подозрении, очистить от таких неблагонадежных легион. Тех приводили к нему на допрос по одному. Допрашивал их он и четыре капитана, которые приехали с ним из Стокгольма.

Обычно в палатку входил поручик, щёлкал каблуками, звякали шпоры. И он докладывал, кого привёл.

Но вот доложил он, что привёл главного из обвиняемых:

– Граф Арчибальд фон Рутвин!

Вслед за ним двое жолнеров ввели раненого графа, поддерживая его под руки. Тот пострадал в том столкновении: попал под палаш какого-то немецкого наёмника.

– Генерал, разрешите сесть? – обратился граф в первую очередь к нему, Понтусу, показав на лавочку напротив стола.

– Вы сядете тогда, когда я разрешу вам!..

Сказано это было Понтусом не громко, но жёстко.

И тот, кто уже знал этого генерала, знал также, что лучше ему не перечить, отвечать искренно, ничего не таить. Всё равно дознается виртуозно поставленными вопросами.

И граф, хотя и был раненым, остался стоять вытянувшись во время всего допроса.

– Расскажите, из-за чего шотландские легионеры не поладили с Карлом Морнаем?.. Подробнее!

Граф рассказал, как набирали наёмников в Англии и Шотландии. В Шотландии набирал он. Платил за четверть года вперёд: конным латникам обещал платить в конце четверти, по тридцать талеров. Пехотинцам, панцирникам и мушкетёрам, вполовину меньше, чем всадникам. Но здесь уже, в Ливонии, с выплатой денег пошли перебои, затем вообще перестали платить, как оговорено было в договоре.

– Мы уже полтора года здесь, а оклады не получили полностью даже за год!..

После этого Понтус встретился с Морнаем.

– Ты забыл, кто тебе помог в прошлом! Забыл дружбу! – насел Морнай на него, наслышанный о его допросах, поняв, что тот копает и под него.

– Я служу королю, а не друзьям! – отрезал Понтус сразу же, чтобы не было никаких иллюзий у его бывшего товарища.

Они расстались обозлённые. Морнай уехал в свой корпус.

Вскоре Понтусу сообщили, что Морнай сбежал за границу.

Понтус, зная Морная, не сомневался, что тот исполнил бы задуманное. Его рука не дрогнула бы, если бы он действительно задумал убить Юхана, освободить заключённого Эриха, посадить на трон. Он также не сомневался, что Елизавета не могла даже подумать об освобождении какого-то далёкого для неё человека. Пусть хотя бы и короля. Ей с ним нечего было делить. Швеция – маленькая, слабая страна. Ни религиозного, ни торгового, ни политического веса. Их пути не пересекались. Её больше тревожила Испания, король Филипп, религиозный фанатик. Тот продолжает политику своего гениального отца, Карла V. Это соперник, опасный соперник. И он, Филипп, обязательно попытается установить имперский порядок в Европе. Как понимает его он. И на этом пути у него была Франция, сейчас же ещё и её страна, Англия. Она же, королева Елизавета, сестра его бывшей супруги Марии Тюдор, узурпировала престол, власть, которые по праву переходили после супруги к нему, королю Филиппу. За такое не прощают… Это вам не какая-то там Швеция. Здесь идёт игра по-крупному, за место в Европе, а значит, в мире, за те же испанские колонии на всех заморских землях, за океанами… Чей флот сильнее в океане – тому и мир принадлежит…

Король Юхан, в свою очередь, не собирался делить Балтийское море с той же Польшей или Московией. В этом Понтус поддерживал его, излагая свою точку зрения: как достичь этой цели, чтобы Швеция контролировала торговлю здесь. Пока что здесь, в пространстве замкнутого моря. Взять под контроль все земли развалившегося Ливонского ордена, по восточным берегам Балтики. Построить флот, собрать казну немалую: от пошлин на торговых путях Балтики. Затем с сильным флотом и армией выйти за границы тесной Балтики. Встать вровень с Испанией, Англией и его, родной Францией…

Собрав все сведения о столкновении немецких и шотландских наёмников, он отослал их в Стокгольм, королю. Отправил туда же под конвоем графа Арчибальда и его наиболее одиозных капитанов. Затем он собрал всех офицеров и объявил им, что впредь будет жёстко наказывать всех, не взирая на звание, кто будет нарушать дисциплину и субординацию.

Но шотландцы, всё те же шотландцы попробовали испытать его.

В ответ на это он приказал построить все полки. Привели виновного, зачинщика. Он связан был… Забили барабаны дробь тревожную… Ударила она под сердце всем, на казнь взиравшим… Уже готов был и эшафот… Виновника, капитана, втащили на него… Глашатай стал зачитывать приказ по армии:

– «За неоднократное нарушение воинской дисциплины! За невыполнение распоряжений и приказов вышестоящих командиров, измену присяги, данной перед строем своих товарищей!.. Приговаривается капитан Гирс к смертной казни!.. Приговор привести в исполнение немедленно!.. Двадцать пятого марта 1574 года от Рождества Христова! Командующий военными силами в Ливонии, генерал Понтус де ла Гарди!»

Подручные палача подтащили упирающегося капитана к чурбаку… С силой нагнув его голову, они прижали его к чурбаку… Стук топора палача заглох под барабанным боем… Шотландские наёмники качнулись, волна прошла по их рядам… Затем вновь выпрямились они, ряды их приняли порядок прежний.

Так Понтус сломал шотландский легион, капризный, самовольный.

Теперь на очереди у него встала задача перекрыть Нарвское хождение. Для этого он встретился с управляющим Финляндией Класом Флеммингом. Приехав в Або, он застал адмирала в замке, в котором когда-то жил герцог Юхан.

Адмирал принял его за столом.

Ленивый, как восточный сибарит, окружённый домочадцами, слугами, полно было и его друзей за столом, а может быть, соратников, он поглощал большой копчёный окорок…

И Понтус вспомнил, как выразился однажды об этом обжоре герцог Карл: «Свинья жрёт свинью!»… Сам он жил скромно, рачительно, что въелось в него ещё с монашества, вёл счёт дням, годам, расходам тоже. Сюда, к адмиралу, он приехал с капитанами, с теми, которых взял из Стокгольма. Это были молодые офицеры, проверенные в сражениях, верные королю и ему, генералу, надёжные, на них он полагался.

Он вкратце сообщил адмиралу о том, что произошло в Ливонии, как он навёл там порядок в армии.

– Я восстановил в лагере дисциплину и субординацию: первое условие любого успеха!..

Адмирал возразил насчёт этого:

– Вы, господин генерал, преувеличиваете!.. Однако обсудим лучше то, как запереть порт Нарвы! Пресечь снабжение русских этим морским путём! Самый действенный способ: пустить ко дну, перед портом Нарвы, старые суда, заполненные камнями!

Понтус на минуту задумался над этим предложением адмирала.

– Это ничего не даст! Да и где взять такое количество судов?.. А корсарам, контрабандистам ведь не прикажешь, чтобы они разгружались в порту!

Он вспомнил лихого капитана-контрабандиста, свою поездку семь лет назад, когда ездил по поручению ещё короля Эриха набирать наёмников.

– Гоняться же в море за контрабандистами, за всеми судами?.. Для этого у нас просто не хватит кораблей, флота!..

После этой встречи с адмиралом он уехал обратно в Ревель.

И там ему сообщили, что Морнай, воспользовавшись охранной грамотой, выданной ему герцогом Карлом, вернулся в Сёдерманланд, в герцогство Карла. Там находилось поместье супруги Морная.

И Понтус подумал, что вот ещё одна фигура раздора между братьями, Юханом и Карлом. Но прошло совсем немного времени, Морнай был арестован, его осудили, отрубили голову… И Понтус понял, что герцог Карл ради примирения с братом сдал ему вздорного генерала.

* * *

В это время Понтус прибыл по делам в Швецию. И там, в Стокгольме, он встретился со своим приятелем Эриком Стенбоком. А тот, молодой, красавец, признался ему, что без ума влюблён в свою двоюродную сестру Магдалину Стуре. Но когда он стал свататься к Магдалине, то её мать Мерета не стала даже слушать об этом.

Уговаривала свою тётку, графиню Мерету Стуре, и вдовствующая королева Карина Стенбок:

– Не надо мешать счастью молодых!..

Но всё было напрасно.

И вот теперь Эрик задумал похитить Магдалину и уже сговорился с ней.

– И мне нужны помощники, верные товарищи!.. Сто человек, вооружённых дворян, даёт мне герцог Карл…

Понтус, не раздумывая, предложил ему свою помощь.

– Только чтобы об этом не узнал король!

– Я не выдам тебя! – с искренним чувством обнял Эрик его…

На неделе, перед Вербным воскресением, Эрик приехал в Гернингсгольм, имение покойного Сванте Стуре. Своих помощников и дворян герцога Карла он расположил по окрестным деревням.

В имении в это время было немного людей: Маргарита, старшая сестра Магдалины, прислуга, сама графиня Мерета.

И там Эрик провёл два дня, приглядываясь, как бы удобнее провернуть всё дело… На третий день, после обеда, спросив свою любовь, не желает ли она прокатиться в санях, с ветерком на рысаке, и получив её согласие, о чём они уже условились, он усадил её в сани. Взял он ещё её подругу, девицу, а также пожилую тётушку. Но только выехали они было за ворота усадьбы, как та тётушка подняла крик, почувствовав что-то неладное в этой затее.

В самом замке тоже поднялся переполох. Когда о том, что Эрик увозит Магдалину, доложили графине Мерете, та упала в обморок…

Эрик, видя, что ему нечего терять, пригрозил этой тётушке пистолетом, если она будет кричать.

Кучер, по его знаку, наддал по бокам лошадкам. И сани полетели, разбрызгивая комками сырой, уже подтаявший весенний снег. Недалеко от замка их уже дожидались и пристроились за ними дворяне герцога Карла во главе с Понтусом… Понтус же, чтобы его никто не узнал, и люди герцога тоже, заблаговременно, когда отправился с Эриком на это дело, натянул на лицо кожаную маску, такую же, как была у генерала Блеза де Монлюка. О нём, о Монлюке и его маске, он вспомнил сейчас не случайно. До него дошли из Франции слухи, что в этом году генерал Блез де Монлюк получил звание маршала. Итак, заочно, он отметил это событие маршала, одного из тех, кто оставил след в его судьбе…

Они добрались до местечка Швельбро, где уже был снят дом, их ждали люди Эрика. Там дамы переодели невесту, которая бежала, одетая совсем не по-дорожному. Оттуда Эрик отправился со всей компанией до своего зятя Пера Браге в Визингборг. Оставив там невесту, Эрик поехал в Стокгольм, явился к королю, чтобы повиниться перед ним за содеянное. Юхан велел тотчас же взять его под стражу… В это время Юхан был весь во власти священников, католиков, которыми окружила его Катерина. И он, под их влиянием, разгневанный на своего близкого придворного, запретил кому-либо венчать эту пару, следуя запрету Церкви на браки близких родственников. Эрика Стенбока он лишил должности и приказал держать в застенке. Только через год он смилостивился над Эриком: тот нужен был ему по службе. К тому же герцог Карл и все Бьёлки и Стенбоки не переставая ходатайствовали о прощении молодых. Эрик, получив прощение короля, сразу же уехал с Магдалиной в Халланд и там обвенчался с ней в присутствии своей матери Бриты, которая приходилась тёткой Магдалине, а сварливой графине Мереты младшей сестрой. Это-то, подозревая во всей этой истории участие своей младшей сестры Бриты, особенно раздражало Мерету. Наконец, король, герцог, риксдаг да и все родственные семьи подвинули графиню на прощение молодых.

К тому времени у молодых уже был сын Густав. И графиня Мерета позволила молодой чете приехать к ней в Гернингсгольм. Но и там они жили ещё несколько недель внизу, в бане: старая графиня не пускала их к себе на глаза… Пока наконец Магдалина не приползла к ней на коленях, со слезами протягивая ей своего сына… После этого только бессердечная графиня, видя, что ничего уже не поделать, приняла на руки внука, простила дочь и зятя.

* * *

Понтус же, когда Эрик поехал в Стокгольм виниться к королю, вернулся в Ливонию. Эрик сдержал своё слово. О том, что во всей этой истории участвовал и он, Понтус, так никто и не узнал. Даже король Юхан.

Минуло два года его командования армией в Ливонии. За это время он действительно убедился в верности того, что говорил адмиралу. Корабли адмирала не справлялись с отловом контрабандистов. Русские же как получали контрабандой всё то, что было для них необходимо, так и получают, несмотря на блокаду Нарвы, на запрет поставлять им оружие и на то, что за торговыми судами охотились шведские военные корабли. Русские хорошо оплачивали за доставку им оружия, боеприпасов, того же пороха, селитры. И нехватки не было в тех, кто не прочь был рискнуть ради звонкой монеты. И Грозный царь вооружал свои стрелецкие полки хорошими ружьями, такими, какие имели и шведы.

И Понтус сообщал королю, что его армия теряет в этом преимущество перед русскими.

К тому же до него постоянно доходили сообщения о быстром росте торгового порта в Архангельске, недоступного как шведскому флоту, так и другим флотам европейских стран. И первыми торговыми судами пошли туда английские. Тем же, англичанам, купцам, было всё равно с кем и чем торговать: ими двигала только прибыль, Англия от этого набирала силу. К тому же Елизавета, умная и дальновидная, понимала, что рано или поздно ей придётся столкнуться с её личным врагом, королём Филиппом, с Испанией, за господство на море. А для этого нужны были громадные средства для строительства своего флота… До их столкновения на море, до исторического сражения, до крушения испанской Непобедимой армады оставалось всего-то чуть больше десяти лет…

Обеспокоенный событиями в Ливонии, Понтус написал обо всём этом королю. Из Стокгольма он получил указ короля. Юхан предписывал ему напасть на места в Ливонии, находящиеся в подданстве у русских. Понтус выполнил это. В ответ русские прошлись полосой около Ревеля, опустошая окрестности. Тогда Понтус двинулся на Оберпален[149], захватил там богатую добычу, но на обратном пути попал в ловушку русских и потерял всё добытое. В этих взаимных набегах и стычках как-то раз его ландскнехты захватили гонца, который вез от императора Максимилиана и датского короля Фредерика письма к Грозному царю. И тотчас же эти письма попали к нему на стол. Прочитав письма, Понтус немедленно отослал их в Стокгольм… Император и король Дании предлагали московскому царю помощь против Швеции… Теперь-то стала ясной причина мятежа шотландских и немецких наёмников. И он, Понтус, представил, как взорвётся от негодования Юхан, получив эти письма.

Так и вышло. Король прислал ему указ: разорять в Ливонии приграничные поселения, которые отдались под власть Москвы. Война с Грозным царём продолжилась.

Глава 30. Рим

В конце июня 1576 года король попросил Понтуса съездить в Нючёпинг к своему брату, герцогу Карлу.

Нючёпинг, столица Сёдерманланда, и сам замок герцога Карла, где Понтус не раз бывал, производили удручающее впечатление на него, видавшего дворцы в Париже и Вене. Даже замок короля в Стокгольме, хотя и отличался от неказистых жилищ шведских аристократов, всё равно выглядел убого… Об этом он, разумеется, вслух никогда не говорил, чтобы не оскорблять патриотических чувств шведов.

Герцог Карл принял его учтиво, осведомился о здоровье брата. Затем, пригласив его к столу и угостив вином, он стал пространно объяснять ему, что здесь его держат дела, но он будет рад посетить дорогого брата, обязательно выкроит время для встречи с ним.

Понтус же видел, что за этим внешне изысканным многословием скрывается старая неприязнь к старшему брату, такая обычная в королевских семействах между старшим, получившим всё королевство в наследство по праву первородства, и обойдёнными младшими…

Герцог тёпло проводил его, так же как встретил, выказав особое внимание ему, генералу. Он был высокого мнения о нём и, в общем-то, не прочь был переманить его к себе на службу… Но он знал, что тот не променяет службу у короля на службу у него, герцога.

Через две недели герцог появился в Свартзиэ у брата, где находился тогда Юхан. Их встреча прошла в самых дружеских видах. Оба вели себя предупредительно друг к другу. И оба, уже зная, что новым королём в Польше стал Стефан Баторий, трансильванский воевода, пытались предугадать политику того по отношению к Швеции, к тому же московскому царю. И в беседах Юхан старался выяснить, как поведёт себя Карл, найдёт ли он в нём союзника при обострении отношений с Польшей.

Понтус понимал состояние короля и того, что герцог Карл уже давно стал самовластным, опасно самовластным… И Юхан вынужден был считаться с этим.

Погостив у Юхана два дня, Карл уехал к себе.

На очередном совете у короля, по его уверенному и благодушному виду, Понтус догадался, что встреча с братом успокоила его. Миру внутри Швеции пока ничто не угрожало. И всё теперь внимание можно было сосредоточить на внешние угрозы. И у него мелькнуло в мыслях новое для него самого открытие, что если удачно проводится внешняя политика, то с внутренней оппозицией можно легко справиться. Она, внутренняя оппозиция, внутренние враги, подпитываясь внешними источниками, теряют в этом случае силу… Как с Антеем! Оторвешь от земли, от источника – справишься.

* * *

Подошла к концу первая декада октября того же 1576 года.

Король вызвал Понтуса к себе во дворец, в Упсалу, как всегда, во второй половине дня, когда занимался текущими государственными делами особой важности.

В кабинете короля, куда вошёл Понтус, уже был Тур Бьёлке и секретарь короля по тайным делам Иоган Генрикзон.

– Генерал, вам предстоит выполнить деликатное поручение! Поедете в Рим! Повезёте послание его святейшеству! – сразу же приступил к главному, стал излагать король суть дела, изредка взглядывая на Тура Бьёлке; тот уже бывал в Риме с такого рода документами. – И вам надо знать, что в этом послании! Чтобы действовать там по обстоятельствам!

Он встал с кресла, в котором обычно сидел, когда принимал своих подданных, прошёлся по кабинету размеренным шагом, в чём-то похожий на рядового офицера. Затем он снова заговорил:

– Мы согласны признать главой шведской Церкви его святейшество папу Григория XIII[150]… На следующих четырёх условиях!..

Он снова сделал паузу, как будто формулировал эти условия вот только что:

– Первое! Чтобы за шведскими дворянами оставались их новые владения: церковные и монастырские поместья, бывшие когда-то за дворянами, но подаренные Церкви, монастырям!.. Затем изъятые у них королём Густавом…

Он опять посмотрел на Тура Бьёлке, стал говорить дальше:

– Второе условие! Чтобы все светские особы приобщались святых тайн, по своему желанию, под обоими видами веры: католической и протестантской!.. Третье условие! Чтобы богослужение отправлялось на шведском языке!.. И последнее! Чтобы епископы и священники не были отлучены от их жён! Впредь же делать снисхождение: чтобы никого не постригать в священники, кто не даст обета жить в безбрачии!

Он оглядел всех собравшихся.

– Без этих условий тщетно питать надежду, что папское учение можно ввести в Швеции!.. Его святейшеству следует считаться с этими обстоятельствами… Притом оказать королю Юхану помощь от католических держав против России, Дании и…

Он на секунду остановился, затем всё тем же твердым голосом закончил:

– Даже против моего брата, герцога Карла, если тот поднимет оружие против меня!..

Теперь-то Понтус понял всё.

– Туда, в Рим, поедете вы, – сказал король ему. Подумав, глядя на него, он стал объяснять ему щекотливость поручения: – Но чтобы не вызвать подозрений наших епископов, поедете сначала к императору Максимилиану. Там есть дела от нашего двора! А потом в Неаполь. Там за моей супругой Катериной остались королевские наследные поместья от её матери, королевы Боны! Они на откупе: по рекомендательным письмам от императора. Откупал их некий Карл Бранкас. И все документы на них, всё это вам даст вот – Тур Бьёлке! – показал он на своего ближнего советника.

Затем он почему-то вспомнил их недавний разговор об иезуитах. После того разговора он стал приписывать ему, Понтусу, любовь к иезуитам. Тогда как он, Понтус, просто хотел быть справедливым, старался понять тех же иезуитов, в чём их притягательная сила.

– Кто-то уже заразил тебя Лойлитскими правилами! Хм! – усмехнулся он, желчно, ущемлённый новым своим поражением на выборах короля в Польше.

Он уже поздравил, через своего посла, Стефана Батория с вступлением на королевский престол в Польше. Поздравил любезно, дипломатично, но с долей иронии… И вот теперь к нему прибыл посол от Батория… «От свояка!» – ехидно мелькнуло у него…

Но когда он прочитал послание «свояка», которое привёз польский посол, у него пропала всякая охота на союз с ним против московского царя… «Свояк» предложил ему заключить тесный союз против московского царя, но с условиями… И эти условия «свояка» вывели его из себя.

И, прежде всего, он показал эти условия Батория ему, генералу де ла Гарди.

Понтус ознакомился с условиями Батория тут же на заседании у короля, и сразу стало ясно, почему король так взвинтился.

Баторий писал ему, королю Юхану, что он согласен заключить с ним союзный договор против московского царя, при условии, что Швеция поставит в помощь Польше хорошо вооружённый флот… Вторым из условий Баторий выдвинул поставку ему трёх тысяч стрелков и шестнадцать полевых орудий, к ним же порох, к каждому орудию по пятьсот ядер… Выигрыш же, полученный от войны, весь достанется Швеции, так же как подлежит после войны возврату ей вся артиллерия…

И Понтус, да и все присутствующие на совете поняли, что Баторий так проверял их на скудоумие… И это раздражало вдвойне…

– Вся земля, какая бы завоёвана ни была от Новгорода до Белого моря, принадлежала бы Польше! – с яростью зачитывал Юхан дальше условия нового польского короля. – Сейчас же, после подписания союзного договора, Швеция должна уступить королю Стефану город Ревель со всем находившимся там военным запасом!

Бледный, он обвёл взглядом всех присутствующих на совете.

– Твой Ревель! – показал он на Понтуса. – Мы должны отдать ему немедленно!.. Каков, однако! Сколько мы пролили шведской крови за Ливонию, а тут появляется новый сукин сын и говорит – уступите, и немедленно!..

Заседание совета прошло бурно. Несмотря на раздражающие условия Батория, ответ ему послали в дипломатичной форме. Юхан соглашался принять участие в войне, но только, добавил он с долей сарказма, «в праведной»… В то же время он отписал, что оставляет за собой свободу заключать мир с кем хочет и на условиях, какие посчитает приемлемыми для себя, также как применять силу там, где найдёт нужным.

– Швеция сражается в двух местах, в Финляндии и Ливонии, поэтому без флота и армии никак не обойтись… Что же касается Ревеля, то он служит опорным пунктом и портом в Финском заливе всех военных сил Швеции! И не может быть отдан ни при каких обстоятельствах!..

Этот ответ вручили послу Батория, и тот укатил обратно в Польшу.

После этого совета у короля Понтус понял, что сейчас Юхану осталось только одно: поскорее заключать мир с Московией… Ещё была памятна история его отца, короля Густава. Тот выступил на защиту Ливонского ордена, просившего у него помощи против московского царя. При этом Густав понадеялся на союзный договор с Польшей и Любеком, помощь от них… А когда дошло до дела, те бросили его. И Густав оказался один на один с восточным гигантом, Грозным царём. Потерпев ряд поражений в Ливонии, он унизительно запросил мира у соседа. А тот, не удостаивая его личной перепиской, велел ему заключить мир со своим вассалам, новгородским наместником, и, вообще, ссылаться дальше во всём с Новгородом… С тех пор Густав, расшаркиваясь в письмах к царю, предупредительно осведомлялся, через новгородского наместника, «чего тот изволит»…

Вечером Юхан поделился с супругой о том, что предложил ему свояк, муж её старшей сестры.

Катерина поддержала его во всём.

– Несчастная! – сказала она про Анну, с ядовитой усмешкой. – Повезло дурнушке…

У её старшей сестры не было до сорока восьми лет ни одного жениха. Затем появился Генрих, младший сын королевы Медичи. Она согласилась… А когда тот сбежал из Польши домой, во Францию, появились ещё двое женихов… И она, Катерина, мстительно подумала, что Анне на старосте лет повезло: то ни одного, а тут сразу трое… «Хотя бы что-то!» – вспомнила она слова сестры, брошенные мимоходом как-то, когда они обсуждали, ещё в девичестве, женихов из королевских и герцогских домов… И вот сейчас, в письме, став женой Батория, Анна обмолвилась, что у неё осталась единственная забота на земле: даровать законного наследника престола в Польше, в остальном же она принадлежит Богу…

– А сама-то ты счастлива и, поди, молода, красива… – тихо пробурчал Юхан, посмотрев недоброжелательно на неё, когда она обмолвилась, что её сестра уже стара…

И ему пришла простая мысль, что такое королевство, как Польша, могущественное, обширное, сделает королеву-невесту, во всякую пору её жизни, весьма молодой и привлекательной… А с ней, со своей супругой, стареющей красавицей, он прогадал… «Надо было свататься к старшей», – понял он свою ошибку только сейчас, прожив с ней уже шестнадцать лет.

– Ты что бурчишь-то! – сменив мелькнувшую было усмешку, сердито спросила она его.

Он махнул рукой и ушёл из её палаты, чтобы не давать повода к новому скандалу.

* * *

Из Стокгольма де ла Гарди выехал одиннадцатого октября. Шёл 1576 год. Середина осени, стояла холодная, но солнечная погода. И у него было прекрасное настроение. Всё благоприятствовало его миссии. И он подумал, что эта поездка будет нехлопотной и доставит ему удовольствие.

Но уже в порту начались срывы. Там он сбился с ног, ища корабль, который бы доставил его попутным рейсом в Померанию. Наконец, на третий день ему повезло. Туда, за море, в Германию, отправлялась старая шхуна. Шкипер согласился захватить его и даже выделил ему приличную каюту. Его слуги погрузили на борт его дорожный багаж. Туда же последовал и багаж его помощника, Петра Фехте. Провожая его, в порт приехали Иоган Генрикзон и Тур Бьёлке, чтобы проследить, как он отбудет, о чём беспокоился король.

– Господин генерал, прошу на борт! – крикнул шкипер ему.

Пыхнув пару раз трубкой, он постучал ею о борт шхуны, выбил табачный пепел и снова крикнул не то ему, не то другим, тоже отплывающим:

– Отходим, господа!.. Отходим!

– Иду! – откликнулся Понтус и подтолкнул к шхуне своего помощника, Петра Фехте; того дал ему король на время выполнения миссии. – Задержи её на минуту! Я сейчас!..

Заскрипел ворот под сильными руками матросов, вытягивая якорь, и судно стало медленно отходить от пирса, разворачиваясь носом.

Понтус, выслушав ещё раз наставления короля, переданные ему Генрикзоном, запрыгнул на борт в последнее мгновение, махнул на прощание рукой Бьёлке… А тот, кивнув ему в ответ головой, пошёл к своей повозке, которая дожидалась его.

Лёгкий бриз подхватил их шхуну и погнал от берега в морскую даль, затянутую дымкой.

На пятый день плавания ветер стал затихать, а затем и вовсе наступил штиль. Паруса у шхуны опали, сморщились, и она остановилась.

Шкипер, поставив у штурвала боцмана, спустился с мостика. Заглянув в каюту к Понтусу, он проворчал:

– Встали… Чтоб ему брамстеньга[151] в… вышла!..

Затем он ушёл в свою каюту. Глотнув там из бутылки рома, он завалился спать.

Во второй половине дня с севера подул ветер, суля непогоду. Боцман, как только подул холодный «сиверок», сразу же разбудил шкипера. И тот опять встал на мостике за штурвал.

Вскоре шхуна запела на все голоса под мощными порывами ветра, погнавшего её, снося всё дальше и дальше на юг и от берегов Швеции.

– Господин генерал!.. Генерал! – ворвался матрос к Понтусу в каюту. – Шкипер зовёт на мостик!..

Понтус вскочил со своего лежака.

Рядом, на своём лежаке валялся Пётр Фехте. Его мутило от качки. Он побелел и обессилил. Огромными страдающими глазами он смотрел на него, не в силах ничего вымолвить.

Понтус, видя, что тот совсем дошёл, выскочил из каюты и бросился наверх.

Наверху же качалось всё: море, тёмное небо и палуба, скользкая, через которую перекатывались, пенясь, холодные волны.

Хватаясь за какие-то канаты, он вскарабкался на мостик, уцепился за поручни рядом со шкипером.

– Нас сносит к острову!.. Борнхольму! – прокричал тот ему, стараясь осилить вой ветра. – А там скалы!.. Разобьёт!..

Понтус, вцепившись пальцами в поручни, стал всматриваться вперёд, стараясь за сплошной завесой дождя угадать опасность, подстерегающую их где-то впереди.

Шхуна же трещала и стонала, ещё каким-то чудом оставаясь на плаву…

Вот сквозь пелену дождя в темноте робко мелькнул огонёк. Затем мелькнул ещё, как светлячок в ночи, словно подавал кому-то знаки.

– Вон – смотри, смотри! – крикнул Понтус шкиперу, хотя тот заметил тоже огонёк.

Все, кто был на палубе, закричали вразнобой… В глазах у людей, словно отразившись от этого огонька, вспыхнула надежда, что, может быть, их заметили…

Сноровистей и быстрее замелькали руки у матросов, выбиравших и подтягивающих паруса на мачтах… Сорвало один парус… Он захлестал по палубе огромной мокрой тряпкой… Крики, стоны раненых… Вот кто-то слетел за борт, за ним другой, и они скрылись в пучине…

Шхуну качнуло сильнее, ещё раз, она зачерпнула воду… И начала заваливаться набок…

Понтус оказался за бортом. Вынырнув, он ухватился за обломок мачты, подтянулся и уселся на него, мокрый до нитки, дрожа от холода… Пронизывающая сырость стала заползать во все уголки его тела… Руки, деревенея, мёртвой хваткой вцепились за канаты, свисающие с обломка мачты…

Его так и прибило к берегу, на обломке мачты, волной вынесло на песчаную косу.

Крики о помощи со стороны моря услышали в рыбацком посёлке. И рыбаки, засветив фонари, вышли на берег: искать терпящих бедствие, которым удалось добраться до берега…

Понтус очнулся в какой-то рыбацкой хижине.

– О, слава господи! – радостно воскликнула миловидная женщина, шагнув от пышущего жаром очага, около которого она возилась с чем-то.

Его напоили горячим глинтвейном, и он уснул. На следующий день он проснулся уже бодрее.

Рыбацкая хижина, сложенная из камней, скреплённых раствором из глины и песка, стояла прочно. Лишь изредка содрогалась от беснующегося за её стенами ветра… Очаг, тепло и крепкий глинтвейн, грубое толстое одеяло, и он сразу же провалился снова в глубокий сон…

Через три дня буря утихла.

Хозяин, рыбак, с густой рыжей бородой, куда-то ушёл. Вернувшись, он, хмуря брови, походил по хижине, затем подошёл к Понтусу.

– Тут собрали тех, кто утонул, – начал он. – Многих же ты не досчитался, господин… Вот как оно, а! – промолвил он, тяжело вздохнул.

Эта буря забрала не только моряков шхуны, но и Петра Фехте, помощника Понтуса. Его труп море тоже выкинуло на берег. Его, сочинителя протестантской литургии, похоронили тут же на острове.

Вскоре за Понтусом пришла из Стокгольма шхуна. Её послал король, когда ему стала известна трагедия, разыгравшаяся подле острова Борнхольм. За ним приехал Тур Бьёлке с королевскими драбантами.

– Император Максимилиан умер! – первым делом сообщил Бьёлке последнюю новость, напрямую связанную с намеченным путешествием Понтуса. – И король готовит новое послание, его преемнику, Рудольфу II[152]!.. Но ты не расстраивайся! Получишь новые документы – и вперёд!

* * *

Окрепнув, Понтус снова отправился в путь, теперь с Туром Бьёлке и новым секретарём Германом Брузером. Их путь лежал всё туда же: на юг, в Германию. На этот раз их плавание было благополучным. Пятого декабря, на День памяти святого Иосифа, они ступили на берег портового ганзейского города Штральзунда.

Зима на этот уходящий 1576 год от Рождества Христова выдалась на редкость холодной. И лишь единичные торговые суда отваживались выйти в бушующее море, всё ещё незамерзающее, хотя стояли трескучие морозы.

Там, в Штральзунде, в магистрате, им предстояло решить первое поручение короля и риксдага.

Их принял ратсгер Иоахим Клинке в огромном кабинете, уставленном торговыми марками и достопримечательностями города. Тут же были ещё сановники города.

– Господин ратсгер! – обратился Понтус к тому, после того как их, послов, представили. – От имени шведской короны я уполномочен заявить жалобу на жителей вашего города! Они пользуются соглашением о свободной беспошлинной торговле со шведскими городами, во благо обоих наших государств!.. Но под именем ваших граждан в Швецию привозят беспошлинно товары и граждане других городов, минуя таможенные сборы! И то выходит шведской казне в великий убыток! И король Юхан обращает внимание на это нарушение торгового соглашения между Штральзундом и городами шведской короны. Кроме того, пользуясь тем, что ваши суда не досматривают на таможне, они привозят никуда не годное пиво под маркой ростокского!.. Имеются ещё жалобы наших купцов на несправедливую меру и веса! Уполномочен также заявить, что вами присвоены шведские торговые суда! Их следует немедленно вернуть!..

– Господин генерал! – начал ратсгер, стараясь вежливым обращением смягчить посланника короля Юхана. – Магистрат устранит эти недоразумения в торговых делах между нашим городом и Швецией! Я согласен с вами, что это злоупотребления граждан нашего города! Но магистрат не всегда узнает вовремя о них. О чём я сожалею и приношу от магистрата самые искренние извинения!

Он нахмурился, на его одутловатом лице резко проступили крупные глубокие морщины.

– Что же касается присвоения ваших торговых судов! – заговорил он дальше. – То магистрат не вправе вмешиваться в собственность торговых компаний и фирм! То дело частное! И его рассмотрение следует проводить в судебном порядке… Магистрат весьма сожалеет, что наши торговые граждане поступили столь опрометчиво!..

– Я передам всё это лично его величеству и в риксдаг! – прощаясь с ратсгером, заверил его Понтус, ясно давая понять, что всё это не останется без последствий.

Затянувшиеся на два дня переговоры закончились.

И это было только начало. В Германии хлопот им хватило с лихвой.

Сначала они отправились в Калемберг. Там предстояла встреча их с герцогом Брауншвейга Эриком. Был конец декабря, были всё те же морозы, каких им ещё не приходилось переносить. Они ехали в карете герцога, которую тот выслал специально для встречи их, поскольку у нанятого ими экипажа в пути из-за холодов пали лошади.

Но даже это, тёплая карета, помогало мало. Изрядно настрадавшись от холода в дороге, они наконец-то добрались до замка герцога.

Герцог Эрик, старший брат герцога Генриха Младшего, оказался весьма учтивым, воспитанным мужчиной средних лет, с хорошими манерами, стройный, с русой бородкой клинышком и такими же русыми короткими усами.

У него Понтус поднял вопрос о наследстве умершей бездетно герцогини Софьи, вдовы Генриха Младшего, скончавшегося несколько раньше своей супруги. А поскольку Софья, в прошлом польская принцесса и дочь королевы Боны, приходилась сестрой как шведской королеве Катерине, так и польской королеве Анне, то часть её наследства теперь выпадала на долю королевы Катерины, супруги короля Юхана… И ему, Понтусу, поручено было предъявить все требования насчёт этого. Король Юхан никогда не упускал из виду меркантильных расчётов со своими родственниками.

– Но герцог Люнебург-Вольфсбурга Юлий самовластно завладел её наследством! – слегка повысил голос Понтус, подчёркивая эту несправедливость. – И его величество, король Юхан, за такое оскорбление послал ему вызов на поединок! Герцога же Юлия, похоже, оставила храбрость… А вот его стяжательство известно всем!..

– Господин генерал, я весьма удручён таким оборотом с наследством герцогини Софьи! И приложу усилия для разрешения этого конфликта. Да, герцога Юлия надо склонить к мысли о Божеской справедливости…

Погостив для приличия несколько дней у герцога Эрика, Понтус покинул со своей командой его замок. Сердечно прощаясь с ним, герцог отпустил его:

– Господин генерал, желаю вам добраться в добром здравии до императора!

Всё в такую же студёную пору, январским утром, после крещенских морозов, отправились они дальше, через Нюрнберг. Их путь лежал на Прагу.

Двоюродные братья, оба зятя короля Юхана, один, нижнесаксонский герцог Магнус, шведскую принцессу Софью он взял в супруги, другой же Эдцард, граф Остфрисландский, с Екатериной обвенчался, заспорили из-за куска земли, не поделив её, доставшуюся в наследство им.

Чтобы между ними не началась драка, Понтус должен был поднять их спор на суд императора Рудольфа.

* * *

Конец января, 1577 год. Прага, чудеснейшая Прага, столица Священной Римской империи! Дивная погода встретила там нашего героя со спутниками: снег, солнце, блеск капель и небеса высокие, как будто всё почистили к приезду их, и серость замков, крыш черепичных красота, раскрашенных во все цвета… Они посмотрели, разумеется, и на шедевр зодчества, восхитительный собор Святого Вита… Но не это привело Понтуса сюда. Его задача была скромнее, ниже и сложнее: как выбить деньги из должников. В них нуждался шведский двор не менее любого иного… Магдебург и Лейпциг, а там ещё другие города, их список длинный, в которых имелась собственность короны шведской.

Через неделю после прибытия в Прагу, первого февраля, им была дана аудиенция у императора.

– Ваше величество, король Юхан поздравляет вас с восшествием на престол! – начал Понтус с поздравления, когда их представили императору Рудольфу. – И желает всяких благ вашему правлению! Посылает также король Юхан памятные подарки в честь вашего счастья быть на столь высоком ответственном посту! Король Юхан выражает также надежду, что ваше правление будет и на благо его страны, Швеции!..

Секретарь императора перевёл его речь Рудольфу, поблагодарил от имени императора за эти поздравления короля Юхана.

Затем Понтусу было дано слово для изложения цели его посольства.

– Ваше величество, король Юхан надеется, что вы примете участие в деле наследных поместий шведской королевы Катерины в Неаполе. Они были отданы на откуп некоему Бранкасу по рекомендации императора Максимилиана, вашего брата… Король Юхан выражает также надежду, что ваше величество исходатайствует у короля испанского Филиппа, вашего двоюродного брата, повеление к вице-королю Неаполитанскому в справедливом взыскании соответствующих сумм с названного Бранкаса за многолетнее пользование наследными поместьями шведской королевы Катерины, доставшимися ей от её матери, королевы Боны… Хотелось бы отметить ещё в этом деле участие покойного короля Польского Сигизмунда-Августа. Но, ваше величество, поскольку король Юхан дал своему зятю, королю Сигизмунду-Августу, взаймы значительные денежные суммы, то он считает, что имеет право первого на наследование…

Император выслушал его.

– Мы рассмотрим эти все претензии и дадим вам ответ, – сухо сказал император, видимо, рассчитывая этим отвязаться от северного короля.

Но оказалось, что это только начало.

– Король Юхан отмечает ещё наследные права своей супруги Катерины в Брауншвейге. Там есть наследование умершей бездетно герцогини Софьи, сестры супруги короля Юхана. Долей же наследства, принадлежавшей шведской короне, незаконно завладел герцог Люнебург-Вольфсбурга Юлий. И король Юхан рассчитывает в этом на вашу помощь для справедливого признания прав своей супруги! Кроме того, шведская королева Катерина требует удовлетворить её законные права по долгам в Магдебурге, Лейпциге и ряде других городов связанных с этим же делом!..

– Хорошо, господин посол, мы рассмотрим и этот вопрос, – согласился император и на это.

На его лице отразилось нетерпение, казалось, он вот-вот воскликнет: «Ну, теперь-то всё!»

Однако настырный дипломат короля Юхана не останавливался.

– Ваше величество, мне поручено напомнить ещё о спорах братьев: герцога Нижнесаксонского Магнуса и его двоюродного брата – графа Остфрисландского Эдцарда, из-за владений, принадлежащих им. Король Юхан озабочен этим спором, поскольку и тот и другой его зятья… Эти все споры, ваше величество, я передаю на ваш суд! – протянул Понтус императору ещё грамоты. – Король Юхан, прося у вашего величества помощи в разрешении этих споров, обещает, со своей стороны, всяческую признательность!..

Их, послов, отпустили.

Бывая на приёмах во дворце императора, общаясь с придворными, послы услышали и неприятное для себя:

– Вы, шведы, закрыли Нарвский ход немецким купцам: двор императора несёт убытки! Несправедливость явно налицо!.. Вы требуете своего и тут же наносите другим убытки!..

Через неделю Понтуса вызвали к самому императору. Приём проходил так же, как и при первой встрече.

В письменном виде ему были даны благоприятные ответы по всем вопросам, поднятым на суд императора. Дело о Ливонии решено было рассмотреть на императорском сейме во Франкфурте, что стоял при реке Майн.

– Мы надеемся, что король Юхан ничего не предпримет вопреки Штеттинскому мирному договору! – сказал император как напутствие на дорогу Понтусу, отпуская его. – Запрещение немецким городам торговать в Нарве – несправедливая мера! Об этом было сказано в грамоте в сентябре прошлого года. Но по причине смерти нашего брата, императора Максимилиана, она не была отправлена. Сейчас же мы отправляем её королю Юхану… По Нижнесаксонскому конфликту мы назначаем третейских судей: курфюрста Саксонского и герцогов, Брауншвейгского Юлия и Голштингского Адольфа. А по Остфрисландскому: герцога Брауншвейгского Юлия и курфюрста Кельнского… К испанскому королю и вице-королю неаполитанскому мы послали наше ходатайство по делу шведской королевы Катерины. В этом приняла участие и высокочтимая императрица Мария Испанская, супруга нашего безвременно скончавшегося брата Максимилиана… По остальным делам мы посылаем своих доверенных…

На этом завершилось посольство Понтуса к императорскому двору.

С этими известиями из Праги он отправил в Швецию дворянина Йогана Сакссе, из числа своих посольских людей, а Германа Брузера в Штральзунд, по делу Брауншвейгского наследства. Сам же он с Туром Бьёлке поспешил на юг, в Италию, теперь уже прямой дорогой в Рим. Прежде же туда от него укатил итальянец, капитан Лоренцо Кониол с сообщением, что к папе едет посланник от короля Юхана.

В Рим они прибыли в начале апреля.

* * *

Апрель и Рим. Какое сочетание, как много в нём тепла, надежды, неги без забот!

Обуреваемый такими чувствами, ступил Понтус на берега Тибра. Он набрал много прислуги, стал держать открытый стол, экипажи, подарки и приёмы. Повёл он жизнь роскошную.

Когда он уезжал из Швеции, то король снабдил его немалыми суммами, предвидя, что у него будут большие расходы не только в дороге, но и в самом Риме. Поэтому он не был стеснён в деньгах.

В нейтральный день, когда святых не почитают, он был принят папой Григорием XIII, со всей его кардинальской коллегией. Там он как посланник представил папе письмо от короля Юхана.

Затем пошли частные приёмы и совещания в Ватикане.

Ему сразу же дали понять, что условия короля Юхана не могут быть приняты Ватиканом.

– Мой друг, не отчаивайтесь! Всё ещё поправимо! – подбадривая его, высказался как-то ему кардинал Станислав Гозий, поляк. – В таких же пунктах было отказано на Тридентском соборе даже императору Карлу V и германским князьям!.. Но все стараются, ищут способы достигнуть своего. Полагаю, что папа сделает когда-нибудь уступки…

Понтус уже знал, что вот этот кардинал обладает обширнейшими знаниями во всех областях, как ходят о нём слухи. И неслучайно папа Пий IV поручил ему как своему легату открыть важный для папства, власти папы, собор 1561 года в Триденте. На соборе Гозий оправдал доверие понтифика: отстоял абсолютную власть папы над соборами, всеми церковными делами, а для борьбы с протестантами, Реформацией с его помощью выпустили из тьмы веков страшное оружие Церкви: иезуитов, инквизицию…

И ему было интересно, хотелось как-нибудь побеседовать с ним по тем вопросам и проблемам в Европе, что занимали его как политика, дипломата да и военного тоже.

И у него пошли встречи с епископами, сходился он иной раз и с кардиналами для переговоров.

У папы на приёме он вручил ему и тайное личное послание короля. О нём в Швеции никто не знал и не догадывался. В послании Юхан говорил о своём желании вновь быть в объятиях католической церкви, забыть все распри с ней.

И объятия католической церкви открылись для него.

– Я обнимаю короля Юхана и его Швецию! – живее обычного заговорил папа, когда ему перевели послание короля. – Но его условия не могут быть приняты… Тридентский собор отказался от такого решения дела католицизма, дабы не размывать единство Церкви перед угрозой разрушения её устоев…

Не знал Понтус, что с его приездом и теми условиями короля, что он привёз, в папских покоях началась тихая расчётливая работа. Каждый день у папы стали собираться кардиналы и епископы. Совещания следовали за совещаниями. Наконец, выработали стратегию поведения с королём Юханом.

– Ваше преосвященство, полагаю, что во благо Церкви необходимо направить к королю Юхану нашего посла, тайно! – предложил кардинал Гозий. – Поскольку король Юхан более склонен к греческой церкви, чем к римской, то наш посланец должен быть умелым в полемике, в догматах Церкви. А если точнее, то и хитрым, чтобы склонить короля в сторону правильной Церкви… Для такой миссии самой подходящей кандидатурой будет Антонио Поссевин…

Папа неодобрительно пробормотал:

– А-а, иезуит!.. – Он был недоволен слишком большим влиянием даже здесь, у него в Риме, ордена, склонного к нечистоплотным затеям, прикрываясь благочестивой доктриной… – Выпустили джинна из бутылки!..

– Да, ваше преосвященство! Иезуиты хорошо справляются с такими поручениями… Ну а посланника короля, генерала де ла Гарди, я возьму под свою опеку. Я немного узнал уже его. Он ещё не настолько испорчен Лютером, чтобы его невозможно было наставить на путь истинный!

– Хорошо, займитесь им, – велел папа кардиналу. – Он близок к королю Юхану. И весьма талантлив, как генерал… Лютеру уже не нужны такие, – ядовито усмехнулся он.

– Считаю, что Поссевина нельзя направлять прямо к королю от Рима.

– Согласен… Отправьте его сначала к вдовой императрице Марии. А уже она, от имени императора, выдаст ему грамоты, аккредитацию к королю Юхану. Не находите ли, что так будет осмотрительнее?

– Да, ваше преосвященство! Это отличный ход!..

После одного из приёмов у папы, когда Понтус собрался было уже покинуть папские покои, к нему подошёл кардинал Станислав Гозий. С ним у Понтуса уже было несколько кратких бесед, из которых он вынес для себя мнение о нём как об изощрённом полемисте.

Кардинал первым заговорил с ним, продолжив тему, затронутую ими раньше.

– Его преосвященство благосклонно относится к учению Игнатия Лойолы[153] и его последователей…

Понтус на секунду задумался, чтобы ответить на это кратко и аргументировано.

– Но, монсеньёр, я думал над тем, какие задачи поставил Лойола перед орденом иезуитов. Его цель?.. Это же язык военного генерала, а не слуги Церкви! Плохое средство – плохой и результат… Вы не находите?

– Господин генерал, если нельзя какое-то движение подавить, в том числе и в Церкви, то надо возглавить его! – парировал кардинал. – И вести в нужную сторону…

Понтус промолчал. Этот довод был созвучен с его мыслями.

– Хм! – хмыкнул он, продолжил об иезуитах. – К тому же иезуиты утверждают, что их орден был создан самим Христом!.. Но это уже слишком!

– В этом их слабость.

– Выходит, что нет людей и сообществ без слабостей! А уж тем более без соблазнов! – улыбнулся Понтус. – Если даже сама Церковь, её служители, не в силах справиться с ними… И, мне кажется, в этом ближе к истине Лютер. Как миновать две опасности, два соблазна, заложенные в природе человека? Как проплыть между Сциллой и Харибдой? Или, как говорил Лютер, между обжорством и женщиной!..

– Да, да, все люди разные, – согласился с ним кардинал. – И не все находят силы противиться своей природе… В этом и состоит свобода человека, его выбор. Свобода не каждому по силам! Многие бегут от неё или от неё же и гибнут… И им нужен поводырь!

– Да, нужен таким, слабым! Но Церковь уже давно опутала своим пастырством и сильных! Не находите ли, что это излишне? Слишком излишне!.. И они, вывернувшись из-под неё, будут ей за это мстить! В лучшем случае станут относиться к ней холодно, безразлично… Свобода! – повторил Понтус слова кардинала, задумался. – О ней говорит Эразм из Роттердама? Но он весьма осторожен в вопросах веры… Как царём, так и глупцом надо родиться! Так пишет, кажется, ваш Эразм!

– Не приписывайте Эразма римской церкви! Все его произведения папа Павел IV включил в «Индекс запрещённых книг»… Для Церкви он такой же еретик, как и Лютер! – категорически высказался кардинал.

И Понтус понял, вот по этой непроизвольно выскочившей неприязни, какую подняли волну ненависти два немецких мыслителя в высших кругах римской церкви, у тех церковников, призывающих любить ближних… «Возлюби врага своего»! – повторявших заповедь Христа… Когда они растерзают не врага, а просто не согласного с ними в такой малости, как, например, креститься: тремя или двумя пальцами…

– А ваш Лютер! – не остался ещё в долгу кардинал. – Когда Бог убивает, то смертью он учит вере в жизнь! Каково!.. Бог и Божье писание – это две разные вещи, мой дорогой генерал… И разве мудрость побеждает зло? – воскликнул он. – Да, женщина – плотская часть человека, – согласился он с покойником Лютером о соблазнах. – Это не создание Бога! Бог не создавал её, он вырезал её из ребра Адама, из его плоти! Она – соблазн плоти!.. И когда она поднимает подол, то, сама не подозревая о том, показывает этим, что всё приходит оттуда, из чрева, и туда же всё уходит!.. В этом скрыто нечто мистическое…

Понтус, зная свою слабость в мистике, пропустил эту впервые им услышанную мысль, к тому же прозвучавшую из уст католического священника. И, затрудняясь как-то на неё реагировать, перевёл разговор на более близкое ему:

– Но ведь люди не будут знать, что им делать, до тех пор, пока они не изведают, что именно в их силах, а что нет! Не так ли, монсеньёр? Это тоже слова Лютера! И я согласен с этим! Как взять штурмом крепость, если неизвестно какими средствами это сделать и кто её защищает?

– Господин генерал, это же ясно!

– Вы считаете, что Церковь найдёт в себе самой силы исправить себя?

– Да.

– Полагаю, Лютер и есть та сила! Он плоть от плоти Церкви!..

– И орден Лойолы тоже! – заметил кардинал. – Они рождены внутри одного и того же тела, тела Христовой Церкви!.. Но разные, как дети от одних и тех же родителей!

Понтус помолчал, затем заговорил:

– Монсеньёр, я не полемик и не ритор. И не берусь судить о том, кто из учёных прав. Скажу только, что в среде шведского дворянства силён дух Лютера. И с этим королю Юхану приходится считаться.

– Господин генерал, его преосвященство понимает это и направляет к королю Юхану тайно своего посла, чтобы не вводить в искушение шведских дворян… И вы не находите, что весь сыр-бор в Швеции разгорелся не из-за проповедей Лютера, а из-за монастырских и церковных угодий, которые достались в результате Реформации дворянству!

– В этом есть доля правды! Но дворянство вместе с крестьянством оказалось перед римской церковью в большой опасности! Во Франции, на моей родине, две трети всех земель принадлежит церкви… В Германии тоже самое! Я не говорю о других государствах. Там положение ближе или дальше к этому. Так что же вы хотите? Рим, сама Церковь, призывая к небесной жизни, но прибирая к рукам материальные блага здесь, на земле, вынудили своими действиями противиться ей!.. Церковь давно пришла в противоречие со своим предназначением!..

Кардинал промолчал на это.

– Бог творит зло в нас, то есть с нашей помощью! – заговорил он, чтобы повернуть разговор, в рассуждениях общего характера, в сторону от скользкой темы: хищнического поведения церкви. – Виноват здесь не Бог, а наша собственная порочность! Мы злы по своей природе. Хотя даже и зло, конечно же, Он употребляет во славу свою и нам во спасение…

Понтус, всё ещё под впечатлением трагедии, разыгравшейся на море с ним и его спутниками, вспомнил несчастного юношу, Петра Фехте, наивно верящего в благого Бога.

– Литургия уже давно потеряла свою невинность!.. Пётр Фехте, сочинитель её для шведских протестантов, утонул во время бури, что захватила нас у острова Борнхольм. Вы не находите, кардинал, в этом Божьего промысла?

– Вы слишком просто думаете о Боге, генерал, если полагаете Его каким-то мелким сутяжником, сводящим счёты с неугодными ему людьми. Это всё в природе человека!

– Но таким же его сделал Господь Бог!..

– Да, – согласился кардинал.

– Монсеньёр, – обратился Понтус к нему, надумав поднять другую тему. – Наживаться разбоем на море, затем становиться всеми уважаемыми купцами стало уже обычной практикой. И не только на Балтийском море. Тому пример ганзейские купцы, из того же Любека, свободного города!..

– Да, здесь, в Средиземном море, тоже есть такие!

– И как это согласуется с религиозной моралью?

– Раз Бог допускает такое – тогда, значит, это имеет право на существование…

– Зло имеет право на существование?! – удивился Понтус такому утверждению кардинала.

– Господин генерал, а как отличить добро? Как узнать, что это и есть добро?

Кардинал посмотрел пристально на него, надеясь, что он понимает его, затем продолжил:

– Только в сравнении! Со своей противоположностью! Со злом! А для этого оно должно проявиться с той же силой, что и добро!.. Замечу также, что сначала многие явления выступают как зло, но потом, в конечном счёте, они оборачиваются добром!

– Выходит, нужно допустить, чтобы зло проявилось? – спросил Понтус кардинала.

– Оно нас не спрашивает, как вести себя! – лаконично заметил тот.

– Монсеньёр! Что же мы видим, в той же католической церкви?.. Порой у алтаря собираются такие, которые погибли бы с голоду, если бы не были причислены к клиру!.. И они ищут помазание от святых, их поддерживают и кормят миряне!.. Хуже них, пожалуй, только монахи! – вспомнил Понтус свой родной монастырь, того же «Чахоточного». – Они уходят в монастыри, опасаясь трудностей занятия воровством! Их стесняет не гнусность этого порока, а трудность занятия им!.. И это не мои слова, не моё мнение! Это я читал, будучи ещё монахом, в описаниях добродетельного и преосвящённого Евстафия, митрополита Солунского, жившего в XII веке!..

Кардинал согласился с ним:

– Да, есть и такие! Но не они определяют лицо Церкви! Это, как прыщи на её лице! Куда от них денешься! Но ведь прыщи не изменяют человека? Ну да, некрасиво!.. Но такова природа взросления!

– Что-то долго она взрослеет! Уже полторы тысячи лет – и всё ещё с прыщами! Хм!..

Иронически усмехнулся Понтус на такое сравнение кардинала и стал прощаться с ним.

– Монсеньёр, весьма признателен за беседы, открывшие мне многое на наш несовершенный мир!.. Теперь мне предстоит путь дальше, в Неаполь…

Они простились.

У Понтуса остались самые приятные воспоминания о проведённых беседах с кардиналом. Но в вопросах веры нового ордена иезуитов они так и не нашли общего понимания. С возрастом у него всё меньше было и желания вновь оказаться в лоне римской Церкви… Жизнь на севере, трудная и суровая, подходила больше ему по складу характера, а вместе с ней были понятней и мысли Лютера: о бегстве от свободы, рабстве воли… Он, Понтус, сбежав из монастыря, бежал напротив – в свободу… И он на себе испытал её тяжкое бремя… А что она для других?..

«Церковь же? – подумал он после расставания с кардиналом, когда тот не стеснял больше его своими нравоучениями. – Церковь – это вселенская побирушка!.. Она только просит! В простонародье говорят – клянчит!.. Ей несут вклады, завещают поместья, ценности!.. Королю нужно содержать войско, защищать государство… А Церковь, те же монастыри, не платят даже налоги! Она ни за что не отвечает!.. Но всегда с протянутой рукой! Дай, дай!.. И его порой смущала мысль о жизни первых христиан в катакомбах, когда он читал о них, ещё будучи монахом… И эта постоянная тяга у них до сих пор к пещерам, скитам, пустыням, землянкам, к темноте… А кто выходит оттуда, из темноты, из пещер?..»

От этой мысли он, генерал, слегка вздрогнул, выбросил всё из головы. Ему нужно было заниматься делами короля.

Уже прошёл месяц его пребывания в Риме. Его старания примирить интересы Ватикана и Швеции оказались напрасны. И он отправился в Неаполь, имея на руках письмо от испанского короля Филиппа к его подданному, неаполитанскому вице-королю. Туда он и Тур Бьёлке прибыли в последний день мая. В разгаре было лето.

* * *

Понтус впервые в жизни оказался на берегах красивейшего Неаполитанского залива. Город чудный, город южный, солнце, море тёплое, кругом жарких итальянок взгляды. Тут и там соблазны ждут: холостых, женатых тоже…

Попал он и на приём к вице-королю.

– Здесь есть приданое за Катериной Ягеллоникой! – начал Понтус разворачивать дело, когда ему дали слово. – И король Юхан настаивает на выплате процентов откупщиком!..

Вице-король слушал его и глубокомысленно молчал.

– Господа, немыслимы такие времена, когда бы кредиторов не водили за нос! – наконец заговорил он, обращаясь к Понтусу и Бьёлке, когда пауза затянулась и ему нужно было что-то сказать.

– Ну, хотя бы что-нибудь получить! – настаивал на своём Понтус.

«Вы только суньте в пасть хищнику кусок! – мелькнуло у него. – И отнимите обратно потом!..»

Эта поездка, он уже предчувствовал, не принесёт ничего отрадного.

В один из дней, когда не было ни у кого приёма, он пошёл с Туром Бьёлке прогуляться по берегу залива. Кругом отдыхали люди, торговали, веселились. И тут же забавлялись дети…

Около них, приметив, что они иностранцы, остановились две неаполитанки. Так он подумал было, взглянув на них, на их смуглые прелестные лица.

Но когда одна из них протянула к нему руку, каким-то образом выделив его от его спутника, что он здесь главный, и заговорила, нараспев, красочно и в то же время примитивно, он понял, что это цыганки, с чего-то развеселился, позволил всему идти своим чередом, протянул ей свою руку.

– Ты забудь на время скуку! – звучно, дерзко запела та сочным колоратурным сопрано, не отдающим закостенелой латынью. – Погадаю тебе в руку: как и где судьба тебя найдёт! Я скажу всё наперёд! Ты ходи, остерегайся девы сильной, девы дивной, что зовут волной просторной!.. Не ходи дорогой торной! Этот путь не по тебе, позабудь его во сне!..

И Понтус рассмеялся от вида этой южной красавицы, грязной и неухоженной, но до краев наполненной страстью. И от этого у него исчезло паршивое настроение от неудачных переговоров с вице-королём, который ничего не мог поделать с тем откупщиком, неким Бранкасом. Тот затеял в суде тяжбу, судился за каждый дукат. Откуда-то у него появились письма королевы Катерины Ягеллоники, за что ухватились его многочисленные адвокаты, нотариусы…

На следующий день его скрутила жестокая лихорадка. Возможно, подумал он, что-то было из-за той грязной цыганки. Он встревожился: не заразила ли она его «неаполитанской болезнью»… И он поселился в деревне, чтобы отлежаться, подышать свежим воздухом, надеясь, что всё пройдёт… Но время от времени он вставал, тащился в город для дел, которыми был связан. На его удачу, в это время в Неаполе появился король Филипп. Он добился у него встречи, сообщил ему интересы, которые привели его к нему. Представил он ему рекомендации и письма от императора Рудольфа, от вдовой императрицы Марии Испанской, сестры вот его, Филиппа. Вручил он также ему письмо папы.

Из встречи, беседы с ним, король Филипп сразу же понял, что имеет дело с умным, незаурядным человеком.

– Господин генерал, надеюсь впредь полагаться на вас, чтобы вы ходатайствовали перед королём Юханом и по моему делу, которое представит мой посол в ближайшее время вашему королю! – в конце беседы сообщил Филипп ему. – Я же, со своей стороны, прижму того Бранкаса! Бессовестного молодчика! И буду способствовать о наследственных правах королевы Катерины, которые перешли к ней от её матери, королевы Боны!.. Правда, будут задержки из-за привлечения кое-кого к ответу!..

Завершив на этом приём, Филипп отпустил его и Тура Бьёлке.

Бесполезно прождав три месяца обещанного судебного процесса по этому делу, Понтус и Бьёлке уехали из Неаполя в конце августа со счетами, которые давали мало надежды на их оплату пронырливым Бранкасом.

Оставив Неаполь, они приехали опять в Рим. Там Понтус снова увидел всё тех же, с кем сдружился. Он стал опять приглашать их каждый день к своему столу, осыпал подарками. Они же, в свою очередь, заверили его, что будут поддерживать интересы Швеции при святом месте.

Уже глубокой осенью пустились они в обратный путь. Но ему не повезло в Падуе. Там как раз ходила какая-то зараза. И он слёг в постель. С тяжёлой головой, разбитый, он лежал недолго, но помучился изрядно. Его спутник, неизменный Тур Бьёлке, выходил его, с докторами и сиделками. Он оправился, вновь встал на ноги и с Туром Бьёлке выехал в Венецию. Там тоже были у них дела от шведского двора и кое-какие поручения лично от короля. В Триденте же он говорил с графом Гаррахским о своих делах при императорском дворе. Оттуда он отправил в Швецию к королю Юхану послание, вручив его Якову Тилотию, молодому итальянскому дворянину. С ним он познакомился на севере Италии. Тот оказался умным, образованным и попросил его, Понтуса, о ходатайстве на службу при шведском дворе. К тому же он показался ему честным симпатичным малым.

Покинув северную Италию, он и Тур Бьёлке поехали через Баварию, Эльзас, Лотарингию, Нижнюю Саксонию, до Штральзунда. Там они в мае месяце 1578 года сели на судно, идущее в Швецию. Позади у них остались девятнадцать месяцев поездок по европейским дворам, встречи с важными персонами, переговоры и снова встречи.

Глава 31. Гороховый суп короля Эриха

Король заразился лойолитскими правилами!.. И следует ожидать всякого…

Такое мнение стало ходить в высших кругах государства.

И всё это после того, когда однажды Юхан разговорился с иезуитом Станиславом Варсевичем, духовником супруги Катерины. Тот, поляк, соотечественник королевы, последовал за ней сюда, в Швецию, будучи её духовником ещё в Польше, в пору её девичества. И с тех пор, вот уже четырнадцать лет, Юхан видел его в замке почти каждый день.

– Ваше величество, высшие духовные лица в государстве тайно или явно склоняются к католичеству, – стал излагать ему иезуит своё видение проблем, которые не давали покоя Юхану. – Лютер смутил многих! За него стоит чернь и низшее дворянство!.. И, ваше величество, вы найдёте поддержку Римской курии! А это великая сила! Все короли образованной Европы склонили перед ней голову. И это избавит ваше величество на будущее от таких, как Морнай?.. Ваш же брат, герцог Карл, всячески превозносит евангелистов!.. Надо протянуть руку Риму! И он протянет свою! И поддержит своей мощью! Не только в отношении короля Эриха, но и… герцога Карла…

Юхан не мог уснуть ночью после этого разговора. Следующая тоже прошла в бессоннице, хотя он зверски устал… Слова иезуита запали ему в голову, подтолкнули на размышления и, что лукавить-то, мучили… И он решился…

На один из первых дней марта он назначил тайный совет из семи сенаторов и восьми священников. Созвав их на совет, он намеревался переложить решение судьбы Эриха на усмотрение этих людей.

– Меня беспокоит ситуация в государстве, – начал он. – В случае, если король Эрих будет освобождён его сторонниками… Всем известен заговор Морная! Его попытка освободить узника! Если такое удастся, начнётся гражданская война! Это приведёт к распаду государства! И будет пролито много крови… Судьба народа, вверенная мне Богом, заставляет предпринять шаги для предотвращения такого исхода событий… Король Эрих, по всем законам Швеции, за противную государству деятельность, заслужил смертную казнь… Это не было сделано пока только из-за его королевского в прошлом статуса. Но закон един для всех, включая и самого короля!.. И я хочу услышать от вас решение по этому делу. Виновен ли король Эрих?.. Сенатор Пер Браге!

Пер Браге поднялся со своего места и прошёл к кафедре с листом бумаги, бережно держа его как манифест или государственный закон.

– Господа сенаторы! – начал он глухим от волнения голосом. – Предлагаю принять следующий документ о короле Эрихе…

Он остановился, переглянулся с королём, вздохнул, обвёл взглядом собравшихся, зная их уже много лет. Все они были сторонниками республиканского правления, и хотя были солидарны с королём Юханом, но всё равно держали с ним себя свободно, как и вообще к королевской власти.

– Итак, господа, предлагаю текст приговора в следующей формулировке: «Если никак невозможно удержать короля Эриха под стражей, имеется опасность его освобождения, то лучше лишить его жизни каким-нибудь образом. Это согласуется с божескими и человеческими законами. Ибо жизнь его может сделать государство злополучным. И потому лучше пострадать одному, чем многим. Должны опасаться уже того, что прогневали Бога тем, что его, ради величия, столь долго щадили»…

Зачитав до конца документ, он передал его секретарю короля Генрикзону, прошёл к своему месту и сел среди сенаторов.

Теперь встал с места Юхан и обратился к сенаторам, попросил высказаться по этому приговору каждого. И все сенаторы высказались за смерть опальному королю. Затем к ним, к каждому, подошёл секретарь, и они подписали приговор.

Юхан и не ожидал ничего другого услышать.

И все восемь духовных лица тоже подтвердили вину короля Эриха в намерении развязать своими действиями гражданскую войну в государстве. Они тоже скрепили документ своими подписями.

Секретарь, обойдя всех членов тайного совета, положил подписанный приговор на стол перед Юханом.

– Господа, прошу хранить наше решение в тайне, – сказал Юхан, заканчивая совет.

Но окончательное исполнение приговора над несчастным Эрихом затянулось.

Ещё до отъезда де ла Гарди в Рим двор в Упсале вздрогнул от очередного заговора. Эрих, заключённый в замке Эрбюхус, попытался бежать с помощью своих друзей. Заговор открылся, основного его зачинщика Гильберта Бафура схватили. Юхан тут же собрал у себя приближённых советников. Посовещавшись, они наметили провести тайно ряд мер для устранения в дальнейшем таких опасностей. Без лишнего шума Бафура сразу же казнили. Относительно же узника было принято решение: его как мятежника против короля Юхана тоже казнить при удобном случае…

Итак, подошёл к концу 1576 год.

В начале декабря королевский камердинер[154] Густав Бот получил от короля повеление: исполнить немедля приговор тайного совета. События, развернувшиеся вокруг Эриха, пугали Юхана и торопили действовать.

– Срочно издайте манифест о причинах низвержения и заточения нашего брата, короля Эриха, и во многих экземплярах разослать ко всем епископам для ознакомления прихожан.

* * *

Пока Понтус занимался государственными делами далеко от берегов Швеции, наслаждаясь жизнью, а то попадая в немилость к ней, в Швеции, при дворе, произошли важные события.

Январь 1577 года. Замок Эрбюхус. Кухмистер[155] Андерзон вошёл к королю Эриху в комнату, на верхнем этаже замка. Сейчас, после неудачного заговора и сорвавшегося побега, охрану замка ужесточили.

Эрих встретил его стоя, что было необычно для него. Он уже догадался, что вчерашний приезд королевского секретаря был по его делу. Того, Иогана Генрикзона, его брат направлял с важными и тайными делами, когда не хотел огласки чего-то задуманного, и его секретарь будет здесь до тех пор, пока не совершится какое-то дело, с каким он приехал. И только после того он уедет к королю, чтобы доложить, что лично удостоверился в совершённом… И он догадался, с чем приехал сейчас Генрикзон и чего он будет дожидаться, сидя здесь, в замке, как стервятник рядом с умирающим…

Выглядел Эрих неважно: под глазами обвисли тёмные мешки, на лбу резко обозначились глубокие морщины. Он уже несколько ночей спал урывками, опасаясь, что его могут задушить во сне, накрыв лицо подушкой.

– Как – холодно? – спросил он своего старого слугу Иохима, вошедшего с кухмистером.

– Да, мой господин… Метель, январь…

Следом за кухмистером в комнату вошёл патер Андрей Эрици, духовник Эриха. Тот посещал его раз в неделю, по средам. И сейчас его приход, в пятницу, говорил о многом.

И Эрих вздрогнул, поняв, что это значит…

Видимо, догадался о чём-то тёмном и его слуга, старый Иохим, прослуживший ему всю жизнь. Он тоже вздрогнул и согнулся, втянул голову в плечи. Отчего он, худой, уже старческой худобой, стал маленьким, словно хотел затеряться в комнатах или подвалах этого замка и не видеть того, что должно было свершиться здесь.

– Мой господин… – пролепетал он, протянув к нему свои слабые старческие руки, и они тут же бессильно упали…

В комнату вошёл ещё и патер Иоганн, второй духовник Эриха, настоятель Вендельской церкви. Вошёл он робко и остановился позади патера Андрея.

Вот только после этого вошёл в комнату секретарь Генрикзон.

– Сир, решение вашего брата, короля Юхана, окончательное, – заявил он сразу же.

– Моего брата?! – вскинул вверх брови узник. – А может, у него в советниках уже все лойолитские, иезуиты, а?.. Тогда и спрашивать нечего…

– Сир, вам надлежит выбрать: вам дадут яд или вскроют вены… Или быть вам задушенным тюфяками? – перечислил секретарь то, что велели сделать над опальным королём. – Сир, я хочу предупредить вас, что при сопротивлении надлежит употребить силу… И при необходимости связать утиральниками… Сир, за вами выбор…

– Хм! – усмехнулся узник. – Хорошо ещё, что есть из чего выбирать! Передайте моему брату, что я весьма признателен ему за это!.. А то просто удавили бы во сне, даже не предупредив!.. А где исповедь, последнее желание?! Или лойолитские уже и это отрицают? А себе они желают того же?!

– Сир, вы скоро предстанете перед Богом!

– А Он всё это тоже позволяет, а?

– Сир, это Лютерово заблуждение, еретическое… Ваш младший брат, герцог Карл, тоже смущён Лютером!..

– Невежды! – зло, тихо процедил сквозь зубы узник.

– Сир, поручение короля Юхана по этому делу было получено ещё в начале декабря. А сейчас уже январь! – сухо объяснил секретарь задержку терпением короля Юхана.

– Хочешь сказать, что вас не в чём упрекнуть, что вы не спешите покончить со мной? Да полноте, господа! Что эти два-три месяца?..

– Сир, ваши сторонники уже не раз пытались освободить вас! А чем это грозит государству, шведскому народу? Сир, ни вы, ни ваши сторонники не думают о слезах тысяч матерей, дети которых погибнут в смуте!

– Ах, какая забота о матерях и детях! – саркастически воскликнул узник.

– Сир, не будем препираться… Мне велели спросить вас: что вы предпочитаете…

Эрих побледнел, и лицо его, ещё молодого и полного энергии человека, покрылось рябыми старческими пятнами.

– Я хотел бы уснуть и не проснуться…

– Хорошо, сир!

– И я не хочу знать, когда это будет…

– Хорошо, сир!

Его старый слуга Иоахим смутился, увидев его сразу постаревшим, словно прожившим в одно мгновение до самой старости, отведённые ему свыше годы.

– О, мой господин! Как мне жить-то после этого? – заплакал он. – Как верный пёс, последую я за тобой!..

– Не переживай, не надо!.. Все мы будем там, рано или поздно…

– Сир, вам надлежит ещё отпущение грехов… Когда вы желаете исполнить это? – напомнил ему секретарь.

Узник на минуту задумался… В комнате установилась тишина… В углу, за изразцовой печью, послышался какой-то шорох… Затем всё стихло…

– Сегодня день? – спросил он сам себя. – На крещенье…

– Хорошо, сир!

– Тогда оставьте меня, – попросил узник.

Все вышли из его комнаты.

Он же опустился на колени перед распятием, висевшим на стене, склонил голову, перекрестился… Его губы тихо прошептали: «Mors acerba, fama perpetua[156]»…

Но причащение было отложено сначала на неделю, потом ещё на две. По непонятной никому причине, хотя король Юхан и отдал повеление, но всё как-то тянул с окончательным сроком. Наконец, двадцать второго февраля, на День святого Луки узника исповедовали, он приобщился Святых Тайн.

На день Прохора, в среду двадцать шестого февраля, Генрикзон пригласил в замок священника Вендельского храма Иоганна, духовника короля Эриха.

– У вас всё готово? – строго спросил Генрикзон кухмистера.

– Да, господин, – ответил тот.

Дрожащей рукой он поставил на серебряное блюдо тарелку с гороховым супом. Положив тут же ложку и несколько кусков ржаного хлеба, который обычно предпочитал узник, он поставил на блюдо ещё и солонку с солью, отошёл в сторону и опустил глаза.

Генрикзон кивнул головой слуге, который обычно подавал на стол обед королю Эриху. И тот, взяв блюдо, вошёл в комнату к узнику.

– Ваше величество, ваш любимый гороховый суп, – войдя, поставил слуга на стол тарелку с супом и встал тут же у стола, дожидаясь, как обычно, пока узник поест.

За последний месяц, как ему объявили приговор, Эрих ещё сильнее сдал. Он похудел, выглядел измождённым и обычно, нехотя поковырявшись в том, что ему приносили, ложился после обеда спать. Ничего не изменилось в его распорядке и в этот день. Поев, он лёг на кушетку, закрыл глаза и задремал… И больше не проснулся… Его сердце сначала замедлило сжиматься, затем остановилось…

Через два часа Генрикзон вошёл с врачом и духовником в комнату к узнику. Король Эрих лежал на спине, на кушетке, сложив на груди руки… Врач, осмотрев его, констатировал смерть.

В тот же день Генрикзон, покинув замок, уехал в Упсалу, к Юхану, чтобы доложить ему о сделанном.

Первого марта, по распоряжению короля Юхана, со всех кафедр стокгольмских церквей было объявлено, что король Эрих скончался после длительной болезни. Такое же сообщение из канцелярии короля Юхана получил и его младший брат, герцог Карл.

В сопровождении сенаторов, упландских дворян, архиепископа, священников, множества студентов и отряда конницы гроб с бальзамированным телом короля Эриха был перенесён из замка Эрбюхус в Вестерос, в соборную церковь, и был установлен в ней на постаменте. И там он простоял неделю. И всю эту неделю каждый день в течение часа звонил колокол по усопшему королю. Затем епископ Эрасм сказал краткую проповедь. Гроб с телом короля перенесли в гробницу, сооружённую тут же в клиросе церкви на южной стороне подле стены, выложенной досками. На стене, подле гробницы, было уже высечено латынью: «Translatum est Regnum et factum fratris mei: a Domino constitum est[157]»…

Через несколько дней после этих похорон Юхан получил от своего младшего брата Карла письмо, написанное как ответ на его послание, с извещением о смерти Эриха, их старшего брата.

Он ждал это письмо от Карла, догадывался, что в нём будет, и готовил ответ.

Лёгкий стук в дверь его кабинета заставил его очнуться от размышлений.

Вошёл его секретарь Генрикзон.

– Сир, прошу извинить за беспокойство. Письмо от герцога Карла, – ровным голосом доложил секретарь в ответ на его вопрошающий взгляд и протянул ему письмо, запечатанное сургучной печатью с гербом.

– Читай, – велел Юхан ему.

Генрикзон стал зачитывать письмо. Сначала шли обычные пожелания доброго здоровья… Затем он перешёл к главному:

– «Я не сомневаюсь, что король Эрих умер естественной смертью, – писал герцог. – Однако желал бы, чтобы знатные мужи из сенаторов были в тот момент при нём во время болезни, чтобы видели его борьбу со смертью. А теперь я опасаюсь, что появятся разные суждения как внутри нашего государства, так и вне, в поношение родственников, что якобы злые люди укоротили жизнь короля Эриха… Наш брат был помазанный и коронованный шведский король. И при всём злом, к нашему сожалению, содеянном им, он совершил также много и доброго и мужественного во время своего правления… Всякая вражда должна исчезнуть, когда душа и тело расстались. И весьма худо было бы, если бы его и в гробу ещё гнали мёртвого. И я досадую, что его погребение произошло так внезапно и в месте, где никаких прежде не было королевских гробниц. Также и само погребение было проведено не по-королевски, очень плохо… И я требую, чтобы тело короля Эриха было вынуто из его усыпальницы и с приличествующей его сану честью погребено в Упсале или на Громункегольме…»

Секретарь дочитал письмо и положил его на стол перед королём.

Юхан несколько секунд сидел всё так же в прежней позе, облокотившись на ручку кресла, о чём-то задумавшись.

– Хорошо, благодарю тебя, – очнулся он от задумчивости. – Подготовь ему ответ, что если бы я узнал о его болезни, то охотно послал бы к нему искусного лекаря. Относительно же перезахоронения короля Эриха я возражаю. Всё, я не держу тебя, – отпустил он секретаря.

Глава 32. Поссевин

Не знал Понтус и не подозревал, какого умного, изощрённого дипломата и полемиста направит папа к королю Юхану: иезуита Антония Поссевина…

В один из дней января 1578 года, когда Понтус задержался с делами в Венеции, в приёмную палату королевского замка Стокгольма гофмейстер ввёл человека среднего роста. Он был стройный, выглядел моложаво, одет был в серый кафтан из дешёвого сукна, с белыми обшлагами рукавов и белым отложным воротником. Из-под его длинного кафтана видны были носки изрядно потрёпанных башмаков на низких каблуках, какие носят обычные горожане.

Два пажа сопровождали гостя. Он прошёл сквозь строй драбантов вслед за гофмейстером к трону.

Гофмейстер трижды стукнул жезлом об пол.

– К его величеству королю Юхану от императора Рудольфа посланник Антоний Поссевин!

Посланник поклонился королю, представился сам, объявил – с чем пожаловал к шведскому двору. На его лице, сосредоточенном, читался ум познавшего все тайны бытия мирского.

Юхан уже знал, кто скрывается под этой личиной посланника императора, и был в восторге от тонких, продуманных тайных дел Римской курии и того же папы Григория XIII.

Он любезно осведомился о здоровье императора, как прошла дорога его, посланника.

Поссевин ответил.

Затем гофмейстер, по знаку короля, удалил пажей и всех посторонних из зала.

Юхан пригласил посланника к себе в кабинет, где они могли говорить открыто, не скрывая цели визита гостя.

– Ваше величество, смею передать послание от его святейшества папы Григория! – слегка наклонив голову, протянул Антоний письмо королю, опечатанное канцелярской печатью с гербом Римской курии, со своим настоящим адресатом.

Голос у него, приятный баритон, располагал к доверию.

И Юхан почувствовал, невольно, симпатию к нему.

Они перешли на латынь…

Эта первая же встреча у них затянулась.

Юхан сразу же завёл разговор о четырех своих условиях, при которых может быть введено снова католическое исповедание в Швеции.

– Я уступаю одно из моих условий, которые были направлены к его святейшеству!.. Имею в виду, доставшиеся опять дворянству духовные поместья!.. Бывшие когда-то подаренными церкви…

Он многозначительно помолчал, сделав паузу, полагая, что доверенное лицо папы захочет что-нибудь сказать по этому поводу.

Но тот молчал.

– Я надеюсь… – начал он, снова остановился, будто взвешивал, как бы сказать так, чтобы нунций[158] и там, в Риме, поняли ситуацию здесь, в Швеции, на севере, у него в королевстве, за которое он отвечает, за тишину и спокойствие.

– Опять восстановить церковные и монастырские поместья! Сейчас они находятся в светских руках, приносят хороший доход… И надо время, чтобы дворяне свыклись с мыслью об этом, и всё можно будет провести постепенно, исподволь, лаской…

На это он и сам слабо надеялся, что можно отнять у дворян их поместья, когда-то подаренные их предками Церкви… Этим он затронет массу дворян, начнутся волнения, может дойти и до мятежа, гражданской войны.

Поссевин выслушал его.

– Ваше высочество, смею сказать, что папа Григорий не пойдёт на такую уступку!.. Что угодно, но не имущество Церкви!.. Церковное имущество – свято!.. Имущество же «мёртвой руки»[159]? – на секунду задержался он с ответом. – Оно тоже церковное…

«Но оно же досталось Церкви в виде дарений!» – мысленно воскликнул Юхан, уязвлённый такой неуступчивостью папы, церковников… Он вспомнил, как лишал церковников, тех же монахов, того же имущества, его отец, король Густав. И отец в минуты откровения прямо говорил, что имущество то попало к Церкви явным вымогательством, льстивым обхождением, обещанием вечного загробного блаженства за щедрые дары Церкви… В минуты страха, перед смертью, ещё не то подаришь, лишь бы утешили, что попадешь в рай Божий… А утешителей, за щедрые дары, всегда хватало во все века, при всех богах…

После этой первой встречи с нунцием он немного успокоился, хотя некоторая горечь осталась от слов нунция. Пошли их частые встречи, переговоры. Встречался он с Поссевином в своём рабочем кабине. Никого больше не было. Раза два приходила Катерина, послушала нунция, ушла, пожелав им прийти к согласию во всём… Завёл Юхан разговор и о литургии, которую правил сам и надеялся, что иезуит одобрит её. Поссевин высказался сдержанно о ней: она не была, по существу, латинской…

Как-то в беседе с Антонием он коснулся того, что желает, чтобы кто-нибудь облегчил его совесть за содеянное с братом Эрихом.

– О смерти же короля Эриха? – задал Антоний сам себе вопрос, на это признание короля. – Всё в воле Бога, ваше высочество… Вы осознали свою вину. И для примирения с Ним, ваше высочество, я налагаю на вас поститься по средам…

Юхана вполне устраивала такая мера наказания за содеянное, когда всё перекладывалось на другого, на того же Бога… Поссевин снял с его души тяжесть.

Явившись на одну из встреч с королём, по его вызову, Антоний был приглашён дворецким, как обычно, в кабинет короля.

Юхан уже ждал его. По тому, как он встретил его, как был возбуждён сильнее обычного, Антоний догадался, что король решился на что-то важное.

Здесь же была королева, два королевских секретаря, паписты. Все тоже были возбуждены.

После приветствий король сразу же заявил Антонию:

– Я проклинаю своё прежнее воспитание! Отрекаюсь от лютеранского учения! Оно смутило жизнь мою! И я возвращаюсь в лоно Церкви римской, истинной!..

Антоний упал на колени, театрально вскинул руки к небу:

– Благодарю тебя, Боже, за просветление души благороднейшего северного мужа! Теперь мы будем молиться вместе! – со слезами воскликнул он. – Ваше высочество, вы познали – где истинная Церковь! – глубоко и проникновенно продолжил он. – Значит, вы познали и состояние уготованного вам вечного блаженства!..

Юхан, тронутый этим, поднял его с колен, обнял, произнёс с пафосом:

– Et ego te amplector et Ecclesiam Romanam in aeternum[160]!

Верил ли он сам этому? Этим, латынью, он хотел показать нунцию свою учёность. Он играл, всего лишь играл, и в этот момент не задумывался, как это выполнить и к чему это приведёт в Швеции.

На следующий день он был на исповеди. После неё он, под впечатлением всего происходящего, желая сделать что-нибудь приятное Антонию, сказал, что в рассуждении упомянутых четырёх пунктов он предоставляет всё на усмотрение папы…

– Надеюсь, что его святейшество поступит в том по справедливости…

Антоний заверил его в том. На другой день он отправлял в том же самом покое обедню, для чего там был поставлен алтарь.

Юхан слушал обедню с чрезвычайной кротостью, стоя на коленях.

Рядом стояла Катерина, с нежностью глядя на него. Её многолетние старания увенчались успехом.

Была середина мая. Кругом всё зеленело и цвело, проснулось к новизне забытой, и оживило у неё радость и покой семейный, тоже позабытый.

Поссевин же, совершив это благое для Церкви дело, заторопился в Рим, чтобы лично сообщить об этом папе. Он получил от короля Юхана грамоты к папе, а также от королевы и принца Сигизмунда, двенадцатилетнего отрока, написавшего тогда в первый раз в своей жизни. Увёз с собой он и нескольких шведских юношей, пожелавших учиться в католической коллегии в Риме.

После отъезда нунция, под впечатлением произошедшего Юхан почувствовал пробудившееся желание совершить какое-нибудь доброе дело, немедленно, сейчас и непременно. В первую очередь он написал Екатерине Монс, вдове Эриха, что уже давно было задумано, но всё откладывал и откладывал.

Это дело, всё ещё нерешенное, тяготило его, и вот теперь он созрел.

«Я обещаю тебе некоторые селения в вечное и потомственное владение, если ты…» – торопливо забегало по бумаге его перо.

– Если ты… – повторил он, не замечая, что говорит вслух…

Его рука остановилась, он задумался, всего лишь на секунду… Затем он продолжил: «Если ты откроешь те сокровища, что спрятал твой муж, мой брат Эрих, до того как его взяли под стражу»…

Дописав письмо, он, скупой, как и его отец, поставил жирную точку в конце этого нелегко давшегося ему обещания несчастной вдове.

Теперь было сделано всё, чтобы успокоиться, окончательно избавиться от навязчивой вины за казнённого брата.

Екатерина, получив его письмо, сначала вся вспыхнула от гнева на него за то, что разрушил её жизнь.

– Даже если бы и знала, то никогда бы не открыла тебе того… – мстительно прошептала она, в прошлом добрая, чистая душой, хрупкая и нежная в юные годы, когда ещё не была переломана близостью к королевской власти.

Она жила в Або, в Финляндии, в герцогстве Юхана, под присмотром королевского наместника. Жила она одиноко, с дочерью Сигридой и сыном Густавом, десяти лет. Старший её сын, Генрих, умер четыре года назад от поветрия. И сейчас жизнь их протекала замкнуто. Забытые всеми родственниками, они чувствовали себя сиротливо.

* * *

Поссевин поехал через Данциг, морем, задержался в Браунсберге, в польской Пруссии, учредил там иезуитскую семинарию, затем и в Моравии тоже.

Понтус возвращался в это время из Рима через Данию. Вскоре он и Тур Бьёлке предстали перед королём, который всё ещё находился под впечатлением визита нунция.

– Ваше высочество – увы! – развёл руками Понтус, после того как доложил ему результаты поездки и переговоров в Риме. – Папа не согласился ни на какие уступки по всем четырём условиям!..

Юхан выслушал его спокойно, иногда спрашивал, внимательно вникая во все детали встреч и переговоров. К концу доклада Понтуса у него полностью исчезло восторженное состояние от визита Поссевина, и от Катерины тоже, настойчиво подталкивающей его к Риму.

Он устало и апатично махнул рукой, а, мол, всё равно, когда Понтус сообщил ему ещё, что не добился ничего в Неаполе по долгам его супруги, кроме неопределённых обещаний, даже стараниями того же короля Филиппа.

И он отпустил его и Тура Бьёлке.

Через неделю после этого Юхан вызвал Понтуса к себе в замок.

– Тут прибыл от короля Филиппа посол, – сообщил он ему. – Назвался Франциском де Эразо!.. И Филипп дал ему наказ обратиться, прежде всего, к тебе!.. Напомнить о переговорах в Неаполе!

– Да, об этих переговорах я уже докладывал, – подтвердил Понтус. – И король Филипп обещал свою поддержку по делу о наследственных поместьях вашей супруги!

Юхан сделал жест рукой: мол, помню, помню.

– Так вот, Филипп желает, чтобы ты был в будущем посредником во всех переговорах Испании со Швецией!.. О тебе, кстати, он хорошо отзывается!..

Прозвучало это с ревностью, что вот, дескать, его ближнего советника, незаурядного дипломата и военного, переманивает на свою сторону такой король, как Филипп, сын императора Карла V. Донесли ему его тайные агенты ещё об одном пикантном деле, порученном послу: разузнать у Поссевина о религиозном настроении его, короля Юхана. Но Поссевин к этому времени уже укатил из Швеции.

На аудиенции же, которая только что прошла, посол вручил Юхану собственноручное письмо Филиппа. Расшаркавшись, посол сообщил также:

– Его величество король Филипп приветствует намерение вашей светлости! – ещё раз поклонился посол Юхану. – Перейти в лоно католической церкви! О чём искренне обрадованы все католические государи!..

Юхан умолчал в разговоре с Понтусом о том, как ему донесли, что послу было дано ещё поручение сойтись с итальянцем Пабло Феррато, находившимся на службе у его супруги, королевы Катерины, а также собрать сведения о военных силах Швеции. Но это, обычная практика посла шпионить, сейчас разозлила его. Он догадался об истинных планах короля Филиппа. Уже давно ходили по королевским дворам глухие слухи о намерении Филиппа утвердиться в Зунде. И в этом он, до самых пят католик, ханжа религиозный, рассчитывал на союз со Швецией, приглядывался к подозрительному протестанту, королю Юхану… У Филиппа была цель подавить своих противников в Англии и Нидерландах… Как и его отец, Карл V, он использовал религию как рычаг для достижения своих целей… Тот же герцог Альба донёс Филиппу, что несколько сот голландских купцов бежали с родины от него, от Альбы, от испанских порядков, от инквизиции, в Швецию, и сейчас там процветают, торгуют, обороты значительные. Налоговые поступления от этой торговли идут в казну Швеции. И король Юхан заинтересован в них…

Контролировать Зунд, значит, контролировать Голландию, Нидерланды и ту же Швецию, не говоря уже о Дании. Все они окажутся под сапогом испанским.

– Ваше величество, в этом случае Филипп станет абсолютным хозяином на Балтике! – холодно, расчётливо высказал Понтус своё мнение королю.

Какая участь ждала бы в этом случае Швецию и его, короля Юхана, догадаться было несложно.

Глава 33. Свадьба Понтуса де ла Гарди

Это произошло в начале 1579 года во дворце, в Вадстене, на берегу чудесного озера Веттерн, какими мать-природа щедро одарила шведов.

Здесь на четырнадцатое февраля было назначено знаменательное для королевской семьи венчание в замковой церкви. И сюда съехались все приближённые ко двору.

Он, француз Понтус де ла Гарди, уже известный генерал, в Эстляндии наместник и знатный дворянин, к тому же искушённый протестантизмом, принимал свою невесту Софью из благородных рук её отца, короля Юхана.

Венчание проводил придворный священник, духовник короля Николаи.

– Согласен ли ты, Понтус де ла Гарди, взять в супруги Софью Гилленгиёльм? – мягким баритоном разнеслось под сводами храма, вибрируя от строгости.

– Да, ваше священство! – громко ответил Понтус, слегка волнуясь.

– Согласна ли ты, Софья Гилленгиёльм, взять в мужья барона Понтуса де ла Гарди?

– Да… – тихо прошептала невеста, скрывая счастливые глаза за тонкой вуалью.

– Прошу новобрачных обменяться кольцами!

Понтус взял кольцо с дискоса, который держал перед ними молодой послушник, и надел на безымянный палец своей невесты.

Затем Софья, вынув из-под вуали изящную белую ручку, взяла с дискоса второе кольцо и надела на его палец… И сразу же опять спрятала ручку, смутившись чего-то…

Эти кольца он привёз из Рима. Ещё там присматривался он к дорогим безделушкам. И, наконец, в одном из магазинчиков под Палатинским холмом, близ Колизея, он наткнулся на то, что ему понравилось сразу же.

Обряд прошёл по католическому началу. Протестантские епископы пока ещё не выработали свои правила на свадебные торжества.

Юхан, стоя тут же рядом, с удовлетворением взирал на всё происходящее, спокойный за будущее своей старшей дочери. У него уже прошло увлечение иезуитами. Хотя и протестантские епископы тоже изрядно надоели… И, как шептались при дворе, теперь у него появилось новое увлечение: греческая схизма…

Тут же была Карина, мать Софьи, и отец Карины, Ганс Ларзон, дед Софьи, с супругой Ингеборги. Та-то совсем уже выглядела старушкой, в отличие от своего мужа.

В этот же день второй парой, которых соединял в браке Юхан, был его кухмистер Поликарп Коп, дворянин из Богемии, и Ингрида Риббинг, дочь государственного инспектора Свена Риббинга, преданного Юхану придворного, умершего два года назад. И сейчас на свадьбе его супруга, престарелая одинокая Анна, со слезами на глазах наблюдала за торжеством, умильно крестилась, благодарила Бога и просила Его передать покойному супругу о счастье их дочери…

В конце обряда король, как водится на свадьбе, расчувствовался и обнял генерала, вручая ему свою дочь, фрейлину Софью.

После поздравлений все присутствующие прошли в большую палату дворца. Король и королева удалились к себе, чтобы затем явиться, как подобает, к своим подданным.

И в палате ждали…

– Дамы и господа! – войдя в палату, призвал королевский камердинер к вниманию собравшихся.

В палате стало тихо.

– Его величество король Юхан и королева Катерина!

Двери распахнулись, и в палату вступил король, идя под руку с королевой.

Все присутствующие склонили перед ними головы.

Король и королева прошли к трону и заняли свои места.

И вот только теперь начался бал по случаю венчания двух особ, приближённых короля.

Заиграли королевские музыканты.

Кавалеры стали приглашать дам, шум, веселье, говор, лёгкие шаги, изысканные платья и мундиры…

Король и сам пошёл на круг в танце, пригласив сначала одну невесту, потом другую.

Раскланявшись, дамы в реверансе склонили головы перед ним, благодаря за честь.

Затем Понтус, предложив Софье руку, повёл её на первый танец новобрачных. Рядом с ними закружились в танце Ингрида и Поликарп.

– В накладе он не остался…

– Счастливчиков не оставляет Бог в убытке никогда…

Такие шепотки прошлись по коридорам королевского дворца о нём, о Понтусе, и где-то в комнатах, среди прислуги затерялись.

Новобрачные пары, завершив свой танец, отошли в сторонку, ближе к трону, где стояли пожилые знатные дамы и приближённые двора. В круг же вступили молодые люди и девицы высшего сословия.

– Ваше величество… – улучив минуту, обратился Понтус к королю…

И в этот момент, в разгар веселья, шумных танцев, раздался громкий треск, и кровля дворца рухнула вниз, на людей…

Со всех сторон послышались ужасные крики, вопли раненых… Вокруг среди задавленных заметались испуганные гости: кто-то помогал спасать, а кто-то просто путался среди других…

Софья бросилась к Понтусу. Он подхватил её на руки и вынес из зала, слыша позади крики, стоны и проклятия… Оставив на дворе супругу в безопасном месте, он кинулся обратно во дворец, на крики людей о помощи.

Софья же была едва жива, дрожала, недоброе предчувствие вдруг посетило её: их брак был освящён бедой…

Ни король, ни королева не пострадали. Охрана быстро вывела их из зала.

Но не всем гостям в тот день повезло: были задавленные, раненые и покалеченные…

Королевская чета сразу же уехала из Вадстена, как и многие гости.

В тот же день оттуда уехали Понтус и Софья. Они приехали в его замок в местечке Лёберёде. Этот замок Понтус получил от короля в качестве поместья, награды за службу.

Уже дома, в замке, они вздохнули свободно.

Чтобы не думать о том, что произошло, отвлечься от тягостного состояния, Понтус велел прислуге накрыть стол на двоих, затем галантно пригласил супругу к столу.

Софья была в этот вечер как никогда хороша. С каштановыми, слегка вьющимися волосами, похожая на свою мать, всё ещё бледная после случившегося.

И он невольно отметил, что волнение было ей к лицу.

Он наполнил бокалы вином, которое привёз всё оттуда же, из Рима… Поднял тост: за неё, любимую…

Они выпили. Софья немного отошла, расслабилась.

– Моя мать очень любила его, – начала рассказывать она о своих родителях, на что навёл её Понтус, чтобы она забылась, вспоминая прошлое. – Он же был юный, неопытный, и попался… Хм! – по-доброму усмехнулась она. – Он у неё был первым… Она и сейчас любит его, как память о юности давно ушедшей… Трогательно, не правда ли?.. Принцы и короли не женятся на золушках, – печально посмотрела она на него. – Это сказки для народа…

Понтус не стал переубеждать её в этом, поскольку не знал иного. Он, разумеется, был в курсе всех тайн королевского семейства, но всё равно внимательно слушал её.

А Софья стала рассказывать дальше.

Карина, её мать, после романа с юным принцем Юханом, родив от него двух дочерей и сына, рассталась с ним, когда погасла их любовь. Она вышла замуж за Класса Андерзона Викского, наместника в Або, в герцогстве Юхана. У неё сложилась было семья, она родила дочь Бритту.

– Ей сейчас уже десять лет, это моя сводная сестра, – уточнила Софья.

Но семейное счастье её матери, тихая пристань, о чём она мечтала, закончилась печалью: её муж умер. По истечении всех поминальных сроков по усопшему мужу она приняла предложение Ларса Горделома, также наместника в Або. И вот теперь, как стало известно, у новой четы, уже в возрасте, родилась дочь Анна, тоже сводная сестра Софьи.

Её же сестра Лукреция, другая дочь Карины и Юхана, родилась, когда Юхан был ещё герцогом. На два года младше Софьи, она была мила и непосредственна в общении.

И Понтус, в глубине души, колебался, кого же выбрать ему, когда видел их вместе. Вот и сейчас Лукреция тоже присутствовала на торжестве в Вадстене. И он изредка бросал на неё незаметно взгляды… С годами у него что-то изменилось: он уже не мог принадлежать, и в мыслях и в чувствах, одной, всего лишь одной, как было всё когда-то романтично, мило и наивно с Мелиной…

Но так уж вышло, так началась его семейная жизнь. Тихая, спокойная, как течение широкой реки. Бурлящие годы юности остались в прошлом.

Глава 34. Война с русскими за Ливонию

На севере с новой силой разгорелась война. Под Венденом русская армия Грозного царя потерпела поражение от союзного войска Батория и шведов. Раздражённый этим поражением Грозный собрал стотысячную армию и двинул её в Ливонию и Курляндию, чтобы наказать и шведов и поляков. Со своей стороны генерал Генрих Горн вторгся из Финляндии в пределы России, опустошая всё, дошёл до Орешка[161], прошёлся по новгородским землям, выжигая селения. С юга же наступающий Баторий осадил и взял Полоцк. Шведская армия под командованием Генриха Горна осадила Нарву. С моря Нарву ещё летом блокировал шведский флот адмирала Бенгта Гилленлода. Но все эти усилия оказались напрасны. Простояв месяц под крепостью, армия Горна бесславно отошла от её стен в конце сентября 1579 года, потеряв много солдат при осаде. Слякотная, дождливая погода усугубила положение отходившей армии, позади которой, на дороге, оставались горы трупов солдат, измождённых голодом, холодом и заразой, поразившей армию.

Русские полки преследовали отступающую армию Горна, высекая из её рядов всё новых и новых солдат. В Ливонии русские стали лагерем подле Нингофа, затем в октябре месяце опустошили целую местность Вик[162]. Всё это вылилось в большое поражение шведов.

Так неудачно закончилась для Швеции эта военная кампания в Ливонии, начавшаяся было успешно.

И Юхан вызвал к себе Понтуса из Ревеля. Приехав в Стокгольм, Понтус сразу же явился во дворец. В кабинете короля, куда его проводил дворецкий, он застал помимо короля его секретаря Иогана Генрикзона, советников Класа Тотта и Гогенскилда Бьёлке, генерала Карла Горна.

– Садись! – показал король ему на стол, за которым сидели они.

Он обращался к нему по-простому, как к родственнику и другу.

На совещании зашёл разговор о пограничных крепостях, чем их оборонять.

– Нужно уладить все споры с Данией!..

Встал вопрос и об этом.

Наконец, король перешёл к тому, из-за чего и вызвал его из Ревеля:

– Я назначаю тебя командующим, в звании фельдмаршала, над всеми войсками в Ливонии! – сообщил он ему. – Приказ уже подписан! Все армии в Ливонии поступают в твоё подчинение: корпус Карла Горна, корпус Ерана Бойе и флот Класа Флемминга!.. И я рассчитываю, что ты оправдаешь доверие и выполнишь всё намеченное!..

Здесь же, на совещании, Понтус изложил план подготовки армий, сбора, формирования, обеспечения всем необходимым для ведения боевых действий. Сообщив всё это, он высказал ещё, что подготовить к таким масштабам операций армии, поступающие к нему под начало, будет возможно не раньше осени…

Секретарь короля Генрикзон напомнил всем недавний визит сюда послов крымского хана Магомет Гирея, заключённый с ханом союз против России.

– Перекопский хан – подданный польского короля! И тот жалует его: посылает ему гроши!..

– Не следует слишком полагаться на татар в войне с русскими! – заметил на это Карл Горн.

Король назначил его на место отца, Генриха Горна, только что потерпевшего поражение в Ливонии от русских.

После совещания Понтус вышел от короля вместе с Гогенскилдом Бьёлке. Тот только что получил от короля поручение: отправиться к герцогу Карлу, изложить ему все эти беспокойства короля, спросить его мнение насчёт всех поднятых на совещании вопросов.

По пути из замка Бьёлке, понизив голос, рассказал ему о том, как недавно герцогу Карлу донесли, что один из служителей женского монастыря в Вадстене случайно обнаружил под корнями с чего-то засохшей яблони много младенческих черепов…

Но Понтус не удивился этому. Он никогда не заблуждался насчёт святости, а уж тем более целомудрия монастырских курочек.

Он вспомнил, как однажды Юхан рассказал ему, что его отец, король Густав, был крайне недоволен тем, что Браск, в ту пору епископ, заказал шведский перевод антилютеранского сочинения. Епископы и каноники же, возбуждённые недавним посланием папы к монахиням монастыря в Вадстене, подталкивали Густава к духовным делам. Но он постоянно откладывал их.

– Заказал же ради бедных монахинь, над которыми надругались в монастыре! – виноватым голосом объяснял епископ свой поступок. – Чтобы поддержать их, которые достойно ведут монашескую жизнь!..

Густав выслушал его.

– Если над монахинями надругались, то ты вполне бы мог сам разобраться и наказать виновных! Поскольку, по большей части, ваши же слуги и клирики этим занимались и занимаются! – иронически усмехнулся он.

Его задело то, что папа Павел III в своём послании, обращаясь к игуменье монастыря в Вадстене, восхвалял благочестие монахинь этого монастыря, сохранявших непорочность и целомудрие, подобно розам среди терновника… Ну, благочестие, непорочность и целомудрие монахинь его не задевала… Но в том же послании папа прямо писал, что этот терновник, угнетения и гонения, расцвёл под северным солнцем… Это он-то, король Густав, гонитель!

* * *

Перед самым отъездом Понтуса в Финляндию король вызвал его к себе и завёл разговор о своих двух зятьях: пфальцграфе Георге Иогане и графе Остфрисландском Эдцарде.

– Что надумали-то? Эти два сопляка! – не стеснялся король в выражениях о своих родственниках. – Просят у императора Рудольфа адмиралтейство над Балтийским морем!.. Пфальцграф надоедал о том ещё покойному Максимилиану! Но тот лишь отнекивался на его просьбы!..

Юхан уже считал Балтийское море своей вотчиной. Осталось только запереть Нарвский ход: взять его под контроль шведской короны.

– Тогда уже некому будет противиться этому! У Польши нет флота! – презрительно отозвался он о Батории. – Император?..

Он задумался на минуту.

– Тот не может ни повелевать на море, ни вести войну!.. Вот разве что Дания!.. Да ещё Любек! – вынужден был он признать это. – У Любека – торговые суда! Правда, могут нанять флот!.. Этот же, пфальцграф Иоган! – снова перешёл он на своих родственников. – Решил напасть на Россию со стороны!.. Со стороны Сибири!.. Пфу-пфу! – даже поперхнулся он от глупости зятя. – Мой зятёк понимает в географии, как слепой о цветах! Полагает, что Сибирь недалеко от его Лихтенштейна! Рукой подать! Ха-ха!.. Для этого просит у меня полторы тысячи конников! Вот ему! – состроил он кукиш.

Понтус поддержал его. В этом он был на его стороне.

Вскоре он и Карл Горн отбыли в Финляндию для приёма наёмников, которых набирали по разным странам доверенные короля, а также формирования полков из местных, финских ландскнехтов, обучения их военному делу.

Лето прошло в этих заботах. Армию сформировали.

Двадцать третьего октября 1580 года Понтус вторгся с хорошо обученной армией в семь тысяч человек в пределы России: перешёл русскую границу в двух милях от Выборга.

Но неприветливо, враждебно встретила их чужая сторона. Начались дожди, сырость, слякоть, стало отвратительно. Полки идут, едва лишь тащатся, грязь месят, чавкает она, как будто рада наконец хоть с кем-нибудь поговорить… А поутру ландскнехтов не поднять на новый тяжкий день. Ротмистры бегают, их выгоняют из палаток, под стоны, крики, брань, а то и мордобой, заспавшихся, глазевших по ночам на знамение небес: звезду хвостатую, сопровождавшую их поход… Ландскнехты трусили, судачили, скрывая за словами страх…

И Понтус тоже наблюдал за ней.

Эта хвостатая звезда, с мощным, похожим на метлу хвостом, была больше, страшнее той, напугавшей всех монахов в его родном монастыре. Сейчас же он смотрел на неё равнодушно. Он не верил, что она несёт какое-то несчастье людям. То, что творят они, сами люди, пострашнее знамения небес или того, что может придумать тот же бог… К этому прибавились ещё и слухи, что в Ревеле, а потом и по всей Ливонии появилась какая-то зараза, а затем и чума стала косить людей…

В один из таких дней, построив свою армию с уже зашатавшейся дисциплиной, он выступил перед ландскнехтами, объявил:

– Каждому обещаю прибавку в полмарке к раньше условленной плате! За непредвиденную тягость похода!.. Господа, надеюсь на вас, на вашу стойкость и терпение!..

Полки, выступив из лагеря, двинулись дальше.

Через три дня изнурительного похода его армия подошла к Кексгольму[163].

Не слезая с коня, Понтус выехал сразу же на берег реки Вуоксы, издали осмотрел укреплённый замок, который стоял на каменном островке этой реки. Серые массивные и высокие стены крепости, выложенные из дикого камня, поднимались от самой кромки воды. Издали, казалось, что там, под стенами, не было и клочка земли, за которую можно было бы уцепиться.

– Ого-о! – пронеслось по армейским полкам и ротам. – Как этот кремешок-то взять!..

– Тут даже не подступиться к нему!..

Вдали, ниже по течению реки, виднелось и само Ладожское озеро. Так крепость, умно поставленная, замкнула здесь на себя всю округу. Её не взять на островке, на пятачке, где двоим полкам не разойтись. Оставлять же её у себя в тылу было рискованно. Ударят в спину в момент удобный.

Не все соединения подошли. Где-то запоздали те же финские ландскнехты. Но время, осенняя пора, торопили.

И Понтус решил начать осаду силами, которые были при нём. Он приказал делать плоты.

И застучали топоры. Валили деревья, вязали плоты… А вот пошли первые роты из его армейского корпуса на плотах через реку… Они уже на том берегу, прыгают с плотов на землю, занимают оборону… Так он переправил свою армию на остров. И там, вокруг замка, тоже сразу застучали топоры: стали расти, подниматься срубы, беря в кольцо замок…

На третий день ноября подошли вспомогательные силы из Ньюслотта. Затем явились, наконец-то, финские и шведские ландскнехты.

На плотах же переправили на остров и пушки. И за крепостные стены полетели зажигательные снаряды, брандкугли[164]. Заухали и фальконеты[165], поливая свинцовой картечью зубцы и деревянные постройки в крепости… И там начались пожары.

Через два дня обстрела русские сдали крепость на договор, на свободный выход гарнизона.

Оставив в этом замке немного солдат с капитаном, Понтус скорым маршем направился с армией в Ливонию. Окрылённый лёгким взятием такого крепкого орешка, как Кексгольм, он с ходу повёл штурм замка Падис[166]… Первую атаку русские отбили, отбили и следующие… Тогда он перешёл к тактике взятия замка измором… Наступил декабрь, холода… Через месяц за стенами, как донесли Понтусу лазутчики, начался голод… Голод начался и у него в армии… Появились и больные… Не получая ни денег, ни съестных припасов, наёмники стали дезертировать.

Понтус издал приказ по шведскому флоту: пресекать всякий подвоз продовольствия русским со стороны Нарвы и Пернова… Да, кого-то перехватывали… Но крепость всё равно держалась.

Подошёл к концу декабрь. Тяжёлое положение в его армии подталкивало на активные действия. И он отправил в крепость ультиматум: не сдадите крепость, начнём штурм и замок будет отдан наёмникам на разграбление… И это подействовало. Воевода Данила Чихачев сдал замок.

Оставив здесь тоже небольшой гарнизон, он отвёл основную армию к Выборгу на отдых. Через два месяца, в конце февраля, он вышел с армией из Выборга, перешёл по компасу Финский залив до Нарвы, вошёл в Эстляндию, внезапно появился под стенами Везенберга.

Опасный, тяжёлый, зимний переход по льду привёл в замешательство гарнизон крепости, когда там увидели его армию у себя под стенами.

Старый, каменной кладки немецкий замок стоял на высокой горе. Внизу под горой русские построили большой укреплённый деревянный городок такой длины и ширины, что в нём могли жить много тысяч людей. Со всех сторон городок был обстроен блокгаузами, высокими деревянными башнями, из амбразур которых торчали жерла пушек. Снаружи, вокруг горы, была выведена ещё одна каменная стена. Крепость, по всему было заметно, легко могла выдержать не один штурм, любой обстрел артиллерии.

Понимая это, Понтус приказал стрелять по деревянному городку не ядрами, а зажигательными снарядами, только что успешно опробованными на театрах европейских войн.

Прошло всего каких-то полдня обстрела и со стороны деревянного городка потянулись вверх столбы дыма. Сгущаясь и сгущаясь, чёрными облаками поплыли они к горизонту в сторону Финского залива…

Стало понятно, что в городке не могут справиться с пожаром… Да, там и на противоположной стороне крепости, заполыхали башни и блокгаузы, и стал заметен отход защитников к каменному немецкому замку… И Понтус догадался, что русские отходят туда, чтобы защищаться дальше, а деревянные постройки подожгли, чтобы не дать его солдатам укрыться за ними. Но он уже готовил русским сюрприз: на подходе были тараны, которые везли из Ревеля.

На следующий день подвезли тараны, установили, начали пробивать каменные стены немецкого замка. В замке всё поняли и пошли на переговоры.

Когда условия сдачи замка согласовали, то на встречу с ним, Понтусом, на подъёмный мост вышел воевода Степан Сабуров. По его виду, крепкого сложения с открытым прямым взглядом, Понтус понял, что это человек неробкого десятка. Поприветствовав поклоном головы его, фельдмаршала, Сабуров объявил о сдаче крепости, затем, вынув из ножен саблю, протянул её ему.

Понтус, приняв клинок, сообщил воеводе, что гарнизон крепости может свободно покинуть замок и уйти к своим, как было закреплено в договоре, затем вернул ему клинок.

И сейчас у него всплыло в памяти, что точно также сдался герцогу Савойскому адмирал Колиньи в конце осады Сен-Кантена… А теперь он, когда-то простой капитан в его армии, уже фельдмаршал, принимает у побежденного противника крепость… Адмирал и Варфоломеевская ночь всё дальше и дальше уходили в прошлое, в историю…

Больше не задерживаясь здесь, он скорым маршем ушёл к Тольсбергу. В этом замке, в трёх милях от Везенберга, на берегу Финского залива, с прекрасной гаванью, русские не стали сопротивляться, когда узнали о падении их главного замка Везенберг.

Введя и в эту крепость гарнизон, Понтус поспешил вернуться в Финляндию. Была уже середина марта, дороги развезло, появилась и опасность, что вот-вот вскроется ото льда Финский залив, отрежет его армию в этой завоёванной, разорённой, ещё не устроенной земле.

* * *

Как только в Финском заливе сошёл лёд, король вызвал его в Стокгольм. Во дворец Понтус приехал вместе с супругой Софьей. Та только что оправилась после родов, недавно родив сына Иоанна, которого они оставили в Ревеле под присмотром прислуги. И по этому случаю, рождения первого внука у него, короля Юхана, он и вызвал их к себе.

Юхан встретил их у входа в королевский замок, обнял, расцеловал. Они прошли в замок. Дворецкий, слуги, все, необычно возбуждённые, наперебой старались услужить им по первому знаку.

Тут же, в холле замка, король поздравил Понтуса и Софью с рождением сына.

– Поздравляю тебя и с победами в Ливонии! Но о делах поговорим потом… Завтра! – махнул он рукой, благодушно настроенный.

Вечером состоялся в большом зале дворца праздничный и в то же время торжественный приём.

Государственные советники, дворяне, бароны, графы… И тут же архиепископ, другие пасторы…

Этот вечер король специально устроил для них: для своей дочери и зятя, фельдмаршала, к которому благоволил и ценил его как дипломата и талантливого полководца.

В отличие от супруга Катерина относилась к нему, Понтусу, настороженно: всё же протестант… Она, католичка, подозрительно смотрела на всех, кто покинул истинную веру… «Безбожник!» – мелькало всякий раз у неё, когда она видела его, чувствуя, что этот фельдмаршал, так уважаемый её супругом, на самом деле холодно относится и к протестантам тоже…

И Понтус догадывался об её отношении к себе.

Вечер прошёл в приподнятой и тёплой атмосфере. Приглашённые разошлись.

Они же, Понтус и Софья, остались гостить у короля во дворце.

На следующий день, после завтрака, король пригласил Понтуса к себе в кабинет. Без лишних слов он сразу же приступил к делу.

Вообще-то, у Понтуса была и вполне деловая поездка сюда. Ему надо было пополнить свою армию солдатами, наёмниками, различного рода припасами, обсудить с королём и дальнейшие действия в Ливонии. В чём король, оказалось, опередил его.

– Вот инструкция! – протянул Юхан ему документ на гербовой бумаге. – Здесь два экземпляра: тебе и Горну!..

Он помолчал, затем стал пояснять некоторые положения этой инструкции, чтобы он, Понтус, понял, чем они вызваны, почему их следовало провести в жизнь.

– Собрать все военные силы, имеющиеся у вас, с Горном и Ераном Бойе, а также корпус Германа Флемминга, и идти к Нарве!.. Разведать там: какую Нарву легче взять: русскую или немецкую!.. Если обнаружите, что взятие Нарвы невыполнимо, тогда ты должен идти в Ингерманландию[167] и занять там Орешек, Ям[168] и другие крепости!.. Если же Нарву можно взять, то следует начать её осаду! Но предварительно отправить по Пейпусу[169] лазутчиков к Пскову, чтобы разведать обстоятельно, как идёт осада Пскова Баторием!.. У этого трансильванского воеводишки! – тихо процедил он. – При осаде Нарвы, которая должна производиться с суши и моря, не менее тысячи человек должны находиться между Новгородом и Псковом для наблюдения за движением польских войск!.. Если тебе удастся занять Нарву, то военную добычу, которую в ней найдёте, распределишь по остальным крепостям!.. Ландскнехтам можешь разрешить в случае штурма грабить город в течение суток! Каждый может унести с собой столько, сколько сможет навалить на себя! Ни колоколов, ни военных снарядов никто не вправе присваивать!.. И ещё, ты должен следить за тем, чтобы грабежу не подвергались церкви и монастыри, священники и монахи, жёны, старики и дети!.. Каждого, кто нарушит это повеление, предавать смертной казни!.. Неприкосновенными должны остаться и все те, кто получит от тебя пропуск!.. После взятия Нарвы её следует снова укрепить! Все ландскнехты должны принять в этом участие! Всех ослушников этого приказа заковать в цепи и прислать в Швецию!.. Здесь мы разберёмся с ними! – со скрытой угрозой произнёс он. – Если же тебе не удастся взять Нарву… – в раздумье задержал он на минуту свою речь. – В таком случае тебе следует построить в устье Нарвы несколько блокгаузов, чтобы загородить подвоз к городу съестных припасов!.. Важно удержать также замок Нейшлюсс[170] на Пейпусе, – скороговоркой закончил он это, как бы мало существенное…

Понтус заметил, что, излагая всё это, король не допускал и мысли о неудаче осады Нарвы. С одной стороны, это немного щекотало его самолюбие, что король был так уверен в нём, в его способности сделать это, с другой же – как непросто было всё это выполнить. Уж он-то, Понтус, хорошо прочувствовал это на себе.

– Итак, взяли Нарву – немедленно идти к Орешку или Новгороду! – подвёл итог король.

– А если какие-нибудь русские города захотят отдаться под шведскую корону? – спросил Понтус.

– Взять с них присягу в верности!.. Шведских и финских солдат оставить дальше в России! Там они могут содержаться и кормиться насчёт покорённого населения!..

И у Понтуса мелькнуло, старо, как мир: «Вот так – не хотите кормить свою армию, будете кормить чужую!»

Затем был обед… Гуляли по саду… Шёл всё тот же разговор о политике, о королевских дворах, о войне, о том, как дальше относиться к Баторию. Тот уж слишком вызывающе ведёт себя… Требует!..

– Я отвечаю только перед Богом! – возмущаясь, с пафосом восклицал Юхан всякий раз на новые требования Батория…

Вечером, на ужин, снова собралось за столом всё семейство короля.

* * *

Погостив у тестя, Понтус отбыл с Софьей обратно в Ревель. Оставив в Вышгороде, в замке, Софью с сыном на попечении прислуги и охраны, он уехал в армию Карла Горна. Передав Горну один экземпляр королевской инструкции, он, следуя этой инструкции, стал разрабатывать план военных действий совместно с Горном и Гансом Вахтмейстером. В разгаре было лето 1581 года, когда они начали осуществлять этот план. Первым делом они вторглись в Вик, без особых усилий заняли крепости Лоде, Фикель и Леаль[171]. Но Гапсаль[172] русские защищали упорно. Наконец, после месяца осады они сдали крепость, в обмен на свободный выход из неё. И здесь, у Гапсали, Понтус соединился с Горном.

Теперь на очереди у них была немецкая Нарва, с находившимся там русским гарнизоном, которая осталась у них в тылу. В первых числах сентября они начали её осаду, окружив с трёх сторон. С моря её осадил адмирал Клас Флемминг с военным флотом. За два дня и две ночи непрерывного обстрела крепости ядрами из двадцати четырех двойных и половинных картаун[173] проломили стены толщиной более трёх саженей.

Понтус приказал полковникам выстроить армию. Полки построили.

Он прошёлся перед рядами ландскнехтов, вглядываясь в их лица, как делал когда-то также Франсуа де Гиз, «la balafre», не замечая сам, что ведёт себя с наёмниками, как тот же… Опыт, манеры тех, с кем волей свыше свела его судьба, маршал де Бриссак, «la balafre», адмирал Колиньи, генерал Блез де Монлюк, да и тот же его брат «Хромоножка», Генри Клютен, все они оставили ему что-то своё…

– Господа! – обратился он к ним. – Вот перед вами город! Город, который вопреки неоднократным запретам короля Швеции прекратить торговлю с русскими, не поставлять им вооружение и боеприпасы, продолжал делать то же!.. И сейчас ожесточённо сопротивляется вам, вашей силе, вашей доблести!.. Только что был сделан пролом в крепостной стене! И я призываю вас, желающих, принять участие в штурме этого города! Этот город отдаётся вам на сутки: каждый может унести с собой столько, сколько в силах поднять!.. Смирим же раз и навсегда этот город!.. Желающие идти на штурм: сделать два шага вперёд!

Он хорошо знал наёмников: нажива двигала сердцами их.

Как он и ожидал, вся его армия выступила разом вперёд.

Штурм крепости повели с трёх сторон: к пролому хлынули ряды наёмников с пиками наперевес. Одновременно с двух других сторон упали лестницы на крепостные стены. И по ним устремились наверх солдаты с клинками наголо… В стороне стояли конные рейтары, дожидаясь, когда будут взяты ворота…

Гарнизон крепости сопротивлялся мужественно… У Понтуса появились большие потери… Обозлённые шведы стали рубить всех, покрывая трупами улицы, крепостные стены, дома, подвалы, где прятались несчастные жители, старики, женщины и дети…

Город пал, был разграблен наёмниками, опустошён.

Понтус, удовлетворенный результатом, назначил главой города Карла Горна, а сам, переправившись через Нарву, осадил Ивангород. Хватило всего двух дней обстрела пушками крепости, чтобы гарнизон сдался. Немало знатных россиян, боясь показаться перед своим Грозным царём, присягнули на верность шведской короне. Между ними был и воевода крепости Афанасий Бельский.

Теперь Понтус направил свою армию на Ямбург. Слух об участи Нарвы полетел впереди его армии. И Ямбург был сдан ему без боя. За Ямбургом последовало и Копорье. Крепость Вейсенштейн[174] сопротивлялась корпусу Ерану Бойе полтора месяца, но вынуждена была сдаться, когда к Бойе подошли на помощь наёмники, направленные Понтусом. К тому же был уже конец ноября, начались холода, а в крепости голод.

Завершив эту военную кампанию, Понтус отправился в Ревель, в столицу своего наместничества.

К Ревелю его армия подходила парадно. Впереди ехали на отборных скакунах знаменосцы.

Понтус ехал с графами, баронами, рыцарями. Затем следовали ротмистры, простые дворяне. Длинной вереницей тянулись полки.

Основная часть его армии разместилась постоем на дворах в предместьях города.

Сам же он въехал в городские ворота со своими приближёнными и направился к церкви Святого Николая.

У церкви он сошёл с коня, придерживаемого стремянным. Позвякивая шпорами, он и сопровождавшие его соратники поднялись по каменным ступеням храма, вошли в храм, заполненный горожанами и священниками, и, всё так же под звон шпор, прошли к алтарю… Выстроились перед ним в ряд… Низко поклонились…

Понтус, в краткой речи, поблагодарил Бога за все победы, дарованные шведскому оружию.

Затем пастор прочитал главу 20-ю из 5-й книги Моисея, сказал проповедь.

Когда он закончил проповедь, под своды храма вознеслось хором: «Твоя, Боже, эта страна!»…

Вышли из церкви.

Вокруг неё собрались толпы людей, с криками, восторженно приветствуя его, Понтуса, и его окружение.

Он снова сел на коня. За ним на коней сели его спутники, соратники, боевые товарищи.

И под крики ликующего народа, салют холостыми из пушек с крепостных стен они направились в сторону замка в Вышгороде.

В этот день он устроил в замке роскошный приём властям города и своим товарищам по оружию.

Страна же, Ливония, лежала в руинах…

После этих торжеств он отправил королю донесение: «Ваше величество, весь Финский залив в наших руках! Русские полностью отрезаны от моря!»…

Король, получив его донесение, не сдержал ликования: «Наконец-то, я уничтожил это проклятое Нарвское плавание!..»

И он вызвал Понтуса в Стокгольм. Понтус уже знал, что его ожидает там. Своим королевским указом Юхан возводил его, фельдмаршала, в графское достоинство и даровал ему и его потомкам в вечное владение замок в местечке Лёберёде, до того бывший за Понтусом по должности государственного советника. Королевский указ гласил: за заслуги перед Швецией… И был приём во дворце, затем застолье. Понтус вернулся обратно в Ревель.

Но радость короля была преждевременна.

Во второй половине декабря до шведского двора дошли известия, что в Запольском Яме начались переговоры о мире между Польшей и Москвой.

Стало ясно, что Баторий решился на сепаратный мир с Грозным царём.

Такого Юхан не ожидал от своего союзника, был крайне возмущён. Но ещё больше он возмутился и в то же время удивился, когда ему донесли, что на тех переговорах посредником от папы стал иезуит Антонио Поссевин.

В конце января, наступил 1582 год, в Ревель к де ла Гарди пришло письмо от польского канцлера Яна Замойского. Тот сообщал о мире, заключённом Баторием с Россией. И в связи с этим он требовал, чтобы шведы не осаждали ни Феллина[175], ни Каркуса и Оберпалена…

«Эти города Московия уступила Польше! – в категорической форме писал канцлер. – Кроме того, я настаиваю на том, чтобы шведы не воевали земель герцога Магнуса, отдавшегося под покровительство Польши!..»

Явились в Ревель и польские послы. Те прямо указали на незаконность вторжений шведов в Ливонские владения Польши.

«И мы предлагаем, от имени короля Батория, разместить польский гарнизон в Нарве и других крепостях! И чем скорее будет это достигнуто, тем скорее будет примирение Польши со Швецией!.. Крепости Пернов[176] и Феллин, которые вы сейчас осаждаете, должны, согласно договору о мире, очистить русские и передать Польше! Вы, шведы, напали на русских с тыла, захватили города в Ливонии под шумок! Воспользовались тем, что король Баторий осаждал тогда Псков!..»

Юхан, когда ему сообщил об этом Понтус, возмутился:

– Отдать полякам Нарву и Вейсенштейн?! Снять осаду с Пернова и Феллина, которые вот-вот возьмёт у русских де ла Гарди!..

А тут ещё пришло от Батория письмо к его супруге Катерине. Баторий просил её склонить его, Юхана, к уступке Нарвы польской стороне… Это было уже слишком даже для неё, Катерины.

И хотя она отказала Баторию в резкой форме, но Юхан уже не верил и ей. К тому же ему донесли, что в Запольском Яме на переговорах с польской стороны был Христофор Варсевич, брат иезуита Станислава Варсевича, духовника его супруги, Катерины… Того он чуть ли не каждый день видит у себя во дворце, в апартаментах своей супруги… И он подозревал, что тот шпионит в пользу того же Батория… Ну никуда не деться от этих глазастых иезуитов…

И он снова высказал ей, в пылу негодования, что когда-нибудь перевешает всех поляков, находившихся здесь при ней.

И всё вылилось у них в очередной скандал.

И вот теперь, после того как был заключён в Запольском Яме мир между Польшей и Россией, невыгодный для Швеции, с помощью того же Поссевина, как посредника со стороны папы, Юхан разозлился на иезуитов, на Поссевина, на Катерину…

И он написал де ла Гарди, чтобы тот сообщил тому же Замойскому о его мнении по этому поводу.

– И не стесняйтесь в выражениях! С этими, шкурниками! – ругался он и на Замойского и на свояка, на Батория.

У него никак не укладывалось в голове, что тот же Поссевин обещал своим влиянием в Польше добиться, чтобы Ливония отошла к Швеции… Увы! Этого не случилось!.. Швецию в очередной раз обманули…

Понтус же был вынужден свести подчиняющиеся ему армии с поля по крепостям, частью в ту же Ригу.

* * *

В начале 1583 года в Ревеле появился нарочный от Грозного царя с предложением вступить в мирные переговоры. Об этом Понтус сразу же донёс в Стокгольм. И Юхан назначил его уполномоченным для ведения этих переговоров.

И вот девятого мая близ устья речки Плюссы, впадающей справа в Нарву, выше крепости Нарвы в пяти верстах, съехались уполномоченные с обеих сторон. Каждая из сторон поставила свою палатку и не желала идти на переговоры в чужую палатку, чтобы тем не унизить достоинство своих монархов… Тогда, чтобы как-то выйти из этого положения, согласились придвинуть палатки ближе друг к другу. Итак послы, сидя в своих палатках и переговариваясь, приступили к делу… Русские сразу же потребовали вернуть завоёванные у них города, в обмен на заключение вечного мира…

Юхан, ненавидя и поляков и русских, дал наказ своим уполномоченным: не уступать ни тем, ни другим ни пяди Ливонской земли.

Переговоры прошли безрезультатно: заключили только перемирие на два месяца. Через два месяца Понтус напал на русские приграничные местности. В это же время он написал королю, убеждая его начать переговоры с Москвой.

– Ваше величество, теперь, ввиду стеснённого положения московского царя и со стороны Польши, всего легче добиться от него выгодных для нас условий!..

Король согласился с ним. Опять встретились обе стороны там же, в устье Плюссы, и также каждая делегация сидела в своей палатке. Шведскую делегацию возглавили Клас Тотт и Понтус. С русской стороны на переговоры прибыли боярин Иван Лобанов-Ростовский и окольничий Игнатий Татищев.

За две недели выработали условия перемирия и десятого августа подписали договор о перемирии на три года.

К этому времени отношения Юхана и Батория обострились настолько, что они скатились на угрозы: всё шло к разрыву, к войне…

Юхан, получив очередное письмо от свояка, велел секретарю зачитать его.

Он с трудом дослушал его до конца. Затем он взорвался. С пеной на губах он выхлестнул на бедного секретаря поток слов:

– Я не намерен давать отчёт Польше относительно своих действий в Ливонии! Я господин тех городов и крепостей, какие завоёваны и удастся завоевать ещё у русских! Пора польскому королю совершенно отказаться от своих абсурдных требований на земли, завоёванные у русских шведским оружием и кровью!.. Пишите, пишите ему, этому никчемному воеводишке всё это! Не стесняйтесь, не выкручивайте на дипломатический лад!.. Пусть знает, что думают о нём в Швеции!.. Польше следовало бы заплатить те великие суммы, которые я одолжил ещё королю Сигизмунду-Августу! А также приданое моей супруге, как и наследную часть её! Иначе Швеция примет другие, более крутые, меры! Пусть король Баторий вспомнит деяния древних готов!.. Шведы не пойдут ни на какие уступки!..

Бедный секретарь лихорадочно записывал за ним, чтобы затем всё же смягчить тон письма… Когда король остынет…

Понтус прибыл незамедлительно в Стокгольм, куда его вызвал король.

Юхан был раздражён не только успехами того же Батория, но тоном, каким написал ему Замойский.

– Что это такое? – затряс он бумажкой, зажатой в его слабой изнеженной руке.

Разумеется, он не имел в виду его, Понтуса.

– Как Баторий не спрашивал соизволения у шведов брать русские крепости, так и шведы не намерены давать полякам отчёта в своих действиях! Шведский король обязан отчётом одному Богу! – кричал он, жестом указывая вверх…

Баторию же не нравились победы шведов. Он хотел один властвовать на всём восточном побережье Балтийского моря и думал, что дипломатическими переговорами ему удастся остановить дальнейшее продвижение шведов на восток.

Глава 35. Последние дни королевы Катерины Ягеллоники

Король оказался сломлен несчастьем в своей семье. Королева, его супруга Катерина Ягеллоника, умирала.

Об этом Понтус, вернувшийся только что из Ревеля, из Эстляндии, своего наместничества, узнал сразу же, как только ступил на землю в порту Стокгольма.

Конец первой декады ноября, шёл 1583 год. Слякоть, сыро, и на душе было тревожно…

Король вызвал его в столицу по делам, связанным с осложнением отношений с Польшей. Союз Швеции и Польши против Москвы, заключённый не без влияния королевы Катерины Ягеллоники, уже шатался сейчас, а в случае её смерти мог рухнуть совсем… Это Понтус понимал. Понимал это и король. Но он, постоянно колеблющийся между католиками, иезуитами Катерины, и протестантами, не мог найти силы для какого-нибудь устойчивого состояния: найти опору в чём-то определённом… Тем более сейчас, когда соседние государства, Россия, Польша, разумеется, и Швеция, делили и не могли поделить труп Ливонии…

Король, узнав, что он приехал, пригласил его к себе в замок. Его камердинер встретил Понтуса в воротах замка. Молча кивнув ему, он так же молча проводил его до рабочего кабинета короля и удалился.

Понтус вошёл в кабинет короля без стука. Эту привилегию король позволил ему: как зятю, особо доверенному, преданному ему человеку.

Король сидел в кресле у письменного стола. Согнувшись, опустив голову, он меланхолично крутил в руках гусиное перо, погрузившись в какие-то мрачные мысли, судя по тому, как сдвинуты были его брови. И даже не сразу заметил его появление.

– А-а, это ты… – проронил он, встал с кресла, подошёл к нему, вяло пожал ему руку.

Он только что был у королевы. Та пригласила его к себе, послав за ним свою служанку.

Королеву он застал лежащей в постели, обложенной пуховиками. Она выглядела скверно. Тёмные глаза, круги под ними, большое тело, раздувшееся, безобразно, сейчас, под конец жизни. Из-за этого она не показывалась последнее время на людях.

Подойдя к постели, он присел на стульчик, услужливо подставленный ему лекарем. Взяв супругу за руку, он стал успокаивать её: что она поправится и они снова заживут дружно и в согласии, как жили прежде в заточении в замке Грипсгольм…

Он говорил ещё что-то под впечатлением от скорби у неё в глазах и своего страха, страха остаться одному. Без поддержки, хотя бы вот такой маленькой, как она, чувствуя со всех сторон недоброжелателей, враждебные взгляды. Если вон даже его родной брат Карл и тот ведёт себя как независимый государь, посягает на его власть… А что будет дальше?..

Когда он замолчал, она попросила его смягчить своё отношение к её единоверцам, к тем же иезуитам.

– Дайте им хотя бы немногого: возможность молиться по-своему…

Вообще-то, это зависело не только от него. Риксдаг – вот гнездо протестантов. А там его брат Карл собрал своих единомышленников. Они в большинстве и против него, Юхана. Уже не раз отвергали указы, которые он вносил на их рассмотрение.

– Если же вы не поможете им, то наши дети потеряют корону… – тихо произнесла она, томимая недобрым предчувствием.

Этим она хотела подтолкнуть его на выполнение своей просьбы, заодно и напомнить, что её предсказания сбываются. Она, мнительная, бывало, впадала в истерику, начинала кликушествовать. И он, заметив это у неё после свадьбы, с тех пор стал даже побаиваться её…

Помедлив немного, он согласился с этим. Поднявшись со стульчика, он собрался уходить.

Она попросила его прислать сюда их детей, Сигизмунда и Анну.

– Я хочу поговорить с ними наедине…

Согласно кивнув головой, он вышел из комнаты вместе с лекарем. Распорядившись, чтобы нашли детей и отправили к королеве, он ушёл к себе в кабинет и уединился там.

Сигизмунд же и Анна, когда им сообщили о желании матери, поспешили к ней. Войдя к ней в комнату, они подошли к её постели.

Сигизмунд родился в замке Грипсгольм, ещё в заключении родителей, Анна же – в замке Эскильстун, где тоже было мало свободы, всё тот же надзор. И первые детские впечатления, самые яркие и запоминающиеся на всю жизнь, связаны были у них с теми замками, с неволей их родителей, жертвами чего оказались и они. Одиночество, узкий круг людей, скудное воспитание, без общения со своими сверстниками, надломленность отца и матери. Всё это сказалось и на них. Сигизмунд, с малых лет нерешительный, замкнутый и нелюдимый, относился ко всем людям настороженно. Анна же, слабая, болезненного вида, на два года младше своего брата, мнительная, как и её мать, боялась неведомого и опасного мира за стенами замка, о чём постоянно напоминали ей и Сигизмунду их родители. И с ранних лет её душа, терзаемая страхами, искала и нашла благодать в том Боге, которому поклонялась её мать. Заметив как-то, скорее почувствовав естественным чутьём ребёнка, лицемерие матери в отношении к Богу, она разочаровалась в нём. Оставшись душевно одна, потерянная и заброшенная, она кинулась искать что-нибудь, что спасло бы её от одиночества в этом ужасном и сложном мире… Её служанка, добрая старая женщина, рассказала ей, в чём их вера, протестантов, отличается от веры её матери… У неё же, у Анны, не осталось другого выбора в этом, в опоре на какую-то неведомую высшую силу. И она поверила служанке, стала скрывать это даже от матери. С тех пор она начала подглядывать и подслушивать, о чём говорит её мать, боясь, что та узнает её тайну…

Сигизмунд и Анна, шокированные видом умирающей матери, упали перед ней на колени.

Она приласкала их, затем обратилась к ним: умоляла их не отступать от своей веры, от папы, от Рима…

Взяв распятие, что лежало рядом с ней на подушке, она подняла его дрожащей рукой.

– Поклянитесь в том!..

Приложившись губами к распятию, Сигизмунд, со слезами на глазах, поклялся ей в том, что просила она.

Анна повторила за братом, сказанное им, чувствуя в происходящем какую-то недосказанность, фальшивую игру.

Проделав всё это, что её ещё беспокоило, Катерина в изнеможении, без сил откинулась на подушки и забылась…

В комнату, тихонько открыв дверь, вошёл Станислав Варсевич.

Сделав знак Сигизмунду и Анне, чтобы они покинули комнату, он подошёл к постели королевы, опустился тоже на колени и стал молиться.

Сигизмунд и Анна вышли из комнаты.

Вскоре Катерина очнулась. Увидев рядом духовника, она обратилась к нему:

– Что ждёт меня?.. Я видела только что чистилище… Оно ужасно!..

Помедлив, Варсевич заговорил, чтобы успокоить её:

– Ваше высочество, чистилище, очистительный огонь – есть выдумка для обуздания простого народа…

Она, не сразу поняв его, какое-то время смотрела на него… Выходит, что её всю жизнь обманывали?.. Зачем?..

И она отвернулась от него.

– Оставьте меня! – резко сказала она ему, когда он попытался объяснить ей ещё что-то.

И он вышел из палаты, так же тихонько прикрыв за собой дверь, как и вошёл.

За всё время разговора с королевой он не заметил, что в палате был ещё кто-то. Не замечала этого и сама Катерина. А там, в дальнем тёмном углу комнаты, в полумраке, стояла Анна, которая незаметно проскользнула обратно в комнату.

В этот же день Анна передала отцу разговор матери и её духовника.

– Я выпотрошу этот мешок с дерьмом! – вскричал Юхан, намеренный действительно наказать иезуита, а заодно и его единоверцев, заметался по комнате, ища шпагу.

Таким Анна никогда не видела отца, испугалась и быстро ушла из его кабинета, сделав святое дело, как понимала она его…

Король же, опечаленный и в то же время взвинченный от всего происходящего, впал в прострацию.

В таком состоянии Понтус и застал его. Доложив ему обо всём в подвластной ему части Ливонии, он ушёл из королевского замка.

Выполнить же свою угрозу Юхану так и не пришлось. Под утро шестнадцатого ноября 1583 года королева Катерина Ягеллоника скончалась у себя в палате, в Стокгольмском замке. И дело изгнания иезуитов из Швеции произошло не по его воле. Теперь, без поддержки королевы, иезуиты оказались беспомощными. Указом риксдаг закрыл их кафедры, запретил им проводить проповеди и приказал убираться из страны. Тем же, кого иезуиты уже обратили в свою веру, в католическую, было предложено на выбор: либо покинуть страну, либо принять снова протестантство.

Глава 36. Переговоры с русскими

За прошедшие лет десять немного можно было назвать месяцев, когда бы Понтус не виделся с королём. Этого требовали дела государства. Приглашали его и по-родственному во дворец.

Королеву Катерину сменила Гуннила Бьёлке, недавно коронованная, двадцать первого февраля, шёл 1585 год, но привычки у короля остались всё те же.

– Ты можешь быть спокоен за своих детей… Если с тобой что-нибудь случится, – заверил король его на последней их встрече.

Он положил ему на плечо руку и слегка встряхнул его, как обычно делал, когда хотел показать своё расположение близкому человеку.

– Я не брошу своих внуков! – впервые при Понтусе так назвал он его детей. – За ними останутся все поместья Софьи…

Старшему сыну Понтуса было уже четыре года. Они с Софьей назвали его Иоанном. Затем появилась дочь Брита… А год назад Софья снова разрешилась от беременности. Произошло это в Ревеле. У них снова родился сын, назвали Якобом. Но эта радость омрачилась горем. Целый год Софья, ослабленная после родов, тяжело болела и вот недавно умерла.

Недолго длилось его супружеское счастье: всего пять с небольшим лет. Софья умерла, оставив ему, фельдмаршалу, своих осиротевших малышей: Иоанна, Бриту и Якоба, виновника её кончины.

И сейчас они оба горевали: один вспоминая свою дочь, другой – свою супругу… Хотя для Юхана эта потеря была не так горестна. Его утешила юная, семнадцатилетняя Гуннила…

У Понтуса в груди всё сжалось… Что говорить! Король ведь приходился ему тестем. И чисто по-человечески у них и были такие отношения. И хотя тесть был моложе его, но дистанцию между ним, подданным, и королём, Понтус всегда чувствовал.

– Послом пойдёт Клас Тотт, а не ты! Ты будешь при нём, – напомнил ему король. – Надеюсь, понимаешь это! Мне нужен мир с русскими!.. Я тоже скорблю о Софье, не меньше твоего… Но мне нужен мир! – повторил он резче. – Ты посмотри на себя – сам не свой! Какой из тебя посол!

Да, Понтус был не в лучшем виде. Последние дни, считая часы и минуты, он провёл подле постели больной супруги, не подозревая, что она умирает.

– Как ты останешься с ними-то, детьми, один… – тихо заговорила она как-то. – Якоб-то на тебя будет похож… Когда вырастет, возмужает…

– Почему? – спросил он её.

Он был немного удивлён, как можно определить, что вот это полуторагодовалое дитя будет на кого-то походить. Разумеется, не внешне, а характером. Внешне уже сейчас было видно, что это дитя Скандинавии: белобрысый, удлиненное скуластое лицо, все черты матери, с вьющимися красивыми локонами… Сам-то он чернявый, француз, не спутаешь.

– Злой такой же, – сказала Софья, затем, переведя дыхание, пошутила: – Грудь здорово грызёт…

Она застудилась, и сильно, от холодного ветра, дующего с Финского залива, продувающего узкие улочки древнего города, каменные холодные дома, едва обогреваемые каминами зимой. Последнее время в городе постоянно ощущалась нехватка дров, товаров. На горожан, выходивших за стены, нападали банды крестьян, разорённых войной. Беспокоили приграничные поселения и городские окраины также русские, подходя даже сюда, под Ревель.

«Дикие варвары!» – злился он, наместник в Эстляндии, не в силах сломать мощь восточного соседа.

Тяжёлые роды жены усугубила простуда, к тому же ещё и известие о смерти её младшей сестры, Лукреции.

Софья любила свою сестру.

– Она умерла девицей, не испытав семейного счастья, любви, – заплакала она, когда узнала об этом.

В скоропостижной и странной смерти Лукреции обвинили знакомую ей женщину Кристину, ворожею, что это она навела порчу на Лукрецию, нервную и мнительную… К тому же эта Кристина убила своего мужа из ревности к другой женщине… И Кристину казнили…

Всё это сильно подействовало на Софью, ослабленную родами и болезнью. Постигла их, Софью и Лукрецию, ещё одна беда: их брат Юлий Иоганзон, внебрачный сын Юхана, скончался три года назад, ещё юный…

– Ну, будет, будет, дорогая ты моя! – стал утешать её Понтус.

– Лукреция зовёт меня, – всхлипывая, призналась Софья. – По ночам… Она там одинока и несчастна…

Его супруга, Софья, оказалась тоже мнительной, как и её сестра.

«Таков уж век!» – смирился он, познавший многое в жизни.

Ему, ещё в монашестве, тот же «Чахоточный» привил глубокое недоверие к человеческим басням, монашеским выдумкам, что выходят из тишины келий от затворников, сходящих в одиночестве с ума.

И он стал бороться за неё, свою супругу, мать своих детей, любовь свою последнюю. Странно для него, не мнительного, но у него бессознательно мелькнуло, что он вскоре последует за ней… По вечерам он подолгу сидел у её постели, рассказывал о том, что видел по жизни, в сражениях, о своих мыслях о происходящем в мире… Вспомнив Антуана, друга юности, рассказал и о нём…

Но всё это не помогало. Софья слабела с каждым днём.

Она ушла тихо… Ночью его разбудил доктор, неотлучно находившийся при ней.

– Господин фельдмаршал… – с виноватым видом предстал он перед ним, когда слуга разбудил Понтуса. – Ваша супруга…

Он сделал жест рукой, приглашая его за собой.

Встав с постели и накинув халат, Понтус поспешил за ним.

Софья была без сознания.

Доктор красноречиво развёл руками, давая понять, что тут он бессилен.

Присев на постель рядом с Софьей, Понтус взял её руку… Она была ещё тёплая… Но он почувствовал, как рука холодеет, заметно холодеет… Она, его последняя привязанность, любовь, уходила от него прямо на глазах… Упали веки, придавив глаза, поплыли тёмные круги по белому лицу, нос посинел и заострился… И он, глядя на неё, стал говорить, как он любит её. И что ему будет тяжело жить без неё. И что её дети, их дети, ещё крохи, которые ещё ничего не смыслят, так и не узнают её… И у него, поражённого вот этой смертью близкого ему человека, из глубин сознания всплыла далекая картина смерти его матери, когда ему было всего семь лет и он тоже ничего ещё не понимал… А детям Софьи сейчас нет даже вполовину того…

Нет, он не заплакал, не зарыдал ни в этот, ни в последующие дни, дни отпевания, затем похорон. Слёзы уже давно оставили его, фельдмаршала, перед глазами которого прошли тысячи смертей.

* * *

Всё началось для него, Понтуса, год назад: с известия, которое многое изменило в его привычном образе жизни за последние два года. В середине апреля в Ревель к нему пришло сообщение из Московии, что восемнадцатого марта 1584 года от Рождества Христова умер царь Иван Грозный. Его, Понтуса, противник в военной кампании вот только что отгремевших двух военных лет в Ливонии. И сейчас он, Понтус, наместник Ливонский, хозяин её, а не Грозный царь московский… Я, князь Понтус де ла Гарди, рыцарь и полный господин в Викхолму, государь в Колке и в Сундбе – так именовался он теперь. И в тех же грамотах, из Москвы, тоже писали его так… Смирились ли в Москве с потерей Ливонии?.. В Стокгольме кое-кому хотелось верить в это. Но он, Понтус, как военный и дипломат знал, как непрочно завоевание, если оно не признано политически, не въелось в кровь, в сознание, не стало нормой жизни соседних государей.

Ливонская земля, земля Ливонского ордена. Теперь уже бывшего!.. Сильным, единым и монолитным был орден. Более трёхсот лет стоял несокрушимой глыбой на восточных берегах Балтики, отрезая Московию от моря… Пока… «Да, да – пока!» – задумался он над этим… Пока был орден, братство, общее имущество, судьба и власть, как островок в мире владений частных: королевств, герцогств, графств… Так частные владения, как ржавчина, разрушили в очередной раз крепость государства… Но дальше этого он не стал рассуждать, вспомнив свою полемику в Риме с кардиналом Станиславом Гозием. В полемике и в рассуждениях пустых он был не силён, а слабость не в почёте у него была.

Об этом событии, о смерти Грозного русского царя, он тотчас же сообщил королю Юхану. И тот немедленно вызвал его к себе в Стокгольм. И Понтус предстал перед ним.

Король был возбуждён. От этой новости, радостной для него, он ожил, забегал молодо по палате, перекатываясь – как ртуть, начитанный, самодовольный, как девица…

– Подох – мерзавец! – выругался он. – Чтоб ему на том свете лихо было!..

Он ненавидел этого соседа, восточного гиганта, ослабевшего к концу жизни. Сколько крови тот ему испортил…

Когда первые впечатления от встречи и от случившегося прошли, они стали обсуждать тактику поведения с русскими. А то, что теперь придётся менять отношение с Москвой, сомнений не было. К тому же было известно: кто оказался там под «Шапкой» царской. Что собой представляет сын усопшего царя, в Стокгольме знали, как и во многих других государствах. Хотя Грозный царь прятал своего младшего сына Фёдора, блаженного, от зорких глаз дипломатов и гонцов, наезжавших в Москву.

Со смертью Грозного царя вставал вопрос и о продлении перемирия, заключённого год назад им, Понтусом, с Россией. Захочет ли Москва продлить перемирие или нет. И пойдёт ли на заключение мира, длительного, вечного?..

Для обсуждения всех этих сомнений король собрал советников.

– Ваше величество! – официально обратился Понтус к королю, вот так, в присутствии советников. – Сейчас удобный момент для заключения мира, надолго! Чтобы прошло время, длительное, чтобы русские смирились с потерей Ливонии, с потерей выхода к Балтийскому морю!.. Нарвский ход у нас в руках! Теперь мы контролируем торговлю на Балтийском море, таможенные сборы со всех судов, всех прибрежных государств! Это большие доходы в казну Швеции!.. И настал черёд закрепить это! Навсегда отрезать Московию от моря! Это опасный сосед, сильный, циничный и жестокий! И смирить его можно только в союзе с другими! С теми же поляками!..

Здесь он подошёл к тому, в чём уже не раз убеждал короля: заключить с Польшей оборонительно-наступательный союз против России. Для этого был уже намечен на следующий год в Пернове конгресс между эмиссарами обоих государств.

После обсуждения здесь, на совете, предстояло вынести всё это на риксдаг, для утверждения. Надо было наделить также полномочиями делегацию, которой предстояло отправиться сначала в Пернов, на конгресс с поляками о военном союзе, а уже оттуда на переговоры с русскими. В общем, всё затягивалось. И в этот сезон плавания, бесштормового, по Балтийскому морю, они уже не успевали уложиться.

И он, Понтус, уехал обратно в Ревель, своё наместничество.

* * *

И вот сейчас, через год, весной, он опять стоит перед королём. И этот год, потеря Софьи, много ему стоил… Он начал явно сдавать, чувствуя сам, что стареет… И судьба стала с чего-то отворачиваться от него, словно он израсходовал весь лимит её доверия…

Король собрал советников и, в присутствии их, вручил им, Класу Тотту и Понтусу, документ с полномочиями от себя.

– А вот ещё полномочия от принца Сигизмунда и принцессы Анны! – подал он им ещё два документа.

Да, они, дети покойной королевы Катерины, вступили в наследственные права своей матери: того, что добивался он, Понтус, мотаясь девять лет назад в Неаполитанское королевство за долгами по наследству королевы Боны. Тот откупщик, мошенник Бранкас, только через три года сообщил письмом, что судьи Неаполя решили, чтобы он выплатил пятьсот сорок тысяч дукатов королю Юхану, сумму эквивалентную наследству королевы Катерины от её матери, королевы Боны Сфорци… Но и ту он выплатил не полностью, кое-что по счетам…

Король велел секретарю посольства Ганцу Кранку зачитать эти документы.

– «Полномочия от шведского принца Сигизмунда и принцессы Анны! – сухим протокольным языком начал тот. – Они касаются требований от польской короны следующего: Занятых польским королём Сигизмундом-Августом у шведского принца Юхана сто двадцать пять тысяч шведских талеров, которые надлежало выплатить ещё двадцать три года назад. Приданое королевы Катерины, состоявшее в тридцать две тысячи венгерских гульденов вместе с наростом процентов за двадцать три года, которые не были ей выплачены братом её, польским королём Сигизмундом-Августом. Пятьдесят тысяч червонных по завещанию королевы Боны, которые должна была выплатить польская корона во время бракосочетания принца Юхана с принцессой Катериной. Доход с приобретенных поместий помянутой королевы Боны, со времени кончины короля Сигизмунда-Августа. Всего того, что король Сигизмунд-Август оставил в Тихуцинской кладовой. За издержки сделанные для заложенных в Ливонии семи домов. Доход с этих домов за те годы, когда они находились в хорошем состоянии. За все издержки, которые понёс король Юхан на разные посольства к польскому двору по причине требования этого долга. Удержанные польской стороной при Вендене пушки. Выплату за корабли и товары, отнятые польской короной у шведов несправедливым образом».

Затем он зачитал кандидатуры тех, кого посылали на переговоры. Они уже были согласованы, их только утвердили.

Получив все документы на руки, они, Клас и Понтус, отбыли из дворца. Уже по дороге в Пернов, на конгресс, они ещё раз подробно обсудили тактику поведения с поляками, а затем и с русскими.

Эта тяжба между Польшей и Швецией из-за долгов шла уже не один год. Получив и ознакомившись в очередной раз с более полными требованиями шведской короны, польский король Стефан Баторий дал установку своим уполномоченным довести на конгрессе в Перново дело до разрыва. Он не собиралась платить по старым долгам Польши. И в Польше распространились слухи, дошли и до шведского двора, что Баторий предложил государственным чинам взяться за оружие, если шведская корона будет настаивать на выплате долгов.

– В таком случае, как у нас, легче всего избавиться от долгов войной! – подвёл итог Баторий этой затянувшейся истории, собираясь разрубить этот долговой узел мечом, как когда-то разрубил гордиев узел его кумир Александр Македонский.

Но его порыв, горячую, нетерпеливую и рискованную натуру, сдержали сенаторы. И Баторий снова послал на переговоры своих представителей, надеясь всё же решить дело с долгами дипломатически.

Переговоры в Пернове прошли безрезультатно для шведов. Вот после этого-то, обозлённые, и поехали они на встречу с русскими.

* * *

В Ревель они, послы, прибыли в середине сентября. С большим опозданием от того срока, который сообщал король Юхан в грамоте московскому царю, что послы приедут к Петрову дню. В Ревеле уже находилась в готовности тысяча дворян и наёмников: для охраны послов на переговорах. Несколько дней спустя они получили письмо от наместника в Нарве Кристерна Оксенстьерна. Тот написал им, что русские послы уже в пути, прислали письмо с одного из станов по дороге от Новгорода к Пскову.

– Ну что же, пора и нам ехать в Нарву! – собрав всех посольских, объявил им Понтус.

И хотя он, Понтус, формально значился вторым лицом в посольстве, но возглавлял посольство всё же он.

В посольство, помимо Тотта и Понтуса, входили также Клас Бьёлке и его брат Тур Бьёлке, Карл Горн, Яган Берндес и секретари Нилс Раш и Ганс Кранк. Для текущих нужд ещё были работные люди и слуги.

До встречи с русскими времени у них было достаточно. И они, неспешно собравшись, выехали из Ревеля. В Нарву они прибыли в конце сентября. Там их встретил Кристерн Оксенстьерн, тоже член их посольства, сообщил последние новости:

– От русских приходят грамоты с дороги! Они регулярно извещают где находятся!..

Понтус велел ему написать русским, что шведские послы не будут долго ждать, если те затянут с прибытием на съезд.

Кристерн, в свою очередь, дал задание подчинённому ему писарю отправить грамоту к русским послам.

Вскоре в Нарву прибыли гонцы от русских, предложили место встречи послов: у Волгина Креста или на Скамье.

Понтус, подозревая в этом, новом месте съезда, какой-то подвох, категорически отмёл это предложение. Он поручил королевским дворянам переговорить с русскими гонцами о том, чтобы послам съехаться в устье реки Плюссы, как съезжались они два года назад.

И та и другая сторона, не доверяя друг другу, зорко отслеживали за передвижками противника через своих лазутчиков.

Тем временем русское посольство уже вышло из Пскова. С первой же ночной стоянки послы направили на реку Плюссу дворянина Якова Молвянинова и с ним пять человек: с заданием составить со шведами договор о месте съезда послов.

Королевские дворяне встретились с русскими дворянами в устье Плюссы, передали им требование своих послов: съехаться на старом месте съезда. Русские, выслушав их, стали настаивать на своём. Шведы тоже стояли на своём. И русские уехали к себе, на другой берег Нарвы, отписали своим послам о разногласиях со шведами. Через три дня они получили от боярина Фёдора Шестунова, главы посольства, письменное согласие на место встречи, которое указали шведские послы. Только после этого обе стороны составили договор, главы делегаций скрепили его подписями, затем клятвой, что будут выполнять его без обмана.

Яков Молвянинов вернулся к своим послам, доложил им о проделанном и о сроке съезда послов: двадцать пятого октября, в понедельник.

И вот накануне намеченного дня съезда русское посольство, с огромным обозом продовольствия, дворовыми холопами и работными людьми, с конными дворянскими и стрелецкими сотнями, подошло к границе с Эстляндией, к реке Нарва. Здесь оно расположилось лагерем рядом с деревенькой местного жителя Афанасия Забелина. Деревенька та стояла в пяти верстах ниже устья Плюссы, впадающей в Нарву с правой стороны. Для безопасности стрелецкий голова выставил заставы из боярских детей и стрельцов по реке Нарве, на десяток вёрст по границе, наказав им досматривать всех, подозрительных же задерживать. На месте встречи, в устье Плюссы, посольские холопы поставили шатры: один шатёр для послов, где те могли остановиться, совещаться, и другой – съезжий, для встречи со шведами.

В этот же день Понтус приказал дворянам переправиться через Плюссу и поставить свои шатры в пределах видимости от русских шатров. Те выполнили это. И утром, в намеченный день съезда послов, Понтус переправился через реку со своими людьми и прошёл в свой съезжий шатёр. Только успели они пройти в шатёр, как их дворяне тут же сообщили им, что и русские тоже приехали к себе в съезжий шатёр. Приехали они парадно: за послами ехали дворяне и боярские дети в расшитых золотом кафтанах, стояли с ружьями стрельцы от посольского шатра до съезжего.

Прошло немного времени и к шатру шведских послов явились трое русских дворян. Тут их встретили королевские дворяне.

– Думный дворянин Афанасий Плещеев! – представился один из них, молодой, светлоглазый и, на вид, простоватый. – Скажите великим послам короля Юхана, что государевы великие послы, боярин князь Фёдор Дмитриевич Шестунов-Ярославский с товарищами, велели говорить вам, шведским послам, чтобы вы шли к ним в съезжий шатёр для посольских дел!..

Королевские дворяне, выслушав русских, ушли в шатёр к своим послам. Затем, выйдя оттуда, один из них сообщил русским гонцам:

– Наши послы передают вашим: что они не пойдут в шатёр к вам! А сойтись нашим послам с вашими по-прежнему! Как сходились два года назад! И шатёр свой нам ставить близко к вашему съезжему шатру!..

Русские гонцы уехали к своим послам, затем снова появились у шведов.

– Нам поручили сказать вашим послам, чтобы они шли в шатёр к нашим послам говорить о делах!..

Им опять отказали, и они уехали обратно к своим послам.

Не прошло и получаса, как русские дворяне снова появились у шведских шатров.

– Боярин князь Фёдор Дмитриевич с товарищами наказали донести до ваших послов! – стал повторять всё то же Афанасий Плещеев шведским дворянам. – Поскольку вы к нам в шатёр не пошли, то мы едем к себе! На съезд же больше не приедем!..

Покинув свои шатры, русские послы уехали к себе в лагерь, рядом с деревенькой Забелина.

Понтус же вернулся со своими посольскими в свой лагерь, на другой берег Нарвы.

На следующий день на заставу русских приехали королевские дворяне, просили уведомить послов, чтобы они ехали на съезд в третьем часу дня; и их послы будут на съезде в тот же час в своих шатрах.

Шестунов, выслушав дворянина, который приехал с заставы с этим сообщением, велел передать королевским дворянам:

– Мы приезжали вчера на съезд, посылали неоднократно к вашим послам с предложением, чтобы ваши послы шли к нам в шатёр для доброго дела!.. И если опять ваши послы не придут к нам в шатёр, то мы на съезде не будем! – жёстко заявил он.

Гонец уехал с этим ответом на заставу. Вернувшись, он сообщил, что шведы отказали в этом.

– Они говорят, что как будут с вами на съезде, так о том начнут ссылаться и вести переговоры!.. Королевские дворяне напрашиваются на встречу с вами, послами! – сообщил ещё гонец.

Шестунов, по совету своих помощников, Игнатия Татищева и дьяка Тиунова, согласился на этот визит королевских дворян, распорядился выстроить стрельцов, принять шведских дворян с почётом.

Старший из королевских дворян, представ перед послами, сказал то же самое: чтобы съехаться, а уже там договариваться.

– Зачем нам ехать, если ваши послы не идут к нам в шатёр?! – раздражаясь, вскинул брови Шестунов. – Кто высоко ищет не по себе? Кто так делает?.. Вашим послам надо, чтобы их шатёр стоял близко с нашим? Отлично! Но идти вашим послам к нам в шатёр!.. Скажите это своим послам! А мы завтра пришлём к вам своих дворян с наказом!..

Королевские дворяне уехали к себе.

Время клонилось уже к ночи. Утром Шестунов всё же послал на Плюссу с командой Плещеева. Там их всё также встретили королевские дворяне.

– Князь Фёдор Дмитриевич с товарищами сообщают вашим послам! – стал объявлять им Плещеев наказ Шестунова. – Если не пойдут ваши послы к нашим в шатёр, то наши послы едут назад! А рать государя нашего ныне готова в Новгороде! Вам то и самим известно!

Это прозвучало как ультиматум.

Один из королевских дворян уехал на другой берег Нарвы к своим послам. Вскоре он приехал оттуда.

– Наши послы говорят: почему ваши послы приказывают десять раз об одном и том же? – начал он. – И они велели сказать вашим послам: сходиться нам по-прежнему, как сходились два года назад с тем же Игнатием Татищевым! А наши послы не пойдут к вам в шатёр! И о том впредь не присылайте никого!..

Русские уехали к себе. А Клас Тотт, когда дворяне вернулись и сообщили, что всё передали русским, велел снимать свои съезжие шатры на берегу Плюссы.

В этот, четвёртый день противостояния, кто кого согнёт, кто сломается первым, русские послы, узнав, что шведы сняли свои шатры, приказали тоже снимать свои. Распорядились они также свести с застав детей боярских и стрельцов. При этом приказали бить в барабаны, чтобы дети боярские и стрельцы поднимались быстрее в станах.

– И чтобы шведам было страшнее! – зло ворчал Шестунов, отдавая это распоряжение.

Когда об этом, что русские на заре грозно забили в барабаны, донесли Понтусу, он понял, что это всё для устрашения их, шведов.

– Наивные москали! Кого-то хотят запугать этим! – презрительно отозвался он о русских.

На всякий случай он приказал поднять дворянские сотни и наёмников. По станам рожки сыграли тревогу: забегали капитаны, рейтары стали седлать коней, облачаться в броню…

– Ну вот – шведы заворошились! – рассмеялся Татищев, когда послам донесли о суматохе в станах шведов. – Здорово придумал, князь Фёдор! – одобрил он затею Шестунова.

И сразу же в первой половине дня на заставе русских появился шведский гонец, стал напрашиваться на встречу с послами. Это передали послам. И те отправили на Плюссу двух дворян, чтобы те расспросили гонца: с чем тот приехал от шведской стороны. Оказалось, что гонец привёз только грамоту к послам. Устного же наказа с ним никакого не было.

– У гонца грамоту не брать! – распорядился Шестунов. – Потому что шведские послы пишут непригожие грамоты! Имя их короля Юхана пишут наперёд имени царя нашего! И в титуле своего короля пишут, что он владетель Карельской, Ижорской, а также Ливонской земли – отчинами нашего царя! И за то прежние грамоты отсылали назад! А что будет дело их послов к нам: то завтра в первом часу дня прислали бы на Плюссу своих дворян! А с ними приказали, какое будет дело! И мы пришлём дворян туда же!..

С этим поручением дворяне уехали опять на заставу. Вернувшись оттуда, они доложили Шестунову:

– Гонец говорит: ваши послы пишут наперёд имя своего царя, а наши послы пишут наперёд имя своего короля? Так во всех землях ведётся!.. Поскольку ваши послы хотят прислать на реку Плюссу дворян, то мы пришлём тоже своих завтра в первом часу дня!..

Прошла ночь. Утром Шестунов и Татищев отправили Михаила Безобразова с дворянами на речку Плюссу.

– Чтобы не разорвать переговоров! – лаконично дал им задание Шестунов.

Безобразов съездил на Плюссу, но договориться удалось только о том, чтобы послам съехаться через день, в воскресенье, тридцать первого октября.

И вот русские послы опять приехали в съезжий шатёр в сопровождении дворян и детей боярских, парадно стояли по-прежнему ряды стрельцов.

Шестунов сразу же послал стрелецкого голову Леонтия Лодыжинского к шведам: попросил его сообщить шведским послам, чтобы те шли к русским послам в шатёр говорить о деле.

К Лодыжинскому, когда тот приехал к шатру шведов, опять вышли королевские дворяне и сказали, что их послы пришлют гонцов к русским послам.

Через полчаса у русских шатров появились королевские дворяне.

Шестунов разрешил впустить их в посольский шатёр.

– Наши послы передают вашим, что мы поставим свой съезжий шатёр рядом с вашим, а стол поставим между шатрами по-прежнему! Как съезжались послы два года назад! – сообщил один из королевских дворян. – А так нам в шатёр к вам не ходить!

– Ладно! – согласился Шестунов. – Мы подвинем свой стол, а вы подвинете свою скамью к нашему столу!

Гонцы уехали к своим шатрам.

Работники с той и другой стороны так и сделали. Шведы поставили свой шатёр рядом с шатром русских, послы сели в своих шатрах. Половина стола была у шведов в шатре, другая в шатре у русских.

Когда все уселись, поднялся со своего места дьяк Пётр Тиунов.

– Господа! – обратился он к шведским послам. – Речь царского величества до вас! И вы встаньте!

Шведские послы встали, сняли шляпы.

Фёдор Шестунов, встав, зачитал государев наказ. Затем его перевёл шведским послам их толмач Ганц Кранк.

– Мы выслушали речь вашего государя! – заговорил Клас Тотт. – Дайте теперь нам сказать речь своего короля!

Все согласились.

Клас Тотт зачитал речь короля Юхана, сел на своё место.

– Господин Клас Тотт! – обратился Шестунов к нему. – Говорил ты сейчас в титулах своего короля всё те же непригожие слова! Называешь его государём чужих вотчин: Карельским, Ижорским, Вотцкие пятины и Ливонской земли – вотчинами государя нашего! И вы бы впредь такого не говорили, чтобы такими словами доброму делу порухи не было!..

– Да что за чужое! – возразил Понтус. – Ведь то ныне всё за нашим королём!

Шестунов сокрушённо покачал головой:

– Да сколько бы чужого ни держать, но отдавать-то всё равно придётся!

Поспорив немного из-за этого, послы перешли к делу.

– Что за вами короля вашего Юхана приказ! – обратился Татищев к шведам. – Как быть мирному постановлению?

– Объявите сначала вы наказ своего царя! – потребовал Понтус.

Опять разгорелся спор. Каждая сторона настаивала, чтобы противоположная первая раскрыла свои карты.

Видя, что в этом они зашли в тупик, Понтус, пошептавшись с Класом Тоттом и Карлом Горном, взял слово:

– Король наказал нам мириться с вашим царём на следующих условиях! Поскольку кровопролитие началось от вашего великого князя Ивана Васильевича, то нынешний ваш царь заплатил бы нашему королю все убытки, которые стали ему в наём воинских людей и в подъём их, когда он воевал с вами!

Татищев резко отмёл это:

– Кровопролитие началось не с нашей стороны! Ваш король вступил в вотчину царя нашего, Ливонскую землю, и города взял! Об убытках же? Про то вам было уже отказано два года назад, когда съезжался с тобой же, Понтус, я, Игнатий Татищев! – стукнул он кулаком себя в грудь. – И не надо говорить пустое! Объявите нам, каков вашего короля приказ о мирном постановлении!

Понтус развёл руками:

– Мы наказ своего короля объявили! Говорите вы, что с вами приказ вашего царя!

В эту перепалку вступил Шестунов:

– С нами наказ таков! Чтобы король поступился в Ливонской земле городами, которые он захватил: Колывань[177], Ругодив, Ракобор, Толщебор, Пайде, Павцу, Апсель, Коловер, Лиговер, Выгалу мызу! Да поступился бы король теми городами, которые захватил в Новгородской земле: Ивангород, Ям, Копорье, Корела! Да что в тех городах захвачено казны и наряду! И, поскольку он теми землями по это время владел, заплатил бы за это нашему царю убытки! И за то царь велит перемирие заключить с королём наместнику Новгородскому на тот срок, насколько король захочет!

Понтус язвительно спросил русских:

– Вы требуете у короля ливонские города: Ревель да Ивангород с другими городами?.. Тогда пусть царь поступится королю Новгородом и Псковом! И за убытки заплатит, как воевал король у вас Орешек и Ладогу! Ревель называете вотчиной вашего царя? – удивлённо посмотрел он на русских. – Так Ревель-то за вами никогда не бывал! Его продал датский король Вольдемар ливонскому магистру! Взял за него у магистра шестьдесят семь тысяч марок серебра! А что просите у нас в Ливонской земле города? Так это для того, чтобы ваш царь отдал те города польскому королю! Мы знаем, что у царя с польским перемирие выйдет!..

Татищев усмехнулся на это, затем помрачнел.

– Царь требует у короля своё! То, что король захватил у него! Про Псков и Новгород говорите отсебятину! Того мы и слушать не хотим!.. Польскому же королю почему отдавать города? Хотя бы и перемирие вышло с ним!.. А нет! Так у нас воинских людей много! Есть чем стоять, хотя бы и против польского и вас тоже! Да и нам людей воинских не нанимать и городов не закладывать для этого! Как то делает ваш король – от бедности вашей извечной!..

Шестунов подал знак дьяку Тиунову, молчавшему до сих пор, чтобы тот, как знаток истории, объяснил всё шведам.

– Ты, Понтус, говоришь, что Колывань не вотчина нашего царя? – спросил Тиунов де ла Гарди. – И Ливонская земля не вотчина?.. Так знал бы ты, что царя нашего прародитель князь Ярослав, называемый ещё Георгием, в 6535 году воевал чудь[178] и поставил в своё имя город Юрьев, а по-немецки Дерпт! И с того времени та Ливонская земля начала служить русским государям! Да с князем Ярославом варяги[179] ходили! А те ливонцы взяли да отступились от наших государей! Но князь Александр разбил на Неве войско германского короля! И тех ливонцев смирил, дань на них положил! К прадеду царя нашего, великому князю Василию, и к нашему царю Ивану Грозному не один раз присылали они с покаяниями за свои вины и за проступки! И в грамотах своих писали, что им ни к кому не приставать, и дань им и старые залоги платить по старине! И царя нашего прародители за то их жаловали, и рать на них не посылали! Но при Иване Грозном те ливонцы опять заворовали: не стали платить дань! И Грозный посылал на их землю свою рать! И наши воеводы свели в Москву магистра Юрьевского Вилима и епископа Германа, и многие города в Ливонской земле взяли!..

Он остановился, высказав всё.

Татищев пристально посмотрел на Понтуса, зачинщика всех бед.

– А только бы земля та ни была разорена, то ты, Понтус, не только городов, но и худой деревеньки не взял бы! – желчно ухмыльнулся он ему в лицо, стараясь ударить побольнее.

Понтус пропустил этот выпад, явно рассчитанный вывести его из себя.

За неделю препирательств уже накопилось такое недоброжелательство послов друг к другу, что при малейшей вспышке раздражения полыхнула бы неприглядная потасовка.

Ненависть. Так явно была она здесь, дышала всем в лицо…

– Отставим эти ненужные речи! – отмахнулся Понтус от дьяка и Татищева. – И будем говорить о делах!

– Хорошо! – согласился в очередной раз Шестунов. – Что, с вами приказ короля о мирном постановлении?

Шведы повторили всё то же: об убытках…

– Указа же поступиться городами с нами нет! Просите об этом нашего короля! Пусть ваш царь отправит послов к нашему королю! И пусть просят!.. Отдаст ли? В том волен наш король!

Сказано это было Понтусом с явной издевкой: мол, приезжайте в Стокгольм, встаньте на колени и молите короля…

– И когда это было слыхано, чтобы отдавали города даром? – Теперь он усмехнулся, язвительно, глядя на Татищева. – Отдают яблоки и груши, а не города! Если бы ваш царь захватил у нашего короля города?.. Он не отдал бы ведь их даром!..

Позубоскалив ещё, послы разъехались на этом, раздражённые, злые. Хватило их только на то, чтобы договориться съехаться снова во вторник, второго ноября.

И вот наступил вторник.

– Третьего дня мы с вами разъехались на том, чтобы вы подумали! – открыл Шестунов новый день переговоров, обращаясь к шведским послам. – И вы нам говорили, что с вами есть приказ короля Юхана о мирном постановлении! Так ли это?

Шведские послы повторили прежние речи: об убытках и о том, что теперь нет у русских тех городов, которых они почему-то требуют…

– То мы слышали от вас и на первом съезде! – парировал Шестунов. – Говорите, что с вами приказ короля о мирном постановлении и как делу вперёд быть!

– Король велел нам помириться с вами и быть в братстве! – сказал всё то же Клас Тотт. – И не воевать, а жить по-соседски! А которые города король завоевал у вас, то те бы города царь не просил у короля! Да помирился бы царь ваш с нашим королём, да посылал бы о том послов к нему!

– Слышали мы это уже не раз! – вяло махнул рукой Шестунов. – Вы говорите, что король дал вам полную науку о мирном постановлении! Разве это полная наука? И начала тому нет!.. А наш царь, за города, пожалует короля Юхана: отведёт от новгородского наместника и велит ссылаться прямо с собой!.. Царь же наш какое слово молвит – того слова уже не переговаривает!..

– И так наш король ссылается прямо с вашим царём, а не с новгородским наместником! – ответил Понтус. – Да и мы о том с вами не говорим! А как нам приказано дело делать в мирном постановлении, так мы то вам всё объявили!

Шестунов заявил новую уступку:

– По государеву наказу, мы поступаемся в сторону короля Колыванью!

– Вы отдаёте Ревель нашему королю?! – вопросительно взметнулись брови у Понтуса. – Он итак ныне за нашим королём!.. Говорите о том, мириться ли царю с нашим королём на том, как мы сказали, или не мириться?

– Как с вами мириться? Вы к тому ни одного слова ещё не сказали! Ведь мирятся тогда, когда говорят к миру сходясь, а не раздорно!.. Ладно! Мы уступаем в сторону короля Апсаль, Коловери и Лиговери!..

– Что вы говорите – всё не дело! – осадил русских Тур Бьёлке. – Наши города отдаёте нашему же королю как бы в честь! Оставьте такие речи! Говорите: мириться ли вам или не мириться!.. Если не мириться, тогда мы разъедемся! И мы едем в Пернов мириться с польскими послами! Мы, оставив их, поехали к вам! Думали, что за вами дело есть! Что же это за дело?! Только города просите! Король наш взял города кровью! И занимать их кому-либо тоже придётся кровью! И ещё! Писал польский король к нашему королю: не советует мириться с вашим царём! И просит он у нашего короля те же города, которые наш король взял у вас: Ивангород, Ям, Копорье да Корелу! Да те города, которые наш король взял у вас в Ливонской земле! И если отдавать нашему королю города, то лучше отдать польскому! Тот же присылал о них к нашему королю с великой просьбой: и хочет помириться с нашим королём вековым миром, быть с ним в любви и братстве! К тому же он нашему королю свойственник! И хочет стоять с нашим королём заодно на вашего царя!..

Русские послы загорячились от такого открытого признания сговора соседей против них.

– Знаем, знаем, как любят друг друга короли! К тому же если ещё и родственники!..

Они явно намекали на то, что знают, как король Юхан ссадил с трона своего брата Эриха, держал в заточении десять лет, затем отравил…

– Царь наш просит у вашего короля своего, а не чужого! Польский же просит чужое! А захочет король ваш отдавать польскому города? Пускай отдаёт свою Шведскую землю!..

Клас Тотт безнадёжно махнул рукой.

– Нам больше говорить с вами нечего! – заявил он. – Что с нами был наказ, то мы объявили вам всё! И мы разъедемся! Мы поедем к своему королю, а вы к своему царю! И на съезд больше не приедем! Войне же не быть с обе стороны от сегодняшнего дня на три недели: пока вы поедете в Псков, а мы в Ревель!

– Кто начинает кровопролитие, на том Бог кровь взыщет! – опять сердито загремел басом Татищев.

– Ну взыщет, так взыщет! – снисходительно проворчал Понтус. – Бог сам по себе, мы сами по себе!..

С Богом он уже давно разошёлся. Он стал таким же безбожником, как его приятель юности Антуан. Теперь его ничто не смущало.

– Мы готовы воевать с вами! – предупредил он русских послов. – И наши люди рады войне! Казны же у нашего короля много! Можно хоть сто тысяч нанять против ваших, и он наймёт!

Сердито ругаясь, шведские послы встали из-за стола, велели снимать свои шатры.

Русские послы тоже приказали своим дворовым людям снять шатры.

* * *

Весь следующий день прошёл в напряжённом ожидании. Обе стороны боялись сорвать переговоры и в то же время не хотели ни в чём уступать.

Понтус успокаивал своих, говорил, что русские долго не выдержат.

– Стоять надо!..

Действительно, ближе к вечеру в Нарву приехали московские дворяне.

Клас Тотт и Понтус приняли их, отбросив лишние церемонии в сторону.

Русские послы предлагали им съехаться снова.

– Пятого ноября, в пятницу! – жёстко определил срок Понтус.

Обе стороны согласились с этим.

В назначенный день съезд начался всё так же, как и предыдущий.

– Съезжаемся мы с вами в третий раз! – обратился Шестунов к шведам. – Говорим много, а к концу доброе дело никак не приведём!

– Мы можем сказать вам только то, что говорили и на первых съездах! – заявил Понтус.

Снова погорячились, обвиняя друг друга в неуступчивости.

Наконец, русские согласились ещё уступить королю Юхану в Ливонии города, к прежним уступкам: Ракабора, Толщебора, Пайде, Парцы, Выголу мызу.

– А вы бы поступились Нарвой, Ивангородом, Ямом, Копорьем, Колыванью!.. И за то наш царь станет жить с королём Юханом в дружбе и мире!..

Но шведские послы опять отказали этому.

– Почему нам поступаться теми городами в Ливонии? – пошла по кругу всё та же песня. – Те города давно за нашим королём! И там стоят наши воинские наёмные люди!..

Русские послы отмахнулись от этого.

– Нашему государю не закладывать городов и казны не занимать на людей наёмных! – заговорил дьяк Тиунов, знаток истории, обязанностью которого было заговаривать шведам зубы. – Сами слышали, что ныне у государя нашего служилых людей прибыло много от Сибирского царства! На Сибирском царстве ханы сидели из рук государей наших прежних! И дань давали нашим государям! Но последний сибирский хан Кучум, посаженник[180] из рук нашего государя Ивана Васильевича, поворовал, не стал платить дань! И государевых данщиков[181] ограбил! И государевы казаки из Перми пошли, Сибирское царство взяли! Сибирский хан Кучум и убежал в поле! И ныне государь на него послал свою рать! Племянник же Кучума, царевич Маметкул, собравшись с людьми, приходил в Сибирь на государевых людей! И государевы люди тех всех людей, которые были с ним, больше десяти тысяч, побили! А его самого взяли живого и привели в Москву, к государю! И ныне царевич Маметкул на Москве! А в Сибири государевы воеводы! И дань великую с сибирских людей берут на государя: соболи, лисицы чёрные, и белку, и иной всякий зверь! А царство Сибирское велико: по реке Оби на две тысячи вёрст и больше! А городов в ней до семидесяти! И ныне Сибирское царство в государевой воле!..

– Пошли бог вашему царю и больше того! – с сарказмом вырвалось у Понтуса. – Только был бы он нашему королю друг!..

Русские послы поняли его насмешку над ними, проигравшими только что войну ему, фельдмаршалу. И они, попросив перерыв, встали из-за стола, отошли в сторонку. О чём-то посовещавшись, они снова заняли места за столом.

– Вы хотите мириться с нами даром, без городов! – начал Шестунов. – На то у нас нет указа! И мы должны сообщить о том в Москву!.. И вы говорите, что у вас тоже нет указа мириться с нами, отдавая города! Поэтому вы о том сошлитесь с королём и ждите от него указ в Нарве, а мы будем ждать указ с Москвы в Гдове! Как придёт к вам от короля указ, тогда съедемся на этом же месте! Недели в три или в месяц вам можно связаться с королём!

Понтус, понимая, что эта оттяжка пойдёт только на пользу русским и на них надо давить, они вот-вот выдохнутся, сдадут позиции, стал приводить доводы о невозможности сделать это быстро.

– Так скоро не управиться! Потому что ход морской! Король же сейчас на датском рубеже в городе Кальмар, а не в Стокгольме! Да и дело великое: король ещё должен собрать советников и сенаторов, и о том решать всей землёй!..

Но русских не убедили эти доводы.

– Можно вам сослаться с королём в три недели или в месяц! Мы знаем дорогу в вашу землю, и сухим путём тоже!..

Понтус понял, что русские не дали обмануть себя.

– Мы тоже знаем в вашей, в Русской земле, дороги! – с раздражением выпалил он. – Да то мы отставим!.. И ныне отложим сообщения с вами до Петрова дня! До того срока, как мы приговорили с прежними послами, с князем Иваном Ростовским, да с тобой, Татищевым! – показал Понтус на того. – Тогда опять съедемся! А больше того нам невозможно сделать! Разве что мы успеем собрать войска в недели три или в месяц?!

Русские поняли это как угрозу.

– У нас, в Новгороде и в Пскове, давно рать готова! – пробурчал сквозь зубы Шестунов. – И мы едем в Гдов, ждём государеву рать в Гдове! А из Гдова никуда не едем!

Шведы слышали это уже не раз, догадывались, что сейчас у русских просто нет сил воевать. И это всего лишь слова.

– То в вашей воле: где хотите, там и живите! Для того вы звали нас на съезд, чтобы сказать нам то, что вы говорили?.. Нечего было напрасно ехать нам за пять вёрст из Нарвы! Теперь вы уже не проведёте нас, как нынче!..

Русские же всё ещё пытались отыграться, хотя бы на этих переговорах.

– Мы присылали к вам на съезд потому, что мы с последнего съезда разъехались с вами, не договорив о делах! Сейчас же мы объявили вам последнюю уступку нашего царя! От вас же никакого доброго дела нет! Только одно говорите, чтобы помириться! А как мириться, ни одного слова не сказали!.. Тогда незачем было нам, великим послам, для того и съезжаться! Если же нашему царю мириться с вашим королём даром, то о таком мире можно было договориться в грамотах! Или наместнику Гдова Василию Плещееву можно было помириться с вами! А нам, великим послам, незачем было для такого дела ехать сюда!.. И ныне мы разъедемся! И кровь христианская начнёт литься! И ту кровь Бог на вас взыщет!

– Взыщет Бог ту кровь на виновном! – выкрикнул Тур Бьёлке.

– На том взыщет, кто хочет за собой держать чужое, взяв неправдой! – гневно выпалил Татищев.

– Больше с вами говорить не о чем! – резко заявил Клас Тотт. – И опять мы к вам на съезд не приедем!

Русские послы ещё цеплялись за что-то, не желая окончательно разрывать переговоры.

Шведы же были до предела раздражены тем, что русские постоянно пытались указывать им: где им жить, да кого ждать, да с кем и когда ссылаться.

– В Нарве жить нам незачем! Мы едем в Ревель! А войне не быть на две недели, с пятого ноября по девятнадцатое! Пока мы приедем в Ревель, а вы в Псков! За две же недели – всяк береги себя сам! – с явной угрозой прозвучало это у Понтуса.

Русские наконец не выдержали такого от него, Понтуса.

– На тебя, Понтус, не диво нам смотреть! – жёстко выговаривая, закипятился всегда сдержанный Шестунов. – Что ты между государями ссору заводишь и не хочешь христиан видеть в покое! Ты говоришь такие раздорные слова потому, что тебе не жаль шведскую землю! Хотя бы её всю пленили и опустошили! И тебе то не в досаду, потому что ты в шведской земле пришелец, чужой! Дивимся же мы на тебя, Клас Тотт, с товарищами! – обратился он к тому, пытаясь расколоть шведских послов, разбить их крепкое единство, с которым столкнулись русские. – Вам шведская земля родная, а вы не хотите добра ей и своему королю! Смотрите на Понтуса!.. Такой же был в Крыму мурза Дивей! Между нашим царём и ханом многую ссору завёл и войной приходил на нашу землю! И за ту неправду бог выдал его нашему царю! И тебя, Понтус, за твою грубость бог выдаст нашему царю!..

Понтус побледнел. Русские послы окончательно достали его.

– Всё!.. Довольно!.. – возмущаясь и бранясь, поднялись рядом с ним шведы из-за стола.

Понтус, резко откинув полог шатра, выскочил наружу из его душной атмосферы, наполненной ненавистью… Глотнул воздуха, свежего, морозного. Уже выпал снег. Кругом было белым-бело. В шатре же было нестерпимо и темно…

Вслед за ним, ругаясь, вышли из шатра остальные из его посольства.

– Пошли! – обнял его Карл Горн и потащил чуть ли не силой подальше от этого места.

Позади них послышались распоряжения Тура Бьёлке. Тот давал команду дворянам снимать шатры, поджигать стан…

Русские тоже покинули свои съезжие шатры.

В своём стане Понтус вскочил на коня и поехал с Карлом Горном на берег Нарвы. Вокруг суетились дворяне, сотни охранения: снимали шатры, собирали снаряжение, двигались к берегу Нарвы.

Недовольным взошёл он на ветхое суденышко, на котором они добирались сюда. За ним полезли на борт галеры и остальные из его команды, весёлые и беззаботные.

Отчалили, поплыли вниз по реке, до крепости Нарва.

– Не расстраивайся, Понтус! – подтолкнул его в плечо Карл Горн, видя, что он упал духом к концу переговоров с русскими.

Понтус молча покачал головой, устраиваясь удобнее рядом с ним на кнехтах[182].

И у него вдруг блеснула слабая надежда, что можно ещё всё повернуть вспять, продолжить переговоры. А не возвращаться к королю ни с чем!.. Подать сигнал русским!.. Заодно он хотел и отыграться, попугать московитов, как пытались пугать недавно их те…

И с этой мыслью он метнулся на нос галеры, к пушкам.

– А ну, давай заряжай и ударь! – приказал он пушкарям.

Те стали вяло возиться подле своих пушек… Затем пушки ударили…

Понтус вернулся к Горну и уставился на реку, в сторону русского берега, надеясь, что, может быть, там услышат этот сигнал, поймут всё, пошлют гонца.

«Чем чёрт не шутит! Вдруг переговоры продолжатся!..»

Но тёмные голые кусты и осенние заснеженные берега реки были пустынными, нагоняли тоску. Ни точки, ни шевеления, не шелохнулись и кусты. Всё было неподвижно и безлюдно, словно там вымерла вот только что оживлённая сторона реки.

Не знал он, фельдмаршал и граф, ни нравов, ни обычаев москалей. За мелочами видел он уловку, а то и глупость, порою лишь одно упрямство, но допускал и политический расчёт. Не знал сейчас он и того, что бесполезно было ждать: русские послы были уже далеко, не думали о них.

Он снова подошёл к пушкарям, в сердцах закричал на них:

– Пали же, чёрт вас побери!.. Пали!..

– Куда пали?! – озлобились пушкари на него. – Дай им остыть хотя бы! Старые ведь! Треснут!..

Они завозились вокруг пушек, поливая их водой. Стволы зашипели, затрещали…

Снова ударили пушки, на этот раз залпом… И снова зарядили их…

Понтус отошёл от пушкарей…

Позади него послышались опять раздражённые крики. Он быстро обернулся… И в этот миг там, где возились пушкари, трахнуло!.. Перед его взором мгновенно расцвёл, стремительно увеличиваясь, яркий, огненного цвета куст… И тяжёлая пушка, лихо подпрыгнув как живая, раскололась: половина ствола вместе с казёнкой, отлетая, сгребла всех с палубы, как веником… Гарь и вонь селитры докатились до него, прошлись жаром по лицу, пригнули его к палубе… Удары вёсел сбиты… Галера зарыскала туда-сюда, пошла по кругу… И тут последовал ещё удар – теперь под днище!.. Судно резко накренилось, на палубе все покатились к борту… Галера стала ложиться на бок, зачерпнула воды… Затем медленно, как будто нехотя, начала погружаться в пучину…

Понтус, оглохший, скатился в общей свалке за борт. Студёная ноябрьская вода обожгла тело, и непомерная тяжесть доспехов и одежды гирей потянули его вниз… У него же, ослабленного после болезни и смерти жены, неудачи этих переговоров, не было сил сопротивляться…

«А зачем?» – вяло мелькнуло у него, и он пошёл в холодную глубину… «Мария!» – искрой пробил сознание какой-то образ из прошлого, из Шотландии, расплывчатый, похожий почему-то на Софью, и в тоже время на образ девы Марии в замковой церкви во дворце, в Упсале, на который он засматривался, любуясь совершенством линий… И свет померк в его глазах…

Так Понтус, хотя и был уже протестантский фельдмаршал, последние свои двадцать четыре года прожил не в силах позабыть свой тот восторг от неземного чуда на борту галеры, и гонку по морям, Шотландию, туман… И слава богу, что ему не пришлось дожить, всего немногим больше года, до той поры, когда красавице, возвышенной его мечте, была отрублена голова в большом зале Фотерингейского замка… Тогда-то и пошла по всей Европе молва о несправедливости свершившегося. Она, Европа, ещё не так давно осуждала Марию Стюарт за убийство своего второго мужа, короля Генриха Дарнлея, которого та с трудом могла вытерпеть всего лишь два года: заурядность была ей не под силу…

Многих тогда забрали волны к себе, немногие спаслись в тот день. Их, зацепившихся за обломки галеры, в полуобморочном состоянии подобрали лодки, приплывшие к ним на помощь.

Фельдмаршала искали, но всё было напрасно… Нашли его только на следующий день. Тёплая ванна, в которую его положили тотчас же, как делали это шведские врачи в ту пору, не смогла его оживить. Жизнь уже оставила его.

В тот день несчастный, в пятницу, пятого ноября 1585 года Швеция не досчиталась много своих знатных персон, и в их числе известного фельдмаршала… А Карл Горн, отец Эверта Горна, живым был вынесен волной на берег.

Судьба, где ты возьмёшь своё, а где своё подаришь!..

Тело фельдмаршала перевезли в Ревель, в город последнего его пристанища после скитаний по миру, погребли в Вышгородском замке, в готической Домской церкви… Готика, которой всегда восхищался он, душой монах, а сердцем воин… Четыре года спустя Жан де ла Бланк де Разик, опекун его детей, установил там ему мраморный мавзолей работы скульптора Арнольда Пассэ.

Глава 37. Последняя встреча королей

Прошли два долгих, таких долгих два года без него, без сына Сигизмунда, ставшего польским королём Сигизмундом III. Одного из тех немногих, дорогих Юхану людей, которые всё чаще и чаще уходили из его жизни, оставляя вокруг пустоту.

Наконец, он не выдержал томительной разлуки с ним и, буквально, добил его, уговаривая повидаться. При этом он чуть не замучил до смерти Эрика Бьёлке, гоняя его с письмами по морю из Швеции в Польшу и обратно. К тому же юная Гуннила, родив ему сына, снова пробудила в нём вкус к жизни. И он, воспрянув духом, торопился скорее к своему старшему сыну, чтобы похвалиться ему своим новорождённым чадом: как две капли воды похожим на него самого.

Он ещё ого-го!.. Он ещё мужчина!..

С радостными мыслями о скорой встрече с сыном, он бодро ступил тридцатого июля 1589 года на палубу корабля вместе с Гуннилой, четырехмесячным сыном Иоганном, и близкими ему сенаторами. От родных берегов их провожал попутный бриз, который они поймали в паруса, выйдя в море под вечер, оставив позади стокгольмские шхеры. Морское путешествие получилось отменным. Погода стояла великолепная: всё время, пока шёл флот, дул свежий западный ветер, надувая паруса. И суда резали и резали холодные свинцовые волны Балтики, следуя на восход солнца.

На подходе к берегам Эстляндии их суда снова подхватил теперь уже дневной бриз. В Ревель флот прибыл второго августа. Но только в конце месяца там появился Сигизмунд со своей свитой. Захватил он с собой и Анну. И Юхан, растроганный до восторга, увидел не только сына, но и милую его сердцу дочь. И он прижал их, своих детей, к истосковавшейся груди. Сигизмунд и Анна добирались сюда кружным путём, – через Пруссию, Курляндию и Ливонию, – по местам беспокойным, поэтому на дорогу потратили много времени… Сын за два года, что он не видел его, возмужал. И он понял из разговора с ним, что тот уже освоился с управлением государства.

«И, возможно, из него получится не такой уж плохой король!» – ревниво подумал он, что сын будет обладать двумя коронами, на что надеялся и он сам. Но увы!.. Да, теперь есть кому заменить его. И дом Вазов будет крепко стоять у власти… «Я передам ему… Что передам?.. Это потом! Сейчас важно то, что он здесь, рядом! Остальное потом!»

За месяц, что они провели вместе, он повеселел, у него вновь молодо заблестели глаза… Путешествие, море, искренняя радость на лице сына и дочери. Что нужно ещё ему?.. Куда-то исчезла меланхолия, которую не могла рассеять даже прелестная Гуннила, бесконечно дорогая ему. Она досталась ему не без усилий. Он отвоевал её с великим трудом у её обожателя – Пера Пильеспарра… Да-а! Ему, королю, пришлось соперничать с каким-то мальчишкой, юнцом!.. Но он отбил её у того честно… Характер же у Гуннилы оказался ого-го какой!.. Так заявить, что она выйдет за него, если он найдёт её жениху достойную замену, могла, поистине, только дочь гордых викингов… И он постарался, как никогда не старался прежде в любовных делах: за Пера сосватали двоюродную сестру Гуннилы, смазливую хохотушку Ингу… Да разве это замена!.. И тот, дурачок, согласился! Ну, разумеется, и за доброе расположение его, короля, а также в придачу селение в Поссевую…

– Ах! Вот как ты любишь меня! – вскричала Гуннила и, разгневанная, бросила своего жениха, так легко променявшего её на другую…

О многом говорили они, два короля, отец и сын.

– Мы с твоей матерью прожили вроде бы недурно, – вспомнил Юхан свою покойную жену, вспомнил и частые стычки с ней, сейчас с затаённой нежностью, хотя ему бывало и доставалось от неё. – Обманул меня тогда шурин[183]! Ха-ха-ха! – захохотал он, и большой живот у него заколыхался от взрывов воздуха, клокочущего в круглой грудной клетке. – Сначала с приданым! За твоей бабкой, по матери, королевой Боной, в Милане осталась доля приданого!.. Так я что получил-то!.. Понтус заезжал туда, с трудом выбил крохи с какого-то арендатора! А того сукиного сына рекомендовал мне император Максимилиан! И я положился на его слово!.. Вот так-то!.. Поначалу-то шурин встретил меня уж очень недружелюбно. Ну кто я был тогда?.. Принц – каких кругом полно!.. А потом он понял, что деваться-то некуда, и пристал ко мне: займи да займи деньжат! Хм!.. Видите ли, перед тем к ней, вашей матери, сватался московский царь. У него в тот год умерла жена[184]… Когда же из Польши ему дали отказ, он, говорят, сразу женился на дочери какого-то своего подданного князька, из черкас, с Кавказа[185]!

– И что же? – спросила Анна.

– Что?.. Снова война московитов с Польшей!.. Московский выступил уже в декабре того же года, осадил в январе Полоцк, а через месяц взял его… Посадив в крепость воеводой Петра Шуйского, он, как донесли лазутчики, вернулся довольным в Москву… Так насытил свою месть… Хм!.. А посмотрели бы вы, как взбесился Эрих, когда узнал, сколько вытянул из меня шурин денег-то! – резко переключился Юхан на иную тему. – Вот скряга! – обозвал он шурина. – Выделил доходы с шести мыз в Ливонии. И того я не получил! Так и умер, ничего не вернул! А московский опять тут как тут! Снова туда же: за польской короной!.. Сватался он и к твоей тётке, Цецилии! Ещё при Эрихе!..

За последние годы он, Юхан, отяжелел, мало двигался, много ел, пристрастился к вину, одряхлел. И его, вот такого, стареющего короля, подданные любили больше, чем когда он был молодым. Но, к его огорчению, не уважали. Об этом он догадывался и всё чаще подумывал – не передать ли шведскую корону сыну, ещё при жизни. И эта, его маленькая уловка, чтобы вот так вытянуть сына из Польши, удалась… Но сейчас здесь, на переговорах, польские чины, прибывшие вместе с сыном, встретили это его заявление натянуто: их выгоды расходились с его выгодами. Он знал, что в Польше, в сейме, раздаются голоса: как поделить одного короля, но так, чтобы там и там он был полноценным?..

Он тепло посмотрел на Анну, вздохнув, протянул ей кольцо.

– Это кольцо твоей матери…

– О-о!.. Отец! – благодарно простонала Анна, принимая от него эту вещицу, которая, она знала, была дорога ему как память об умершей жене.

– Nemo nisi mors[186]! – прочитала она гравировку на кольце, и у неё брызнули слёзы.

* * *

– Ты похож на своего дядю, – сказал Юхан как-то сыну. – Тот, представь себе, играет в шахматы!.. Чтобы он занимался увеселениями, как Эрих?.. Не-ет! Любовные утехи не для него!

Он наклонился к нему, как будто кто-то мог их подслушать, и тихо заговорил:

– Он… Хм-хм! – заразительно хмыкнул он. – С этими шахматами, умничая, договорился до того, что как-то раз ляпнул: властью, мол, как женщиной, может обладать только один… Двое – это уже извращение… Хм-хм!

Он замолчал, видя, что сын не оценил высказывания своего дяди.

– Твоя тётка Цецилия, вот охотница до романтических похождений! – начал он опять всё тоже. – Смешно сказать, но она снова связалась с каким-то шалопаем! С капитаном мушкетёров! Подумать только! Ха-ха-ха!.. Он, он в два раза моложе её! – зажал он сам себе рот, чтобы не брызнуть слюной, что иной раз бывало, из-за чего он конфузился. – Юнцы – это по её части!.. Пхы-пхы! И всё при дворе твоей другой тётки, Елизаветы, герцогини Мекленбургской!.. Ха-ха-ха! Пхы-пхы!..

– Что такое? – заулыбался Сигизмунд от заразительного смеха отца.

Юхан успокоился, вздохнул, стал вспоминать прошлое.

– Да-а!.. Когда мы были молодыми, что только не вытворяли… Однажды Эрих прихватил Цецилию на любовном свидании с остфрисландским графом Йоганом, в Вадстене. Тот лазил к ней в комнату по лестнице!.. На второй этаж! Ха-ха-ха! А Эрих убрал лестницу, когда граф был у неё!.. Они отпирались, что между ними вроде бы ничего не было. Но Эрих всё равно посадил графа в башню. И тот сидел там, пока твой дед разбирался с этим делом… Разразился скандал – ужасный!.. Вообрази, граф до сих пор холост! Ха-ха-ха! Твоя тётка Цецилия напрочь отбила у него охоту связываться со светскими дамами! Говорят, он таскается с какими-то деревенскими девками! Так безопаснее! Да-да! – протянул он, причмокивая языком. – Цецилия же до сих пор хороша! Такую красавицу ещё надо поискать!.. Но безрассудна! Ох, безрассудна! Она не только промотала приданое со своим муженьком, маркграфом Баденским Кристофом, таскаясь по всему свету, но и наделала уйму долгов в Англии. Да-да, в Англии!.. Они хотели улизнуть от кредиторов. Но маркграфа в Лондоне посадили за долги в тюрьму! Спасла их Елизавета[187]: она поручилась за них!.. Ты же знаешь, она крёстная мать её старшего сына Эдуарда. А крёстным отцом его пожелал быть Карл[188]! Тому тогда было всего-то восемнадцать лет. Но тот прохвост, со своей матушкой[189], – понизил он голос, чтобы его не слышала Анна, – устроил в ночь святого Варфоломея такое… До сих пор помнят!.. Вот они – твои иезуиты! – вскричал он.

– Отец! – быстро подойдя к нему, обняла его сзади Анна.

– Ладно, ладно! – нежно похлопал он её по рукам, вытащил снова из-за рукава камзола надушенный платочек, который Гуннила вышила ему сама, приложил его к сухим глазам.

Анна была его любимицей, его вторым сердечком, как он шутил, благодаря судьбу, что та наградила его такой смелой дочерью. Да-а! Она, как он слышал, там, в Польше, держится стойко за свою веру.

Он помолчал.

– Уж что ему втемяшится в голову! – снова засмеялся он, справившись со своей злостью, опять стал вспоминать своего старшего брата Эриха. – Он же сватался к Елизавете, ещё когда та была принцессой… Пять лет изводил её письмами! Пять лет! – возбуждённо вскинув руку, замахал он ей над головой. – Ещё при жизни твоего деда! А тот всё время ворчал на него, что он зря транжирит деньги на пустое занятие!.. С этим сватовством Эрих пристал и ко мне. И я ездил к ней, в Вестминстер!

– А какая из себя Елизавета? – оживился Сигизмунд.

Юхан на минуту задумался.

– Ничего особенного! – начал он. – Говорят, умна! Да нет – хитрая!.. Никогда не откажет сразу! Будет тянуть, тянуть. При этом мило улыбается. Но не уступит ни на шаг. Это тупоумное протестантское упрямство! Как и у московитов!.. Учти, с ней нужно быть осмотрительным. У неё одни уловки, а речи ласковые. Хм!.. Англосаксы падки на выгоду! С ней нужно иметь дело только на договорах. Нет договора – ничего нет! Её обещания – пустой звук!.. Изворотлива, ох, изворотлива!.. По договору-то получить, и то сложно! Скупа, расчётлива!.. Власть – весь смысл её существования! – продолжил он дальше. – Ей ненавистна даже сама мысль, что кто-то рядом с ней разделит её! Она, бездетная, так и не назначила до сих пор никого своим наследником! Ведь даже этим она бы отщипнула крохотный кусочек от своего божества, у власти! А Бог с изъяном? – вскинул вопросительно он брови. – Разве это Бог!..

Он снова помолчал.

– Иезуиты и евангелисты! В сущности, между ними мало различия! Вы так не считаете, принц Юхан? – спросила она меня как-то. – А что я мог сказать?.. Я и сейчас не нахожу между ними различия… Только в одном – в глупости! Хм! – иронически хмыкнул он. – Она старше меня на четыре года, а до сих пор девица! Правда, говорят, есть любовники! Ха-ха-ха! – захохотал он, опять зажимая рот, глаза же у него блестели.

Анна осуждающе посмотрела на него.

– Не буду, не буду! – поспешно пробормотал он, сконфузившись своей дочери, сообразив, что сказал бестактность. – Опять объявилась твоя тётка Цецилия, – перешёл он к другому. – Просит денег!.. А где я возьму их, если сам в долгах? Ты знаешь, во что мне влетела эта поездка? – обратился он к сыну.

Сигизмунд промолчал, наслышанный от того же Бьёлке о расточительности его двора, о том, сколько дармоедов развелось вокруг отца. У него у самого были постоянные денежные затруднения стараниями польского сейма. И он искренне сочувствовал отцу.

– А может, сбежим? – вдруг с чего-то спросил Юхан сына, засмеялся, и его полные щеки заколыхались, знакомо выпуская сжатый воздух: «Пуф-пуф!..»

– А куда? – равнодушно спросил Сигизмунд.

– Хотя бы в Америку! – загорелись у Юхана потухшие было глаза. – Я заберу Гуннилу! Мы будем трудиться с ней, как простые крестьяне! Ха-ха-ха!.. Это же будет чудесно! – печально скривил он большой рот, отлично зная, что этого ему никто и никогда не позволит.

– Ваша светлость всё что-нибудь да навыдумывает, – мягко сказала Гуннила, чувствуя по-женски неуверенность при Сигизмунде, сыне своего мужа, всего на два года старше её.

Юная Гуннила, из рода Бьёлке, последняя возлюбленная и жена Юхана, была вся во власти евангелистов. И ему, королю, ничего не оставалось, как только потакать ей в этом. Да его особенно и ненужно было подталкивать к евангелистам. После того как Понтус де ла Гарди привёз из Рима отрицательный ответ папы на его послание, он рассердился на иезуитов, порвал с ними и под горячую руку выслал из страны. И когда восторженный Поссевин, где-то по дороге разминувшись с де ла Гарди, прискакал в Рим, чтобы обрадовать папу, что он склонил короля Юхана к католической вере, а затем вернулся назад в Швецию, то его приняли там уже холодно. И он так и не добился встречи с Юханом. У Юхана же после разговора с Понтусом окончательно исчезла иллюзия договориться с Римом о вере.

– Давай возвращайся, я передам тебе правление, – начал Юхан, обращаясь к сыну. – А сам буду жить в Упсале…

Эта причина была основной, из-за чего он и добивался встречи с сыном. Он намеревался забрать его обратно в Швецию. Для этого он разработал план: выдать замуж свою дочь Анну за австрийского эрцгерцога Эрнеста и возвести их на польский престол. Поэтому он специально пригласил Анну сюда на переговоры об этом с польскими чинами, прибывшими вместе с сыном. От сына же он потребовал, чтобы тот примирился с Австрийским домом, а содержавшегося в плену эрцгерцога Максимилиана III выпустил на свободу. И сын выполнил это вот только что, в мае месяце… Этот жест доброй воли оценили эрцгерцог и его брат, император Рудольф II, дали письменные обязательства: что эрцгерцог отказывается как от польской короны, так и от королевского титула… На такой хитроумный план Юхан пошёл, чтобы защитить на будущее Гуннилу и своего сына Иогана, ещё кроху. Он чувствовал приближение смерти, и хотел так, вернув старшего сына в Швецию сейчас, ещё при жизни, обезопасить их со стороны брата Карла, холодного, расчётливого и решительного…

– Ты знаешь, я хотел бы обдумать на досуге, в уединении, как делают пустынники, какая же религия ближе к истинной, милее моему сердцу…

Он замолчал, посмотрел на сына, думая, что тот хочет о чём-то спросить, по тому как дёрнулся было в его сторону. Видя, что тот не намерен говорить, он продолжил дальше:

– Иезуитов я знаю хорошо! У них одна нога на кафедре, а другая в тайных местах мирских правительств!.. Остерегайся их!.. А их невежество потрясающе! Они, представь себе, полагают, что Новый завет был написан Лютером! Ха-ха-ха!

Он засмеялся заливисто, по-детски непосредственно, снова бросил хитрый взгляд на сына, вроде того, что ты же меня понимаешь и я тебя тоже, ожидая от него возражений.

Но Сигизмунд лишь неопределённо пожал плечами. Воспитание матери, постоянная опека его иезуитами сделали свою работу. И он не хотел откровенничать об этом даже с отцом.

– А евангелисты?! Хм!.. Они так глупы, что даже не видят различия в словах, жертвовать и приносить в жертву!.. И я всё больше прихожу к мысли, что мне была бы ближе всего греческая схизма! В ней что-то есть! – с пафосом вырвалось у него, и он даже сжал руку в кулак от восторга, и потряс им с непонятным жаром и силой.

И Сигизмунд невольно усмехнулся, подумав, что этот толстячок, его отец, симпатичен ему, и хорошо что он есть.

– Может потому, что я не знаю её, а? – снова раздумчиво уставился он на сына, опять потухнув взглядом.

Эти разительные всплески, переходы от необычного возбуждения до полной апатии, настораживали его окружающих, вызывая чувство беспокойства.

– Уж не московиты ли смутили тебя? – спросил Сигизмунд.

– Да нет… Однако…

Юхан чего-то не договорил, вяло пожевал губами, изящно и чисто произнёс по латыни: «Verbum Domini manet in aeternum[190]!»

Сигизмунд молча усмехнулся, незаметно глянул на сестру. Эту фразу он слышал от неё в Польше. Вон откуда, оказывается, она…

Король Юхан, его отец, бегло говорил на латыни, прекрасно знал немецкий, неплохо польский, итальянский и финский языки, был хорошо начитан в Библии и тонко чувствовал все нюансы богословских прений. Из-за этого он и метался, не в силах найти опору ни в какой из враждующих сторон. Старался он много лет безуспешно свести к одному две несводимые силы.

– Самое ужасное из зол смерть, не имеет к нам никакого отношения, – снова начал Юхан. – Когда мы есть, то смерти нет, а когда смерть наступает, то нас уже нет… И только мудрец не уклоняется от жизни и не боится смерти, потому что жизнь не мешает ему, а смерть не кажется злой. Ведь всё хорошее и дурное заключается в ощущении, а смерть есть всего лишь утрата ощущений… Она – благо!.. Да, да! Бог существует, ибо знание о нём – очевидное! Но Он не такой, каким Его полагает толпа… И твоя мать, упокой её добрую душу господь, до последнего своего дня верила, что на небе есть рай и есть чистилище!.. Хм!.. Твои иезуиты полагают, что Бог посылает дурным людям великий вред, а хорошим – пользу!.. Хм!.. Просто люди привыкли к собственным достоинствам и к подобным себе относиться хорошо, а всё, что не таково, считают дурным…

Он встал и заходил по комнате.

«Его беда в том, что он слишком много читает», – признал Сигизмунд.

Он следил взглядом за отцом, как тот прохаживается по комнате. Небольшой ростом, толстенький, с обычными чертами лица, он не был похож на древних викингов, какими их представлял он себе… «Да, да! На тех, безжалостных, сметающих всё на своём пути!.. Отец же вечно во всём сомневается…»

Но когда же он стал догадываться, что под этой внешностью скрывается неуверенная в себе, малодушная натура?.. Да, вот тогда, в тот день, когда произошла очередная стычка отца с матерью…

– Если ты не вернёшься сейчас, то потом… После меня, Карл не позволит тебе этого! – продолжил дальше Юхан. – Уж я-то отлично знаю его!

– Не-ет, он не осмелится!

Юхан сел обратно в кресло.

– Подумай хорошенько об этом, – сказал он, как будто не слышал его ответа. – Это он, он настоял на том, чтобы решили… – замялся он, боясь произнести слово «казнили», лукавя даже сам перед собой и всё сваливая на младшего брата, Карла. – Окончательно решили с Эрихом!.. Он! – со всхлипом втянул он в себя воздух. – Столько лет Эрих провёл в Грипсгольме!.. Ты тоже был там со мной и твоя мать, когда Эрих держал нас там!..

– А ты не мог остановить его?

– Я?! – растерянно спросил Юхан, как будто не он был в ту пору королём, и не в его власти было отвести руку палача от старшего брата.

– Какой он был? – спросил Сигизмунд, уловив эту растерянность отца и чтобы увести его от прямого ответа.

– Какой? – пожал Юхан плечами, опять прикладывая надушенный платочек к глазам, затрудняясь ответить.

Над этим он как-то не задумывался. Старший брат был для него загадкой. Он боялся его, как боится дикарь окружающего мира, к которому он привыкает, не замечает его, но боится, одушевляя его.

– Он хотел отдать твою мать московскому царю! Чтобы досадить её брату, польскому королю Сигизмунду-Августу… Тебе тогда был всего годик!.. Говорят, тот, московский, похож на него! Два сапога пара!.. Эрих дурил голову Марии Стюарт сватовством, а сам следил, как на это отреагирует Елизавета!.. А потом, на зло всем им, женился на этой своей шлюхе! Монсовой дочке! – презрительно сказал он.

В тоне его голоса не было осуждения, и ничего тёплого, только холодный расчёт: так не положено поступать королю…

– А ты не собирался жениться на Карине? – спросила Анна.

– Я?.. Не-ет! – поспешно ответил он и сделал отстраняющий жест рукой, будто он не такой, как его брат Эрих, который осмелился короновать свою любовницу, солдатскую дочь, и не стал больше гоняться за принцессами, получив отказ как от Елизаветы, так и от Марии Стюарт. – Карина?.. Это проказы юности! Они не доводят до добра! Ха-ха-ха! – грубо захохотал он.

Да, он бывал грубым, хотя умел тонко шутить, злословил и сам над собой. Но особенно доставалось от него, красноречивого, герцогу Карлу, его родному брату. А вот его-то, младшего брата, он знал хорошо. Тот был как яркая правдивая картина, написанная рукой отменного мастера, знающего потаенные закоулки вскрытого его кистью мира: с высоким прямым лбом и большими залысинами, выдающими задатки немалого ума, сутуловатый, с сильными толстыми икрами и руками, белыми и холеными, но слабыми. Карл не был воином, он был хитрым, всезнающим канцлером… Хотя, если говорить откровенно, он не всегда мог предугадать, как поступит Карл в иных ситуациях. И порой тот ставил его в тупик непредвиденным ходом… Старший же брат, король Эрих, страдал периодическими приступами безумия. И его придворные, опасаясь в такие минуты за свою жизнь, разбегались и прятались по чердакам и подвалам, а то запирались в башне, спасая в добровольном заточении свою жизнь… А он, Эрих, в такие минуты безумия, бродил по опустевшему дворцу и искал хоть кого-нибудь, кто бы подвернулся под руку… Не найдя никого, он, гонимый страстью, добирался до темницы, где сидели его государевы злодеи и изменники…

– Мы с Карлом поклялись сражаться до тех пор, пока не сместим его!.. Прекрасное было время! Клятву давали в замке Вадстена, под дубом! Карл – он всегда оригинальничал. Дело было под хмельком, он взял да и сорвал с дуба листочек и воткнул его в свою шляпу! Его примеру последовали все остальные! И мы отличали наших по таким листочкам… Да-а! Мы были молоды, наивны и счастливы! Да, да, счастливы даже в битвах, когда могли и погибнуть!.. Даже отчеканили монету с дубовыми листочками! Из серебра твоего дядьки, Магнуса, что нашли в его замке! Ха-ха-ха! Вот так всё было… Остальное ты знаешь…

Сигизмунд вспомнил, как переживал отец, когда умерла его незаконнорождённая дочь Софья. Но ещё больше горечи он увидел в его глазах, когда до него дошла весть о гибели Понтуса де ла Гарди… И он, король Юхан, был подавлен этой двойной потерей, и дочери и зятя: такого зятя, такого полководца!.. Он несколько дней бродил по дворцу, как будто отыскивал что-то, заглядывал в те комнаты, где, бывало, останавливалась Софья, когда гостила у него с мужем, с Понтусом. Но это было почему-то редко… Почему?.. Может быть, виной тому был он сам? И он не стал возражать, когда риксдаг принял решение похоронить фельдмаршала в Вышегородской церкви, в Ревеле, где тот был последние годы наместником. И магистрат города и его жители, обратились с этой просьбой к нему, королю…

– А как дети Понтуса? – спросил Сигизмунд его.

– Они-то?.. Они в заботливых руках!

– А Марию Стюарт ты видел? – спросила Анна.

– Нет… Но у Эриха был её портрет: она послала ему, в утешение…

– А где он?

– Говорят, у Густава[191].

В палату вошёл камердинер и объявил, что обеденный стол накрыт и все приглашённые уже собрались.

Оба короля, отец и сын, поднялись, чтобы предстать перед своими подданными, как то подобало королевским этикетом… Юхан, взяв под руку Гуннилу, направился вслед за камердинером в столовую палату. За ними двинулись Сигизмунд и Анна… Анна, стройная, скромно и безвкусно одетая, ещё юная, но на всём уже была видна печать сухого и замкнутого характера, как и у её брата. А жизнь в Польше ещё сильнее усугубила её тягу к монашеству, странному для натуры, ещё не попробовавшей жизни, к тому же с незаурядной памятью, несвойственной девицам её возраста.

По-родственному они уже простились наедине. Сейчас же следовали протоколу. Они были главами двух государств, дружественных, но и соперничавших, зорко следивших одно за другим. Одни не хотели выпускать из Польши его, Сигизмунда, другие же не хотели, чтобы он, ярый католик, приехал туда, на свою родину, в Швецию…

У них обоих было предчувствие, что они больше не увидятся.

Юхан, провожая сына, отъехал с ним далеко от городских стен Ревеля. Мысли о смерти стали часто посещать его. Но они, странно, не пугали его… И обычно в памяти всплывала картина погребения его отца, короля Густава. Тот прожил всего шестьдесят четыре года… И его самого, без сомнения, похоронят рядом с ним же, в Упсальской церкви… И будет такая же церемония. Тогда, у гроба короля Густава, речь говорил Сванте Стуре. Трижды опускал он меч концом до земли и трижды произносил: «Король Густав умер!..»… Потом он отдал меч новому королю, Эриху, его старшему брату… И сейчас всё будет также. Хотелось только посмотреть, так ли это будет с ним-то… Он знал, что будет так… Но всё-таки!.. Некоторое опасение было всё же: передадут ли меч его сыну. Вот ему, Сигизмунду…

Сигизмунд обнял на прощание отца. А тот как-то сразу сник, стал даже ниже ростом. И его взгляд, ещё только вчера горевший огнём желаний, когда он вспоминал былое, потух, стал холодным и пустым… Он, по всему было заметно, уже примирился, свёл счёты с жизнью…

Отцу шёл всего-то пятьдесят второй год, а он уже был стар.

Тогда он не знал, что видит его в последний раз. И ему даже не удастся приехать к умирающему… А на его похороны?.. Польский сейм будет тянуть, долго не выпускать его из страны… Ему дадут понять, в который уже раз, что он значит в Польше.

Глава 38. Смерть короля Юхана

Прошло три года, как скончалась супруга герцога Карла, принцесса пфальская Мария. Ей было всего тридцать пять лет. Смерть забрала её в расцвете сил. С ней герцог прожил десять лет, самых счастливых лет своей жизни, как сказал он на похоронах, утирая слёзы, не стесняясь их, стоя у её гроба в окружении родственников и маленьких детей, шестерых: два сына и четыре дочери. После похорон его вызвал в Стокгольм Юхан. Выразив ему своё соболезнование, он предложил ему править делами государства вместе. Они помирились, между ними снова установились тёплые отношения, и они стали поверять друг другу свои мысли и планы.

И вот сейчас, по прошествии трёх лет после смерти супруги, сняв траур по Марии, Карл решил снова жениться. Он был ещё молод, всего сорок два года, ему нужна была спутница по жизни, он это понимал и чувствовал. Съездив к Юхану в Стокгольм, он поделился с ним своими намерениями. Юхан одобрил его планы, особенно же когда Карл сообщил ему о невесте, которую ему рекомендовали его друзья из германских князей. Это была голштинская принцесса Кристина, двадцати лет, прелестная, как он уже знал, также как и то, что её пророчили в супруги сыну Юхана, Сигизмунду, тогда ещё принцу. Было это пять лет назад, и с тех пор утекло немало воды.

Свадьба герцога Карла состоялась двадцать седьмого августа в Нючёпинге, в его герцогстве. На неё он приглашал Юхана. Но Юхан был болен, серьёзно, он уже не вставал с постели.

* * *

Со времени свадьбы герцога Карла прошло три месяца.

Король Юхан умирал, лежал при последнем издыхании. Вокруг его ложа собрались приближённые, священники, родные… Тут же была и Гуннила…

Архиепископ Андреус Лаврентиус Биернрам, племянник покойного архиепископа Лаврентиуса Петри, наклонился над ним.

– Что, ваше высочество, скажет насчёт литургии? – спросил он короля.

Юхан посмотрел на него угасающим взглядом… Затем там, в его глазах, появилось что-то осмысленное.

– Я заметил, что ей многие соблазнились, – начал он тихим голосом. – И мятежи из-за неё начинались… Поэтому и не хочу более думать о ней…

Его взгляд потух…

Архиепископ стал читать молитву на отход души.

На какое-то время Юхан снова ожил. Его глаза прошлись по лицам собравшихся, остановились на супруге, дорогой ему Гунниле… И он заволновался: как же она теперь останется-то здесь, будет жить, с его-то малолетним сыном Иоганном?.. Что ждёт их?.. Особенно опасался он своего брата, герцога Карла. Не верил он ему, хотя и помирился… И справится ли его старший сын, Сигизмунд, со своим дядей, герцогом Карлом… Тот взял уж очень большую власть своей партией в риксдаге.

Он вспомнил Эриха… Да нет! Он помнил его всегда! Эрих, злополучный Эрих, его брат, всегда стоял немым укором перед ним… Катерины нет уже более десяти лет! И нет её иезуитов. Их он давно выгнал из страны. Но когда и как он позволил им захватить себя, свои мысли… Его Гуннила была чиста в этом, как малое дитя. Поэтому он беспокоился за неё и сына, оставляя их без защиты в этом злом и коварном мире…

И с этими мыслями, с думами о близких ему и раскаянием в совершённом, устремив последний взор на Гуннилу и крошку, трёхлетнего сына, он скончался семнадцатого ноября 1592 года, в три часа дня, на пятьдесят пятом году от рождения.

* * *

Известие о смерти отца застало Сигизмунда врасплох. И эта неожиданная кончина сразу же потянула за собой уйму спешных дел… Ох уж эта спешка! Как он не любил её… Прежде всего, он сразу же отправил в Швецию Эрика Бьёлке с посланием, в котором возложил, разумеется, временно, ведение всех государственных дел на герцога Карла и риксдаг. Отписал он туда же, чтобы без его ведома, пока он не приедет и не вступит во владение наследным королевством, не принимали никаких важных государственных решений. Эта смерть наделала переполоха и в Польше, среди сенаторов; об этом ему сразу же донесли. Ну, конечно, они боятся. Им, сенаторам, была памятна недавняя история с французским герцогом Генрихом. Тот сбежал во Францию, узнав о смерти своего брата, короля Карла, поспешил за французской короной, бросил трон, Польшу, где просидел бездарно полгода, в стране, где он ровно ничего не значил, где ему никто не доверял. У него не оказалось даже денег на то, чтобы достойно поехать во Францию, как подобает королю… И он, попросту говоря, сбежал!.. Чёрт знает что! Быстрей, быстрей домой, в Европу, прочь из закоулков тёмных этих!.. Польский сейм послал за ним вдогонку гусар, чтобы задержать его… Но он бежал быстрее их, своих подданных… Не разбирая дороги, по ухабам и болотам… Увяз в одном из них… Но выбрался, пустился дальше…

И польский сейм теперь был начеку при нём, Сигизмунде… О-о! Как же ему пришлось с этим считаться… И он был вынужден дать сейму тайное обязательство, что вернётся назад, под гарантию чего оставлял в Польше свою малолетнюю дочь. Ещё раньше, при жизни отца, он под давлением сейма вёл с отцом переписку об Эстляндии: договорился перевести её под протекторат Польши. И вот теперь, со смертью отца, для этого, вроде бы, появились шансы. Он обнадёжил в этом польских чинов, полагая, что они тоже пойдут навстречу ему: не будут устраивать препятствий для его отъезда. Однако всё равно пришлось долго выпрашивать у сейма денег на поездку… Оттуда же, из Швеции, до него доходили настораживающие слухи: сперва не нашлось средств починить износившиеся корабли, когда он потребовал, от герцога Карла, своего родного дядюшки, и риксдага, выслать навстречу ему флот. Герцог Карл направил сенатора в Финляндию к адмиралу Класу Флеммингу с требованием привести флот в Стокгольм, а не в Польшу… Но адмирал, наместник в Финляндии, не подчинился герцогу, сообщил в Польшу, что он держит в готовности флот, чтобы сопровождать оттуда своего короля, Сигизмунда, и подчиняется только ему. Узнав об этом, Карл возмутился… В ответ адмирал послал ему грубое письмо с угрозой, что если приедет ещё кто-нибудь, равный ему, с каким-нибудь требованием, то он разобьёт тому голову… «Слишком много развелось правителей, все хотят повелевать!.. Я подчиняюсь только королю Сигизмунду!» – лаконично сказано было им.

Сигизмунд догадался, что герцог тянет время, собрал сейм, вырабатывает условия договора между риксдагом и им, королём Сигизмундом, чтобы предъявить их ему до коронации.

Потом появились ещё какие-то причины, все мелкие и раздражающие… Наконец, адмирал вышел в море, и вскоре двадцать семь шведских кораблей бросили якоря в гавани Данцига. К этим кораблям подошли ещё тринадцать, которые привели из Швеции сенаторы Эрик Спарра и Клас Бьёлке. Здесь же, на рейде, уже стояли двадцать голландских каравелл, нанятых им для своего путешествия на родину. Его флот из шестидесяти кораблей был готов к отплытию, чтобы доставить его на родину, где ожидали его коронацию… Но прибыв в Данциг он был вынужден, с досадой, провести на берегу ещё целый месяц, разбираясь с делами управления Пруссией. И только шестого сентября, через десять месяцев после смерти отца, он поднялся с супругой Анной, дочерью австрийского эрцгерцога Карла, на борт голландской каравеллы. На другие каравеллы погрузилась его свита, папский нунций Франциск Спина с иезуитами, польские гайдуки королевской охраны.

Флот снялся с якорей. Под канонаду холостой пальбы из пушек корабли выстроились цепочкой и, словно стая белых лебедей, распустивших величаво крылья, под скрип мачт, порывы ветра, наполнившего паруса, устремились в открытую морскую даль. Но с этим путешествием им не повезло: на следующий день их в море прихватила буря и расшвыряла весь флот.

Корабль, на котором плыл Сигизмунд, добрался до берегов Швеции в сопровождении лишь галеры адмирала Флемминга. На подходе к берегу к ним прибилась ещё одна заблудившаяся каравелла. Остальные пробивались сквозь бушующее море поодиночке.

Шведские корабли, старые, изношенные галеры, ходили только при попутном ветре, в отличие от голландских каравелл, которые умели маневрировать. И эта поездка оставила у него неприятный осадок от вида шведского флота: его флот был ни на что не годен… При Эльвснаббене они простояли ещё две недели, собирая подходившие с моря поодиночке корабли. Сюда же явились государственные советники, приглашая его в столицу, где его ожидали сенаторы и его дядя, герцог Карл.

И вот наконец-то наступил день, тридцатого сентября 1593 года, когда он сошёл на землю Стокгольма. Там его встречал герцог Карл, сенаторы и государственные чины.

* * *

И буквально на другой же день, у него на приёме ему сообщили верные ему сенаторы, что на соборе в Упсале уже давно выработали условия, которые должен письменно подтвердить риксдагу он, Сигизмунд, до коронации. Кроме того, чтобы повязать сенаторов этими условиями, герцог Карл созвал их в замок Висальский. И там они поклялись стоять на соборном постановлении.

– И не признавать вас, ваше величество, королём шведским, пока не подтвердите постановление этого собора собственноручной подписью и печатью! – закончил сообщение Тур Бьёлке.

Сделав пару шагов к нему, он подал ему документ с соборным постановлением.

Сигизмунд принял документ, передал секретарю. Справившись ещё о малозначащих делах в государстве, он отпустил сенаторов.

В палате остались приехавшие с ним из Польши близкие к его двору люди и нунций.

Сигизмунд взял у секретаря постановление собора, бегло просмотрел его.

Первое условие гласило, что риксдаг подтверждает единовластного правителя, короля, как монарха. На второе условие он тоже мысленно соглашался, хотя и с неохотой: что права герцогов состоят в точном соблюдении завещания короля Густава. Готов был он признать и полномочия риксдага… «Если они не ущемляют мои права!» – мелькнуло у него… Не против он был и всеобщей и особенной вольности государственных чинов. Хотя в той же Польше он уже изрядно намучился с шляхетской вольностью… Но прочитав последнее, пятое условие риксдага, о законом установленном отправлении только евангелической веры, он не сдержался, пробурчал: «Вот это же нетерпимо!»… Он знал, что приехавший с ним папский нунций и иезуиты ещё там, в Польше, уже поделили между собой все духовные и светские места в Швеции… И будет большая тяжба, а может быть и драка здесь между католиками и евангелистами…

Он передал документ секретарю, велел зачитать его.

После этого он предоставил возможность всем присутствующим высказаться по этому поводу.

– Ваше высочество, не следует ни коим образом поднимать вопрос о вере до тех пор, пока не вступите в управление наследным королевством! – посоветовал в конце дискуссии нунций. – Не подписывать никаких документов! Обязательно подтвердить первое условие, ваше условие, как монарха! Согласиться на второе: иначе ваш дядя, герцог Карл, развяжет с вами войну! Полномочия сената – можете подтвердить! Четвёртое условие, вольности сенаторов и чинов, приводит обычно к хаосу! На всякий случай примите его! Это будет рычагом для нажима на непослушных… Ни в чём не уступать по пятому условию!.. Когда власть будет у вас в руках, тогда уже можете повелевать, как хотите: в первую очередь строить католические церкви в каждом городе!..

И Сигизмунд, по его совету, тянул с подписанием условий Упсальского собора, не соглашался на два из них. И коронация всё откладывалась и откладывалась. За это время он, не раз советуясь с прибывшими с ним польскими придворными и нунцием, пытался перетянуть на свою сторону сенаторов из риксдага. Так, кроме Класа Флемминга, старого врага герцога, к нему перешёл Аксель Лейонгуфвуд, а с ним его родственник Эрик Стенбок.

Итак подошёл к концу январь 1594 года.

* * *

Январь, тридцатое число, день преподобного Антония Великого. Стокгольм, площадь перед королевским замком заполнили толпы горожан. С утра установилась ясная солнечная погода. Искрился снег под солнцем, слепил глаза, сверкал на окнах, саблях, бляхах, качались пики и мушкеты, кирасы, шлемы и панцири блестели тяжёлых рыцарских доспехов гвардейцев короля. Хрустели льдинки под ногами, как будто хор троллей, отпетых сорванцов, играл и забавлялся.

Ровно в два часа дня запели трубы на высоких башнях замка, и из ворот замка показались первые ряды траурной процессии. Впереди шли священники, за ними два герольда, затем тридцать всадников, одетых в чёрные траурные камзолы с гербами шведских провинций, дворяне со знаменами, и снова два герольда… На плечах знатных дворян покачивался гроб с телом короля Юхана, следовали земские начальники, чины, сенаторы. Четыре государственных советника несли меч, державу, скипетр и корону. Великолепного, покрытого чёрной попоной аргамака, который носил короля в последний год его жизни, вели под уздцы два королевских стремянных. Шествие замыкали польские гайдуки и солдаты Упландского полка… Медленно, торжественно и скорбно подошла процессия к площади святой Клары и остановилась. Здесь гроб с телом короля поставили на катафалк, запряжённый парой лошадей. Отсюда процессия, сопровождаемая длинным шлейфом народных масс, двинулась было дальше… Но тут, на площади, произошла лёгкая заминка…

Сигизмунд краем глаза заметил, что шведские рейтары, вышагивающие по бокам процессии, ловко и решительно оттолкнули кого-то из толпы, прорывающегося в процессию… И тут же проворно нырнули в колонну несколько теней в чёрном, вытаскивая оттуда кого-то… И снова всё стало тихо и чинно… Его супруга Анна австрийская, идущая рядом с ним, что-то пробормотала, стиснув губы, что было верным признаком раздражения… «Хотя бы тут, сейчас-то, ни во что не вмешивалась», – разозлился он, догадавшись, по виду личностей, оттёртых от процессии, что это были иезуиты… «Да, вон и папский нунций!» – стало как-то не по себе ему. Он знал, что всё это непременно дойдёт до Рима: сообщит тот же нунций Франциск Спина. Будет неприятный разговор и с ним самим, с нунцием. Тот будет мягко, но настойчиво выговаривать ему за его терпение к евангелистам тут, в Швеции. Глядишь, напомнят старое намерение отца ввести католичество, официально… Не будут слушать о том, что отец с того времени уже дважды, если не три раза, менял своё намерение. А под конец жизни вообще свихнулся: решил повернуть голову к грекам, схизматикам!.. К тем же московитам… Они, в Риме, хотят этого?!

Герольды же, проходя сотню шагов, останавливались и громко бросали в толпу:

– Король Юхан умер!.. Король Юхан умер!..

Миновали крепостные ворота, мост к острову Святого Духа, и печальное пение труб стало удаляться по дороге на Упсалу.

Герцог Карл, его ближние советники и четыре роты пехотинцев присоединились к траурному шествию на третий день, уже перед самой Упсалой.

В замковой церкви Упсалы гроб с телом короля Юхана поставили на постамент. Вокруг него расположились родственники, государственные чины. Сигизмунд встал рядом со своей супругой Анной. С грустным выражением на лице тут же стояла его сестра Анна. Рядом с ней стоял их сводный четырехлетний брат Иоганн, которого держал за руку его дядя Аксель Бьёлке. Гуннилу поддерживали под руки, с одной стороны граф Остфрисландский Иоганн, сын графа Эдцарда и его супруги Екатерины, с другой стороны государственный советник Клас Бьёлке, её брат. Королеву Карину Стенбок, давно овдовевшую последнюю супругу короля Густава, поддерживали под руки две великосветские дамы: госпожа Лукреция Стуре и ещё крепкая старушка Сигрида Бьёлке, мать Эрика Бьёлке, она приходилась младшей сестрой Карине Стенбок… Тут же была и Софья, герцогиня Саксонская, со своим молодым, ещё двадцати неполных лет сыном Густавом. Она, недавно овдовев, жила теперь здесь, в Швеции. Её муж, герцог Магнус Саксонский, умер, разорившись так, что не оставил даже приличного содержания своей жене и сыну. Из-за этого король Юхан был вынужден выделить ей приличный лен на её содержание, чтобы сестра не упала совсем в глазах своих немецких подданных, да и шведских тоже. И сейчас она с надеждой поглядывала на него, на Сигизмунда, на своего племянника, рассчитывая, что он, приняв королевство, не лишит её этой доли… Цецилии не было сейчас тут, на траурной церемонии. Она, видимо, не особенно нуждалась в средствах и предпочла не показываться в такую минуту на глаза родственникам, которые знали о её шокирующих любовных похождениях… Ни самой старшей, Екатерины, ни самой младшей, Елизаветы, из сестёр короля Юхана тоже не было. Сигизмунд не увидел их. Они отговорились какими-то важными причинами, удерживающими их в своих владениях. До него доходили слухи, что те не ладили со своим братом, королём Юханом. И вот теперь они нашли повод показать ему свою неприязнь, хотя бы и мёртвому. Стеснённые к тому же в средствах, они решили не появляться на траурной церемонии, не в лучшем для них виде. Все они жили не по доходам, держали большой двор, прислугу, устраивали роскошные приёмы и медленно, но неуклонно разорялись.

Надгробную проповедь говорил новый архиепископ Абрагам Ангерман. Тот был избран архиепископом вот только что, после смерти короля Юхана. А до того он жил в Германии, изгнанный Юханом как противник литургии… Затем на меньшей кафедре, на хорах, говорил для иностранцев похвальную речь об усопшем короле на латинском языке епископ Яков Гипотий… Тот находился тоже в немилости у короля Юхана, как слышал Сигизмунд… «Хм! Вот как получается! Последнюю честь отцу оказали два его врага!» – пришла к нему странная мысль… «Почему, почему он не мог пожить ещё хотя бы немного?» – всплыла у него всё та же мысль.

Ему нужно было, очень нужно, чтобы отец был жив. Он был для него одной из точек опоры в этом мире, где всё так шатко… И вот теперь, с его смертью, что-то вокруг скособочилось, потеряло былую устойчивость…

«На кого можно положиться здесь?» – уныло размышлял он, изредка взглядывая на герцога, на своего дядю, который стоял неподалеку, в окружении близких к нему сенаторов… «И он тоже с герцогом!» – появилась неприязненная мысль о епископе, который сейчас вёл службу здесь, в усыпальнице королей… «А этот?.. Как ему верить!» – скользнул его взгляд по лицу адмирала Флемминга, строптивого и толстого старика, ярого евангелиста, хотя и преданного ему… «Только одна она скорбит искренне о нём», – услышал он, как тихо вздыхает рядом с ним его сестра Анна.

«Та даже не осилила польский язык. А что уж говорить о шведском!» – перескочили его мысли на свою супругу Анну Австрийскую.

Отношения с ней у него были холодные, рассудочные, похожие на соглашение ростовщика и заёмщика. Он женился на ней из расчёта как-то сгладить трения с австрийским двором… «Но зато она прекрасно говорит по-французски!» – нашёл он оправдание для неё… И для себя тоже…

Тогда, три года назад, отец прислал на его свадьбу вот с ней, девятнадцатилетней Анной, дочерью австрийского эрцгерцога Карла, сестру Анну с многочисленной свитой… Появилась там и вездесущая Цецилия, которой нравилось шляться по королевским дворам…

Сейчас же здесь, вернувшись на родину, ему показалось, что он приехал в чужую страну. И теперь всё чаще, даже занятый привычными делами, он не мог отделаться от мысли о том: как ему быть дальше… Прошло уже пять месяцев как он отбыл из Варшавы. И вот его уже торопит канцлер Замойский: напоминает то об одном, то о другом. Там, в Польше, требуется его присутствие.

«Оставить здесь всё на его волю?» – подумал он опять о своём дяде Карле, как о каком-то чужом человеке.

Он так и не привык относиться к нему по-родственному. Это недоверие к герцогу Карлу передалось ему от отца. Он хорошо запомнил его слова о герцоге при последней их встрече в Ревеле: «Он непременно доведёт ситуацию в Швеции до разрыва с тобой!»…

Вон и Тур Бьёлке говорит, что герцог имеет сильную поддержку в риксдаге, там он свой человек… «Наш герцог!» – так говорят о нём в риксдаге… А он сам?.. Там, в Польше, все считают его чужаком, а здесь, в Швеции, дома, на него смотрят как на отрезанный ломоть… Этого не скроешь. Он чувствовал это по взглядам, по тому как относятся здесь к нему и к дяде Карлу… Риксдаг возложил на герцога Карла временно обязанности государственного правления… Да, да! Уж он-то зря не терял время, несомненно, постарался: одних уломал, других подкупил, кому-то пригрозил… И вот – правитель!.. Хм!..

Герцог Карл стоял прямо, высоко держа голову, осознавая свою силу. И, видимо, догадывался, что он смотрит на него… Герцог был мало привлекательным мужчиной. Кривой приплюснутый нос не украшал его, из-за него так и прозвали его – «Кривой нос»… Заурядное лицо, дерзкий взгляд больших умных глаз… Правда, несколько скрашивал его внешность высокий лоб. Но нет, всё равно не смотрится… На нём, даже в этот траурный день, была обычная его одежда: кожаный камзол, большой отложной белый воротник. Он предпочитал гражданское платье военному.

«А там, в Польше, кому доверять?.. Пожалуй, только канцлеру, Замойскому?.. А Радзивиллы?.. Те же спят и видят, как бы выжить меня из страны!.. Хитёр виленский воевода Христофор Радзивилл, „Сиротка“!.. А Жолкевский? – подумал он о польном гетмане[192], которого только что, перед отъездом сюда, назначил каштеляном[193] Львова по протекции того же Замойского. – Серая тень Замойского!.. Правда, способен, способен», – сознавал он, что против очевидного трудно возражать…

При выходе из церкви, в тесноте, в дверях, произошла некрасивая сцена: поляки, паписты, обрезали в темноте у герцога Карла и его сторонников полы их епанчей… Это был явный намек иезуитов: у вас отрежут власть… «Не могли без этого!» – с неприязнью мелькнуло у Сигизмунда об иезуитах, которые приехали с нунцием из Польши. Он, по природе нерешительный, старался не идти на обострение отношений даже с неприятными для него людьми.

Смущённые этой сценой на похоронах короля, шведы быстро расходились, каждый в окружении своих приближённых.

Сигизмунд со своим семейством, а также его тётушки и другие родственники, заняли покои в Упсальском замке. Все, кроме герцога Карла. Тот со своей супругой расположился в старом королевском дворце в городе. Его войска стали по крестьянским дворам в окрестностях Упсалы.

На следующий день, когда Сигизмунд заикнулся об этом инциденте нунцию, тот коротко сказал, как отрезал:

– По отношению к еретикам не нужно соблюдать ни верности, ни веры, ни порядочности!

* * *

Через неделю Сигизмунд пригласил к себе в замок герцога Карла, сенаторов и дворянство, чтобы прояснить на совещании их светские привилегии.

После долгих рассуждений сенаторов на эту тему он высказался сам:

– Я полагаю не только подтвердить их, но и расширить!..

Он ожидал реакцию на это… И реакция последовала сразу же… Этим он склонил часть сенаторов на свою сторону.

Но риксдаг в целом, так же как и герцог Карл, стояли на своём: сначала подпись условий риксдага, затем коронация.

Ситуация зашла в тупик.

Герцог Карл сводил всю партию к цейтноту, патовой ситуации, когда не останется иного выхода, как только силой, оружием разрешить её. И он насторожился, когда его тайные осведомители донесли ему, что на него готовится покушение.

– И готовит его нунций! – доложил ему дворецкий.

– Король знает об этом? – спросил герцог.

Дворецкий отрицательно покачал головой.

И Карл распорядился, чтобы усилили охрану дворца. Согласился он и с дворецким, когда тот высказал своё мнение, что ему нельзя появляться без охраны на встречах, собраниях и торжествах. И он стал выверять каждый свой шаг, чтобы не попасть в ловушку. Получив предупреждение от своих агентов, что на следующий день после празднования дня святого Матфея на него ночью нападут польские гайдуки, он сразу же уехал из Упсальского дворца к своему войску, что стояло в роще между Упсалой и Несом. Там он отдал приказ своим ротмистрам разыграть ложную тревогу по войску: поднять среди ночи все роты, с шумом, криками, бранью… И в роще, вспыхнув, засветились сотни факелов, забегали рейтары, седлая коней, гремя оружием, ругаясь и стреляя в воздух…

В замке перепугались женщины, увидев из окон эту неистовую суету солдат в войске герцога, истошно завыли собаки, забегала охрана. На крепостные стены замка высыпали польские гайдуки, готовясь отражать нападение… Но понемногу шум в роще пошёл на убыль, затем стало тихо, исчезли огни, и окрестности замка снова погрузились в темноту зимней северной ночи… Вот из-за туч, затянувших ночное небо, выплыла луна, осветила бледным светом глубокие сугробы, остроконечные крыши замка и тёмную рощу, скрывающую там какую-то неведомую злую силу.

На следующий день герцог Карл послал в замок Сигизмунду ультиматум: что если тот в двадцать четыре часа не исполнит все требования Упсальского собора, то он сам лично уедет из Упсалы, бросив все дела с коронацией на произвол. Такой же протест получил Сигизмунд от шведских чинов и от сенаторов риксдага. Он попытался было уговорить их, что он подтвердит решение собора, оговаривая при этом, что это ненадолго, чтобы он мог предоставить католикам хоть какую-нибудь свободу вероисповедания. Но и в этом ему было отказано.

И вот девятнадцатого февраля 1594 года, утром, в день коронации, он вынужденно подписал документ с условиями собора. Со своей стороны сенаторы дали ему присягу соблюдать его королевские права.

Через неделю он уехал из Упсалы в Стокгольм. Но уже по дороге он забыл большую часть своих обещаний. В Стокгольме, в замке, отойдя от изнуряющего противостояния с сенаторами и чинами, с тем же герцогом Карлом, «дядюшкой», как язвительно выражался он в узком кругу своих близких, он стал собирать на тайные совещания польских придворных, нунция, иезуитов… Теперь у него не осталось сомнений… Он должен отомстить за оскорбление своей чести короля…

Нунций одобрил его замыслы, но посоветовал не раскрываться, сначала подготовиться для этого.

Первым делом Сигизмунд послал тайно Иоганна Вейера через Данию в Польшу за войском, с распоряжением, чтобы, как только на море сойдёт лёд, установится погода, его войска прибыли из Данцига в Швецию.

На этих совещаниях он не сказал вслух, но дал понять тому же нунцию, что не станет особенно обращать внимание на то, что иезуиты, паписты будут устраивать беспорядки в храмах во время служб евангелистов… И его услышали, приняли как призыв к действию… По рекомендации же нунция он назначил католических епископов в две епархии.

– Ваше величество, советую назначить графа Браге, вашего дальнего родственника и преданного слугу святого престола, наместником в Стокгольме!..

Сигизмунд задумался. Под начало наместника в Стокгольме поступал флот, арсенал, королевские регалии… А это большая сила! И им должен быть надёжный человек… В обязательстве, которое он подписал в Упсале государственным чинам, риксдагу, это назначение поступало под юрисдикцию риксдага. Но сейчас ему было не до таких тонкостей, он проигнорировал это.

И он согласился с нунцием.

В начале марта, когда он просматривал как-то вечером корреспонденцию, уже разобранную им по степени важности, его секретарь положил на стол ещё один документ.

– Из риксдага, ваше величество! – лаконично доложил тот.

Сигизмунд, отодвинув в сторону другие бумаги, взял этот документ, из десятка листков. На всех листках, как положено, стояли печати канцелярии риксдага… Одобрительно, вскользь, отметив этот образцовый порядок канцеляристов, прочитав заголовок документа и поняв о чём в нём речь, он углубился в чтение его.

Из риксдага напоминали ему о делах, требующих решение без затяжки. Первым шло дело о мире с Россией… Или о перемирии! – допускали сенаторы.

– Вынесите это дело на обсуждение советников, – приказал он секретарю. – На следующую неделю, – подумав, уточнил он срок.

Он не любил спешки, не любил заниматься мелкими делами… Из-за этого его ближние, втихую, прозвали его между собой «король завтра»… Он знал это, воспринимал равнодушно…

Дело о выдаче жалованья армии и уплате других долгов он пропустил, не остановился: всё равно денег в королевской казне Швеции не было. Откуда взять их – тоже было неясно.

– О раздаче должностей и ленов, – посмотрел он на секретаря, Олофа, который был у него секретарём и там, в Польше. – Это рассмотрим на ближайшем совещании с чинами.

Видя, что король собрался завершить на этом знакомство с документами риксдага, секретарь напомнил ему о четвёртом документе.

Сигизмунд, зная этот документ, с сарказмом заметил:

– О форме правления государством, во время моего отсутствия, я уже сообщал герцогу Карлу и риксдагу своё мнение и не собираюсь его менять! Оно не устраивает герцога?!.. Не будем спешить, подождём, когда он созреет!..

Проект документа об управлении государством во время отсутствия короля, разработанный и написанный в канцелярии Сигизмунда, не давал герцогу никакого приоритета перед другими сенаторами. Герцог упоминался в нём как один из сенаторов, кроме одного отличия: он имел постоянное председательское место в риксдаге… И это бесило герцога Карла, он добивался признания себя, как государственного правителя… И между ними, дядей и племянником, нарастала ненависть, прикрытая цивилизованной оболочкой.

И вот он, Сигизмунд, снова получил от герцога Карла письмо: тот настаивал, чтобы он, король, созвал чинов для решения вопроса о государственном правителе, прежде чем уедет в Польшу.

В это же время нунций Франциск Спина представил Сигизмунду посланника папы:

– Ваше высочество, посланник от папы!.. Уполномочен разрешить ваше высочество от присяги шведским чинам!

Сигизмунд был удивлён и в то же время обрадован такой быстрой реакции в Риме на ситуацию у него в Швеции…

Всё это дошло до герцога, дошли и слухи о вызове войск из Польши. В риксдаге, в том числе и герцог, были шокированы.

И Сигизмунд стал вспоминать поименно тех, четырех особо доверенных, кто был посвящён в это тайное поручение Иоганну Вейеру… Все вроде бы были надёжными…

Герцог сразу же, по этим слухам, прислал ему письмо. В резкой форме он выговаривал ему, своему племяннику, сколько будет позора для Швеции, что короля увезёт иностранный флот… «И тот флот станет господствовать над Балтийским морем!»…

Прочитав письмо, Сигизмунд отложил его в сторону и забыл. Как забывал все неприятности своего статуса, положения короля.

В Польше же разнесся слух, что король Сигизмунд находится в большой опасности в Швеции. И большие вельможи, магнаты, взялись в Польше за оружие: на собственном обеспечении спешили к нему на помощь. Даже осторожный Николай Данилович, воинственный и бесшабашный Адам Стадницкий и их друзья, собрав до трёх тысяч вооружённых, прибыли со своими пахоликами и гусарами в Стокгольм, там стали лагерем на Вальдмарсе… Сигизмунд воспрянул. По Стокгольму же пошли столкновения, пьяные драки задиристых поляков со шведами. Сенаторы забеспокоились за свою безопасность и безопасность горожан и, решением риксдага, в Стокгольм ввели несколько сот пехотинцев из Далландии… Столкновения стали затихать.

В это время герцог Карл получил из Германии, от родственников своей жены Кристины, принцессы голштинской, предостережения, чтобы он опасался своего племянника. Поползли слухи, что папский посол, а также баварский, направляясь к шведскому двору, ещё в Данциге откровенно говорили, что если Сигизмунд соберётся с силами, то произведёт такой же переворот веры в Швеции, какой провёл герцог Альба в Нидерландах…

Сигизмунд послал к герцогу Карлу своего доверенного с новым проектом образа правления, в котором, как и в прежних, уравнял его с другими сенаторами.

Герцог Карл ответил, в резкой форме: он не унижался перед племянником.

– Это противоречит моим правам, всем древним законам и обычаям! – сквозило в каждом слове ненависть младшего к старшему брату, к его наследникам, униженного в правах только по старшинству рождения. – Если бы не было никого из наследных принцев, то не весь сенат, но верховный государственный воевода или маршал должны быть государственными правителями!..

В этом упорном противостоянии герцога против себя, Сигизмунд подозревал ещё одного человека: его супругу Кристину. Так, настраивая своего мужа, подумал он, та мстит ему, Сигизмунду, за прошлое.

Да, Кристина не забыла ничего. И того, что король Эрих прославил на весь свет, среди князей германских, её мать, Кристину, принцессу гессенскую, когда сватался к ней и выбирал, как кобылу, которой заглядывают в зубы, чтобы не прогадать: породиста ли и не больна ли… И её мать, оскорблённая, сильно переживала тогда, затем вышла замуж за герцога Голштинского Адольфа… Прошло тридцать лет, и теперь её саму, принцессу Голштинскую, стали сватать за принца Сигизмунда, сына короля Юхана. И дело вроде бы пошло, посланиями закрутилось, как вдруг шведский двор порвал всё. На всё это Сигизмунда настроила его тётка, Елизавета мудрая, самая младшая из дочерей короля Густава, в эту пору герцогиня Мекленбургская. Она же ему сначала писала и хвалила: какая прелесть принцесса голштинская, умна, добра и образованна… Когда же её племянник взлетел вдруг под корону польскую, она запела совсем иное: что та, Кристина, не подходит королю, поскольку ниже по ранжиру, теперь ему подайте дочь из дома императорского… И Сигизмунд, уехав в Польшу, забыл Кристину сразу же… Так поступают только с девками дворовыми. А для принцессы это оскорбление!.. Так он же прислал ей ещё портрет свой, к нему какие-то стекляшки, безделушки, скорее в утешение… Да нет же – это унижение!..

Нет опаснее врага, чем отвергнутая женщина! Тем более, когда уходят за короной, тебя же оставляют на бобах! Так вековая мудрость гласит…

В таких интригах, склоках, противостоянии, возвращение его, Сигизмунда, в Польшу всё откладывалось и откладывалось, к тому же ещё из-за слабости его здоровья.

Нунций высказал ему на одной из их встреч, как следовало бы поступить теперь.

– Ваше величество, не надо предупреждать об отъезде ни герцога, вашего дядю, ни сенаторов!.. Уехать внезапно, оставив дела в беспорядке! Они, ваши противники, окажутся в замешательстве!.. И вряд ли найдут выход из сложившейся ситуации!.. Народ привык верить королю, а не чинам!..

Сигизмунд, подумав, так и сделал. В середине июля, четырнадцатого числа, он, как обычно, пообедал в спокойной обстановке в королевском замке Стокгольма. Затем он приказал грузиться всем придворным и семейству на корабль, что стоял за городскими стенами, на пристани у моста, который соединял город с островом святого Духа… Поднялась суета. На галеру, стоявшую у пирса, вереницей потекли вещи, предметы, всякая рухлядь королевского двора… Последним на борт поднялся он сам с королевой, его польские советники, нунций, охрана. Все разошлись по каютам. Галера отчалила, пошла между стокгольмских шхер к морю. В море к ней присоединился весь королевский флот, с ротами польских гайдуков на борту. Корабли взяли курс на юг, вдоль берега моря, прикрываясь от бриза, прошли до порта Эльфнаббена… И там, во время стоянки, когда заправляли трюмы продовольствием и водой, разразилась ужасная буря. Через день она стихла, но встречный ветер держал ещё три недели весь флот в гавани.

Наконец, в ночь с третьего на четвёртое августа корабли снялись с якорей и десятого числа благополучно добрались до Данцига. Вскоре весь королевский двор был на месте, в Варшаве.

И уже там, в Польше, Сигизмунду сообщили из Швеции его сторонники, что у его дяди, герцога Карла девятого декабря родился сын – Густав-Адольф…

Дошли до него известия в подробностях и о том, что стало с его двоюродным братом, Гансом Карлом, самым младшим сыном Цецилии.

* * *

Летом всё того же 1594 года Ганс Карл приехал в Антверпен – шумный, портовый город, окружённый кольцом каналов… Матросы, грузчики, нищие, купцы и проститутки… В центре города величественно и в то же время зловеще возвышались высокие стены и островерхие башни неприступного мрачного замка Стен.

Таким увидел Ганс этот город. И этот замок, как он уже слышал, двадцать шесть лет назад воздвиг герцог Альба, укрывшись в нём с испанским гарнизоном в этой мятежной стороне, Нидерландах, тогда испанской провинции короля Филиппа. А затем, в 1576 году, по этому городу пронеслась «испанская фурия»[194], оставив за собой пепелище от сотен домов и десятки тысяч убитых… И город, некогда соперничавший в торговых операциях с Амстердамом, стал чахнуть. Хотя всё ещё шумел, как старик, уже отживший своё, к тому же покалеченный.

Пользуясь связями, слухами и просто сплетнями, он отыскал, наконец-то, здесь следы своей матери.

Грязная тесная и вонючая ночлежка недалеко от порта. Он вошёл туда, словно спустился, как Орфей, в царство мёртвых… Пробираясь по узким тёмным коридорчикам, он подошёл к двери, на которую ему указали обитатели этого омерзительного притона… Постоял, решая, стучать или войти без стука… Стукнул пару раз костяшками пальцев по сухому дереву, звонко просигналившему, как колокольчик, о визите нового гостя… Вошёл… Темно… И в первый момент он ничего не увидел, хотя уже привык к темноте, когда пробирался сюда по заплёванным грязным коридорчикам… Присмотрелся… Какой-то стульчик у крохотного столика. На столике объедки, покрыты плесенью… В углу тазик с водой, похоже, для мытья… Под потолком крохотное оконце. В него сочился божий свет в потёмки эти.

И кровать: деревянная, грубо сколоченная, жёсткая, помятое нечистое женское бельё… Бесстыдство, похоть, продажность и наслаждение… Позор и страсть инстинктов…

На стульчике, у столика, развалившись, сидел какой-то тип: худой, болезненного вида. «Трухлявый», – так окрестил его мысленно Ганс. Перед «трухлявым» стояла бутылка вина и недопитый кубок.

На кровати же, свесив голые ноги, лежала полураздетая женщина…

Ганс не узнал свою мать: в этой отталкивающего вида женщине, неряшливой, с морщинами на когда-то прелестном лице, что было заметно по её породистым чертам даже сейчас… Узнал только по её волосам: уже с седыми прядями, когда-то золотистыми, длинными, роскошными волнами ниспадающими вниз. Ими он, ещё ребёнком, с восторгом играл, к ним прижимался…

– Кто этот мерзавец? – вскричал он, ткнув пальцем в сторону «трухлявого», обращаясь к матери. – Кто?!

Его мать, маркграфиня, вела всё так же распутную жизнь.

– Иди отсюда, щенок! – закричал «трухлявый», вскакивая со стульчика.

В ответ Ганс ударил его кулаком в лицо… И у того брызнула из носа кровь…

Его, Ганса, недавно посвятили в рыцари Мальтийского ордена. Хотя он был молод, ему только что исполнилось двадцать три года. Посвящение проходило таинственно, с обрядом, заимствованным у тамплиеров… В каком-то замке, в его подвалах, при свечах, в одеждах ордена. Туда, в замок, его, ещё непосвящённого, привезли с повязкой на глазах, так же как у тамплиеров, древнего ордена, о котором ходят легенды, что он существует до сих пор, в глубокой тайне. А его члены собираются раз в десять лет в каком-нибудь неизвестном никому, кроме них, замке во Франции, в Германии, а то в Нидерландах. Может быть, вот тут, совсем рядом вот с этой ночлежкой. Часть из них, тамплиеров, примкнула к Тевтонскому ордену. Другая же влилась в орден госпитальеров, который осел на Мальте… Из-за этого он, романтически настроенный юноша, единственный порядочный сын Цецилии, и рвался в Мальтийский орден… И вот, когда повязку сняли, он увидел великого магистра: в красном плаще, такого же цвета капюшон скрывал его лицо, суровое и мрачное. А на плаще, во всю его длину, горел белым огнём на красном фоне громадный восьмиконечный белый крест как символ страданий Христа, служения его заветам… И магистр, приставив шпагу к груди его, раздетого по пояс, лёгкими движениями клинка искусно нарисовал у него на груди крест, освящённый кровью… Восторг, романтика, кровь замирала от таинственности… Он, Ганс, тренировал волю, тело, силу духа, владел он в совершенстве оружием любым…

И сейчас шпага, висевшая у него на поясе, обожгла его гневом. Даже она, холодная сталь, не выдержала такого оскорбления от подонка, из городских отбросов… Ведь орден дал ему на то добро: сжигать вот этот мусор человеческий…

Он выхватил из ножен клинок.

А тот, «трухлявый», сообразив, что будет дальше, исчез в мгновение из комнаты.

Цецилия завыла… Полуседая, неряшливая и морщинистая, она выглядела отвратительно.

И это была его мать!.. Такого он не мог вынести… И он схватил это гадкое существо за её некогда золотистые волосы и потащил наружу из этой вонючей норы, насыщенной запахами испражнений…

Он вытащил её на улицу. Она же, давно не выходившая на божий свет, испугалась уличного шума, прохожих… Их обступили… Дряблое лицо и шея, всклокоченные длинные волосы, которыми так восхищались когда-то графы, принцы, герцоги… Прохожие стали смеяться над ней… Она же закричала… Стала упираться… Заплакала… Ухватилась рукой за дверь, ведущую в её нору…

Этого он, её сын, рыцарь Мальтийского ордена, не выдержал. И он, схватив за другую её руку, дёрнул так, что вывихнул её… Она завыла сильнее… Кругом смеялись люди… По ушам ему ударила площадная брань, срываясь с языка его матери…

Он увёз её в Баден, поселил там в деревне: подальше от глаз людей. Ему было невыносимо стыдно за неё. Такая встряска оказалась ему не по силам. Он стал быстро слабеть, сохнуть, превращаясь в того же «трухлявого». Вскоре у него открылась чахотка. Прошло немного времени, и его не стало.

* * *

Через четыре года, в разгар лета, двадцатого июля 1598 года Сигизмунд вышёл с флотом из Данцига. Война с его дядей, герцогом Карлом, началась. Как он и предполагал, тот постепенно, проводя из года в год нужных ему людей в риксдаг, получил там большинство своих сторонников. И риксдаг, послушный герцогу, поставил ему, Сигизмунду, условие: либо он возвращается в Стокгольм и живёт здесь, управляет как король, либо риксдаг лишит его наследных прав на шведскую корону… Это был ультиматум герцога Карла.

На флагманском корабле с ним, Сигизмундом, отправились и два его рыцаря: его двоюродный брат маркграф Баденский Эдуард, старший сын Цецилии, и другой двоюродный брат, граф Остфрисландский Иоганн, сын графа Эдцарда и шведской принцессы Екатерины. Перед самым походом к нему, Сигизмунду, обратился и Густав, сын несчастного короля Эриха, тоже двоюродный брат, просил взять его с собой. Подумав, Сигизмунд отказал ему. Он опасался, что там, в Швеции, найдутся сторонники Эриха, которые захотят посадить его сына на трон. Ему, Сигизмунду, эта лишняя головная боль была не нужна. Вспомнил он и слова своего отца, когда хотел помочь Густаву финансово и собирался дать ему духовное место в Польше. Об этом он сообщил отцу, объяснил ситуацию с Густавом.

Юхан в категорической форме написал ему своё мнение о Густаве:

– Сын мой, не надо давать времени, чтобы у такой птицы выросли длинные крылья!..

Он, до самой своей смерти, опасался даже тени своего старшего брата – его сына. К тому же ему доносили, что тот связался с государственными советниками, попавшими в немилость у него самого, оскорбительно отзывался о нём, о короле…

Через Балтийское море флот Сигизмунда прошёл обычным порядком, хотя и штормило. Якоря флот бросил на рейде порта Кальмара.

Борьба его с герцогом Карлом зашла слишком далеко. Теперь либо он, либо герцог.

Эпилог

Понтус поднял свой род из неизвестности до первых лиц Шведского государства. Графы де ла Гарди принадлежали к титулованному дворянству Швеции. Они владели обширными имениями в Остзейских (восточное побережье Балтики) провинциях Швеции: Хаапсаль, Вильянди, Тарваст, Гельмет в Эстляндии. Аренсбург (Курессааре) и Пярну были дарованы Магнусу Габриэлю, внуку Понтуса. В Швеции у Понтуса остался его потомкам родовой замок в местечке Лёберёде.

У Понтуса было два сына и дочь. Старший сын его, Иоанн, был в 1606 году государственным советником, в 1626-м – губернатором Ревеля. Дочь Брита была замужем за капитаном Яспером Крузом. Известно, что в 1627 году она была уже вдова. Младший сын его, Якоб де ла Гарди, был женат на графине Эббе Браге, бывшей в родстве со стороны матери с королевским домом. У него было четырнадцать детей. Якоб был активным участником Тридцатилетней войны (1618–1648), фельдмаршалом у короля Густава-Адольфа. Весьма памятным остался он и в истории России времени великой Смуты. Известен он был и как дипломат: его посольство во Францию и встречи с кардиналом Ришелье.

Восемнадцатого мая 1595 года между Швецией и Россией было заключено очередное перемирие. По этому договору Швеции пришлось отказаться от всех завоеваний, сделанных Понтусом де ла Гарди в Ингерманландии. Но его младший сын, граф Якоб де ла Гарди, вернул Швеции все завоевания своего отца, по Столбовскому мирному договору от семнадцатого февраля 1617 года. На это вынуждена была пойти Россия, ослабленная Смутой и польско-литовской интервенцией. Так отрезал он, граф Якоб де ла Гарди, Россию от Балтики на целый век, до деяний Великого Петра.

Затем Якоб был штатгальтером (наместником) в Ревеле, в городе, где он родился и вырос. Потом стоял он во главе рейхсрата, был генерал-губернатором Эстляндии, фельдмаршалом, коннетаблем Швеции. Попал он и в опекунский совет над малолетней инфантой Христиной, после того как погиб её отец, король Густав-Адольф, 16 октября 1632 года в сражении около Лютцена (близ Лейпцига). Якоб умер в 1652 году и вошёл в историю как лучший полководец севера, разделив эту славу с Эвертом Горном.

Внук Понтуса, старший сын Якоба, красавец граф Магнус Габриэль (1622–1686) был первым фаворитом королевы Христины, женился на принцессе Марии-Евфросинии. Он состоялся в истории как государственный деятель (был рейхсканцлером в Швеции, 1660) и известный меценат.

Несколько слов о сыновьях Цецилии как яркой и страстной принцессы. У всех её сыновей была незавидная судьба. Старший сын её, Эдуард, был распутный, как и его мать, грубый и скандальный, «безумный маркграф» – так его окрестили. Он вёл разгульный образ жизни и как-то по пьянке упал с лестницы и сломал себе шею. Несчастный Христофор был хромой и слепой от рождения, как мы уже упоминали. Третьего её сына, Филиппа, унесли куда-то ветры страстей, которые закружили на всю жизнь и его мать. Так он и сгинул где-то без следа. Самый младший, Ганс Карл, мальтийский рыцарь, умер в расцвете сил не без вины своей же матери, как описано в последней главе этого романа.

Сама Цецилия жила долго. Она пережила всех своих сыновей, родных сестёр и братьев. Неизвестно, где и как она провела последние годы жизни. Известно только, что она умерла в 1627 году, в возрасте восьмидесяти семи лет. В то время Швецией правил её племянник, король Густав-Адольф, сын короля Карла IX, самого младшего из сыновей Густава Вазы.

Примечания

1

Франциск I (1494–1547) – французский король с 1515 г.

2

Павел III (в миру Александр Фарнезе) (1468–1549) – папа римский с 1534 г.

3

Савонарола Джироламо (1452–1498) – итальянский религиозный проповедник и реформатор эпохи Возрождения.

4

Александр VI (Родриго Борджа, 1431–1503) – римский папа с 1492 г.

5

Тиара – головной убор папы римского, имеющий вид тройной короны.

6

Леонардо да Винчи – итальянский художник, учёный, инженер и философ.

7

Герцог Шарль де Коссе-Бриссак (1505–1563) – маршал, прославился победами над испанцами в Италии в 50-х годах XVI в.; дипломат, ездил с посольством в Турцию.

8

Генрих II (1519–1559) – король Франции с 1547 г.

9

Император Карл V (1505–1558) – последний император Священной римской империи (1519–1556), из династии Габсбургов.

10

Гонзага – знатный итальянский род, представители которого в 1328–1708 гг. были синьорами Мантуи.

11

Орсини – римский княжеский род, выдвинувшийся в XII в.

12

Юлий III (1550–1555) – любострастный и беспечный вельможа, во всем подчинялся Карлу V.

13

Лютер Мартин (1483–1546) – деятель Реформации в Германии. Кальвин Жан (1509–1564) и Цвингли Ульрих (1484–1531) – деятели Реформации в Швейцарии.

14

Монлюк Блез де Монтескью (ок. 1499–1577) – французский полководец, участник Религиозных войн, оставил интересные Комментарии событий 1521–1574 гг.; маршал Франции с 1574 г.

15

Коннетабль – во Франции с XII в. военный советник короля, начальник королевских рыцарей, с XIV в. главнокомандующий армией. В описываемое время коннетаблем был Монморанси Анн (1493–1567) – герцог (1551), маршал Франции (1522), коннетабль (1538).

16

Гизы – французский аристократический род, боковая ветвь Лотарингского герцогского дома. Франсуа де Гиз (1519–1563) – прославился обороной Меца от войск императора Карла V (1552) взятием у англичан Кале (1558).

17

Колиньи Гаспар де Шатильон (1519–1572) – с 1552 г. адмирал Франции, с 1569-го глава гугенотов, убит в Варфоломеевскую ночь.

18

Баярд (погиб 30 апреля 1524 г., Италия) – французский рыцарь, известный как «рыцарь без страха и упрёка».

19

Аркебуза – старинное фитильное ружьё.

20

Гугеноты – сторонники кальвинизма во Франции в XVI–XVIII вв.

21

Ливр – старинная французская мера веса, равная 489,5 г.

22

Марцел II – римский папа с 9 апреля по 2 мая 1555 г.

23

Апанаж (франц. apanage) – земельные владения, предоставляемые младшим членам княжеских семей, некоронованным членам королевских фамилий в Европе; удел.

24

Александр (назван при рождении) – впоследствии Генрих, будущий французский король Генрих III с 1574 г.; король Польши в 1573–1574 гг.

25

Неаполитанская болезнь – сифилис.

26

Павел IV (Джампьетро Карафа) (1476–1559) – папа римский с 1555 г.

27

Театинский орден (1524) – назван по родному папе Павлу IV городу Киети (древнее название Теате).

28

Шкипер – капитан коммерческого судна.

29

Гетто (ит. ghetto) – часть города, отведённая для принудительного поселения людей, дискриминируемых по национальному, расовому или религиозному признакам. Первоначально это была часть христианского города, отведённая для проживания евреев.

30

Альбигойцы – французское название приверженцев манихейской ереси катаров, распространённой в XI и ХII веках во Франции, северной Италии и западной Германии. Название происходит от города Альби в Лангедоке, одного из наиболее крупных центров ереси.

31

Консистория – место собрания, совет.

32

Филипп II (1527–1598) – испанский король с 1556 г., из династии Габсбургов.

33

Герцог Альба Фернандо Альварес де Толедо (1507–1582) – испанский полководец и государственный деятель, ярый враг Франции.

34

Папская область (Церковная область) – теократическое государство в 756–1870 в средней Италии, возглавлявшееся римским папой.

35

Герцогиня де Валантинуа (Диана де Пуатье) – известная фаворитка короля Генриха II.

36

Сен-Кантен – крепость на севере Франции, в Пикардии. Амьен – главный город Пикардии.

37

Гарнц (гарнец) – мера емкости для жидкости и сыпучих тел (равная 1/64 четверти, четверть в середине XVI в. = 4 пуда). Су (фр. sou) – французская монета (сначала золотая, затем серебряная и медная), равная 1/20 ливра.

38

Нострадамус (1503–1566) – знаменитый астролог, врач французского короля Карла IX.

39

Мария Тюдор (1516–1558) – королева Англии с 1553 г., первая супруга испанского короля Филиппа II.

40

6 (19) января – Крещение Господне (Богоявление).

41

Дукат (ит. ducato – duca – герцог) – с XIII в. венецианская золотая (3.4 г) монета (иначе наз. «цехин»), распространившаяся впоследствии по всей Европе.

42

Куртина – часть крепостной стены между двумя бастионами.

43

Галера (итал. galera) – деревянное гребное военное судно, созданное в VII в. венецианцами. Длина до 60 м, ширина до 7,5 м, осадка 2 м, один ряд весел (до 32 на борт). Экипаж с воинами до 450 человек.

44

Дофин (фр. dauphin) – во Франции с сер. XIV в. до 1830 г. титул наследника престола.

45

Мария Стюарт (1542–1587) – наследная королева Шотландии, королева Франции с 1559 г.

46

Екатерина Медичи (1519–1589) – французская королева с 1545 г., принадлежала к флорентийскому роду Медичи.

47

Елизавета Тюдор (1533–1603) – английская королева с 1558 г.

48

Болейн (Boleyn) Анна (ок. 1507–1536) – вторая жена английского короля Генриха VIII, мать Елизаветы.

49

Мария Лотарингская (1515–1560) – вдовствующая королева, герцогиня, дочь Клавдия де Гиза, мать Марии Стюарт.

50

«La balafre» (фр.) – «меченый», прозвище Франсуа де Гиза.

51

Эспинг – военный двухмачтовый корабль.

52

Конгрегация, от лат. congregatio – соединение.

53

Франциск II (1547–1560) – король Франции с 1559 г.

54

Галион – старинное испанское и португальское военное трёхмачтовое парусное судно. Водоизмещение – 1550 т, вооружение до 100 орудий; усиливался отрядом солдат (до 500 человек).

55

Бризы (фр. brise) – ветры с суточной периодичностью по берегам морей и крупных озёр. Дневной бриз дует с водоёма на нагретое побережье, ночной – с охлаждённого побережья на водоём.

56

Змеевик – пушечный снаряд.

57

Манихейство (от имени легендарного перса Мани) – религиозное течение, получившее распространение в Римской империи начиная с III в. н. э. Катары (гр. katharos – чистый) – религиозная еретическая секта в Италии и Франции (в XI–XIII вв.).

58

Пуритане (англ. puritan, лат. purus – чистый) – английская протестантская секта (возникла в XVI в.).

59

Нервюры, розетки, трифории, лизены, неф – архитектурные элементы готического храма.

60

Düveke (нем.) – Голубка.

61

Хуана Безумная (1479–1555) – королева Кастилии (1504) и Арагона (1516), супруга эрцгерцога австрийского Филиппа Красивого (1478–1506); была душевнобольной, фактически правили регенты. Имела шестерых детей, по старшинству: Элеонора (1498–1558, во втором браке супруга короля Франциска I), император Карл V (1500–1558, Изабелла Португальская, пять детей), Изабелла (1501–1526, супруга Кристиана II), император Фердинанд (1503–1564, Анна Чешская, 15 дет.), Мария (1505–1558, Людовик II, король Венгрии и Чехии), Екатерина (1507–1578, род. после смерти отца, Жоан III, король Португалии, ум. 1557). Максимилиан II (1527–1576, сын императора Фердинанда) – император Священной римской империи в 1564–1576 гг.

62

Кальмарская уния (1397–1523) – объединение Дании, Норвегии (с Исландией) и Швеции (с Финляндией) под верховной властью датских королей. Окончательно оформлена в г. Кальмар. Распалась с выходом Швеции.

63

Мыза – отдельная усадьба с хозяйственными постройками, хутор.

64

Схолар – студент.

65

Риксдаг (riksdag) – представительный сословный парламент Швеции с 1436 г.

66

Бацинет – чашевидный шлем со щелями для наблюдения, XIII–XVI вв.; корончатое копьё – копьё с корончатым наконечником, чтобы вышибить всадника из седла, не поранив его; квинтина – упражнения с копьём: метание, вращение, удары на скаку коня.

67

Кунгсгамна (швед.) – Королевская гавань.

68

Талер (нем. Taler) – золотая и серебряная монета; впервые отчеканена в 1518 г. в Богемии из серебра (примерно 28 г).

69

Шхеры (швед.) – небольшие, преимущественно скалистые острова близ невысоких берегов морей и озёр Финляндии и Швеции.

70

Брункеберге, Зюдермальме и Сетра – местечки вблизи Стокгольма. Лонгольм – длинный островок.

71

Аманат – заложник.

72

Лев X (Джованни Медичи, 1475–1521) – папа римский с 1513 г. В 1520-м отлучил от Церкви Мартина Лютера.

73

Курфюрст (нем. Kurfürst) – германский владетельный князь (светский или духовный), имевший право участвовать в выборе императора (в так называемой Священной Римской империи, формально существовавшей до 1806 г.).

74

Ландскнехт – наёмный солдат.

75

Лен – в эпоху феодализма земля и определённые доходы, которые вассал получал от сеньора при условии несения военной службы.

76

Лаврентий Римский (ум. в 258 г.) – священномученик, архидиакон папы римского Сикста II, пострадал вместе с ним в гонение императора Валериана. Память в православной и католической церкви 10 августа.

77

Драбант (нем. Trabant, чеш. drabant) – телохранители, состоящие при важных особах.

78

Епанча – род накидки, плаща, старинное широкое верхнее платье без рукавов.

79

Весовая единица (денежная) в ряде западноевропейских государств: Швеции, Любеке, Германии, – равная примерно 24,3 г, в первой половине XVI в.

80

Декреталес – узаконение. Дрикеталес (нем. dricken) – пить.

81

Арбалет – самострел, усовершенствованный лук. «Козья нога» – приспособление для натягивания тетивы арбалета сидя в седле. Болты – короткие стрелы для арбалета.

82

Ревель (в русских летописях Колывань) – название г. Таллин.

83

Пфальцграф (нем. Pfalzgraf, букв. – дворцовый граф) – во Франкском государстве и средневековой Германии первоначально – королевское должностное лицо с судейскими функциями, затем – глава пфальцграфства (княжества).

84

Франциск I (1494–1547) – французский король с 1515 г.

85

Сарабанда – национальный испанский танец.

86

Лот – мера массы (веса); 1 лот = 3 золотникам = 12,8 г.

87

Гауптман (нем. hauptmann) – в данном случае капитан. Бургомистр – глава городского самоуправления.

88

Крона – денежная единица ряда стран Европы.

89

Шталмейстер (нем. Stallmester) – начальник конюшни.

90

Меланхтон Филипп (1497–1560) – немецкий протестантский богослов и педагог, сподвижник М. Лютера.

91

Кронпринц – официально признанный наследник короля.

92

Магнус Ладулос (1240–1290) – свергнув в 1276 г. с престола своего старшего брата, стал шведским королём.

93

Сиверок – холодный северный ветер.

94

Гофмейстер (нем. Hofmeister) – придворная должность, управляли дворцовым хозяйством и штатом придворных, ведали придворным церемониалом.

95

Трубадуры – провансальские поэты-певцы XI–XIII вв. Воспевали преимущественно рыцарские доблести, любовь.

96

Конкистадоры (исп. conquistador – завоеватель) – испанские и португальские авантюристы, отправлявшиеся в Америку после её открытия для завоевания новых земель.

97

Мыза – отдельная усадьба с хозяйственными постройками, хутор.

98

Сусанна Никопольская (Армянская) (ум. ок. 319 г.) – одна из сорока пяти христианских мучеников, пострадавших в Никополе Армянском в гонение императора Лициния.

99

Королевская гата – старинная форма общения короля с народом, вступающего на престол, либо действующего и периодически объезжающего свою страну.

100

Кетлер – гермейстер Ливонского ордена.

101

Динаминд – замок и монастырь в самом устье Двины. Вольмар – название г. Валмиера в Латвии до 1917 г. Венден – название г. Цесис в Латвии до 1917 г.

102

Маркграф (нем. Markgraf, букв. – «граф марки») – в средневековой Германии правитель пограничного округа (марки); позже маркграфы стали владетелями княжеств (маркграфств).

103

Данциг – в то время немецкое название г. Гданьска в Польше.

104

Пахолик – слуга, оруженосец.

105

Вы… ок священника – незаконнорожденный от священника.

106

Nemo nisi mors (лат.) – никто, кроме смерти.

107

Восточное море (Ostsee, нем.) – в ту эпоху немецкое название Балтийского моря.

108

Шхуна – морское судно с косыми парусами; двухмачтовая, многомачтовая шхуна. Барк (гол., англ. bark) – большое парусное судно, у которого задняя (бизань) мачта сухая, то есть снабжена только косыми парусами, а остальные (две, три, четыре) мачты имеют прямые паруса.

109

Герольд – глашатай.

110

Персеванты – помощники герольда. Долматика герольда – парадный геральдический плащ, надеваемый через голову и расшитый гербами его сеньора; надевается поверх подпоясанной котты; котта (cotte) – одежда типа туники, надеваемая поверх рубахи.

111

Борнхольм – остров на юго-западе Балтийского моря, в составе Дании.

112

Ливония – вся территория современных Латвии и Эстонии со второй четверти XIII в., завоёванная немецкими рыцарями; конфедерация пяти государств (Ливонский орден, Рижское архиепископство, Курляндское, Дерптское и Эзельское епископства).

113

Максимилиан II – император Священной Римской империи в 1564–1576 гг.

114

Каперы (в широком смысле) – морские разбойники.

115

Дьяк – должностное лицо административного учреждения, начальник канцелярии в Русском государстве XVI и XVII вв.

116

Жильцы – находились на службе лично при государе.

117

Алебарда – оружие в виде насаженного на древко фигурного топорика, бердыш.

118

Боярский сын (боярские дети) – представитель низшего разряда служилых «по отечеству», то есть по происхождению, людей в Русском государстве XV–XVII вв., мелкие феодалы на военной службе у князей, царей, бояр, Церкви.

119

Ерыга, ерыжка, ярыжник – пьяница, шатун, мошенник, беспутный.

120

Шишак – металлический шлем с остриём, заканчивающимся шишкой.

121

Vae victis! (лат.) – горе побеждённым.

122

Carolus Dux, Gustavi Regis filius, vindice Fato! (лат.) – герцог Карл, сын короля Густава, с помощью мстительного рока!

123

Festum transfiguration Dominicus (лат.) – праздник Преображения Господня.

124

Эзель – название острова Саарема до XVIII в.

125

Штеттин (Stettin) – немецкое название г. Щецин в Польше.

126

Эрик XI Эрикссоне – король Швеции в 1222–1229 гг. и 1234–1250 гг.

127

Дерпт – г. Тарту до 1893 г.

128

Азей – мусульманин, совершивший паломничество в Мекку и Медину.

129

Шлык – шапка, головной убор, имеющий коническую форму.

130

Французский король Карл IX.

131

Кринолин – широкая юбка на тонких стальных обручах.

132

Вестминстер – королевский дворец в Лондоне.

133

Бургтор (нем. Burgtor) – крепостные ворота.

134

Marienkirche (нем.) – церковь Богоматери.

135

Негоциант (от лат. negotians) – оптовый купец, коммерсант, ведущий крупные торговые дела, главным образом с другими странами.

136

Rathausmarkt (нем.) – Думский рынок.

137

Будущий французский король Генрих IV (1553–1610, король с 1589-го).

138

Современный Порт-Ройал.

139

Современный Сент-Огастин.

140

В марте 1513 г. Хуан Понс де-Леон, бывший с Колумбом во время второго его плавания, отплыл из Пуэрто-Рико на трёх каравеллах и 27-го числа в Пасхальное воскресенье, называющееся по-испански Pascua florida (Цветущая пасха), он увидел новую землю. В 1521 г. он же набрал людей для основания колонии в «Пасхальной земле». В то время уже существовали доказательства, что Флорида не остров.

141

Мишель де Лопиталь (1507–1573) – канцлер Франции в 1560–1573 гг.

142

Каштелян – главное военное должностное лицо уезда (повята) в Польше в XVI–XVII вв.; комендант крепости.

143

Климент VII (Джулио де Медичи) (1478–1534) – папа римский с 1523 г.

144

Лилии – в гербе французских королей. Медичи – вышли из среды мелких торговцев, держали аптечную лавочку.

145

Зунд – пролив, соединяющий Балтийское море с проливом Каттегат, между Скандинавским п-овом и о. Зеландия. Длина 102 км, ширина от 3 км до 49 км. Глубина на фарватере до 8 м. На западном берегу – Копенгаген (Дания), на восточном – Мальмё (Швеция).

146

Паны-рады – сенаторы в Польше и Литве.

147

Везенберг – замок, г. Раквере в Эстонии до 1917 г.

148

Палаш – рубящее и колющее холодное оружие с прямым и длинным клинком.

149

Оберпален – замок, г. Пылтсамаа в Эстонии до 1917 г.

150

Григорий XIII (1502–1585) – римский папа с 1572 г. Один из вдохновителей Контрреформации. Стремился распространить католицизм в Русском государстве. Провёл реформу календаря (1582), который стал называться григорианским.

151

Брамстеньга – перекладина мачты, на которой поднимается брамсель – парус; брамсельная благополучная погода; этот парус можно держать только при слабом попутном ветре.

152

Рудольф II – император Священной Римской империи в 1576–1612 гг.

153

Игнатий Лойола (1491–1556) – основатель ордена иезуитов и его генерал с 1541 г.

154

Камердинер (нем.) – комнатный слуга.

155

Кухмистер (нем.) – служитель столовой.

156

Mors acerba, fama perpetua (лат.) – ранняя смерть, зато вечная слава.

157

«И обратися царство, и бысть брату моему, яко от Господа бысть ему» – книга 3 Царств, глава 2, стих 15.

158

Нунций – папский посол.

159

Имущество «мёртвой руки» – документ лишения прав, имущества; документ, содержащий какое-либо постановление, потерявшее впоследствии свою силу.

160

Et ego te amplector et Ecclesiam Romanam in aeternum! (лат.) – Я обнимаю тебя и римскую Церковь навеки!

161

Орешек – название г. Петрокрепость в 1323–1611 гг.

162

Вик – немецкое и шведское название древнеэстонской земли Ляанемаа.

163

Кексгольм – современный г. Приозерск на Ладожском озере.

164

Брандкугель (от нем. brand – пожар и kugel – ядро) – зажигательный снаряд гладкоствольной артиллерии.

165

Фальконет – старинная пушка XV–XVII вв., стрелявшая свинцовыми снарядами.

166

Падис (Падиский замок) – замок, монастырь в шести милях от Ревеля, современный г. Палдиски в Эстонии.

167

Ингерманландия (от швед. Ingermanland) – одно из названий Ижорской земли.

168

Ям (Ямбург) – древнее название г. Кингисепп Ленинградской области до 1922 г.

169

Пейпус (нем.) – Чудское озеро. В это время польская армия Батория осаждала Псков.

170

Нейшлюсс – г. Васкнарва, при истоке р. Нарва из Чудского озера.

171

Лоде, Фикель, Леаль – замки в Эстляндии.

172

Гапсаль – название г. Хаапсалу в Эстонии до 1917 г.

173

Картаун – название осадной пушки, заряжавшейся ядром 40 фунтов (16 кг).

174

Вейсенштейн (Белый Камень) – название г. Пайде в Эстонии до 1917 г.

175

Феллин – название г. Вильянди в Эстонии до 1917 г.

176

Пернов – название г. Пярну в Эстонии до 1917 г.

177

Колывань – название г. Таллин в русских летописях. Ревель – название г. Таллин в 1219–1917 гг.

178

До Петра I в Московской Руси летосчисление шло от Сотворения мира, и разница в летосчислениях составляла 5508 лет. Здесь 6535–5508 = 1027 г. от Рождества Христова. Чудь – древнерусское название эстов, а также других финских племён к востоку от Онежского озера, по рекам Онега и Северная Двина.

179

Варяги – древнерусское название норманнов.

180

Посаженник – тот, кто получил власть от кого-либо.

181

Данщик – тот, кто собирает дань, подать, пошлину.

182

Кнехт – тумба (деревянная или металлическая), укрепляется на судне или причале и служит для закрепления троса.

183

Польский король Сигизмунд-Август.

184

Анастасия – первая супруга Ивана Грозного.

185

Мария Темрюковна – вторая супруга Ивана Грозного.

186

Nemo nisi mors (лат.) – никто, кроме смерти.

187

Елизавета – английская королева.

188

Карл IX – французский король.

189

Екатерина Медичи – французская королева.

190

Verbum Domini manet in aeternum! – слово Господа душам умерших в вечное!

191

Здесь имеется в виду Густав, сын шведского короля Эриха XIV и его жены Екатерины Монс.

192

Станислав Жолкевский – польный гетман, полевой генерал.

193

Каштелян – главное военное должностное лицо уезда (повята) в Польше в XVI–XVII вв.; комендант крепости.

194

«Испанская фурия» – мятеж испанских солдат, оставленных без жалованья.

Content

Валерий Игнатьевич Туринов
Фельдмаршал
Роман

Об авторе

Предисловие

Глава 1. Монах

Глава 2. Первое оружие

Глава 3. Нострадамус

Глава 4. Сражение за Сен-Кантен

Глава 5. Шотландия

Глава 6. Мария Стюарт

Глава 7. Маленький принц

Глава 8. Гроза на Севере

Глава 9. Встреча двух королей

Глава 10. Борьба с католическими епископами

Глава 11. Попытка Кристиана II восстановить своё правление

Глава 12. Гроза на севере пошла на убыль

Глава 13. Жизнь продолжается

Глава 14. Проказы Цецилии

Глава 15. Смерть короля Густава

Глава 16. Новый король

Глава 17. Бракосочетание герцога Юхана

Глава 18. Наёмник

Глава 19. Первое посольство во Францию

Глава 20. Нильс Стуре

Глава 21. Безумство короля Эриха

Глава 22. Герцог Юхан

Глава 23. Мятеж герцогов

Глава 24. Коронация герцога Юхана

Глава 25. Война с Данией

Глава 26. Цецилия

Глава 27. Посольство де ла Гарди ко дворам европейских монархов

Глава 28. Разлад в королевском семействе

Глава 29. Понтус де ла Гарди в Ливонии

Глава 30. Рим

Глава 31. Гороховый суп короля Эриха

Глава 32. Поссевин

Глава 33. Свадьба Понтуса де ла Гарди

Глава 34. Война с русскими за Ливонию

Глава 35. Последние дни королевы Катерины Ягеллоники

Глава 36. Переговоры с русскими

Глава 37. Последняя встреча королей

Глава 38. Смерть короля Юхана

Эпилог

Примечания